Book: Царское дело



Царское дело

Сергей Булыга

Царское дело

1

В одна тысяча пятьсот восемьдесят четвертом году от Рождества Христова, в семнадцатый день марта, ближе к вечеру, въехал в Москву через Арбатские ворота человек. Звали его Маркел Косой, и ехал он издалека, от самой литовской границы, где в одном малом глухом городишке (городишко назывался Рославль) служил губным целовальником. А тут вдруг выдалось ему ехать в саму Москву! Даже не выдалось, а просто привалило, потому что у него в санях было полным-полно всего, чего только душа пожелает. А с виду сани у него были как сани, плотно прикрытые рогожей и еще сверху для верности прихвачены веревками. Но все равно Маркел то и дело оглядывался и будто невзначай кнутом помахивал. И, с нами крестная сила, никто его добра за всю дорогу так и не тронул, и дело кончилось тем, что Маркел доехал до Москвы, даже до самого Кремля, без огорчений. Только уже возле Кутафьей башни, когда он начал было поворачивать на Каменный мост, вдруг, откуда ни возьмись, выскочил ему наперерез стрелец и злобно закричал, что ты, мол, разве не видишь, что дальше ворота на запоре, вот я тебе сейчас дам по сусалам! Маркел, конечно, мог сойти с саней и показать стрельцу… Но не стал он с ним связываться, а только спросил с удивлением, чего это ворота вдруг в такую рань закрыли.

— Не твое дело! — сердито ответил стрелец. — Закрыли, значит, так велели. Езжай дальше.

И Маркел мимо закрытых Ризположенских ворот поехал вдоль Неглинки дальше, а там через другой мост, деревянный, заехал в Китай-город, где уже через Никольские ворота въехал-таки в Кремль и там дальше все время держал прямо, пока опять почти что не доехал до тех же самых Ризположенских ворот, но только с другой стороны. Вот какой ему пришлось дать крюк, даже почти удавку, из-за одного стрельца! А еще и день тогда был мокрый, слякотный, и все дороги, как это всегда в Москве, были разбиты в кашу, а Маркелова Милка-кобылка и без того за день умаялась. Поэтому так получилось, что, когда Маркел уже все же доехал до нужного ему двора, пришлось ему вставать с саней, брать Милку за хомут и помогать ей идти дальше, а то она сама уже не шла.

Ворота на тот двор были распахнуты настежь. Да только кто туда добром зашел бы! Но об этом после. А так дальше было вот что: Маркел вошел в тот двор и мимо главного крыльца (на котором стояли стрельцы, и он им показал, что надо) прошел вдоль боярских хором налево за поварню и уже только там остановился. Время по мартовской поре было уже довольно позднее, начинало смеркаться, и поэтому хоть там, куда он тогда зашел, кругом было полно разных служб, но никого из дворни нигде видно не было. Да Маркелу они были не нужны, он сам знал, куда ему идти дальше: справа при главной хоромной стене была устроена лестница мимо подклети на первый жилой этаж, и там дальше, вдоль помоста, за перилами, были видны три двери. Маркелу нужно было в третью.

И только он так подумал, как эта третья дверь вдруг распахнулась, и из нее на помост вышел рослый, крепкий, в черной однорядке человек лет сорока, а то и больше. А Маркелу было чуть за двадцать. Ну, или двадцать пять, не больше. Этот человек из той третьей двери, упершись руками в перила, внимательно посмотрел на Маркела, и было понятно, что узнал его, но все равно спросил:

— А это еще кто? И по чью душу?

— По твою, дядя Трофим, — ничуть не смущаясь, ответил Маркел. — Если, конечно, позволишь.

— Га! — громко выдохнул дядя Трофим (а его почти что все так называли). — По мою? А сам ты кто?

— А мы рославльские, — сказал Маркел. — Маркел меня зовут. Косой. Ты у нас летом был.

— Ну, был. И что?! — строго спросил дядя Трофим.

— Так, ничего, — скромно ответил Маркел. — Ехал мимо, дай, думаю, заеду. Вот.

И покосился на сани.

Дядя Трофим задумался, утер губы ладонью, повернулся и неспешными шагами сошел с лестницы, подошел к Маркелу и сказал:

— Помню тебя, как же, помню. И всех ваших тоже. Служба такая, черт ее дери, всех помнить. — И вдруг очень тихо добавил: — А что в санях?

— Так, всякое, — уклончиво ответил Маркел, тоже негромким голосом. — Гуси битые. Рыбка сушеная. Брусничка. Клюковка. Медок. Ну, и еще чего по мелочи.

— Зачем это?! — еще строже спросил дядя Трофим, уже совсем почти неслышно. — И кому?!

— Ну, как кому? Боярину, — так же тихо ответил Маркел. И почему-то прибавил: — Гостинец.

— Да ты что это себе позволяешь?! — грозно сказал дядя Трофим. — Дачи суешь?! А если государь узнает?! Срубит голову! Да это у нас… О!

И дядя Трофим начал оглядываться. Но вокруг по-прежнему никого не было, а только стало еще сумрачней. Маркел повернулся к Милке и стал поправлять на ней хомут. А после отступил к саням и взялся за вожжи.

— Эй, ты чего?! — спросил дядя Трофим.

Маркел молча расправил вожжи и уже приготовился ими встряхнуть.

— Ты мне это не дури! — сказал дядя Трофим уже совсем сердито. — Ты куда это теперь собрался?!

— Домой, — просто сказал Маркел.

— Домой! — передразнил его дядя Трофим. — А люди скажут: а чего это он ездит? Туда-сюда, туда-сюда! Может, он умысел какой имеет? Может, погубить кого задумал?!

— Так что, — спросил Маркел, — мне тогда теперь делать?

— Га! — громко сказал дядя Трофим. — Ну, не на морозе же стоять. На вот, заноси пока что хоть сюда. — И он показал на дверь в подклеть. — Там открыто. И никто оттуда не возьмет, не бойся. У нас с этим строго. Га-га! Место же какое, сами понимаете!

— А после что? — спросил Маркел, глядя на дверь.

— После придумаем, — уже совсем уверенно сказал дядя Трофим. И еще радостней продолжил: — А вон Филька идет! — И позвал: — Филька! Иди сюда!

Подошел какой-то Филька, от него крепко разило непонятно чем, и по приказу дяди Трофима он начал помогать Маркелу переносить мешки в подклеть. То есть Филька и Маркел носили, а дядя Трофим стоял. Когда все было перенесено, дядя Трофим велел Фильке взять Милку, поставить ее где-нибудь под крышу и задать чего-нибудь поесть. Филька повел Милку в конюшню. Дядя Трофим, еще немного помолчав, сказал:

— Не готовился я сегодня к гостям. Да и живу я бобылем. Так ты это… Возьми того-сего на пробу. — И, оживившись, прибавил: — А то завтра понесу боярину, и вдруг это не то? И он тогда как взъярится!

Маркел понимающе кивнул, открыл дверь в подклеть, взял, с большего, немного закусить и выпить, и они пошли к дяде Трофиму. Дядя Трофим шел впереди и что-то негромко насвистывал. Дядя Трофим, как Маркел это помнил, был человек веселый, хоть и служил в очень серьезном месте — в Разбойном приказе.

2

Жилище у дяди Трофима было, как у всякого бобыля, плохо устроенное, бедное. Вначале Маркел следом за хозяином вошел в узкие темные сени, где сбоку стояла обыкновенная крестьянская лавка, а на ней ведро с водой. В ведре плавал деревянный ковш. Дальше прямо вперед была одна дверь, наверное, в чулан, а налево вторая — в светлицу.

Если, конечно, эту полутемную каморку можно было так назвать. Убранство там было самое нехитрое: стол да лавки. Маркел повернулся к красному углу и перекрестился на икону.

А вот икон у дяди Трофима было много, и среди них немало очень знатных. Но знатнее всех была Николина икона — сразу видно, очень старая, потому что сильно потемневшая. Да и письмо там было очень гладкое, сейчас, сразу подумал Маркел, так уже и не напишут. И, не сводя глаз с Николы, Маркел еще раз перекрестился — еще шире, а после поклонился низко, проведя рукой по половицам. Дядя Трофим радостно спросил:

— Хорош Никола?

— Эх-х! — только и сказал Маркел. И опять стал смотреть на Николу. Лоб у Николы был сильно наморщенный, взгляд неподвижный, строгий. Маркел оробел, отвел глаза…

И только теперь увидел, что в светлице есть еще одна дверь, ведущая, так надо думать, на вторую половину.

Но это что! А вот возле двери, в самом углу, висел богатый турецкий ковер, а на нем сабли, и ножи, и пищаль, и два пистоля. Маркел до этого пистолей никогда близко не видел, не то что в руках не держал, поэтому он сразу же шагнул к ковру, глаза у него снова загорелись, но уже совсем не так, как при виде Николы.

Но дядя Трофим строго сказал:

— Это после. Пока ставь на стол.

Маркел опомнился и отступил, положил на стол мешок с провизией и рядом поставил бутыль и бутылку. Дядя Трофим тем временем откинул занавеску и взял с полки два шкалика — серебряных. Маркел, глядя на них, подумал, что дядя Трофим не только жены, но и прислуги не держит, вот это бобыль так бобыль. А не сказать, что бедный; вон какой ковер, его продай, и на три года хватит. А то и на пять!

Дядя Трофим велел садиться. Маркел сел к столу, с краю, конечно, как приезжий. Дядя Трофим взял сушеную рыбу, ловко разломил ее и одну половину дал Маркелу, а ту, которая без головы, оставил себе. И кивнул. Маркел взял бутыль и налил по шкаликам. Дядя Трофим принюхался, после взял шкалик и поднес его к губам, принюхался еще раз и спросил:

— Что это?

— Вот и мы тоже про это думали, — сказал Маркел. — Спор у нас вышел с Карпом Никанорычем. Я говорю одно, а он говорит: нет.

— Где взяли? — спросил дядя Трофим.

— В хованке. Лежал бочоночек, — начал рассказывать Маркел. — Мы стали на него запись составлять. Я попробовал и говорю: литовское. А Карп Никанорыч: наше! А кто прав? Там же до границы всего две версты, так что могли и те, и наши подложить. Мы тогда сделали засаду. Три дня просидели. Никто не пришел! Карп Никанорыч рассердился, говорит: ты, как поедешь, забирай это с собой, и пусть Трофим Порфирьевич определит.

Дядя Трофим посмотрел на Маркела, строго свел брови и медленно выпил. После пожевал губами и сказал:

— Пиши: литовское. На березовых шишках и этого году. Но боярину я такое нести не советую. Пойло собачье, вот что это! Боярин за него может и шкуру снять. Ему, если чего несут, так помягче, послаще. Мальвазию ему подай, венгерское. А ты что принес?!

— Так это мы только тебе на пробу, — ответил Маркел. — Это вроде как по службе, на проверку. А боярину мы вот чего!

И он показал на бутылку.

— А там что? — настороженно спросил дядя Трофим.

— Мед стоялый. На папараць-кветке.

— На чем?

— Ну, это тоже из Литвы. Слово такое литвинское: папараць-кветка, — торопливо зачастил Маркел. — А по-нашему: цветок папоротника. Кто выпьет, тот сразу…

— А! — радостно сказал дядя Трофим. — Понятно! Чтобы хованки легко искать! Чтобы под землей на три аршина видеть! Га-га-га! Это твой Карп ловко придумал! Это боярина потешит! Если, конечно, там тоже не дрянь. Как здесь!

И он посмотрел на бутыль. Маркел смутился. Дяде Трофиму стало его жалко, он сказал:

— Да ты не кручинься. Наливай еще. Может, я с первого раза ошибся. Может, это и не дрянь.

И он опять взялся за шкалик. Маркел налил ему с горкой.

— Со свиданьицем! — сказал дядя Трофим.

И они выпили.

— Ну, вот! — сказал дядя Трофим. — Теперь уже немного мягче.

И начал закусывать. А из закусок там были в туесках грибочки, брусничка, капусточка, огурчики, еще грибочки, это уже рыжики — маленькие, в полденьги, хрустящие. Ну, и, конечно, копченый кабанчик. Дядя Трофим приналег на него: достал из-за голенища нож и подрезал кабанчика, и подрезал, а Маркел только успевал наливать ему с горкой (а себе только по первый верхний ободок).

А разговор между ними был такой: сперва дядя Трофим спросил, как у них идут дела, и Маркел ответил, что дела идут хорошо, злодея, который прошлым летом сбежал от них по Марьинской насыпи, они осенью поймали и поставили на стряску, на второй стряске он обомлел, а когда его сняли и дали очухаться, он сразу всех своих назвал и место показал, и все это сбылось.

— Всех взяли! — закончил Маркел и, не удержавшись, потому что уже выпил, хлопнул ладонью по столу.

— Вот! — подхватил дядя Трофим. — Сразу на стряску! Это верно! И я своим тоже вчера говорил: на стряску его надо, на стряску! А они: нет, на виску! А ему что? И он висит себе, на нас сверху смотрит и только поплевывает.

— Кто? — спросил Маркел.

Дядя Трофим нахмурился и помолчал. После кивнул на бутыль. Маркел еще налил. Дядя Трофим опять кивнул, и они молча, не чокаясь, выпили. Не чокались они потому, что дядя Трофим свой шкалик для чоканья не подставлял. А выпив, утерся тыльной стороной ладони и вполголоса, очень печально сказал:

— Хворает государь. Крепко хворает!

Маркел молчал. Дядя Трофим спросил:

— Ты как к нам сюда заехал? Прямо?

— Нет, через Никольские, — сказал Маркел.

— Вот так! Через Никольские! — со значением сказал дядя Трофим. — Потому что Ризположенские стоят закрытые. И также Фроловские, это уже третий день! Одни Никольские открыты! Почему? Потому что замысел имеется!

— На кого? — тихо спросил Маркел.

В ответ дядя Трофим только многозначительно хмыкнул. Маркел выжидающе молчал. Тогда дядя Трофим продолжил:

— И все это вот здесь, на моей шее! — и для наглядности постучал себя по ней ребром ладони.

— А как, — спросил Маркел, — вы про эту страсть дознались?

— Очень просто, — сказал дядя Трофим. — Сорока на хвосте принесла. И я поехал. А это туда — за Новгород. За Ладогу. За Валаам. И там этот колдун, лопарь, Уйме Пойме. Нехристь, конечно. Я, говорил, знаю, мало вашему царю править осталось, помрет он скоро, как соб… Тьфу! Прости, Господи! — Дядя Трофим перекрестился, потом продолжал: — Говорит: пришла комета, это она по его душу, гореть ему огнем, спалит она его, будет его огонь жечь изнутри… Ну, и так дальше, много всякого, мы все это записали. И повезли сюда. И здесь в застенок. Боярин князь Семен у него спрашивает: кто тебя, пес, подучил? А он: я сам. И еще: а вы что, кометы не видели? Мы говорим: ну, видели. А он: тогда чего спрашиваете? Разве вы не знаете, для чего кометы запускаются? Чтобы дать нам знать, что скоро у нас будет большой огонь, потому что… Ну, ты понимаешь!

Маркел кивнул, что понимает. Дядя Трофим молчал. Маркел спросил:

— И что?

— А ничего! — сказал дядя Трофим. — Ему что?! Мы его на дыбу, он висит. Мы его в кнуты, а он опять висит. Государя принесут… — Тут дядя Трофим замолчал, пристально посмотрел на Маркела и строго сказал: — И ты не сболтни где по дурости, понял?!

Маркел кивнул. Дядя Трофим продолжил:

— Не ходит уже государь. Встать не может. Разнесло его всего! В чирьях весь! Огнем весь горит! А этот нехристь насмехается: не жилец ты, говорит, великий царь-государь, дни твои сочтены, помрешь ты в среду, в Кириллов день.

— Так сегодня уже вторник! — воскликнул Маркел.

— А завтра среда, — сказал, недобро усмехаясь, дядя Трофим. — Кириллов день завтра. Завтра срок. И я говорю: надо его на стряску! И сечь до кости, чтобы он порчу снял! А князь Семен отвечает: больше трех раз в день поднимать на дыбу не положено, таков закон. А я: какой закон! А если государь помрет?! А князь…

И дядя Трофим замолчал, начал оглядываться. А после перегнулся через стол и прошептал Маркелу на самое ухо:

— А князь Семен отвечает: значит, такова будет Господня воля!

И резко сел на место и перекрестился. Маркел тоже. Дядя Трофим посмотрел на бутыль. Маркел налил. Дядя Трофим сказал обычным голосом:

— А ведь так оно и есть: все мы под Богом ходим. Как он пожелает, так и будет. Вот за это мы и выпьем.

Они молча выпили. Дядя Трофим утерся и сказал:

— Я сегодня целый день там был, в застенке. Рук, ног не чуял, так устал! А после только пришел, только прилег вздремнуть, слышу: сани подъезжают. И это ты. А завтра мне с утра опять туда. Может, еще до свету. Так что мне сейчас много пить нельзя. А то поднимут ночью, и надо идти к царю, а я — как грязь! Разве это дело?

Маркел мотнул головой, что не дело.

— Ладно, — сказал дядя Трофим. — Хватит про это. Ты лучше про себя расскажи, что там у вас, как Карп, как воевода.

— Воевода у нас теперь новый, — ответил Маркел. — Старого еще по осени сменили. У нас же их почти что каждый год меняют. Чтобы корней не пускали.

— Да-а! — нараспев сказал дядя Трофим. — И так сейчас везде. Царь у нас строгий. А если с ним вдруг что? Кого после него садить? А… — и опять замолчал, начал невольно осматриваться, а после сказал в сердцах: — А! Наливай! Все равно вечер пропал. А завтра если даст Бог день, так даст, и чем голову поправить.

Маркел начал наливать, а сам подумал: темнишь ты, дядя Трофим, ох, темнишь, какая еще комета, не было этой зимой никаких комет, тихо было, слава Богу, а вот три года тому назад была, что правда, то правда, и бед она наделала. Подумав так, Маркел отставил на место бутыль и взялся за шкалик. Они выпили.

— Надо закусывать, — сказал дядя Трофим. — А то вдруг и в самом деле посреди ночи поднимут и скажут: иди на службу! А как я пойду?

И он срезал себе еще кусок кабанчика. Маркел осмелел и спросил:

— А как это так получается, дядя Трофим, что наш такой грозный царь-государь вдруг какому-то нехристю такую волю дал?!

— Какую еще волю? — настороженно спросил дядя Трофим.

— Ну как какую?! — удивленно продолжал Маркел. — Ведь раньше всегда было как? Ведь же только государь почует или ему только подумается, что кто-то на него недоброе задумал, так, будь это хоть самый знатный боярин, а хоть и высший иноческий чин, он же его сразу на плаху! И голову долой! А тут какой-то лопарь — и вдруг напрямую царю говорит, что ему завтра не жить, и царь это терпит. Как такое понимать?!



Дядя Трофим помолчал, после даже поморгал глазами и очень сердито, но очень негромко спросил:

— Ты это что, с меня допрос снимаешь?

— Зачем допрос? — сказал Маркел. — Просто любопытно стало.

— Га! — громко выдохнул дядя Трофим уже не таким сердитым голосом. — А ты ловкий малый. И как это я тебя, когда у вас был, просмотрел?!

Тогда Маркел, уже совсем осмелевший, продолжил:

— И еще комета. Это про какую разговор? Не слыхал я в этом году про кометы.

Дядя Трофим недовольно нахмурился, пожевал губами, посмотрел на бутыль… Но кивать на нее не стал, а сказал уже вот что:

— Это была непростая комета. Не всем было дано ее видеть. А вот царь видел! И кое-кто еще другой. А ты кто такой?! Вот ты и не видел. И сколько можно болтать?! Я весь день был на ногах и завтра буду также, а ты знай себе лясы точишь. Тебе что?! Ты в разъезде, ты завтра можешь хоть до самого вечера дрыхнуть, а мне ни свет ни заря сразу в застенок, на службу. Ложись спать! Вот прямо здесь, на этой лавке. Завтра обо всем договорим.

Маркел спорить не стал и, осмотревшись, сразу начал разуваться.

— Погасишь свет! — строго сказал дядя Трофим, а сам развернулся и пошел к той двери, которая была возле ковра с пистолями.

Маркел поплевал на пальцы и взялся ими за лучину. Огонь пошипел и погас. Маркел положил шапку под голову, лег, закрыл глаза…

Но тут же спохватился и, опять открыв их, повернулся к иконам, к мерцавшей там лампадке, перекрестился и подумал, что в очень недоброе время приехал он в Москву. Не дай Бог, подумал Маркел дальше, с царем что-нибудь случится — что тогда? А что-нибудь случится обязательно! Помрет царь — будет один случай, выживет — будет другой. Если помрет, бояре между собой схватятся, потому что у царя два сына и одни бояре станут за одного, а вторые за второго, и что тут тогда в Москве начнется, даже представить страшно. Ну а если царь выживет, то он тогда сразу начнет розыск, откуда этот лопарь взялся, кто его научил такие речи говорить на государя, грозить ему смертью?! И как пойдет садить на колья, рубить головы, варить в котлах, веревками перетирать… И что там еще? А, вот, травить медведями. Подумав про медведей, Маркел вздрогнул, это ему было знакомо, он таким царя однажды видел. И, чтобы больше это не вспоминать, Маркел зажмурился. А чтобы совсем отвлечься, стал вспоминать слова дяди Трофима и думать, для чего ему было темнить…

А для чего ему говорить правду, тут же подумал Маркел. Кто он такой дяде Трофиму? И кто он вообще такой? И тут Маркел как задумался, кто он в самом деле такой и для чего он сюда, в Москву, приехал и откуда, и дальше как начал вспоминать то одно, то другое, так очень скоро не заметил, как заснул.

3

Но долго поспать ему не дали. Еще было темно, когда Маркел услышал, как затопали по ступеням сапоги, а после рванули дверь. Маркел хотел встать, но не смог, очень уж болела голова, и поэтому он только приподнялся и увидел — в дверях стоят двое. Один из них громко воскликнул:

— Трофим, мать твою, ты где?!

Маркел сунул руку к ножу. Те двое сразу кинулись к нему. Маркел остерегся бить ножом и затаился. И слава Богу! Один из них склонился на Маркелом и в сердцах сказал:

— Так это не Трофим. — И сразу спросил: — А где Трофим?

— Там, — сказал Маркел, показывая в сторону ковра.

Там тут же отворилась дверь, и из нее вышел дядя Трофим. Он был уже полностью одет и теперь только пригладил волосы, надел шапку и спросил почти веселым голосом:

— Что случилось?

— Ироды! — в сердцах сказал первый вошедший. — Басурмане! Царь-государь при смерти, а у них только пьянка на уме.

Дядя Трофим молчал, смущенно отирая бороду. Маркел уже сидел на лавке, держал перед собой свой полушубок и искал в нем рукава.

— Кто это? — спросил про него первый вошедший.

— Племянник мой, — сказал дядя Трофим. — Рославльский. Из губной избы.

— А! — уже мягче сказал тот вошедший. Но тут же опять помрачнел и продолжал, тряся перед Маркелом пальцем: — Никуда не выходить! Сидеть и ждать здесь! Понял?

Маркел ответил, что понял. И эти ушли, уведя с собой дядю Трофима. Маркел сидел на лавке, думал. Тем временем уже немного посветлело, на столе уже стали видны объедки вчерашней гулянки. Маркел поморщился. После не удержался и взял со стола огурец. И съел его. После взял еще два огурца. После покосился на иконы, на Николу. Никола смотрел очень мрачно. Маркел перекрестился. Никола будто моргнул. Маркел еще перекрестился, лег, отвернулся к двери и прислушался. Было еще тихо, значит, еще совсем рано, все службы спят…

Кроме, конечно, нашей, подумал Маркел и зажмурился, представил, как он стоит у себя во дворе, колет дрова и складывает их в поленницу. Долго он так колол и складывал, сложил девяносто шесть полешек, весь измаялся и только тогда заснул.

Когда он во второй раз проснулся, было уже совсем светло, со всех сторон шумели и так же шумели со двора. Маркел опять сел на лавке, потянулся, надел шапку. Подумал: если не звонят в колокола, значит, царь еще жив. А зазвонят, значит, помер. Царя Маркелу жалко не было, но и зла на него он тоже не держал. А что, думал Маркел, царь от него всегда был далеко, и какое ему дело было до Маркела, он про него знать не знал и поэтому никаких бед ему не чинил. Другое дело — бояре, этих, как рассказывали знающие люди, царь очень крепко не жаловал и часто их казнил всякими самыми страшными казнями. И это правильно! Потому что чего их жалеть?! Разве кто-нибудь когда-нибудь где-нибудь видел доброго и справедливого боярина? Нет! Вот как Маркел: сколько он их, этих бояр, у них в Рославле перевидывал, и каждый, как только приедет, так сразу начинает хапать, лихоимствовать, душить, изводить честных людей. Вот пусть царь их и казнит! Дай ему Бог долгих лет! А что?! Маркел царя однажды, не так давно, видел, царь был высокий, крепкий, румяный, он сидел вверху на золоченой лавке, застеленной дорогущим ковром, и за спиной у царя были ковры, и с боков, и так же со всех сторон вокруг него стояли рынды с серебряными бердышами, а царь, глядя вниз, на Маркела, кричал: «Дай ему, дай! Жги! Жги!» Маркел стоял внизу, в правой руке он держал нож, в левой шапку, а перед ним стоял медведь!..

Эх-х, сердито подумал Маркел, проведя рукой перед глазами, чтобы медведь исчез, эх, еще раз подумал он, царь же тогда ему, Маркелу, зла не желал, царь просто спросил у боярина, есть ли у него подходящий холоп, и боярин ответил, что есть, и Маркела сразу вытолкнули вперед всех и сказали держаться, потому что царь его тогда щедро пожалует. И Маркел, дурень, поверил им, махнул шапкой влево, медведь кинулся за шапкой, а Маркел его справа ножом! И еще! И еще! Медведь повалился и сдох. А царь поднялся, он был красный-красный, сердито плюнул и ушел. После Маркелу говорили, что не нужно было торопиться, а нужно было поиграть с медведем, побегать от него, царя потешить и только уже после убивать. И вот тогда была бы ему полная шапка серебра! А так ничего ему не было. Боярин сказал ему: дурень! И они поехали обратно. Но на полдороге их догнали, и боярин поехал обратно. Больше его никто не видел! А Маркел вернулся и служил дальше губным целовальником, вершил малый суд и расправу и, не дай Бог, на царя зла не таил.

И вот теперь этот царь помирает. Маркел еще раз прислушался. Нет, в колокола пока не били. Уже, наверное, часа три прошло, как рассвело, но ни сам дядя Трофим, ни те, кто за ним приходили, пока что не возвращались. И, подумал Маркел, не вернутся до вечера, потому что это же какое дело не шутейное — на самого царя посметь сказать, что ему сегодня помереть! Вот же какой колдун отчаянный, одно слово — лопарь, лопари ничего не боятся, они же северный народ, к смерти привычные. Подумав так, Маркел встал с лавки и прошел к окну, открыл его и посмотрел во двор.

Двор был как двор, по нему ходили дворовые по своим разным делам. Как у всех! И тут же подумалось: нет, это не простой двор, очень даже не простой, а двор князя боярина Семена Михайловича Лобанова-Ростовского, и кто князя Семена не боится?! Все боятся, еще как! А что?! Ведь будь ты хоть кто, хоть, страшно сказать, Шуйский, хоть Мстиславский, хоть Захарьин, а князь Семен возьмет четверть листа, черкнет на нем, что надо, и пошлет с этим листом своих людей! И эти люди, придя, скажут: боярин князь Семен велел по государеву хотению явиться к нему в приказ! Прямо дверь, после направо, на второй этаж! И придут! И их там в железа! Вот так! Вот что такое Разбойный приказ! И Маркел в нем пусть почти что последняя сошка, а все же имеет силу! И, дальше ничего уже не думая, Маркел открыл дверь и вышел на помост.

Теперь перед ним был весь двор, двери везде были открыты, народ сновал туда-сюда, прямо напротив была колымажная, а чуть левее конюшня. Надо бы, сразу подумал Маркел, сходить туда, проверить Милку, но вдруг эти как раз вернутся, а его нет на месте? Тут и самому можно попасть на виску!

И Маркел никуда не пошел, а только подумал, щурясь на ярком солнце, что какая сегодня жарища, этак в три дня все растает, как ему тогда ехать обратно, он же на санях, где брать колеса, а, главное, деньги на них…

И, вдруг услышав сбоку шорох, Маркел обернулся и увидел, что это из соседней двери, из второй, вышла меленькая девочка, лет не больше семи, и теперь тоже стоит на помосте и смотрит на двор. А Маркела она будто бы не замечает.

— Эй, стрекоза, — сказал Маркел. — Ты кто такая?

Девочка посмотрела на него очень презрительно и также презрительно сказала:

— Всю ночь вчера орали! Не давали спать!

— Кто, мы? — спросил Маркел. — Мы с дядей Трофимом орали?

— Дядя Трофим больше молчал, — сказала девочка. — А это все больше ты! Бу-бу-бу! Бу-бу-бу!

Маркелу стало обидно, он только было открыл рот…

Но тут опять распахнулась та дверь и на помост вышла… Ух, только подумал Маркел, какая же это красавица! Просто царица! А что! Высокая, чернобровая, статная, в собольей душегрее женщина плавно подошла к перилам, быстро посмотрела на Маркела — как будто огнем обожгла! — и тут же опять обернулась на двор и вылила туда, на снег, ведро помоев.

— А! — громко сказал Маркел.

Та женщина вновь повернулась к нему и строго спросила:

— Чего пялишься?!

— Я… Это… — промямлил Маркел.

Женщина нахмурилась, развернулась и ушла к себе. Маркел немного погодя спросил у девочки:

— Кто это такая?

— Моя матушка.

— А где твой батюшка?

— На войне убитый.

— А… — начал было говорить Маркел.

Но тут опять вышла та женщина, резко взяла девочку за руку и увела ее. Маркел, оставшись один на помосте, стоял, упершись руками в перила, смотрел по сторонам, но больше всего на соседнюю дверь и то и дело негромко вздыхал. Так прошло, может, с полчаса, но ни та женщина, ни ее дочь больше от себя не выходили.

4

Зато вдруг пришел дядя Трофим. Маркел еще издалека заметил, что дядя Трофим очень сердит, и не стал дожидаться его, а сразу вернулся в дом и сел за стол. Стол был не прибран. Маркел подобрал рукав и начал сдвигать все это к краю. Раскрылась дверь, вошел дядя Трофим и сразу, с порога, сказал:

— Так и сидим! Ага! Больше заняться нечем!

— Так мне же было велено, чтобы никуда не выходил, — сказал Маркел.

— А на крыльце чего торчал?

Маркел ничего не ответил. Дядя Трофим снял шапку и бросил ее на стол, на свободное место. После и сам сел на лавку.

— Как дела? — спросил Маркел. — Как там твой лопарь?

— Мой! — в сердцах сказал дядя Трофим. — Да чтобы его черти разорвали! Мы его подняли, и я спрашиваю: ну, что, баранья твоя голова, Кириллов день настал, а государь живой. И знаешь, что он на это ответил? Что день еще не кончился. И что мне князю Семену говорить? Повторять эти слова? Так он мне живо голову открутит!

Маркел выжидающе молчал. Дядя Трофим немного погодя продолжил:

— Вот так! Мне голову сразу долой. А лопаря не трожь! Повисел на виске и спустили. И водицы ему поднесли. И личико чистой тряпицей утерли, чтобы не сомлел. Скотина!

— Чего вы с ним так возитесь? — спросил Маркел.

— Га! Возитесь! — сердито повторил дядя Трофим. — Я бы ему повозился! Да я бы только кивнул, Ефрем взял бы кнут и его в три удара пополам рассек бы. Но не велено.

— Почему?

Дядя Трофим молчал. Маркел спросил:

— Может, по маленькой?

— Иди ты со своей маленькой! — грозно вскричал дядя Трофим и опять замолчал. После взял со стола кусок хлеба, начал его грызть… И отложил, и начал очень сердито, но и негромко рассказывать: — Все это от Федьки Ададурова пошло. Когда государю стало совсем худо, это как раз на Водосвятие, Федька Ададуров говорит (у них там, наверху): я вот тоже помирал, когда был в Олонце, и одна добрая баба сказала: надо ему (это мне) пригласить лопаря, есть, мол, тут у них один очень сильный ведун, из лопарей, Уйме Пойме зовется, и он многих лечит. А у меня, говорит Федька, тогда кровь горлом шла. И вот пришел этот лопарь и сперва начал плясать, бить в бубен, а после подсел ко мне, вырвал у себя из бороденки один волосок, дал его мне и говорит (это Федька говорит): пощекочи им у себя в ноздре. Федька и пощекотал. И сразу вдруг стал крепкий, здоровый и одарил того лопаря всяко, и лопарь уехал. А Федька и сейчас румяный, годовалого бычка за рога берет и себе на спину набрасывает. Вот! И Федьке сразу сказали: нам этот лопарь сгодится. Федька тогда к князю Семену. А князь Семен ко мне. И я поехал. За Ладогу, за Олонец, в Соломенский погост и собирался ехать еще дальше, когда мне вдруг говорят: а этот твой лопарь вчера вдруг сам сюда приехал, вон его олени, говорит, ему здесь нужно быть. Почуял, значит! Ладно. И я тогда сразу к нему. Так, мол, и так, говорю, такое дело, лопарь, государь тебя озолотит. А он посмотрел на меня, вот так носом понюхал и отвечает: нет, не поеду, смертью от тебя воняет, твой государь скоро помрет, и нет таких трав, нет таких заговоров, чтобы его спасти. Э, говорю, так ты бунтовать, лопарь! И череном ему вот так, прямо в лоб! И он кувырк на снег. А я нашим людям велел, а были со мной тогда люди, и мы повезли его сюда. Так он и здесь за свое: ваш государь помрет, нет таких трав, нет… Тьфу! И чего мы с ним только не делали, а он стоит на своем и не лечит. Мы говорим ему: дурень, царь тебе все отдаст! Три мешка золота! Пятьсот оленей! Две бочки зеленого вина! И Ададуров еще говорит…

Тут дядя Трофим не удержался, хмыкнул и сказал:

— А Ададурову всего страшнее. Государь же сказал, что лопаря он на костре сожжет, а Ададурова посадит на кол. И смажет кол свиным салом. Трясется Ададуров, высох весь, поседел… Но от судьбы не уйти!

— И что теперь будет дальше? — спросил Маркел.

— А ничего, — недобрым голосом ответил дядя Трофим. — Если государь сегодня не помрет, то завтра лопаря сожгут. Там уже и дрова сложены, и столб вкопали, я видел. А про Ададурова не знаю. Его, может, и помилуют. Государь же у нас вон какой — бывает милостив. Вот вдруг засмеется и скажет: ладно, Федька (это Ададурову), Бог с тобой, живи. А вот тебе, — и пальцем на меня укажет, — а вот тебе теперь ответ держать, почему такого лопаря привез, может, он не тот лопарь, которого мы ждали, а может, ты того на этого в дороге подменил! И спросит у Федьки: тот это? И Федька со страху скажет: не тот! И государь прикажет меня на кол. И меня посадят. А он к тебе повернется и спросит: а это еще кто такой? А это его племянник, ему ответят, они всегда вместе выпивали. Ну, тогда, скажет царь, и на кол их тоже рядом. И так и будет, прости Господи…

Сказав так, дядя Трофим повернулся к иконам и широко перекрестился. Маркел сделал то же самое и, продолжая смотреть на иконы, сказал:

— Старинное письмо. И очень знатное.

— Это ты про Николу? — спросил дядя Трофим.

Маркел кивнул.

— Эта икона непростая, — сказал дядя Трофим. — Она у меня тринадцать лет уже. Я ее из Новгорода привез. Вот тоже было дело страшное! Столько тогда душ было загублено, что даже сам государь оробел. И развернулся и уехал. О! — вдруг сказал дядя Трофим. — Это Степан идет! Значит, государь того…

И, уже глядя на дверь, перекрестился. Дверь сразу открылась, и к ним начали входить стрельцы в белых шубных кафтанах. Первый стрелец был с посохом, а остальные с бердышами. Первый остановился посреди светлицы, ударил посохом в пол и недобро усмехнулся.

— Ты чего это, Степан? — опасливо спросил дядя Трофим.

— А ты чего?! — грозно сказал этот Степан. — Зачем лопаря зарезал?!

— Как это я зарезал? — еще опасливей спросил дядя Трофим. — Когда?

— А только что! Ножом под сердце! А ну покажи нож!

Степан резко подступил к столу, а за ним так же подступили остальные. Их было пятеро, как посчитал Маркел. А Степан уже сказал:

— Чего ждешь? Показывай.

Но дядя Трофим не стал браться за нож, а только немного поднял руки. Степан кивнул, и один из стрельцов достал тот дядин нож, который висел на виду. Степан взял этот нож и осмотрел лезвие. Оно было чистое.

— Еще, — сказал Степан.

Стрелец поискал по поясу, нашел и вынул еще один нож. Он тоже оказался чистым.



— Еще! — опять сказал Степан.

Дядя Трофим отставил ногу, выставил ее из-под стола. Нож, который вытащили у него из-за голенища, тоже сверкал как новенький. Тогда Степан повернулся к Маркелу. Маркел сказал:

— А я здесь сидел и никуда не выходил. С самой ночи.

Степан молчал. Потом взял дядины ножи и начал их по одному втыкать в столешницу. Дядя Трофим их доставал и убирал на место. Потом спросил:

— Что у вас там приключилось?

— Что, что! — мрачно сказал Степан. — Лопарь лежит зарезанный. Кровищи из него, как из быка. А сам был такой сухонький. А эти говорят, что ничего не видели. Они, говорят, обедали. А ты ушел! Может, сказали, это ты его пырнул, пока они отвернулись? Что-то быстро, говорят, ты уходил! А перед тем к нему заглядывал. Вот и пырнул тогда, так получается. И сразу в дверь.

— Нет! — громко сказал дядя Трофим. — Да ты чего это, Степан! Да мы с тобой столько лет!

— Э, — недобро усмехаясь, ответил Степан. — А то не знаешь, как это бывает. Бес быстро путает. Не успеешь оглянуться, а он под локоток толкнет, вот нож и войдет кому в брюхо, хоть ты того и не хотел.

— Степан! — сказал дядя Трофим. — Ты же мои ножи видел. Они же все чистые!

— Утереть нож — дело недолгое, — сказал Степан, опять недобро усмехаясь. Потом, немного смягчившись, прибавил: — Да ты не колотись так! Если они тебя оговорили, мы это быстро вызнаем. Прямо сейчас. Вставай!

— Вот язвы! — сказал дядя Трофим, поднимаясь с лавки. — Зачем им было его резать?! Его завтра бы и так сожгли.

— И вот тогда бы я к тебе не приходил, — насмешливо сказал Степан. — А так было слово, надо отвечать. Пошли! — И посмотрел на Маркела, а тот уже встал, и прибавил: — Да, и ты тоже пойдешь.

Дядя Трофим сказал:

— А он при чем?!

— Молчи!

И они все пошли к дверям.

Когда они шли по помосту мимо соседской двери, Маркел посмотрел на нее, и ему показалось, что дверь закрыта неплотно и за ней кто-то стоит…

5

Но это тут же забылось. Не до того тогда было Маркелу! Лопаря зарезали, лопарь был непростой, и теперь скажут: это вы, думал Маркел, и их с дядей Трофимом сразу посадят на колья, рядышком. И тут же горестно подумалось: эх, дядя Трофим, накаркал ты про колья, зачем ты про них говорил? Лучше бы ты говорил… Но ничего другого в голову не лезло, а опять про лопаря подумалось, и подумалось не просто, а вот как: прав дядя Трофим, никому этот лопарь не нужен, и что тогда получается? Что лопаря убили для отвода глаз, чтобы они только о нем сейчас и думали и бегали к нему, искали, кто его убил, а за это время что-то сотворится! А что? Да государя прикончат, вот что! Ведь лопарь же предупреждал, что государь помрет сегодня! И вот так оно теперь и будет, если они тех не остановят. И так Маркелу эта мысль запала, что он даже не заметил, как они вышли со двора и почти сразу же, через дорогу, оказались рядом с Государевым дворцом. Ведь же, как раньше уже говорилось, двор князя Семена стоял в самом начале Троицкой улицы, то есть направо от него были Ризположенские ворота, а налево крайний угол Государева дворца, там где Сытные палаты. И там же был проезд на задний, так называемый Хлебный Дворцовый двор. Проезд звался Куретными воротами, они были двойные. Первые были раскрыты настежь, они в них вошли, подошли ко вторым, толкнули их…

А те оказались закрытыми! Степан чертыхнулся и начал стучать. Никто не отзывался. Тогда он закричал, чтобы скорее открывали, что он очень спешит. Но и тогда никто не отозвался.

— Вот ироды! — гневно сказал Степан. — Поубиваю всех! Только что здесь шел, было открыто!

— Давай через верх, — сказал дядя Трофим.

— Сам знаю! — оборвал его Степан.

Они все немного отступили, нашли в полумраке дверь в стене и открыли ее. За дверью была лестница наверх, в палаты. Они стали по ней подниматься — Степан, за ним дядя Трофим с Маркелом, за ними стрельцы. Наверху было душно и тесно, воняло квашней. Они, теснясь, быстро прошли через сени и вышли на другую сторону палат, на галерею вдоль Заднего Государева двора. Но они по галерее не пошли, а еще по одной лестнице спустились вниз, во двор и быстро пошли по нему. Было видно, что Степан очень спешит. Еще бы, подумал Маркел, лопаря зарезали, а если царь вдруг сейчас спросит, как там лопарь, что он теперь говорит, день ведь уже кончается, а царь живой! Вот только живой ли? Подумав так, Маркел похолодел, и опять ему подумалось, что не туда они идут, не нужен им лопарь, а нужно идти к царю, зарежут его злые люди, лопарь знал, что говорил! И надо сейчас сказать дяде Трофиму…

Но дядя Трофим шел впереди, плечом к плечу со Степаном и что-то ему быстро-быстро говорил, а Степан морщился, но ничего не отвечал. Во дворе было много народу и много подвод, у всех были свои дела, день был как день, грязи кругом было много, еще бы, такая жарища, снег тает, подумал Маркел и распахнул полушубок. Степан с дядей Трофимом шли очень быстро, Маркел за ними едва поспевал. Да вот только, в досаде думал он, куда это они идут, не нужен им лопарь, лопаря уже зарезали, а им нужно к царю, пока тот еще жив!

А они тем временем уже прошли через весь двор и стали опять подниматься по лестнице. Лестница вела, как видел Маркел, к терему, то есть к царицыным палатам. Никого на той лестнице не было. Но как только они взошли по ней наверх, навстречу им выскочили две какие-то бабы и начали кричать, что кто их сюда звал, что вот они сейчас на них пожалуются — и царь велит поотрубать им головы. Но они на этих баб не обратили никакого внимания, а быстро шли себе по галерее мимо терема и, обойдя его, хотели опять спуститься уже в другой двор, так называемый Передний, но там при лестнице стояли стрельцы, тоже в белых кафтанах. Степан остановился перед ними и стал что-то спрашивать у их старшего, старший стал показывать налево. Степан кивнул. Маркел тоже посмотрел налево. Там вдоль теремной стены шел длинный помост, саженей на тридцать, не меньше, а после поворачивал направо и продолжался вдоль высоких брусяных хором. Окна в тех хоромах были большие, стрельчатые, на них поблескивали солнечные блики.

— Что это там? — спросил Маркел.

— Царева Столовая палата, — ответил дядя Трофим.

— Эй, — тут же сказал им Степан. — Чего вы? Нам сюда! — и показал вниз, на Передний двор.

Но тут со стороны палаты вдруг раздался крик! Очень громкий! Очень страшный! Как будто кого убивают!

— Эх! — гневно воскликнул Степан. — Дождались!

И побежал на крик. За ним побежали дядя Трофим, и остальные стрельцы, и Маркел.

Но далеко они не убежали. В дверях Столовой палаты стояли рынды — в золотых кафтанах и с серебряными бердышами — и, чуть что, совали ими в наседавшую на них толпу. А толпа там собралась уже немалая и очень плотная. Дядя Трофим полез вперед, в самую гущу, следом за ним полез Степан. Маркел было пристроился за ними, но дядю Трофима и Степана пропустили — Степан им что-то крикнул, дядя Трофим что-то показал, — и они протиснулись в Столовую палату. А Маркела пнули бердышом, слава Богу, что плашмя, и он подался обратно, в толпу, к стоявшим в ней Степановым стрельцам. Теснотища вокруг была страшная, но толпа молчала. А тот дикий крик продолжался. Кричал кто-то в Столовой палате. Крик был бабий, визгливый, надрывный. Потом крик начал понемногу затихать. Толпа по-прежнему молчала, никто ничего не говорил. Время от времени в толпе там-сям крестились. Маркел посмотрел вверх. В небе было много рваных облаков, они плыли быстро. Ветер сильный, подумал Маркел. Потом подумал: царь преставился, что дальше будет? Потом тут же подумал: нет, царя убили, зарезали те злые люди, которые вначале лопаря зарезали. А то если он знал, сколько царю осталось жить, так он, конечно, узнал бы и про то, кто собирается его убить, и мог про это сказать. Вот его для того и зарезали, чтобы он им не мешал. Подумав так, Маркел невольно улыбнулся, потому что ему стало радостно из-за того, что он такой догадливый…

Но тут же спохватился и опять стал мрачным, как и все, кто стоял рядом с ним. Нет, тут же подумал Маркел, они не мрачные, а они просто не знают, как им теперь быть, ведь сколько лет царь Иван царствовал? Сколько Маркел живет на свете, и еще примерно столько же, представить страшно!

Вдруг впереди зашевелились, потом толпа начала раздаваться. А вот и совсем раздалась, и Маркел увидел, как двое рынд (без бердышей) выводят под руки какую-то старуху. Старуха была очень древняя, она чуть шла, глаза у нее были закрыты. Она слепая, подумал Маркел. И еще: это она кричала. А теперь она только порывисто вздыхала, а щеки у нее были все мокрые от слез.

— Царская нянька, — услышал Маркел чей-то шепот. — Ей девяносто лет. А вот пережила его!

Маркел меленько перекрестился. Толпа продолжала раздаваться дальше. Старуху подвели к лестнице и стали возводить по ней. Лестница вела к царицыному терему, сразу на верхний этаж. Толпа опять стихла, опять стало тесно и душновато. Маркел попытался думать о царе — не думалось. И о лопаре тоже не думалось. И вообще ни о чем. Маркел просто стоял и ждал, что будет дальше. Было очень тихо, было только слышно, как кто-то сопел Маркелу сзади прямо в ухо, но обернуться не было возможности.

Вдруг впереди толпа опять заволновалась, а потом стала отходить назад. А потом из Столовой палаты начали выходить люди. Это их оттуда выпирают, подумал Маркел, и это правильно, нечего им там делать, у царицы горе, а они пришли глазеть!

Толпа продолжала отступать. Маркел подумал, что ему уже и так достаточно бока намяли, и отступил еще, а после еще и еще и уже почти что вышел из толпы, как вдруг его схватили за плечо. Маркел обернулся и увидел одного из Степановых стрельцов — он продолжал крепко держать Маркела. А, это чтобы я не убежал, понял Маркел и замер.

Но долго ему так стоять не пришлось, потому что почти сразу же за этим из Столовой палаты вышел вначале Степан, а за ним дядя Трофим. Они, один другому помогая, начали протискиваться через толпу и вскоре добрались до Маркела и Степановых стрельцов, которые, вся пятеро, держались кучно.

— Ну, что там? — спросил Маркел дядю Трофима.

Тот сделал строгое лицо и деревянным голосом ответил:

— Осиротели мы. Всем царством! — и перекрестился.

Но не истово! Степан это заметил и оскалился. Сказал:

— Хватит болтать! Пошли!

— Куда? — спросил дядя Трофим.

— Куда, куда! — передразнил Степан. — К лопарю, куда еще. — И уже тише добавил: — Царя и без нас отпоют, а наше дело вместо нас никто не сделает.

И он развернулся и пошел обратно, к той лестнице, которая вела вниз, на Передний двор. Дядя Трофим, Маркел и стрельцы пошли следом за ним. На полпути Маркел не удержался и спросил:

— А почему так тихо? Почему колокола молчат?

— Значит, не велено, — строго сказал дядя Трофим.

— Кем не велено?

— Кем надо!

Маркел больше ни о чем не спрашивал, и дальше они шли молча.

6

И весь дворец тогда молчал! Молчали стрельцы на лестнице. Молчали сторожа внизу возле нее. Молчала и вся многочисленная царская челядь, которой тогда было полным-полно на Переднем дворе. Да и не только все они молчали, но еще никто из них не двигался, будто их кто околдовал. Это лопарь их так, почему-то подумал Маркел, глядя на них всех, стоявших в самых разных позах, и только лица у них были повернуты в одну и ту же сторону — на окна Столовой палаты. А окна были закрыты, и ни одна солнечная искорка на них теперь уже не играла, потому что солнце зашло в тучу. А где ему еще быть, если царь преставился, с опаской подумал Маркел, теперь оно, может, три дня не выйдет.

Но солнце тут же опять вышло и засверкало на стеклах. Вот только Маркелу было уже некогда смотреть по сторонам. Дядя Трофим строго шикнул:

— А ну не зевай!

И Маркел следом за ним прошел под ту лестницу, с которой они только что спустились, а теперь дальше, мимо сторожей вошли в какую-то низкую, узкую дверь, а за ней через такие же тесные сени вышли на еще одну лестницу, уже под хоромами, и начали по ней спускаться.

— Эх! — сказал спускавшийся перед Маркелом дядя Трофим. — Государь всегда ругался, что здесь ни бельмеса не видно. А вот больше ругаться не будет.

— Но-но! — где-то совсем снизу проговорил Степан. — Попридержи язык, Трофимушка, а то царь, может быть, уже и помер, а слуги его…

— Понял, понял! — поспешно перебил его дядя Трофим.

И дальше они опять спускались молча.

Наконец они спустились совсем вниз и оказались в просторных сенях, свету в которых было, может, и немного, но для некоторых дел достаточно. Стены в сенях были каменные, а сами сени стояли пустые, почти что ничего там не было, только сбоку на лавке сидел дьяк, а возле него стоял стрелец. Степан спросил у стрельца, все ли у них тут в порядке, и стрелец ответил, что да. Тогда они — теперь уже только Степан, дядя Трофим и Маркел — прошли дальше, в дверь в стене, а стрельцы остались.

За дверью из сеней открылась здоровенная, просторная палата, стены которой тоже были каменные. Это был, как после узнал Маркел, так называемый Ближний застенок. Там прямо, как входишь, стоит дыба, слева заплечное место, а справа расспросное. Дыба тогда была пустая. В заплечном месте среди своих инструментов сидел палач, и он даже бровью не повел и не подумал вставать. А справа, на расспросном месте, за столом сидели трое. При виде вошедших они сразу встали и поснимали шапки. Степан тоже снял свою, повернулся к образам, перекрестился и сказал:

— Без государя мы!

Эти, за столом, стали креститься. Степан надел шапку, помолчал, потом спросил:

— А этот что?

Старший из стоявших возле лавки (у него была уже седая борода) показал рукой еще правее. Там, за решетчатой дверцей, виднелся небольшой закуток. На дверце висел замок, но он висел просто так, а сама дверца была приоткрыта. Степан подошел к ней. За Степаном подошли дядя Трофим с Маркелом.

— О! — только и сказал Степан и указал на закуток. После спросил: — Не трогали?

— Нет, нет!.. — зачастили те, от стола.

— Огня! — велел Степан.

Один из тех поднес огня, и теперь Маркел увидел лежащего на полу закутка лопаря. Это был сухой морщинистый старик, очень диковинно одетый — как иногда одеваются скоморохи на Масленицу, то есть в вывернутые шкуры, обшитые бисером, ленточками, жемчугами и прочими подобными украшениями. Старик был без шапки, голова его была брита наголо, а усы и борода у него были очень короткие, кустистые. Да, и еще: старик лежал на соломе, солома была в крови, и даже дальше, на полу, была видна лужица крови.

— Во, — сказал Степан, указывая на нее. — А раньше было совсем не подойти, все кругом было в кровищи.

— Куда его резали? — спросил дядя Трофим.

— Вот сюда, в брюхо, — показал Степан.

— На себе нельзя показывать, — строго сказал дядя Трофим. И сразу спросил: — А где нож?

— Как где? — спросил Степан. — Это не у меня надо спрашивать, а у того, кто резал.

— Га! — только и сказал дядя Трофим. После еще насмешливей продолжил: — Глаза надо разуть, вот что! Тогда и спрашивать не надо!

И он ступил в закуток, сунул руку лопарю под бок…

И вытащил оттуда нож! Нож был весь в крови, Степан невольно отшатнулся.

— Держи! — сказал дядя Трофим. — Это теперь твое.

Степан взял нож, начал его рассматривать. Нож был как нож, обыкновенный сапожный.

— Это тот нож, которым его резали, — сказал дядя Трофим. — Зачем ты тогда мои ножи спрашивал?

— Этого ножа тут раньше не было, — сказал Степан. — Я хорошо смотрел. — После еще помолчал и прибавил: — Это они его после подбросили!

И посмотрел на тех троих. Они молчали. Вдруг палач встал с места и сказал:

— Меня тут не было. Я только что пришел. Я перекусывать ходил.

— Знаю, — сказал Степан. И опять стал смотреть на тех троих.

Самый старший из них, седоватый, не удержался и сказал:

— А почему это мы? Может, он сам себя зарезал.

— А где он взял бы нож?! — сказал Степан.

— Так он колдун! Что ему нож! — продолжал седоватый. — Да он что хочешь наколдует. Наколдовал, что государь помрет, и помер! Так это же государь! А тут какой-то нож! Да ему это тьфу! А государь…

— Ты на государя мне не наговаривай! — строго сказал Степан. — Государя он извел! Ага! Чего ты мелешь?! Государя Бог прибрал, а не этот ведун!

— Ну, не знаю, ведун, не ведун, — продолжал седоватый, — а государь его слушал. Дядя Трофим не даст сбрехать. Ведь слушал же, дядя Трофим?

Дядя Трофим молчал. Седоватый усмехнулся и закончил:

— И что получилось? Извел государя. Поэтому я думаю вот как: если кто его после зарезал, то правильно сделал. Потому что свершил Божий суд. Вот пришел и свершил! И не просто кто пришел, а… Да! — прибавил он уже не так задиристо, а даже как бы с сожалением. И при этом быстро глянул на Степана.

И тот как будто очнулся! И твердо сказал:

— Да! И в самом деле! Божий суд! Не клевещи на государя! Не возжелай ему зла! А возжелаешь — прими кару.

И посмотрел на дядю Трофима. Дядя Трофим был очень мрачный. Степан заулыбался и сказал:

— А ты чего здесь стоишь? И ты, — это он сказал уже Маркелу. — Теперь же все ясно! Ни при чем ты здесь, Трофим, не ты его резал, так что ступайте с Богом, а я тут уже сам во всем остальном разберусь. Ступайте, соколы, ступайте!

Но дядя Трофим стоял на месте. И еще сказал:

— Куда это я пойду, если это наш лопарь?! Я его сюда привез, и я теперь должен знать, кто его зарезал.

— Га! Ты привез! — насмешливо сказал Степан. — Вот когда ты за ним ездил, тогда он был твой. А когда ты его сюда привез и передал под запись, тогда он сразу стал наш, дворцовый. Ясно? А теперь вали кулем отсюда! То ваш приказ — Разбойный, а это наш — Дворцовый! И государь, — продолжил он уже не так свирепо, — и государь нынче преставился, так вы бы хоть пошли туда да постояли бы, да поскорбели по нему по-христиански, а то вам только сыск на уме!

Дядя Трофим опять молчал, но и не трогался с места. Так же и Маркел стоял возле него, хоть ему было очень страшно. Степан добродушно улыбнулся и сказал:

— Надо будет, я вас сразу позову. А пока не мешайте мне здесь.

Дядя Трофим поднес кулак ко рту, кратко откашлялся, после махнул той же рукой, развернулся и пошел к двери. Маркел пошел за ним. Степан сказал им вслед:

— Вот так-то оно лучше. А то какого-то поганца пожалели. Ведуна проклятого!

7

Дядя Трофим с Маркелом (дядя Трофим, конечно, впереди) поднялись наверх по той же самой лестнице, но выходить во двор не стали, а сразу свернули в какую-то дверь и там дальше через сени, через переходы, опять через сени и так далее пошли по нижнему, нежилому этажу. Там было грязно и тесно да и воняло всяким. Известное дело, клети, подумал, потирая нос, Маркел. Да и свету там было немного, не рассмотреть, куда ступаешь, и поэтому то и дело что-нибудь да попадалось под ноги. Степан идти по низу побрезговал, думал Маркел, а вот дядя Трофим — пожалуйста, потому что дядя Трофим — свой, с ним легко, хоть они с ним по-настоящему еще не познакомились. А все равно душевный человек, продолжал думать Маркел и при этом улыбался. Но в то же время вдруг подумал, что если его сейчас вдруг оставят одного, то он ни за что обратно не выйдет, заблудится, а спросить будет не у кого, потому что никто навстречу им не попадается, пусто кругом, все двери или уже закрыты, или при их приближении поспешно закрываются, а если кто и стоит в сенях, то сразу шугается куда-то в тень и исчезает напрочь. И то, думал Маркел с пониманием, ведь же какой сегодня день: царь Иван преставился! И тут же захотел спросить, как это случилось, что дядя Трофим там, в царских покоях, видел, но не решился, промолчал.

И почти сразу же после этого дядя Трофим открыл еще одну дверь, и они вышли во двор, на свет. Это опять был Задний, то есть тот самый двор, на который они попали сразу после того, когда не смогли войти в закрытые Куретные ворота. Эти ворота теперь были сбоку, и возле них стояли стрельцы в белых шубных кафтанах. А раньше они не отзывались! Дядя Трофим строго сказал им:

— Где вы только что шатались?! Степан крепко гневался, не мог до вас достучаться. Поотрывает он вам теперь головы.

— Так, это… — начали было оправдываться стрельцы.

Но дядя Трофим не стал их слушать, а приказал открывать. И они открыли. Но не все ворота, а только калитку при них и объяснили, что так им велел боярин.

— Какой еще боярин? — строго спросил дядя Трофим, входя в калитку.

Но ему ничего не ответили. Дядя Трофим с Маркелом вышли из дворца. Дядя Трофим остановился, посмотрел на двор князя Семена (который, как уже говорилось, стоял прямо напротив дворца) и сказал:

— Не в доброе время ты к нам приехал, Маркелка. Надо бы тебя прямо сейчас домой отправить. Домой хочешь?

Маркел промолчал. А что, он подумал, ждет его дома? И кто? Но тут же опять подумал, что и тут, конечно, тоже настали очень непростые времена. И Маркел вздохнул. Тогда дядя Трофим поправил шапку и сказал:

— Ну, ладно. Чего это я вдруг? На голодное брюхо ни о чем добром не думается. Пойдем-ка, сперва соберем чего-нибудь на стол.

И они пошли — через дорогу, на князя Семена двор и дальше налево, за поварню. Проходя мимо поварни, дядя Трофим остановился и велел позвать Герасима. Когда вышел Герасим, дядя Трофим сказал, чтобы тот принес ему чего-нибудь перекусить, и чтоб погорячей. Герасим поклонился и ушел к себе обратно. Дядя Трофим прошел еще немного и, увидев Фильку (того самого, вчерашнего), подозвал его к себе и вначале спросил про Маркелову кобылку, как там она, а после велел, чтобы Филька сбегал к Демьянихе и принес от нее пирогов.

— И чтоб не горелых! — прибавил он строго.

Филька ушел скорым шагом. А дядя Трофим с Маркелом поднялись по лестнице и вошли в дяди Трофимово жилище. Там дядя Трофим велел сесть, и они сели. Дядя Трофим посмотрел на бутыль. Маркел сразу взялся за шкалики.

— Погоди, — сказал дядя Трофим. — Сперва горячее. Сейчас от Герасима принесут. А вот и несут уже!

И вправду на лестнице послышались шаги. После открылась дверь и вошли два холопа. Один поставил на стол миски — белой глины! — а второй котел с половником и начал разливать по мискам. Это была щучья уха. Дух от нее шел очень заманчивый, Маркел не удержался и облизал губы.

— А пироги? — спросил дядя Трофим.

— Сейчас принесут, — ответил один из холопов.

Дверь снова открылась, вошла баба с подносом, накрытым вышивным полотенцем. Под полотенцем были пироги — тоже рыбные, конечно, потому что это было в среду, в постный день. Но пироги были толстенные и очень аппетитные. Дядя Трофим махнул рукой. Баба и холопы вышли. Дядя Трофим, не глядя, взял один из пирогов, сильно надкусил его и пожевал немного, после второй рукой взял ложку, зачерпнул ушицы и попробовал. Подумал и сказал:

— Годится.

И начал есть — не спеша. Маркел тоже — ложка в ложку. Так они ели достаточно долго, съели уже больше половины, когда дядя Трофим наконец остановился, утер ладонью губы и сказал:

— Ядреная.

И только теперь уже велел налить. Маркел налил из бутыли своего, вчерашнего. Дядя Трофим взял шкалик, поднял его, покосился на образа, левой рукой перекрестился (потому что в правой держал шкалик) и сказал:

— Земля ему пухом. Пока что.

И они выпили. Дядя Трофим опять утерся, посмотрел на Маркела — и вдруг усмехнулся и сказал:

— Что, Маркелка, глазки выпучил? Оттого, что они все передо мной вот так?! — И он показал рукой, как вьется дым.

Маркел молчал.

— А что, — продолжал дядя Трофим, — ты думал, что если я с тобой вот так запросто сижу и хлебное вино хлещу, то я со всеми такой? Или что я им и тебе ровня?! А? Отвечай!

И он аж покраснел лицом! А Маркел по-прежнему молчал и только вот так — непонятно, как — сделал бровями. Дядя Трофим рассмеялся. А отсмеявшись, продолжал — и уже опять сердито:

— А я какая вам ровня? Вы кто?! А я стряпчий, Маркелка, слышишь?! Стряп-чий! Стряпчий я! Разбойного приказа! Не Сытного, не Дровяного, не Царицына и даже не Аптекарского, а… — и замолчал.

— Разбойного! — сказал Маркел.

— Разбойного, — кивнул дядя Трофим. И еще раз повторил: — Стряпчий. Разбойного! А выше стряпчего кто? Стольник! А выше стольника только окольничий! А так как у нас в приказе стольников нет, то я после князя Семена второй человек! А князь Семен сидит в Думе. На нижней лавке, правда, потому что еще молод, а как царь пожалует ему боярина, так он пересядет на верхнюю. А мне выхлопочет стольника! А то я и сам выхлопочу. Есть за что! И еще как! Вот как сегодня я…

Но тут дядя Трофим вдруг резко замолчал и стал смотреть в стол. Маркел потянулся к бутыли.

— Нет! — строго сказал дядя Трофим. — Не тот сегодня день! А вот! — и тут он сделал вид, будто смеется, и также будто весело продолжил: — Ты, я видел, удивлялся, как все тут мне несут все, что я ни потребую. А как им еще быть? Весь этот угол княжеских хором — мой собственный, я его у князя выкупил. Это теперь мое жилье, и я его сдаю внаем, недорого. Ну, и… — Тут он улыбнулся. — Ну, и еще беру харчами. А сколько мне надо харчей? Вот они и несут и еще спасибо говорят. Мои приживальцы! Га! — и показал еще налить.

Маркел налил. Дядя Трофим начал пить. Но не допил, поморщился, отставил шкалик, еще сильней поморщился и вдруг сказал:

— А лопаря кто-то убил! Да только что теперь кому этот лопарь, если самого царя… — Но сразу же поправился: — Если государь усоп! Кому теперь до лопаря?

И посмотрел на Маркела. Маркел молчал. Дядя Трофим усмехнулся, сказал:

— Это хорошо, что ты молчишь. Болтунов не люблю! Я бы, если б был царем, указ издал бы: всем болтунам резать язык. Хотя, — тут же прибавил он, — если все будут молчать, как мы тогда свое дело будем делать?

Маркел спросил:

— А тот строгий человек в красной рубахе, который в застенке при инструментах сидел, это кто?

— Это Ефрем-палач, — сказал дядя Трофим. — Эту рубаху ему сам покойный царь пожаловал. За службу! И он только в ней теперь ходит. Какой бы ни был мороз, а он везде в ней. Ну, иногда полушубок на плечи накинет, но не застегнутый, чтобы рубаху было видно. Царь раньше любил говорить: «Эх, Ефрем, Ефремушка, мне тебя Бог дал. Без тебя я кем бы был? Безруким!» Вот как покойный государь, бывало, говаривал. А сегодня я смотрю: а он лежит на спине, ноги разутые, в чулках, а Федоска, его поп крестовый, его вот так за волосы держит, ножиком их перепиливает и приговаривает: «Нарекается Ионою». А у государя глаз уже стеклянный, государь уже почил! Федоска его неживого постриг, и это великий грех!

— Ты это сам видел? — спросил Маркел.

— А что, — злобно сказал дядя Трофим, — ты что, хочешь сказать, что я брешу?!

— Нет, почему…

— Тогда молчи!

Маркел сжал губы. Дядя Трофим посмотрел на бутыль. Маркел еще налил. Но дядя Трофим пить не стал, а только взял пирог, отломил от него ухо и начал мять его в пальцах. После опять заговорил:

— Да, это было так: государь лежал возле постели на спине, руки раскинувши, в халате, халат златотканый, а чулки простые. И Федоска-поп над ним и что-то шепчет. А остальные все у стенки жмутся. Я сразу к царю, склонился… И, слышу, Бельский зашипел: «Куда, пес?! Уберите его!» И эти сразу ко мне, за ворот хвать — и оттаскивать. А Бельский: «Что ты нюхаешь?!» А я молчу. Я же понимаю, чего ему хочется: чтобы я что-то ответил. А я молчу, как пень! Меня под локти и к двери, и в дверь, и еще в спину, и еще, и я уже мордой в пол!.. Ну, не совсем, не в пол. Степан мне руку подал, поддержал, Степан был рядом. А эти сзади: «Вон его! Вон! Вон!» И мы ушли.

Только после этого дядя Трофим взял шкалик, посмотрел на иконы и выпил. Маркел молчал. Дядя Трофим утерся и сказал:

— Вот так великий государь преставился. Как пес! Хуже лопаря валялся. Лопарь же у чужих, а он у себя дома.

Тут дядя Трофим опять насторожился, долго слушал, потом улыбнулся и сказал:

— Мышь. Слава Тебе, Господи, что мышь. А то…

И махнул рукой. И показал еще налить. Когда они выпили, дядя Трофим начал закусывать. Маркел спросил:

— А кто такой Степан?

— Степан! — передразнил дядя Трофим. И повторил: — Степан! — И уже просто сердито продолжил: — Какой он тебе Степан? Это он мне Степан, а тебе Степан Варфоломеевич. Сотник он первой дворцовой сотни, вот кто. И не кривись, что сотник! Я же говорю: дворцовый он! Первой стрелецкой сотни сотник, белохребетников, как мы их называем за их кафтаны белые, понятно? Белохребетники — это ого! И у Степана еще посох, который только начальным головам полагается. Да только он повыше их всех будет! Его даже сам Фома Сазонов, начальный голова первого стрелецкого Стремянного полка, всегда с поклоном встречает и о здоровье спрашивает. Вот! Его и бояре опасаются, особенно кто помоложе. А ты: Степа-ан! Попридержи язык, Маркел, когда в другой раз с ним встретишься! Видал, как нас пропустили в палату, куда не всех бояр впускали? А нас с ним сразу! Степан только руку поднял! А я только овчинку показал!

— Овчинку? — сразу же спросил Маркел. — Какую?

— Обыкновенную! — сердито ответил дядя Трофим. — Будешь хорошо служить, и у тебя такая будет. Или мою тебе передадут…

Эти последние слова дядя Трофим проговорил медленно, врастяжку и опять прислушался. А после поднял палец и сказал:

— О! — со значением.

Теперь и Маркел ясно слышал, что кто-то негромко стучит по доске. Но где стучит, непонятно. Так, где-то в глубине хором.

— О! — еще сильнее улыбаясь, повторил дядя Трофим. — О, вспомнили!

А после встал, поправил на себе шапку, сказал:

— Я скоро приду. А ты сиди здесь и никому не открывай. А если все равно войдут, то ничего не отвечай, о чем бы у тебя ни спрашивали. Ну да я быстро. Не скучай!

И он развернулся и ушел к себе, в ту дверь возле ковра. Маркел сидел за столом. Было совсем тихо. За окном уже стемнело. Эх, с грустью подумал Маркел, страсти какие: царь преставился, что теперь будет? Или будет так же, как и было? А что, подумал он уже спокойнее, жили же они у себя в Рославле сколько уже лет и про царя не вспоминали, пока в прошлом году не приехал к ним дядя Трофим и не начал допытываться, много ли у них порядка и не ходит ли кто через Астер на ту сторону к Литве и не носит ли туда чего, а после не тащит ли чего обратно тайком от казны? И стал грозить царским гневом! Вот только когда им царь припомнился. А так жили себе, слава Тебе, Господи…

И тут Маркел перекрестился, уже глядя на иконы. Икон у дяди Трофима было много и лампадок было несколько, а правильней, четыре. Маркел встал и подошел к иконам, еще раз перекрестился и прочел (про себя) Отче наш. Это он прочел, глядя на Спаса. Потом, глядя на Богородицу с Чадом, прочел Богородицу. Потом стал смотреть на Николу…

И ничего не читалось. Просто смотрел — и все. Так-же и святой Никола смотрел на него очень внимательно, Маркелу даже казалось, что морщины у Николы на лбу то строго сойдутся, то немного разойдутся. А то опять сойдутся. Это он, наверное, сердится на то, что я из дому убежал, подумал Маркел. Так я, может, еще и вернусь, подумал Маркел дальше. А если даже не вернусь, то буду им помогать, здесь же совсем другая жизнь, в Москве, у них же здесь у всех всего навалом. Это же вон каких пирогов нанесли, каких толстющих, жирных — и это в постный день, а что они в скоромный носят, так пока и не представить! А царь? А что царь! У царя два сына, кого-нибудь да выберут, так что без царя не останемся.

И вдруг подумалось: а ведь царя убили! Дядя Трофим об этом почти прямо говорил! А сперва убили лопаря — это чтобы он им не мешал, не путался, когда они пойдут убивать царя! Да только как это пойдут, да как ты к царю подойдешь и незаметно нож достанешь, когда вокруг царя всегда бояре, слуги всякие, рынды, стрельцы? Да кто же тебе даст его убить? Вон же только что дядя Трофим рассказывал, что, когда он туда вбежал, сколько там было народу?! Туча! А царь между ними лежал мертвый. Так, может, он просто умер, просто Бог его прибрал, и все. А лопарь как про это узнал, от досады зарезался. А где он взял нож? Плюнул, дунул, нашептал, еще раз дунул — вот тебе и нож в руке. Он же колдун! И режься! И зарезался. Подумав так, Маркел посмотрел на Николу. Никола смотрел очень строго. Маркел еще раз перекрестился, поклонился большим обычаем, вернулся к столу, сел и стал дальше ждать дядю Трофима.

А дядя Трофим все не шел и не шел. За окном стало совсем темно…

8

Вдруг сбоку кто-то кашлянул. Маркел поднял голову и увидел, что это дядя Трофим. Он стоял возле ковра с пистолями и улыбался. После сказал:

— Эх, ты! Я тут давно уже стою. А ты что, задремал?

— Винюсь! — сказал Маркел.

— Чего уже виниться? После виниться будет некогда, — сказал дядя Трофим, опять садясь к столу. — Сунут ножиком под ребра, вот и все дела.

— Здесь, что ли? — недоверчиво спросил Маркел. — В Кремле?!

— В Кремле особенно, — сказал дядя Трофим. — Или грибочков поднесут. Вот ты чего сейчас жуешь?

— Пирог.

— А он с грибами! А с какими?

— Так ты же мне, дядя Трофим…

— Что я? Я этот пирог не стряпал, — строго сказал дядя Трофим.

И взял его у Маркела, сунул себе под нос, понюхал и сказал:

— Ну, может быть, — и откусил немного, пожевал и проглотил. Потом заговорил с усмешкой: — Знаешь, как царю еду подносят? Так вот, сперва, еще на кухне, повар перед тем, как на блюдо положить, обязательно кусочек отведает. А мы рядом с ним стоим и смотрим, чтобы проглотил как следует. После один из нас это блюдо несет, а двое других идут рядом, охраняют. И вот поднесли к столу. Его там у нас берут и снова пробуют — сперва один едчик, после другой, — и передают боярину. Боярин, кравчий называется, опять попробует, а царь на него смотрит! И только потом уже сам царь эту еду берет и тоже сперва пробует, а только потом уже ест. И так с каждым блюдом. А их за один обед может быть до полусотни! И так же питье. Вина могут полкубка перепробовать, пока он до царя дойдет. Так что, если бы ему сегодня подали отраву, так не один бы он преставился. А так только один. Значит, отравы не было.

Маркел вначале помолчал, а после с опаской спросил:

— А разве говорили про отраву?

— А как не говорить, — сказал дядя Трофим, — если государь преставился? Когда государь преставляется, об этом всегда говорят. Говорили и сегодня, и приговорили, что отравы не было. А было…

И он опять замолчал. Но и Маркел теперь тоже молчал, не спрашивал. Дядя Трофим улыбнулся, сказал:

— Но я же тогда этого еще не знал. Я же забежал туда и вижу: государь лежит! Мертвый! А Федоска его постригает. А эти все вдоль стенки жмутся. А одеяло на царя свисает, пол-лица ему уже закрыло, и никто его не подоткнет.

— Это у него в опочивальне было? — спросил Маркел.

— Почему в опочивальне?

— Потому что одеяло. Где ему еще лежать?

— Э! — сказал дядя Трофим довольным голосом. — А ты внимательный! — Потом опять строго сказал: — Нет, не опочивальне это было, а в комнате.

— А что такое комната?

— Ну, это, скажем так, государева светлица, — сказал дядя Трофим. — Он там ответы принимает. А опочивальня — это еще дальше, за крестовой. Крестовая — это его молельня, домашняя церковка, там поп Федос сидит, и больше никого туда не допускают. Даже бояр никого! Боярам можно только в комнату, они его там дожидаются. И там же, в красном углу, стоит царское место, престол, а вдоль других стен лавки. Но на лавках никто не сидит, не положено! Это только по великим праздникам или если дело очень хлопотное, государь может позволить сесть. А сам всегда сидит! В шапке. А они все стоят без шапок. Но это когда царь здоров. А тут он, наверное, уже недели с три как не мог усидеть, и обустроили ему лежанку на царском месте — с подушкой, с одеялами. И так он там сегодня и лежал, в этом гнезде, с утра. Бояр выслушивал. После стало ему худо, и отнесли его в мыльню. А его мыльня тоже там, за крестовой, через сени от опочивальни. Долго его там парили! Я спрашивал, Тимошка Хлопов парил. И напарил очень славно! А эти стояли, ждали. После его к ним вынесли. Он был румяный, веселый, все вот так вот руки утирал и усмехался. А после там же обедал. Это когда уже почти что всех прогнали. Может, только пятеро, ну, или четверо бояр остались. И вот он обедал, а они стояли. И он хорошо пообедал, с охотой и даже с охотой выпил чару. А после лег спать. Но не спалось ему! И он тогда говорит: «Нет, не лежится. Позовите Родьку». Это, значит, Родиона Биркина. Пришел этот Родион, они с ним сели, государь вот так вот вперед наклонился, стал расставлять шахматы… И вдруг упал! Глаза закатил и помер. Вот и все!

Тут дядя Трофим сам взял бутыль, сам налил двоим и сам первый выпил. За ним выпил и Маркел, утерся и спросил:

— Какие шахматы?

— Обыкновенные, немецкие, — сказал дядя Трофим. — Я их сам видел. Государь вот так лежал, руки раскинувши, а шахматы вокруг него валялись. А Родька стоял в углу, вот так пасть свою раззявил и грыз свою руку, волчара! Я сразу кинулся к царю, встал на карачки, принюхался… А Бельский уже шипит: «Вон! Вон его!» И меня за шиворот и выволокли!

— А что ты вынюхивал? — спросил Маркел тише обычного.

— Отраву, что еще, — еще тише ответил дядя Трофим.

— И… что?

— Ничего! Да и не дали мне принюхаться.

— А если бы дали?

— Кто знает!..

Маркел помолчал, потом спросил уже немного громче:

— И что теперь?

— Как что?! — сказал дядя Трофим уже совсем обычным голосом. — Лопаря кто-то зарезал, вот что. А лопарь — наш, он в наши приказные книги записан, а не в дворцовые, как тут Степан брехал. Так что нам надо лопаря дальше расследовать. Со всей строгостью! Потому что у него был умысел на государя и умысел сбылся! И вот, ты спрашивал, вот это мне!

С этими словами дядя Трофим выложил на стол кусок овчинки. Кусок был круглый, небольшой, вершковый. Дядя Трофим его перевернул… И Маркел увидел, что на его обратной стороне выжжен двуглавый царский орел.

— Вот это мне, — еще раз сказал дядя Трофим. — Мне эта овчинка любую дверь откроет и любой язык развяжет.

Маркел молчал.

— А вот это, — продолжал дядя Трофим. И выложил на стол еще одну овчинку, немного поменьше. И быстро спросил: — Это чье?

Маркел задумался. После медленно протянул руку вперед, также медленно перевернул овчинку — там был такой же герб — и потянул ее к себе.

— Смотри! — строго сказал дядя Трофим. — Был у меня добрый помощник Васька. Три года у меня служил. Много мы с ним славных дел содеяли. А после не уберегся он, отведал грибочков, вот точно как ты сегодня — и не стало Васьки! Так что смотри у меня, не ешь без спросу чего ни попадя, не лезь под нож, слушайся меня во всем — и когда-нибудь останешься здесь жить вместо меня, и уже тебе будет Демьяниха пироги, а Герасим ушицу носить.

— Дядя Трофим!.. — начал было Маркел.

— Хватит болтать! Нам надо дело делать! Вставай!

Маркел сунул овчинку за пазуху и встал следом за дядей Трофимом.

9

Во дворе крепко морозило, потрескивал лед под ногами. Зато было светло, потому что небо было чистое, а луна большая, почти полная. Дядя Трофим и Маркел обошли князя Семена хоромы и подошли к воротам. Там им сразу же, без всяких слов открыли. Они перешли через дорогу и подошли к дворцовым, Куретным воротам. Там дядя Трофим постучался в калитку.

— Кто? — спросили недовольным голосом.

— По государеву делу, — ответил дядя Трофим.

В калитке открылось окошко. Дядя Трофим сунул туда овчинку. Калитка открылась. За калиткой стояли стрельцы в белых кафтанах. Дядя Трофим назвал «Смоленск», стрельцы расступились, и дядя Трофим с Маркелом пошли дальше. Они опять шли по Заднему государеву двору, двор был, конечно, пуст, светила яркая луна, потрескивал на лужах лед, было морозно. Маркел спросил, куда они идут, дядя Трофим сказал, что к лопарю. Пройдя через Задний двор, они взошли на невысокое крылечко, дядя Трофим стукнул в дверь, показал овчинку, назвал «Смоленск», и их впустили уже во дворец. Там они еще немало шли в сплошных потемках, поворачивали то в одну, то в другую сторону, их еще три раза останавливали, и теперь уже не только дядя Трофим, но и Маркел показывал овчинку. Наконец они опять вышли во двор, но в уже в Передний, царский, и там свернули под уже знакомую Маркелу лестницу, показали овчинку, сказали «Смоленск» — и их пустили, уже опять во дворце, вниз по еще одной лестнице. Там, в самом низу, в сенях тоже стояли стрельцы в белых кафтанах. Эти уже ничего не спрашивали, дядя Трофим только кивнул их старшему и прошел дальше, в застенок. Маркел прошел за ним следом.

В застенке прямо напротив двери возле дыбы стоял человек. Он был без шапки и голый по пояс, но Маркел его сразу узнал — это был один из тех троих, которых он вчера здесь видел и тогда был пищик, он сидел за столом и записывал. А теперь он стоял под дыбой и был в хомутах. Рядом с ним стоял Ефрем в красной рубахе. Ефрем был очень грозный и так и сверкал глазами. А за столом сидел уже другой, новый пищик и настороженно смотрел на дядю Трофима. Дядя Трофим строго сказал:

— Гришу вижу. А те остальные двое где?

— Ищут их, — ответил новый пищик. И постучал пером в чернильницу.

— Как это ищут? — еще строже спросил дядя Трофим. — А куда они девались?

— Так по домам они пошли. Всех распустили же, — ответил новый пищик. — А после стали их искать. Но нашли только вот этого… — И он кивнул на того, кто стоял возле дыбы, то есть на бывшего пищика.

Дядя Трофим повернулся к нему и спросил:

— Гриша, где Филат? А где Сысой? Ты куда их подевал, скотина!?

Гриша, то есть бывший пищик, молчал.

— Гриша! — повторил дядя Трофим. — Я у тебя спрашиваю.

— Не знаю я! — дерзко ответил Гриша.

Дядя Трофим подошел к дыбе, совсем близко к Грише, почти голова к голове, и еще раз сказал:

— Гриша! Ну! — и согнутым указательным пальцем постучал себя по уху.

Но и тогда Гриша смолчал. Дядя Трофим показал рукой вверх. Ефрем потянул за веревку, и Гриша поднялся, повис. Но руки у него еще держались.

— Гриша, — сказал дядя Трофим. — Я шутить не люблю. Где они оба?

— Откуда я знаю! — сказал Гриша. — Ты ушел, и мы тоже стали собираться. А что здесь было делать? Я книгу отдал, Филат ее замкнул, и я пошел.

— А где Филат?

— Я не знаю!

— А кто лопаря зарезал?!

Гриша промолчал. Дядя Трофим мотнул рукой. Ефрем встряхнул веревкой, Гриша дернулся, но руки опять удержал, не дал им вывернуться, хоть сам весь покрылся потом.

— А ты крепкий, Гриша, — сказал дядя Трофим и сделал Ефрему знак. Ефрем ослабил веревку, Гриша опустился и встал ногами на пол. — Ох, дурень ты, Гриша, дурень, — участливо сказал дядя Трофим. — Не ты ведь лопаря зарезал, я же это чую, а отвечать будешь ты. А твои приятели буду у себя дома на печи полеживать да над тобой посмеиваться.

— Га! — гневно воскликнул Гриша. — Полеживать! На печи! Не там вы ищете! В канаве они, вот где!

— А ты откуда знаешь, что в канаве? — насмешливо спросил дядя Трофим. — А если в канаве, то в какой? Почему не говоришь, в какой?! Может, клещей хочешь попробовать? Или утюга?

Гриша молчал. После облизал губы, сказал:

— Ничего я тебе не скажу. Потому что не знаю. Лучше сразу руби голову.

— Э! — сказал дядя Трофим. — Да как же это можно? Я, Гриша, не злодей, чтобы без суда рубить. Вот присудят, я и отрублю. Если Ефрем позволит, потому что это его служба. А пока не обессудь! — И он опять махнул рукой.

Ефрем дернул веревку, и Гриша снова повис. Дядя Трофим обернулся к Маркелу и будто бы с участием спросил:

— А ты чего стоишь? Иди, присядь. В ногах правды нет.

— Я ничего, я постою, — сказал Маркел.

— А! — сказал дядя Трофим. — Хочешь сам попробовать. Ну и Бог в помощь. Давай! — и даже поманил рукой.

Маркел подошел к дыбе. Гриша смотрел в сторону.

— Вот что, — сказал дядя Трофим. — У меня, сам знаешь, сколько сейчас всяких хлопот. Так я пойду пока, скоро вернусь, а ты поговори с ним. Может, он с тобой разговорится. Может, ты какое слово знаешь. — И дядя Трофим и в самом деле развернулся и пошел к двери, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

А Маркел стоял столбом и не знал, с чего начать. Еще бы, думал он, допрашивать в Москве! В государевом застенке! Ему от таких мыслей стало жарко, и он утер пот со лба. После осторожно посмотрел на Гришу. Гриша смотрел в сторону и даже как будто усмехался. Маркела взяла злость, и он громко сказал:

— А ну посмотри мне в глаза!

Гриша посмотрел.

— Где твои приятели? — спросил Маркел.

Гриша молчал. Пищик от стола сказал:

— Мы их и дома искали, и по дороге. Они как сквозь землю провалились!

— А далеко они живут?

— Один на Балчуге, а второй здесь близко, в Китай-городе.

— А этот? — И Маркел кивнул на Гришу.

— А этот совсем здесь. В подсоседях у одной старухи.

— Какая старуха?! — обиделся Гриша. — Да ей еще… — и замолчал.

— Поздно тебе теперь о бабах думать, — насмешливо сказал пищик. И продолжал: — Там мы его и взяли, у той бабы. Они только сели за стол, а тут мы!

— Ладно, — сказал Маркел. — Это не наше дело, кто у кого в подсоседях. — Повернулся к Грише и спросил: — А вот кто лопаря зарезал? Ты?

И резко махнул рукой! Ефрем рванул веревку, Гриша взлетел под перекладину! Маркел махнул вниз — и Гриша полетел обратно, грохнулся об пол и застыл. Маркел быстро опустился на колени, взял Гришу руками за голову и посмотрел ему в глаза. Взгляд у Гриши был остановившийся.

— Жив, жив, — сказал Ефрем. — Таких черт не берет.

Гриша закашлялся, повел глазами. Маркел сказал:

— Ты, Гриша, на меня не гневайся, я человек подневольный. Велят тебя поднять, и я еще раз подниму. Но зачем тебе себя мучить? Скажи, кто здесь был, пока дядя Трофим ходил обедать, и мы тебя отпустим. Ну! Говори!

Гриша молчал и то закрывал глаза, то открывал.

— Мочало! — приказал Маркел.

Ефрем подал мочало. С мочала капала вода. Маркел сунул мочало Грише. Гриша схватил его зубами, стал обсасывать. Маркел терпеливо ждал. Насосавшись, Гриша выплюнул мочало, повернул голову к Маркелу и сказал:

— Нашли дурня! Я вам сейчас расскажу! И вы мне сразу кишки выпустите.

— Зачем выпускать? — удивился Маркел.

— Как зачем?! — ответил Гриша. — Непростой он человек, вот что. Вы за него не только кишки, а и…

И тут он замолчал, и стал смотреть на Ефрема. Маркел велел Ефрему:

— Выйди вон.

— Чего это я вдруг буду выходить? — обиделся Ефрем. — Здесь мое место. Я здесь двадцать лет служу.

— А я сказал: выходи! — уже громко, в голос повторил Маркел. — Дойдет до тебя время, будешь говорить, а пока молчи!

— А, язва, так ты мне грозить! — взревел Ефрем. И руки поднял, и продолжил: — Я выйди, а ты останься! Что ты задумал, пес?!

— Выйди вон, я еще раз сказал! — уже тоже проревел Маркел. — По государеву делу! — и вытащил овчинку. — Вон, я кому сказал! Вон, пока не позову! — и стал трясти овчинкой.

Ефрем злобно рыкнул, но больше противиться не стал, а развернулся и пошел вон из застенка. Маркел посмотрел на пищика. Пищик смотрел перед собой и делал вид, будто чистит перо. Маркел посмотрел на Гришу и сказал:

— Вот! Видел? Я тебя пока что пожалел. А будешь запираться, я его обратно позову. И он тебе Крым покажет!

Гриша молчал. Маркел продолжил:

— Если будешь отпираться, мы тебя еще раз поднимем. И будем держать до утра! И я еще велю кнута. И веника паленого! Так что лучше сразу говори.

— А что, я скажу… — ответил Гриша, и он это сказал так тихо, чтобы за столом было неслышно. И так же тихо продолжил: — Пришел один человек, достал нож и зарезал. А нам велел молчать. И ушел.

— Кто это был? — спросил Маркел тоже очень тихим голосом.

— Один очень важный человек. У тебя через забор толчется.

— Га! — сердито воскликнул Маркел. — Откуда ты про мой забор знаешь? Я рославльский!

— Вот я про Рославль и говорю, — сказал Гриша. — Кто у тебя за забором?

Маркел молчал.

— Вот он и зарезал! — сказал Гриша.

— Дурень! — в сердцах сказал Маркел. — И висеть тебе здесь, пока не помрешь, вот что я тебе скажу. А мог отвертеться! Если бы того назвал.

— Ну и назвал бы, — сказал Гриша. — А что дальше? Кто бы мне поверил? И опять подняли бы на дыбу, только теперь уже для сверки. Так ведь?

Маркел молчал. Гриша сказал:

— Дай мне еще мочало. Что-то горит внутри. Ох, как горит!

И открыл рот, и захрипел! Изо рта пошла пена! И его стало всего трясти!

— Эй, ты! Эй, ты! — всполошился Маркел. — Ты чего это? Уймись! Вот мы тебе сейчас! — И крикнул пищику: — Сюда, болван! Подсоби!

Пищик подбежал к нему, посмотрел на Гришу и кинулся дальше, к двери, раскрыл их и закричал:

— Ефрем! Ефрем!

Прибежал Ефрем, схватил ведро и окатил Гришу водой, а после встал перед ним на колени и начал оглаживать его руками и что-то приговаривать — то медленно, то быстро, то опять медленно, — а то просто крестить его, а после опять оглаживать. После сказал:

— И вот еще травкой!

И в самом деле тут Ефрем полез к себе под рубаху, достал оттуда мешочек, развязал его, насыпал из него себе на ладонь какой-то серой трухи (наверное, сушеной травы) и затолкал ее Грише в рот. А после заставил это проглотить. А после дал запить.

И Гриша мало-помалу очухался. Открыл глаза и даже улыбнулся.

— Вот так надо, — сказал Ефрем. — По-христиански. Понял?

Маркел молчал. Вдруг сзади послышалось:

— Учись, Маркел.

Они все трое обернулись. В дверях стоял дядя Трофим. Маркел и Ефрем вскочили на ноги. Дядя Трофим спросил:

— Что тут у вас нового?

— Ничего, — сказал Маркел.

— Ну и пока что ладно, — сказал дядя Трофим. — Пусть Гриша полежит, оклемается. А у нас дела. Нас князь Семен зовет. Пойдем!

Маркел встал и медленно, как будто нехотя, пошел к двери. Пищик спросил:

— А с лопарем что делать?

— Схороните его, — ответил дядя Трофим.

— А он крещеный разве? — удивился пищик. — И как его тогда хоронить, если он нехристь? И где?

— Не хоронить, а схоронить! — строго поправил его дядя Трофим. — В ледник его! И обложить как следует. А похоронить всегда успеете. Да и чего его хоронить, если он некрещеный? И на государя умышлял! Но пусть пока полежит, может, еще пригодится.

И он развернулся, Маркел вместе с ним, и они оба вышли из застенка.

10

Дальше они, пройдя через сени, поднялись по лестнице наверх, открыли входную дверь, и Маркел уже шагнул было дальше, во двор… Но дядя Трофим взял его за рукав и негромко сказал:

— Погоди!

Маркел остановился. Дядя Трофим, теперь уже ничего не говоря, потянул Маркела за собой, и они зашли под небольшой навес. Укромное место, подумал Маркел, здесь их со стороны совсем не видно, а зато им виден весь двор.

— Славный схрон, — сказал дядя Трофим негромким голосом. — Ну а теперь рассказывай, что там у вас было, пока я ходил.

— Ничего у нас особенного не было, — нехотя ответил Маркел. — Только один Гриша нам остался, а тех двоих убили, это теперь уже ясно. Нет их нигде!

— И это хорошо, — сказал дядя Трофим. — Если их убили, значит, они много знали. Значит, мы правильно идем, по следу. А что еще Гриша сказал? Назвал кого?

— Ну, не совсем, — ответил Маркел. — Только сказал, что приходил к ним один человек, зарезал лопаря и ушел. И велел молчать!

— И они молчат! — со значением сказал дядя Трофим. — Даже на дыбе! Значит, очень непростой был человек, если они его так слушаются. — Потом спросил: — И что, Гриша тоже молчал? И ни словечка не сказал? Не верю!

— Ну, немного говорил, конечно, — ответил Маркел. — Но не напрямую, а так, загадками. Вот, говорил, будто тот человек, который убил лопаря, у меня в Рославле за забором толчется.

— Так и сказал, что в Рославле? — переспросил дядя Трофим. — Слово в слово?

— Ну, не совсем, — ответил Маркел. — Просто сказал: у меня за забором.

— Сказал: «толчется»? — уточнил дядя Трофим.

Маркел кивнул. Дядя Трофим подумал и сказал:

— Ага! — потом совсем тихо прибавил: — Васька Шкандыбин это, вот кто!

Маркел молчал. Дядя Трофим продолжил:

— И это очень просто. Не мог Гриша тебе прямо говорить, не хотел, чтобы другие слушали, вот он и говорил загадками. Поэтому и получается, что если он сказал, что за твоим забором, то это не за тем, рославльским, а здесь, за нашим, за князя Семена, ясно? Ведь ты же там сейчас живешь, поэтому и за твоим! А теперь дальше: за князя Семена двором стоит двор Богдашки Бельского, подлой скотины… Но ладно! Не беря к сердцу, просто скажем: там стоит двор Богдана Бельского, государева оружничего. Понял?

— Так это, что ли, он?! — недоверчиво спросил Маркел.

— Нет, конечно! — ответил дядя Трофим. — Пойдет он тебе лопаря резать, а как же! Разве это его дело? Да и Гриша говорил же: толчется! А Бельский там не толчется, а жительствует. Толчется у него Васька Шкандыбин, старший сторож, сын боярский из Коломны. Вот этот истинно толчется! Я как на крыльцо ни выйду, всегда его вижу. Туда-сюда прохаживается, пальцы вот так за пояс вставит, брюхо вперед выпятит и сапогом вот так пяткой упрется и носком повертывает. Пес!

— И нам нужно его брать? — спросил Маркел.

— Покуда еще нет, — сказал дядя Трофим. — Да его и не возьмешь так просто. Сперва надо, чтобы на него кто-то сказал. А если кто и скажет, то, не тебе законы объяснять, такого говоруна надо сперва на дыбу, и он там должен это повторить. А это не всякий сможет. Вот наш Гриша и молчит, висит и ничего напрямую на Ваську не сказывает. А как три дня отвисится и ни на кого не скажет, то мы, опять же по закону, должны его снять. И мы снимем. Да и если он даже скажет, а после под пыткой подтвердит, что приходил к ним Васька и зарезал лопаря… А Васька, знаешь, что скажет в ответ? Что это наговор, что это лопарь Гришу околдовал, вот он и несет чего ни попадя. Или если даже мы докажем, что нож, которым лопаря зарезали, это нож Васькин, то он и тогда вывернется! Он же тогда скажет так: да, был грех, зарезал, лопарь его околдовал, и он не удержался. А теперь, скажет, винюсь. И что ему за это будет? Наложат на него епитимью, и будет он сорок дней поклоны бить. И то если он Бельскому во все эти дни не понадобится. А если понадобится, то он его в тот же день выкупит, вот и все!

— Так что нам тогда теперь делать? — спросил Маркел.

— А мы, — строго сказал дядя Трофим, — должны не спрашивать, что нам, бедным, делать, а ясно и понятно показать, что Шкандыбин лопаря убил не просто так от колдовства и ни от чего другого, а единственно по злобному умыслу, желая государя погубить, вот что! Шкандыбин же, я понимаю, думал как? Что пока жив колдун, то государю никакой беды не сделаешь, колдун его охраняет, и поэтому надо сперва колдуна убить, и тогда делай с государем, что хочешь!

— Так, ты думаешь, царя убили? — чуть слышно спросил Маркел.

— Да, — коротко сказал дядя Трофим. — И я тебе после растолкую, что здесь к чему. А пока мы будем делать вот что: сейчас пойдем и переговорим с Ададуровым. С тем, который лопаря сюда привез. Ададуров много чего знает! Вот мы у него и спросим, кто к нему на этой последней неделе захаживал и про колдуна как будто невзначай расспрашивал. И оторви мне голову, Маркел, если он нам не скажет про Ваську! Пойдем, пойдем! Не беда, что уже ночь, кто же такой ночью спит, если такая у нас всех беда — царь-государь преставился!

И он указал на дворец. Маркел присмотрелся и увидел, что и в самом деле во многих окнах в щелях между ставнями был виден свет.

— Пошли! — опять сказал дядя Трофим. — Ададуров здесь недалеко. Он же сегодня в карауле, на верхнем рундуке возле царицыной лестницы. Ну!

И они вышли из-под навеса и пошли вдоль дворцовой стены.

11

Вскоре они подступили под очень высокое, так называемое Постельное крыльцо и там повернули, спустились вниз по кирпичным ступеням и остановились перед дверью. Дядя Трофим постучал условным стуком, им открыли, он показал овчинку и сказал «Смоленск», Маркел тоже сказал, и их пропустили во дворец. Там они опять пошли по его нижнему нежилому этажу, по низким длинным переходам. В сенях, когда такие попадались, их каждый раз останавливали тамошние сторожа, дядя Трофим показывал овчинку, говорил, что они по государеву делу, и их пропускали дальше. Потом они с нижнего нежилого поднялись на первый жилой этаж, там повернули к терему, прошли через первый рундук (там дядя Трофим, кроме Смоленска, назвал еще Казань) и поднялись еще выше, уже на второй жилой этаж. И вот там, на верхнем рундуке, стояли уже не стрельцы, а так называемые ближние государевы жильцы. У этих жильцов у каждого было по маленькому серебряному топорику на длинной ручке, и они стояли очень плотно. Дядя Трофим назвал Казань, жильцы ему в ответ назвали Астрахань, но при этом ни на шаг не расступились. Дядя Трофим, как ни в чем не бывало, спросил:

— А где Федя? — И, так как они промолчали, прибавил: — Федя Ададуров.

— Какой он тебе Федя?! — сердито ответил один из жильцов. — Он тебе Федор Григорьевич! Да он государев ближний…

— Но-но! — грозно перебил его дядя Трофим и поднял вверх овчинку. — Не треплите имя государево! Государь помре!

Жильцы понемногу стали расступаться. Дядя Трофим пошел вперед. Маркел пошел за ним. Дальше, за жильцами, была дверь. Дядя Трофим стукнул в нее и сразу же вошел. Там, прямо напротив двери, на мягкой лавке сидел очень важный господин в богатых одеяниях, без шапки и пил из кубка. Вокруг господина стояли жильцы, их было не меньше четырех. Господин посмотрел на вошедших и начал было грозно хмуриться… Но тут же смутился и приветливо сказал:

— Трофим! — И даже добавил: — Трофимушка! — После чего повернулся к жильцам и сердито велел: — Пошли все вон! И дверь прикройте!

Когда жильцы вышли, этот господин (а это был, конечно, Ададуров) опять очень приветливо продолжил:

— Трофим! Я тебя сразу узнал! — Отставил кубок и сказал: — Садись.

Дядя Трофим сел на еще одну лавку, напротив хозяйской. Ададуров глянул на Маркела, но ему ничего не сказал. Маркел остался стоять. Ададуров опять повернулся к дяде Трофиму, и тот сказал почти насмешливо:

— Рад, что ты меня не забыл, Федя. А я думал, забудешь.

— Ну как же! Ну как же! — сказал Ададуров. Опять быстро глянул на Маркела и тихо спросил: — А это кто?

— А это наш Маркел, — ровным голосом сказал дядя Трофим. — Он у Ефрема в натаске. Вот я и взял его к тебе.

— Ты это брось! — сердито сказал Ададуров. — А то сейчас кликну своих!

— Лопаря ты уже кликнул, Федя, — насмешливо сказал дядя Трофим. — И государь преставился. По твоему кличу!

— Почему по моему? — тихо спросил Ададуров. — Я здесь при чем? Государь давно болел, еще с осени, еще когда послы от Лисаветы приезжали.

— От Лисаветы! Каково хватил! — строго сказал дядя Трофим. — А лопарь другое говорит.

— Лопарь говорит! — повторил Ададуров. — Да его еще в обед убили.

— А ты откуда это знаешь? Кто тебе сказал про это? — И дядя Трофим, повернувшись, прибавил: — Маркел!

Маркел выступил вперед.

— Э! Э! — воскликнул Ададуров. — Вы чего это?! Полегче!

Дядя Трофим махнул рукой, Маркел присел на лавку. Дядя Трофим опять повернулся к Ададурову и продолжал уже так:

— Ничего лопарь мне не сказал. Если бы сказал, я к тебе не ходил бы. А так он говорил только одно: что государь умрет сегодня. И он так и умер.

Тут дядя Трофим перекрестился. Маркел и Ададуров тоже.

— Вот так, — сказал дядя Трофим. — Бог дал, Бог взял. И никому из нас не ведомо, какой нам срок даден. Гадания, ворожения, заговоры, переплюи всякие — все это суть волхвование, и колдовство, и смертный грех. Но! Все-таки!.. — И он, немного помолчав, спросил уже совсем негромким голосом: — А вот как ты думаешь, Федя, вот если лопарь знал, сколько государю жить осталось, то знал ли он и про себя, что его тоже сегодня зарежут?

— Я думаю, что нет, — ответил Ададуров. — У колдунов, говорят, так всегда: они только про других знать могут, а про себя им Господь заслоняет.

— Как это — Господь?! — опять громко сказал дядя Трофим. — Ты что это, Федя, Господа при таких бесовских действах поминаешь?! Ты знаешь, что за это может быть?!

Ададуров помолчал, после сказал:

— Какой ты злой, Трофим! Каким я тебя видел в первый раз, таким ты и сейчас остался. Знаешь, почему я тебя так крепко запомнил? Потому что злей тебя я никого в жизни не видел!

— А ты добрый, Федя! — сказал, улыбаясь, дядя Трофим. — И за эту доброту наш добрый царь-государь тебя к себе приблизил. Он добрых, ох, как любил! Бывало, как куда приедет, так сразу…

— Ладно, ладно, — перебил его Ададуров и даже махнул рукой. — Государя еще даже в гроб не положили, а ты уже знай молоть. Грех это, Трофим. Все мы божьи твари, и у каждого свой крест.

И он перекрестился. А дядя Трофим не стал креститься и сказал:

— Так, говоришь, что еще в гроб не положили? Он, что ли, еще у себя?

Ададуров согласно кивнул.

— И ты его там видел?

Ададуров еще раз кивнул.

— И как он?

— Что «как»? — не понял Ададуров.

— Ну-у…

— А! — сердито сказал Ададуров. — Нет, ничего такого я не видел. А вот старые люди говорят, что, когда его мать померла, тогда ее всю разнесло и кожа струпьями покрылась. Потому что такой яд!

— Яды бывают разные, — сказал дядя Трофим.

— Я это знаю, — сказал Ададуров.

— А лопарь яды варил?

— Зачем ему яды?! — сказал с усмешкой Ададуров. — Если ему нужно было сжить кого со свету, он и без ядов сживал. Вот так сядет на снег, возьмет нож, нарисует кого надо, после ножом его ткнет — и снег сразу красный. Он мне это показывал.

Маркел перекрестился. Дядя Трофим спросил:

— А на кого гадали?

— На злого человека одного, — уклончиво ответил Ададуров.

— Так, может, он и на царя так погадал?

— Зачем?! Царь ему много добра сулил.

— Чего он тогда его не вылечил?

Ададуров вздохнул и сказал:

— Кто его знает! Чужая душа потемки, а колдовская тем более.

— Так… — начал было дядя Трофим, но тут же сбился, а после все же сказал: — Так ты думаешь, царя убили?

— А ты что думаешь? — спросил Ададуров.

Дядя Трофим молчал.

— Э! — насмешливо воскликнул Ададуров. — Если бы царь помер сам по себе, ты ко мне не приходил бы. А если ты пришел, то, значит, ищешь злодея. Только зачем мне его было убивать? Кто я был до царя? Никто! Голь перекатная! А теперь я ближний дворянин, царицын терем охраняю. И, может, дальше вверх пошел бы, если б царь не помер. А теперь что со мной будет, кто скажет?! Лопарь мог бы сказать, да его кто-то убил.

— А кто убил? — тут же спросил дядя Трофим.

— Злой человек, — уклончиво ответил Ададуров.

— А ты на кого думаешь?

— А мне думать не положено. Мне положено стоять на рундуке и никого на царицыну половину не пускать.

— А лезут?

— Лезут иногда. По дури! И не к царице, конечно.

— Ну, и слава тебе, Господи, — сказал дядя Трофим и перекрестился. — Овдовела наша государыня. Теперь небось слезами умывается. — И вдруг сказал: — Когда лопаря убили, я под ним нож нашел. Нож можно опознать.

— А можно и подбросить, — сказал Ададуров.

— Можно, — кивнул дядя Трофим. И вдруг быстрым голосом спросил: — А Шкандыбин у тебя бывает?

— Его нож? — спросил Ададуров.

— Может, и его, — сказал дядя Трофим.

— Нет, — сказал Ададуров. — Шкандыбин ко мне не ходил. И ничего про лопаря не выспрашивал. Если тебе это интересно.

— А кто выспрашивал?

Ададуров усмехнулся и сказал:

— Да вроде бы никто.

— Злой ты человек, Федюня! — сказал дядя Трофим. — Царь-государь столько для тебя добра сделал, из грязи тебя вытащил, отмыл, накормил, на ум поставил, а ты его убивца знаешь и молчишь. Нехорошо! Грех это!

Ададуров покраснел, после даже пошел пятнами… И не удержался и сказал:

— А вот и нет! Кто это? — и указал на Маркела.

Дядя Трофим твердо ответил:

— Это мой подьячий. Если меня убьют, он это дело вместо меня примет.

Ададуров посмотрел на Маркела. Маркел перекрестился.

— Ну! — громко сказал Ададуров. — Ну, Господи, спаси и сохрани!

После полез за пазуху, достал оттуда платочек, поднес его к свету (к лучине) и тихо сказал:

— Это государевы. Сегодня взял. Уже с ложа.

— Что это? — спросил дядя Трофим.

— Это его волос. А это ноготь, с мизинца, — чуть слышно сказал Ададуров. — Это когда он уже преставился.

— О! — только и сказал дядя Трофим. После прибавил: — Дай!

Ададуров дал. Дядя Трофим завязал платок и сунул его себе за пазуху.

— Знаешь, что с этим делать? — спросил Ададуров.

— Как не знаю!.. — сказал дядя Трофим. — Я это порой делаю. Прости, Господи! — и меленько перекрестился. А после, помолчав, прибавил: — Я же, когда туда вбежал, тоже хотел это срезать. И я уже к нему кинулся, встал на карачки и только руку протянул… Как Бельский уже шипит: «Уберите его!» И убрали. А ты после пришел и взял. Низкий тебе поклон за это!

Тут дядя Трофим и вправду ему поклонился.

— Да уже ладно тебе! — смущенно сказал Ададуров. — Я не христианин, что ли?

— Ну, мало ли, — уже опять сердито продолжал дядя Трофим. — Поэтому я тебе сразу прямо вот что говорю: если надумаешь на нас сказать, я ведь тоже не буду молчать! И я укажу, кто ногти государю резал и кто ему бороду драл, когда его уже отпели!

— Тьфу на тебя! — воскликнул Ададуров. — Злой ты какой!..

— Тут с вами будешь злым. А за это еще раз поклон. — И дядя Трофим похлопал себя по груди по тому месту, куда спрятал платок. Встал и сказал: — Ну, мы пошли. У нас служба. А скоро рассвет!

И он, а за ним Маркел развернулись и пошли к двери. И вышли оттуда вон.

12

Теперь им уже никто не заступал дороги, и дядя Трофим с Маркелом быстро спустились с верхнего рундука на нижний, а дальше через двойные сени вышли на Задний двор, опять рядом с Куретными воротами. Небо было еще темное, но луны уже не было видно. Дядя Трофим с Маркелом подошли к воротам. Там их даже без «Смоленска» сразу пропустили.

Выйдя из ворот, они остановились. Дядя Трофим опять ощупал на груди то место, под которым был спрятан ададуровский платок, и посмотрел в сторону, на едва различимые в темноте Ризположенские ворота Кремля. До них было полсотни шагов, не больше.

— Федя нам славно пособил, — сказал дядя Трофим. — Вот только запутал все. Что мне теперь Васька Шкандыбин? Васька только лопаря зарезал, велико ли это дело?! А вот кто…

И он опять прижал руку к груди и улыбнулся.

— Что ты будешь с этим делать? — спросил Маркел.

— А ты не знаешь?

— Ну-у… — протянул Маркел.

— Вот ты и нукай! — поддразнил его дядя Трофим. — А я буду дело делать.

— Не христианское оно, — сказал Маркел.

— А то, что они делали, по-христиански?

— За то им воздастся.

— Га! — громко сказал дядя Трофим. — Может, и воздастся когда-нибудь. И в другом месте! А я хочу так, чтобы им воздалось здесь, и побыстрей! Чтобы я на это посмотреть успел. Да и я, — тут же прибавил он, — тебя в это не путаю. Христос с тобой! Я сам все что надо сделаю. А ты пока пойдешь ко мне и будешь там сидеть, так надо. Потому что вдруг со мной что случится или я даже просто задержусь, а князь Семен придет туда и спросит, как мои дела, и кто ему тогда ответит? Таракан запечный? А так ты чин по чину скажешь, что я пошел в одно место и скоро вернусь, место очень важное, но не у нас в Кремле, а за стеной.

— Так ворота же еще закрыты, — сразу же сказал Маркел. — Никого еще не выпускают.

— А я в ворота не пойду, — сказал дядя Трофим. — Зачем мне ворота? Да и ждать, когда они откроются, так это неизвестно когда будет. Ты хоть знаешь, когда их вчера вечером закрыли? Еще за два часа до темного! Когда захотели, тогда и закрыли! Так и сегодня откроют, когда захотят. А может, совсем не откроют…

— Как это? — спросил Маркел.

— А вот так! — сказал дядя Трофим. — Государь преставился, и на посаде, говорят, сразу крамола завелась. Хотят Кремль зажечь! Ну, или так нам говорят, что они там так задумали. Говорят, чтобы нас застращать. И вот уже все наши ну орать: закрывайте, закрывайте ворота! Вот их и закрыли. И стрельцов ко всем воротам поставили, и в башни их насовали и к пушкам. А кто все это велел? Богдашка Бельский! Простой царев оружничий. Вот какую власть себе забрал, и вся Дума молчит! А еще вчера они все говорили: фу, Богдашка! А теперь им всем Богдашка: фу! Так что…

Но тут дядя Трофим спохватился, замолчал, посмотрел по сторонам, усмехнулся и сказал уже с усмешкой:

— Ты меня, дурня, не слушай. Да ты ничего и не слышал. Спросят, где я, скажешь, у Марьи. А сам никуда не выходи. Лучше ляг да вздремни, оно будет полезней. А если нужно будет что-то срочное, то зови Фильку, он все, что ты ему прикажешь, сделает, я ему вперед плачу. А сам, еще раз говорю, никуда не суйся! Ну да чего это я заболтался? Пошли!

Они перешли через дорогу, дядя Трофим постучал в калитку князя Семена ворот. Почти сразу открылось окошко. Дядя Трофим грозно спросил:

— Чего уставился?!

Сторож открыл им калитку. Дядя Трофим входить в нее не стал, а только спросил, не спрашивал ли кто его. Сторож ответил, что никто. Тогда дядя Трофим, повернувшись к Маркелу, сказал:

— Иди! И делай все, что я тебе велел.

Маркел вошел в ворота. Они за ним сразу закрылись.

13

Во дворе у князя было еще совсем пусто. Снег громко хрустел под ногами. Маркел зашел за поварню и начал подниматься по ступенькам. Помост был чисто подметен. Работящая у дяди Трофима соседка, подумал Маркел. Да и сама она из себя очень гладкая, видная, тут же подумал он.

Но почти сразу подумалось, что не ко времени про это вспоминается. Прости, Господи, все под тобою ходим, уже смиренно подумал Маркел, перекрестился, открыл дверь, переступил через порог…

И на него накинулись! Били очень крепко, но через полушубок получалось мягко. Маркел упал на пол, свернулся калачиком, прикрылся локтями. А эти продолжали бить. Теперь они били уже ногами. Но били не насмерть, заметил Маркел, значит, сейчас уймутся.

Так оно и случилось. Кто-то велел, что хватит, и бить перестали. Но Маркел лежал не шевелясь.

— Вставай, скотина! — громко сказал тот же голос, который говорил, что хватит.

Маркел поднялся на карачки, поискал в темноте шапку и надел ее.

— Вставай!

Маркел встал и осмотрелся. В горнице было темно, только теплились лампадки. Маркел никого не рассмотрел, он только слышал, что дышат с разных сторон.

— Да что вы, православные, — примирительно сказал Маркел, — белены объелись? Чего, как псы, кидаетесь?

— Попридержи язык! — ответил опять тот же голос. — Будут тебе еще и псы. Вот ты тогда поскалишься!

Маркел неслышно усмехнулся. Глаза его уже привыкли к темноте, и он видел перед собой большое белое пятно, а по бокам еще пятна. Ага, подумал он, вот это кто: стрельцы из дворцовой сотни, белохребетники! И поэтому сказал:

— А где ваш Степан Варфоломеевич? Чего он сам не пришел?

— Некогда ему с тобой возиться, — ответил все тот же голос.

А Маркел подумал: значит, угадал, значит, это и в самом деле белохребетники. Но дальше он подумать не успел, потому что этот старший из стрельцов уже спросил:

— А где Трофим?

— Какой Трофим? — переспросил Маркел.

— Илья! — громко сказал старший стрелец.

Илья (так надо понимать) ударил — и Маркел упал. На него сразу насели и начали бить остальные. Но по лицу почти не били, а больше по бокам. Значит, не хотят убить, опять подумал Маркел, значит, я им живой нужен и видный, чтобы было, что кому показывать.

— Стой! — велел старший стрелец.

Маркела перестали бить. Старший опять спросил:

— Где Трофим?

— По делам пошел, — ответил Маркел, отхаркиваясь кровью.

— По каким делам?

— А то он мне будет объяснять! Сказал: «Иди домой!» — и я пошел.

— Илья!

Илья ударил в бок. У Маркела брызнуло огнем в глазах, и он упал лицом в пол. Его начали трясти за волосы. Он понемногу очнулся.

— Куда пошел Трофим? — спросил старший стрелец.

— К одной бабе, — ответил Маркел, задыхаясь.

— К какой?

— Я ее не видел, — ответил Маркел. И вдруг закричал: — Побойтесь Христа, православные! Я здесь в первый раз! Я никого не знаю! Мало ли у вас здесь баб…

— Илья!

Илья еще раз ударил. Маркел упал и умер. Но полежал и очнулся.

— Как эту бабу звать? — спросил старший стрелец.

— Марья, — ответил Маркел. — А какая Марья, я не знаю. Только убери Илью!

— Илья!

Илья ударил несильно, но хитро, Маркел не умер, а его всего скривило, и ему стало нечем дышать. И еще глаза из орбит вылезли. И язык уперся в пол, а пол был грязный. Эх, почему-то подумал Маркел, надо было соседку позвать, она бы пол вымыла, поскоблила даже, давно его пора скоблить…

И тут он опять умер.

Когда же Маркел опять очнулся, то он уже лежал на спине, в горнице горел огонь, было светло, и над Маркелом сидели стрельцы.

— Вот что, холоп, — сказал старший из них, — молись Богу за Филиппа.

— А кто такой Филипп? — спросил Маркел.

— Филипп — это я, — сказал старший стрелец. — Надо бы тебя совсем убить, до смерти, но я пожалел. Да и еще Ефрем за тебе просил, уже не знаю, за что. А за Трофима Ефрем не просил! Так ему и передай, когда вернется. И чтобы к лопарю больше не лез, скажи. Если убили лопаря, значит, так было надо. И если Гриша удавился, значит, он тоже так хотел. Запомнил?

Маркел кивнул. Филипп усмехнулся и добавил:

— Лопарь — колдун. На царя наколдовал, и царь преставился. И лопаря за это зарезали. И что, это все, что ему за это причитается? Да я бы его еще на мелкие клочья разорвал, и сжег бы, и пепел по ветру развеял, а душу его черную, поганую в дерьме утопил бы! А его только ножиком пырнули. Значит, пожалели, как тебя.

Маркел молчал. Филипп улыбнулся и спросил:

— Когда вы от Гриши вышли, то куда дальше пошли?

— К девкам.

— К каким девкам?

Маркел улыбнулся и начал облизывать губы.

— Илья! — громко велел Филипп.

Илья кинулся к Маркелу. Маркел быстро-быстро зачастил:

— Я не знаю, как это место называется! Это в царевом дворце, идти нижним этажом, после сойти в подвал, за рундуком, возле поварни, там не было стрельцов, там просто сторожа…

— А девки как? — спросил Филипп.

— Девки как девки, — ответил Маркел.

— И он сейчас опять туда?

Маркел кивнул.

— А ты чего?

— А он мне велел здесь сидеть и ждать, а то вдруг кто станет его спрашивать, тогда сказать, что он у Марьи.

— Илья, — приказал Филипп врастяжку.

Илья склонился над Маркелом и начал выворачивать ему руку. Маркел крепился, как мог. Илья аж вспотел.

— Клим! — вдруг сказал он.

Один из стрельцов ударил Маркела под ребро. Маркел охнул и расслабился — и Илья завернул ему руку! Маркел тихо завыл от боли.

— К кому? — спросил Филипп.

— К Марье, — ответил Маркел.

— К кому?

— К ней. К Марье.

— К кому?!

— К ней…

А дальше уже не было дыхания, Маркел молчал.

— Отпусти, — велел Филипп.

Илья отпустил руку. Рука не двигалась. Илья уложил ее туда, где ей должно было лежать. Маркел тяжело дышал.

— Я ухожу, — сказал Филипп, — и ты пока живи. Но если я узнаю, что ты мне сбрехал, то я опять к тебе приду. И к Трофиму тоже. Так и скажи Трофиму: пусть ждет Филиппа. А князю Семену ничего не говори, а то он начнет за вас заступаться и только беды себе наделает.

Тут Филипп встал с колен, поправил шапку, посмотрел на лежащего на полу Маркела… И вдруг спросил:

— Или ты, может, одумался? Может, чего вспомнил? Говори, пока не поздно.

Маркел молчал.

— Ну, как знаешь! — недобрым голосом предупредил Филипп. — Ты сам себе это выбрал. — И велел своим: — Пошли!

Они все вышли из горницы, за ними ляпнула дверь. Потом их шаги простучали по лестнице, проскрипели по двору и стихли. Маркел перевернулся на бок и сел, прислонившись спиной к лавке. Правая рука была как неживая. Как же я теперь нож возьму, в сердцах подумал Маркел, а если и возьму, то разве в кого пырну? Да только если в спящего, а это великий грех. Подумав так, Маркел повернул голову к иконам и прочитал про себя Отче наш. Лампадка возле Спаса дрогнула. Тогда Маркел еще раз прочитал, но теперь уже вслух. Руке стало легче, он ее немного поднял и даже кое-как перекрестился. Вот так, подумал он и улыбнулся, Господь помог, еще раза три прочту, и рука совсем поправится, и можно будет и за…

Тьфу, тут же подумал он, при чем здесь нож? И сразу еще: а где дядя Трофим? А кто Гришу удавил? А зачем дяде Трофиму царский волос с царским ногтем? Да если про это узнают и возьмут с поличным, то тут будет уже не дыба и не кол, а сожгут, к едрене матери, и пепел по ветру развеют, и душу… как это Филипп говорил, в чем утопят? Подумав так, Маркел недобро усмехнулся.

И тут раздался стук во входную дверь. Стучали условным стуком, дядя Трофим так стучал, когда они шли в царский дворец… И это значит, он опять стучит! Значит, уже вернулся! Маркел радостно сказал:

— Входи!

Раскрылась дверь, и в горницу вошла дяди Трофимова соседка! Она была одета по-домашнему, без шубы. Вид у нее был очень строгий. А, вот оно что, сразу же подумал Маркел, тоже стал серьезным и сказал:

— Что, опять громко орали?

— Громко не громко, — сказала соседка, — а Нюську крепко напугали. Прямо дрожит вся.

— Винюсь, — сказал Маркел.

Соседка кивнула головой, еще немного помолчала, осмотрелась и сказала:

— А где Трофим Порфирьевич?

Маркел посмотрел на нее и вдруг почему-то подумал, что она имеет право про такое спрашивать. Может, у нее с дядей Трофимом… Мало ли! И Маркел сказал сердито:

— Ушел дядя Трофим. По делу.

— Какой он тебе дядя? — сказала соседка.

— Какой, какой! — еще сердитей ответил Маркел. — Какой надо, вот какой!

— Куда он пошел, знаешь? — спросила соседка.

— Знаю, — ответил Маркел.

— А этим сказал?

— А ты что, не слышала?!

Соседка усмехнулась и сказала:

— Слышала. Но еще раз спросить не грех.

Маркел молчал. Все у него болело, было гадко. Маркел приложил руку к щеке, прощупал зубы. После провел рукой под носом, там было много крови, но уже запекшейся.

— Дурень! — сказала соседка. — Ты что, кочерги не видел? Я кочергу возле двери поставила.

— Что кочерга? — спросил Маркел.

— А Трофим тебе про кочергу не говорил?

Маркел мотнул головой. Соседка сказала:

— И он тоже дурень. Надо же было сказать, что если у Параски кочерга, то берегись.

— А тебя Параской звать? — спросил Маркел.

— Можно и так, — ответила соседка. — Но не всем.

И усмехнулась. Маркелу сразу стало жарко! А она еще сильнее усмехнулась и продолжила:

— Но не про это сейчас разговор, а я еще раз говорю: у меня с твоим дядей Трофимом был уговор, что, если к нему кто залез, я выставляю кочергу. И он ее тогда берет. А ты, дурень, прошел мимо!

Маркела взяла злость, и он сказал:

— Дурень, дурень! Кочерга! Раньше надо было про нее рассказывать, а не сейчас!

— А ты не ори на меня! — тут же сказала Параска. — Орал бы на него! Это его промашка!

— А он откуда знал? — тоже громко ответил Маркел. — Он на воротах спрашивал, ему сказали, что все тихо. И он сказал: иди, и я скоро тоже подойду. Развернулся и ушел. А я пришел сюда, и мне вот что было! Через твою кочергу.

Параска при таких словах вся сразу очень сильно покраснела, уперла руки в боки, сверкнула глазами… Но так ничего и не сказав, развернулась и ушла. За ней дверь тоже очень громко ляпнула. Маркел крепко сжал губы и подумал: ух, какие в Москве люди злые! И так и остался сидеть, привалившись спиной к лавке. Потому что сил подняться у него все еще не было. Эх, с грустью подумал Маркел, лучше был он сюда не ездил, а сидел бы у себя в Рославле. Даже не столько сидел, сколько полеживал, потому что ну какие там дела? Одно безделье. И он, бывало, по неделе на службу не хаживал, а если вдруг его туда и призывали, то ради чего? То кто-то кому-то глаз подобьет, то у кого-то поросенка украдут, то еще какая-нибудь мелочь. А тут сразу царя отравили! А что?! Ведь именно так дядя Трофим думает, иначе зачем ему стали бы нужны царев волос с царевым же ногтем? А так он их сейчас взял и пошел, понятное дело, что к ворожее какой-нибудь и там у нее теперь спросит, отчего умер тот, чей это волос. Ворожея выложит волос на стол, на блюдечко, и начнет над ним, нашептывать, глаза закрывать, огонь воскуривать, а дядя Трофим жадно спрашивать… И тут вдруг стук в дверь! Она сразу с петель! Врываются стрельцы, хватают ворожею, и дядю Трофима, и волос и тащат их в Земский приказ! Или куда еще? И там на дыбу! Но дядя Трофим молчит! А ворожея, не стерпев, начинает орать: я ничего не знаю, это он меня заставил, это он принес мне этот чертов волос! Как это, спрашивают, чертов?! Ты какие ковы на царя возводишь?! Как, она кричит…

Ну, и так далее. То есть далее Маркелу думать не хотелось, и он подумал, что и в самом деле лучше бы он оставался в Рославле и служил в губной избе. А еще у них есть деревушка, три двора и сколько-то четей земли. Может, немного, но на самое необходимое хватает. И уже невесту присмотрели, все говорят, что клад, а не девица. Да и сам Маркел так думает. Мать говорит, смотри, сынок, бери, пока дают, а не то будет то, что тебе злая шептуха нагадала: черная вдова с дитем в злом месте!

Вспомнив про черную вдову, Маркел аж застонал от злости. А что! А ведь было такое! Два года тому назад на Святки черт его дернул погадать. И нагадали! Ох, мать тогда перепугалась! И еще из-за этой вдовы, когда Карп Никанорович повелел ему сейчас ехать в Москву, мать опять плакала и говорила: Маркелушка, смотри там, не пей, не гуляй, а не то нагуляешь вдову, сердце мое чует, нагуляешь! И что теперь скажешь? Маркел прислушался. За стеной было тихо. Маркел улыбнулся и вздохнул. А ведь она вдова, подумалось. Но вот какие у нее волосы, черные ли в самом деле, Маркел пока не знал, потому что волосы были надежно убраны в платок, но, по всему похоже, они у Параски действительно черные. А губы у нее…

Эх-х, сладко подумал Маркел, а пусть даже и вдова, что здесь плохого? И опять прислушался. Но опять ничего не услышал. Тогда он, чтобы отвлечься, стал думать про Гришу, про Филиппа, про лопаря, про Шкандыбина, про дядю Трофима и про то, когда он наконец вернется…

Но каждый раз все сходило на Параску! Далась ему эта Параска, в сердцах думал он, да вот как раз и не далась! И начал думать…

И заснул. А что? Он же до этого всю ночь не спал. Зато теперь спал как убитый.

14

А потом он вдруг проснулся — от того, что ударили в колокол. Маркел поднял голову, прислушался. Опять ударили, теперь еще громче. И почти сразу же ударили опять, и это было еще громче и уже басом. Потом еще раз. И еще! А после как бабахнуло во все колокола и как рассыпалось мелким трезвоном! Как закричало воронье! Маркел снял шапку и перекрестился. Он уже понял, что это такое, — это погребальный перебор, значит, царя несут в храм. Но еще не хоронить, а гроб поставят возле алтаря, и народ будет ходить к нему прощаться.

Или никого туда не пустят, сердито подумал Маркел. У нас это могут! Закроют храм, и царь будет лежать там один, придут только ближние бояре, царица и сыновья. Сыновей у государя двое, старший уже совсем взрослый, а младшему чуть больше года. Младшего зовут Димитрий, а старшего Феодор. Старший, как о нем рассказывал дядя Трофим, когда приезжал в Рославль и крепко выпил…

Ну, уже безо всякой охоты подумал Маркел, только один Бог знает, как оно есть на самом деле. Так что то, о чем тогда рассказывал дядя Трофим, теперь лучше даже в мыслях не повторять, а то мало ли что за это будет. У них же здесь, в Москве, особенно в Кремле, зарезать человека ничего не стоит. Вот лопаря зарезали. А Гриша сам удавился. По крайней мере так про него говорят. А после будут говорить уже вот что: и этот рославльский зарезался! Приходим, смотрим, а он лежит возле стола, и горло у него от уха до уха располосовано, и все вокруг в крови, и нож лежит рядом, значит, сам зарезался. Подумав так, Маркел мотнул головой, перекрестился. И тут же сел прямо, оперся о лавку и встал. А со двора было слышно, как звонят колокола: первый ударит, погудит и стихнет, за ним немного погодя второй — и голос у него уже потолще. А после еще толще. А после еще. А после опять все разом! И как громко! Царя из дворца в храм несут. Упокой, Господи, раба твоего Иоанна, подумал Маркел, и прости ему прегрешения его вольные и невольные. Хотя какие у царя могут быть невольные, когда он волен во всем?! Много чего всякого добрые люди про него рассказывали, ну да не тем сегодня он будет помянут. Земля ему пухом.

Бахх! Затихло и еще раз бахх! А после опять ударили во все кремлевские колокола! А только эти унялись, как начали звонить колокола со всех сторон, по всей Москве. Маркел стоял и держал в левой руке шапку, а правой сложил двуперстие, повернулся к иконам, тихо сказал «Господи, помилуй!», перекрестился и отвесил поясной поклон. А когда выпрямился, было тихо. Потом опять послышались колокола: сперва самый малый, потом, следом за ним, второй, побольше, и так далее. Воронье кружилось над Кремлем, хлопало крыльями, кричало. Маркелу стало зябко, он запахнул полушубок.

И вдруг услышал, как открылась соседняя дверь и кто-то вышел на помост. Тогда и Маркел, поправив шапку, тоже вышел, подошел к перилам, посмотрел вперед, на князя Семена службы (а из-за них, с той стороны звонили) и опять перекрестился. И краем глаза увидел, что сбоку от него возле своей двери стоит Параска и тоже смотрит на службы. Маркел негромко кашлянул и посмотрел на Параску. Параска тоже посмотрела на него и улыбнулась. Маркел спросил:

— Ты чего?

— Так, ничего, — ответила Параска, опять улыбнулась и спросила: — Чего у тебя глаз подбит? К девкам ходил, я слышала.

Маркел почувствовал, как он краснеет. А колокола опять зазвенели все разом! Он подождал, когда они утихнут, и сказал:

— Что девки! Девки — дуры. А вот вдовы — это да! Разумницы.

— Ха! — громко сказала Параска, опять глядя прямо перед собой, то есть мимо Маркела. — Я про вдов ничего не скажу. Я замужняя.

Маркел открыл рот и молчал. Параска продолжила:

— Мой господин, Гурий Корнеевич, сотенный голова и сын боярский.

— А… — начал было Маркел, но смутился и замолчал.

Тогда Параска сказала сама:

— Он пока в отъезде. В Ливонии. В крепости Венден. На Покров было ровно пять лет, как он там сидит. Но их скоро будут менять, он приедет! Какой мы тогда тут пир закатим! Они же с Трофимом приятели, просто не разлей вода. Бывало, как сойдутся вместе, как сядут и как начнут выпивать, так хоть святых из дома выноси! Один Никола Чудотворец их выдерживал — тот ваш, трофимовский. Так, бывало, с ним стоишь, их увещеваешь, а они… — Но тут Параска спохватилась и спросила: — А ты что такой невеселый? Горюешь по царю?

Маркел молчал. Колокола продолжали звонить. Параска спросила:

— Сам ты откуда будешь?

— Из Рославля, — нехотя ответил Маркел. Но тут же бойко продолжил: — Мой отец тоже в стрельцах служил. И выслужил поместье! Там, у нас рядом.

— Большое поместье? — спросила Параска.

— А! Три двора! — честно ответил Маркел.

— А у нас восемь, — сказала Параска. — Ну и что? Четыре ведь стоят пустые. А скоро и всем остальным будет так же.

— Чего это так? — удивился Маркел.

— Как чего? — сердито сказала Параска. — У нас, знаешь, кто соседи? Князья Гундоровы! А они Шуйским родня. И переманивают, переманивают от нас самых лучших работников. И им сразу прибыль, а нам урон какой! И кто меня защитит? Гурий Корнеевич я говорила, где, а там князья! И Шуйские!

Маркел молчал. Параска, тоже помолчав, продолжила уже не так сердито:

— Но ничего. Говорят, что теперь этому уже недолго быть. Государь хотел в этом году объявить заповедное лето и запретить людям бегать. А чтобы кто где сидел, там и сиди, не бегай по боярам!

— Так царь теперь… того, — сказал Маркел.

— Зато царев сын жив! — сразу же ответила Параска. — Его на царство возведут и разве он от батюшкиных слов отступится? Он же не дурень!

— А вот как и говорили, будто царев сын… — начал было Маркел и осекся.

— А! — негромко сказала Параска, усмехнулась и продолжила: — Так они так про Федора, про старшего. Но у царя есть еще младший, Дмитрий. Может, его и выберут, откуда знать? У нас в тереме все так и говорят: надо его, красавчика! А то, что он еще мал, так он, знаешь, как быстро растет? Ему трех кормилиц на день не хватает! Ну а про то, кому покуда царством править, так при нем уже есть люди, которые его всегда на ум поставят, покойный государь ему таких людей нашел.

— Ну и каких это, кого? — быстро спросил Маркел.

Но Параска ему не ответила, а только радостно вскрикнула и указала рукой в сторону. Маркел посмотрел туда и увидел дядю Трофима. Он шел через двор и усмехался. То есть вид у него был очень довольный. Значит, дело сделалось, и слава Богу, подумал Маркел.

А дядя Трофим шел по двору. Время было бойкое, полуденное, всякой челяди там было полно. И стояли какие-то сани, с них что-то сгружали, какие-то мешки. Тут же скакали дети, бегали собаки, шла баба с коромыслом, несла воду. Дядя Трофим обминул коромысло, подошел к саням…

И вдруг из-за саней, из-за коня к нему кто-то кинулся, ударил в бок и побежал. Дядя Трофим зашатался, схватился рукой за бок. Баба уронила коромысло, закричала:

— Убили! Убили!

А тот, кто ударил, уже отбежал далеко. Он бежал в угол двора, к поленницам. За ним бежали и кричали:

— Хватай! Хватай его!

Его пытались схватить, но он каждый раз ловко увертывался и бежал дальше. За ним продолжали бежать. Крик во дворе поднялся очень сильный! Маркел вначале тоже побежал и пробежал уже немало…

Но спохватился и остановился, вернулся к дяде Трофиму и наклонился над ним. Дядя Трофим лежал в грязном снегу, лицо у него было белое-белое, одну руку он откинул, а другой держался за бок. Из-под руки между пальцами шла кровь. Крови было очень много. Маркел полез ему под полушубок и нащупал рану. И вдруг подумал: платок, где ададуровский платок? Маркел стал искать за пазухой.

— Шапка! — отчетливо сказал дядя Трофим. — А это не ищи. — И опять: — Шапка! Маркел! Шапка!

Только теперь Маркел увидел, что дядя Трофим без шапки. Шапка валялась сбоку. Маркел взял ее и осторожно надел на дядю Трофима. Дядя Трофим скривился и сказал:

— Не так! — И повторил уже со злом: — Шапка! Шапка…

И начал закатывать глаза. Маркел зачерпнул рукой снег и приложил его к щеке дяди Трофима. Дядя Трофим опять сказал:

— Шапка.

И начал стучать зубами и вытягиваться. Маркел перекрестил его. Дядя Трофим поднял руку — ту, которая была в крови, — стал хвататься ею за Маркела и опять повторил:

— Шапка! Ша…

А потом захрипел и затих. Рука его упала, скрючилась и замерла.

— Отмучился, — сказали сверху.

Маркел поднял голову. Вокруг него плотно стояли люди, князя Семена челядь. Маркел снял шапку и перекрестился. Челядины тоже начали креститься. Потом один из них сказал:

— А тот змей ушел. За поленницу и там через тын. А тын высоченный! Как он мог через такой перескочить?

— Не один он был, вот что! — сказал второй челядин. — Пособили ему. Подсадили!

— На две сажени не подсадишь. Там кто-то сверху сидел, — добавил третий.

В толпе зашумели. Маркел молча смотрел на них, а после опять склонился над дядей Трофимом, теперь уже мертвым, и поправил ему голову, чтобы она лежала ровно, а после закрыл глаза. После начал складывать ему руки. Одна рука была липкая, вся в крови, и Маркел положил ее снизу, а сверху положил другую, чистую. Эх, дядя Трофим, подумалось, зачем тебе все это было нужно? Я бы еще одну бутыль достал, у меня их в санях запас, а Параску послали бы за горячим…

И больше ни о чем не думалось. Маркел просто смотрел на дядю Трофима, и ему было грустно-грустно, ну просто дальше некуда.

Да, и вот еще что: а колокола больше уже не звонили, было совсем тихо. Значит, царя уже внесли в храм и положили возле алтаря.

15

Вдруг сверху грозно послышалось:

— А это еще кто?!

Маркел поднял голову и увидел, что толпа немного расступилась и теперь над ним (и над дядей Трофимом) стоит только один человек — высокий и толстый, сердитый, в черной куньей шапке. Кто это, сам князь Семен, что ли, испуганно подумал Маркел, но подниматься не стал, а так и продолжал смотреть на незнакомца снизу вверх. Незнакомец повторил:

— А это кто? А?!

Маркел и толпа молчали. Вдруг из толпы вылез Филька и сказал:

— Это Маркел из Рославля, тамошний губной целовальник. Он третьего дня сюда приехал, дядя Трофим его принял.

— Как это принял?! — грозно удивился важный незнакомец. — Это что, его двор?!

— Мартын Афанасьевич! — воскликнул Филька. — Ты не гневайся! Трофим же чего? Трофим же по службе! Этот ему роспись привез, три свитка.

— Три свитка? — переспросил важный человек, а правильнее, Мартын Афанасьевич. — Какие еще свитки? Где они?!

— Ну-у, — протянул Маркел, очень радостный из-за того, что этот человек вовсе не князь, а всего лишь какой-то Мартын.

— Что «ну»?! — грозно спросил Мартын. — Ты меня не запрягай!

Маркел молчал. После сказал:

— Винюсь, — и медленно склонил голову так низко, что между шапкой и воротником полушубка стала видна его голая шея.

— А! — хищно воскликнул Мартын. — Вот оно что, собака! Вот вы как служите! Вам бы только харю захмелить! А после вас режут! Может, даже неспроста?

В толпе зароптали.

— Ладно, ладно, — продолжал Мартын, поднимая вверх руку. — Ладно! Может, я погорячился. Потому что любил я Трофима! А тут понаехали всякие, навезли с собой беды! — И уже строго, по-деловому продолжил: — Игнат! Сазон! Поднимайте его, понесем.

Из толпы вышли двое и начали поднимать дядю Трофима. Мартын сказал:

— В холодную его. — А повернувшись к Маркелу, добавил: — А ты никуда не уходи. За тобой еще придут.

И он пошел к хоромам. За ним понесли дядю Трофима. Толпа стала понемногу расходиться. Маркел стоял на прежнем месте, не зная, как ему быть дальше. К нему подошел Филька и сказал, чтобы он шел к дяде Трофиму и там сидел и ждал. Маркел не стал спрашивать, почему это вдруг какой-то Филька им распоряжается, а покорно развернулся и также покорно пошел обратно.

Параски ни во дворе, ни на лестнице, ни на помосте видно не было. Маркел зашел к себе (правильнее, к дяде Трофиму) и сел там за стол. В хоромах было тихо, только где-то вдалеке раздавались глухие голоса. Потом они стали громче. Потом кто-то прошел по потолку. Потом вернулся. Не сидится им, мрачно подумал Маркел, а то как же! Это же какая незадача у них приключилась — человека прямо во дворе зарезали. Средь бела дня! И не просто человека, а стряпчего. Разбойного приказа! И убийца убежал, кого теперь винить? Хотелось бы кого-нибудь чужого, например, приезжего, ну хоть из Рославля. Да вот беда — приезжий на крыльце тогда стоял, его все видели, в тридцати саженях от того места, где дядю Трофима убили. Кто убил? За что? Маркел повернулся к иконам, подумал: может, убили за то, что он ходил туда, куда ходить было не надо, а он все равно пошел. Или за что-то прежнее убили? И почему он все время говорил про шапку? И не про свою шапку — свою на него надели, а он: «Не так!» И опять: «Шапка! Шапка!» Может, на его убийце была особенная шапка? Да нет, вспомнив, подумал Маркел, самая обыкновенная на нем была шапка, и сам он с виду был обычный челядин. Тогда дядя Трофим, наверное, очень хотел передать Маркелу что-то очень важное про то, куда он ходил. Может, там был кто-то в особенной шапке? А что такое особенная шапка? Все шапки могут быть особенными: если холоп в боярской шапке, то это очень особенно, но если и боярину надеть холопскую, то и она станет особенной. А на холопе она опять станет обыкновенной. А тут как было? Маркел задумался, долго сидел не шевелясь…

А после тряхнул головой и подумал: нет, так можно долго гадать и не до чего не догадаться. Так не годится! Маркел встал и подошел к иконам. Под ними на полочке лежали запасные свечи. Маркел взял одну, зажег, подумал и поставил перед святым Николой. Никола нахмурился. Маркел про себя загадал: Никола, Никола, наставь меня на ум, научи, что мне делать. Научишь выходить во двор, идти за поленницу и лезть там через тын, я полезу. А научишь здесь сидеть, руки сложивши, я буду сидеть. А научишь еще как-то, будет это как-то.

Сзади заскрипела дверь. Маркел оглянулся. Это со двора вошел Мартын, а за ним два челядина. Один из них был с топором и недобро смотрел на Маркела. Маркел мысленно перекрестился. Мартын сказал:

— Князь Семен еще не вернулся, они все в соборе, государя отпевают. Не до тебя ему пока. — И, обернувшись к челядинам, приказал: — Давайте!

Челядины пошли на Маркела. Маркел стоял столбом. Они прошли мимо него, подошли к задней двери — к той, за которой ночевал дядя Трофим, — и начали забивать ее гвоздями. Забивали основательно, гвоздей не жалели. После вбили два пробоя — один в стену, второй в дверь. Тогда к ним подошел Мартын, просунул под пробои красную веревочку, связал ее концы, приложил к ним кусок воска, расплющил его и придавил к нему печатку. После отступил на шаг и, обращаясь к Маркелу, спросил:

— Понял?

Маркел кивнул, что понял. Тогда Мартын кивнул тому, который был без топора, и они вместе вышли вон.

А челядин с топором и гвоздями остался. Он высыпал гвозди на стол, а сам сел на лавку и положил рядом топор. После сказал:

— Егор я.

Маркел назвал себя и тоже сел.

— Что у вас тут было? — спросил Егор.

— Да ничего особенного, — равнодушным голосом ответил Маркел. — Приехал я сюда. Меня прислали. Из Рославля, из тамошней избы.

— Ага, — сказал Егор. После спросил: — Это твои сани на конюшне, кобыла чалая, а на санях левый полоз сзади сбитый?

Маркел утвердительно кивнул.

— Сходил бы да прибрал, — сказал Егор. — Растащат все! Одну бутыль вчера уже утащили. — И вдруг продолжил: — Лопаря, говорят, зарезали. А вы пошли узнать, за что его. Вот тогда и Трофима зарезали. Так?

Маркел молчал. Ему вдруг показалось, что их здесь не двое, а есть еще кто-то третий и он очень внимательно слушает. И Маркел, усмехнувшись, сказал:

— Да какой нам был лопарь?! Я же не одну бутыль привез. Ну, мы и сели со свиданьицем. А тут еще царь помер. Ну, мы за упокой души его.

Егор сказал:

— Это доброе дело. А я не поминал!

— Чего так?

— А я брата поминал.

— А что с ним было?

— А ничего. Пришли и забрали. Тогда многих брали! Князь Семен спрашивал, за что, а Вяземский ему: за просто так не берут! А после подкинули нам под ворота его голову, и все на этом. Я собрался идти спрашивать, за что, но князь Семен не велел. Сказал: себя погубишь и меня за собой потащишь, потом наши головы так же подбросят, кому от этого будет польза?

Маркел молчал. Егор спросил:

— У тебя выпить есть?

Маркел взял шкалик и налил ему. Егор спросил:

— А себе?

— Так мне сейчас к князю идти, я хочу быть с ясной головой, — сказал Маркел.

— Это верно, — одобрил Егор. И медленно выпил. Поставил шкалик на стол и продолжил: — Хотя это все равно. Что голова?! Рубят же не по голове, а по шее. А шея у всех одинаковая, что у трезвых, что у хмельных.

И только он потянулся к закускам, как опять вошел Мартын, а с ним тот же самый челядин.

— О! — гневно сказал Мартын, глядя на Егора. — Этот уже сел! Посидишь ты у меня на цепи!

Егор вскочил. Мартын, уже не глядя на него, продолжил, обращаясь к Маркелу:

— А ты вставай, пошли. Князь из собора вернулся и хочет на тебя посмотреть.

Маркел встал и следом за Мартыном вышел вон.

16

Они вышли во двор, обошли вокруг хором и подошли к главному крыльцу. На крыльце стояли сторожа с бердышами. Они мимо этих сторожей поднялись по лестнице, после прошли через сени, затем через еще одни, уже богато украшенные, и подошли к двери, возле которой стояли два сторожа уже не с простыми, а с серебряными бердышами. Мартын властно повел рукой, и сторожа расступились. Мартын открыл дверь и подтолкнул в нее Маркела, а после вошел сам.

Это была богатая светлица. Там на стенах висели ковры, а на них различное оружие. Так же и пол был в коврах, и лавки вдоль стен в них же. И прямо напротив двери на ковре, положенном на лавку, сидел, как Маркел сразу понял, князь Семен Михайлович Лобанов-Ростовский в золоченой расстегнутой шубе и в круглой собольей шапочке. В правой руке князь держал маленький серебряный молоток, а в левой — красный бархатный мешочек. Князь был еще совсем не старый, глаза у него были большие, почти белые, навыкате и не моргали. Как у рыбы, подумал Маркел, быстро снимая шапку и сгибаясь в поясном поклоне.

— Привел, — сказал из-за спины Мартын.

— Ну так ступай теперь, — мягко ответил князь.

Мартын, было слышно, вышел. Маркел выпрямился и сказал:

— Холоп твой, князь, Маркелка из Рославля, губной целовальник.

— Знаю, — медленно ответил князь. — Маркел Косой, полусотенного головы Петра Косого сын. Деревенька Глухой Ток, на три двора. Так?

— Так, господин мой, — ответил Маркел.

Князь хмыкнул и положил красный мешочек на стол, потюкал по нему молоточком, внутри что-то хрустнуло, достал из мешочка ядрышко ореха и стал его рассматривать. Потом вдруг быстро кинул его в рот и начал медленно разжевывать. Маркел осмотрелся и увидел, что рядом с князем на столике стоит медная миска с орехами. Князь посмотрел на Маркела, взял из миски еще один орех, сунул его в мешочек и пристукнул. Нащупал ядрышко и бросил его в рот. Начал жевать и замер. Потом вдруг спросил:

— Давно сюда приехал?

— Третьего дня.

— Зачем?

— Ну, это… — смутился Маркел.

— С гостинцами?

Маркел утвердительно кивнул, а сам со страхом подумал, передавал дядя Трофим хоть что-нибудь или так и не собрался?! Князь улыбнулся и сказал:

— Хорошее у вас винцо. Порадовали.

Маркел мысленно перекрестился. А князь расколол еще один орех и, жуя его, продолжил:

— Ну, привез ты гостинцы и что дальше? Почему сразу обратно не поехал?

— Винюсь, — тихо сказал Маркел. — Пьян был.

— Все три дня, что ли? — насмешливо спросил князь.

— Все, господин. Винюсь!

— Ой, ли! — тихо засмеялся князь и вытащил еще один орех. — А может, еще чего делал? Люди говорят, что видели тебя в Ближнем застенке.

— Может, и видели, — покорно согласился Маркел.

— А ты там был?

— Не помню.

— А люди говорят, что был! — уже повышая голос, сказал князь. — И не только был, а еще Гришку Савелова, пищика, приводил к пытке. И Гришка тебе сознался. Трофим мне про это говорил. Сказал, что с тебя будет толк. — И вдруг спросил: — А кто это тебя так разукрасил?

Маркел взялся за подбитый глаз и без всякой охоты ответил:

— Да так, стрелец один. Дворцовой сотни. Назвался Филиппом. Спрашивал, куда дядя Трофим пошел.

— А ему до этого какое дело?!

— Вот и я ему сказал о том же.

— А он?

Маркел вместо ответа поднял руку и опять взялся за подбитый глаз.

— А! — сказал князь. — Ну, да. А ты чего, не мог отбиться?!

— Их было много, князь, — честно сказал Маркел. — И они были дворцовые. Мало ли, подумал я. Крику после будет! И за ножом не полез.

— Тьфу! — сказал князь и взял еще один орех, в сердцах расколотил его и стал жевать. После взял еще один…

И вдруг швырнул им в Маркела! Маркел поймал его на ладонь и сверху тут же прибил кулаком. Орех раскололся. Маркел подступил к князю и протянул ему ладонь. Князь взял ядрышко и, раскусив его, спросил с почтением:

— Как ты это его так?

— А надо на косточку класть. Вот сюда.

Маркел показал, куда. Князь взял еще один орех, повертел его и так и сяк, даже уже примерил на ладонь…

Но не решился и опять сунул орех в красный мешочек, прихлопнул его молотком, сказал задумчиво:

— Хороший был сыщик Трофим. И вот теперь его нет. — И вдруг быстро спросил: — Кто его зарезал, знаешь?

— Не совсем, — сказал Маркел. — Но думаю, что знаю, чей это человек.

— Чей?

Маркел помолчал, потом сказал:

— Я видел, куда он побежал. За дрова и через тын к Бельскому.

— Ну! — сказал князь, усмехаясь. — Это он мог и нарочно туда сигануть. Чтобы мы на Бельского подумали. Да и опять же! На кого подумать! Но только с тебя что взять? Ты откуда сам? Из Дорогобужа?

— Из Рославля.

— А, из Рославля… Тоже место знаменитое. — Князь усмехнулся. — Если из Рославля, тогда можно. — И, сделав строгий вид, строгим же голосом продолжил: — Бельский! Богдан Яковлевич! Царев оружничий! Да это же какая сила! Я с ним только что рядом стоял, когда царя отпевали. Государя всея Руси. Ну, да его еще долго будут отпевать, сказали, дня, может, три. А Богдан уже вон как ходит! Голову высоко держит! На всех сверху поглядывает. А что! Все стрельцы теперь его, все пушки — его, все ворота — его! Запер он нас здесь, как слепых котят в мешке, знаешь об этом?!

— Знаю, — чуть слышно ответил Маркел.

— Ну, вот! — сердито сказал князь. — Хоть ты что-то одно знаешь толком. Вот кто он такой, Богдан Яковлевич! И вдруг наш какой-то Трофим… Да разве станет Бельский об него мараться?

— Так я разве говорю, что он! — поспешно вставил Маркел. — Я говорю, что тот злодей к нему на двор через тын…

— Га! — громко перебил его князь. — Ну, не туда нога пошла, и заскочил. А если бы он дальше пробежал и там бы, дальше, через тын, сигал, так на Троицком подворье очутился бы. Тогда бы на кого мы думали? Во то-то же!

— Но я чую…

— Га! Чую! Да тут хоть зачуйся! — насмешливо воскликнул князь. — Чуять можно только водку или капусту квашеную. А остальное надо знать! Вот куда тот злодей побежал после того, как Трофима зарезал, ты знаешь?

— Так я же сказал: к Бельскому.

— А дальше? — с жаром спросил князь. — Куда он дальше побежал и где сейчас хоронится, вот что бы нам узнать! И за что вдруг Трофима убили? Откуда он возвращался? Куда он ходил? И зачем?

Маркел молчал. Тогда князь сам сказал, и уже очень негромким голосом:

— Трофим мне вчера говорил, что он хочет к Ададурову наведаться. И вы, я знаю, наведались. А дальше что? Почему ты здесь остался, а он куда-то ушел? Он сказал тебе, куда пойдет?

— Сказал, да не очень, — ответил Маркел.

— Ну вот и узнай теперь, что он тебе тогда не досказал, — строго велел князь. — И сам туда сходи. И все на месте высмотри. А то ведь бесчестье какое! — И вдруг, усмехнувшись, продолжил: — Это же еще как славно, прости, Господи, что государь вчера преставился, а то какой был бы срам, задумайся! У князя Лобанова-Ростовского, начального головы Разбойного приказа, прямо посреди его двора его человека убили, и он не знает, кто убил! Вот бы уже государь потешился, таскал бы меня за бороду и приговаривал: эх, Сенька, Сенька, какой же ты пес шелудивый, да как ты можешь по всему моему царству злодеев вывести, если ты даже на своем собственном дворе порядка навести не можешь, кнута тебе мало! А так царь этого не знает, нет царя. Ну да теперь и эти, чую, тоже мне проходу на дадут! — Тут князь замолчал, утер губы и уже опять неспешным и серьезным голосом продолжил: — Поэтому вот что, Маркел: домой к себе в Рославль ты ехать пока погоди, да и ворота закрыты, никуда ты не уедешь и про лопаря с Гришкой тоже пока что забудь, на это другие людишки найдутся. А ты пока, сделай милость, вот что мне вызнай: куда и зачем ходил Трофим и кто после убил его за это? До завтра до утра узнай! И мне расскажешь. И вот уже после этого сразу езжай домой, я тебя держать не буду и еще даже гостинцев дам в дорогу. А не узнаешь, пеняй на себя. И не вздумай убегать. Из-под земли найду! Понял меня?

Маркел кивнул, что понял.

— Вот и славно, — сказал князь. — А пока ступай. А то скоро утро и тебе надо будет ответ держать, а ты даже еще не выходил. Ступай! Бог тебе в помощь. И Бог же тебя сохрани на меня хоть в чем-нибудь кивать. Не видел ты меня! Приехал из Рославля, привез дяде Трофиму ведро водки и завтра едешь обратно. Запомнил?

Маркел кивнул, что запомнил. Тогда князь еще прибавил:

— Слово для пропуска «Ладога». Ответное слово «Копорье». Ступай!

И даже махнул рукой и сразу опять потянулся к орехам. Маркел развернулся, надел шапку и вышел.

17

Маркел сошел с господского крыльца, остановился и стал смотреть по сторонам. Было обеденное время, пахло подгорелой кашей. А вот потянуло поросятиной. А вот капустой. Передний княжий двор был почти пуст. Маркел прошел вдоль стены, завернул за угол и оказался у себя на заднем дворе. Налево были лестница и его дверь, направо конюшня. Ворота там были открыты, и нужно было бы зайти туда, проведать Милку и, как советовал Егор, забрать из саней то, что еще не растащили. Но Маркел в конюшню не пошел. Пусть тащат, подумал он, не везти же обратно, и поедет ли он еще обратно? Это «обратно» нужно заслужить. Да и, с другой стороны, сердито подумал Маркел, разве это по-христиански — не найти того, кто убил дядю Трофима. Тут Маркел опять остановился, осмотрелся и понял, что он стоит как раз на том самом месте, где еще совсем недавно лежал дядя Трофим. Правда, здесь теперь все было затоптано так, что никаких следов от дяди-Трофимовой крови уже не осталось. А унесли его, подумал Маркел, в князя Семена домовую часовенку, он видел ее возле входных ворот. Это надо вернуться обратно, ведь же нужно посмотреть дядю Трофима, постоять с ним рядом, зажечь свечку, прочитать молитву.

Но это завтра, подумал Маркел, завтра это можно будет сделать не спеша. А сегодня у него есть дело, очень спешное, князь Семен шутить не будет! Маркел еще раз осмотрелся, вспомнил, куда побежал тот злодей, и тоже пошел туда же, наискосок через двор, к поленнице.

Поленница, как оказалось, там была не одна, а их было несколько, все они стояли под навесами, и между ними были оставлены проходы. Маркел пошел по ним. Там кругом было натоптано и снег сбит в грязь, наверное, истопниками. Маркел прошел мимо одной поленницы, свернул за вторую, миновал третью, переступил через наполовину разобранную четвертую…

И увидел Фильку! Филька стоял возле тына и смотрел в щель. Он, конечно, услышал Маркеловы шаги, но все равно не стал на него оборачиваться, а даже того больше: поднял руку и сделал ею знак стоять и не шуметь.

Маркел сразу застыл на месте. Филька смотрел в щель. Потом наконец отступил и сделал Маркелу знак подойти к нему. Маркел подошел. Филька молча указал рукой на щель. Маркел сдвинул шапку и прильнул к щели.

Щель была узкая, через нее было видно немного, лишь одна постройка, и то даже не вся, а только ее крыльцо и одно окошко рядом. На крыльце стояли двое: один — богато одетый, а второй — бедно, почти что в тряпье, и они о чем-то разговаривали. И еще вот что: богатый стоял лицом к Маркелу, а бедный спиной. Но Маркелу сразу почему-то показалось, что он этого оборванца уже где-то видел. Маркел быстро сморгнул и продолжал смотреть. А эти двое продолжали разговаривать, не разобрать о чем. Время от времени бедный немного поворачивался, но все равно этого было мало для того, чтобы его узнать. А узнать очень хотелось! Потому что Маркел уже начал догадываться, кто это такой. И он обернулся к Фильке.

Филька утвердительно кивнул.

Маркел опять стал смотреть в щель.

— Эх, если бы была пищаль, — очень негромко сказал Филька, — я бы его снял, как пить дать!

— Шуму было бы, — сказал Маркел.

— Что шум! — сердито сказал Филька. — Зато Трофима тихо запороли. А я назло громко! — в самом деле громко сказал он.

Двое на крыльце это, наверное, услышали и обернулись. Теперь Маркел наверняка узнал того, второго, это он убил дядю Трофима! Он ему нож в ребра сунул! А теперь стоит, пес, и носом вертит, почуял беду!

Но Маркел тут же сдержался и сделал знак не шуметь. Филька больше не шумел, а только тяжело дышал. После шепотом сказал:

— Мы с Трофимом вместе, знаешь, сколько? Лет уже тридцать, наверное. А этот пес… Эх, нет пищали!

— Зачем пищаль, — так же шепотом сказал Маркел. — Нам его живым взять надо. Князя Семена порадуем.

— А как возьмешь?

— А подсадишь?

— Подсажу, — подумав, сказал Филька. — Но их же двое.

— Так брать же будем только одного! — сказал Маркел. — Зачем нам тот, второй? И кто это?

— Шкандыбин, — сказал Филька.

— О! — только и сказал Маркел и стал смотреть на второго, богатого. Ведь этот был тот самый Шкандыбин, о котором Гриша говорил, что он зарезал лопаря. Прямо змеиное гнездо какое-то, со злобной радостью подумал Маркел, кого ни зарежь, все на пользу!

Но, пока он так думал, Шкандыбин развернулся и пошел. В щели его больше не стало видно. Остался виден только тот, второй, бедно одетый. Но и он почти что сразу же открыл дверь в ту клеть и вошел в нее. Теперь никого не стало видно, а были видны только то строение, его пустое крыльцо и закрытая дверь.

— Что это за клеть? — спросил Маркел.

— Там сбруя старая валяется, — ответил Филька. — Ну, и оглобли. Колеса. А раньше там жил кузнец.

— А этот кто?

— Я его не знаю, — сказал Филька. — Это у них новый человек. Может, наняли на одно дело, и теперь он ждет, когда ему заплатят. А после сразу уйдет.

— Нет! — сказал Маркел и усмехнулся. — Уходить ему рано. Надо мне с ним еще поговорить. — И опять спросил: — Подсадишь?

Филька утвердительно кивнул.

Маркел полез на тын. Лезть было удобно, потому что можно было упираться в поленницу. Так что, подумал Маркел, тот злодей, вполне возможно, управился один, никто ему не помогал, как и сейчас Маркелу почти не нужна помощь Фильки. Поднявшись примерно на сажень, Маркел прильнул к тыну, к еще одной в нем щели и посмотрел на ту клеть. Дверь там по-прежнему была плотно закрыта. И вокруг никого видно не было. А сразу за той клетью, между ней и хоромами, стоял здоровенный амбар, а рядом брусяной сарай о двух верхах. Никто меня со двора не заметит, подумал Маркел, долез до верха, ухватился за него сперва одной рукой, после второй, обернулся к Фильке и сказал:

— Я когда его обратно поволоку, ты будь уже здесь, на гребне. Я тебе его снизу подам, а ты сразу хватай и тащи!

И только Маркел сказал «тащи», как кто-то схватил его за руки и резко рванул вверх! А после через тын! А после сразу об землю! И об землю было так, что аж звон пошел! Аж даже земля задрожала, как еще успел подумать Маркел…

А после все закрыло красным светом или кровью и Маркел в эту кровь провалился.

18

Но долго ему так валяться не дали, а очень скоро начали трясти изо всех сил и при этом приговаривать:

— Поднимайся! Оживай, скотина!

Маркел открыл глаза и увидел прямо над собой Шкандыбина. Шкандыбин был красный от злости и держал Маркела за грудки. Но как только увидел, что Маркел очнулся, то сразу отпустил его. Маркел повалился на спину, глубоко вздохнул и осмотрелся. Вокруг него валялись ведра, хомуты, колеса, куски оглобель, обрывки ременной упряжи. Это, понял Маркел, он теперь в той самой клети, которую он видел через щель. Маркел посмотрел на Шкандыбина, а после повернул голову и увидел сидящих рядом с ним двух человек, наверное, холопов. Маркел этих людей видел впервые. А где же тот злодей, подумал он и весь аж встрепенулся.

— Лежи, лежи! — строго сказал Шкандыбин. — Напрыгался уже! — И еще строже спросил: — Чего ты к нам лез? Кто тебя звал сюда?

— Никто не звал, — с трудом, с одышкой ответил Маркел. — Но уж очень нужно было.

— Что за нужда? — спросил Шкандыбин.

— Да вот хотел одного человека зарезать, — ответил Маркел уже почти своим обычным голосом и без одышки, потому что ему стало легче.

— Зарезать! Эко он! — сказал Шкандыбин. — А кого? И за что?

— Был тут один, — сказал Маркел. — Пегий такой, красноносый. Левая щека ободрана. Вот я его хотел!

— За что? — спросил Шкандыбин.

— За дядю Трофима!

— За кого?

— За Трофима Пыжова, стряпчего, вот за кого, — четко, по складам сказал Маркел.

— А! — сказал Шкандыбин. — Вот кто! Как же, знаю… А что с ним случилось?

— Как что? — громко сказал Маркел. — Зарезал его этот красноносый. Прямо у нас во дворе. И сразу к вам, через тын! Ну и я за ним следом. А вы меня об землю.

Шкандыбин оборотился к холопам. Те сидели молча, по их лицам ничего нельзя было понять. Тогда Шкандыбин опять повернулся к Маркелу и сказал:

— Вот ты через тын полез. На чужой двор. И еще на какой чужой! На наш! Да мой боярин, знаешь, кто?

— Я не к боярину полез, — твердо сказал Маркел. — А я за тем красноносым.

— Я здесь таких не видал! — так же твердо ответил Шкандыбин. — Может, таких здесь никогда и не было. А вот ты здесь есть. И мы тебя за это взяли, что ты по чужим дворам шастаешь.

— Я не шастаю, — сказал Маркел. — А я по делу залез.

И уже хотел было достать овчинку, но сдержался.

— Ладно! — примирительно сказал Шкандыбин. — Мы что, разве звери? Или я Трофима не знавал? — И вдруг спросил: — А чего это его вдруг зарезали? Что он тому красноносому сделал?

— Я не знаю, — ответил Маркел. — Я далеко был, на крыльце стоял. С соседкой разговаривал.

— С соседкой! — повторил Шкандыбин. — Разговаривал!

И подмигнул. Холопы стали переглядываться. А Маркел, как ни в чем не бывало, продолжил:

— А дядя Трофим шел по двору. Вдруг этот выскочил из-за саней! И саданул его под бок! И побежал, и к вам через тын.

— А ты сразу за ним?! — спросил Шкандыбин.

— Нет, я сперва к дяде Трофиму, конечно, — ответил Маркел. — А он лежит, уже весь в крови. Смотрит на меня и шепчет: «Шапка! Шапка!»

— Что «шапка»? — не понял Шкандыбин.

А, сердито подумал Маркел, мимо проехали! И также сердито продолжил:

— А ничего, это мне только показалось. Шапка с него слетела, вот я и подумал, что он про нее. Я эту шапку подобрал и на него надел. А он стал мотать головой и говорит, уже отчетливо: «Жарко!» Вот он чего хотел. Я тогда стал тереть его снегом прямо по щекам. Ему стало хорошо, он засмеялся… И помер. И это все.

Шкандыбин помолчал, потом сказал:

— Как все?! А чего ты к нам полез?

— Так как было не лезть? — строго сказал Маркел. — Тут же сразу все сбежались, и князь тоже пришел. А он дядю Трофима, ох, как любил! И говорит: Маркелка (это я), кто моего Трофимушку зарезал? Я говорю: не знаю, какой-то красноносый. А князь: где он? А все молчат. Тогда он: а подать мне того красноносого! Кто подаст, тому пятьдесят рублей пожалую! И еще раз повторил: пятьдесят! Перекрестился и добавил: как Господь Бог свят!

— Пятьдесят!.. — с почтением сказал Шкандыбин. — О, как!

Холопы закачали головами и тоже повторили:

— Пятьдесят!

А Маркел уже опять заговорил:

— Я встал и говорю: дозволь, боярин, я пойду! Он говорит: дозволяю! И я пошел. Я же видел, куда он бежал. И как шел по тем его следам, так после через тын… И вот сюда. И я его здесь видел. Через щель! Он сперва здесь на крыльце стоял, а потом сюда вошел. Тот красноносый.

— Сюда? — насмешливо спросил Шкандыбин. — Тогда где он сейчас?

— Я не знаю, — ответил Маркел. — Но я говорю: сюда зашел. Я его видел. И… Эх! Ладно! Если пособите мне его найти, вам двадцать пять отдам.

— Двадцать пять чего? — спросил Шкандыбин.

— Рублей, — сказал Маркел. — Половину того, что мне князь обещал. А это ого-го какие деньги! Это не каждый боярин за год столько от царя имеет.

— Ну, это, может, ваш и не имеет, а нашему это тьфу, — гордо сказал Шкандыбин. И вдруг спросил: — А ты чей? Что-то я тебя раньше у них на дворе не видел. Ты откуда?

— Рославльские мы, — сказал Маркел. — Маркел Косой, губной избы целовальник. По делам сюда приехавши. И тут вдруг такая беда: дядю Трофима зарезали! И за него вдруг пятьдесят рублей. Да и просто двадцать пять тоже на дороге не валяются. Я бы мимо таких не прошел. — И вдруг спросил: — Ну так что, в долю войдешь? Пособить желаешь?

Шкандыбин нахмурился и зло ответил:

— Не могу я твоему боярину служить. Мой, если про это узнает, голову мне оторвет. — И вдруг мрачно прибавил: — Слыхал я разные речи, гневался мой боярин на твоего, говорил: чего он лезет не в свои дела?! Ведь вы, Разбойный приказ, кто? Вам что, разве мало земли дадено? Вон, от самого твоего Рославля и через Волгу до Камня, до самой Сибири все ваше. И все разбои там — тоже ваши. Ловите, казните за милую душу. Но в Москву не лезьте! В Москве на это есть свой, Земский приказ. И все московские разбои — это его дело. Но только по Москве, а в Кремль земские не лезь! В Кремле есть Дворцовый приказ. И земские в Кремль не лезут. А вы, мой боярин говорит, совсем от рук отбились, везде лезете. Может, твоего Трофима за это и зарезали. Куда он сейчас ходил, в Китай-город? Что он там делал? Нюхал?! Вот и донюхался. Зарезали его земские, этот твой красноносый зарезал. Жалко, конечно, Трофима. Душевный был человек, отзывчивый. Но, может, и поделом, что зарезали. Потому что не по праву лез!

— Вот-вот! — сказал Маркел. — Так мне и князь говорил: не водись с Трофимом. Трофим прет куда ни попадя, князь говорил, нет на него никакого сладу, чтобы не смели больше лезть, покуда беда не случилась. И вот случилось…

— Это так твой князь сказал? — удивился Шкандыбин.

— Так! Так!

— А побожись!

— Мне нельзя божиться, — ответил Маркел. — На мне епитимья. Я побожился, и была беда. Вот так соседу щеку разнесло! — И он показал, как. — Три зуба вырвали, но все равно не помогло. Гной вышел в кровь, кровь стала дурная, и он на третий день помер. Так что побожился бы, да не могу. Наш поп, отец Вассиан, запретил. И, говорил, теперь до самой Пасхи будешь каждое утро, как проснешься, читать «Верую» и класть триста поклонов. И кладу.

— А… — начал было Шкандыбин и замолчал.

А после вдруг велел:

— В глаза смотри!

Маркел стал смотреть ему в глаза.

— И не моргай!

Маркел не моргал. Шкандыбин вынул нож и показал его Маркелу, после сказал:

— Не шевелись!

А сам ткнул ножом Маркелу в горло, туда, где жилка бьется, и осторожно кольнул, проткнул кожу. По горлу побежала кровь, но ее было совсем немного.

— Повтори! — сказал Шкандыбин.

— Что повторить? — спросил Маркел.

— Про епитимью повтори!

— Говори громче, — ответил Маркел. — Я не слышу!

— Зарежу! — громко воскликнул Шкандыбин и еще сильнее надавил ножом. Кровь побежала веселей.

— Нельзя мне божиться, — повторил Маркел. — На мне епитимья, зачем меня в грех вводишь? Лучше сразу режь.

— Тьфу, свинья какая! — в сердцах воскликнул Шкандыбин, а нож все же убрал.

Маркел взялся рукой за горло. Шкандыбин велел:

— Сядь!

Маркел приподнялся и сел, но руки с горла не убрал.

— Небось голодный? — примирительно спросил Шкандыбин.

Маркел кивнул.

— Влас, — строго сказал Шкандыбин.

Один из холопов подал кусок хлеба. Шкандыбин взял его и протянул Маркелу. Маркел усмехнулся и сказал:

— Мне и этого нельзя. На это тоже епитимья.

— Эх! — в сердцах сказал Шкандыбин. — Ну, ладно. Тогда теперь так. Ты иди пока к себе и жди там. А я пойду к своему боярину и посмотрю, как он. Он же теперь ого! После того как царь преставился, у них же там теперь такое! Дома почти не бывает, а все во дворце да во дворце. И мы без него стали как будто вольные. Вот мы тебе и пособим. Найдем мы того красноносого, хоть из-под земли достанем. За такие деньги, га! Но дальше будет вот как. Как только мы его найдем, я его к тебе не поведу, и не надейся, а пойдет к тебе вот этот человек… — И он указал на Власа. — Придет к тебе, и ты еще раз повторишь, за сколько вы его берете. И побожишься! Ты потом это отмолишь. Но побожишься обязательно! И вот только тогда, после твоей божбы мы по рукам ударим и твой князь его получит. А раньше и не надейтесь. А теперь чего сидишь? Иди! И там, у Трофима, Власа жди безвыходно, понятно?

Маркел ответил:

— Понятно.

А после встал на ноги, отряхнулся, поправил шапку и пошел. Дверь в клеть была приоткрыта, и он в нее сразу вышел.

19

Маркел вышел из клети, осмотрелся и понял, что он не ошибся — это и в самом деле было то самое место, куда прятался тот красноносый. А впереди стоял тын, к нему в снегу была протоптана дорожка. Маркел пошел по ней и подошел к тыну. Там был пристроен небольшой помост. Это они на нем стояли и ждали, а я, дурень, прямо к ним полез, с досадой подумал Маркел и посмотрел наверх. Там, на гребне тына, уже сидел Филька и, согнувшись как можно ниже, тянул к Маркелу руку. Но Маркел ее как будто не заметил и попробовал лезть сам. Ведь те же сами лезли! Но тогда был день, тепло, все таяло, а теперь, к вечеру, приморозило, тын покрылся льдом и сапоги скользили.

Маркел поднял руку. Филька схватился за нее и потащил Маркела. Какой цепкий пес, сердито подумал Маркел, откуда в нем, в щуплом, столько сил? И всегда вином разит! Тьфу, вонища какая! Подумав так, Маркел взлез на тын, перегнулся на ту, то есть уже на свою сторону, и мало-помалу спрыгнул. За ним спрыгнул Филька. Маркел посмотрел на Фильку и вытащил из рукава нож. Филька усмехнулся и сказал:

— Чего ты это вдруг?

— А ты чего?! — сказал Маркел. — Меня чуть не убили там! А все из-за тебя.

— Из-за меня! — передразнил Филька. — Да если бы не я, они б тебя, точно, убили! А я все князю рассказал бы. И на дыбе повторил. Я им так и кричал, когда они тебя тащили. А ты мне теперь вон чем хочешь отплатить!

Маркел постоял, помолчал, а после также молча убрал нож. Но и с места не сдвинулся. Филька сказал:

— Что они тебе там велели?

— Сидеть дома и никуда носа не высовывать! — сердито ответил Маркел. — Не то, сказали, как дядю Трофима, зарежут.

— А ты?

— А как я усижу?! Мне сейчас сидеть никак нельзя! Поэтому, я думаю, переодеться мне надо. Чтобы глаза им не мозолить.

— Это можно, — сказал Филька. — У Демьянихи возьмем. Пошли!

Они прошли через поленницы, вышли во двор и там, на задах же, при поварне, поднялись по лестнице и постучались в почти такую же дверь, как и у дяди Трофима. Открыла им толстая баба, увидела, что Филька не один, и сразу взъярилась.

— Что?! — злобно вскрикнула она. — Одному уже скучно? Да здесь не постоялый двор! Пошли вон!

— Молчи, дура! — строго сказал Филька. — Это Маркел Трофимов.

— А! — протянула баба растерянным голосом и отступила от двери. — Входите.

Филька и Маркел вошли, прошли через сенцы и вошли в светлицу. Там густо пахло вареным. Филька предложил Маркелу сесть. Маркел сел на лавку, а Филька, уже обернувшись к Демьянихе, важно сказал:

— Дай-ка мне того, что я тебе вчера принес.

— Как это «дай»?! — злобно сказал Демьяниха. — А ты что дашь?

— Я завтра дам. Вот как Бог свят! — И Филька перекрестился.

— И не стыдно?! — сказала Демьяниха. — Господь все видит! Он тебя покарает.

— Не меня, а вот кого, — строго сказал Филька и указал на Маркела.

Демьяниха стала смотреть на Маркела. И чем дольше она смотрела, тем ее лицо становилось добрее. Маркел усмехнулся. Она тоже. Маркел сказал:

— Надо мне это скинуть, хозяйка… — И он распахнул полушубок. — И чем-нибудь другим укрыться. Я после отблагодарю. — И он опять усмехнулся.

Демьяниха не сдержалась и хмыкнула. После сказала как бы нехотя:

— Ладно. Этот черт вчера кое-чего принес. Может, на тебя налезет. Подожди.

И она пошла за печь. Маркел посмотрел на Фильку. Филька был очень мрачный и нарочно смотрел в сторону.

Из-за печи вышла Демьяниха и вынесла черный залатанный овчинный полушубок и такую же черную шапку.

— Вот, — сказала она, — если налезет. Три алтына.

Маркел вздохнул, но не стал торговаться. Скинул свой полушубок, положил его на лавку и сказал:

— Это чтобы не пропало. Я в нем домой поеду.

— Еще два алтына, — сказала Демьяниха.

— Жаба! — гневно сказал Филька. — Жаба! Креста на тебе нет!

— На мне есть, это ты свой пропил, — дерзко ответила Демьяниха и подмигнула Маркелу.

Маркел покраснел.

— Давай, давай! — сказал Филька. — Скоро темно станет!

Маркел надел черный полушубок, нахлобучил шапку и повернулся к Демьянихе. Демьяниха сказала:

— Сокол соколом!

— Жаба! — сказал Филька.

— Молчи, пес! — ответила Демьяниха.

Маркел развернулся уходить.

— А на посошок?! — воскликнул Филька.

— Как господин прикажет, — сказала Демьяниха.

Маркел посмотрел на Фильку, ему стало его жаль, и он сказал:

— Только по одной, по маленькой.

Филька аж весь зарделся! Демьяниха опять ушла за печь, а после вышла с двумя шкаликами и с хлебом, зажатым под мышкой. Филька и Маркел взяли по шкалику и выпили. После Филька достал у Демьянихи хлеб, переломил его и, отдав больший кусок Маркелу, сказал:

— Ну, все, у нас дела. К ночи вернемся, если Бог даст.

И они пошли к двери, жуя хлеб на ходу.

Когда они сошли с крыльца, Филька схватил Маркела за рукав. Маркел остановился. Филька сказал очень сердито:

— Это моя баба! Ты с ней не очень-то!

— А я разве чего? — спросил Маркел, дожевывая хлеб. — Я ничего. Это она сама.

— А ты дай ей в морду! — гневно сказал Филька. — Скажи, что я велел!

— Ты кому это велел, мне, что ли? — строго спросил Маркел.

— А что?! — задиристо спросил Филька.

— А то! — сказал Маркел. — Если она твоя, так сам ее учи.

И развернулся, и пошел. Филька поспешил за ним и на ходу продолжил:

— Какая она ядовитая, если бы ты только знал. А какая вороватая! Придешь к ней, стучишь, стучишь, а дверь на запоре. Как будто там нет никого. А за дверью слышно: шу-шу-шу!

Маркел остановился и строго посмотрел на Фильку. Потом сказал:

— Государь преставился. Дядю Трофима убили. А тебе все эта баба на уме!

Филька обиженно молчал. Маркел продолжил:

— Я знаю, за что убили дядю Трофима. Ходил он вчера в одно место… — И быстро спросил: — Знаешь, куда?

— Нет, — сказал Филька. — А что?

— Так, ничего, — сказал Маркел. Помолчал, а потом осторожно спросил: — А знаешь, кто такой боярин Ададуров?

— Не боярин, а думный дворянин, — сказал Филька. — Этого я очень даже знаю. Царь его в последний год крепко жаловал, к себе приблизил. Зато сейчас ему будет несладко. Так всегда бывает, если…

— Не каркай! — перебил Маркел. Филька насупился. Маркел опять спросил: — Где мне его сейчас найти?

— Во дворце, где же еще, — ответил Филька. — Но мне во дворец сегодня ходу нет. Слова не знаю.

— Пойдешь со мной, — сказал Маркел. — Я знаю.

Они развернулись и пошли. Маркел шел и думал: надо идти и самому искать, брехал пес Шкандыбин, ничем он ему не поможет, никого искать не станет! Да и как ему искать, если сам же подослал?! Вот он и мутит воду, сулит что ни попадя, а у самого только одно на уме: чтобы ты никуда не ходил, сидел на месте, под ногами у него не путался. Ну а даже сядь и посиди, а князь Семен завтра спросит, он же обещал спросить: ну, что, холоп, узнал чего? А, не узнал! А к Ефрему его! Вот тут и побежишь. Да, и опять же, как же так, дядю Трофима убили, и как же теперь это спустить кому-то?! Дядя Трофим, и тут Маркел перекрестился, ты, дядя Трофим, не гневайся, я этого дела не брошу, вот тебе крест на этом! Да и я кое-что уже узнал! Шкандыбин, дурень, проболтался, сказал, что ты ходил в Китай-город. Но, правда, Китай-город — это ого-го, это как десять Рославлей, нет, даже больше, потому что я в Рославле каждый угол, каждую подворотню знаю, а здесь я, как в диком лесу, буду искать-плутать, а у кого дорогу спрашивать? Никого я здесь не знаю! Ну, разве только Ададурова, ты же меня к нему водил. А вот теперь я к нему приду и скажу, что мне можно верить, что ты же сам ему вчера сказал, что я после того, когда тебя убьют, возьму это дело. И вот дядю Трофима убили, все получилось, как он обещал…

Тьфу! Обещал! Подумается же! Маркел опять перекрестился и увидел, что они уже подошли к князя Семена воротам. Стоявшие при тех воротах сторожа открыли их сразу, без лишних вопросов. Даже еще предупредили:

— Смотрите в оба. Стрельцы нынче крепко лютуют. Хватают всех подряд.

— Нас не схватят, — сказал Филька. — Нам близко.

Они вышли со двора, быстро перешли через дорогу и подошли к двойным Куретным проездным воротам царского дворца. А там уже даже с этой, то есть с наружной стороны первых ворот стояли стрельцы. Один из них грозно спросил:

— Куда прете? Кто такие?

— Государевы люди, — ответил Маркел.

— Все мы государевы, — сказал стрелец.

— Все-то все, — согласился Маркел, — но одни больше, а другие меньше. — И тут же прибавил: — Ладога! — И ткнул стрельцу овчинку. И еще сказал: — Этот со мной.

— Копорье…

Перед ними хоть и нехотя, но расступились. Маркел шагнул вперед и постучал в калитку. В калитке открылось окошко. Маркел сунул в него овчинку, еще раз сказал «Ладога», их пропустили, и они вошли в калитку. За ней было темным-темно. Но они дальше, ко вторым воротам не пошли, а свернули в сторону, к стене. Там Филька на ощупь нашел маленькую дверь, дернул ее, но она оказалась закрытой. Тогда Филька осторожно постучал в нее и таким же осторожным голосом позвал:

— Михайлушко!

20

Дверь медленно открылась. За ней было совсем темно. Но слышно было хорошо, как Михайлушко сказал входить. Они вошли в ту дверь, и она сразу закрылась. Маркел осмотрелся. Вокруг было темно, только в одном углу едва теплилась лампадка, а над ней была видна маленькая иконка Николы Чудотворца. Маркел перекрестился на иконку.

А Филька уже о чем-то шептался с Михайлушком. Их было уже немного видно. Михайлушко, как и Филька, тоже был низкорослый и тощий, а еще он был седой, и это все, что рассмотрел Маркел. А Филька продолжал шептать. После Филька замолчал и зашептал Михайлушко. Но он шептал очень недолго. Филька, его выслушав, кратко кивнул и, повернувшись к Маркелу, сказал:

— Непростые у них времена. Меня с тобой не пропустят. Если хочешь, поведет Михайлушко.

Маркел посмотрел на Михайлушка. Того было почти не видно, такая там была темень. Маркел усмехнулся и подумал, что мало ли что у него на уме. Но, правда, тут же подумал, что если бы его хотели убить, то убили бы прямо сейчас: ткнули ножом в спину, и вся недолга. Маркел еще раз усмехнулся и сказал:

— Тогда чего стоим? Веди!

Михайлушко развернулся и пошел мимо лампадки. Маркел пошел за ним следом. Филька сказал:

— Я буду тебя здесь ждать.

Маркел не ответил. Он шел на слух и на ощупь. На слух — это на шаги Михайлушка, а на ощупь — это вдоль стены. Так они прошли шагов с полсотни, потом вошли в сени, где было немного света, и в нем был виден стрелец, который сидел на лавке с бердышом в руках.

— Этот со мной, — сказал Михайлушко стрельцу. — А с ним овчинка.

Маркел показал овчинку. Стрелец зевнул и кивнул. Они прошли дальше. Опять стало темно. После в еще одних сенях сидели (и, сидя, спали) еще четверо стрельцов, а пятый стоял возле них. Михайлушко опять замолвил слово, Маркел показал овчинку, и их пропустили.

Дальше вдруг стало душно, как в бане, и жарко, и еще сбоку, за стеной, что-то хлюпало. И даже были как будто слышны чьи-то голоса.

— Портомойная, — сказал Михайлушко, не поворачивая головы.

После стало еще жарче, но зато запахло чем-то очень душистым и сладким. Это, наверное, уже гладильня, подумал Маркел.

А после, еще в одних сенях, и там были уже жильцы, а не стрельцы, Михайлушко остановился и сказал им:

— А этот к вашему, по спешному, — и указал на Маркела.

Один из жильцов, посмотрев на Маркела, спросил:

— Чего тебе от него нужно? Боярин спит давно.

— Спит да меня во сне видит, — ответил Маркел. И показал овчинку.

— Дай сюда! — сказал жилец.

— Руки отсохнут! — ответил Маркел.

К нему сразу кинулись.

— Эй! — грозно крикнул кто-то. — Стойте!

Жильцы остановились, после даже отошли назад. А их старший выступил вперед и начал рассматривать Маркела, а после спросил:

— Где это я тебя видел?

Маркел не ответил.

— Ладно! — сказал их старший. — Там будешь отвечать. Пойдем!

И, крепко взяв Маркела за рукав, повел его к лестнице. Так они поднялись на второй этаж, свернули в сторону, прошли еще мимо одних жильцов, а после наконец вошли в светлицу, посреди которой у стола возле свечи стоял Ададуров. Он был без шубы, держал руку на сабле и прикрывал рукой рот, чтобы не видели, как он зевает.

Но как только он увидел Маркела, то сразу перестал зевать и даже тряхнул головой, как будто думал, что Маркел от этого исчезнет.

Но Маркел не исчезал, а снял шапку и неспешно поклонился.

— Ты кто такой? — строго спросил Ададуров.

— Холоп твой, боярин, — ответил Маркел и еще раз поклонился. А распрямившись, прибавил: — От князя Семена я.

— А! — сказал Ададуров, бледнея. — Вот как!..

И сделал знак, чтобы жилец ушел.

Жилец вышел из светлицы и мягко прикрыл за собой дверь.

— Ну! — строго сказал Ададуров. — От какого ты князя?

— От Лобанова-Ростовского, — сказал Маркел.

— И что он тебе велел?

— Пока что ничего.

— Тогда чего пришел?

— Меня дядя Трофим прислал.

— Дядя Трофим? — переспросил Ададуров. — Какой еще дядя Трофим?

— Пыжов Трофим, — сказал Маркел. — Князя Семена человек. Он у тебя вчера был. И ты ему платок пожаловал.

— Какой еще платок?! — негромко, но очень сердито спросил Ададуров. — Да что ты мелешь, пес?!

— Я не мелю, — сказал Маркел. — Я только повторяю то, что мне дядя Трофим сказал.

— А чего он, этот твой дядя, сам за себя не скажет?!

— А он сказать уже не может.

Ададуров помолчал, а после с опаской спросил:

— Что с ним?

Маркел вместо ответа медленно перекрестился.

— А! — тихо воскликнул Ададуров и тоже перекрестился. И опять молчал.

— Что «а»?! — сказал Маркел. — Хочешь знать, что с тем платочком?

— Каким еще платочком, пес?! — очень сердито, но зато только чуть слышно спросил Ададуров и еще сделал знак, чтобы Маркел подошел к нему ближе.

Маркел подошел и тоже очень негромко продолжил:

— С тем самым платочком, боярин, который ты ему вчера пожаловал. Так вот пропал тот платочек! Я не знаю, где он. А если его вдруг кто найдет да развернет, ох, сколько разговоров после будет! Чей это платок, будут гадать. А если вдруг узнают? Он же вышивной был, я же видел!

— И что? — тихо спросил Ададуров.

— А вот что, — так же тихо ответил Маркел. — Пособи мне, боярин, найти тот платочек. Когда дядя Трофим домой вернулся, платочка при нем уже не было. Я сам смотрел! А он ничего уже не говорил. Он только успел сказать «Шапка!» и помер.

— Чего он вдруг помер? — спросил Ададуров.

— Не помер он, — сказал Маркел. — Зарезали его, вот что!

— Как это вдруг зарезали?

— А очень просто. У нас во дворе. Выскочил вдруг человек и ножом его вжик — и зарезал! И через тын к Бельскому.

— А! — хищно сказал Ададуров. — К нему! Я так и думал…

— Почему?

— Так, почему-то вдруг почуялось, — без всякой охоты сказал Ададуров. Потом еще сказал: — Караулил тот его.

— А раньше почему не караулили? — спросил Маркел.

— Ну, мало ли, — ответил Ададуров. — Может, такой нужды не было.

— И вдруг появилась! — воскликнул Маркел. — Только ты дал ему платок и только он сходил с ним на посад, так сразу появилась! Га! Я к нему кинулся, вот тут сразу залез, а там нет ничего. А он улыбается и говорит: «Шапка, Маркелушка, шапка!» И помер.

— Какая еще шапка?! — спросил Ададуров.

— Вот и я тоже хочу, узнать, какая, — ответил Маркел. — Но сперва я хочу узнать, куда пропал платок.

— Ну! — тихо сказал Ададуров. — Я-то откуда могу это знать?

— Но ты же знаешь, куда он ходил?! С тем платочком не ко всякому пойдешь, ведь так?

— Ну, может быть… — ответил Ададуров.

— И вот он пошел, — продолжил Маркел. — С твоим платком. Сам знаешь, для чего! А еще мне знающие люди говорили, что он пошел в Китай-город. А теперь скажи: кто в Китай-городе живет, кому бы он мог этот платок снести? А если даже бы и снес, то разве бы оставил там? Или, может, просто потерял и теперь этот платок валяется там где-нибудь под лавкой и вдруг его там кто найдет?

Ададуров молчал. Тогда Маркел продолжил:

— Если тот платок найдет недобрый человек, тогда быть беде. А вот если б я его нашел, то сразу бросил бы в печь. Пусть горит! А с нами крестная сила!

Сказав это, Маркел перекрестился. Ададуров помолчал, подумал, а потом заговорил — опять чуть слышно:

— Я думаю, что он, скорей всего, ходил к Домне Козлихе. И это уже не Китай-город, а еще дальше, за ним. На Кулишках, вот где это, за Николой Чудотворцем в Подкопаях, там все ее знают. Так и спрашивай: Домна Козлиха. А ей скажешь так: тебя Яремка плешивый прислал. Не Федька, а Яремка, понял?

— Какой еще Яремка? — спросил Маркел.

Ададуров ничего на это не ответил, а только приподнял шапку и немного склонил голову. На темени у него и в самом деле была небольшая плешь. Маркел молча кивнул. Ададуров надел шапку и прибавил:

— Но если тебя возьмут и ты станешь юлить и, паче того, на меня наговаривать, то я скажу, что платочек у меня украли, а то, что в платочке, отщипнул Трофим, когда государь еще не прибран был. Он же хотел отщипнуть, ты сам это слышал. Слышал, а не донес! И тебя за укрывательство на дыбу! И Ефрем там тебе не спустит! А Шкандыбин, который сюда прибегал и про лопаря выспрашивал, Ефрему еще и доплатит, чтобы тот тебя крепче сек. И засекут тебя! Так что не стой, Маркел, я помню, как тебя зовут, не стой, а беги в Подкопаево, к Домне, пока еще не поздно. Ну! — И он даже махнул рукой.

Маркел развернулся и пошел к двери.

— Вернешься, придешь и расскажешь, — сказал Ададуров.

Но Маркел на это даже головы не повернул, а как шел, так и вышел оттуда.

21

А дальше было так: тот самый жилец отвел Маркела вниз, к рундуку на первом этаже, и ждавший там Михайлушко повел Маркела обратно. Вначале было просто темно, а после опять стало душно, и Маркел подумал, что это они проходят мимо портомойни, значит, уже почти пришли. Так оно вскоре и случилось — Михайлушко остановился и вполголоса окликнул:

— Филя!

Филька не отозвался. Михайлушко еще немного подождал, а после гневно воскликнул:

— Ах, сучий сын!

И резко шагнул в сторону, толкнул невидимую дверь. Дверь отворилась. За ней горел свет. Михайлушко шагнул туда. Маркел вырвал нож из рукава, быстро шагнул за ним…

И увидел Фильку, который стоял возле открытого поставца и закрывал рот локтем. На поставце стояла чарка.

— Сучий сын! — еще раз сказал Михайлушко. — Разве так можно?!

— Это не я! — дерзко ответил Филька. — Я только что сюда зашел, а это уже здесь было.

— Тьфу на тебя! — сказал Михайлушко.

Филька, не глядя на него, спросил, обращаясь к Маркелу:

— Чего он лается?! Ему что, чарки жалко? Да я, знаешь, сколько своих чарок в него влил? И ни одной не жалко! А он эту пожалел… — И, опять повернувшись к Михайлушку, насмешливо прибавил: — Помирать тебе уже пора, а ты все за свое дрожишь!

— Я не дрожу… — начал было Михайлушко.

Но тут Маркел поднял руку и Михайлушко замолчал. А Маркел, глядя на Фильку, начал говорить:

— Нашел время, когда водку жрать. У нас, знаешь, сколько еще всяких дел сегодня? Нам еще надо на посад идти. Преспешно!

— На посад! — повторил Филька. — Какой сейчас посад?! Скоро ночь, ворота все уже закрыты. Да они с утра не открывались! Так, Михайлушко?

Михайлушко кивнул, что так.

— Вот и все, — сказал Филька. — А ты говоришь: дела!

И он опять потянулся за чаркой.

— Не тронь! — строго велел Маркел и поднял руку с ножом.

— Тьфу! — гневно воскликнул Филька, но чарки не взял.

Маркел опустил нож и сказал:

— Это не моя придумка. Это мне князь велел: пойти сегодня и узнать! А завтра прийти к нему и рассказать, где был дядя Трофим и что он там делал.

— Ну и?.. — спросил Филька.

— И я знаю, где он был! — не без гордости сказал Маркел.

— Где? — спросил Филька.

— Выйдем за ворота, там скажу.

— За ворота… — криво усмехнувшись, сказал Филька. — Михайлушко, да объясни ему, что это не Рославль, а это Москва, дубина! И это царев двор! И это царя хоронят. Да здесь, знаешь, сколько сейчас везде стрельцов понатыкано? Ты их здесь на воротах видел? И так по Кремлю сейчас и на стенах стоят, и на башнях! И пушки везде повыкатывали. Мышь теперь нигде не прошмыгнет, а ты «пойдем!», «пойдем!». Тьфу, деревенщина!

Маркел опять поднял нож и повернул его так, чтобы свет играл на лезвии. Филька презрительно сказал:

— Михайлушко, охолони его.

Михайлушко, повернувшись к Маркелу, сказал:

— Филя дело говорит: сейчас весь Стремянный полк не спит, а их полковой голова, как ошпаренный, туда-сюда бегает, приказы раздает. Я сам видел, как они одного подьячего остановили и, ничего не говоря, его сразу мордой в грязь и сапогами его, сапогами! Мимо шли люди, стали заступаться, спрашивать, тогда и их всех в грязь. И их тоже сапогами.

— Но дядя Трофим как-то вышел, — сказал Маркел.

— Так это когда было? Считай, прошлой ночью, — сказал Филька. — С того часа много чего изменилось. Да вот хоть бы Лука Иванович пропал.

— Какой Лука Иванович? — спросил Маркел.

— Голова Стрелецкого приказа, — ответил Михайлушко. — Утек Лука Иванович. Вместе с ключами и печатью. Федька Сазонов бегал, рыкал, аки лев: где Лука?! А нет Луки.

Маркел молчал. Михайлушко стал прибавлять:

— Федька Сазонов, голова Стремянного полка. Их слобода здесь, близко, в Занеглименье. Как только государь преставился, Богдашка Бельский свистнул клич, и они живо явились. И позакрывали сразу все ворота! Вот так! Покуда Борька Годунов расчухался, покуда своих людей послал, было уже поздно.

— Да и не дошли они, — с досадой сказал Филька. — Их на Фроловских перехватили. И повязали.

— Не всех! — сказал Михайлушко. — А кое-кто, говорили, ушел.

— Ну, может, и ушел, — не стал спорить Филька. — Да только теперь чего? Богдашка с Федькиным полком Кремль крепко держат и никого сюда не пустят. Я сам видел: уже все пушки на раскаты выкачены, и пушкари при них стоят, и фитили у них у всех зажженные. Только стреляй! А годуновские стрельцы еще в Замоскворечье, в слободе.

— Они еще не годуновские, — сказал Михайлушко.

— Будут годуновские, — ответил Филька. — Годуновская мошна бездонная. Всех купит! А это девять полков. А у Богдашки один.

— Зато на стенах! — радостно сказал Михайлушко. — И с пушками!

— У замоскворецких тоже пушки есть. И добрые дружки найдутся, и эти дружки им ворота откроют.

— Не откроют! А если и откроют, то будет поздно. Богдашка к тому времени сосунка на трон посадит.

— Не посадит! — почти крикнул Филька. — Не по закону это!

— По закону! — заревел Михайлушко. — Богдашка говорил, что по закону, что государь сам говорил, что Федька-царевич умом слаб, нечего ему на царстве делать, а посадите лучше сосунка, а при нем, пока он сосунок, поставьте моего Богдашку.

— Когда он такое говорил? Брехня это!

— Нет, не брехня! Родька тоже это слышал…

— Тише! — грозно приказал Маркел. — Тише, я кому сказал?

Михайлушко и Филька замолчали. Маркел спросил:

— Что-то я не понимаю, какой сосунок? И что царь говорил?

— Не говорил он ничего такого, — сердито сказал Филька. — Это Богдашка так брешет.

— Нет, не брешет! Говорил! — опять громко сказал Михайлушко. — Говорил, что государь Иван Васильевич вчера, перед тем как преставиться, сказал, что старший его сын Феодор слаб духом и телом и поэтому он, царь, не хочет оставлять ему царство, а лучше он оставит его своему младшему сыну, Димитрию, а в дядьки к Димитрию, пока он в силу войдет, поставить Богдана Бельского.

Филька на это только хмыкнул. Маркел тоже усмехнулся.

— Когда это он такое говорил? — начал Маркел, вспоминая, что ему про это сказал князь Семен. — Нет, Михайлушко, там все было не так. А вот как: государь собрал всех бояр в Тронной зале и велел…

— Э! — сказал Михайлушко. — Про Тронную залу мы знаем. Но после он еще раз говорил. Когда всех уже из залы выгнали, вот когда он это говорил. Когда при нем были одни только Бельский с Годуновым. И еще был Родька Биркин. Царь с ним играл в шахматы и при этом говорил, что сын его Федор слаб…

— Не говорил он такого! — вскрикнул Филька. — Не говорил! Врет Богдашка! А вот Борис Федорович правду говорил, что царь тогда сказал: племянник мой Борисушка, вручаю тебе своего сына старшего Феодора…

— Врет! — вскрикнул Михайлушко. — Врет!

— Нет, не врет! — гневно воскликнул Филька. — Это Богдашка так его просил: отринь сына Федора! А государь на эти его подлые слова крепко разгневался, схватил шахмату и покраснел весь, щеки посинели, глаза из глазниц полезли, язык высунулся… И повалился на пол, раз-другой дрыгнулся и помер. А может, и не раз. Может, он долго дрыгался. А эти… Да чего и говорить! Вот где уже страху натерпелись! Родька говорил: боялись шелохнуться! Так они и простояли, как столбы, пока поп Федоска, государев поп крестовый, не зашел, посмотрел на это все и говорит: так он же мертвый, идолы! Куда вы смотрели? И к нему. И ну читать отходную! Да только какая уже отходная, если он почти окоченел. Вот как государь преставился.

Маркел подумал и спросил:

— Откуда ты все это знаешь?

— Родька рассказывал.

— Тебе?

— Нет, зачем мне. Параске. Она с ним родня.

— Параска? Какая Параска?

— Как какая? Да та самая. Твоя Параска! За стенкой!

И Филька гыгыкнул. У Маркела загорелись щеки, и он сердито сказал:

— Ты мне тут не гыкай! Тут государево дело.

— Вестимо…

Маркел задумался. Взяло его сомнение! А что, подумал он, может, и в самом деле никуда пока что не идти, а только к Параске…

И еще сильнее покраснел, но зато твердо сказал:

— Ладно, об этом после. А пока, как князь велел, надо идти на посад. Как хочешь, Филя, а чтоб вывел!

— Так ты же говорил, что и так знаешь, куда он ходил.

— Знать-то знаю, но нужно проверить. Потому что мало ли что вдруг!

Филька молчал. Маркел повернулся к Михайлушку и приказал:

— Налей ему! Но немного.

Михайлушко вздохнул и начал наливать. Налил и отступил. Филька смотрел на чарку и не шевелился. Так он стоял немало времени. Потом вдруг резко подступил, взял чарку, посмотрел на образа, что-то быстро шепнул про себя и начал пить. Пил он медленно, сжав зубы. А когда допил, поставил чарку на место и решительно сказал:

— Ну, ладно! Есть одна дорожка… Не хотелось мне по ней идти, но что поделаешь, князь просит. — И, повернувшись к Михайлушку, спросил: — У тебя крепкая веревка есть?

— Для тебя всегда найдется, — ответил Михайлушко. — И даже удавку навяжу.

— Удавку пока что не надо, а только руки завязать, — сказал Филька без всякой обиды. — И, обращаясь к Маркелу, прибавил: — Поведешь меня, будто злодея. Нам бы только до стены дойти.

— Ты что, — спросил Михайлушко, — хочешь идти через Судный?

— Нет, — ответил Филька. — Через Судный уже поздно. Мы через Дальний застенок пойдем.

— Где это? — спросил Маркел.

— Я покажу, — ответил Филька. — Ты только смотри внимательно. Я буду веревку дергать. Куда дерну, туда поворачивай. И нам идти не близко, а через весь Кремль, так что смотри, не ошибись. — И, опять повернувшись к Михайлушку, строго сказал: — Чего встал? Давай веревку!

Михайлушко подал веревку. Маркел связал Фильке руки и, как его учили дома, в Рославле, еще перебросил ему через шею и даже потянул для верности. Филька немного ослабил веревку. Маркел промолчал.

— Ну, — сказал Михайлушко, крестя их, — Христос вам в помощь. Филя, вернешься, с меня чарка.

— Две! — сказал Филька.

— Пусть две.

Сказав так, Михайлушко прошел вперед, открыл им. Они, то есть Маркел и Филька, вышли, подошли к воротам. Стрельцы, увидев Фильку на веревке, молча удивились, но только их старший вслух спросил, в чем дело.

— Да вот, водил его в Ближний, — ответил Маркел, — а теперь велели вести в Дальний.

— Что такое?

— Дело государево.

Стрелец больше не спрашивал. Маркел назвал Ладогу, и им открыли.

22

За воротами, то есть уже не во дворце, а просто на кремлевской улице, где, кстати, тоже стояли стрельцы, никто уже Маркела ни о чем не спрашивал (потому что, наверное, и так все слышали), и Маркел с Филькой сразу пошли дальше. То есть Филька дернул за веревку вправо, и Маркел туда и повернул. Когда они немного отошли, Филька вполголоса сказал:

— Эх, сколько их здесь везде! А через Судный — это было бы совсем рядом. Там еще даже огни горят. Сам посмотри!

Маркел как бы между прочим оглянулся и увидел, что сзади, и в самом деле, всего в какой-нибудь полусотне шагов, рядом с закрытыми Ризположенскими кремлевскими воротами стояла небольшая каменная пристройка и в ней горело два окна.

— Судный приказ, — сказал Филька, не поворачивая головы. — А под ним Судный застенок. А от застенка пролаз на ту сторону. Но там сейчас не пройти. — И спросил: — А за Кремлем нам куда дальше?

Маркел усмехнулся и ответил:

— Когда выйдем, тогда и скажу.

И вдруг, ничего не объясняя, поднял конец веревки и стеганул им Фильку. После второй раз стеганул. Это они подходили к еще одному стрелецкому караулу, и Маркел решил, что такая его строгость пойдет им на пользу.

И так оно и вышло — стрельцы не стали их останавливать.

С того и повелось — Маркел время от времени постегивал Фильку, а тот также то и дело подергивал веревку, и Маркел каждый раз поворачивал в нужную сторону. Час был вечерний, народу на улицах почти что никакого не было, встречались только стрелецкие караулы. Иногда от них кто-нибудь спрашивал, куда это Маркел идет, и он тогда отвечал, что он идет в Дальний застенок, ведет человека, и при этом доставал овчинку. Так они прошли вначале мимо двора Бельского, после Чудова монастыря, как сказал Филька, а после через широкую площадь, где тогда еще не было колокольни Ивана Великого, потому что это еще только через двадцать с лишним лет…

И ладно! А перейдя через площадь, дальше они прошли между двумя обширными боярскими дворами и наконец вышли к Кремлевской стене и небольшой при ней башне с воротами. Филька сказал, что это Константиновская проездная башня, а за ней, с той стороны стены, сразу будет Пыточная башня, или, правильней, Дальний застенок, и им как раз туда и надо.

Возле Константиновских ворот тоже стояли стрельцы, и здесь их было с два, а то и с три десятка. И на стене были видны стрельцы, и на башне. Там же была видна и пушка.

— Спрашивай Данилу, — сказал Филька.

Они прошли еще немного и остановились перед самыми стрельцами, которые стояли на мостках при башне и загораживали вход в нее. Маркел достал овчинку, поднял ее над своей головой (и над головами стрельцов тоже) и громко окликнул:

— Данила! Мы к тебе!

Стрельцы продолжали стоять. Маркел еще раз окликнул Данилу.

Стрельцы вдруг стали расступаться, и из-за их спин вышел, надо было полагать, Данила — крепкий еще подьячий лет под пятьдесят без шубы, а только в одной суконной однорядке. Маркел дернул Фильку за веревку и сказал:

— Принимай, Трофим прислал.

— Какой Трофим?! — настороженно спросил Данила.

— Пыжов Трофим! — сказал Маркел.

— Ты… — начал было Данила, но, глянув на Фильку, сразу оживился и сказал: — Пыжов! Пыжов! Совсем запамятовал! Так это вы из Разбойного. Давай его сюда, скотину эту.

Теперь уже Данила схватил Фильку за веревку и потащил его за собой в башню. Маркел пошел за ними, стрельцы перед ним расступились.

Когда Маркел вошел в башню, он видел (но не слышал), как Данила что-то спросил у Фильки, Филька ему что-то ответил, и они пошли дальше прямо. Маркел пошел за ними. Данила держал Фильку крепко, согнув его в три погибели и при этом еще отвешивая ему то подзатыльник, то затрещину. Да и еще приговаривал всякое, не выбирая слов.

Так они быстро прошли через башню. Возле наружных ворот Данила приказал Маркелу пособить, и теперь они уже вдвоем свели Фильку в калитку и повели по мосту через ров. Ров был широкий, саженей больше десяти, и лед там был мелко поколот, вода чернела гадкая-прегадкая.

— Три раза с головой! — сказал Данила с гордостью.

Маркел пока молчал. Он смотрел по сторонам. Прямо впереди на другом конце моста стояла невысокая, так называемая Пыточная башня, а дальше за ней, через площадь, именуемую Красной, правильней — Пожар, были видны торговые ряды — от края и до края. Вот где деньжищ, где товаров, с невольным почтением подумал Маркел и, чтобы лучше видеть, даже немного прищурился. Но было уже довольно темно, поэтому рассмотреть там что-нибудь подробно не представлялось никакой возможности.

Да и времени не было тоже, потому что они уже подошли к Пыточной башне, а так как стрельцов при ней не было, то и сразу вошли внутрь.

Внутри было темно и тепло. Оно и понятно, пыточная, подумал Маркел, здесь всегда много огней горит, не зря Данила ходит в одной однорядке, шуба ему здесь не нужна.

Также и Даниловы подручные, которые вышли навстречу, тоже все были легко одеты, а кто и вовсе без шапки.

— Чего повылезали, ироды?! — строго сказал Данила. — Кто вас сюда звал?

Подручные немного отступили. Данила, больше не обращая на них внимания, подошел к лестнице и начал спускаться по ней. Филька, которого он больше не держал, подобрал веревку и пошел за ним. Маркел пошел за Филькой.

Лестница была хоть и крутая, но короткая. Они спустились на один этаж и оказались в большой каменной хоромине. Хоромина была совсем пустая, там только вдоль стен стояли лавки, но никого и ничего на них не было. А в стене горели фитили. Фитили сильно коптили, и дух в хоромине был очень тяжкий.

Но они в хоромине не задержались, а сразу прошли дальше, вошли в проем без двери, за которым была еще одна лестница, которая вела наверх.

Наверху они попали в небольшую горенку. Там было все, что надо: стол, две скамьи, в углу лавка для спанья, в красном углу иконы. На столе в плошке горел огонь. Окно возле стола было закрыто. Данила подошел к окну и немного приоткрыл его. Сразу дохнуло свежим воздухом. И еще было видно, что во дворе стало уже совсем темно. Данила предложил садиться. Маркел и Филька сели. Данила, не садясь, спросил:

— Так что с Трофимом? Зарезали его?

Филька утвердительно кивнул.

— А вы теперь чего? Хотите поквитаться?

Филька опять кивнул.

— С кем?

Филька посмотрел на Маркела. Маркел сказал:

— Поквитаться сразу не получится. Сперва надо сходить на посад.

— Куда? Зачем? — спросил Данила.

— Живет там одна баба, — уклончиво ответил Маркел. И прибавил: — Она много знает.

— Знает, кто его убил?

— И это тоже.

— Как ее звать?

Маркел подумал и сказал:

— Я этого пока что сказать не могу.

Данила усмехнулся и спросил:

— А когда сможешь?

— Когда выйду на посад.

Данила помолчал, потом спросил:

— А знаешь, что мне будет, если вдруг узнают, что я живого человека из Кремля выпустил?!

— Твоя воля, — ответил Маркел. — Только я ведь тоже знаю, что со мной будет, если меня там вдруг возьмут.

— Как это там возьмут? Кто будет знать, что ты там?

Маркел в ответ только хмыкнул и начал осматривать стены, а потом в одном месте даже приложил к стене руку.

— Никого там нет, — сказал Данила.

— Может, и нет, — сказал Маркел. И, обернувшись к Фильке, прибавил: — Зачем ты меня вел сюда?

— Ладно! — сказал Данила. — Бог с вами. Возьму грех на душу.

И, перегнувшись через стол, открыл окно еще шире. Темнота там была непроглядная и, было слышно, капало.

— Дождик пошел, — сказал Данила. — Хозяйке от меня поклон!

Маркел спросил:

— Какой хозяйке?

— Га! — вместо ответа громко выдохнул Данила. — Дождик, говорю. Весна. Это к добру!

И встал. Филька и Маркел встали за ним. Филька уже снял с себя веревку и на всякий случай запихал ее за пазуху. Данила повел их из горницы.

Дальше они свернули в темный переход и там прошли немного, после сошли по лестнице и остановились. Рядом кто-то подскочил и начал тихо восклицать спросонья:

— Кто здесь? Кто здесь? Убью!

— Свои, — строго ответил Данила. — Открывай, свинья.

— Не велено!

— А вот пощекочу!

И что-то блеснуло, скорей всего, нож. Тот невидимый испуганно заойкал и начал погромыхивать засовами.

— Полегче! — пригрозил Данила. — Всех чертей разбудишь!

Невидимый затих, после что-то со скрипом сдвинулось, после низко запела петля…

И отворилась калитка, дохнуло мокрым ветром, и где-то вроде заблестели огоньки.

— Выходите! — приказал Данила. — Быстро!

Маркел и Филька шагнули вперед. Кто-то толкнул Маркела в спину. Маркел еще шагнул вперед, и калитка за ним закрылась. Опять стало тихо. Сыпал мелкий теплый дождь. Маркел стоял, дышал всей грудью и ждал, когда глаза привыкнут и станут больше видеть. Филька сказал:

— Вот мы и вышли. Теперь можешь говорить.

— Где это мы? — спросил Маркел.

— На Пожаре, перед торгом, — сказал Филька. — А еще дальше, прямо — Китай-город.

Маркел усмехнулся и сказал:

— Вот нам как раз туда и надо!

И пошел вперед, не разбирая дороги. Под ногами было слякотно. Филька, идущий сбоку, опять спросил:

— Так куда же это мы идем, Маркел?!

— Я же сказал: в Китай-город! — ответил Маркел. И вдруг прибавил: — А дальше в Подкопаево. К Домне Козлихе.

— К Козлихе! К ведьме! Мать твою… — громко воскликнул Филька и остановился. Маркел тоже.

И спросил:

— А что такое?

— Так, ничего, — ответил Филька. — А зачем тебе туда?

— Дядя Трофим туда ходил перед тем, как его зарезали.

— А, вот оно что, — уже совсем негромко сказал Филька. — Так, может, ты еще знаешь, зачем он туда ходил?

Маркел подумал и ответил:

— Я тебе этого сказать не могу.

— Тогда и тебя скоро зарежут, — сказал Филька.

— За то, что я не скажу?

— Нет, а за то, что много знаешь, — сказал Филька. — А меня, может, еще помилуют, если ты будешь молчать! — Это он прибавил уже не так мрачно, а даже как будто с усмешкой.

— Так что, пойдем? — спросил Маркел. — Ты знаешь, где она живет?

Филька молчал.

— Ладно! — сказал Маркел. — А где Подкопаево, знаешь?

— Это знаю, — нехотя ответил Филька.

— Ну так и веди меня туда! А дальше будет видно.

Они опять пошли по площади. Филька вдруг сказал:

— Сейчас, говорят, в Москве очень неспокойно. Разбаловался народ, никто за ним не смотрит, все царя хоронят. Караулов нигде нет. Как бы нам дойти живыми…

— Иди, иди! — сказал Маркел. — Если что, вали все на меня. Скажи, где я служу, скажи, что у меня овчинка, и тебя, может, отпустят.

— Нехорошо так говорить! — с обидой сказал Филька.

— Как умею, — сердито ответил Маркел.

И на этом они замолчали. Перешли через площадь, пошли вдоль рядов. Ряды были закрыты рогатками. Идти вдоль рядов пришлось долго. Но вот наконец Филька нашел незагороженный проход, и они свернули на него. После проход закончился, и они вышли в улицу. Филька сказал:

— Это Варварка. Запоминай на всякий случай.

Маркел осмотрелся. С обеих сторон стояли высоченные ограды — тыны. Филька свернул вправо, и они пошли вдоль правой стороны. Вдруг луна зашла за облака, и сразу стало темно-претемно. Они еще прошли немного, уже почти на ощупь…

23

Вдруг рядом кто-то засвистел.

— К стене! — крикнул Филька.

Но это и так было понятно. Маркел отскочил к стене, встал к ней спиной и вынул нож. Филька стоял рядом, Маркел слышал, как он жарко дышит. А еще было слышно, как к ним подбегали.

Но и наверху кто-то сопел! Маркел поднял нож. И очень вовремя: сверху, с тына, кто-то повалился, Маркел ткнул ножом. Этот, сверху, заревел от боли. Маркел отскочил в сторону. Этот упал в снег. Маркел отступил обратно, ступил на него ногой.

И тут подскочили те, из темноты. Маркел быстро повел ножом туда-сюда и выступил вперед. Еще повел. Попал в кого-то. Кто-то заорал.

И вдруг Маркела сбили, он упал, и его начали месить ногами. Маркел катался по снегу, как мог, закрывался локтями, хватался за кого-то, рвал на себя, опять катался. На него попадали и стали прижимать к земле, выкручивать руки, душить, выдавливать ему глаза. Маркел рвался, рвался — и вырвался! Вскочил и сразу отскочил к стене, выставил вперед руки и крикнул:

— Давай! Кто первый?! Снесу голову!

Тут как раз вышла луна и развиднелось. Эти, чужие, стояли от Маркела шагах в пяти-шести, их было несколько, еще один лежал в снегу, а еще один, рядом, сидел. А сбоку от Маркела, совсем рядом, стоял Филька. Он держал гирьку на веревке. Пригодилась, подумал Маркел о веревке и улыбнулся. От улыбки заболели губы. Они же были все разбиты, а слева еще и разорваны. И зубы тоже кровянили.

— Вы кто такие? — спросил один из чужих.

— Мы кремлевские, — ответил Филька. — А вы кто?

— Мы здешние, варварские.

— Может, Вавилу Костолома знаете?

— Вавилу как не знать!

— Поклон ему, — продолжил Филька. — И спросите, когда долг отдаст. Скажите: Филька спрашивал. Филька Шептало.

— Шептало! — повторил тот самый из варварских. — А я Гридя.

— Гридя Весло, слыхали, — сказал Филька.

— Га! Правильно! — сказал Весло. И, обернувшись к своим, объяснил: — Это наши, братцы. — И велел сидящему в снегу: — Вставай, дубина!

Сидящий только мотнул головой, но не встал.

— Крепко вы его… — сказал Весло. — Но ладно. Сам виноват. Кто это на нож лезет? — И, повернувшись к Маркелу, спросил: — А ты кто?

— А я Маркел Косой.

— Отчего — Косой?

— Оттого, что кошу широко!

И Маркел резко повел ножом справа налево, а после обратно.

— Коса! Коса! — сказал Весло. — Закосил моих двоих, скотина.

— Винюсь, — сказал Маркел. — Шибко спешили.

— Куда вам теперь спешить? — насмешливо спросил Весло. — Царь-государь преставился. Это же у вас там самая житуха начинается! Ведь же всегда, когда старый хозяин помер и его еще не закопали, а новый еще не пришел, бери, чего душе угодно. Га-га-га! — И вдруг спросил: — А это правда, что как только царь того, бояре сразу кинулись его казну грабить и между собой делить?

— Да что ты такое мелешь! — вскричал Филька. — Как это бояре будут грабить? Они же бо-я-ре! — сказал он, как глухому, по складам.

— Ну и что? — сказал Весло. — А чего они тогда закрылись? Когда грабят, всегда закрываются.

Филька быстро глянул на Маркела. Маркел усмехнулся и сказал:

— Закрываются, чтобы самих не ограбили. Так и у них теперь. Откуда-то пустили слух, а, может, и не слух, что посадские собрались в Кремль — прийти и пограбить.

— Га! — злобно сказал Весло. — Нашли дураков. Кто же это к вам теперь полезет, когда вы вон сколько стрельцов на стены выставили и пушек выкатили. Я знаю, зачем этот слух. Чтобы мы пошли, а вы по нам сверху шарах! И, может, царь Иван совсем не помер, а вот такую потеху придумал: прикинусь мертвым, лягу в гроб, эти дурни придут меня грабить, а мои стрельцы по ним из пушек, из пушек!

— Брехня! — сказал Филька сердито. — Когда это царь так шутил?

— А когда Девлет-Гирей к нам приходил! Тогда царь тоже притворился, что хворает, Девлет загнал всю свою орду сюда, в Замоскворечье, подступил к самому Кремлю… И тут мы Москву и подожгли! И всю татарву пережарили!

— А сколько еще своих туда же? — сказал Филька.

— Ну, был грех, — не стал спорить Весло. — И ладно про это! А сами вы теперь куда идете, что награбили, куда теперь несете схоронить?

— Да ничего мы не награбили, — сказал, усмехаясь, Маркел. — А все честным трудом нажито. И теперь мы несем этот труд одной ведьме. Шибко она просила. Не заминайте, говорила, мне это до свету нужно.

— Что — это? — спросил Весло.

— А вот такая хреновина… — Маркел достал овчинку и показал ее.

Весло ступил к нему. Варварские шагнули за ним следом. Маркел держал овчинку орлом к свету.

— Что это? — спросил один из варварских.

— Дурень! — презрительно сказал Весло. — Это приказная бирка. Царский знак! — и потянулся к ней рукой.

Маркел сразу убрал овчинку за спину. Весло спросил:

— Где взял?

— Снял с одного молодца, — сказал, усмехаясь, Маркел. — Косанул, а после снял.

— Да за это, знаешь, что бывает? — со страхом, но и с уважением спросил Весло. — За молодца таковского?!

— Знаю, — ответил Маркел. — Но кому там сейчас до этого? Сам понимаешь: государь преставился. Ну, и мы… Как это? Вот добыли такую вещицу. И теперь к ведьме идем, она нам за это много чего посулила.

— А ей она зачем?

— Хочет какое-то зелье сварить.

— А, ну да, — сказал Весло. — Знаменитая вещь! От всех болезней. И от головы. Совсем от головы. Га-га!

Варварские заусмехались.

— А сколько ведьма за нее дает? — спросил Весло.

— Нам с Филей хватит, — ответил Маркел.

— Это хорошо, — сказал Весло. — А нас в долю возьмешь?

— За что это?

— Да как за что? А чтобы с вами ничего в дороге не случилось. А то вам сперва туда ее нести, а после идти обратно. А в дороге всякое бывает!

— А… — начал было Маркел.

Но Филька перебил его, сказал:

— Это верно! Нам же еще через Варварские идти, а у вас там рука.

— Рука! Рука! — сказал Весло. — И ключик! Варварские ворота — наши. Заплатил — и милости прошу туда, обратно. Сколько она вам посулила?

— Три рубля, — сказал Маркел.

— Га! Скажи еще, что три алтына! — сердито воскликнул Весло. — Да я что, ничего не понимаю? Это чтобы государева человека зарезать, и это всего за три рубля! А я так думаю, это такое дело, что не меньше десяти потянет.

Маркел молчал.

— Десять рублей, — сказал Весло. — Это можно. Потому что это же ого, это на какую силу замахиваешься! Поэтому десять, и то просто потому, чтобы скорее сбагрить. И делим так, по справедливому: пять вам и пять нам.

Филька быстро глянул на Маркела. Маркел согласно кивнул. Филька весело сказал:

— Годится! По рукам!

И протянул свою руку. Но Весло на нее даже не глянул, а посмотрел на Маркела. Маркел протянул свою. Весло пожал ее. Филька разбил.

— Ладно сладилось, — сказал Весло. — Тогда, значит, так. Я даю вам Митю, Митя доведет вас до Варварских ворот и проводит через них, и вы дальше сами пойдете, по своим делам. А мы вас там, в воротах, подождем. Вернетесь, посчитаемся. А не вернетесь — встанете на нож. Так?

— Так, — сказал Маркел.

Весло подал руку. Маркел ее пожал. Филька разбил их руки.

— Крепче божбы! — сказал Весло.

— Вестимо! — сказал Филька.

Вышел Митя, худой мужичонка с разбитой губой. Весло спросил:

— Слышал, что я говорил?

Митя утвердительно кивнул.

— Идите!

И они, то есть Маркел, Филька и Митя, пошли дальше по Варварке. Луны опять почти не стало видно, опять пошел дождь, благо еще, что мелкий.

24

Вначале они шли молча. И на посаде было тихо, даже собаки не лаяли. Только дождь негромко шелестел да ноги в грязи хлюпали.

— Хорошо у вас, — сказал Маркел. — Ни сторожей, ни псов.

— Ни объезжих караулов! — сразу же прибавил Митя, насмешливо хмыкнул и еще сказал: — Вот как оно живется без царя. Вольно!

— Ну, меня царь не очень-то неволил, — ответил Маркел. — Не до меня ему было.

— Да и до меня тоже не очень, — согласился Митя. — Но три года на цепи я просидел. — И тут же спросил: — А правда ли, что бояре в Кремле царевичу Федору крест на царство целовать не стали?

— Я такого не слыхал, — сказал Маркел. — Да и какое мне до этого дело? А тебе какое?

— Мне большое, — сказал Митя. — Царевич Федор нравом робкий, при нем нам будет слабина. А младший, Дмитрий, говорят, звероватый. С зубами родился, кормилицам титьки обкусывает!

— Откуда ты такое взял? — сердито спросил Филька.

— Люди говорят, — ответил Митя. — И еще говорят, что замутились бояре и поцеловали крест Дмитрию, поэтому и заперлись в Кремле. Ну да ничего! Правда наружу выйдет! Наши стрельцы сойдутся…

— Какие еще ваши?! — сердито перебил его Филька.

— С Большой Слободы, с Замоскворечья, — с достоинством ответил Митя. — Девять полков! И наведут в Кремле порядок! А вы чего идете в Белый город? К какой ведьме?

— К какой надо, — ответил Маркел.

— Это хорошо, если к какой надо, — охотно согласился Митя. — Надо снять с бояр колдовство. Пусть они по правде судят, пусть называют Федора, а не этого змееныша! — И уже вполголоса спросил: — Так вы за этим идете?

Маркел промолчал.

— Значит, за этим… — сказал Митя. — Тогда Бог вам в помощь. А если нет, черт вам судья!

Маркел опять ничего не ответил. И Филька тоже. Так же и Митя больше ни о чем уже не заговаривал. Опять они шли молча. Луна то выходила из-за туч, то опять в них скрывалась. И дождь то шел, то утихал.

Так они шли и шли и дошли до Варварских ворот Китай-города. Ворота, конечно же, были закрыты, и даже караульных при них видно не было. Митя велел подождать, Маркел с Филькой остановились, а Митя зашел в караульную, о чем-то там поговорил, а после вышел и позвал рукой. Маркел и Филька подошли к воротам. Вышедший из караульной сторож открыл им калитку и спросил, когда они будут обратно. Филька сказал, что через час, ну, может, через два, не больше. Сторож посмотрел на Митю. Митя кивнул. Сторож отступил с дороги, Маркел и Филька вошли в калитку, и она за ними затворилась. За калиткой, за той стороной стены, начинался Белый город. Филька показал рукой, куда идти, и они пошли туда. Когда они отошли от ворот, Маркел вполголоса спросил, много ли им еще идти. Филька сказал, что не очень, и велел смотреть по сторонам, потому что здесь места тоже не очень спокойные. Они пошли дальше. Шли молча. Дождя уже не было, луна в тучах больше не скрывалась, идти стало легче. Так они прошли по одной улице, после свернули на другую, обошли горку и, пройдя еще немного, подошли к небольшой церкви, над входом в которую висел образ святого Николы. Маркел перекрестился, Филька тоже и сказал, что это и есть Никола Подкопаевский и здесь уже можно спрашивать про Домну. Сказав это, Филька подошел к правому церковному приделу и постучал там в дверь. Подождал и опять постучал. Наконец в церкви послышались шаги, затем открылась дверь и на пороге показался старик в накинутом на плечи полушубке.

— Чего надо? — спросил старик.

— Заплутали мы, — ответил Филька. — Наставь на путь, отец.

Старик молчал.

— Мы Домну Козлиху ищем, — прибавил Маркел.

Старик открыл рот, начал было:

— Тьфу…

Но Маркел уже сунул ему в руку деньгу, за ней вторую. Старик закрыл рот и сжал деньги в кулаке, а Маркел тем временем продолжил:

— Не обессудь, братец, мы же не лихие люди, а по государеву делу! — и показал овчинку.

— А!.. — только и сказал старик.

Маркел спросил:

— Так где ее искать?

— А чего она такого натворила? — вполголоса спросил старик.

— Про это нам болтать не велено, — строго ответил Маркел. И так же строго спросил: — Тебе денег дали? А чего молчишь?

— Не обессудь, боярин! — испуганно сказал старик. — Спросонья я. Единственно спросонья! А так я эту Домну, ох, как знаю! Ведьма она проклятущая, вот кто!

— Ты дело говори, старик, — еще строже сказал Маркел. — Кто она такая, мы и сами знаем. А вот где ее найти?!

— А найти прямо! — зачастил старик. — Вон прямо вон туда, до тех хором, что на углу, — показал он рукой, — и там дальше вторые ворота. В них внизу поднять доску и заходи. К ней так всегда все заходят.

— Куда к ней?

— А там через двор направо, где собаки, собак не бойтесь, они смирные, и под крыльцо, там дверь, постучать вот так три раза, а после еще раз. — Он показал, как стучать, и тут же прибавил: — А если не отзовется, открывайте сами. Они там часто пьяные и тогда не слышат ничего.

— Как — пьяные?

— А так! Они, почитай что, каждый день пьяные. А как напьются, так пляшут. Я уже сколько раз в Земский приказ ходил, говорил, дайте на них управу, а они только смеются.

— Почему смеются?

— А потому что они разве дурни — с Домной связываться? Ты ей слово, она тебе два — и скрутило тебя, нога отнялась, глаз начал косить, икота одолела. Поэтому Бог с ней, смеются, что тебе, Иван (а меня зовут Иван), пусть пляшут, какая кому от этого беда?

Старик замолчал. Маркел тоже молчал. Старик сказал:

— Бог тебе в помощь, боярин. Будет страшно, читай Отче наш и крестись, крестись! Они этого очень не любят. А еще лучше — подожди до света и после иди, они на свету не такие страшные.

— Мне надо спешно, — ответил Маркел. — Государево дело.

— А! — протянул старик. — Государево. — И вдруг спросил: — А что, правда, что бояре поцеловали крест змеенышу, а Федора и знать не захотели?

— Кто тебе такое наболтал, старик? — строго сказал Маркел.

— Вот и я тоже вчера здесь говорил, что это брехня! — сказал старик и радостно заулыбался. И опять прибавил: — Если не будут открывать, сами входите. Я сам в прошлом году…

И, спохватившись, замолчал.

Маркел сделал вид, будто ничего не понял, поблагодарил старика за совет, развернулся и пошел туда, куда тот указывал. Филька пошел следом за Маркелом. Дальше они дошли до нужных им ворот, вытащили там внизу доску, то есть подворотню, и осторожно залезли во двор. Там их обступили собаки. Собак было много, но они были не злые, а даже больше — ластились. И все были черной масти! Маркел невольно подумал, что никакие это не собаки, а те ведьмины гости, которые ей пришлись не по душе. Подумав так, Маркел поежился и перекрестился.

Дальше в окружении собак они прошли под крыльцо, и Маркел постучал в дверь так, как его учил старик. Никто не отозвался. Маркел постучал еще раз. И еще. Никто по-прежнему не отзывался.

— Ладно! — сказал Филька. — Иди так, а я тебя здесь подожду.

— Пойдем вместе, — предложил Маркел.

— Зачем? — сказал Филька. — Они не любят, когда ходят по двое. Да и не моя это служба.

— Ну, конечно! — с усмешкой ответил Маркел. — Твоя служба — ходить к Демьянихе. Ладно, с нами святой крест!

И, осенившись, толкнул дверь и вошел внутрь, в темноту.

25

Но темно там было не везде, потому что на столе горела плошка и стол был хорошо освещен. На нем было полно всяких закусок, выпивки, объедков, чарок, ложек. А над ними, навалившись брюхом на столешницу, сидела баба лицом вниз. То есть лица ее Маркел не видел. Зато видел руки: в одной у нее была миска, в которой лежали засушенные корешки, похожие на безголовых человечков, а во второй она держала нож. Нож был короткий, широкий, и все его лезвие было в крови.

А лица бабы видно не было! И страшно воняло винищем! Маркел поморщился и осмотрелся. Жилье, он подумал, как жилье, ничего особенного, не скажешь, что здесь живет ведьма, здесь даже божница есть. Правда, ни одна лампадка не горит. Маркел перекрестился, глядя на божницу, и стал осматриваться дальше. Лавки вдоль стен были пустые, на них валялись только тряпки. В углу стоял сундук, на нем сундучок. А дальний угол был закрыт рогожной занавеской. Надо было подойти туда и посмотреть, что там, но тогда нужно было проходить мимо этой бабы. Она была как будто мертвая, но мало ли! Надо сперва глянуть на нее как следует.

Подумав так, Маркел сошел в это жилище, подошел к столу, протянул руку, взял бабу за платок и поднял ей голову. Баба зашаталась, как соломенная кукла. Маркел поднял голову еще…

И ему открылось бабино лицо. Оно было очень красное, глаза неживые, закатившиеся, нос толстый, губы тоже толстые, полуоткрытые. А изо рта еще страшней несло горьким винищем. Перепила и сгорела, подумал Маркел, мертвая она, мертвей не бывает. Ничего она ему уже не скажет, зря он сюда тащился. И это еще хорошо, если она умерла с перепою, тогда он уйдет отсюда, а если ее убили, то и его сейчас убьют.

Только Маркел так подумал, как сбоку что-то зашуршало. Маркел отскочил от бабы, выхватил из рукава нож…

И только тогда увидел, что на соседней лавке из тряпья высунулась голова. Голова тоже была бабья, без платка, простоволосая. И эта голова спросила:

— Ты кто такой, скотина?!

Голос был очень пьяный, Маркела это сразу успокоило, и он ответил:

— Я Маркел. А ты кто?

— А я Алена, — весело сказала голова. — Алена я! Боярыня! А ты чего пришел? Бояриться? Или по делу?

Маркел подумал и сказал:

— По делу.

— Эх! — сказала голова. — Ну, ладно…

И заворочалась, и стала подниматься. Только тогда Маркел сообразил, что это карлица. У нее были коротенькие ручки, такие же ножки, такая же шубка. А лицо набеленное, бабье, и щеки, свеклой накрашенные. Маркел молча смотрел на карлицу. А та повернулась к мертвой бабе и сказала:

— Домна! Ты чего? Боярин к нам пришел, налей боярину.

— Напилась она, — сказал Маркел. — Лыка не вяжет.

— А зачем нам лыко? — игриво воскликнула карлица. — Садись ко мне, боярин, побояримся!

— Не могу я, — ответил Маркел. — Я на службе.

— Тогда катись на свою службу! — сердито сказала карлица. — Катись, кому я говорю! — И опять позвала: — Домна! Домна! Голова болит!

Маркел склонился к столу, взял чарку, налил в него вина и подал карлице. Карлица одной рукой схватила чарку, а второй Маркела и потянула его на себя. Маркел сел к ней на лавку.

— Жарко в шубе-то, — сказала карлица, прикладываясь к чарке.

— Знобит меня, — сказал Маркел. — Хворый я. К Домне пришел.

— Это она запросто, — сказала карлица. И, не отпуская Маркела, стала пить. А как допила, то отбросила чарку, хитро усмехнулась и зажмурилась. После навалилась боком на него и стала притворно храпеть. — Алена, — сказал ей Маркел. И повторил: — Алена!

Но карлица уже храпела непритворно. Незадача какая, подумал Маркел, отсунул карлицу, положил ее на лавку и опять подступил к Домне. Опять поднял ей голову. Домна была мертвая на самом деле. А в миске у нее лежали корешки, похожие на человечков, только безголовые. Это на кого она наколдовала столько, подумал Маркел.

И вдруг опять услышал:

— Домна!

Это карлица уже опять сидела, увернувшись в тряпье, и опять звала:

— Домна! Ты чего? Боярин к нам пришел. Надо налить боярину.

— Я сам себе налью, — сказал Маркел. — А тебе больше не дам.

— Как это не дашь? — сказала карлица. — Чем я тебя обидела, боярин?

— Брата моего убила, вот как! — ответил Маркел. — Напустила на него злодеев, и они убили. Как мне теперь с тобой бояриться, как вино пить, если это все из-за тебя?

— А если он того? — спросила карлица.

— Что — того? — спросил Маркел.

— А если не убили его, тогда что?

— Ну… — не нашелся, что сказать, Маркел.

— Налил бы? И боярился? — спросила карлица.

— Так не бывает, — ответил Маркел. — Если кого убили, то убили насовсем. Обратно разве оживают?

— Оживают, — ответила карлица и усмехнулась. — Бывает и такое. Домна все умеет! А я ей пособлю, словечко за тебя замолвлю. За милого дружка. Как тебя звать?

— Маркелом.

— Сядь рядом!

— Ноги не идут.

— А ты ползком! Ползком!

Маркел налил еще в одну чарку и подал карлице. И вырвал руку. Карлица взяла чарку, нахмурилась, сказала:

— И себе налей.

Маркел не шелохнулся. Карлица сказала, глядя в сторону:

— Я знаю, про кого ты говоришь. Он вчера ночью приходил. Трофимом его звали. — И вдруг воскликнула: — Налей, я кому говорю!

Маркел налил себе.

— Пей!

Маркел выпил.

— Еще налей!

Маркел налил и, не ожидая, пока карлица прикажет, выпил.

— Вот это по-нашему! — сказала, улыбаясь, карлица. — А теперь садись сюда, — и положила рядом руку.

Маркел сел, где ему было указано. Карлица схватилась за него и повторила:

— Трофимом его звали. И он был не такой, как ты. А еще брат! Врешь ты, что вы братья. Приятели вы, вот кто. Ну да и за приятеля ведь тоже нужно заступаться. А он был веселый! Пришел, принес выпить, мы его славно встретили, Домна встречала, а после он говорит: вот ноготок, вот волос, что с этим человеком приключилось? Домна взяла волос и ноготь, положила это на тарелку и сожгла. Дым пошел очень вонючий! А она: смотри, смотри! И он смотрел. Она говорит: что видишь? Он говорит: все вижу! Она: а какая шапка? А он: шапка деревянная!

И карлица замолчала. Маркел спросил:

— А дальше что?

— А дальше я не знаю, — ответила карлица. — Дальше они не гадали. Она ему вдруг говорит: иди домой, Трофимушка, там тебя злые люди дожидаются, беги! И он встал и пошел. — И спросила: — А дальше что было?

— Зарезали его, — сказал Маркел. — Прямо у нас во дворе. Я на крыльце стоял, видел.

— И мы тоже видели! — сказала карлица. — Резал его пегий такой, красноносый. Левая щека ободрана. Похож?

— Похож, — растерянно сказал Маркел. — А ты откуда это знаешь?

— Домна нам его показывала. Твой брат платок принес, она его взяла и подожгла, дым пошел, она на него дунула, и мы увидели.

— Кого?

— Красноносого, кого еще?

Маркел молчал.

— Ты мне не веришь? — разозлилась карлица. — А вот сейчас сам увидишь! — И опять позвала: — Домна! Домна! — И разъярилась: — Ах, скотина! Тебя сколько звать?!

И вдруг соскочила с лавки, подпрыгнула к Домне, дернула ее…

И Домна повалилась! Теперь она лежала на полу, рот ее был противно разинут.

— Домна! — крикнула карлица. — Домнушка!..

И повалилась на нее, начала ее трясти и причитать, а после схватилась за нож, увидела, что он весь в крови, и завизжала, вскочила и кинулась к Маркелу с криком:

— Скотина! Ты убил ее! А сейчас я тебя убью!

И в самом деле замахнулась Домниным ножом! И ткнула им в Маркела! Маркел увернулся, оттолкнул карлицу и кинулся прочь, в дверь. А она бежала за ним следом и кричала:

— Убили! Убили! Держите его!..

26

Как они бежали по двору, как лезли в подворотню, Маркел не помнил. И, также ничего не помня, они еще бежали до первого поворота, только тогда уже остановились, и Филька спросил:

— Что там такое было?

— Ничего хорошего, — запыханно ответил Маркел. — Ведьму зарезали. Насмерть!

— Кто зарезал?

— Я откуда знаю? Не было там никого…

— А кто тогда орал?

— Уродка какая-то. Лежала на лавке пьяная, спала, а после вдруг как вскочит и давай орать: «Ты ее убил! Ты ее убил!» — и за руки хватает!

— А ты?

— А я — дай Бог ноги! И он дал.

— И что теперь?

— Пойду, расскажу князю Семену.

— Ладно, — подумав, сказал Филька. — Пошли.

И они быстрым, конечно, шагом пошли дальше. Криков карлицы Маркел уже больше не слышал, но ему все равно было не по себе. Гадко ему было, противно, лицо все горело. Впереди показалась церковь Святого Николы, в одном из боковых окошек поблескивал слабый огонек. Маркел перекрестился и подумал, что только бы сторож к ним не выходил, не хватало еще сторожа!

И сторож не вышел, Никола удержал его. Дойдя до церкви, Филька не стал сворачивать налево, как ожидал того Маркел, а пошел прямо.

— Ты куда это? — тихо спросил Маркел.

— А что, — сердито отозвался Филька, — хочешь идти обратно на Варварку? Да они там нас сразу зарежут. Потому что где их доля? — И уже язвительно спросил: — Что ты от ведьмы так скоро выскакивал? Большую цену бабы заломили?

Маркел промолчал, и они пошли прямо. Филька, еще немного помолчав, сказал, что теперь дорога будет длинная, потому что надо будет обходить весь Китай-город и заходить еще дальше, в Занеглименье, и только уже после возвращаться в Кремль так, как вчера возвращался дядя Трофим.

— Но только живыми, конечно! — тут же прибавил Филька, наверное, вспомнив, чем закончился поход дяди Трофима.

И больше он уже ничего не прибавил. Они шли молча. Кругом было темно и тихо. Ни собак не было слышно, ни сторожей, то есть никто в колотушки не брякал, ни даже — вдруг сообразил Маркел — церковные колокола часов не отбивали! Ну да, наверное, какие могут быть теперь колокола, какой счет часов, когда государь преставился? А так они, думал Маркел, уже давно бы пробили, и даже, может, не раз. Дорога же теперь какая! Тьфу! Или снегом все засыпано и настом крепко схвачено, или раскатано так, что не пройти из-за грязи. И вдоль заборов тоже не пройти, потому что там почти сразу же кто-нибудь сверху покрикивал: «А ну отойди! А то сейчас живо мозги вышибу!» Вот и приходилось идти по грязи, ноги были мокрые, мерзли, а сапоги противно хлюпали.

Зато можно было сколько хочешь думать, ни на что не отвлекаясь. Только о чем тут теперь думать, сердито рассуждал Маркел, сколько он ноги бил, а что узнал? Да почти ничего. Ну, разве только то, что тот, кто загубил царя, или кто тогда стоял рядом с царем, или даже сам царь тогда был в деревянной шапке. Но не бывает деревянных шапок, не носят их люди! Но, тут же подумал Маркел, зато какая славная примета — деревянная шапка! Такую только увидишь — и сразу хватай. Если, конечно, карлица над ним не посмеялась. Нет, слишком она была пьяная, чтобы такое выдумывать, пьяный обычно правду говорит. Как это? А, да: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Да и если вспомнить, подумал Маркел, то ведь и дядя Трофим перед смертью тоже только про шапку говорил, и не про свою, это точно. Свою он велел снять и опять стал говорить про шапку. Неспроста это, ох, неспроста! Вот только почему вдруг шапка деревянная? Эх, очень жаль, что ведьму зарезали, а то бы она объяснила, что к чему. Ну да что теперь про нее вспоминать, теперь нужно только на себя надеяться и думать, думать очень крепко! Примерно вот с такими мыслями Маркел шел рядом с Филькой и даже не очень смотрел по сторонам. Да и рассматривать там было особенно нечего, пока вдруг не показалась сбоку каменная башня, и она была кремлевская, Маркел ее сразу узнал. А Филька еще прибавил, что эта башня называется Собачья и, значит, они уже почти пришли. И в самом деле, они вскоре прошли по мосткам через Неглинку, и Филька еще радостней сказал, что теперь совсем близко, и еще очень хорошо, что опять пошел дождь.

— Что в этом хорошего? — спросил Маркел.

— Потому что нам сейчас идти через стрельцов, у них здесь слобода, — ответил Филька. — А дождь и темень нам в помощь.

И, перекрестившись, свернул от Неглинки в улицу. Потому что дальше на Неглинке караул, объяснил Филька. А на улице, да еще в такой дождь и в темень, никого, конечно, не было. Так они прошли по слободе, ничего и никого не встретили, а только дождь еще больше усилился. После они опять свернули к Кремлю и, уже мокрые, как куры, вышли к Кутафьей башне — к той самой, сразу же вспомнил Маркел, возле которой всего два дня тому назад (а будто бы сто лет уже прошло!) его остановил стрелец и не пустил въезжать. Знак ему тогда был, вот что! А он, дурень, не понял и поехал объезжать — и въехал! — в сердцах подумал Маркел, глядя на Кутафью башню и дальше за ней на каменный мост. Башня была, конечно же, закрытая, время же какое было, полуночное, и ни проезду, ни проходу на мост не было. Но Филька все равно пошел вперед, а Маркел за Филькой. Так они подошли к самой башне, завернули вдоль нее направо, и там под навесом Филька постучал в небольшую железную дверь. В двери открылось окошко, и из него спросили, чего надо. Филька ответил что-то неразборчивое.

— Га! — сказали из окошка. — Ладно. А это кто с тобой?

— Дяди Трофима племянник, — ответил Филька.

— А, этот дурень… — сказали в окошке. — Проходите, если сможете. Сегодня они очень серьезные.

— Мы тоже не шуты, — ответил Филька.

И велел Маркелу идти следом, а сам уже полез на мост и дальше полез вдоль него, цепляясь сбоку за перила. Маркел полез за ним. Внизу под ними чернела Неглинка. А впереди на стене между зубьями виднелись (или, может, только мерещились) головы стрельцов. Стрельцы были (мерещились) с пищалями. «Стрельнет — и мозгов не соберешь, — думал Маркел, — Неглинка смоет».

Но Бог миловал, никто в них не стрелял, они перебрались вдоль моста и вышли на ту сторону Неглинки, рядом с закрытыми воротами Ризположенской башни. Теперь дождь шел вместе со снегом. Маркел думал, что они будут стучаться в ворота. Но они прошли мимо них, отошли еще шагов на десять, и там Филька начал рыть снег прямо под самой стеной. Маркел стал ему помогать. Они рыли недолго и дорылись до черной дыры, уходящей под стену.

— Что это? — спросил Маркел.

— Прыгай туда, — ответил Филька.

Маркел не прыгал. Тогда Филька подтолкнул его. Маркел начал падать. Можно было хвататься за стену, но он не стал этого делать и вначале немного скатился, а после упал вниз, сажени на две, на три. Там было совсем темно. Маркел лежал в сугробе. Сугроб был плотный, перемешанный с соломой. Но зато сверху не было дождя! Маркел довольно потянулся.

— Отползай! — приказал сверху Филька.

Маркел отполз. Рядом свалился Филька. Потом он встал, взял Маркела за руку и потащил за собой. Так они прошли шагов с десяток и подошли к какой-то стене. Там Филька отпустил Маркела и стал с чем-то возиться, шуршать. Потом велел дать кушак.

— А то, — сказал, — веревки не хватает.

Маркел дал свой кушак. Филька еще немного пошуршал, потом отошел, размахнулся, послышался шелест — Маркел понял, что это шелестит гирька, раскрученная на веревке.

А потом вверху послышался удар. Потом гирька упала обратно на снег. После Филька еще раз пять бросал гирьку, пока она вверху не зацепилась. Филька подергал за веревку и сказал, что можно лезть. Маркел полез, упирался сапогами в стену и залез. Там оказалась узкая площадка, а за ней дверь — закрытая, конечно.

За Маркелом на площадку залез Филька, отвязал гирьку, отдал Маркелу кушак и сказал:

— Ну, вот, мы в Судебном застенке. С другой стороны.

И осторожно стукнул в дверь. Потом еще раз. Потом усмехнулся и сказал:

— Может всякое случиться. Тогда полезем обратно. И, если Бог даст, вылезем.

Но Бог дал иначе — за дверью кто-то завозился и спросил:

— Кого это в такую пору носит?

— Своих, дядя Игнат, — ответил Филька. — В грибы ходили, не гневись.

С той сторон залязгали засовы, после открылась дверь, и они вошли в какую-то тесную, но теплую каморку. Тамошний хозяин с любопытством смотрел на Маркела и Фильку. Но Филька строго сказал:

— Очень спешим, дядя Игнат. По государеву делу, — и, взяв Маркела за руку, скорым шагом вывел его из каморки.

Дальше они прошли через сени, поднялись по одной лестнице, после спустились по другой, там Филька сам открыл какую-то дверь…

И они вышли из подклета Судного приказа, а это при Ризположенских воротах, в Кремле. Была еще ночь, дождь кончился, и опять показалась луна, но она висела уже совсем низко. Маркел видел справа от себя царский дворец, а слева двор князя Семена. На душе было легко и радостно.

27

Но вдруг подумалось: какая же тут легкость?! Легко было, когда он сидел дома, в Рославле. Эх, говорила мать, не езди, дурень, в Москву, не бывает от нее добра, кто из наших в Москву ездил, все там головы сложили. А он в ответ только посмеивался, думал: что она, старуха, в этом понимает и что ему в Рославле делать, в глуши этой! Да он, если ему только простору дать…

Но дальше Маркел подумать не успел, потому что Филька вдруг сказал:

— Чего стоим? Еще приметит кто-нибудь. Или стрельцы перехватят.

А и верно, подумал Маркел, и они пошли дальше.

Когда они подошли к воротам князя Семена, там были уже другие караульные, поэтому Маркел сперва сказал караульное слово, и только потом уже ему открыли. Они вошли во двор. Там было, конечно, пусто. И то, подумал Маркел, скоро, наверное, полночь, все добрые люди давно спят, да и луна зашла, ничего почти не видно, так что хорошо еще, что двор знакомый. На крыльце стояли сторожа, они спросили, кто идет, Маркел ответил: «Ладога», «Копорье», сказал один из сторожей, а второй ударил в колотушку. Маркел и Филька прошли дальше и оказались у себя на заднем княжьем дворе.

— Ну, вот и пришли, — сказал Филька, притворно зевнул и спросил: — По домам или как? Или я тебе еще нужен?

Маркел посмотрел на него, усмехнулся и спросил:

— Что, сразу к Демьянихе?

— Это мое дело, — строго сказал Филька.

— Поздно уже, — сказал Маркел. — Может, уже закрылись там. И не откроют.

Филька громко задышал, после сказал очень сердито:

— Ты не смотри, что я такой нерослый. Ножиком пырнуть силы много не надо. И не нанимался я к тебе! Из-за Трофима я с тобой возился…

— Ладно, — сказал Маркел, — пошутил я. Пособил ты мне сегодня знатно. За мной теперь должок.

— Га! — криво усмехнулся Филька. — Если вдруг опять чего, зови. Знаешь, где меня искать?

Маркел согласно кивнул. Филька широко заулыбался, развернулся и пошел, как Маркел и полагал, к Демьянихе. А Маркел поворотил к себе. Луна опять вышла из-за туч, во дворе сразу стало светлей. Маркел подошел к своей лестнице. Она была чисто подметена, лед со ступенек сколот. Красота, думал Маркел, поднимаясь по ступенькам. Эх, думал он, поднявшись на помост и мимо первой двери подходя ко второй, Параскиной, был бы выпивший, сейчас бы стукнул ей. Подумав так, Маркел совсем остановился…

И вдруг увидел кочергу, стоявшую возле Параскиной двери. Кочерга была короткая, для тесных мест очень удобная. А Маркелова (бывшая дяди Трофимова) дверь была вроде надежно прикрыта, ничего по ней сказать было нельзя. Эх, государыня Парасочка, жарко подумал Маркел, дай тебе Бог того, чего тебе больше всего надобно, а мне дай легкости! И, осторожно наклонившись, он взял кочергу, перехватил ее как следует, неслышно подступил к самой своей двери…

А после, резко распахнув ее, кинулся в сени! И сразу попал в кого-то кочергой! Попавшийся дико взревел. Маркел ему еще добавил! И еще! Но бил не на убой, а больше для острастки. Он же не знал, кто перед ним, вдруг почитаемые люди, и поэтому ударил только еще один раз и кинулся дальше, в горницу — и там стал бить! Но там его уже ждали и поэтому уже шныряли кто куда и выбегали вдоль стены. Но двум-трем Маркел еще попал как следует! А после кому-то еще очень сильно угодил, вроде как в рожу, и тот повалился. Но его свои же тут же подхватили и потащили к выходу, прикрикивая на бегу: «Влас! Влас! Убьет же!»

И убежали, захлопали двери, и снова стало тихо, как это и должно быть ночью. Маркел стоял посреди горницы и отдувался. После прошел вперед, на ощупь нашел стол и положил на него кочергу. После и сам сел к столу, снял шапку, положил ее рядом с кочергой и задумался. А свет разводить не стал. Зачем? Ему и так хорошо, а если кто чужой надумает к нему зайти, так пусть со своим светом приходит. А то вот пришли люди без света — и получилась незадача. Кто это, кстати, был? Кричали: «Влас!» О, тут же подумал Маркел, у Шкандыбина есть Влас, так, может, это тот самый? Может, это Шкандыбин устроил? Да только, тут же подумал Маркел, этих Власов по Москве, может, тысяча, а то и больше, вот какой городище Москва. Так что Власов здесь везде полно. Влас может быть и у Степана-сотника, и у Ефрема-палача подручный, а что, в палачи Власов разве не берут? Берут! И к Ададурову берут! А этот тоже очень бы хотел, чтобы Маркела убили, и тогда никто бы не узнал, кто царю ногти стриг и драл бороду. Также и карлица хотела бы его убить, и Гридя Весло, и Митя, и только считай дальше, не ленись. Вот как в Москву переться, в царскую смерть соваться. Так и за самим смерть явится!

Только Маркел так подумал, как вдруг послышались шаги — за дверью, на помосте. Шаги были легкие. А что, уныло подумал Маркел, откуда в ней весу? Одни кости да коса да саван.

И почти сразу же в дверь постучали. Дядя Трофим так стучал! Значит, точно, с того света! Маркел перекрестился и сказал:

— Не заперто.

Открылась входная дверь. Потом дверь в сени. А после Маркел сперва увидел только яркий свет, а уже потом Параску. Это она вошла, в руке у нее была горящая плошка, а сама она была одета просто, по-домашнему, но с убранными волосами. Маркел вскочил, взялся за шапку. А она, улыбнувшись, сказала:

— Да ладно. Сиди уж.

— Нам сидеть нельзя, — ответил Маркел. — Мы обычно сами других садим. Такая у нас служба.

— Знаю, знаю, — сказала Параска. — Наслышана. Трофим Порфирьевич, земля ему пухом, рассказывал.

И замолчала, и поджала губы. В плошке потрескивал огонь. В хоромах было тихо. Маркел спросил:

— Что, очень небось громко шумели?

— Ну, не очень, — сказала Параска. — И если надо, почему не пошуметь?

— Да, служба у нас хлопотная, — сказал, не зная, что сказать, Маркел. — А за кочергу низкий поклон. Пособила она мне. Благодарю! И возвращаю.

Он протянул Параске кочергу. Параска усмехнулась и сказала:

— Да я не за этим.

— А за чем?

— Ну, — покраснела Параска. — За солью! Трофим у нас как взял три дня тому назад солонку и так и не вернул, пока был жив. А Нюська без соли не ест.

— Дети на соль очень охочие, — сказал Маркел. — Я, когда малый был, так прямо ложками ее! А где здесь солонка, я не знаю. Я же здесь…

И замолчал, стал смотреть на Параску. Она еще гуще покраснела и сказала:

— Вот беда какая! Да я в другой раз разве бы пошла в такую темень? И мое ли это дело — солонки искать? Да загуляла наша Гапка, уже который день не кажется.

— Гапка? — спросил Маркел.

— Гапка, Гапка! — повторила Параска. — Наша девка приходящая. Она у меня по хозяйству служит и за порядком смотрит. А тут запила! И, бабы говорят, совсем пьяная, как грязь, валяется. Кричит: за государя страдаю, больно мне жалко государя. Вот свинья! А на самом деле, теперь уже можно говорить, как она его, бывало, чихвостила! У нее же он сколько родни загубил! А тут она пьет и говорит: жалею. Брешет.

— Так, может, она с радости? — спросил Маркел.

— Вот это может, — сказала Параска. — Да только мне все равно, что с горя, что с радости, а хозяйство, скоро неделя, стоит. Сама хожу, помои выливаю, стыд какой! А когда хозяин дома был, он бы ей космы живо выдрал! — Параска вздохнула и добавила: — Замужним много легче. А безмужним одно горе.

— Так ты же говорила, что твой муж скоро вернется, — осторожным голосом сказал Маркел.

— Говорила! — с вызовом ответила Параска. — А что мне еще говорить? Так и мне Лука Иванович уже сколько раз говорил, что ездили наши люди в этот город Венден, в Ливонию, и договорились с тамошним воеводой фон Крюком, и этот их фон Крюк божился, что как только получит добро от своего государя, так сразу начнет менять наших на своих.

— А этих его своих у нас достаточно? — спросил Маркел.

— Как будто да, — ответила Параска и опять вздохнула. — Своих, этих фон Крюковых, у нас двенадцать, а вот сколько наших у него, никто не знает.

— Но твой же есть!

— Говорят, что есть, — нехотя ответила Параска. — Это одни так говорят. А другие говорят, что нет его там! Что он давно убитый и в чужой земле схороненный, без отпевания даже. И мне за него идет каждый год восемь рублей от государя. Ну, и еще взяли в службу.

— Да ты садись, — сказал Маркел.

Параска села к столу, с краю. Маркел тоже сел и положил руки на стол. Но руки мелко тряслись, и он их спрятал. И нарочито бодрым голосом сказал:

— Может, налить по шкалику? Пока соль найдется.

— Я по ночам не пью, — строго ответила Параска. — А Гапка, вот кто пьет! Вот бы сюда Гапку…

— А сколько ей?

— Да сколько нам вместе обоим.

— Ну… — только и сказал Маркел, опять не зная, о чем говорить.

Тогда заговорила Параска:

— Трофима очень жалко, Трофим был душевный человек. И одолжит всегда, и обратно не торопит. И на службе все его любили. Князь Семен как его сегодня мертвым увидел, так чуть не прослезился. А после велел сделать все честь по чести, по-боярски. Как его хорошо обрядили! В князя Семена шубу! И шапку положили новую, гроб красной парчой обили. А какой славный лежит! И улыбается. Ну как живой!

— Где лежит? — спросил Маркел.

— У нас здесь, в домовой часовенке, — ответила Параска. — Ты завтра утром обязательно сходи. Ты ему глянулся. Он никого к себе не допускал, а ты сподобился. — И вдруг спросила: — А за что его зарезали?

— За службу, — кратко ответил Маркел.

— Это понятно, что за службу. А за какую?

Маркел промолчал. Параска покосилась на дверь, а после навалилась на стол грудью и, приблизившись к Маркелу, чуть слышно спросила:

— За царскую, да?

— У нас вся служба царская, — тихо ответил Маркел.

— Это я знаю! — сердито сказала Параска. — А я про то, что за царя? За то, что его извели?

— Кто сказал, что царя извели? — строго спросил Маркел.

— Все говорят, — ответила Параска. — Только каждый говорит по-своему. А Трофим хотел узнать, как оно было на самом деле. За это его и зарезали. Так?

Маркел подумал, помолчал, а после все так же молча кивнул.

— Ага, — тихо сказала Параска. — Я так и думала. А теперь хотят убить тебя. Потому что ты с ним был заодно.

— Э!.. — только и сказал Маркел.

— А вот и «э»! — повторила Параска. — И убьют они тебя! Молодой ты и ничего здесь не знаешь. А мне жалко тебя. Не хочу, чтобы тебя убили. За этим и пришла. А не за солью.

— Ну, это… — только и сказал Маркел и почувствовал, как стал краснеть.

— Ты только у меня смотри! — строго продолжила Параска. — Лишнего не напридумывай! Я женщина серьезная, замужняя, у меня муж, Гурий Корнеевич, сидит в крепости Венден в тюрьме, мы с ним навеки венчаны, и только смерть нас разлучит. А тебя мне просто жалко. Понял?!

Маркел кивнул, что понял. Но пока молчал. Смотрел на Параску и думал, говорить ей или нет. Может, все-таки не говорить? Ведь нагадали же ему, что будет у него беда великая через черную московскую вдову! И кто она такая, что он о ней знает, что слышал? И вдруг его как огнем обожгло: а ведь слышал! Да вот только что? И Маркел стал вспоминать. И еще думать: скорее, скорее! Долго же молчать нельзя, а то она сейчас обидится, встанет, развернется и уйдет. И после хоть локти кусай!

И тут он вспомнил: Родька Биркин! Он с царем в шахматы играл и видел, как тот помер. А после, Филька говорил, Родька Параске, а они родня, про это рассказывал! Вот бы сейчас Параску расспросить, вдруг там был кто-нибудь в деревянной шапке? А что? Бояре в куньих шапках, воеводы в железных, а кто-нибудь один вдруг в деревянной! Да вот хоть царский шут! Но об этом не сразу, не сразу, торопливо подумал Маркел и осторожно, даже с придыханием спросил:

— А это правда, что Родька Биркин тебе родней приходится?

— Родька? — удивилась Параска. — Этот рязанский? Из жильцов? Нет, не родня. А ты откуда взял, что вдруг родня?

— Да говорили люди, — уклончиво ответил Маркел.

— А что они еще говорили? — спросила Параска.

— Да вот, — сказал Маркел, — говорили, будто он тебе, вы же родня, рассказывал, как царь преставился.

— Нет, — ответила Параска. — Это не так было. Он не мне, а моему дяде Тимофею рассказывал. Хлопов его фамилия, это мой родной дядя по матушке, и он при государе служит. Старшим постельником. Постели перестилает, в баню водит. И вот ему Родька рассказывал про то, что сам видел.

— И что же он видел?

— А ничего такого. Родька, он же очень ловкий, он что в шахматы, что в тавлеи, что в зернь, в бабки, во что ни возьми. Такой уродился! И государь его за это привечал, любил с ним игрывать. Так было и тогда, к Родьке пришли и говорят: тебя государь кличет. И он пошел.

— И взял с собой шахматы?

— Зачем? У государя есть свои. Станет он об Родькины мараться… И вот Родька пришел, а государь лежит, подушками обложенный, вокруг бояре стоят, и уже короб с шахматами тут как тут. Государь и Родька берут шахматы и начинают расставлять. А государь был очень гневен. Так только глазами и посверкивал.

— Из-за чего?

— А пес его знает. Да он почти всегда такой. Особенно как захворает. А тут крепко хворал, с самой зимы, с Водосвятия. И вот они гребут из короба и расставляют, расставляют… Вдруг государь как вскинется! Как захрипит! И упал с подушек прямо на пол. Все от него отскочили, стоят. Родька думает: свят, свят, сейчас как подскочит и как заорет!.. Но он уже не вскакивал. Потому что преставился. Вот что Родька рассказал. И это все.

— Га! — громко сказал Маркел. — Вот как оно было… Понятно. — И спросил: — И много там было кого?

— Да не очень. Ближние бояре, Родька и, может, кто из прислуги.

— А шут там был? — спросил Маркел. — Царский.

— Нет, — удивленно сказал Параска. — Шута у государя давно уже нет. Так и говорил: не до шутов мне. А что?

— Так, ничего. И Родька это рассказал… Твоему этому дяде, постельнику. А зачем он вдруг рассказывал?

— Так они с дядей давние приятели. А тут еще я пришла на службу, а боярыня мне говорит…

— Какая боярыня?

— Моя боярыня, Аксинья Телятевская, государыни царицы ближняя боярыня. А я у боярыни в постельницах. Потому что мой дядя, государев постельник, когда мой муж Гурий Корнеевич с войны не вернулся, пристроил и меня служить постельницей. Ему там было можно попросить, он попросил, поклонился, и меня взяли. А теперь, вчера я прихожу на службу, а мне моя боярыня и говорит: Прасковья, сходила бы ты на государеву половину да узнала бы там, что к чему, а то мы ничего не знаем, это же срам какой, царя извели, а царице ничего не говорят, а царица, между прочим, мать законного наследника, царевича Димитрия, а Феодор кто? Какой из Феодора царь?..

— Тпрр! — резко сказал Маркел. — Погоди. После про Феодора. А пока ты, как я понял, пошла к дяде, и он рассказал тебе, что ему прежде рассказывал Родька. Ты, получается, пришла…

— Пришла! А дядя сидит грустный-грустный. Я спрашиваю: дядя, ты чего? А он: да как чего? Кто я теперь? Вчера я был царев постельник, а теперь где царь и где его постель?

— А и где она? — спросил Маркел.

— Свернули и снесли куда-то, — сказала Параска. — Из дворцового приказа приходили. Будут смотреть, нет ли там какой порчи.

— На дядю, что ли, подумали?

— Да нет, так всегда делают, если кто вдруг помрет.

— Ага, ага, — сказал Маркел. — Понятно… А шута у царя не было?

— Вот опять про шута! — рассердилась Параска. — Тут царь преставился, никто не знает, что с кем завтра будет, а ты все шут да шут! Зачем тебе шут?!

— Шут мне, — сказал Маркел, — не нужен. А мне деревянная шапка нужна. Вот я и подумал: может, шут был в деревянной шапке, больше некому. Кто еще деревянные носит?

Параска помолчала и сказала:

— Я не знаю. Никогда я деревянных шапок не видала.

— Вот и я об этом говорю, — сердито продолжал Маркел. — А дядя Трофим, когда кончался, все про шапку да про шапку поминал. А ведьма сказала, что эта шапка была деревянная, вот как!

— Какая ведьма? — спросила Параска.

— Есть одна такая в Белом городе, — нехотя сказал Маркел. — Дядя Трофим к ней ходил просить, чтобы она ему сказала, кто государя извел. И она сказала: ищи деревянную шапку. Он пошел искать, и тут его зарезали.

— А ты?

— Тогда и я пошел к той ведьме. Прихожу, а она уже мертвая! И нож рядом валяется, и этот нож в крови. А рядом сидит карлица, пьяная-пьяная, как твоя Гапка, и говорит: давай…

И замолчал. Параска спросила:

— Чего давай?

— Ну как чего! — строго сказал Маркел. — Того и давай, конечно.

— А ты?

— А я убегать. А она за мной с ножом! Я прибежал сюда, а здесь уже эти. И если бы не твоя кочерга, была бы мне и шапка деревянная, и деревянная шуба! И лежал бы я рядом с дядей Трофимом в часовенке.

— Страсти какие… — чуть слышно сказала Параска.

Маркел помолчал и сказал:

— Если это дело сладится, меня князь на службу возьмет. Деньжищ у меня будет во сколько! — и показал руками. А опустив руки, вдруг прибавил: — И я тебе бусы куплю. Здоровенные, жемчужные!

Параска покраснела и сказала:

— Ты не очень! Я замужняя! Гурий Корнеевич как приедет…

И вдруг замолчала. Глаза у нее заблестели. Сейчас заплачет, подумал Маркел, эх, только этого сейчас…

Но дальше думать не стал. Параска тряхнула головой и, как ни в чем не бывало, продолжила:

— Ладно, чего сидим! Мне уже на службу надо. Если хочешь, я тебя с собой возьму, ты с Родькой сам поговоришь. Вдруг он чего вспомнит. Вставай!

28

Маркел встал. Параска посмотрела на него и вдруг сказала:

— Нет, что это я? Мне же еще одеться надо. Постой здесь, я сейчас.

И она вышла. А Маркел стоял посреди горницы и ждал. Поначалу ждать было легко, потому что Маркел думал о том, как они с Параской пойдут во дворец, быстро переделают там все дела, и, как только повернут обратно, Маркел сразу скажет, что он очень голодный, и спросит, нет ли у Параски чего перекусить. Она ответит — есть и покраснеет. А если ответит, что нет, тогда он скажет, что он привез с собой кое-что из дома, но это еще надо приготовить, так вот не могла ли бы она…

Ну, и так далее. Да вот только время шло, а Параска все никак не возвращалась. Маркел мало-помалу начал волноваться. А что! Откуда он знает, что у нее на уме, думал он, может, не только соль. И вот сейчас войдет сюда Степан, белохребетник, сотник первой сотни, и строго спросит: кто это здесь моих стрельцов кочергой по морде выходил?! И, как всегда, еще вот что: говорила же родная матушка и гадалка же предупреждала — не верь черной вдове, окрутит она тебя, околдует! Эх, только и подумал Маркел и отступил на шаг, сел на лавку, полез в рукав за ножом…

Но тут наконец открылась дверь и вошла Параска. Она была в новой шубе с красным верхом, в высокой собольей шапке и в зеленых остроносых сапогах. А лицо у нее было белое-пребелое, щеки ярко-свекольные, даже глаза стали как будто в два раза больше. Маркел вскочил с лавки и стоял столбом. И говорить не мог, так горло сперло. Параска усмехнулась и сказала:

— Ну, что, заждался? Пошли.

Маркел пошел. Параска шла первой, конечно, а Маркел за ней. И шли они тоже конечно, молча. Ночь была темная-темнющая, луны видно не было, а светили только звезды. Параска голову держала прямо, даже немного откидывая ее назад, а шажки у нее были легкие, она будто плыла, а не шла. Эх, только и думал Маркел, а больше ни о чем не думалось. Так они вышли с заднего двора, прошли мимо боярского крыльца и подошли к воротам.

— Вятка, — сказала там Параска.

— Вычегда, — ответили ей сторожа, открывая ворота.

Параска и Маркел вышли с князя Семена двора и, перейдя через дорогу, подошли к Куретным воротам государева дворца. Там Параска опять назвала Вятку, и в калитке открылось окошко. Параска подняла ладонь и показал на ней что-то. Калитка открылась, и они в нее вошли, все это по-прежнему молча. Дальше они, как и с дядей Трофимом, опять свернули налево и пошли по нижнему нежилому этажу вначале мимо портомойной, затем гладильной, после через сени со стрельцами и, пройдя еще немного, вышли к тому же рундуку, где стояли караулом уже не стрельцы, а так называемые государевы жильцы. Эти жильцы их пропустили, они поднялись на второй этаж, ко второму рундуку…

Но там, тоже как и в прошлый раз, ход был закрыт. То есть опять жильцы стояли очень плотно и с места не сдвигались. Параска подняла руку и раскрыла ее. Теперь, при свете плошки, Маркел ясно рассмотрел, что там у нее на ладони была жемчужная пуговица в серебряной оправе. Жилец одобрительно кивнул, но все равно с места не сдвинулся, а посмотрел на Маркела. Маркел сказал:

— Вятка! — И показал овчинку.

— Отойди, — сказал жилец.

— Яша! — сказал Параска. — Ты что?

— Ты проходи, — сказал ей этот Яша, так звали того жильца. — А чужих пускать не велено!

— Да какай я вам чужой? — сказал Маркел.

— А чей ты? — спросил жилец.

Маркел хотел было сказать про Ададурова, но передумал и смолчал.

— Яша… — снова начала Параска.

Но Яша ее сразу перебил:

— Ничего, Парасочка, не знаю. Но так нам велено.

И оглянулся на своих, то есть других жильцов. Эх, снова вспомнил Маркел, дядю Трофима бы на вас! Но вслух опять ничего не сказал. Сказала Параска:

— Ладно, тогда ты здесь пока постой, а скоро вернусь. Только покажусь боярыне и сразу сюда, обратно.

— Нет! — опять сказал Яша. — И это тоже не велено. Чего он будет здесь торчать? Откуда кто знает, что у него на уме? Вот саданет ножом или еще чего… Иди отсюда! Не стой!

Маркел сжал зубы и подумал, что ведь и вправду садануть не грех. Но Параска уже быстро-быстро продолжала:

— Яша! Ты тогда вели свести его к истопникам. Это и близко тут, и мы все равно дальше к дяде пойдем. А дяди там, в истопничьей, случайно, нет?

— Случайно, я не знаю, — сказал Яша, но уже не так сердито. А после почти по-человечески добавил: — Ладно. Сеня! Отведи его к дедам. Скажи, что я велел.

Один из его жильцов вышел к Маркелу, сказал идти за ним — и повел куда-то в совсем другую сторону, чем та, куда Маркел шел с Параской. А Параска прошла за рундук и сразу как пропала темноте.

29

Сеня вел недалеко — они прошли всего два поворота и остановились возле одной из дверей. За ней слышались приглушенные голоса. Сеня постучал в дверь костяшкой пальца. Голоса сразу затихли. Сеня опять постучал и сказал, что это с рундука. За дверью пошептались и открыли. Сеня и за ним Маркел вошли.

Истопничья палата оказалась небольшая, темная, вдоль стен там стояли шкафы, а сами истопники сидели за столом. Стол был подозрительно пуст. Истопников было четверо, все это были люди пожилые, бывалые, они внимательно смотрели на вошедших и молчали.

— Чего затаились? — спросил Сеня.

— А мы и не таимся, — насмешливо ответил один из истопников. — Садись к нам и все тайны узнаешь.

— Некогда мне с вами языком чесать! — строго сказал Сеня. — Служба у меня, понятно? Вот, Яша велел, посторожите этого… — И он кивнул на Маркела.

— Как это вдруг — сторожить? — сердито переспросил Маркел. — Я еще тебя посторожу!

— О, о, какие мы! — передразнил его Сеня. — И пошутить нельзя. — И уже истопникам прибавил: — Угостите его чем-нибудь, а то порешит всех.

И с этими словами Сеня вышел. Истопники молчали. Маркел, не спрашивая их, сел к столу, правда, с краю и начал:

— Маркелом меня звать. Дело у меня по службе: надо одного человека найти и порасспросить его маленько.

— А что это за человек? — спросил другой истопник, сосед первого.

— Да Родька Биркин, если про такого слышали, — ответил Маркел.

Истопники заулыбались, а еще один, уже третий из них, сказал:

— Да кто же его сегодня не слышал?! Да он тут так орал, что ого-го!

— Чего он орал? — спросил Маркел.

— Пьян был, вот и орал, — ответил третий истопник. — Очень крепко выпил, прямо почти до смерти, ну и ходил по хоромам, орал, что это он виноват и дайте ему веревку, он повесится.

— Зачем повесится? — спросил Маркел.

— Это лучше у него спросить.

— А где он сейчас? — опять спросил Маркел.

— Спит, — ответил первый, главный истопник. — И не добудится его никто, пока он сам не проснется. Бывало, государь его зовет играть, а ему говорят: Родька спит. И государь махнет рукой и скажет: ну и ладно, не будите его, пусть проспится. Вот как! Сам государь не веливал, а тут мы полезем.

Маркел промолчал. И тут вдруг заговорил четвертый истопник:

— Государь Родьку любил. И, ох, бывало, говаривал: не верю я тебе, Родион, не может живой человек быть таким хитрым и памятливым, это у тебя все от нечистого, надо бы тебя проверить, испытать по-настоящему! Но не испытывал. Потому что любил крепко. Может, даже крепче Аграфены.

— Кого, кого? — переспросил Маркел.

— Аграфены. Это его нянька, — сказал другой истопник. — Ведьма она старая. Ей уже, наверное, сто лет, а вот пережила его.

— Это такая сухонькая, маленькая, которая громко кричала, когда государь преставился? — спросил Маркел.

— Она! Она! — воскликнул главный истопник. — Ух, она тогда выла… А ночью выла еще громче. Никто у нас даже глаз не сомкнул. Во как она его любила!

— А он ее, может, еще крепче, — опять сказал третий истопник. — Ну так он же ей жизнью обязан.

— Как это жизнью? — спросил Маркел.

— Очень просто! — охотно ответил третий истопник. — Он тогда был еще сосунком. А бояре уже думали, как бы это его отравить. И вот придумали! Поймали эту Аграфену и намазали ей титьку ядом. Тогда она, только они ушли, берет нож и эту титьку шах-шарах! Исполосовала всю. Кровища потекла, кровища! И весь яд с титьки смыло. А тут государь орать! Есть хочет, дай есть! А царю не поперечишь же. Ну, и она ему эту титьку и сунула. А он как давай ее смоктать! Так и привык пить кровь. И так и пил всю жизнь. Из нас изо всех.

И третий истопник замолчал. Другие тоже молчали. Маркел думал. И вдруг этот третий истопник прибавил:

— А мы знаем, кто ты. Я тебя вместе с Трофимом Пыжовым видел, когда вы из Ближнего застенка выходили. Трофим был в фартуке, а руки у него все красные.

— Ты что это? — сказал Маркел. — Зачем ему фартук? Он же не мясник!

— Ну, это не нам судить, кто кем на этом свете служит, — сказал третий истопник. — И не смотри на меня так. На меня сам царь смотрел и ничего не высмотрел.

Сказав это, третий истопник осмотрелся. Его товарищи согласно закивали.

— Как это — царь смотрел? — спросил Маркел.

Третий истопник насупленно молчал.

— Савва! Савва! — сказали ему. — Расскажи.

Савва (третий истопник) на это только усмехнулся.

— Ну, расскажи, ты чего? Теперь-то уже можно.

Но Савва еще немного помолчал и только после начал:

— Да, была одна история. Ей третий год уже пошел. Перед Филипповками это было. И не здесь, а в Александровой слободе. Поздно уже было, везде свет зажгли. И затопили крепко! И вот царь, великий государь, стоит в одном халате, а там это можно… И вот царь стоит, а царевич стоит рядом, и царь ему строго говорит: что ты это, Ваня, опять мне перечишь, а я тебе разве не ясно сказывал? А царевич: нет, не ясно! И еще вот так гыгыкнул. А царь ему тогда: ах, вот ты как! И посохом его по голове ка-ак саданет в сердцах! И прямо в жилку, в висок! Царевич сразу упал. Царь к нему: Ваня, Ванечка! Это же был его старший, Иван. И он уже не отзывается, лежит. Царь на него пал сверху и рыдать! Тут я дрова и выронил. Посыпались они, затарахтели. Сухие же! Царь сразу вскинулся, на меня поворотился, смотрит… И я вдруг чую, что я сейчас загорюсь! И загорелся бы… Но тут он заморгал глазами, заморгал, и мне стало легче. А у него слезы покатились. Вот такие! Как бобы. И я закричал, побежал звать подмогу. А что кричал? Царевич, я кричал, убился, зацепился за порог и об приступочку виском. И сразу насмерть. Тоже после был сыск, и твой Трофим был при сыске, — это Савва-истопник сказал, уже глядя только на Маркела. И еще прибавил: — Твой Трофим, да, который в фартуке, и я ему тоже сказал, что да, что об приступочку.

Маркел спросил:

— А к кресту тебя подводили?

— Конечно, подводили, — сказал Савва. — И я тот крест целовал. Но повторил: об приступочку.

— Но как ты это мог? — громко сказал Маркел. — После крестоцелования!

— Как, как!.. — передразнил истопник. — А вот так. И если язык повернулся, значит, так Бог ему велел. А иначе бы не допустил. Так и сейчас у нас было.

— Когда — сейчас?

— Вчера. Или уже позавчера? Когда Родька с шахматами приходил. И царь вдруг брык и повалился. Вот Родька и запил. А как тут не запьешь? Я бы и сам…

Тут Савва вдруг замолчал и стал прислушиваться. Но Маркел громко сказал:

— Так, говоришь, вдруг повалился? А почему вдруг?

— А я откуда знаю? — сказал Савва. — Это не моя забота. Моя забота дровишки подбрасывать, а твоя ходить и нюхать. — И вдруг опять замолчал, еще внимательней прислушался. И уверенно сказал: — Шаги!

Маркел ничего не слышал. Потом вдруг открылась дверь и на пороге показалась Параска.

— Пойдем, — сказала она. — Дядя ждет.

Маркел поднялся и пошел к двери.

30

Маркел вышел из истопничьей, и дверь за ним сразу закрыли. Стало темным-темно. Параска сбоку сказала:

— Сюда!

Маркел шагнул на ее голос, поднял руку и наткнулся на Параску.

— Эй! — строго сказала она. — Ты чего?

Но тут же взяла его за руку и повела за собой. Рука у нее была горячая. Параска шла и говорила:

— Тут совсем недалеко. Сейчас свернем и наверх, а там вниз и налево. Он же прямо здесь живет. Мой дядя. Младший матушкин брат. Они по бабушке рязанские. И Родька тоже рязанский, вот дядя с ним и сошелся.

— Родька, говорили, сейчас спит, — сказал Маркел. — Потому что…

— Знаю, — сказала Параска. — Ну и что? Мы пока дядю проведаем, Родька как раз проспится. А нет, дядя его растолкает. Дяде можно, они же с ним приятели.

И, говоря все это, они сперва взошли по лестнице, после прошли прямо и опять спустились, а там свернули под другую лестницу.

— Здесь, — тихо сказала Параска и условным стуком постучала в дверь.

— Ты? — спросили изнутри.

— Я, — ответила Параска.

С той стороны брякнул замок, и медленно открылась дверь. Параску и Маркела озарило светом. Маркел прищурился. Напротив него стоял Параскин дядя Тимофей, так надо было понимать, но рассмотреть его пока было нельзя, потому что он был весь в свету. И он из этого света настороженно сказал:

— Здоровы будем…

— Здоровы, — бодрым голосом ответила Параска. — А это Маркел. Он у Трофима ночует. И там же, с ним вместе служит.

— Так же зарезали Трофима, — еще настороженней сказал Параскин дядя.

— Ну, и зарезали, — ответила Параска. — Такая у них служба — не зевай!

— О!.. — только и сказал Параскин дядя, отступил на шаг и без всякой охоты прибавил: — Входите.

Теперь дядю стало можно рассмотреть. Он был совсем еще не старый, ему было лет сорок, весь из себя ухоженный, гладкий и по-богатому одетый. Одно слово, царский постельничий, подумал Маркел и начал осматриваться дальше. И насторожился, потому что в горнице все было перевернуто, на столе лежало много всякого добра, также и все сундуки были открыты, а возле двери стояли сапоги — пар не меньше десяти, и все очень добротные.

— Чего ты это так? — спросила у дяди Параска. — Случилось что?

— А то не случилось? — строго сказал дядя. — Государь преставился!

— Это мы знаем, — сказала Параска. — А у тебя что?

— Пока, слава Богу, ничего, — ответил дядя. — Ну, только Степан приходил со своими. Порылись кое-где, понюхались, забрали две бутыли и ушли. И пес с ними, с бутылями! — И, спохватившись, прибавил: — Да вы садитесь.

Параска села на лавку, а Маркел к столу. Дядя глянул на Маркела и спросил:

— По делу или как?

— По делу, по делу, — сказала Параска. — Но не про тебя.

— Да, про меня теперь дел нет, — невесело усмехнувшись, сказал дядя. — Нас теперь всех прогонят и наберут сюда новых. А меня первее всех прогонят.

— Это почему? — спросил Маркел.

— Ну а как же! — сказал дядя. — Скажут: тяжелая у тебя, Тимошка, рука. Государя насмерть запарил.

— Так он же после пара еще жил, — сказал Маркел.

— Жил, конечно, — согласился дядя. — А все равно ведь скажут. Люди же у нас такие. Лишь бы укусить. Как псы!

— А что, — спросил Маркел, — ты его и в самом деле тогда парил?

— А как же! — гордо сказал дядя. — Я! А кто еще? Туда кого попало только допусти, его уже давно бы насмерть запарили. Псы, опять же, говорю. А свое дело надо любить и знать, когда парку поддать, а когда вьюшку приоткрыть.

— А царь пар любил?

— Ох, не то слово! А любил, чтобы не продохнуть. Он, бывало, сидит на полке и только знай кричит: «Наддай еще!» А у тебя уже глаза наружу лезут. А он «наддай» да «наддай»! И наддаешь, а после сам не знаешь, как ты жив остался. А он хоть бы хны. Он только, если совсем жар, даже совсем почти смерть, тогда скажет: «Подай шапку».

— Деревянную?

— Зачем деревянную? Суконную, — сердито сказал дядя. — И рукавицы. Они тоже суконные. Персидского сукна. Га! Скажешь такое! — Дядя хмыкнул. — Царь в деревянной шапке! Может, еще и в деревянной шубе? Так он сейчас в каменной лежит, сам видел. Она ему давно была заказана, и он ходил, смотрел, как ее режут, ну, и указывал, конечно, если было надо. А деревянная шуба и шапка бывают только у шахматного царя — цесаря.

Сказав это, дядя победно усмехнулся. Параска приоткрыла рот. А Маркела будто огнем обожгло! Так вот откуда это все, подумал он, царь в деревянной шапке — это шахмата! Маркел встал и расстегнул ворот, чтобы было легче дышать, повернулся в угол, на иконы, увидел там святого Николу…

И вдруг ему стало все ясно и понятно, как на блюдечке: царь как только взял в руки ту шахмату, а это был шахматный царь, деревянный, так ему сразу стало худо, и он помер. От той шахматы! А где она теперь? Надо ее срочно найти и узнать, на нее что, порчу напустили, или ее ядом вымазали, как Аграфене титьку, или… Ну, и так далее. Маркел стоял посреди горницы и смотрел по сторонам, как зачумленный. Пока Параска не спросила:

— Ты чего?

Маркел сразу опомнился, мотнул головой и ответил:

— Да я ничего. Я просто думаю, что чего мы тут сидим, время теряем. Мы же хотели идти к Родьке.

— А Родька что? — спросил Параскин дядя.

— А Родька пьяный спит, — сказал Маркел. — А нам его хотелось расспросить бы. Может, Родька чего знает, мало ли.

— Э! — насмешливо махнул рукой Параскин дядя. — Какой с него спрос?

— А что, — быстро сказала Параска, — хочешь, чтобы спрос был с тебя? А тут верный человек… — И она кивнула на Маркела. — И вот пошли бы к Родьке, вдруг он чего вспомнит. Про еще кого-нибудь. И тогда твоя беда еще дальше уйдет. А то, вижу, уже собираешься. А вдруг оставят?

— Эх-х! — только и сказал Параскин дядя. — Ну, ладно! Только ты здесь не толкись. Тебя здесь не хватало! Ты иди к своей боярыне. А я здесь пока соберусь, и мы сходим к Родьке. А ты иди, иди! Служба у тебя сейчас или не служба?

Параска ответила, что служба, еще раз посмотрела на Маркела, весело улыбнулась и вышла.

31

Дядя немного помолчал, прислушался, но ничего особенного не услышал и, повернувшись к Маркелу, спросил:

— Так, говоришь, у Трофима живешь? У Прасковьи за стенкой?

Маркел кивнул.

— Давно?

— Третий день.

— Ох ты! Во как вовремя приехал… — с усмешкой сказал дядя. — И служишь там же, где и он служил?

Маркел опять кивнул.

— А за что его зарезали?

— Нас часто режут, — просто ответил Маркел. — Служба у нас такая.

— Ну а все-таки?

— Нам о таких вещах говорить не велят. У нас с этим строго.

— Ладно, — сказал дядя. — Пусть так. Ну а сам-то ты откуда будешь?

— Рославльский я.

— Дрянной городишко, — сказал дядя, выпятив губу. — Знавал я одного рославльского. Ух и скользкий же был человечишко!

Маркел усмехнулся и сказал:

— Люди везде разные бывают. Вот как вы с Родькой. Оба рязанские, а вот…

— Ты между нами клин не вбивай! — строго сказал дядя. — А сам ты кто? Чего к Прасковье прилепился?!

— Я не лепился.

— Я вижу! — грозно сказал дядя. И даже привстал. Но вовремя одумался и сел. Помолчал и сердито сказал: — Горе у нее. А бабы, когда у них горе, мягкие. Легко их обвести. Но ты у меня смотри! Я такого очень не люблю. Меня, может, отсюда и выпрут, но я тебя все равно везде найду! Сестра, как помирала, мне наказывала: «Тимоха, смотри за Прасковьей, она тебе как дочь. Нет у нее больше никого». И это когда Гурий еще здесь был. Ну да этот Гурий — тьфу! Может, это даже ее счастье, что он пропал.

— Прасковья говорила, он в тюрьме сидит, — сказал Маркел. — В Ливонии.

— Ага! В Ливонии! — передразнил его дядя. — Слушай ее больше. Да и что баба еще скажет? Страшно ей без мужа, вот что. И тут вдруг ты!

Дядя замолчал и стал рассматривать Маркела. Тот не сдержался и сказал:

— Мы люди известные. Нас в Рославле все знают. Мой родитель, Петр Косой, дослужился до полусотенного головы и выслужил поместье. А меня оттуда сюда взяли, и князь Семен говорит, что если я буду справно служить, то он возьмет меня вместо покойного Трофима стряпчим. А после, может, дойду и до стольника.

— Если, конечно, тебя тоже не зарежут, — ядовито сказал дядя. — Га!

— А вот смеешься ты зря, — медленно проговорил Маркел. — А то я сейчас не удержусь и запорю тебя!

И быстро вынул нож из рукава. Дядя также быстро отшатнулся и сказал:

— Какие вы в Разбойном приказе все разбойники! Вот уж воистину, с кем поведешься, от того и наберешься.

Маркел в ответ только хмыкнул и, не спеша, убрал нож. Дядя пожевал губами и спросил:

— Зачем тебе Родька?

Маркел подумал и сказал:

— Лекарь говорит, что не мог государь так быстро преставиться. Помогли ему преставиться, вот что!

— Какой лекарь?

— Какой надо! А что?

— А то, что никаких лекарей государь к себе давно уже не допускал, — строго сказал дядя. — И никаких зелий, снадобий ни от кого не брал. Может, конечно, оттого и помер, что не брал.

— Как он помирал, ты видел?

— Нет.

— А Родька видел! Вот я и хочу его порасспрашивать.

— Да рассказывал он мне! — сердито сказал дядя. — Слышал я все это! Ну и что? Да Родька сам же говорил, что он даже понять ничего не успел. Позвали его, он пришел, государь сидит, подушками обложенный, и говорит: «Давай!» Бельский подал Родьке короб, Родька стал выгребать из него шахматы…

— Бельский подал? — быстро уточнил Маркел.

— Бельский, — уверенно ответил дядя. — И Родька стал выгребать из него. А государь вдруг захрипел и повалился.

— Так только Родька выгребал из короба? А государь?

Дядя подумал и честно признался:

— А пес его знает. Не помню. Да и разве это важно?

— Важно, дядя, очень важно! — строго сказал Маркел. — Вставай, пойдем. Сведи меня к Родьке. И я ему зла не желаю. Да я на него и не думаю.

— А на кого?

— Еще не знаю. А надо узнать! Не узнаю, мне князь Семен голову свернет. И твою вместе с моей.

— А мою за что? — спросил дядя.

— За то, что мне не помогал, — сказал Маркел. — Я так и скажу ему: пришел я к этому Тимохе, а он как начал вилять! Так что, скажу, может, и не зря на него думают, что он государя нарочно запарил.

— Э! — гневно вскричал Параскин дядя. — Ну, вы там, в Разбойном, все злодеи! Все, как один! Пошли! Креста на тебе нет…

Сказав это, Параскин дядя резко встал, надел шапку, взял со стола плошку и пошел к двери. Маркел пошел следом за ним.

32

Родька жил на нижнем этаже где-то в совсем дальнем углу. Пока Маркел с Параскиным дядей дошли до него, они, наверное, раз десять свернули туда и сюда и раз пять то поднимались, то спускались по лестницам. Параскин дядя держал плошку высоко, но свету от нее все равно было немного. Зато было много теней, которые скакали как попало, и Маркел боялся оступиться. А Параскин дядя шел легко, уверенно. Ну, еще бы, сердито думал Маркел, он здесь уже, наверное, лет двадцать ходит, ему тут каждая половица знакома. И Параскин дядя и в самом деле не только быстро шел вперед, но при этом еще и рассказывал примерно вот что:

— Видишь, куда его заперли? А раньше он жил наверху, рядом с Мастерской палатой. Но потом стал выпивать. А царь пьяных очень не любил. Что это, говорил, такое, куда ни сунься, везде эта пьяная рожа. И Родьку переселили. Но он за ум так и не взялся. Так что, бывало, его собирают к царю и только розовой водой побрызжут, дадут цукату пожевать, космы расчешут и ведут. Давно бы другого взяли, да где еще такого умельца найти?! Он же и в шахматы, он и в тавлеи, он даже в чет-нечет на пальцах всегда первый. Сколько раз мы его, бывало, испытывали, а он всегда был при выигрыше. Отец Феодосий говорит, что Родька — чертов сын, и как его увидит, обязательно крестится. А вот и он!

Это Параскин дядя сказал, когда они подошли к двери, которая была закрыта на метлу.

— Что такое? — спросил Маркел. — Он что, уже ушел куда-нибудь?

— Наоборот, пришел, — сказал Параскин дядя. — Это его здешние снаружи заперли, соседи, чтобы он ночью не шастал, не мешал отдыхать.

С этими словами Параскин дядя вытащил метлу из пробоев, отставил в сторону и открыл дверь.

Когда они вошли внутрь, то стало слышно, что там кто-то тяжело сопит. Параскин дядя посветил, и Маркел увидел Родьку. Это был еще не старый человек, худой, с редкой кустистой бородой. Родька лежал на лавке и спал не разувшись.

— Родя! — сказал Параскин дядя и наклонился к нему. — Это я, Тимоха.

Родька продолжал сопеть. Он был лобастый, белобрысый.

— Родя! — еще раз сказал Параскин дядя. — Царь зовет!

Родька перестал сопеть и замер. Параскин дядя повторил:

— Родька! Царь зовет! Вставай!

Родька открыл один глаз и стал им осматриваться. После опять закрыл. Параскин дядя сел рядом с Родькой на лавку, положил ему руку на плечо и заговорил уже вот как:

— Родя, за тобой пришли. Говорят, ты царя уморил. Будут тебя казнить. Вставай!

Родька открыл оба глаза и посмотрел на Маркела. Параскин дядя продолжал:

— Видишь его? Это Маркел. Он сейчас будет тебе руки выкручивать и иголки под ногти загонять.

— Не иголки, а щепки, — поправил Маркел.

— О! — сказал Параскин дядя. — Слышишь?

Родька помолчал, потом с усилием, но и очень сердито спросил:

— Ты кто такой?!

Маркел вместо ответа показал овчинку. Родька на это только усмехнулся. Маркел убрал овчинку и сказал:

— Меня князь Семен прислал. Князь Лобанов-Ростовский, из Разбойного приказа. А я там стряпчий. И князь Семен мне сказал: сходи, стряпчий, к Родиону и скажи ему, пусть сразу во всем признается, тогда ему будет послабление. Так и сказал: послабление.

Родька в ответ только хмыкнул и посмотрел на Параскиного дядю. Тот встал, сходил за занавеску, повозился там, позвякал, а после вышел со шкаликом. Родька перестал дышать. Параскин дядя сел с ним рядом, одной рукой помог ему подняться, а второй подал шкалик. Родька его быстро выпил, отбросил на лавку, на тряпки, утерся и уже только после этого посмотрел на Маркела и спросил:

— Ну так чего тебе надо?

Голос у Родьки был хриплый, глаза у него бегали, а какие уши были у него, ого, с удивлением подумал Маркел, он таких больших ушей сроду не видывал!

— Ну, — опять спросил Родька, — чего?!

Маркел сказал:

— Люди стали разное брехать. Одни даже брешут, что это ты царя сгубил. Но князь им не верит. Иди, он сказал мне, и расспроси у Родьки сам. И как он скажет, так и запишем.

— А! — сказал Родька. — Вот как…

И опять стал смотреть на Маркела. Маркел заговорил:

— Люди говорят, к тебе пришли и повели к царю. Ты пришел, а царь уже сидит, и уже доска готова, и даже Бельский уже шахматы достал, расставил, и царь уже ждет. Так было?

— Нет, — с трудом ответил Родька и облизал губы. После вдохнул побольше воздуха и так же с трудом стал продолжать: — Я пришел, а государь сидит. Смотрит на меня, усмехается. Говорит: чего ты такой красный? Тоже в бане был? Я молчу. А он тогда: давай.

И Родька замолчал. Маркел спросил:

— А дальше что?

— А дальше Бельский дает короб.

— Бельский дает? — переспросил Маркел.

Но Родька, как будто не слыша его, продолжал уже бойчее:

— И я лезу в короб, беру двух пешцев, белого и черного, быстро беру, чтобы государь не рассмотрел, зажимаю в кулаках, прячу за спину, после опять сую вперед. Он тогда хлоп меня по левой руке! Я разжимаю, а там белый пешец. Значит, государю играть белыми. И мы с ним тогда оба сразу лезем в короб и начинаем доставать — он белых, а я черных. И тут он вдруг как охнет, вдруг захрипит — и упал! И шахмата с ним на пол тоже.

— Какая шахмата? — быстро спросил Маркел.

Родька вместо ответа посмотрел на Параскиного дядю. Тот поднял с лавки шкалик и ушел за занавеску. Пока он ходил, Родька молча смотрел в сторону.

Дядя вернулся, Родька выпил и сказал:

— Белый цесарь была эта шахмата.

— И что? — спросил Маркел.

— И ничего! — сердито сказал Родька. — Цесарь упал, и государь сразу за ним. Ух, я тогда напугался! Отскочил к стене, стою, трясусь и думаю, сейчас государь поднимется и грозно скажет: «Это все ты, Родька, виноват, фу, как от тебя разит, я аж чуть не задохнулся насмерть!» И я стою, трясусь. А он не поднимается. Тут Бельский вдруг кричит: «Попа зовите! Где Федоска?!» Вбегает Федоска, государев духовник, и сразу к государю, руку ему вот так поднял и говорит: «Чего же вы, псы?!» Ну, и еще прибавил всяко.

— А шахмата? — спросил Маркел.

— Какая шахмата?

— Белый цесарь. Она что?

— Так она упала вместе с государем! — сердито сказал Родька. — Я же говорил!

— И там так до сих пор валяется?

— Нет, не валяется, — ответил Родька. — Я после приходил, смотрел. И даже рукой пощупал. Нет там ничего!

— Так, может, Спирька подобрал? — спросил Параскин дядя.

— Может, и Спирька, — сказал Родька. — А может, и кто другой. Да только я здесь при чем? Иди к Спирьке и у него спрашивай. Он там сторож, а не я.

— Та-ак! — сказал Параскин дядя. — Понятно…

И посмотрел на Маркела. Маркел смотрел на Родьку. Родька опять лег на лавку и закрыл глаза.

— Родя! — сказал Параскин дядя. — Родя! — И стал трясти его за плечо. — Как тебе, Родя, не совестно! Чьи это шахматы, твои или его?!

Но Родька уже опять лежал, как мертвый. Параскин дядя оставил его в покое, посидел, подумал и сказал:

— Ну, что, может, и вправду сходить к Спирьке?

Маркел согласно кивнул.

33

Параскин дядя взял со стола свою плошку, они вышли, Маркел опять закрыл дверь на метлу, и они пошли к Спирьке. Параскин дядя сразу стал о нем рассказывать, и из его слов получалась, что Спирька, или Спиридон Фомич, комнатный государев сторож, был человек богатый. Государь же часто его жаловал, вот и была у Спирьки деревенька под Смоленском, и там жили его домашние. А сам Спирька безвыездно жил здесь, в царском дворце, в тесной каморке, кормился впроголодь, одевался как попало, и из-за этого все его звали Старый Жила.

— Да ты сам это сейчас увидишь, — продолжал Параскин дядя. — Бывают же такие люди! А вот государь его любил. Такой, говорил, не продаст, поскупится.

И Параскин дядя, отсмеявшись, сразу же начал рассказывать о том, как Спирька ходил в ряды покупать себе новые сапоги.

Но дорассказать не успел, потому что они уже пришли. Даже дверь у Спирьки, подумал Маркел, была низенькая, узкая. Параскин дядя постучал в нее условным стуком, после стукнул еще раз и сказал вполголоса:

— Спиря, это я, Тимоха. Не гневи меня.

Только тогда Спирька открыл, и то не сразу. С виду Спирька был ничем не примечательный, и одет он был в самый обычный халат. Серый он весь, вот что, подумал Маркел, мимо такого пройдешь и не заметишь.

— Дело какое? — спросил Спирька, стоя прямо на пороге.

Маркел молча пошел на него. Спирька так же молча отступил. Маркел и Параскин дядя вошли к Спирьке. Горница там была почти пустая. Один сундук, две лавки, один стол, одна божница, и та небольшая. Куда он все прячет, подумал Маркел. Спирька стоял посреди горницы и держал руки при груди.

— Дело какое? — опять спросил он.

— Да, дело, — ответил Маркел, достал овчинку, показал ее и строгим голосом прибавил: — Пропажа объявилась. И на тебя все показывают.

— Как это на меня? И кто? — с явной опаской спросил Спирька.

— Кто, кто? Все! — еще строже продолжил Маркел. И вдруг почти мягко спросил: — Когда государь помирал, ты где был?

— Здесь, — ответил Спирька. — А после сразу туда побежал.

— Ну, прибежал, и что?

— Помогал обряжать.

— А еще?!

— Прибирал.

— Что прибирал?

— Ну, — сказал Спирька, морща лоб. — Кубки прибирал. Блюдо. Шахматы.

— И все чин по чину, счет по счету?!

— А как же. У нас с этим строго. До смерти!

— Ага! — радостно сказал Маркел и еще радостней спросил: — А шахматы куда прибрал?

— В сундук. Как и всегда, в красный сундук, в игроцкий, тот, что в углу, и ключ при мне. Никому его я не давал. Да никто его у меня и не спрашивал.

— Покажи!

Спирька распахнул халат и там снял с пояса связку ключей (а еще несколько других связок осталось) и показал Маркелу. Маркел взял связку и спросил:

— Который?

Спирька выбрал один из ключей. Маркел строго сказал:

— Веди. Показывай нам тот сундук. Оттуда одна шахмата пропала, вот что. А голова у нее была золотая, говорят. И ты эту голову украл, пока там была неразбериха, царя прибирали.

— Да что ты! — громко сказал Спирька. — Да чтобы я когда чего?

— А чего ты так шумишь? — строго спросил Маркел. — Если там все на месте, то проверим и сразу отпустим, вот и все. Веди!

Спирька тяжело вздохнул и посмотрел на Параскиного дядю. Тот только развел руками.

— Ладно, — сказал Спирька. — Пойдем. Если нас туда пропустят.

— Это уже тебе об этом печалиться, — сказал Маркел. — Потому что, если не пропустят, я тебя к себе сведу. В приказ. — Помолчал и прибавил: — На дыбу!

Спирька опять посмотрел на Параскиного дядю. Но тот теперь даже не стал руками разводить, а только прищурил глаза. Спирька запахнул халат и сказал:

— Ладно, пошли. Да здесь не так и далеко.

Идти там и в самом деле оказалось близко, но, правда, не просто. То есть там нужно было пройти всего шагов с полсотни, но и еще через два рундука, при которых стояли ближние государевы жильцы, которые, как они говорили, знать ничего не знают и никого не станут пропускать, потому что им это не велено — пропускать кого-либо в такую пору. Тогда Спирька выступал вперед и говорил, что как им не совестно, они же все его уже по сколько лет знают, он же царев сторож Спиридон Фомич, и показывал им что-то очень небольшое, что он зажимал в кулаке, и при этом грозно добавлял, что его сам Годунов послал, а дожидается сам Бельский и, если он припозднится, тогда сюда явится сам Бельский а следом за ним Годунов! И жильцы, пусть и не сразу, пропускали Спирьку, а за ним и Маркела с Параскиным дядей, когда Маркел показывал овчинку, а дядя какой-то узелок. Так, может, через полчаса они все трое все-таки дошли до так называемого малого государева чулана, как называл его Спирька.

Там, возле чуланной двери, Параскин дядя светил плошкой, а Спирька отпирал засовы. После они зашли в чулан. Там было много сундуков. Что в них хранилось, Маркел так никогда и не узнал. А вот в красный сундук он заглядывал сам. Но ничего особенного не высмотрел, потому что там лежали самые обычные (с виду, конечно) коробы. Спирька достал один из них и протянул Маркелу.

— Нет, — сказал Маркел, — сам открывай.

Параскин дядя посветил. Спирька открыл короб. В нем лежали шахматы — одни светлого дерева, другие темного. Шахматы как шахматы, только дерево, наверное, драгоценное, подумал про себя Маркел, а вслух спросил:

— Где белый цесарь?

Спирька порылся в коробе, после еще порылся. После даже чертыхнулся и опять стал рыться.

— Дай сюда! — строго сказал Маркел.

Спирька отдал ему короб. Маркел шагнул вперед и высыпал короб на стол. Спирька подскочил к столу и стал перебирать фигурки, раскладывать их по кучкам, по цветам… А после замер и посмотрел на Маркела. Тогда уже Маркел порылся в шахматах, нашел черного цесаря и стал его рассматривать. Цесарь был такой: в длинной широкой шубе, с личиной и в шапке. Шапка была, конечно, деревянная. Маркел вернул цесаря на место и молча посмотрел на Спирьку. Тот сказал:

— Ну, белый, может, куда закатился. Да кому он нужен? Деревяшка. Ты же видишь, нет тут нигде никакого золота.

— Где белый цесарь? — очень строгим голосом спросил Маркел. Спирька молчал, опустив голову. Маркел сказал: — Родька говорит, что царь его в руке держал. А когда помер и упал, цесарь у него из руки вывалился и под лежанку закатился. Ты под лежанкой искал?

— Ну, может, и искал…

— Может! — грозно перебил его Маркел. — А сейчас тебя, может, на дыбу?

Спирька стал белым-белым и сказал:

— Шахмата какая-то… Тьфу на нее! Было у нас уже такое: пешник упал на пол, государь на него наступил, раздавил, и Бельский послал к Жонкину. Жонкин нам нового пешника сделал — и вся недолга! И теперь можно опять послать. Служка скоро сбегает, никто и не заметит.

Маркел посмотрел на Спирьку. Спирька покраснел, но все же выдавил:

— Я заплачу. Не поскуплюсь!

— Га! — громко сказал Маркел. После спросил: — А Жонкин — это кто такой?

— Это с аглицкого подворья, — сказал Спирька. — Точильщик. Он нам эти шахматы точил. Да мы всегда у него точим. Бельский всегда у него заказывает.

Ага, подумал Маркел, Бельский! Опять Бельский… Наколдовали на белого цесаря, царь за него взялся и сразу помер. А вот промахнулся бы царь, не угадал бы цвет, и что бы тогда было? Родька взялся бы за цесаря и вдруг при всех помер, так, что ли? И злодейство сразу бы раскрылось? Нет, тут что-то напутано! И Маркел осторожно сказал:

— А может, зря мы на тебя, Спиря, подумали? Чего мы этому Родьке, этому пропойце, так много веры даем? Может, это Родька играл белыми, а государь черными? И Родька под шумок, когда царь помирал, белого цесаря и поволок?

Спирька быстро-быстро заморгал, но все равно пересилил себя и сказал:

— Нет, этого не может быть. Государь всегда играл белыми. Станет тебе государь играть черными!

— А как он белый цвет каждый раз угадывал? — спросил Маркел. — Родька же говорил, что он шахматы за спину прятал, в кулаках зажимал.

— Га! — засмеялся Спирька. — Нашли кого слушать! Родька всегда руки так держал, чтобы государю было видно, что в них. Иначе не сносить бы Родьке головы. И он всегда играл черными, а государь всегда белыми.

Ага, ага, быстро подумал Маркел, вот теперь все сходится, белый цесарь всегда государев! А Спирька уже сказал дальше:

— Не смотрел я под лежанку. Не до того мне тогда было. Да и не моя это забота. На это есть истопники, это они у нас подметают.

— Истопники? — удивился Маркел.

— Они, они! — уверенно ответил Спирька. — Да вот у Тимохи спроси.

Маркел посмотрел на Параскиного дядю, и тот хоть и нехотя, но утвердительно кивнул. Тогда Маркел еще спросил:

— А кто там из ваших в среду был?

— Это надо спрашивать, — сказал Параскин дядя. — Сразу не вспомнишь.

— Ладно, — сказал Маркел. — Пусть так. Но тогда это уже завтра. Надо же и честь знать. Ночь какая! Устал я, как собака. Закрывай!

Спирька начал поспешно засовывать шахматы в короб. Потом убрал короб в сундук. Когда они все трое вышли, Спирька закрыл чулан и посмотрел на Маркела. Взгляд у Спирьки был собачий, то есть очень преданный.

— Так! — строго сказал Маркел. — Завтра я к тебе опять приду и мы еще поговорим. А покуда чтобы рта не раскрывал! Ни о чем! И никому! Понятно?

Спирька радостно кивнул.

— А теперь выводи нас отсюда.

Спирька опять молча кивнул и повел их обратно. Смотреть на него было одно удовольствие, такой он тогда был послушный. А когда он их оттуда вывел и остановился, покорно склонил голову… То Маркел не удержался и негромко, в шутку порскнул! И Спирька и в самом деле, почти что как пес, тут же отступил во тьму и сразу в ней пропал. Параскин дядя постоял и помолчал еще немного, потом поправил огонь в плошке и сказал:

— Я знаю, кто там в среду был.

— Кто? — спросил Маркел.

Но Параскин дядя не успел ответить, потому что вдруг раздался голос:

— О, вот и он! На ловца и зверь бежит.

Маркел обернулся и увидел Савву — того самого истопника, который рассказывал про царевича Ивана.

34

Савва смотрел на них и улыбался. Параскин дядя сердито спросил:

— Тебе чего не спится?

— Служба у меня такая, — сказал Савва. — Людей днем и ночью греть надо. И за порядком присматривать.

— За порядком и без тебя есть, кому присмотреть, — еще сердитее сказал Параскин дядя.

— Это верно, — согласился Савва. — И они смотрят. Время же уже какое позднее и мало ли кто что может задумать? В государевом дворце! Вот Степан и ходит взад-вперед, караулы проверяет. Зачем вам с ним встречаться? А я могу так вывести, что никто про это не узнает. — Тут Савва усмехнулся и, повернувшись к Маркелу, прибавил: — Да и есть мне, что тебе сказать. С глазу на глаз.

Маркел посмотрел на Параскиного дядю. Тот помолчал, подумал и сказал:

— Ну, ладно. С Богом.

Маркел шагнул к Савве. Савва повернул от света. Маркел повернул за ним. Так они прошли совсем немного, только до первого поворота. Там Савва остановился, открыл небольшую дверь и жестом показал Маркелу, чтобы тот входил. Маркел вошел. Это был тесный чуланчик, посредине которого стояла горящая лучина в поставце, рядом лежала на полу горка сухих полешек, там же стоял прислоненный к стене топор, а возле него топорик поменьше, а дальше колун, железные щипцы, три кочерги, все разные, дальше еще дрова, дальше несколько связок лучины на полке, под потолком веник травы…

Ну, и так далее.

— Все мое, — сказал Савва. — Садись.

Маркел сел на лавку.

— Это моя служба, — сказал Савва, осматриваясь по сторонам. — Тридцать пять лет служу. Еще первую царицу помню. Вот где была царица, да… Не то что нынешняя. Та царя вот так держала! Пикнуть при ней боялся. Лишний кубок выпить. Но зато, бывало, как только отъедем куда, он мне сразу: Савва, Саввушка!.. — Тут Савва замолчал, перестал улыбаться и уже серьезным голосом продолжил: — Я тебя там долго дожидался. Может, с час.

— Дело какое имеешь? — самым простым голосом спросил Маркел.

— Имею, — так же просто ответил Савва.

— И что за дело?

— Деревянное.

Маркел насторожился, но ничего не спросил. Тогда Савва сам сказал:

— Нашел я одну вещицу. В среду. Под царской лежанкой.

— Шахмату? — спросил Маркел.

Савва кивнул.

— Где она?

Савва молчал. После наконец начал рассказывать:

— Я уже печь тогда разжег, дрова сложил, взял метлу и стал мести. А народу там до этого было полно. Натоптали! А тогда всех уже выгнали. Только поп остался, Феодосий этот, и Бельский. Феодосий над царем сидел, Писание читал, а Бельский ходил взад-вперед. Царь на столе лежал. И лежанка его там же рядом стояла, ее еще не убрали. Я стал подметать вокруг нее. Вдруг слышу — что-то зацепило. Я тогда метлой дальше залез, раз-другой повернул и вымел.

— Шахмату? — опять спросил Маркел.

Савва опять кивнул.

— А дальше?

— Я ее поднял, стал смотреть. Большая шахмата. Там же они разные: есть маленькие, есть побольше, а есть совсем большие. Вот эта большая была.

— Белая?

— Нет, больше желтая. И только я ее взял, как слышу, Бельский сразу: «Ты куда?!» Я остолбенел, стою. Он подошел ко мне, глянул мне в руки, на эту шахмату, губу вот так выпятил и говорит: «Фу, гадость какая! Выбрось ее! В печку! Ну!» И как я Бельского ослушаюсь? Я подступил к печи, заслонку приоткрыл и выбросил. И обратно заслонку закрыл.

Тут Савва опять замолчал. Маркел немного подождал, потом спросил:

— И шахмата сгорела, да?

Савва еще помолчал и продолжил:

— Я стою, смотрю на печку. А Бельский опять говорит: «Гадость какая! Белый цесарь! Как бы какого колдовства на нем не было. Ну да теперь все начисто сгорит». И постоял еще немного, после опять стал ходить взад-вперед. А после за ним пришли, и он с ними вышел. А я подошел к печи, заслонку открыл, кочережкой подсунул и достал. Вот это.

И Савва показал фигурку — обгорелую шахмату, белого цесаря, уже не только без шапки, но и почти без головы.

— Бери, — сказал Савва. — Может, тебе пригодится.

Маркел взял шахмату и стал ее рассматривать. Ничего в ней особого не было. Савва опять заговорил:

— Я, когда узнал, что это цесарь, очень напугался. Думал, а вот хватятся, начнут искать и узнают: Савва сжег царского цесаря! Значит, на царя наколдовал, порчу на него напустил, и царь от этого помер.

— Так он же тогда уже и так был мертвый, — с удивлением сказал Маркел.

— Ну, мало ли… — сердито сказал Савва. — Стали бы там разбираться! А сказали бы: раз сжег, так виноват, спустить с него, с пса, шкуру, посадить его на кол и сверху варом обварить! Ну, и что там у вас еще? А так отдал, и все!

— И все? — переспросил Маркел.

— Ну, не совсем, — ответил Савва. — Я же уже один раз промолчал, когда была эта беда с царевичем. А теперь еще с царем и я опять молчи?

Маркел смотрел на Савву. Савва улыбался. Маркел спросил:

— А про Степана ты что говорил? Так просто?

— Нет, не просто, — сказал Савва. — Они и вправду сейчас ходят, хватают всех подряд. Но ты об этой не думай, я тебя выведу. Это же наша служба — ходить по всему дворцу и днем и ночью. Да я, если будет надо, через дымоход тебя вытащу.

— Тогда чего сидим? — сказал Маркел. — Пошли. — И встал. И, убирая белого цесаря в пояс, прибавил: — Вещица забавная. Может, и вправду сгодится.

Савва на это только усмехнулся, но вслух ничего не ответил, открыл дверь и первым вышел из чулана. За ним вышел Маркел.

35

Да, и еще вот что: перед тем, как выйти, Савва обломил лучину, и теперь они были со светом, идти стало легче. Но Савва почти сразу же сказал, что надо идти низом, через склепы, так оно будет надежнее. Они так и сделали — спустились вниз и пошли по этим самым склепам, то есть по каменным подвалам, где было очень тесно и дышать почти что нечем. Да и лучина там почти не светила. Зато и в самом деле, сколько они шли, никого не встретили. Только иногда Маркел видел крыс. Крысы были здоровенные.

— На царских-то хлебах! — сказал про них Савва.

А больше ничего не говорил. Там они шли еще немало. Потом Савва вдруг остановился, повернулся к Маркелу и сказал:

— Только, если вдруг начнут тебя допытывать, где ты ее взял, говори, что сам в золе нашел.

Маркел пообещал сказать. Савва пошел дальше. А Маркел подумал: ну и скажет он, а кто в это поверит? Ведь сразу спросят: как ты попал в царские покои, кто тебя туда впустил, Савва, что ли? А пройдя еще немного, Маркел подумал уже вот о чем: ну и что, что Бельский приказал сжечь шахмату?! Да он на расспросе так и скажет: я подумал, вдруг на нее порча напущена, вот и велел ее сжечь. А если бы шахмата не обгорела и у нее в короне и в самом деле нашлось зелье, Бельский опять бы сказал: я так сразу и подумал, что она ядовитая, слава Богу, что ее сожгли, и он опять будет прав. Вот только если бы… И тут Маркел крепко задумался… Вот если бы кто сказал: да, там было зелье, и его туда велел вложить Бельский, вот это было бы да! Но только кто такое скажет? Только тот, кто эту шахмату точил и знает, в чем ее секрет. То есть вот к кому надо идти — к тому точильщику Жонкину! Только он может сказать наверняка, было в шапке зелье или не было. И вот если он скажет, что было и что оно там было потому, что так велел Бельский… Да только зачем это Жонкину? Он сумасшедший, что ли, брать на себя такое? Или, может…

Но дальше Маркел подумать не успел, потому что Савва вдруг сказал:

— Пришли, — и показал на лесенку, которая вела наверх. После, помолчав, прибавил: — Там, сразу налево, ворота. Караульное слово — Зарайск. Ответ — Алексин. Иди.

Маркел стал подниматься по лестнице. Вначале света было очень мало, а после он совсем пропал. Это ушел Савва и унес лучину. Маркел уже на ощупь поднялся до самого верха, потом так же на ощупь нашел дверь, открыл ее, вышел и осмотрелся. Еще только-только начало светать, Маркел стоял на Заднем государевом дворе неподалеку от Куретных ворот, под навесом, и со стороны его видно не было. Зато ему было хорошо видно, что у ворот стоят стрельцы в белых шубных кафтанах, то есть белохребетники, и их около десятка. Маркел вышел из-под навеса, подошел к стрельцам, сказал «Зарайск» и шагнул дальше, к калитке. Но его вдруг схватили за руки и не пустили дальше.

— Эй, вы чего? — удивился Маркел. — Ведь же Зарайск!

— Ну и Зарайск, — ответил один из стрельцов, — а выпускать не велено!

— Как это не велено? Я же на службе!

— Все мы на службе, — сказал уже другой, старший стрелец, десятник, подходя к Маркелу. — Но если не велено, значит, не велено.

— Так что мне теперь делать?

— Ждать. Покуда наше начальство не явится.

— Это Степан, что ли, ваше начальство? — насмешливо спросил Маркел.

— Кому Степан, а кому и господин сотник! — строго сказал десятник. — И еще посмотрим, что ты запоешь, когда с ним встретишься. Вчера тоже был один такой ершистый, а обломали быстро!

Стрельцы вразнобой загыкали. Спорить с ними было бесполезно. Маркел отошел в сторонку и приготовился ждать. Небо было еще темное, еще можно было не спешить. Вот только опять этот Степан, без всякой радости подумалось Маркелу, и он невольно ощупал шахмату в поясе. Если ее найдут, ему мало не будет. Ну да что поделаешь! Маркел переступил с ноги на ногу, осмотрелся и увидел, что он, оказывается, не один такой. Рядим с ним, прислонившись к стене, сидел еще один перехваченный — судя по одеждам, это был подьячий. От подьячего крепко разило винищем. Почуяв, что на него смотрят, подьячий поднял голову и, обращаясь к Маркелу, сердито сказал:

— Мне скоро на службу, а я еще дома не был.

Маркел промолчал. Тогда подьячий вновь заговорил:

— Государь помер, а у них никакого смирения. Честных людей хватают.

— Кто тебя хватал?! — сказали от стрельцов. — Сам же сюда прибился.

— Я не прибился, а меня прибили! — уже громче продолжал подьячий. — Ироды! Государя толченым стеклом обкормили, а теперь над его верными слугами глумитесь? Ну да будет и над вами суд! Я вчера был в Заречье. Там вся ваша слобода за нас, все девять полков. А мы им здесь ворота откроем! Вот вы тогда…

Но договорить ему не дали — к нему кинулись и повалили его лицом в грязь. Подьячий ловко вырывался, его били, а он опять вырывался. Маркел отвернулся, чтобы не смотреть на это.

— Ироды! — выкрикивал подьячий. — Креста на вас нет!.. Мало вас покойный государь казнил!

А потом он стал просто хрипеть, это ему сдавили глотку, потом еще похрипел и затих. Когда Маркел обернулся обратно, подьячий уже лежал на спине, а во рту у него торчал кляп. Маркел вздохнул и подумал, что если при нем найдут шахмату, то ему будет намного больше. И, пока не явился Степан, ее еще можно незаметно выбросить. Но как тогда дядя Трофим, зачем его убивали? И вообще все зачем? Сидел бы в Рославле и беды не знал! И Маркел стоял, не шевелясь, и ждал, когда придет Степан. Время шло, небо светлело и светлело, а Степан все не шел. Маркел стоял и думал о разном, а иногда косился на подьячего. Подьячий лежал смирно, хоть он и не был связан. Ну так при таких только попробуй не будь смирным, понимающе думал Маркел. А еще ему вдруг стало думаться вот о чем: а что если Савва ему нарочно эту шахмату подсунул, никакая она не царская, а это ему сказали — Савва, сделай милость, придет Маркел, и ты ему… Ну, и так далее. Но думать о таком было противно, и Маркел не думал. А время шло! Небо стало уже почти совсем светлое, уже дворня стала выходить из служб, уже там-сям стали постукивать, потопывать…

И наконец раскрылась одна из ближайших дверей, и во двор вышел Степан — в белом шубном кафтане, с посохом, в высокой собольей шапке, увидел Маркела и удивленно поднял брови. После, подойдя, сказал:

— А тебе чего дома не спится? Или что?

Маркел покраснел. Нехорошо это, подумал он, что Прасковья про меня подумает? Или Степан не про Параску? И уже хотел было спросить, про что это Степан, как к Степану уже подошли и стали что-то быстро-быстро шептать на ухо и кивать в сторону лежащего подьячего.

— Ага, ага, — сказал Степан. — Конечно. — И переспросил: — Что?

Ему указали на Маркела. Степан усмехнулся и сказал:

— А пусть идет! Конечно! — И, уже обращаясь к Маркелу, прибавил: — От меня поклон!

Маркела тут же схватили и подтолкнули к воротам. А Степан повернулся к подьячему. Что там было дальше, Маркел не увидел, потому что перед ним открылась калитка в воротах, стрелец сказал «Алексин» и толкнул его в плечо. Маркел вышел за ворота. Где-то вдалеке пропел петух. Совсем утро, подумал Маркел, отходя от Куретных ворот, а как спать хочется, а жрать! Ну да нужно будет потерпеть, тем более сегодня постный день, пятница. Да только что пятница! А вот почему Степан его вдруг отпустил? А поклон кому передавал? А шахмата, она на самом деле царская или его просто хотят запутать? Можно Савве верить или нет? И где Параска? И, думая об этом всем сразу, Маркел перешел через дорогу и подошел к воротам князя Семена.

36

Там, не успел он еще даже постучать, сразу открылась калитка, и сторожа сказали проходить. Неладно это, подумал Маркел, переступая через подворотню, что у них тут такое, пожар, что ли, и быстро посмотрел вперед.

А там, впереди, на княжеском крыльце было черно от народу, в середине виднелся сам князь, а внизу перед крыльцом стояли сани, простая одноконка, и кто-то возле них — очень знакомый! Маркел прибавил шагу. Впереди все пока что молчали. Потом, было слышно, князь гневно и очень громко воскликнул:

— Я вам еще ноздри вырву, сволочи!

Кому он это обещал, было неясно. Маркел с шага перешел на рысь. Теперь он четко различал, кто стоит возле саней: Васька Шкандыбин, а рядом с ним его подручный, Влас. А еще в санях кто-то лежал, наполовину прикрытый рогожей. Возле саней толпилась дворня. И на крыльце ее было немало. Там же, на крыльце, в простой домашней шубе нараспашку стоял князь Семен. Лицо его было красно от гнева, глаза так и сверкали огнем.

— О! — громко сказал князь, выставляя вперед руку. — А вот и наш верный пес прибежал!

Все обернулись. Маркел смутился и остановился. Да и куда было бежать, когда он и так был уже рядом с санями. В санях лежал мертвый человек.

— Этот? — спросил князь, указывая на мертвеца.

Маркел молчал. Тогда князь уже понятнее спросил:

— Этот, что ли, Трофима зарезал?

Маркел еще раз, уже внимательнее посмотрел на мертвеца и теперь сразу признал: да, точно, этот. А что тогда здесь делает Шкандыбин? Он, что ли, его сюда привез? Значит, Шкандыбин его и убил! Сперва послал его убить дядю Трофима, а после самого убил. А теперь привез продать! Эх, тут же подумал Маркел, надо же было так брякнуть! Черт дернул! И как теперь быть? Маркел смотрел на мертвеца и молчал. Тогда князь опять спросил — уже совсем сердитым голосом:

— Ну, что?

Маркел ответил:

— Похоже, что этот.

— Похоже! — гневно рыкнул князь. И так же гневно позвал: — Филька!

Филька выступил вперед и, даже не глядя на сани, сказал:

— Этот, конечно.

Маркел посмотрел на Шкандыбина. Шкандыбин усмехался. Его Влас тоже довольно щерился. А князевы дворовые один за другим подходили к саням, рассматривали мертвеца и говорили, что этот. Так сказали, может, пятеро, а то и шестеро, Маркел их не считал, а потом заговорил Шкандыбин:

— Ну, если вы его признали, тогда пятьдесят рублей мои.

— Маркел, — сердито спросил князь, — какие пятьдесят рублей? Что он мелет?

Ну вот, подумал Маркел, началось! Или кривая вывезет? И, как ни в чем не бывало, ответил:

— А как же, князь! Да ты же сам мне говорил, что, если я найду того, кто этого злодея сыщет, тому ты пятьдесят рублей пожалуешь. Князь! Вчера у тебя в горнице! Когда ты еще орехи щелкал.

— Ты орехи мне не впутывай! — сердито сказал князь, но по его лицу было понятно, что он уже начал догадываться, что к чему.

И так оно и было, потому что князь тут же продолжил:

— Я пятьдесят рублей как обещал? Тому, кто злодея добудет, а не тому, кто его такого привезет — уже неживого. Что мне теперь с ним делать? Что он мне теперь ответит, как я с него допрос сниму?

И он посмотрел на Шкандыбина. Шкандыбин растерялся и молчал.

— Поэтому какие пятьдесят рублей? — сказал дальше князь. — Двадцать пять, вот красная цена. — И, повернувшись к дворскому, велел: — Мартын! Дай им двадцать пять.

— Помилуй, княже! — ответил Мартын. — Где при мне прямо сейчас такие деньги? Это пускай они уже приходят завтра.

— Нет! — тут же сказал Шкандыбин. — Зачем завтра? Я же привез сегодня.

— Ладно! — сказал князь сердито. — На, держи! — И, распахнув шубу, сорвал с кафтана здоровенную, в золотой оправе зеленую (изумрудную) пуговицу и сунул ее Шкандыбину.

Шкандыбин схватил пуговицу, повернул ее и так и сяк и, выпятив губу, сказал:

— Да в ней и десяти рублей не будет…

— Га! — гневно вскричал князь. — Да если ты кому скажешь, что это моя пуговица, так тебе и все тридцать дадут!

Шкандыбин еще постоял, покривился, а после сунул пуговицу в пояс и, повернувшись к Власу, велел выгружать.

— Э, нет, нет! — быстро сказал князь. — Мне здесь этого добра не надо. Это с собой забирайте. За те двадцать пять рублей, которые я вам недодал. Забирайте, я кому сказал! Пока вас взашей не выгнали! И пока вас не стали спрашивать, где вы его подобрали и кто его жизни лишил. А я это еще спрошу!

Шкандыбин гневно пожевал губами, но смолчал и только махнул Власу рукой. Влас взял лошадь за гуж, развернул сани, и они медленно пошли со двора.

Когда они дошли уже почти до самых ворот, князь тихо, но очень сердито сказал, обращаясь к Маркелу:

— А теперь пойдем ко мне, и я с тобой поговорю, скотина. Меня без двадцати пяти рублей оставил!

37

Князь, а за ним Маркел вошли вначале в сени, а дальше мимо сторожей с серебряными бердышами в ту же самую горницу, в которой Маркел уже был и которая, как он вскоре узнал, называлась Ответная. Там князь сел на ту же, покрытую тем же ковром лавку, снял выходную шапку и вместо нее надел домашнюю, легкую.

— Упарился с тобой! — сказал он при этом. — Такие деньги псу под хвост!

Маркел молчал. Князь посмотрел на стол, наверное, искал орехи, но стол был пуст, и князь, пожевав губами, опять заговорил, обращаясь к Маркелу:

— Разгневал ты меня сегодня. Нехорошо было так делать. Надо же предупреждать! А то я сплю, вдруг меня будят и говорят: злодея привезли, убитого, пятьдесят рублей за него просят. Знаешь, что я тогда подумал?

Маркел стал смотреть в пол.

— Вот, правильно! Теперь молчи! — сердито сказал князь. — Раньше надо было говорить! — Но, так как Маркел опять не отозвался, князь уже простым, без всякой злости голосом спросил: — Где ты со Шкандыбиным стакнулся?

— Да вот, — ответил, тяжело вздохнув, Маркел, — от тебя, князь, вчера вышел, дай, думаю, схожу под Бельских, гляну к ним через забор, может, чего и высмотрю. Глянул, а там этот убивец. Со Шкандыбиным. Стоят и лясы точат.

— И ты сразу за нож? — сказал князь. — И через тын! — Маркел согласно кивнул. — А там они тебе по голове. И в клеть. И пытать. И ты понес чего ни попадя. Так?

— Так, — сказал Маркел.

— И ничего умнее не придумал, как пообещать от меня денег.

Маркел тяжко вздохнул и сказал:

— Да кто же мог подумать, что они своего же зарежут?

— А чего было не резать? — сказал князь. — Зарезал — концы в воду. А к нам привез, так еще и продал, на двадцать пять рублей разбогател. А как мне теперь ходить? — И князь указал на то место, где у него раньше была пуговица.

— Это еще можно вернуть, — сказал Маркел.

— Как? — недовольно спросил князь.

— А пойти к ним и сказать, что мы заводим на них дело. Что они человека зарезали и похвалялись этим, возили в санях и вымогали за него.

— А я почему им деньги дал? — спросил князь.

— Ну… — только и сказал Маркел.

— Потому что я с ними в стачке? — продолжал уже опять сердито князь. — А если я скажу, что это Шкандыбин убил, знаешь, что они мне на это ответят? Что никто его не убивал, а они его под забором нашли и сразу его узнали, потому что ты им еще раньше про него рассказывал и сулил большие деньги. Вот они на них и покусились и повезли его к тебе, а ты стал отпираться, зубы скалить. Значит, скажут, это ты его убил! И дальше скажут: надо заводить на тебя дело. И что я им в ответ скажу? А ничего! Потому что… А! — только и сказал князь и махнул рукой. После снял шапочку, повертел ею перед собой, после опять надел. Маркел молчал. — Вот так-то, сокол мой, — сердито сказал князь. — Москва, это тебе не Рославль, тут люди зубастые. Так что и ты зубы расти, пока не поздно. А какие зубы уже выросли, те береги, смотри, чтобы не выбили.

Маркел тяжко и уже в который раз вздохнул. Князь усмехнулся, сказал:

— Ладно, чего это я… Я в твои годы тоже был простым, как пень, только потом пошел в рост. Но про это в другой раз. А теперь вот что. День и ночь тебя здесь не было. Что ты за это время сделал? Узнал, куда Трофим ходил?

— Узнал.

— Ого! — обрадовался князь. — Ну, и куда?

— К ведьме одной. В Белый город.

— И ты был там? Или ты про это только слышал?

— Был.

— И что видел?

— Что зарезали ту ведьму. Лежала она вся в крови, и возле нее нож валялся.

— И больше никого там не было?

— Была одна карлица. Пьяная.

— И что та карлица?

— Убить меня хотела.

— Но, вижу, не убила. А что еще? Говорила она что-нибудь?

— Говорила. Что дядя Трофим к ним приходил, и эта ведьма ему нагадала, что тот человек, который вдруг помер и про которого мы знать хотим, помер от деревянной шапки.

— Как это деревянной?

— Шахматной.

— Шахматной? — еще сильнее удивился князь. — Кто тебе это сказал?

— Родька Биркин.

— Родька-игруля, знаю… Царев шут! И что, он, что ли, и убил?

— Нет. А он только сказал, что, как только царь взялся за шахмату, за белого цесаря, так сразу и помер. И что этот цесарь, может, заколдованный, и от него и смерть.

— А кто его заколдовал?

— Пока не знаю.

— А где сам цесарь?

— А он, когда царь упал, под лавку закатился.

— А из-под лавки?

— Его Савва вымел.

— Савва, что ли, Хренов?

— Может, и Хренов, я не знаю. Но вымел он. А Бельский, как только это увидел, сразу стал орать: «Сожги его, сожги, может, на нем порча!» И Савва бросил цесаря в огонь, в печь в царской комнате. И закрыл заслонку.

— Да-а-а! — сказал князь, глядя вверх по сторонам. — Грехи наши тяж…

И замолчал и посмотрел на Маркела. После усмехнулся и прибавил:

— Но, чую, что это еще не все. А что было дальше?

— А как только Бельский вышел, Савва тогда сразу в печь и достал оттуда цесаря. Вот он!

И Маркел подал князю цесаря. Князь взял его, долго рассматривал, вертел и так и сяк, а после спросил:

— А где же его шапка?

— Отгорела, — ответил Маркел. — Но есть мастер Жонкин. Это он цесаря точил. Токарь с английского подворья. Надо к нему сходить и выведать, может, даже очень строго, не вделывал ли он ему в шапку какого секрета.

— Это да! — сказал, подумав, князь. — Это ты верно придумал… А Бельский как забегал, пес! Ага, ага! — И князь хищно заулыбался. Потом, все продолжая улыбаться, прибавил: — Ну, так и сходил бы к тому Жонкину.

— Кто же меня туда впустит? Подворье же!

— И это тоже верно, — сказал князь. — Но ладно! Это тебе Ададуров подскажет. Он там много раз бывал, он там всех знает.

— Станет мне Ададуров подсказывать…

— Станет, если я ему велю.

— А, ну тогда другое дело.

— Вот так, — сказал князь, улыбаясь. Потом вдруг спросил: — А ты хоть ел сегодня? А ночью хоть спал?

Маркел молчал.

— Тогда сходи пока домой, перекуси, приляг, — сказал князь мягким, добрым голосом, — а мы Ададурова к тебе пришлем. — Тут он вернул шахмату Маркелу и прибавил: — Ступай! Бог в помощь.

Маркел поклонился и вышел. И уже в сенях подумал: а могли бы и здесь покормить, вон какой дух стоит, да от вас разве дождешься?

38

Сойдя с крыльца, Маркел повернул налево, обогнул хоромы и вышел на задний князя Семена двор. Там он еще раз повернул, подошел к поварне и велел позвать Герасима. Вышел Герасим, княжий повар, и Маркел сказал, чтобы к нему, то есть к дяде Трофиму, принесли чего-нибудь поесть.

— Сегодня постный день, — сказал Герасим.

— Неси постного, — сказал Маркел. Спохватился и прибавил: — И сластей.

— Сластей — это к Демьянихе, — сказал Герасим.

— Вот у нее и возьмешь, — сказал Маркел. — Некогда мне к ней ходить! Меня боярин ждет.

— Ладно, — сказал Герасим, усмехаясь. — А каких сластей?

— Каких, каких! — рассердился Маркел. — Ну, калачей слащеных. Ну, кваса медового.

И еще сильнее покраснел, подумав, что ему только к Демьянихе и не хватало. Особенно сейчас, ага! А Герасим, еще пуще усмехаясь, сказал, что все будет исполнено, пускай Маркел не сомневается. Маркел развернулся и пошел к себе. Там он поднялся на помост и, проходя мимо Параскиной двери, остановился и прислушался, но ничего не услышал. Тогда он прошел дальше.

У него, то есть, конечно, у дяди Трофима было пусто и не топлено. Маркел походил туда-сюда, сел возле печи и сердито подумал: вот же привяжется, царя убили, чего только вокруг не случилось, а ему все Параска да Параска. Правильно мать говорила: не езди, сынок, в Москву, окрутят тебя там…

И это тоже ни на миг покоя не дает! Маркел встал, взял кресало, высек огонь, зажег плошку. Стало светлей и веселей.

Раскрылась дверь, и баба принесла еды. Сразу за ней вошла вторая баба и принесла сластей — слащеных калачей, как и велел Маркел, и медового квасу. Маркел подождал, пока они это разложат и расставят, а после еще подождал, пока они уйдут, и только уже тогда подошел к столу, выбрал самый румяный калач, спрятал его за спину, вышел на помост и свободной рукой постучался к Параске.

Почти сразу же открылась дверь и вышла Нюська.

— А мамка где? — спросил Маркел.

— Зачем она тебе? — ответила Нюська.

— Так просто, — сказал Маркел. И поспешно прибавил: — А это тебе!

И подал ей калач.

— Мне от чужих ничего брать не велено, — строго сказала Нюська.

— Какой я чужой? — сказал Маркел. — Я свой! На одном крыльце живем.

Нюська нехотя взяла калач. Сказала:

— Ладно. Скажу, что ты мне грозил.

Сказав это, Нюська надкусила калач.

— Ну, как? — спросил Маркел.

— Так себе, — ответила Нюська. Ела она без особой охоты. Потом еще прибавила: — Меня утром царица угощала. Вот то были калачи так калачи.

— А ты что, царицу видела? — спросил Маркел.

— А что здесь такого? — ответила Нюська. — Я ее почитай каждый день вижу. Мамка же там служит при боярыне, при этой змее Телятевской, а Телятевская у государыни в ближних. Там, считай что, и живет.

— А у меня квас есть, — сказал Маркел. — Медовый. Пойдем, квасу налью. Или ты меня боишься?

— Может, и боюсь, — сказала Нюська. — А квасу выпью.

Они вошли к Маркелу. Нюська сама села, где ей нравилось. Маркел налил ей квасу и подал миску с калачами. А после сел сам, пододвинул к себе пустых щей, взял хлеба и начал есть. Сперва они оба ели молча, а после Маркел спросил:

— Так мамка еще в тереме?

— Ага, — ответила Нюська. — У царицы. И придет нескоро. — Помолчала и прибавила: — Много у них там суеты сегодня. День же какой! Царя хотели хоронить, да не заладилось. Еще не решили, кого после него царем кричать: нашего или того, не нашего.

— Не нашего — это Феодора? — спросил Маркел.

— Феодора, — кивнула Нюська. — А наш — это Димитрий. Совсем еще младенчик. А какой он веселый! Ласковый. Ты бы только его видел. Ангелочек! А их Феодор — фу! Волосатый, вот тут бородавка, глазки красные. Ох, как царица убивалась! Только Богдан Яковлевич ее и успокоил.

— Какой еще Богдан Яковлевич?

— Как какой? Бельский, конечно. Государев оружничий, боярин. Пришел к царице и сказал: «Не плачь, голубушка, мы этих стервецов проучим, они еще будут у нас в ногах ползать! А Федьку пострижем и в монастырь. Дай только время!»

— А чего он так за вашего Димитрия держится? — спросил Маркел.

— Так он же его крестный. Перед Богом за него в ответе. Да и царевич же какой! У него уже два зубика вот тут. Волосики — как пух. А этот Феодор…

И Нюська скривилась. Маркел, зачерпывая щей, спросил:

— И твоя мамка тоже за Димитрия?

— А как же! Она же у царицы служит.

— А если бы служила у царевны, у Федоровой жены, тогда бы она как?

— Ну, тогда бы, — сказала задумчиво Нюська, — не знаю.

Нюська насупилась и замолчала. Маркел еще похлебал щей, после спросил:

— Ну и дальше что? Так мамка и будет там сидеть?

— Может, и будет, — ответила Нюська. — Ох, они ее там извели! Царица же выла всю ночь, говорила, что ее задушат. Или отравят, как царя.

— А что, — спросил Маркел, — она говорит, что царя отравили?

— Да это все так говорят, — сказала Нюська. — И царица тоже. Он же, она говорит, какой здоровый был! Это же еще на Рождество она ему только сказала слово поперек, так он ее вместе с лавкой схватил, поднял над головой, а после как кинет в угол! Чуть жива осталась. Вот сколько в государе было силы. А потом вдруг начал отекать, сердитый стал, сонливый. Запретил ей на глаза ему казаться. И наших лекарей к себе не допускал. Посылал на аглицкое подворье. Но они так напугались, что своего лекаря не дали. А то, говорили, казнит, как Бромлеуса.

— Бромлеус — это кто? — спросил Маркел.

— А был тут раньше такой лекарь, тоже из аглицких немцев. Казнили его. Теперь у них новый лекарь, Иван Эйлов прозывается, но нянька его очень не любит, говорит, что это не лекарь, а царская смерть.

— Нянька Аграфена, да?

— Аграфена, Аграфена! Царская кормилица, ей сто пять лет. Но она и по сей час всем теремом заправляет. Ее и царица боится. Царице сколько? Только-только двадцать стукнуло. Седьмая жена. А эта — первая нянька. Сразу всем понятно, кто главней. И вот как нянька сказала, так теперь все за ней и повторяют: государя злые люди извели. И еще нянька кричит, что давно они его хотели извести, ее поймали, титьку ей ядом намазали, и с той поры нет в этой титьке молока, а то отпоила бы она Ванюшу — и спасла!

Тут вдруг Нюська замолчала, нахмурилась, а после очень негромким голосом спросила:

— А тот человек, которого сегодня в санях привозили, он что, и в самом деле зарезал дядю Трофима?

— Он, — твердо сказал Маркел. И тут же в сердцах прибавил: — Эх! — Отложил ложку и уже спокойней продолжил: — Надо дядю Трофима проведать. А то скоро его…

И замолчал. А Нюська сказала:

— Унесли его уже. Нет его в часовне. Его еще вчера, так князь Семен велел, похоронили на Даниловом кладбище. Это за двором князя Мстиславского.

— Проводи меня туда, — сказал Маркел.

— Туда сейчас так просто не пройти. Теперь же везде стрельцы стоят.

— А ты меня непросто проведи.

Нюська помолчала и сказала:

— Ладно.

39

Нюська собиралась быстро — заскочила к себе, накинула на плечи шубейку, повязала голову платком — и сразу выскочила обратно на помост, где ее ждал Маркел. И они пошли.

Во дворе никто их ни о чем не спрашивал. На воротах им сразу открыли, тоже ничего не говоря. Выйдя за ворота, Нюська осмотрелась и сказала, что, наверное, что-то случилось, потому что нигде никого не видно. И в самом деле, подумал Маркел, утром везде было полно стрельцов, а тут они вдруг все пропали. И ладно! Они пошли по улице, сперва мимо двора Бельского, а после, как сказала Нюська, мимо двора Годунова. Годуновский двор был побогаче, как сразу отметил Маркел, да и тын там был повыше, и охраны в воротах побольше. Правда, прямо напротив годуновской охраны на площади, рядом с тем местом, где сейчас стоит колокольня Ивана Великого, стояли стрельцы. Их было не меньше полусотни, они держались вольно, кучками, а их начальный голова стоял немного в стороне. Начальный голова был с посохом, и он этим посохом постукивал себя по голенищу сапога. Увидев Маркела, начальный голова строго насупился, но тут же забыл про Маркела и стал смотреть в сторону — уже безо всякой угрозы, а наоборот, с почтением. Почти сразу и с того же боку послышался топот. Маркел посмотрел туда. Оттуда ехал верховой. Конь под ним был просто загляденье, да и сам верховой был, сразу понятно, не из простых — в серебряном шлеме, в красной, как огонь, епанче с богатой меховой опушкой, а в руке он держал саблю. Маркел посторонился. Верховой проехал мимо. Проезжая, он поворотился к Нюське и кивнул ей. И даже как будто улыбнулся. Но тут же опять стал грозным, подъехал к стрельцам и стал на них кричать, обзывать их дубьем и требовать, чтобы они быстрей построились.

— Кто это? — спросил вполголоса Маркел.

— Фома Сазонов, — ответила Нюська. — Начальный голова Стремянного полка. Это они сейчас одни в Кремле стоят, а остальных стрельцов всех выперли.

Они пошли дальше, через площадь. Маркел, уже не оборачиваясь, спросил:

— А он что, тебя знает?

— Он с моим батюшкой вместе служил, — ответила Нюська. — Когда они были молодыми. Но я этого не помню ничего. Да меня тогда еще на свете не было.

— А что это они тут делают?

— Годунова сторожат. Годунов же хочет посадить Феодора на царство. Вот они его и сторожат, чтобы вдруг не посадил.

— А где все остальные стрельцы?

— В Стрелецкой слободе, в Заречье. И как им теперь сюда прийти? Наши же мост разобрали! Богдан Яковлевич сразу, еще в первый день, это велел. Чтобы, говорил, не шастали. А Годунову, говорил, мы еще бороду выдерем.

Маркел оглянулся. Стрельцы, теперь уже строем, стояли посреди площади и прилаживали пищали для стрельбы.

— Вчера целый день так пугали, — сказала Нюська.

Они сошли с площади, пошли между дворами.

— Уже совсем недалеко, — сказала Нюська. — Сейчас Мстиславского пройдем, и там сразу будет кладбище, а за ним Данилов монастырь. Поэтому и кладбище Данилово.

Они прошли еще немного, завернули за угол, и Маркел увидел небольшое кладбище. Бояр здесь не хоронят, сразу подумал он. Да и стряпчих, похоже, нечасто.

Они вошли в калитку. Снег на кладбище был чистый, не топтаный. Маркел увидел только одну тропку и пошел по ней. Так он дошел до того места, где снег был перемешан с землей, а посреди на холмике стоял свежий столбик под двускатной крышей — голубец. Маркел снял шапку, подошел поближе. Под крышей стояла иконка святого апостола Трофима, а под ней погасшая лампадка.

Нюська стала разжигать лампадку. Маркел смотрел на голубец. На душе было пусто, а больше ничего Маркел не чувствовал. Тогда он стал читать молитву. Нюська разожгла лампадку, поставила ее на место и сказала с сожалением:

— Опять задует! — Немного помолчала и продолжила: — А мой батюшка в Ливонии. Его, говорят, там убили. Мамка врет, что он живой. И дядька Сазонов врет. И Лука Иванович.

— Да что ты говоришь такое? — строго перебил ее Маркел. — Грех это!

Нюська молчала. Тогда Маркел спросил:

— А вот дядя Трофим, он откуда был родом?

Нюська помолчала и ответила:

— Не знаю. И никто не знает. Он никогда не говорил. И родня к нему не приезжала. Мамка его жалела. И князь Семен тоже. Видишь, какой голубец? Чистый дуб! А яму какую глубокую выкопали! Князь говорил: еще копайте, заплачу вдвойне. И двух попов нанял служить. Хоронили по-боярски, ничего не скажешь! — И вдруг спросила: — А за что его зарезали?

— За шахмату, — сказал Маркел.

— Как за шахмату?

— А вот так, — просто сказал Маркел. — Нож взяли и пырнули. И готово.

— Золотая была шахмата? — спросила Нюська.

Маркел осмотрелся. Никого вокруг видно не было. Тогда он достал шахмату и подал Нюське. Нюська начала ее рассматривать.

— Только никому не говори про это, — чуть слышно сказал Маркел. — А то и меня зарежут, и тебя, и твою мамку. Дай!

Он отобрал у нее шахмату, сунул в пояс, опять осмотрелся…

И похолодел! Возле кладбищенской ограды кто-то стоял и уже брался рукой за калитку! Маркел толкнул Нюську в плечо и очень злобно прошептал:

— Тикай отсюда, дура! Живо… Я после приду. Тикай! Я кому велел!

Нюська пригнулась и шмыгнула в сторону, а дальше через холмики к кустам, а там за кусты…

Маркел перекрестил ее и оглянулся. Тот незнакомый человек уже вошел в калитку. Маркел поправил нож в рукаве. Тот человек шел не спеша, лица его видно не было, потому что у него был поднят воротник, а шапка надвинута низко. Прости, Господи, подумал Маркел и тряхнул рукавом, велика милость Твоя…

40

Тот человек повернулся к Маркелу, и Маркел сразу узнал Ададурова. На душе стало легко, Маркел опустил руку. Ададуров подошел, остановился, снял шапку и перекрестился, глядя на могилу. Маркел тоже стал креститься. Ададуров надел шапку и, продолжая смотреть на могилу, сказал:

— Мне от князя Семена передали, что тебе надо пособить.

Маркел молчал. Ададуров, уже глядя на Маркела, продолжил:

— Говорят, что у тебя все сладилось. А ты у ведьмы был?

— Был, — кратко ответил Маркел.

— И как там мой платочек?

— Сгорел.

— Вот как! — Ададуров еще раз перекрестился и добавил: — Это славно. А почему он сгорел?

— Ведьма на нем гадала, — ответил Маркел. — Бросила в огонь, он сгорел.

— И что она в огне увидела?

— Ну-у, — протянул Маркел. — Откуда я знаю. Я же тогда там не был. Ведьма, когда я к ней пришел, уже сидела убитая. И нож возле нее валялся.

— Как она сидела? — вдруг спросил Ададуров.

— Очень просто, на лавке, — ответил Маркел. — А перед ней на столе стояла миска. А в ней корешки.

— Как человечки?

— Да.

— Слава тебе, Господи, что не успела! — скороговоркой сказал Ададуров и так же быстро стал креститься.

— А что иначе было бы? — спросил Маркел. — И что не успела?

— А не успела всех нас уморить, вот что! — сердито сказал Ададуров. — Утопила бы те корешки, и мы все перемерли бы. А кто ее зарезал, ведьму эту?

— Откуда я знаю? — ответил Маркел. — Мертвая она сидела, я же говорил.

— И что, там никого больше не было?

— Ну, была еще одна чувырла. Карлица, — поморщившись, сказал Маркел. — Но крепко пьяная. Очень!

— Да она почти всегда такая, — сказал Ададуров. — Знаю я ее. И что она?

— Ну, это… — без всякой охоты ответил Маркел.

— И это она тоже, да! — с ухмылкой сказал Ададуров. — А ты ей что?

— Да ну тебя!

Ададуров тихо засмеялся, потом сказал:

— Ладно. А теперь больше не виляй, а отвечай, как было. Я же вам все как на духу поведал. Так вот, ты пришел, и там сидит ведьма Домна, вся в крови, и в миске корешки плавают, как будто утопленники всплыли, а на полу нож валяется. А на лавке лежит карлица, Аленой ее звать, я знаю. И вот она встает, эта Алена, ты у нее спрашиваешь, и она что отвечает?

Маркел подумал и сказал:

— И говорит, утром приходил твой товарищ, и Домна с ним колдовала: сожгла тот платочек с ногтями, и они в огне увидели, что убили того человека, чьи были эти ногти, и что надо искать деревянную шапку.

Маркел замолчал и осмотрелся. Никого нигде видно не было.

— Ну? — нетерпеливо сказал Ададуров.

— Вот и «ну»! — сказал Маркел. — Она говорит: «Давай выпьем», — полезла к ведьме за вином, увидела, что ту зарезали, и как стала орать, что это я зарезал, и как стала хвататься за нож, что я чуть убежал. И больше ничего уже не спрашивал.

— А зря! — строго сказал Ададуров. Немного помолчал, после сказал: — Ну, ладно. А дальше что? Зачем тебе теперь английское подворье?

— Нужен мне там один человек. Тамошний точильщик, зовут его Жонкин. Он государю шахматы точил.

Ададуров смотрел на Маркела и ждал. Маркел продолжал:

— Много шахмат выточил, целый короб. А одна из шахмат была белый цесарь. И вот как только государь за этого цесаря взялся, так сразу помер. А Бельский стал кричать: «Бросай цесаря в печь, бросай, а то вдруг на нем какая порча!» И люди бросили. А другие люди после осторожно подошли и кочергой оттуда цесаря достали. Крепко обгорелого. Вот он!

И Маркел подал его Ададурову. Тот стал его рассматривать. Маркел сказал:

— Теперь здесь ничего не видно. А раньше тут сверху была голова, а на голове деревянная шапка, про которую ведьма сказала, что надо ее искать.

— Как же теперь ее найдешь? — спросил Ададуров.

— Ну, мало ли, — ответил Маркел. — Может, тот точильщик что расскажет. Может, там был какой секрет.

Ададуров опять стал рассматривать шахмату. После сказал задумчиво:

— А что! Здесь голова, здесь шапка. А здесь, на шапке, остренькая пипочка, и ее можно ядом смазать. Очень запросто.

— И белый цесарь! — прибавил Маркел. — Его никто, кроме покойного государя, не то что в руки брать, а трогать не смел. Потому что он всегда играл белыми, а другие всегда черными. Значит, только он мог уколоться.

— Гораздо! — сказал Ададуров. — Гораздо! А кто цесаря точить заказывал?

— Богдан Яковлевич будто. Но, может, это и не шахмата совсем царя убила.

— Может, может… — сказал Ададуров. — Конечно! И так им и говори, если чуть что. Говори, что за тем и пошел, чтобы козни развеять. Потому что поверить не мог, чтобы Богдан Яковлевич вдруг… Ну да что тебя учить? Сам знаешь! А теперь вот что. Пойдешь отсюда обратно, как и сюда шел, по той же дороге, и как будешь проходить мимо двора Мстиславского, то слева, сразу за деревьями, будут стоять палаты двухэтажные — это приказы. Так вот возле главного приказного крыльца возле колодца будет стоять человек моих примерно лет и в волчьей шубе с синим верхом, верх — сукно стамедное, и у того человека мешок. Так вот подойдешь к нему и скажешь, что велели пособить. А зовут его Никифором, он из Посольского приказа, дьяк, и он тебя отведет, куда надо. Иди, он давно ждет. Мы же пока тебя нашли! А я здесь еще постою, я же Трофима давно знаю. Ну!

Маркел еще раз глянул на могилу, перекрестился, развернулся и пошел.

41

А дальше было так, как и обещал Ададуров: Маркел пошел обратно, и когда проходил мимо двора князя боярина Мстиславского, то увидел слева, за деревьями, длиннющие каменные палаты о двух этажах, и там возле крыльца, при колодце, и в самом деле стоял человек в волчьей шубе, крытой синим аглицким сукном — стамедью. Где служим, оттуда и тащим, подумал, подходя, Маркел. А подойдя, взялся за шапку и, как и было обговорено, сказал, что может пособить.

— Ну так и пособляй, — сказал тот человек, тот дьяк.

Маркел взялся за мешок, который стоял рядом с дьяком. Дьяк строго сказал:

— Полегче! Не то разобьешь.

— А что там? — спросил Маркел, закладывая мешок на спину.

— Питье, что же еще, — ответил этот дьяк, Никифор, как вспомнил Маркел.

Они пошли от крыльца. Никифор шел немного впереди и боком, указывая дорогу. Маркел как бы невзначай повел плечом, в мешке сразу что-то звякнуло.

— Медведь какой! — сказал Никифор. — Перебьешь же.

— А что за питье? — спросил Маркел.

— Посольское, — сказал Никифор. После велел: — Направо!

Это они уже шли по площади. Маркел не удержался и сказал:

— Мне Федор говорил, что ты у них толмач. А ты мешки с водкой носишь.

— Это не я ношу, а ты, — сказал Никифор, усмехаясь. — И не с водкой, а с вином. С мальвазией. Посол только мальвазию пьет. Вот и велели еще принести. А ты мне сейчас все бутыли перебьешь. Не лязгай!

Маркел стал нести ровнее. Никифор спросил:

— Зачем тебе к ним на подворье? Что за нужда такая?

— Надо одного человека сыскать срочно, — сказал Маркел как будто очень нехотя. — Должок вернуть. Тут же, смотрю, такие времена настали, что не сегодня завтра — фыр-р-р-р, и я его только и видел.

— Да, — помолчав, отозвался Никифор. — Непростые времена сейчас… Это чтобы я бутылки нашивал! И чтобы посол их ждал!

— А раньше было посытней? — спросил Маркел.

— Было по-всякому, — уклончиво ответил Никифор, помолчал, а после не выдержал и начал говорить: — Сперва у них было всего навалом. Это когда только приехали. Но после сходили они к государю, государь их принял, они ему не показались, и он говорит: «Андрюшка, режь им рацион!» И Андрюшка, а это наш старший, наш думный дьяк Андрей Щелкалов, подрезал. Эти стали голодать. Неделю голодали, две… Государь их опять призывает — и их просто не узнать: на все согласные! Подписали все, что было надо. И государь обратно говорит: «Андрюшка, чтобы они теперь от пуза у меня, ты понял!» И наш главный им вначале все вернул, а после еще и удвоил. Ну, тут они опять стонать: «Смилуйся, великий государь, нам столько не съесть!» А он: «Нет, съедите!» И запретил урезать рацион и также недоедать. Так они и обжирались по тот самый день, когда государь преставился. И тут нам Щелкалов сразу говорит: «Урезать и не выдавать! Совсем!» А тут еще и Бельский: «И в цепи их всех!» А Годунов: «И в казематы!» Так и сделали: отобрали у них все и посадили их в их же подвал, где у них раньше были да и сейчас есть склады. Но мы же христиане! И того-сего им подаем час от часу. Вот мне велели отнести мальвазии. А там, глядишь, кого-нибудь еще пошлют. Да ему много не надо, этому послу, он же вот таковского росточка, худющий, одни усы да уши. А сколько в нем гонору! Ходит важно, как журавль. Его Журавлем и зовут. А тебе там кто нужен?

— Жонкин его прозвание, — сказал Маркел.

— Жонкин? — удивился Никифор. — Нет там никакого Жонкина. — Подумал и спросил: — А может, Жонкинсон?

— Может, и Жонкинсон, — сказал Маркел. — Это же не мой должник, а дядин. Дядя велел сыскать и говорил, что Жонкин.

— Да! — только и сказал Никифор, недоверчиво поглядывая на Маркела. После прибавил: — Ладно, только ради Федора. — Потом, еще немного помолчав, сказал: — Так там не один Жонкинсон, а их целых три. Тебе который нужен?

— Жонкинсон-точильщик.

— А, точильщик! Есть такой, — сказал Никифор. — Этот да, этот может. Возьмет и не отдаст. Пьянчуга! Да они там все такие. Вот сколько ты несешь? А это им на один раз. Даже не им, а одному ему. Гентельману сэру Ереми Баусу, как он себя называет. А люди кличут Журавлем. Но какой ловкий чертяка! Царь же сперва хотел его казнить, а он вывернулся, заболтал, и государь его помиловал.

— А за что казнить? — спросил Маркел.

Никифор остановился, внимательно посмотрел на Маркела и сказал:

— Ты откуда к нам свалился? Ты вообще кто такой?!

— Я рославльский, — ответил Маркел. — К дяде приехал, на побывку. А дядя возьми да и помер. А от него остались должники, и один из них — вот этот Жонкин, или Жонкинсон. Он должен дяде два рубля и пять алтын.

— Два рубля! — сердито повторил Никифор. — Только людям головы дурить! Рославльский!

Они пошли дальше. Шли, как отметил Маркел, к Фроловским воротам.

— Жениться царь хотел, вот что! — вдруг начал говорить Никифор, глядя перед собой, на дорогу. — В прошлом году решил. Так и сказал: надоели вы мне все, вот здесь, поперек горла сидите, и ты, Марья, тоже надоела, хоть и молодая ты, а тьфу! Вот, говорил царь, возьму себе жену за морем, в английской земле, тамошнюю королевну, она родит мне королевича, и я посажу его после себя на царство, а Федьку с Митькой долой, оборванцев. И послал сватов. И мы поехали.

— Как это — мы? — переспросил Маркел.

— А так, — ответил Никифор. — Я тоже поехал. Не старшим сватом, конечно, а толмачом. Сватом был Федор Андреевич Писемский, ближний думный государев дворянин, если слыхал про такого. Да что ты слыхал? И что видел? Ты не только за морем, а ты хоть просто море видел? А я в нем чуть не утонул!

Маркел помолчал, потом спросил:

— И вы так вот плыли, плыли и прямо в английскую землю приплыли?

Никифор утвердительно кивнул.

— И как там?

Никифор помолчал, после сказал:

— Нам велено молчать про это. К кресту подводили. Басурмане там живут, вот и не велено смущать народ.

— А! — только и сказал Маркел и усмехнулся.

— Не веришь, что ли? — обиделся Никифор. — Так у своего Федора спроси, и он скажет: Никифор там был! И побожится, если надо.

— И долго ты там был? — спросил Маркел.

— Немало! — сердито ответил Никифор. Но почти сразу усмехнулся и проложил: — Был! Мед, пиво пил. Мед мы с собой привезли, а пиво там свое. Эль называется. Крепкое пиво! А поселили нас в отдельных палатах прямо напротив королевского дворца.

— И ты королеву видел?

— А как же. Наши как только с ней сойдутся, так сразу меня зовут. Они бают, я толкую. Сперва от наших на ихнюю сторону, а после с ихней на нашу.

— И как их королева? Видная? На кого похожа?

— Про это тоже велено молчать, — строго сказал Никифор.

— Ну, а королевна тогда как? — спросил Маркел. — Невеста царская.

Никифор помолчал, после ответил:

— Рыжая она. Щербатая. Но в теле. Только не это главное. А то, что королева говорила, будто эта рыжая — ее родня ближайшая, а когда мы пошли доискивать в других местах, то совсем другое оказалось! Тогда мы возвращаемся сюда и говорим: так, мол, и так, великий государь, эта их Марья Хастикс — никакая не королевнина племянница, а неизвестного родства, может, вообще кабатчица какая. Ох, тут государь страшно разгневался и говорит: «Андрюшка, режь им рацион!» А мог и их самих порезать, между прочим.

— Мог, — сказал Маркел, подумав.

Тут они как раз вышли из улицы и подошли к площади перед Фроловскими воротами. Никифор сразу повернул к калитке и там только сказал: «Открывайте!» — как им сразу стали открывать. Царский толмач, подумал про себя Маркел, еще бы…

Они прошли через калитку и вышли на подъемный мост. Вода под мостом была чернющая, льда нигде видно не было, его еще с ночи покололи.

— Далеко ли нам туда идти? — спросил Маркел.

— Недалеко, — сказал Никифор. — Это здесь, в Зарядье, на Варварке.

На Варварке, подумал Маркел и сразу вспомнил Гридю с его шайкой. Только их еще сегодня не хватало! Подумав так, Маркел невольно осмотрелся. А Никифор продолжал рассказывать:

— Этот Баус — очень вороватый человек. Да англичане, они все такие. Ну вот зачем им было эту рыжую подсовывать? Есть же у них там девицы настоящей королевской крови, и из себя пригожие, я сам видел, вот их бы и сватали. И женился бы тогда царь-государь на ихней такой королевне, нарожала бы она ему сынов один другого краше… Вот чего наши бояре боялись! Потому что царь же дальше что задумывал? Я же это толковал, сам с царского листа считывал! Сперва посадить королевича, а после призвать их бояр, у них бояре «лорды» называются, а еще после… И тут государь вот прямо в одночасье занемог и преставился. С чего это вдруг? Кому он помешал? Или всем сразу, если все молчат?

Тут Никифор и сам замолчал и посмотрел на Маркела.

А Маркел смотрел по сторонам. Никифор усмехнулся и сказал:

— Странный ты какой-то. Не за того ты себя выдаешь. Я как только сегодня вернусь, так сразу пойду к Федору и напрямую спрошу, кого это он мне подсунул.

Маркел открыл рот, чтобы ответить…

И вдруг увидел Гридю! Они тогда как раз проходили мимо рядов. И там, возле стены, стоял Гридя и помахивал правой рукой. Маркел сразу понял, что у Гриди кистень в рукаве. Рядом с Гридей стоял Митя. Да и остальные были рядом. Маркел усмехнулся, кивнул Гриде, подкинул на плече мешок (мешок громко цокнул) и прибавил шагу. Никифор, едва поспевая за ним, зло сказал:

— Допрыгаешься ты у меня! Ох, допрыгаешься… Живо сдам в Земский приказ!

— Га! Сдашь, если успеешь! — сердито ответил Маркел. — Дурень! Глянь через плечо, вон того, в белой овчиной шапке видишь, звероватого? Так это Гридя Весло, он больше крови пролил, чем ты чернил извел. Сейчас они нас на куски порежут! Где твое подворье, далеко еще?

— Здесь, совсем рядом! — быстро сказал Никифор, так же быстро озираясь. — Третьи ворота вон туда. Как только поровняемся, бежим!

Они прибавили шагу. Гридя со своими тоже. Народу на улице было достаточно, не то что ночью, но все равно было гадко. Маркел шел, помахивал мешком, мешок позвякивал. Никифор не выдержал и вырвал у него мешок. Маркел на это только усмехнулся. Теперь Никифор нес мешок, а Маркел шел сбоку налегке. Идти оставалось совсем мало. А те шли сзади, совсем рядом, в каких-то десяти шагах. Захотели бы, сразу догнали. Но они нисколько не спешили, они же, наверное, думали, что уж теперь-то, на свету, Маркел никуда от них не денется и сейчас они с ним посчитаются сразу за все!

Как вдруг Маркел вместе с Никифором резко свернули в сторону и кинулись к воротам английского подворья. Эти ворота, на их счастье, были нараспашку, и в них стояла стража — стрельцы. Никифор к ним и кинулся, а за ним Маркел. А Гридя и его приятели остались на Варварке. Маркел, стоя уже во дворе, за стрельцами, помахал Гриде рукой — махал неприлично, — после чего повернулся к Никифору, сунул ему под нос овчинку и строго сказал:

— Это видел? Теперь знаешь, кто я? — Никифор молчал. Маркел гордо прибавил: — Вот так-то вот!

42

И тут же почуял, что на него кто-то смотрит — очень внимательно. Маркел начал осматриваться по сторонам. Вокруг, в разных местах, стояли стрельцы — и сразу возле въездных ворот, и дальше возле служб в трех или четырех местах, и возле колодца, и возле конюшни, и возле открытого амбара, через открытые ворота которого была видна гора мешков, возле которых тоже стояли стрельцы, и на крыльце тоже стрельцы. А сразу за ними, на самом верху, стоял боярин. Ну, или почти боярин, подумал про него Маркел, потому что только у боярина может быть такая высоченная черная шапка и такой посох, весь в каменьях, и такой острый, как два ножа, взгляд. Вот его-то Маркел и учуял, и теперь он, глядя на боярина, спрятал овчинку. Никифор глянул на Маркела, после повернулся в ту же сторону…

Тот человек на крыльце усмехнулся и поманил их пальцем.

— Щелкалов! — только и сказал Никифор и сразу пошел к крыльцу.

Маркел пошел за ним. Щелкалов смотрел на них сверху вниз и продолжал усмехаться. Маркел и Никифор подошли к крыльцу и остановились. Щелкалов мельком глянул на Никифора, а после стал рассматривать Маркела. Маркел снял шапку. Щелкалов опять посмотрел на Никифора и строго спросил у него:

— Ты кого это сюда привел?

Никифор открыл рот и молчал. Маркел не удержался и сказал:

— Никто меня не приводил. Я сам пришел. Дело у меня. И непростое, — и сделал вид, что лезет за овчинкой.

— Вот даже как! — насмешливо сказал Щелкалов. — Ладно. Тогда заходи.

Маркел стал подниматься по ступенькам. Его тут же догнали четверо стрельцов и пошли рядом с ним — двое слева, двое справа. Так он вместе с ними поднялся на второй этаж, там его повернули направо, а дальше через сени ввели в большую горницу. Пол там был каменный, выложенный в светлые и темные клеточки — точно как в шахматах. А сама горница была просторная, окна в ней были большие, прозрачные, а прямо напротив Маркела стоял здоровенный и толстенный стол, а при нем узкая скамья со спинкой, так называемое кресло. А уже над креслом на стене висела парсуна — чертеж. Маркел присмотрелся к чертежу и подумал, что это, наверное, чертеж всего Московского царства, а то даже и Сибири, и Татарии. Про Сибирь Маркел недавно слышал.

Но дальше думать было некогда, потому что в горницу уже вошел Щелкалов, сел в кресло, снял шапку, положил ее перед собой и, приглаживая свою гладко остриженную голову, спросил:

— Знаешь, кто я такой?

— Знаю, боярин Щелкалов, — ответил Маркел.

— Га! — сказал Щелкалов, не в силах признаться в том, что он не совсем боярин, а только заседает в боярской думе. — Да, я Андрей Щелкалов, держу Посольский приказ. И Разрядный. Пока я руки не приложу, оттуда ни одна бумажка силы не имеет. Вот кто я такой! А ты кто?

— Маркел Косой, губной целовальник из Рославля. По государеву делу.

— А какого государя? — сразу же спросил Щелкалов. — Прежний-то преставился, а нового еще не крикнули.

— Прежнего, — сказал Маркел. — Но так же и нового.

— О! — сказал Щелкалов. — Кудряво говоришь. А по-простому как?

— А по-простому, боярин, — продолжил Маркел, — нужен мне точильщик Жонкинсон, он здесь, на английском подворье, жительствует.

— А какое он имеет до тебя касательство? — спросил Щелкалов с улыбкой.

— Самое обыкновенное, боярин, — так же с улыбкой ответил Маркел. — Когда лопаря убили, мы с дядей Трофимом выпивали, как вдруг прибежал Степан и говорит: кто Уйму зарезал, не вы ли?

— Тпррр! — сказал Щелкалов. Маркел замолчал. — А теперь, — велел Щелкалов, — начинай с начала и изъясняй ясно, кратко.

Маркел подумал и начал:

— Я, боярин, третьего дня тому приехал из Рославля в Разбойный приказ по делу, привез грамоты. А тут как раз все это началось. Но никто за это браться не хотел. Тогда велели браться нам: Трофиму Пыжову и мне, мы оба князя Семена Лобанова люди.

— Так, — строго сказал Щелкалов. — Кто вы такие, это ясно. А что за дело?

— Дело о смерти государевой, — сказал Маркел вполголоса.

— Гм! — также вполголоса сказал Щелкалов. Потом спросил: — А что, такое дело уже разве есть?

— Прямо такого нет, — сказал Маркел. — Но есть другие дела, и вот если их сшить вместе, то и получится то самое дело, о котором я тебе и говорю, — о государевой смерти. А так его как будто нет.

— Га! — громко сказал Щелкалов, и глаза у него засверкали. — Ловко затеяно. И ты одно из этих дел ведешь. И как оно называется?

— Про лопаря Уйме Пойме. О том, кто и как его зарезал и за что.

— Ну и за что?

— За то, что хотел государя спасти.

— Как это спасти? На государя разве кто что замышлял?

— Если преставился, то, значит, замышляли.

— Все мы когда-нибудь преставимся, — сказал, улыбаясь, Щелкалов. — Так разве это каждый раз будет чей-то злой замысел, а не перст небес?

— Ну, не каждый, конечно, — ответил Маркел. — Да и я разве говорю, что мы нашли злодея? Нет, мы никого не нашли. И отнесли лопаря в ледник, и он там теперь будет лежать до тех пор, пока не скажут, что с ним делать дальше. И все.

Маркел и в самом деле замолчал. Молчал и Щелкалов. Потом вдруг сказал:

— Ладно. Не нашли, так не нашли. Но мысли ты какие-то имеешь же!

— Откуда у меня, боярин, мысли? Да еще свои, — сказал, разводя руки, Маркел. — Я человек маленький…

— Ладно, — опять сказал Щелкалов. — Тогда так: зачем ты сюда пришел?

— Сдуру.

— И так тоже бывает, да! — сказал Щелкалов. — Знаю. Вот тут у меня еще один сидит, такой же. Тоже говорит, что сдуру к нам приехал. Ерема Баус, английский посол. Я говорю ему: Ерема, не с тем ты так шутишь! Будешь молчать, будешь здесь сидеть да хоть до Страшного суда. И он молчит и сидит. И также и ты будешь сидеть. Но ты, я же вижу, спешишь. Тебе нужно скоро обтяпать! А скоро не будет. Или будет?

Маркел помолчал немного, а после вздохнул и сказал:

— Будет, боярин, куда же тут деться. — После еще немного помолчал и начал говорить уже такое: — Как я тут уже рассказывал, дело наше никуда не вышло. И положили мы лопаря в ледник. И тут там же, в государевом дворце, подвернулись мне одни людишки, и они вдруг говорят: Маркелка, ты везде бываешь, так сходи ты на английское подворье, спроси там мастера Жонкинсона и попроси его сделать для нас еще одну вещицу.

Маркел опять замолчал. Щелкалов, подождав, спросил:

— Что за вещица?

Маркел засмущался и сказал:

— Сущая безделица, боярин. И когда я ее назову, ты будешь смеяться, а им это может жизни стоить.

— Что за вещица?! — чуть не прокричал Щелкалов.

— Шахмата это, боярин, — скороговоркой ответил Маркел. — Вот такая кукла деревянная. Белый цесарь называется. Царь же, когда помирал, как упал, так шахматы и раскатились кто куда, и их все нашли, а одна потерялась, это белый цесарь, и сейчас, когда начнут казну передавать от прежней дворни к новой, станут проверять по описи, и вдруг глядь: а цесарь где? А почему его нет? Нет ли какого в этом умысла? И человека на дыбу! А так он говорит: вот тебе, Маркелка, семь рублей, а больше у меня нет, и ты сходи на английское подворье к мастеру Жонкинсону, он эти шахматы точил, скажи, чтоб выточил еще одну, и семь рублей сразу твои, и еще буду век за тебя свечки ставить! И я на эти семь рублей повелся.

Щелкалов помолчал, после сказал:

— Складно глаголишь. А теперь что?

— Дозволь мне, боярин, найти здесь этого Жонкинсона и попросить его за три рубля выточить нам еще одного цесаря.

— Позволяю! — ответил Щелкалов. — И даже больше того: я велю его прямо сейчас к нам привести, и мы с тобой вместе с него допрос снимем. Тебе же скрывать нечего, не так ли?

Маркел подумал и сказал:

— Конечно.

— Вот и славно, — продолжал Щелкалов, после хлопнул ладонью по столу и громко окликнул: — Мишка!

Вошел стрелец. Щелкалов объяснил ему, в чем дело и кого позвать. Стрелец кивнул и вышел. Щелкалов, опять усмехаясь, сказал:

— Чую, ты чего-то недоговариваешь, но пока не понимаю, чего именно.

— Чего тут понимать, — сказал Маркел. — Дело очень простое: колдуна зарезали. Кто захочет за такое браться? Вот нас с дядей Трофимом на это и сунули. Сказали: это дело не земское, и не дворцовое, лопарь же вон откуда, так что вы, разбойные, его и забирайте, тем более что вы его сюда и привезли. И мы пошли разбираться. А самих тоже робость берет! Уйме же был очень сильный колдун, он нарисует на снегу человечка, ножом ткнет — и тот готов. И снег красный-красный.

— Да-а, — нараспев сказал Щелкалов. — Вот это ножик так ножик, на него, я думаю, охотников немало бы нашлось. А где сейчас тот ножик?

— Пропал куда-то. Или кто украл, — сказал Маркел. — Уж мы искали там, искали! Но государя не ножиком ткнули.

Щелкалов помолчал, даже посмотрел на дверь и только после сказал:

— Так ты думаешь, его убили?

— Думаю, — сказал Маркел опять только вполголоса. И также вполголоса продолжил: — А лопарь на государя ничего дурного не замышлял, а даже наоборот: он предупреждал его, говорил, что ему скорая смерть назначена, и даже называл, когда — в Кириллов день. А государь вместо того, чтобы стеречься, на лопаря разгневался. А злые люди это сразу подхватили и будто бы по государеву хотению лопаря зарезали!

— Кто зарезал? — сразу же спросил Щелкалов.

Маркел не ответил.

— А! — хищно воскликнул Щелкалов. — Значит, знаешь…

— Знаю, да доказать не могу, — сказал Маркел спокойным голосом.

— Надо сперва Жонкинсона допросить?

— Лопарь и Жонкинсон — из разных дел.

— А если их сшить вместе?

— Где же такие нитки взять?

Щелкалов помолчал, даже прищурился, после сказал:

— А ты хитер, целовальник. Я бы, может, даже взял тебя к себе. Но слишком ты скользкий… — И вдруг спросил: — На кого служишь?

— Меня прислал князь Семен… — начал было говорить Маркел, но Щелкалов перебил его:

— Я знаю, у кого ты служишь. А вот скажи, на кого?

А, подумал Маркел, вот оно что, ты заробел, боярин! Ну, я тогда…

И тут в дверь постучали. Щелкалов позволил входить. Вошел тот самый стрелец Мишка, а с ним невысокий человек, одетый в иноземное.

— Жонкинсон? — строго спросил Щелкалов.

Иноземец утвердительно кивнул. Щелкалов махнул рукой, и Мишка вышел.

— Ну, что, Жонкинсон, — веселым голосом спросил Щелкалов, — нравится тебе у нас, в Московии?

Жонкинсон вздохнул и тихо ответил:

— Нравится.

Говорил он почти без акцента.

— И сейчас тоже нравится? — продолжал допытывать Щелкалов.

— Сейчас не очень, — сказал Жонкинсон.

— А ведь ты сам в этом виноват, гентельман Жонкинсон! — уже строго сказал Щелкалов. — Зачем у вас такая королева? Так и норовит нас, бедных, обобрать. Гнилые товары нам подсовывает, требует за них втридорога, и еще чтобы без пошлин… У нашего царя сердце мягкое, и он ей то в одном уступит, то в другом. А ей все мало! И государево сердце не выдержало, преставился великий государь, а вы что? Я к вам тогда приезжаю, а вы водку жрете. Нашу водку! И нашим мясом закусываете! В среду, в постный день! И еще ваш Баус говорит: «Чего, Андрюшка, очи выставил?» Я ему уже Андрюшка, вот как! А кандалов понюхать не хотел? А в подвале посидеть?

И тут Щелкалов даже встал. Жонкинсон быстро сморгнул. Но Щелкалов уже сел обратно и совсем другим, домашним голосом продолжил:

— Но тебе, Жонкинсон, свезло. Заинтересовались тобой мои люди. Говори, Маркелка.

Маркел облизал губы и начал:

— Знаю я, ты мастер очень сильный. Государю шахматы точил. Было такое?

— Было, — сказал Жонкинсон.

— Очень хорошие шахматы, — сказал Маркел. — Государь их жаловал. Но вот беда! Куда-то затерялась одна шахмата, надо ей замену выточить, и спешно.

— Спешно не получится, — ответил Жонкинсон. — Потому что точило сломали.

— Кто это посмел сломать? — грозно спросил Щелкалов.

— Один ваш человек, — ответил Жонкинсон. — Это когда нас вязали. Этот человек ударил по точилу сапогом, и точило развалилось.

— Гм! — громко сказал Щелкалов. — Ты, наверное, дерзил ему. Но ладно! Найдем мы его. И накажем. А точило еще можно починить?

— Можно, — ответил Жонкинсон. — Но для этого нужно…

— Все будет! — перебил его Щелкалов и, повернувшись к Маркелу, спросил: — Что еще?

— А еще, — сказал Маркел, — это не просто шахмата, а белый цесарь. Он там самый главный, и на него все смотрят. Поэтому его нужно сделать точно таким же, чтобы никто не заметил, что это подмена. Чтобы цесарь был, как все!

— Как все, его делать нельзя, — вдруг сказал Жонкинсон.

— Почему это еще?! — спросил Маркел.

— Потому что мне так было велено. Я его уже однажды таким сделал, и мне приказали его переделать. И я переделал.

— Кто приказал? — спросил Щелкалов.

— Я его не знаю, — сказал Жонкинсон. — Был человек от государя. Пришел, пересмотрел шахматы и сказал, что он ими всеми доволен, а вот белый цесарь не годится. У них в Кремле, он сказал, белыми всегда играет только государь, и поэтому белого цесаря надо переделать так, чтобы он был выше всех других фигур. Хорошо, сказал я, переделаю. Э, нет, сказал тот человек, зачем столько работы, белый цесарь всем хорош, ты только приделай ему что-нибудь на шапку, какое-нибудь украшение. Тогда я просверлил ему в шапке дырку и вставил туда золотое перо, вот такое коротенькое. И тот человек забрал те шахматы. Я и сейчас все также сделаю. Но, чтобы не ошибиться, ведь это было еще осенью, я мог же что-нибудь забыть, мне для примера нужен второй цесарь, черный. А сама работа займет не больше часа. Ну, и ремонт точила еще час.

— Что ты на это скажешь? — спросил Щелкалов у Маркела.

— Он дело говорит, — сказал Маркел. — Но мне тогда нужно сходить за черным цесарем.

— Это обязательно, — сказал Щелкалов. И позвал: — Мишка!

Пришел все тот же стрелец. Щелкалов велел ему увести Жонкинсона.

Когда Мишка и Жонкинсон вышли, Щелкалов негромко сказал:

— Ох, и нечистое же это дело… И еще вот что: чую я, что ты, Маркел, знаешь, кто это к Жонкинсону приходил. Ведь знаешь же?

— Откуда мне такое знать, — сказал Маркел. — Да я про эти шахматы вчера в первый раз услышал.

Щелкалов усмехнулся и сказал:

— Если будешь и дальше кривить, то будешь вместе с гентельманом Баусом сидеть здесь до Страшного суда!

— Так долго не получится, — сказал Маркел и тоже усмехнулся. — Те, которые меня сюда послали, обеспокоятся, что меня так долго нет, и придут глянуть, что же такое тут творится.

Щелкалова всего перекосило, и он очень сердито сказал:

— Смеешь грозить мне, пес?

— Ни в коем разе, боярин, — ответил Маркел. — Просто хочу за твое добро своим добром ответить. Ты мне позволил с Жонкинсоном переговорить, а я тебе хочу за это дать совет: отпусти меня Христа ради, век буду тебе благодарен. И те добрые люди, которые меня сюда послали, тоже будут тебе благодарны.

— Знаю я этих добрых людей!.. — сердито воскликнул Щелкалов. — За рубль задавятся, за пять рублей Москву сожгут, а за сто — весь белый свет. Отравили государя, ироды! Может, даже этим цесарем… И государь это чуял. А я, дурень, еще думал, голову ломал, чего это он вдруг за духовную взялся? И как ее всю искромсал! Я же когда ее тогда увидел, это когда он нас в среду к себе призвал, так не поверил даже: вся почеркана! А государь мне тихим голосом: «Ты это пока не читай. Пока что читай только старое». Ну, я так тогда и читал только старое.

— А что там было новое? — спросил Маркел.

— А тебе какое дело? — строго спросил Щелкалов. — Я этого даже боярам не сказывал, а тут тебе скажи! Придет время, всем скажу. Всем прочитаю! Я же знаю, где его духовная схоронена, в каком надо алтаре и за какой надо иконой. Да и кто это чужой в алтарь полезет? Это же какое святотатство! Это пять царей зарезать надо, чтобы… Тьфу! До чего договорился… Иди ты, Маркел, вон! Вместе с твоей шахматой, которую ты где-то спрятал или другие спрятали, а ты знаешь, где она лежит, может, даже у тебя за пазухой. Ну, перекрестись, если не так!

Маркел замялся. Щелкалов с улыбкой сказал:

— Вот то-то же. Но ладно, Бог с тобой, иди. И скажи тому, кто тебя сюда посылал, что я тебя по свой воле выпустил и шахмату при тебе оставил. А мог и шахмату отнять, и тебя здесь вместе с Баусом сгноить. Иди!

Маркел повернулся и вышел. А там сошел по лестнице и вышел на крыльцо.

43

С крыльца сразу было видно, что случилось что-то очень важное. Никого во дворе видно не было! Всех стрельцов как ветром сдуло, и все ворота, все двери стояли закрытые. Маркел подошел к въездным воротам. Из привратной будки выглянул стрелец и строгим голосом спросил:

— Куда лезешь? Не видишь, что заперто?

— Мне обратно надо, в Кремль, — сказал Маркел. — Сам Щелкалов велел. Дело государево! — и показал овчинку.

Тогда из будки выглянул еще один стрелец, быстро осмотрел Маркела, после вышел к нему и сказал:

— Шалят по городу. Нельзя на улицу ходить.

— А кто шалит? — спросил Маркел.

— Зарецкие, — сказал второй стрелец. — На Живом мосту недосмотрели, пропустили их на эту сторону. Два полка: Земцова и Поповича. Не все они прошли, конечно. А все равно не шути!

— Но мне очень срочно нужно! — продолжал Маркел. — Я из Разбойного приказа, мне наш боярин князь Семен голову снесет, если я припоздаю.

— А если ты сейчас выйдешь, так, может, совсем никуда не дойдешь. Зарецкие шли злые. Кричали: всех на бердыши поднимем!

— Бердыши так бердыши, — сказал Маркел, — а у меня служба.

Стрельцы, переглянувшись, стали открывать калитку. Маркел сразу проскользнул в нее и осмотрелся. На улице и в самом деле было пусто. Маркел вышел на середину мостовой, еще раз осмотрелся и опять никого не увидел. Тогда он прислушался. С одной, дальней стороны как будто били в походный набат. Но это могло и почудиться. Маркел поправил шапку, повернулся и пошел в сторону Кремля. Вокруг по-прежнему никого видно не было, все ворота стояли запертые. Даже собак слышно не было! Зашевелились замоскворецкие стрельцы, подумал Маркел, а их там девять полков, и все они за Годунова, а за Бельского только один Стремянный, вот Щелкалов и почуял слабину — и отпустил! А так бы держал в железах, как и Бауса. А что ему! Он и с боярами не шибко церемонится, а тут какой-то иноземец. Зато девять полков замоскворецких — это сила! Но их пока что не видно. Размышляя таким образом, Маркел прошел по Варварке и вышел к рядам, на площадь. Ряды стояли пустые, закрытые, проходы между ними были загорожены рогатками. Маркел прошел мимо рядов и возле Покровского собора (а там тоже было пусто) повернул вдоль рва…

И вдруг обернулся. И не зря — внизу, возле реки, рядом с Живым мостом, возле Спасских Водяных ворот стояли стрельцы в зеленых и синих шубных кафтанах. Стрельцов было немного, сотни две, но все они были с пищалями, а некоторые из них уже держали наготове бердыши. Но это что! А дальше, на той стороне реки, на Балчуге, были видны еще одни стрельцы, с полсотни, которые катили к мосту пушки. Пушек было три, и катились они быстро.

— Эй! Эй! — стали кричать Маркелу те стрельцы, которые стояли при Водяных воротах. — Стой! Ты куда?!

Маркел прибавил шагу. Снизу, от ворот, бабахнула пищаль. Маркел мельком оглянулся, увидел в одном месте густой дым — и сразу с шага перешел на рысь.

— Эй! — крикнули еще.

Маркел еще прибавил. Когда еще раз бабахнули, он был уже возле подъемного моста, ведущего к Фроловской башне. Пробегая по мосту, Маркел повторял, чтоб не забыть: Зарайск, Алексин, Алексин, Зарайск. Но когда он постучал в калитку, у него ничего не спросили, а просто калитка открылась, Маркела схватили за плечи и втащили в арку. Калитка сразу закрылась, а Маркела повели из башни.

Когда они вышли на свет, Маркела опять обступили стрельцы, но теперь все были в красных кафтанах, то есть Стремянного полка, кремлевские.

— Ну! — сказал старший из этих стрельцов. — Рассказывай! Ты кто такой?

— Маркел Косой из Разбойного, — назвал себя Маркел и показал овчинку. — Бегу с Варварки. С аглицкого подворья.

— Как там наши? Держатся? — спросил стрелец.

— Подай Бог как держатся! — гордо ответил Маркел. И даже прибавил: — Затворились они там. Эти сунулись, а наши не пустили!

— А что еще видел? Есть из них кто на Варварке?

— На Варварке нет, не видел. А внизу возле моста стоят. И пушки тащат.

— Это мы сами знаем, — сердито сказал стрелец. — Иди отсюда, не мешай!

Стрельцы расступились. Маркел прошел через их строй и пошел дальше, но уже не прямо, как раньше, а наискосок вдоль Чудова монастыря к двору князя Семена.

44

Когда Маркел пришел туда, то сразу свернул к главному крыльцу. Там стояли сторожа с серебряными бердышами, а рядом с ними князев управляющий Мартын. Маркел еще издали поклонился ему, но Мартын даже бровью в ответ не повел, как будто не узнал Маркела. Маркел подошел к крыльцу и уже было ступил на нижнюю ступень, как один из сторожей грозно сказал:

— Куда лезешь, пес? Чего тебе здесь надо?

— Да я по делу, — начал было объяснять Маркел, — я князев человек. — И он посмотрел на Мартына, думая, что тот его поддержит. Но Мартын нарочно смотрел в сторону. Маркел замолчал. Сторож сказал:

— Князь давно уехал. Приедет, тогда разберемся. А пока вали отсюда.

Маркел поправил шапку, развернулся и пошел дальше. Может, так оно даже и лучше, думал он, сперва все обдумать, а только потом уже князю рассказывать. Размышляя таким образом, Маркел прошел сперва мимо хором, а после за угол. Там, уже на заднем дворе, Маркел поднялся к себе на помост и сразу увидел кочергу, стоявшую возле двери. Кочерга стояла неудобно — ручкой книзу, загребалом кверху, — но Маркел ее перехватил, взял, как положено… А после резко раскрыл дверь и через сенцы в два шага вскочил в горницу…

И так и застыл с поднятой кочергой, так как в горнице было светло, потому что горела лучина, а при столе сидел Ефрем Могучий, любимый царев палач.

— Здорово, — со смущением сказал Маркел, медленно опуская кочергу.

— Здорово и тебе, — ответил Ефрем очень серьезным голосом.

Ефрем был без шапки (шапка лежала на столе) и в расстегнутой шубе, из-под которой виднелась его знаменитая красная рубаха, подарок царя.

Маркел приставил кочергу к стене и, подходя к столу, сказал:

— Не обессудь, но не ожидал я сегодня гостей. Нет в доме ничего.

— Хоть головой покати, — не удержавшись, прибавил Ефрем и усмехнулся.

— Но по шкалику нальем, — сказал Маркел. — И хлеба сыщем.

— Благодарствую, — сказал Ефрем, — но я пить не хочу.

— Как гость велит, так и будет, — подхватил Маркел, снял шапку, сел к столу и посмотрел на Ефрема.

Ефрем помолчал и сказал:

— Дело у меня к тебе. Про лопаря.

— Так его давно зарезали, — сказал Маркел. — Какое может быть дело?

— Простое, — продолжал Ефрем. — Похоронить же его надо. Вот и Филипп сегодня говорит: «Сходили бы вы, голуби, в ледник да прибрали бы его. Хоть он и нехристь, а все равно человек». И мы с Мишей пошли. Миша — это наш новый пищик, вместо покойного Григория. Да ты Мишу видел! Когда ты приходил, он уже был у нас.

— Был, да, — сказал Маркел, кивая.

— Вот мы с ним и пошли, — сказал Ефрем. И осмотрелся. После вполголоса спросил: — А там что, за печатями? — и указал на опечатанную дверь.

— Никого там нет, — сказал Маркел. — Там раньше дядя Трофим почивал, а как его зарезали, так пришли и опечатали. Там теперь пусто.

— Ладно, — сказал Ефрем. — Бог с ней, с дверью. — И, еще немного помолчав, продолжал очень негромким голосом: — И вот мы с Мишей пошли в ледник. А это от нас рядом, сбоку, за крыльцом. Приходим, он лежит. Не шевелится! Я держу свет, а Миша наклоняется, стал его переворачивать… И вдруг как охнет! И как отскочит! Я ему: «Ты что это?» А он: «Сам посмотри! В руке…» Ну, я, грешным делом, и подумал, что опять у него нож. А наклонился, смотрю — нет, не нож, а шерсть какая-то. Я ему пальцы разжал, опять смотрю, а это хвост. Вот такой, небольшой. А ближе присмотрелся — это беличий. Я Мише говорю: «Ты чего, пес, орал? Беличьих хвостов не видел?» А он…

Тут Ефрем опять замолчал, осмотрелся и только после продолжал, но уже совсем негромким голосом:

— Он говорит: «Раньше хвоста не было». Я: «Ну и не было, а теперь есть, делов-то!» А он: «Дела большие. Это он нарочно так сделал. Он, как помирал, грозил, что тому злодею покоя не даст». Я говорю: «Кому это?» А Миша: «Бельскому».

— При чем здесь Бельский? — недоверчиво спросил Маркел.

— А вот при том… — сказал Ефрем. — Потому что это он его убил!

— Лопаря? Боярин? — с еще большим недоверием спросил Маркел.

— Ну, не сам, конечно, нет, — сказал Ефрем. — Я же тоже удивился. Тогда Миша сказал, что это, когда нас там не было, пришел человек от Бельского и зарезал лопаря! А им велел молчать, не то им худо будет. А лопарь, помирая, сказал, что он все равно так сделает, что всем будет известно, кто его убил. Вот почему у него вдруг беличий хвост оказался. Это значит: надо ловить Бельского! Белка — Бельский, понимаешь?!

— Ну-у… — только и сказал Маркел.

— Вот тебе и «ну»! — передразнил его Ефрем. — Я сперва тоже думал, что лопарь дурной. А он мне еще раньше, когда еще был жив, говаривал, что он государю зла не желает, а, напротив, желает его упредить, что его на Кириллов день убить хотят. И хочет близкий человек, и он очень хитрый! Но лопарь его еще хитрей и все равно так сделает, что правда наружу выйдет. И ведь вышла! И я про это знал давно, да не поверил в это. Не поверил лопарю — и государь преставился. А был бы я поумней, так государь бы жив остался. А так я государя погубил…

Сказав это, Ефрем замолчал. Потом, немного погодя, опять заговорил:

— Вот убили государя, и никому до этого нет дела. Ну, может, только тебе одному. Я же вижу, как ты ходишь, нюхаешь. Я же не слепой! Вот я и подумал: дай-ка я схожу к Маркелу, расскажу, может, ему это пригодится. И вот пришел.

— А что лопарь? — спросил Маркел.

— А ничего, — ответил Ефрем. — Лежит там себе дальше.

— Вот и пускай лежит, — сказал Маркел. — И это даже хорошо, сохраннее. Всем так и говори, что князь велел его не трогать. Не трогать никому, понятно?

— Еще как! — сказал Ефрем повеселевшим голосом. — Я вижу, ты уже что-то затеял. Это славно! А то как мне было горько… Я же так государя любил! Никто мне в жизни ничего не даривал, а государь рубаху подарил. Вот эту! Мне в ней всегда тепло! Один государь меня приметил… Одному ему я нужен был… Он мне был как отец родной! А я, дурень, его проморгал… Эх, я свинья, свинья подлая!

И тут Ефрем ударил обоими кулаками по столешнице, да с такой силой, что чуть не проломил ее. Но тут же опомнился, встал, надел шапку и сказал:

— Не обессудь, но у меня дела. Еще три виски надо людям сделать, а день уже кончается. До скорого. Бог даст, ждать будем недолго, — и, мельком кивнув, развернулся и вышел.

45

А Маркел остался сидеть за столом. Очень хотелось есть. Посреди стола стояла миска, перевернутая кверху дном. Маркел приподнял миску, достал из-под нее ломоть хлеба и начал его обкусывать. Хлеб был очень твердый, поэтому обкусывалось только понемногу. Ну да и некуда спешить, думал Маркел, и от голодного нет толку, он только о еде и думает. А вот почему Ефрем вдруг приходил? Не подослал ли кто его? Нет, про рубаху он правду сказал. Никто, кроме царя, Ефрема не жаловал, вот Ефрем за него и хлопочет. А про лопаря легко проверить — сходи в ледник и сам посмотри. Ну да Маркел не сомневался, он знал, что колдуны и не такое могут. А тут же, в лопаре, какая была сила: сел, на снегу нарисовал, ткнул ножиком — и кровь пошла. А государя пожалел, хотел предупредить, да государь не понял. Пришел Бельский, сунул ему шахмату, на шахмате был яд, государь укололся и помер.

Вот только, тут же подумал Маркел, об золотое перышко не очень-то уколешься, а Жонкинсон ведь такое поставил. Значит, им нужно было выдрать перышко и вставить вместо него что-нибудь другое, например, змеиный зуб, кошачий коготь или еще что-нибудь, смазать это ядом и подать. То есть теперь остается узнать только вот что: кто и когда это сделал — заменил на цесаре перо на эту гадость. А где был цесарь? В том чулане, в красном сундуке, а ключ от сундука у Спирьки на кольце на поясе. Значит, ходили они к Спирьке, брали ключ, а он про это промолчал, скотина… А вот сейчас к нему прийти и пугануть как следует! Сказать, что раскрылось его воровство, было золото на цесаре, на шапке перо золотое, а чего он, пес, вилял, что не было? Вот как возьмем тебя сейчас на дыбу! К Ефрему! И он тогда сразу все вспомнит, и не такие вспоминали, да! Подумав так, Маркел резко встал, надел шапку…

Но тут же спохватился, снял ее, повернулся к святому Николе и широко, истово перекрестился. Никола шевельнул бровями. Маркел надел шапку, поправил нож в рукаве и вышел, уже на ходу застегивая шубу. Дело было к вечеру, начинало смеркаться. Морозило. Лужи под ногами весело потрескивали. Маркел догрыз хлеб, проглотил его, утерся. Проходя мимо княжьего крыльца, подумал: зайду после, когда буду больше знать. В воротах сказал караульное слово, его пропустили, он вышел на улицу. И уже даже стал ее переходить… как краем глазом заметил сбоку белое пятно, нет, даже несколько пятен, повернулся, посмотрел на них — и увидел, что это белохребетники: Степан, их сотник, тот самый, и с ним четверо его стрельцов, все в белых шубных кафтанах.

— А! — радостно сказал Степан. — А вот ты! А я уже ноги сбил, тебя ища.

И он пошел к Маркелу. Стрельцы пошли за ним. Маркел стоял на месте. Степан подошел к Маркелу, осмотрел его и очень недобрым голосом спросил:

— Куда это ты навострился?

— Да вот вышел ноги размять, — сказал Маркел. — А то лежал весь день, аж залежался.

— Ага! — сказал Степан. — Лежал, а как же! Мы у тебя три раза были. Не было тебя там, я знаю. А ты знаешь, для чего мы тебя ищем? У Бельских человека убили. Рядом с вами, под тыном. Худой такой, шапка черная овчинная, волосы длинные, пегие, левая щека ободрана. Видел такого?

Маркел не ответил.

— Ну как не видел! — со смехом продолжил Степан. — Его к вам утром привозили. Он в санях лежал. Шкандыбин привозил. Шкандыбина-то небось знаешь. Ваш князь от него откупался! Дал пятьдесят рублей, только бы эти молчали. Да только не ваша здесь власть! — продолжил он уже почти в крик и схватил Маркела за плечо. — Это наше, дворцовое дело! Кто вам позволил в государевом дворце людей, как свиней, резать? Айда к Бельскому!

— Да ты чего, Степан?! — тоже очень громко воскликнул Маркел. — Ты очумел, что ли? Никто его у нас не убивал! Его к нам привезли уже убитого.

— А чего тогда князь Семен откупался?

— Он не откупался, он гневался! — сказал Маркел. — Что за живодерню здесь устроили, он говорил, кого это к нему привезли, и велел везти обратно, и дал за труды на водку.

— Что дал? — спросил Степан.

— Да что попало под руку, — сказал Маркел. — Пуговицу дал как будто.

— Золотая пуговица?

— Ну, может быть, — не стал спорить Маркел. — Так на то он и князь. Не ходить же ему в оловянных. Да и щедр он, все это знают.

— Вот про это все ты и расскажешь там, — строго сказал Степан. — Пошли! Бельский уже там, Шкандыбин.

— А мой князь?

— И за ним послали тоже, и он там тоже будет, — сказал Степан. — Айда!

И потащил Маркела за рукав. Ему стали помогать его стрельцы. Маркел не противился, и они повели его вдоль улицы к воротам двора Бельского. Что-то здесь не так, думал Маркел, суета это какая-то, козни. И, не утерпев, сказал:

— Вы, братцы, полегче, не пихайтесь. А то скоро и наши придут, с Замоскворечья, и они вам уши оборвут. Их там девять полков, а вас здесь сколько?

— А, так ты за Годунова! — радостно сказал Степан со смехом. — Вот так Бельскому и говори: за Годунова я. Его это очень потешит… — И тут же прибавил: — Шире шагай, свинья, не спи! — и еще даже ткнул Маркела в ухо кулаком.

Ладно, ладно, подумал Маркел, я тебе это еще припомню, а вслух ничего не сказал. И так они, по большей части молча, дошли до ворот двора Бельского.

46

Ворота им открыли сразу, ничего не спрашивая. Они вошли во двор. Двор у Бельского был шире князя Семена двора, может, раза в два. Так же и хоромы были выше и пригожее, крыльцо богаче, стражи на крыльце побольше, и даже бердыши у стражи казались краше и острее.

Но к крыльцу Степан не повернул, а пошел вдоль тына на зады, за службы. Это очень не к добру, сразу подумалось Маркелу, если на зады, то запросто зарежут и бросят и ни к какому Бельскому не поведут. Ну да и тогда, подумал он дальше со злом, одного, а то и двух-трех достану!

Но доставать не пришлось, потому что Степан наконец повернул и они все же пошли к хоромам, наверное, к черному ходу, а там поднялись по ступеням и вошли внутрь. Внутри было совсем темно. Маркел по привычке попробовал дернуться, но его крепко держали под локти, и он покорился. Его провели сперва прямо, после повернули так и так, после еще раз и еще, Маркел окончательно запутался, а они его еще немного провели, а после ввели куда-то, где тоже было темно, только на столе стояла плошка, а окон совсем не было.

— Стой здесь, — строго сказал Степан, остановившийся рядом.

Маркел стоял. Было тихо. Вдруг прямо впереди из темноты вышел очень важный человек в очень богатой шубе нараспашку, в такой же богатой шапке и с широченной бородой-лопатой. А какие у него были глаза! Они так и жгли огнем! И этот грозный человек очень грозным голосом спросил:

— Ты кто?

— Я это… холоп… — растерянно сказал Маркел. — Я твой холоп, боярин, — продолжил он уже уверенней, потому что понял, что этот боярин и есть тот самый Богдан Яковлевич Бельский, царский оружничий и просто очень важный человек, которого не приведи Господь разгневать. Но только Маркел так подумал, как Бельский вдруг усмехнулся, глаза его стали добрей, и он почти обычным голосом сказал:

— Холоп Маркелка. Из Рославля. Так?

— Так, господин, — сказал Маркел и поклонился.

— Чего ты хочешь? — спросил Бельский.

— Как я чего? — спросил Маркел.

Бельский удивленно поднял брови и сказал:

— Так ты что, просто так сюда пришел? Меня от дел отрывать? Мне что, больше заняться нечем, как только на тебя смотреть?

Маркел молчал.

— Степка, — сказал Бельский, оборачиваясь к Степану, — ты кого это ко мне привел?

— Так он же сам просился, государь боярин, — ответил Степан. — Он же говорил, что он не виноват. Не убивал он того челядина и не знает он его.

— Это которого Семен купить хотел? — спросил Бельский. — Которого нам под тын подкинули?

— Его, его! — согласно закивал Степан.

— Ага! — сказал Бельский. — Теперь понимаю. Егор, лавку!

Из темноты ему поднесли лавку, он сел на нее, закинул ногу на ногу и, усмехнувшись, спросил:

— Так что это у вас сегодня утром было? Кто челядина убил, знаешь?

— Знаю, — сказал Маркел. — Шкандыбин.

Такой дерзости Бельский не ждал! Поэтому он вначале помолчал и только потом уже спросил:

— Вася Шкандыбин, что ли? Мой дворский?

— Твой, господин, — кивнул Маркел.

— О! — только и сказал Бельский. — Вот как… — Еще помолчал, а после, наполовину обернувшись себе за спину, велел: — Подать сюда Шкандыбина!

В темноте послышались шаги, после скрипнула дверь, и опять стало тихо. Бельский неподвижно сидел на лавке и внимательно смотрел на Маркела. А Маркел также внимательно смотрел на Бельского и не моргал. Бельский тоже не моргал. Потом сморгнул, хмыкнул, проморгался и сказал:

— А ты косой!

— У нас в роду все Косые, — ответил Маркел. — И деревня наша на Косых записана.

— Сколько дворов? — спросил Бельский.

— Четыре, — прибавил один двор Маркел.

— Мало, — сказал Бельский. — Хочешь еще пять?

— Хочу.

Бельский кивнул, но вслух ничего не продолжил. Зато вдруг сказал:

— Мои люди за тобой присматривают. Будешь озоровать, не жалуйся…

Заскрипела, открываясь, дверь. Вошли двое. Один из них остановился при пороге, а второй прошел вперед, к свету, и Маркел увидел, что это Шкандыбин. Шкандыбин глянул на Маркела и кивнул ему. Маркел кивнул в ответ. Бельский усмехнулся и сказал:

— Рассказывай.

— А что рассказывать? — сказал Маркел. — Был у меня добрый товарищ, звали его дядя Трофим. И вдруг к нам во двор забежал один недобрый человек и сунул дяде Трофиму ножом прямо в сердце. Мы за ним погнались, а он убежал. А после я смотрю к вам через тын и вижу: вот этот твой человек… — Тут Маркел указал на Шкандыбина. — И тот злодей стоят рядом у вас во дворе и говорят о чем-то. Пока я через тын перелезал, тот злодей успел сбежать. Тогда я вот этому твоему человеку, Шкандыбину, сказал: помоги мне найти того злодея. И он помог: сегодня утром приехал к нам во двор и привез в своих санях того злодея, но уже убитого. Вот как было дело, и я на этом могу крест поцеловать. И, я думаю, Шкандыбин тоже может, потому что я ни слова не скривил.

Сказав это, Маркел усмехнулся, а после спросил:

— Можешь, Василий?

Шкандыбин молчал.

— Ну! — строго сказал Бельский. — Можешь? Я не слышу!

И Шкандыбин негромко ответил:

— Могу.

Вот это да, удивленно подумал Маркел, вот чего никак не ожидалось! А Бельский стал грозный-грозный, гневный-гневный и сказал:

— Так что же это ты, Васька, себе позволяешь? Позоришь меня! Пятнаешь мое имя! — И, повернувшись к Маркелу, прибавил: — А ну, дай ему в морду!

Э, подумал Маркел, в морду, кулаком, велика ли от этого польза, а вот скажи: «Ткни ножом!» — и я ткну, чтобы неповадно было.

— Дай в морду! — опять сказал Бельский. — Дай, говорю, дай!

Рано еще, подумал Маркел, рано! Как вдруг Бельский сказал уже вот что:

— Ну, если не бьешь, то, значит, не за что. Но все равно позор какой! Какое на меня пятно вонючее… Поэтому будет вот так: Васька, иди с глаз долой! Чтобы я тебя больше не видел! Гаврила! Взять его! И отослать, сегодня же, я даже не знаю, куда, но куда подальше! О! На Мезень! В Лампожню! Сегодня туда человек отправляется, и вот и Ваську с ним! Живо! Чего стоите, псы? Все вон! Только ты, — сказал он, указав на Маркела, — останься. А вы все вон! А Ваську в Лампожню!

И они стали, было слышно, выходить. Потом, стало слышно, все вышли. О как ловко, подумал Маркел, Ваську на Мезень упрятал, как теперь с него, вдруг что, расспросы снять? Эх, хоть бы в морду надо было ему сунуть! И только Маркел так подумал, как Бельский сердито, и вместе с тем задумчиво, сказал:

— Вот какие псы мне служат. Тьфу!

Маркел усмехнулся. Тогда Бельский сразу же добавил:

— Да и ты ничем не лучше… И если б ты один такой был, а то ведь во дворец хоть не входи. Я же вижу, как все на меня косятся. И я слышу, а если не слышу, так чую, что у меня за спиной шепчут. Бельский государя уморил! Бельский ему яду в кашу всыпал, государь бы жил да жил, кабы не Бельский! Вот о чем они гундосят. Государя им вдруг жалко стало. А когда он был жив, только о том и мечтали, когда же ему смерть. А тут пожалели! Мыши кота хоронят. Рады! Но понимают же, что это не по-христиански, вот и начинается: ах, горе-то какое, на кого ты нас покинул, кто тебя со свету сжил, отец наш родной… Бельский сжил, конечно, кто еще! Так говорят? Чего молчишь?

— Может, где и так, — сказал Маркел. — Я на людях не часто бываю.

— Значит, так, если не споришь, — сказал Бельский. — А теперь ответь: зачем мне было его убивать?

— Ну, я не знаю, — ответил Маркел.

— Как это не знаешь? — удивился Бельский. — А как тогда судишь? Какой ты тогда целовальник, какой сыщик, если не знаешь, где искать? Так, может, ты не там совсем ищешь? Сыщик первое что должен знать? Кому это было надо, вот что! Крадет только тот, кому чего-то хочется. Вот разве я стану красть калач? Нет, конечно. У меня же этих калачей полный чулан при поварне. И коней у меня три табуна, и все кони — как огонь, поэтому не стану я на чужих коней зариться. А другой, который победней, глядишь, иногда и позарится… И также когда убьют кого, тоже надо первым делом посмотреть, кому тот человек больше мешал, больше зла творил или кому наследство отписал и наследникам уже невмоготу. Вот среди кого надо искать злодея! Так же и здесь, с государем. Зачем мне было желать его смерти? Я в цари после него не собираюсь, а собирается Годунов, собираются Романовы, собираются Шуйские, Мстиславские… Смекаешь?

Маркел молча смотрел на Бельского. Бельский усмехнулся и сказал:

— Вижу, смекаешь… Тогда дальше. Ну, это они могут еще долго собираться, их сборы пока что не в счет. Потому что у покойного государя есть дети, Феодор и Димитрий, и теперь один из них станет царем. А кого из них бояре скорей выкрикнут? Конечно, Феодора, он старший и уже в зрелых годах. И есть у него жена Ирина, а у нее есть брат, зовут его Борис. Знаешь, какой Борис? И вот этот Борис думал, что когда царь Иван помрет и вместо него царем станет Феодор, на голову слабый, то всем царством надо будет заправлять его жене Ирине, но Ирине это скучно, и она тогда скажет Борису: братец, пособи! Скажет она так?

— Ну, может, и скажет… — ответил Маркел.

— Вот видишь! — тихим голосом воскликнул Бельский. — Вот как все славно сходится: чем скорее государь Иван помрет, тем скорее Борис станет государем. Так не Борису ли желать…

И тут Бельский замолчал. Маркел тоже молчал.

— Знаю, знаю, — сказал Бельский, — говорят, что я хочу посадить царем вперед Феодора Димитрия. И ты в это веришь? Веришь, что я совсем из ума выжил? Потому что ну какой из него сейчас царь? Куда ему еще? Его еще от титьки не отняли. А вот прошло еще хотя бы лет пяток, Димитрий бы подрос, ума набрался, и государь Иван, глядишь, однажды взял бы да сказал, что зачем нам Феодор, когда есть Димитрий? Феодор на голову слаб, а Димитрий — вон какой орленок, какой и я когда-то был! Ну весь в меня, пострел! И переписал бы духовную с Федора да на Димитрия. И Годунов это чуял! И надумал упредить. И упредил-таки! Ведь упредил?

— Ну, может быть, — сказал Маркел. — А как он это сделал?

— Вот и тоже гадаю: как? — с жаром сказал Бельский. Потом спросил: — А ты как думаешь?

— Ума не приложу, — ответил Маркел. — Да и кто я такой? Червь!

— Червь! Червь… — повторил Бельский. — Я это вижу! И мои люди доносят: Маркелка по государевым палатам туда-сюда, как червь, туда-сюда, в любую щель пролезет, чего-то вынюхивает, не про государя ли?

— Христос с тобой! — с жаром сказал Маркел. — Кто я такой, чтобы мне такое поручили? Я малая сошка. Вот мне и сказали: иди и узнай, кто лопаря зарезал. Вот я и хожу.

— Теперь можешь не ходить. Теперь ты знаешь, кто.

— Как это знаю?

— Как это не знаешь? — покривился Бельский. — Да все тот же злодей, что и твоего приятеля зарезал. Это годуновский человек, я знаю. Это Годунов его нанял. А если он еще и с моим Васькой снюхался, то, я так думаю, они и против меня что-нибудь злое затеяли. Вот я и отправил Ваську на Мезень, куда подальше. Надо бы его, конечно, вам отдать, да не хочу я раньше времени с Годуновым цапаться. Крепенек он пока что! Подождать надо немного. А там и повалим! Да и Димитрий как раз подрастет. А ты пока вот что: ты узнал, кто лопаря зарезал, и теперь уймись. И пусть твой князь тоже уймется. Вот так прямо сейчас иди к нему и говори: так, мол, и так, Бельский тебе, князь, советует, нет, просто просит уняться. Иди! А то ходишь, ползаешь, снуешь туда-сюда то по царским палатам, то по иноземным подворьям. Кто тебя туда звал-посылал? Зачем? Чего там нюхаешь? Пронюхали там все уже давно, вся вонь развеялась, нюхать больше нечего, англичане уже больше никому не нужны, так и передай Щелкалову, если его вдруг встретишь. Помер царь, и померла их надежда. Ни мне, ни Годунову они не нужны. Но, — тут Бельский спохватился, — это уже не твоего ума дело. Твоего — это сходить к князю Семену и сказать, чтобы он унялся, пока еще есть время. И так же и ты уймись, Маркелка, не суйся не в свои дела, Христом Богом прошу! А то и туда ты, и сюда! Вот даже последнее: о чем вы с Ефремом шушукались? Зачем он к тебе приходил?

— Денег просил. На новую рубаху, — ответил Маркел.

— Ох, Маркелка! — строго воскликнул Бельский. — Смотри ты у меня! Зубы скаль, да не очень раскаливай. А то вырвут тебе зубы вместе с головой!

— Так говорил же он! — сказал Маркел. — Говорил, что люди стали недобро на него поглядывать, на рубаху косить. И спрашивать: отчего это она у тебя такая красная, не от невинных ли кровей? Ну, и он хочет купить себе новую. Новый царь — и новая рубаха.

— А! — сказал Бельский подобревшим голосом. — Вот оно что… Тогда об этом он пускай не беспокоится. Будет ему и рубаха, и деньжат подвалим. И трудов! От нового царя. Царь-то у нас будет новый, тут, как ни верти, старый-то преставился. И дай Бог нам доброго царя, разумного! Не Феодора конечно, и мы тогда заживем. И своих верных слуг не забудем! Так что так и передай Ефрему: пусть не беспокоится. Так же и ты, Маркел. Вот только зарецких стрельцов урезоним. Помогай нам Бог!

Тут Бельский перекрестился. Маркел стоял столбом.

— Иди! — гневно воскликнул Бельский. — Что уставился?

Маркел развернулся, надел шапку и пошел к двери, которой он почти не видел в темноте.

47

За дверью его ждал Степан со своими стрельцами. Они крепко взяли Маркела под руки и повели обратно. Шли молча. Только уже на заднем крыльце (а они опять на него вышли) Степан сказал, обращаясь к стрельцам:

— За ворота его! И обратно сюда.

Стрельцы повели Маркела дальше — сперва по задам, за службами, а после через двор к воротам. Сторожа, завидев их, сразу открыли калитку. Маркела подвели к ней, пнули в спину. Маркел вышел на улицу, и калитка за ним сразу же закрылась. Маркел осмотрелся, повернулся в нужную сторону и, не спеша, пошел к воротам князя Степана. Надо же, думал Маркел, сперва передать князю слова Бельского о том, что князю пора уняться. Ох как князь от этих слов разгневается! Но на Бельского он ничего не скажет, на всякий случай промолчит, а станет честить Маркела, говорить, что, мол, какой ты дурень, такое дело развалил, да был бы жив дядя Трофим, ничего такого бы не было, а, наоборот, было то, что все злодеи давно были бы пойманы, а все добрые люди живы и здоровы, не то что сейчас, когда только и смотри по сторонам и примечай, кого где еще зарезали. Так что, прибавит в гневе князь Семен, вали-ка ты туда, откуда прибыл, в свой Рославль, там твое место. И придется запрягать Милку и ехать обратно в эту глушь, тишь, грязь, дикость и к той своей нареченной, про которую мать говорит, что она…

Тьфу! И еще раз тьфу! Маркел остановился и подумал, что почему это он должен прямо сейчас идти к князю Семену. Да и дома ли он сейчас? В такое время. Нет, конечно! А он сейчас, конечно, во дворце. Вот и Маркел тоже пойдет туда же. Ну, и пока он будет там искать князя Семена, он сперва сыщет Спирьку, и тот расскажет что-нибудь про шахмату — да вот хотя бы про то, кто приходил за ней, а после возвращал обратно. И вот тогда уже будет не так страшно встречаться с князем Семеном, потому что будет, что ему открыть. Да, так и надо! И Маркел широким, быстрым шагом повернул к дворцу, к уже хорошо ему знакомым Куретным воротам.

Так же и тамошним сторожам Маркел уже довольно примелькался, поэтому они его впустили, даже не дожидаясь караульного слова. Дальше Маркел, как обычно, пошел по нижнему нежилому этажу, потом поднялся по лестнице, развернулся на рундуке, и там его вдруг окликнули. Маркел оглянулся и увидел, что это один из государевых жильцов машет ему рукой. Маркел подошел к жильцу. Жилец сказал негромким голосом:

— Тебя зовут.

— Боярин Федор? — таким же негромким голосом спросил Маркел.

Жилец кивнул. И они пошли по переходу. Это его ведут к Ададурову, думал Маркел, и вот же не спится ему! Небось сидит на лавке, хмурится… Или лежит на полу, руки связаны, а во рту кляп торчит! И сейчас там же рядом Маркела положат. Ну что ж, значит, такова его судьба, без всякой обиды подумал Маркел и все же протянул руку к ножу у пояса.

Но, слава Богу, до ножа судьба тогда не довела — когда Маркел вошел в ту горницу, Ададуров, как всегда, сидел на лавке. Сидел очень мрачно! Но как только увидел Маркела, то сразу весело спросил:

— Где ты был? Мы три раза за тобой посылали, а ты как сквозь землю провалился.

— Я был у Бельского, — сказал Маркел.

— Ого!.. — тихо воскликнул Ададуров. — Чего он хотел?

— Ну-у… — протянул Маркел. — Он спрашивал, чего это я всюду лезу, все вынюхиваю. Пора, он сказал, мне уняться. А то как бы мне голову не проломили.

— А! — хищно усмехнулся Ададуров. — Чует кот, чье мясо съел. Ну да мы скоро ему хвост обрубим! — И уже спокойнее спросил: — А что ты ему ответил?

— Обещал уняться — ответил Маркел. — Да я и раньше, сказал я ему, никуда особенно не совался, я только искал того, кто лопаря зарезал.

— А что он на это?

— Ничего. Сказал, что лопарь, может, сам зарезался.

— А ты?

— А я: ну, может быть.

— Это верно! — сказал Ададуров. — Только бы он отвязался. Я бы и сам так ответил. Ну а как ты на подворье сходил? Жонкина видел? Что он тебе сказал?

— Сказал, что помнит эти шахматы, точил он их. А цесаря он даже перетачивал.

— Ого! Зачем?

— А это ему Бельский наказал, что белый цесарь должен быть выше черного, потому что белый — это всегда царский. Ну, и Жонкинсон ему корону переделал — просверлил в ней дырку и вставил туда золотое перышко.

— А! — громко воскликнул Ададуров. И уже тише прибавил: — Это чтобы после это перышко можно было смазать ядом. Или совсем его вытащить и вместо него вставать ядовитую иголку. Ты вот сходи к Спирьке или к Родьке и спроси…

— Я сейчас к Спирьке и шел, — сказал Маркел, — да твой человек меня перехватил.

— Вот и славно, — сказал Ададуров. — Сейчас к нему опять пойдешь. А что еще Бельский говорил?

— Да говорил, что он знает, какие слухи про него идут, что будто это он государя на тот свет отправил, отравил его.

— А что, разве не он?! — задиристо воскликнул Ададуров.

— А вот говорит, что не он, — сказал Маркел. — Что, говорит, зачем это ему? Он при покойном государе как сыр в масле катался и дальше катался бы, а как царевич Димитрий подрос бы, так и вообще…

— Катался! А как же! — перебил Маркела Ададуров. — А ты знаешь, что ему покойный государь за три дня до смерти говорил? А вот что: «Какой же ты, Богдашка, мне верный слуга, если сколько я тебя просил, чтоб ты выписал мне самых наилучших лекарей со всего света, а ты кого набрал? Извести меня задумал? Так я тебя еще скорее изведу!» Да не успел. А Богдашка успел!

— А он говорил, что это Годунов успел, — сказал Маркел.

— Годунов, а как же! — насмешливо подхватил Ададуров. — Да если б Годунов это задумывал, так он не спал бы в шапку и все его стрельцы стояли наготове бы. Как стрельцы Бельского стояли! И не успел государь помереть, как Бельский повелел — и его стрельцы, Стремянный полк, сразу все кремлевские ворота перекрыли. Потому что они только этого и ждали! И ты еще узнаешь, попомни меня, что и сыграть в шахматы — это тоже Бельский посоветовал, и царь только взялся за цесаря, так сразу и преставился… А Бельский сразу к окну, махнул платочком — и его стрельцы сразу к воротам! Вот как это было и вот чей это смертный грех — Богдашкин, он за него еще ответит, выдерут из него бороду по волоску, попомни мое слово!

И только тут Ададуров умолк. Маркел тоже ничего не говорил. Так они немного помолчали, а после Ададуров и уже опять спокойным голосом спросил:

— Что еще нового? С кем виделся?

Маркел подумал и сказал:

— С Ефремом-палачом.

— Ого! — удивился Ададуров. — А ему что было нужно?

— Да вот рассказывал, что их сегодня утром послали в ледник, чтобы забрать оттуда лопаря и похоронить как-нибудь. А они перепугались и сбежали.

— Чего перепугались?

— Да у лопаря в руке, в кулаке, был беличий хвост.

— Ну и что?

— А это он показывал, что его Бельский убил. Бельский — белка, вот как.

— А и верно! — сказал Ададуров. — А я сразу не сообразил… Молодец Ефрем! Борис Федорович будет очень рад. И он Ефрема не забудет! — Тут Ададуров улыбнулся и продолжил: — Ай да Уйме, ай да голова! И после смерти всех разумней. Да, колдуны, они не умирают, их души так среди живых и бродят. — Он осмотрелся и добавил: — Уйме, я тебя не обижал. Я все честь по чести…

Вдруг огонь в плошке запрыгал и чуть не погас.

— Свят, свят! — истово всшептал Ададуров и начал креститься.

Огонь опять стал гореть ровно.

— Вот видишь? — сказал Ададуров. — А пустые люди говорят: привиделось. А что они видели?

Маркел молчал. Ададуров, тоже помолчав, продолжил:

— Бельский лопаря очень боялся. Говорил мне: «Зачем ты, Федька, колдунов к нам возишь, мы же люди православные». Да только какой он православный, если, как только узнал, что царь в своей новой духовной велел записать, что Федору все царство, а Димитрия в Углич сослать, так сразу за шахмату цап! А из-за чего царь вдруг так передумал? Да из-за самого же Бельского, из-за его упрямства. Ведь же какой он гусь, этот Богдашка! Не глянулось ему английское посольство, и стал он государю наговаривать: «Гони их, государь, не пара они нам, басурмане они, истинного креста не знают!» А кому это понравится, когда тебя поучают? Особенно если ты царь? Вот царь осерчал и велел: «Андрюшка, вычеркивай Митьку, пусть его крестный ногти погрызет, га-га!» И Андрюшка вычеркнул.

— Андрюшка — это кто? — спросил Маркел. — Это Щелкалов, что ли?

— А ты что, его знаешь? — сердито спросил Ададуров.

— Маленько да, — ответил Маркел.

— Где это ты с ним сошелся?

— Да на английском подворье, а где же еще, — сказал Маркел. — А то кто бы меня допустил до Жонкинсона? Жонкинсон, как и все они там, сидит в подвале. Щелкалов их туда загнал.

— Тоже какой пес служивый! — гневно воскликнул Ададуров. — Позор какой! Басурманами других клянем, а сами еще хуже басурман. Надо их немедля выпустить! Надо Андрюшке вырвать бороду. Адрюшка — Богдашкин прихвостень!

— Ну, не совсем, — сказал Маркел. — Он же меня выпустил. Хоть я и рассказал ему про шахмату.

— Ты? Ему?! — недоверчиво переспросил Ададуров.

— А что мне оставалось делать? — ответил Маркел. — Он же сказал: «Будешь молчать, не допущу тебя до немчина!» Ну, я и рассказал.

— А он?

— А он улыбнулся, утер бороду и говорит: «Передай тем, кто тебя сюда послал, что я тебя по своей доброй воле выпустил, а надо было тебя в кипятке сварить».

Ададуров помолчал, после сказал:

— Это славно! Это значит: и Щелкалов теперь наш. Ох, Богдашка, ох, ты доиграешься… Немного же тебе осталось! — Потом спросил: — А что Щелкалов еще говорил?

— Да он больше молчал.

— Он это может, — сказал Ададуров. — Ох, хитрый пес! Сам государь говаривал: «Ох, Андрюшка, отрублю я тебе голову! Ох, отрублю когда-нибудь! Да только где после другую такую сыскать?» И так и не отрубил. И только ему духовную доверил. А тот ее куда-то снес. Теперь никто толком не знает, кому государь царство отписал: то ли Митьке, то ли Федьке.

— И что теперь? — спросил Маркел.

— А то! — строго сказал Ададуров. — Чей теперь будет верх, того будет духовная. Ясно? Вот какая силища — этот Андрюшка Щелкалов. Это голова так голова! А Бельский кто? Государю сапоги подавал, портянки наворачивал. Это любой сумеет. Да и какой он Бельский, какой князь? Истинно Бельские — это действительно старинный род, Бельские — они Гедиминовичи. А это их тезка, да и не Бельский он, а Вельский из-под Вологды. Когда последний настоящий Бельский, боярин князь Иван Дмитриевич, помер, их род на нем пресекся, тому уже пятнадцать лет почти, тогда этот пес Богдашка сразу вскинулся и ну государя упрашивать, чтоб тот позволил ему писаться Бельским. И государь по доброте сердечной согласился. Вот и пошла путаница: Бельский — князь, Бельский — старинных кровей. Когда его родной дед коровам хвосты крутил и лаптем щи хлебал, вот какой он Гедиминович, и это всем известно. Бельский! Тьфу!

Тут Ададуров замолчал, посмотрел на Маркела и с удивлением спросил:

— А ты чего так посмурнел? Тебе что, Бельского жалко? Или ты мне не веришь?

— Да верю я, — сказал Маркел. — Но мне другого жалко. Ведь если он не Бельский, а Вельский, тогда при чем тут беличий хвост? И тогда лопарево пророчество неверное.

— Как это неверное? — удивился Ададуров. — Очень даже верное! Вельский — это он по старине, а по всем нынешним грамотам он Бельский. Поэтому беличий хвост про него. Борису Федоровичу расскажу, он очень обрадуется. И про Щелкалова тоже. Хорошие известия ты нынче принес, Маркел, голова у тебя на месте и руки тоже. Борис Федорович таких ловких и головастых, как ты, примечает и под себя гребет. Так что, как только наше дело начнет мало-помалу брать верх, он тебя не забудет, не бойся. Борис Федорович не из таких! А пока что, не теряя времени, иди-ка ты к Спирьке да уточни все у него, а после нам доложишь. Сразу! Срочно!

— А где вас в случае чего искать? — спросил Маркел.

— Мы тебя сами найдем, когда будет надо, — сказал Ададуров. — Был бы ты только жив. Иди!

Маркел развернулся и пошел, на ходу думая: хорошенькое пожеланьице! Был бы я только жив! Хотя, с другой стороны… Помогай, святой Никола, и перекрестился.

48

Время было еще не совсем позднее, кое-кого в переходах еще можно было встретить, поэтому Маркел, когда это ему было надо, спрашивал у них дорогу — и довольно быстро добрался до Спирькиной двери. Маркел постучал в нее тем же условным стуком, каким, как он помнил, стучал Параскин дядя, но Спирька не откликнулся. Тогда Маркел постучал еще раз, уже громче. Спирька опять не откликнулся.

— Спиридон Фомич, — строго сказал Маркел. — Дверь пожалей.

Но тот и тогда промолчал. Тогда Маркел налег на дверь и начал ее выдавливать. Дверь захрустела. Спирька не выдержал и подал голос:

— Погоди! Сейчас… Дай свет зажечь!

Маркел отвалился от двери. За дверью через щель забрезжил свет. Затем, было слышно, к двери прошлепал Спирька и открыл. Он был в колпаке и в длинной, похожей на бабью рубахе.

— А, это ты… — сказал Спирька. — Заходи.

Маркел зашел. Спирька запер за ним дверь. Маркел сел к столу, а Спирька к себе на лавку, для вида широко зевнул, после чего спросил тоже с зевотой:

— Как служба?

— Твоими молитвами.

— Ага, ага, — сказал Спирька, чтобы хоть что-нибудь сказать.

Маркел молчал. Тогда Спирька, хоть и не хотел того, спросил:

— Ну, как, нашлась она?

— Нет, не нашлась, — ответил Маркел. — А то бы зачем я пришел?!

— Ну, и не нашлась, — сказал Спирька, — так я теперь что? Где я ее найду? Ее же не здесь теряли. И не я.

— Это еще надо проверить, — вдруг сказал Маркел.

Спирька с опаской глянул на него, спросил:

— Ты что, опять хочешь сказать, что я эту шахмату взял? Или я ее здесь потерял? Так ищи!

Маркел усмехнулся, помолчал, после сказал:

— Ты, Спиридон, шути, да не зашучивайся. А то будешь шутить на дыбе.

— За что это?

— А вот хоть бы за то, что люди говорят, что это ты, подлый пес, государя сгубил.

— Как это?!

— Очень просто. Государь сел играть в шахматы, ему подали короб, он в него сунулся, искал, искал, где белый цесарь, а его там нет. Он за сердце схватился и помер. Теперь ясно? Не досмотрел ты цесаря, потерялся он у тебя, или украли его, или ты его кому-то отдал, я уже не знаю, для чего, но не было там, в царской комнате, белого цесаря, и оттого царь крепко разгневался, и его хватил удар. И теперь тебя надо на дыбу!

Тут Маркел даже привстал за столом. А Спирька побелел как снег, и сдавленно сказал:

— Маркел Иванович! Не виноват я… Вот как Господь Бог свят! — И он перекрестился.

— Я не Иванович, — сказал Маркел, — а я Петрович.

— Маркел Петрович, — сказал Спирька совсем не своим голосом. — Брешут люди! Завидуют мне, вот и брешут. Никому я цесаря не отдавал, и не крали его у меня. Может, какие пешники где затерялись, может, какие ладьи завалились, я спорить не буду, грешен, а вот белый цесарь был на месте, я это точно знаю, и вот еще один на этом крест! — И Спирька опять перекрестился — истово.

Маркел помолчал, подумал, а потом спросил:

— А почему ты именно про цесаря такой уверенный?

— Потому что с ним было много возни, — сказал Спирька. — Его один раз понесли переделывать, после второй, вот я его и запомнил.

— Какой он был из себя? — спросил Маркел.

— Обыкновенный, — сказал Спирька. — Такой же, как и черный. А потом ему приделали перо. А после пипочку.

— Какую еще пипочку?

— Шут ее знает. На шапку. Пипочка как пипочка, блестящая. Из камушка какого-то.

— Острая?

— Не пробовал, — ответил Спирька. — Ее сразу в короб положили.

— А дальше?

— Дальше ничего. И лежала она там почти всю зиму, никто ее не брал ни разу.

— Чего так?

— А не хотелось государю играть в шахматы. Он же осенью, когда в последний раз играл, крепко разгневался! Родька тогда выиграл, вот государь и взвился. Вскочил, сбросил шахматы на пол и ну их топтать! И все перетоптал. Бельский пришел, говорит: «Надо точить новые». И пошли к точильщику, на английское подворье, я же вчера говорил, к Жонкину. И Жонкин выточил. Принесли сюда, Бельский глянул, говорит: «Чего это цесарь с пером, он, что ли, баба? Васька, отнеси, пусть переделает». И Васька понес.

— Какой Васька? — сразу же спросил Маркел. — Васька Шкандыбин, что ли?

— Может, и Шкандыбин, — нехотя ответил Спирька. — Я не знаю. При нем всегда ходит. Мордатый такой. И вот Бельский ему велел, этот Шкандыбин взял цесаря, увязал в платок, ушел и, может, уже через час, приносит обратно. Уже с пипочкой. Я говорю: «Какой ты скорый!» А он: «Не твое дело». И я цесаря отнес в чулан, положил в короб, а короб в сундук, сундук на ключ, ключ на кольцо, кольцо на пояс — и ни одна живая душа у меня про него до самого Кириллова дня не спрашивала. А в Кириллов день приходят, говорят: «Дай шахматы! Государь велел!»

— И ты им дал?

— Нет, зачем? Взял и понес. Принес под комнату, вышел Бельский, забрал их у меня и ушел обратно. Потом слышу крик. Я сразу побежал. Прибегаю, а это уже все, крики, гомон, государь лежит, рядом доска валяется, а вокруг шахматы. Я кинулся их подбирать, а мне: «Куда ты, пес? Пособи государя поднять!» И дальше было уже не до шахмат. А после собрал я их, ссыпал в короб, винюсь, не считал и унес. А после уже ты пришел и говоришь: «Давай считать!» Вот и вся моя история.

И Спирька замолчал. Маркел подумал: а ведь он правду говорит и в самом деле больше ничего не знает. А цесаря, подумал Маркел сразу же, они во второй раз к Жонкинсону не понесли, а переделали здесь, сами, поэтому так быстро обернулись. Ладно! И Маркел спросил:

— Ну а другие что у вас об этом говорят? О царской смерти.

Спирька вздохнул и ответил:

— Стараются помалкивать.

— Это хорошо, — сказал Маркел. — А все-таки? Вот что Родька говорит?

— Родька пьет без просыпу, — ответил Спирька. — Да и что Родька? Его позвали, он пришел. Ему налили, он опохмелился. Руки сразу трястись перестали. И тут подали шахматы. Но он только стал за них браться… А государь уже того! И еще Бельский Родьке сразу в морду, в морду!

— За что?

— Чтобы не скалился.

— Когда он скалился?

— Да он такой всегда. Он, может, таким родился — сразу скалился. И государь же тогда, осенью, когда Родьке проиграл, чего вскочил? Оттого, что Родька скалился. Государь аж почернел! И потоптал все шахматы и после всю зиму не играл. Он и по сей день бы не играл и был бы жив и здоров. Но тут вдруг приходит к нему один боярин и говорит…

— Какой боярин?

— После скажу. А ты пока слушай. И вот приходит к нему один боярин и говорит: «Надежа-государь, а знаешь что?» Государь: «Что?» Боярин: «Родька ходит по хоромам с важной рожей, скалится, что он у государя выиграл, что он государя головастей». Царь: «Так и говорит?» Боярин: «Нет, не говорит, а только вид напускает». Государь помолчал, помолчал, а после грозно говорит: «А ну принесите шахматы! И Родьку приведите!» А что дальше было, ты знаешь.

— Да, — задумчиво сказал Маркел. После спросил: — А почему ты вчера ничего такого не рассказывал?

— Думал, что это не важно. Да и Родьку боялся подставить.

— А так себя подставил, — строго сказал Маркел. И вдруг спросил: — А боярин — это Бельский?

— Бельский, Бельский! — поспешно закивал Спирька, но тут же спохватился, замолчал и даже прикрыл рукой рот.

— Поздно, — сказал Маркел насмешливо. Встал и прибавил: — Пойду.

— Куда? — испуганно спросил Спирька.

— Не к боярину, не бойся. К Родьке пойду. Может, он себя оговорит, и тогда тебе будет спасение. Ну, или хотя бы поблажка.

— Да я при чем? — опять начал Спирька. — Я…

— Ты, — перебил его Маркел, — отравленную шахмату всю зиму у себя в чулане прятал! А после принес государю. Сам же говорил, что сам принес и из рук в руки — Бельскому.

— Так Бельский же…

— Ты с Бельским себя не ровняй. Бельский откупится. А ты чем будешь откупаться? Своей смоленской деревенькой?

Спирька опустил голову, плечи его поникли. Маркел сказал:

— Ладно. Может, еще что придумаем. А пока скажи, где искать Родьку.

Спирька встрепенулся, поднял голову и стал показывать:

— Сюда прямо пойдешь, после налево, возле рундука опять налево, к лестнице, и там дверь, на метлу закрытая. Это его дверь. Да здесь совсем близко!

— Пойду, — сказал Маркел. — А ты не закрывайся. Может, я еще приду.

И вышел.

49

Маркел шел по переходу и совсем не торопился. А что, думал он, дело почти сделано, и Родька тут не при чем. Надо будет только поподробней спросить у него, как царь брался за цесаря, какое у него было лицо, и глаза тоже, и рот, и как его хватало, как он падал, и это все. Государя же убил не Родька — Бельский. А помогал ему Шкандыбин. Это он взял цесаря у Спирьки, вырвал перо, вставил вместо него отравленную пипочку, царь об нее укололся и помер. Но Шкандыбина теперь не допросить, Шкандыбина Бельский отправил Бог знает куда, чтобы его только не нашли. И тогда остается сам Бельский. Вот бы кого на дыбу! И с пристрастием спросить: Богдашка, что ты вместо перышка подсунул, каким ядом смазывал и где ты его брал? Молчишь? А вот кнута тебе! И дальше отвечай: зачем цесаря велел спалить? Что, хотел, чтобы следов не осталось? А они остались! Вот цесарь, смотри! А вот то место, где ты свои яды хранишь…

А кстати, подумал Маркел, и в самом деле, где оно, то место? Вот куда надо идти! Вот что надо искать! Подумав так, Маркел остановился, осмотрелся и увидел, что он стоит как раз напротив рундука, а по другую его сторону стоят жильцы с серебряными бердышами. Опять его на Ададурова несет, подумал про себя Маркел. И вдруг его окликнули:

— Маркел!

Он обернулся и увидел стоящую возле стены Параску. Лицо у нее было грустное-прегрустное, а веки красные. Сердце у Маркела екнуло, беда, подумал он и подступил к Параске. Она сразу взяла его под локоть и отвела от света в угол.

— Что случилось? — шепотом спросил Маркел.

— Ой, Маркелка, — так же шепотом ответила Параска и уткнулась лицом ему в грудь.

Маркел осторожно ее обнял. Параска оттолкнула его руку. Маркел больше не решался ее обнимать, и так они стояли, прижавшись один к другому, и не шевелились. От рундука были слышны приглушенные голоса. Там как будто бы про них забыли и говорили уже о своем, но Маркел чуял, что они прислушиваются. Параска это тоже, наверное, чуяла, поэтому она взяла Маркела за рукав и потянула дальше в темноту. Там, почти уже в полной темноте, Параска села на лавку, Маркел сел рядом. Параска сидела смирно, смотрела прямо перед собой и быстро-быстро дышала. Маркел терпеливо ждал. Наконец Параска шепотом спросила:

— Савву помнишь?

— Истопника того? — спросил Маркел. — Да, помню. А что?

— Так он повесился!

Сказав это, Параска всхлипнула. Ого, мрачно подумал Маркел, повесили его, конечно, а не он сам повесился. За то, что знал про шахмату. Или за то, что мне ее отдал, подумал дальше Маркел, но тут же передумал: нет, если б знали про меня, так бы меня повесили, а не его. А так Савва промолчал, не выдал, и повесили его. Подумав так, Маркел перекрестился. Параска, всхлипнув, продолжала:

— Утром такой веселый был. Дядя говорил: винца хлебнули. А после пришел к нему, а он уже в петле.

— А в горнице все перерыто, — прибавил Маркел.

— И правда! — сказала Параска. И чуть слышно спросила: — Ты откуда знаешь? — И уже совсем шепотом: — Ты там, что ли, был?

— Если б был, — сказал Маркел, — так бы уже висел с ним рядом.

Параска молчала. После вдруг схватила его руку, сжала в своей и сказала:

— Страшно мне, Маркелка, ох, как страшно!

— Тебе-то что? — спросил Маркел.

— Как это мне что?! — шепотом воскликнула Параска. — Я Степана встретила. Ну, того сотника, белохребетного. И стала его спрашивать. А он как-то странно усмехнулся и отвечает: «А чего ты у меня спрашиваешь, ты лучше у Маркела спроси, Маркел знает!»

— Про Савву, что ли?

— Про какого Савву? — сердито зашептала Параска. — Про Савву я по дороге узнала. Когда дядю Тимофея встретила. А у Степана я про свою Нюську спрашивала.

— А что про Нюську?

— Как что? Пропала она, вот что!

— Как пропала?

— Очень просто! Как сквозь землю провалилась. Еще с вечера…

И Параска тихо зарыдала. Маркел не знал, что делать. Он стал оглаживать ее по голове, по шапке, а после прямо по щекам. Щеки у нее были все в слезах.

— Парасочка, Парасочка, — шептал Маркел и утирал ее. А она тихо рыдала. Плечи ее сотрясались. Маркелу стало страшно, он подумал, что это он всему виной, потому что это он таскал Нюську на кладбище, их там вместе видели, и теперь ее за это задушили — в отместку! За то, что Савва молчал! За то, что Шкандыбина сослали! За то, что ведьму Домну зарезали! За все! Нет, все же главное — за то, что он, Маркел, живой. И он спросил: — А что Степан еще сказал? Почему он на меня показывал, не говорил?

Параска продолжала плакать, но уже не так, как раньше. Скоро ее отпустит, подумал Маркел. И Параска и в самом деле затихла, утерла лицо и сказала:

— Я ему еще раз говорю: я про Нюську спрашиваю, про свою дочку, при чем здесь чужой Маркел? А Степан вот так вот ухмыльнулся, зубы выставил и говорит: «Не такой он и чужой. Ты у него сама спроси. И спроси, где искать, и он тебе скажет». — Тут Параска помолчала, после прижалась к Маркелу и тихо спросила: — Что мне теперь делать? Как мне мою доченьку сыскать? К кому еще бежать?

— Больше ни к кому бежать не надо, — ответил Маркел. — Я думаю… Я знаю, где она. И я сейчас туда пойду.

— Куда это? — спросила Параска.

— Это не здесь, — сказал Маркел. — Это мне из дворца надо выйти.

— Как из дворца? — удивилась Параска. — А Степан сказал, что он сегодня здесь будет всю ночь, у них на Красном крыльце караул. И караульные слова назвал: Рыльск и Звенигород.

— Да? — сказал Маркел сердитым голосом. — Сейчас я к Степану побегу! Ага! А к Нюське тогда кто?

И он поднялся с лавки, Параска поднялась за ним. Она его не отпускала. Маркел улыбнулся и сказал:

— Не бойся. Ничего с твоей Нюськой не будет. Сейчас пойду и приведу ее. Вот прямо здесь нас жди. Или иди к своей боярыне, а я Нюську туда отошлю, когда найду ее. Не сомневайся!

И тут он отвел ее руки, перекрестил ее, после хотел опять прижать к себе, но удержался, развернулся и пошел. К Бельскому, куда еще, думал он сердито, прибавляя шагу.

50

Когда Маркел выходил из Куретных ворот, он услышал, что где-то вдалеке кричит петух. Вот и еще один день начинается, а дело все никак не сделается, еще сердитей подумал Маркел. Зато людей все больше губится! Тут тебе и Савву повесили, тут тебе…

Но тут Маркел спохватился и подумал, что нельзя даже в мыслях допускать, что с Нюськой что-нибудь случилось. Да и что это он будто с цепи сорвался? Надо было вначале Параску расспросить как следует, что с Нюськой, как она пропала и куда, а уже только после что-то делать. Так и сейчас вместо того, чтобы ломиться к Бельскому, вначале надо бы сходить к себе и посмотреть, может, Нюська уже дома. Но, правда, а что если пока он будет туда-сюда бегать…

Нет, опять подумал Маркел, об этом и думать нельзя, а надо идти к Бельскому, потому что лучше один лишний раз туда сходить, чем после локти кусать. Да и кому еще такую гадость делать, как не им! Кому?

И Маркел шел дальше, прошел мимо тына князя Семенова двора, пошел мимо тына двора Бельского, подошел к воротам и стукнул в калитку. В калитке (не сразу, конечно) открылось окошко, и заспанный голос спросил, чего надо.

— Мне к Бельскому, — сказал Маркел. — К Богдану Яковлевичу. Спешно!

— Ты что, братец, очумел? — строго спросил тот же голос. — Глухая ночь на дворе. Боярин почивает.

— Знаю, что почивает, — ответил Маркел. — Но мне очень надо!

— Ты кто такой? — злобно спросили из-за калитки. — Может, ты покойный государь? Что ты на нас орешь, скотина? А то сейчас откроем и потешимся! Га-га!

— После вам не до потехи будет! — пригрозил Маркел. — Идите, разбудите боярина и скажите ему, что Маркел Косой пришел. Сам, лично!

— Ох, ты! Ох, ты! — сказали из-за калитки. — Смотри, дошутишься… Сейчас человек сбегает, вернется, и мы, если что, с тебя шкуру спустим!

Окошко со стуком закрылось. Маркел стоял возле ворот. Было темно, все небо затянуло тучами. Шел редкий мокрый снег. Под ногами была лужа, сапоги в ней хлюпали. Маркел пробовал о чем-нибудь подумать, но не думалось. Так прошло немало времени. Потом за воротами послышались шаги, потом там шептались, потом опять открылось окошко, и прежний голос, но уже не такой злой, велел показать овчинку. Маркел показал. Калитка открылась, он вошел. За воротами стояли трое сторожей.

— Кто ты такой, бес тебя знает, братец, — сказал один из них, — но тебя велено впустить. Иди за мной.

Маркел пошел за тем сторожем. Тот его опять повел сперва к службам и задам, а только после к черному крыльцу. А там в хоромы и водил по переходам. Потом ввел в какую-то каморку, где крепко воняло капустой, и велел садиться.

Маркел сел в угол на голую лавку. Сбоку стоял такой же голый стол, на стене горел светец, в углу напротив теплилась лампадка. Маркел снял шапку и перекрестился. Сторож сказал:

— Сейчас время позднее, боярин спит. Но он про тебя помнит. Когда ложился спать, наказывал, что, если ты придешь, тебя впустить и держать здесь, пока он не проснется. Ну, и накормить, конечно, это да. — Сказав это, сторож обернулся и позвал: — Авдей!

Через не так и много времени вошел Авдей — еще не очень старый толстый человек, одетый по-холопски. Это, подумал Маркел, здешний кухарь.

— Принимай гостя, Авдей, — сказал сторож. — Боярин велел присмотреть за ним, пока сам спит. А я пошел, мне некогда.

И он вышел. Авдей зевнул, почесался, посмотрел на Маркела и спросил:

— Небось голодный?

Маркел пожал плечами.

— Значит, голодный, — сказал Авдей, усмехаясь, и вышел, но в другую дверь. Послышались какие-то стуки, лязг, тяжелые шаги, потом Авдей ругал какую-то Ульяну, потом он наконец вернулся, а идущая рядом с ним баба (наверное, та самая Ульяна) принесла миску горячего свекольника и большой кусок хлеба. А Авдей нес бутылку и шкалики. Маркел поморщился. Баба поставила еду на стол и вышла. А Авдей поставил выпивку, сел к столу и спросил:

— Ложка имеется?

— Имеется, — ответил Маркел. — Но я свекольника не буду. Куда на ночь напираться?!

Сказав это, он, не удержавшись, взял хлеб и начал его есть, но не спеша.

— А по шкалику? — спросил Авдей.

— А шкалик, — ответил Маркел, — на голодное брюхо нельзя. Это грех.

Авдей смотрел на Маркела, смотрел… А после усмехнулся и сказал:

— Я знаю. Ты робеешь. Ну да и многие у нас робеют.

— Нет, — сказал Маркел. — Я не робею. А я, если по правде говорить, есть ночью не могу. Мне культя не дает. — И, откинув полог шубы, взялся рукой за правый бок. — Вот здесь тогда крепко болит, — прибавил он. — Прямо как черти рвут.

— Э! — сказал Авдей. — Понятно. Это у тебя ливер разгулялся. Надо лечить ливер. Ох, и свезло тебе… Как тебя звать?

— Маркел.

— Ох, и свезло тебе, Маркел! Знаем мы эту хворь. От нее надо ставить клистир. Хочешь, сейчас поставим? Пока боярин спит. Да у меня все есть! Проскурник есть, корень девясильный есть, романов цвет, трава божьей руки, заварим, и давай. Все равно до утра… Ну, так что?

— Нет, погоди, — сказал Маркел. — Я не за тем сюда пришел.

— А ты откуда знаешь, за чем? — насмешливо спросил Авдей. — Может, боярин тебя выслушает, а после позовет меня и скажет: «Авдейка, а ну сделай ему клистир полуведерный!» И куда я денусь? Сделаю. У нас тут и не таким, как ты, делали, а и боярам даже. Не скажу, каким, — и тут Авдей усмехнулся.

— Да мне что! — сказал Маркел. — Мне бояре не указ. У меня своих забот хватает. — И тоже усмехнулся. Ну, и подумал про нож в рукаве.

— Каких еще забот? — спросил Авдей. И даже глаза прищурил.

— У меня две заботы, — ответил Маркел. — Первая забота: не хочу я обратно домой возвращаться. Я же из Рославля-города. Да и какой это город, как я теперь вижу, после Москвы-то. А вторая забота… Даже не забота, а так, суета: у моей соседки дочка куда-то запропастилась. Дочка Нюська. Вот таковского росточка. Славная такая девчушка. И родительница у нее тоже добрая хозяйка, никакого укора я к ней не имею, а вот пришла, плачет: Маркел Петрович, пособи…

— А она замужняя? — спросил Авдей.

— Да кто их, этих баб, разберет! — в сердцах ответил Маркел. — Вроде как замужняя. И вроде как вдова. Нет, даже просто вдова. Дядя ее сказывал… — и тут Маркел замолчал, потому что почувствовал, что краснеет.

— Да-а… — нараспев сказал Авдей. — Жена есть соблазн души. А чужая жена два соблазна. А служба? Чего про службу ничего не говоришь?

— А что я пока скажу? — сказал Маркел. — Я здесь еще недели не служу.

— Так ты и вдову эту тоже не больше знаешь. А как за нее горой стоишь! Вот так бы ты за службу стаивал.

Маркел усмехнулся и развел руками. Авдей тихо засмеялся и сказал:

— А ливер все равно нужно лечить. Не хочешь клистиром, можно отвары пить. Вот утром к боярину придешь и сразу падай ему в ноги, говори: «Спаси, боярин!» А он на это мастер! Он же уже сколько, уже пятый год пошел, как Аптекарским приказом ведает. Все снадобья через него, все записи через него! И все он, если надо, сам взвесит и сам разделит, до зернышка, до скорлупки. И у нас этого здесь, наверху, даже больше, чем в аптеке государевой. Ты был там? Это сбоку от царицыного терема, возле Богородицыной церкви на Сенях. Там еще рядом переход на Задний государев двор. Знаешь такой?

— Рядом с Ближним застенком, там, что ли?

— Рядом! Рядом! — повторил Авдей. — Почти что дверь в дверь. Только в застенок — это лестница вниз, а в аптеку — вверх. Ваш Ефрем часто туда бегает, если кому вдруг худо станет. А там вся стена в склянках. Но у боярина здесь больше!

Вот сюда Шкандыбин и ходил, тут же подумал Маркел, так что в аптеке делать нечего, здесь у них все яды, и надо сюда стрельцов вести! Подумав так, Маркел аж часто задышал и почувствовал, как зубы у него оскалились.

— Ты чего это? — спросил Авдей.

— Да вот что-то опять культя схватила, — ответил Маркел.

— Клистир тебе надо! Клистир! — строго сказал Авдей.

— С этим можно подождать, — сказал Маркел. — А вот где девчушка? Нюськой ее зовут. Соседку жаль!

— Это завтра спросишь у боярина, — сказал Авдей. — Еще есть будешь?

Маркел не ответил. Тогда Авдей собрал все со стола (благо, что Маркел успел хлеб прихватить) и вышел. Маркел сидел за столом, смотрел на горящий светец и ждал, когда Авдей вернется. Но Авдей не возвращался. Очень хотелось есть, а хлеб был уже весь съеден. Эх, надо было брать свекольник, время от времени думал Маркел. Но почти сразу додумывал: две-три ложки съешь, а после вдруг как скрутит! И пена на губах, конечно. Знаем мы таких, наслышаны. А хлеб, что хлеб, хлеб — божья пища, хлеб не отравишь, скорей рука отсохнет.

И вдруг, как на грех, вспомнилось: а Авдей-то одну руку прятал! Может, у него с ней что-нибудь неладное, а он его хлеб едал… Маркел взялся за брюхо. Брюхо было смирное. Маркел перекрестился, и ему стало спокойнее. И так он, спокойный, просидел еще довольно долго, его крепко клонило в сон, но он не поддавался и спасался тем, что думал про Бельского, что он теперь знает, откуда тот яды берет и, надо будет, пойдет и на дыбу и там все, как было, скажет, ничего утаивать не станет, все Ефремовы хитрости стерпит и на все свои слова крест поцелует. И будет тогда Богдашке плаха… Будет! Плаха! Это слово радовало слух, потому что а как же! Потому что где дядя Трофим? Где Савва? Где Гриша? Где, даже черт ее дери, ведьма Домна, тоже ведь крещеная душа? А…

И вот дальше сразу думалось: а Нюська как? Он сюда за чем пришел, за Нюськой? Или за Бельским? Да что ему Бельский! И, прости, Господи, а даже и царь-государь? Без государя царство не останется, кого-нибудь да выкрикнут, никогда нигде еще такого не было, чтобы народ жил без царя. А вот без Нюськи было. И без Параски тоже. Так как же тут быть? И Маркел сидел, смотрел в чернющее окно и думал. И так и не заснул, пока за окном не начало светать.

51

И почти сразу же за дверью послышались шаги, после открылась дверь, в ней показалась голова и строгим голосом сказала, что чего расселся, когда уже пора идти. Маркел встал и пошел к двери. Там стоял человек, одетый челядином. Он, ничего уже не говоря, первым пошел по переходу. Маркел пошел за ним. Время было утреннее, в переходах посветлело, но людей было еще немного. Челядин провел Маркела вправо, влево, после вверх и вниз по лестницам, а потом остановился возле одной из дверей и осторожно постучал в нее. Дверь открылась, из нее выглянула еще одна голова, но уже в высокой шапке, посмотрела на Маркела и велела заходить.

Маркел зашел. Это была небольшая горница, обставленная на иноземный лад, почти как на английском подворье, и там прямо впереди за столом сидел Бельский в златотканой парчовой шубе и игрался с птицей. Птица была маленькая, желтая, она сидела в позолоченной клетке на жердочке и недовольно чирикала, а Бельский, наслюнив губы, ее передразнивал. Птица злилась, прыгала по жердочке и уже не пела, а только сердито щелкала клювом. Бельский отвернулся от нее, посмотрел на Маркела и сказал веселым голосом:

— О, как свищет! А ты так умеешь?

Маркел умел свистать, и очень даже складно, но тут он покачал головой — нет, не умею.

— О! — еще раз сказал Бельский, а после, уже отвернувшись от клетки, сказал вполне серьезным голосом: — Ну, что я тебе скажу, Маркелка? Недоволен я тобой. Не слушаешься ты меня. Я же тебе что велел? Чтобы ты пошел к князю Семену и сказал ему уняться. А ты что вместо этого сделал? Ты куда пошел?

— К тебе, боярин, — ответил Маркел.

Бельский на это только укоризненно покачал головой и продолжил:

— Ну ты и дерзок!.. А знаешь, что с дерзкими бывает? Про Савву слышал?

— Слышал.

— И кто виноват? — спросил Бельский. И сам же ответил: — Он сам виноват. Ему же что было сказано? «Брось в огонь, а то вдруг от него порча!» А он не поверил. И где он теперь? Вот! Потому что порча! Нельзя было доставать!

— Что доставать? — спросил Маркел.

— Вот еще один мудрец! — сердито сказал Бельский. — Он ничего не знает! А я что, не вижу или мне не доносят, что ты целыми днями по царским хоромам нюхаешься? Я же говорил тебе: «Уймись!» Да только куда там! И вот мне уже новый донос: Маркелка к Савве бегал, они сидели, запершись, шушукались. Меня сразу как огнем обожгло! Я к Савве! А у него Господь разум отнял, он и мне сразу с порога: «Не спалил я твою шахмату, а вытащил из огня и отдал кому надо. И будет теперь тебе, боярин, за все расплата». Это он мне грозит, пес! Тогда и я ему: «Кому отдал?» А он: «Не скажу!» И как мы его ни трясли, а он молчит, как пень. Тогда я говорю: «Василий!..» Ну, и не стало Саввы. Жалко мне его, он был славный истопник, у него огонь всегда ярился. А тут вдруг деревяшку пожалел! И, что всего обиднее, переискали мы там все, а не нашли ничего.

Тут Бельский замолчал и стал смотреть на Маркела. Маркел спросил:

— А что искали?

— Вот верно! — сказал Бельский. — Что? Да деревяшку вот такую, двухвершковую, не больше. Сколько с нее жара? Тьфу! А спрятал! Или в самом деле, как он говорил, хоть я этому не верю, отдал кому-то? Да вот хоть тебе. Ты же ходил к нему, я знаю. Так и отдай теперь!

Маркел усмехнулся и сказал:

— Про что ты говоришь, боярин? Я не понимаю.

Бельский посмотрел на дверь, там никого уже не было, и сказал:

— А чего тут понимать? Я тебе просто скажу: отдашь мне шахмату, я отдам тебе Нюську. А не отдашь, я Нюську не отдам. Что с ней приключится, будет на тебе висеть, твой будет грех, потому что это ты ее не пожалеешь.

Маркел изменился в лице и сказал:

— Государь боярин! Я ничего не понимаю. Ничего не знаю! Савва мне ничего не рассказывал и ничего не давал!

— Эх, — сказал Бельский, усмехаясь, — сейчас бы заставить тебя побожиться, чтобы ты смертный грех на себя взял. Но я добрый, Маркел, я не Годунов, я этого делать не стану. А я просто скажу: не отдашь, твоя беда. И Нюськина. А я еще после велю Параске передать, что ты из-за поганой шахматы ее дочь на страшные, позорные муки отдал. Передать такое? Или скажешь, где шахмату спрятал? Только смотри у меня, не бери еще один грех на душу, не лги! Потому что мои люди сперва сходят и проверят. Найдут шахмату — и я тебя отпущу вместе с Нюськой сразу, вот крест! — Бельский широко перекрестился. — А не найдут, не быть тебе живым. Ну что, скажешь, где шахмата?

Маркел смотрел на птичку и молчал. Птичка чистила клюв. Потом чирикнула. И Маркел расстегнул шубу, залез под рубаху, нащупал там шахмату, сжал ее в кулаке, подступил к столу и протянул кулак, все еще его сжимая, к Бельскому. Бельский подставил под него ладонь, сказал:

— А ты отчаянный, Маркел. Я же мог тебя сперва и обыскать.

Маркел усмехнулся и ответил:

— Стал бы такой важный боярин об меня мараться. Быть не может!

Бельский улыбнулся в бороду. Маркел разжал кулак, цесарь упал на ладонь к Бельскому. Бельский только глянул на него и сразу сокрушенным голосом сказал:

— Так он обгорел же как! Головы совсем не видно.

— А что голова? — спросил Маркел.

Бельский ворочал на ладони цесаря, молчал. После опять заговорил:

— Если бы я знал, что он так обгорел, я бы о нем и не думал. Да и чего думать? Никто государя не травил. Он сам помер, без яду. Просто вот тут, где была голова, на короне стояла вот такая иголочка. Называется громовая стрела. Ну или чертов зуб. И такому зубу яд не нужен. Его только надобно наговорить, и тогда от него кровь леденеет. Так и тогда царь: как он только об этот зуб укололся, у него там, сперва только в пальце, кровь сразу стала, как лед, а после, как только эта ледяная кровь до сердца добежала, сердце сразу лопнуло. И все! Никакой доктор Илов ничего не сыщет. Скажет: удар с ним случился. Так что зря я тебе Нюську обещал. Обманул ты меня, Маркел! Обманул, ведь так же?

Маркел молча смотрел на Бельского и думал: взять грех на душу или не взять, взять или не взять, взять, не взять? Да и взял бы! А как Нюська? Что будет тогда Нюське? А Параске? И Маркел стоял столбом, не шевелился, а нож у него в рукаве как будто свинцом наливался и так и тянул руку вниз.

А Бельский, этого не замечая, усмехнулся и опять заговорил:

— Ловкий ты, Маркел, тут ничего не скажешь… Подсунул обгорелую деревяшку и еще взамен просишь девчонку. Совсем стыд потерял! Зачем тебе, такому бугаю, девчонка? А зачем Параска? Она же замужняя женщина! Как тебе не совестно, Маркел? Что ты себе позволяешь, в какой грех и себя и их вводишь? На тебе же крест, Маркел!

Маркел сжал зубы и начал читать Отче наш. Читать про себя, но очень громко. Потом прочел еще раз. А потом еще. А Бельский говорил и говорил! А Маркел его не слушал! Пока Бельский вдруг очень громко не сказал:

— Но если дал слово, то надо его держать!

Маркел очнулся, посмотрел на Бельского. А тот встал от стола, подошел к печи и бросил в нее цесаря. И кочергой подгреб уголья.

— А Нюська? — сразу же спросил Маркел.

— О! — сказал Бельский. — Верно… — Повернулся и позвал: — Ивашка! — Вошел челядин. — Приведи девчонку, — велел ему Бельский.

Челядин поклонился и вышел. Бельский вернулся к столу, сел и начал подсвистывать птичке. Птичка запела, но очень противно. Бельский замахнулся на нее, она умолкла. Бельский повернулся к Маркелу и опять заговорил:

— Не бойся за Нюську. И за себя тоже. Вы мне живые нужны. И вы мне еще послужите! Ведь же как только Годунов узнает, что ты мне шахмату отдал, так он сразу повелит тебя убить. И ты сам ко мне прибежишь. И я тебя приму. Я своих верных слуг никогда не бросаю. Вот даже взять лопаря. Помер — И стал никому не нужен. Валялся в леднике! А я велел, чтобы было все по их лопарскому обычаю, и его отнесли на пустырь и сожгли. В небо ушел, у них это так называется. Дикость, конечно, но у них такая вера. Прости, Господи! — И он широко перекрестился.

Вот как ловко, подумал Маркел, сжег последнюю зацепку, без ничего меня оставил! А Бельский уже продолжал:

— Я тебе много чего могу посулить. Ну да чего там! Ты лучше вот что: приходи ко мне завтра сразу поутру, я тебя к себе в настоящую службу возьму вместо Шкандыбина. А он получал немало. Я же своих слуг не обижаю. Не то что твой жаба Семен! Я…

Но дальше он досказать не успел, потому что тут открылась боковая дверь и челядин ввел Нюську. Она была одета по-домашнему, легко, но на плечах у нее для тепла, была накинута чужая шуба, очень ей великоватая. Зато ей в ней тепло подумал Маркел. Нюська смотрела в пол, молчала. Маркел подошел к Нюське и взял ее за руку. Рука у нее была холодная-холодная. Маркел тихо спросил:

— Тебя где держали?

— В погребе, — так же чуть слышно ответила Нюська.

Маркел, больше ничего не говоря, повел Нюську к двери. Челядин им открыл, они вышли.

52

За дверью их ждал первый челядин. Он повел их обратно. Когда они вышли на крыльцо, Маркел сказал, что дальше они сами. Челядин остановился. Маркел и Нюська сошли вниз, во двор, и пошли по задам, а после мимо служб. Маркел молчал, продолжая держать Нюську за руку. Нюська вдруг сказала:

— Я знала, что ты придешь.

Маркел повернулся к ней, усмехнулся и спросил:

— Откуда знала?

— Чуяла, — ответила она. После прибавила: — Ты ловкий.

А на Маркела не смотрела! Потом, также не глядя на него, прибавила:

— Я думала, ты придешь ночью.

— Почему? — спросил Маркел.

— Ночью было очень страшно, — ответила Нюська. И только теперь повернулась к Маркелу. Глаза у нее были грустные-грустные.

— Ночью я не мог, — сказал Маркел. — Зато утром пришел сразу. — Потом спросил: — А почему ты про меня думала?

— А про кого еще? — сказала Нюська. — Никого у нас больше нет. — Помолчала и добавила: — Был бы мой батюшка жив, разве бы я про тебя вспомнила? Да никогда!

И она опять отвернулась. А после даже руку вырвала. Они шли рядом. Шли к воротам. Маркел молчал. А что было говорить? Нюську было очень жаль, а сам он что, думал Маркел, сам он хоть…

И запнулся. Потому что вспомнил: шахмату он отдал, лопаря сожгли, Савву повесили, дядю Трофима зарезали, ведьму тоже. Кто еще? А, пищик Гриша! Ну, и государь, конечно, этого первей всех. Вот сколько свечек! И никакого проку. Правильно Бельский сказал: как только Годунов узнает, кому он отдал шахмату, так сразу скажет: на дыбу его! И кнута! Подумав так, Маркел аж заскрипел зубами и остановился.

— Ты чего это?! — сказала Нюська. — Что с тобой?

— Порча на меня нашла, — ответил Маркел в шутку.

— Так ты еще и порченый? — сказала Нюська. — Фу, какой!

— Винюсь, — сказал Маркел.

Они опять пошли молча. Подошли к воротам. Там у Маркела ничего не спрашивали, а загодя открыли, и они прошли на улицу.

По улице они шли вместе, но Маркел стал понемногу отставать, потому что куда теперь спешить, думал он, поздно спешить, и отставал, и отставал от Нюськи. Она то и дело останавливалась и поджидала его. Так они прошли мимо тына двора Бельского и теперь уже шли мимо князя Семена тына, а дальше был уже виден государев дворец и даже угол Куретных ворот. Нюська, уже в который раз остановившись, дождалась Маркела и спросила:

— Это тебе моя мамка сказала, что меня украли?

— Да, — сказал Маркел.

— А как меня украли, она знает?

— Нет.

— Чего ты такой вареный? — весело спросила Нюська. — Ведь все так славно обошлось! Айда к мамке, мамка будет очень рада. Она сейчас у боярыни, им об это время всегда калачи приносят и всякие другие сласти. Я тебя к ним проведу, я знаю один тайный ход.

— Нет, — сказал, улыбаясь, Маркел. — Мне нужно к князю Семену.

— А после?

— А после я к вам приду.

— Смотри, слово держи! — сказала Нюська. — А я побегу, мамка, наверное, вся извелась. Приходи скорей, а то все калачи съедим.

С этими словами она развернулась и побежала к Куретным воротам. Ей там сразу же открыли, и она пропала.

А Маркел прошел мимо этих ворот, на них даже не глядя. Потом так же прошел и мимо князя Семеновых ворот и остановился на крестце, на перекрестке, то есть. Куда теперь идти, думал Маркел. Куда ни поверни, везде беда. Одно спасение: вернуться, тихо вывести Милку, запрячь, пасть в сани — и по бокам, и по бокам ее вожжами, и так до самого Рославля. И тогда, пока князя Семена люди до туда доедут, можно будет много водки выпить.

Только Маркел так подумал, как вдруг сбоку послышался топот. Маркел оглянулся и увидел, что это Степан едет на коне, а за ним идут стрельцы, наверное, вся его сотня — все в белых шубных кафтанах, рожи у всех красные, злые. А у Степана злее всех. А как он заметил Маркела, так его совсем перекосило!

— Поберегись! — сердито крикнул он. — Пади! — и замахнулся камчой.

Маркел даже не шелохнулся. Тогда Степан еще сильнее замахнулся и хлестнул изо всей силы! И сбил с Маркела шапку! Шапка полетела в грязь. Степан шагом поехал дальше. За ним, меся грязь, протопали стрельцы, злобно глядя на Маркела. Маркел поднял шапку и стал оттирать ее от грязи.

Стрельцы повернули влево. К Никольским воротам, подумал Маркел. Служба у них! И продолжал чистить шапку. Когда вычистил, надел ее, подумал: это недобрая примета — сперва сбили шапку, а потом возьмут ниже, по шее, и тоже собьют. А как же он думал? Но тут же подумал: а они как думали? Что он будет прятаться, как мышь? Нет, он не мышь! Маркел развернулся и пошел обратно, к Куретным воротам.

Только он к ним подошел, как в них открылась калитка и из нее вышел Ададуров. Он был чернее тучи. А как увидел Маркела, так еще сильнее почернел и очень недобрым голосом сказал:

— А, это ты! А я тебя везде ищу. Пойдем, тебя боярин ждет.

И они вошли в калитку. Какой боярин, подумал Маркел, неужели уже Годунов? Ведь если это так, то, значит, сразу на кол! Ну да Господь милостив, подумал дальше Маркел и перекрестился.

53

Они шли по переходу и молчали. Ададуров шел первым и не оборачивался. Ведет, как скота на живодерню, подумал Маркел.

Только один раз, уже на рундуке, Ададуров мельком глянул на Маркела и, поморщившись, махнул рукой — мол, побыстрей шевелись. Маркел шевелился, как мог. А Ададуров шел быстро, шаги у него были большие.

Зато возле своей двери он вдруг резко остановился и снял шапку. Маркел, глядя на него, снял свою. Ададуров открыл дверь, и они вошли.

В горнице было не очень светло, но Маркел сразу увидел Годунова. Что это и есть Годунов, Маркел нисколько не сомневался, а после это скоро подтвердилось, когда, обращаясь к нему, Ададуров величал его боярином Борисом Федоровичем. А пока что, с самого начала, было так: Маркел увидел сидящего за столом человека. Ничего особенного в нем не было: и шапки, и шубы Маркел видывал и побогаче, и очи погрозней, и нос поорлиней. А вот зато таких рук Маркел в жизни не видел! Пальчики на них были тоненькие, белые, холеные и все в перстнях. Перстни так и сверкали! Маркел смотрел на них и не мог оторваться. Годунов это заметил и пошевелил пальцами. Перстни еще сильнее заискрились.

— Вот, — сказал Ададуров, — привел.

И подтолкнул Маркела в спину. Маркел отвесил Годунову низкий, так называемый земной поклон, а после еще один. Годунов был совсем не старый — было ему лет тридцать — тридцать пять, не больше, и бороденка у него была жидкая, а усы и вовсе будто кто-то выщипал. Годунов негромко откашлялся, поднес кулачок к губам, меленько утерся и посмотрел на Ададурова. Ададуров оборотился к Маркелу и велел рассказывать. Но Маркел молчал, не зная, с чего начинать. Да и боялся брякнуть лишнее. Тогда первым начал Ададуров:

— Я посылал тебя к Спирьке. Ты к Спирьке ходил? Что он говорил?

— Ну, говорил, — сказал Маркел с опаской. — Говорил, что, когда принесли им новые шахматы от Жонкина, Бельский их осмотрел и сказал, что все они славно сработаны. А вот белого цесаря, сказал, надо еще подправить. Тогда его люди взяли цесаря и опять понесли к Жонкину. А после, и уже подправленного, принесли обратно. Но принесли очень быстро! Вот я и думаю, что во второй раз они уже не к Жонкину его носили, а куда-то здесь поближе.

— К себе они его носили! Га! — хищно сказал Ададуров. И тотчас же еще спросил: — А дальше что? Что они в нем переделали?

— Голову, — сказал Маркел. — У него там, в голове, в короне, Жонкин было вставил золотое перышко, очень забавное, а эти это перышко выдрали и вставили вместо него вот такую маленькую штучку. — Маркел даже показал, какую, и прибавил: — Штучка эта называется громовая стрелка. Или чертов зуб.

— А! — только и воскликнул Ададуров и посмотрел на Годунова. Годунов улыбнулся. — Ладно! — сказал Ададуров. — А дальше?

— А дальше, — продолжал Маркел, — я пошел к Бельскому, и он сказал, что да, все так оно и было: они заменили золотое перышко на железный чертов зуб, государь об него укололся, кровь у него сразу застыла, эта стынь пошла по жилам, вошла ему в сердце, сердце лопнуло, и государь преставился. И это легко проверить! — тут же прибавил Маркел. — Вы только пойдите и гляньте, есть ли у государя на правой руке, на пальце, дырочка, укололся ли он или нет… — Тут Маркел замолчал, потому что увидел, что Годунов грозно нахмурился… но все равно не удержался и договорил уже скороговоркой: — Кто меня к царю допустит? А вас запросто! И вам только один разик глянуть. На царский палец!

И он посмотрел на Ададурова. Ададуров усмехнулся и сказал:

— Глянем, глянем, а как же… Но ты не за царя ответ держи, а за себя. Так, говоришь, тебе про чертов зуб сказал сам Бельский. Сказал, а после отпустил тебя. Вот так: оговорил себя, во всем признался, взял на себя грехов не меряно, а после говорит: а ты, брат Маркел, иди себе с Богом, я не держу тебя. Так или нет?

— Ну, не совсем, — сказал Маркел и тяжело вздохнул. — Сперва он велел, чтобы я отдал ему шахмату. И я ее отдал.

— Что? — тихо спросил Ададуров. И уже громче прибавил: — Того цесаря ему? — А потом в полный голос вскричал: — Да ты понимаешь, что ты сделал, змей? Ты все сгубил! Да я тебя прямо сейчас велю казнить! Да я…

— Федя!.. — громко сказал Годунов. Ададуров замолчал. А Годунов, повернувшись к Маркелу, продолжал уже негромким и спокойным голосом: — Вот ты, говоришь, был у Спирьки, а после, как узнал про эту громовую стрелку, так сразу пошел к Бельскому. Никуда не заходя, к нему. Так, что ли?

— Нет, не совсем, — сказал Маркел.

— Во-от! — нараспев протянул Годунов. — И я сразу вижу, что здесь ты кривишь. А как было на самом деле?

— На самом деле, — ответил Маркел, — я сперва встретил Параску.

— Кого? — не понял Годунов.

— А! — сердито сказал Ададуров. — Одна баба. Дальше!

— И эта баба, — продолжал Маркел тоже сердито, — мне сказала, что Бельский украл ее дочку и грозит ее замучить, если я не отдам ему шахмату. Ну, я тогда и пошел к Бельскому. И отдал ему шахмату. А он отпустил ту Параскину дочку, и я с ней оттуда ушел.

— И это все? — спросил Ададуров.

— Все, — сказал Маркел. — Да, и еще! Бельский мне еще рассказывал, как они царя убили. Это было так: сперва Бельский велел…

— Про Бельского мы уже слышали! — громко сказал Ададуров. — Ты про себя говори.

— А что про меня говорить? — удивился Маркел.

— А то! — еще громче сказал Ададуров. — Ты ему шахмату отдал?

Маркел утвердительно кивнул.

— Вот, славно как! — злобно продолжил Ададуров. — Савву они повесили. Дядю Трофима зарезали. И того, кто его резал, зарезали тоже. И ведьму. И пищика. И лопаря. Всех подряд на тот свет! Никаких концов не осталось, никого не пощадили. Только одного тебя! А почему? Да потому, что ты ему продался! Я…

— Тпру! — строго сказал Годунов.

Ададуров замолчал. Годунов повернулся к Маркелу, посмотрел на него, поморгал глазами, подвигал бровями, а после сказал так:

— А что! А, может, ты и вправду никому не продавался. Бельский тебя просто пожалел. Отдал девчонку, а ты ему за это отдал шахмату. И ты пошел от него. Могло такое быть? Могло! Очень даже запросто. И я тебе в этом верю: так было! Ну а вдруг другие не поверят? И станут везде говорить, что Годунов злодеев покрывает. Зачем мне такие речи? Поэтому, прежде чем другим про это рассказывать, нам надо тебя испытать, крепок ли ты в своих словах. — И, обернувшись, окликнул: — Ефрем!

Скрипнула задняя дверь, и из-за печи вышел Ефрем. Был он, как всегда, в своей подарочной красной рубахе, но вот вид у него самого был очень хмурый. А посмотрел на Маркела и хмыкнул. Маркел в ответ улыбнулся. У него не было зла на Ефрема. Ефрем не виноват, думал Маркел, у него судьба такая. Вечером свечку поставит, отмолит.

— Давай! — строго велел Ададуров.

Ефрем схватил Маркела за руку. Маркел опять улыбнулся. Ему вдруг почему-то показалось, что ему хочется помучиться. Ефрем заломил ему руку и наклонил его всего вперед. Маркел повалился на колени. Ефрем заломил сильней. Маркела бросило в пот. Ефрем повернул и поддернул. Маркел громко скрипнул зубами.

— В глаза смотри! — строго сказал Годунов.

Маркел поднял голову и стал смотреть ему в глаза. Годунов спросил:

— Сколько тебе Бельский посулил?

Маркел молчал. Не хотелось ему говорить, вот и все. Годунов кивнул. Ефрем дернул Маркела за руку — и показалось, будто оторвал ее. Маркел не выдержал и охнул. Ефрем рванул еще. Маркел упал носом в пол.

— Давно ли ты ему служишь? — спросил Годунов.

Маркел молчал и только шмыгал носом. В носу было полно кровищи, дышать было нечем.

— Ох, змей какой… — сердито сказал Ададуров. — Как подползал! Я, говорил, из Рославля, я никого здесь не знаю, я темный. А сам государя отравил, скотина!

— Как это? — удивился Годунов. — Его же здесь не было.

— Не было, а вот приехал, — сказал Ададуров. — А назавтра государь сразу того! И Трофима Пыжова, своего приятеля, тоже он зарезал. И ведьму Козлиху. Ох, представляю, сколько Бельский ему отвалил! Кончать его надо, боярин, пока стрельцы сюда не набежали.

Годунов молчал. Ефрем отпустил одну руку, и Маркел утерся. Дышать стало легче. Жалко Нюську, подумал Маркел, не дадут девчонке покоя, хоть бы успела калачей поесть, пока эти за ней придут. А если так, то надо будет тянуть время, пусть хотя бы калачей наестся, дитя она еще совсем…

Вдруг за окном раздался выстрел. Из пищали, подумал Маркел, а после еще и еще, а после залпом, правда, вразнобой. И почти сразу бабахнула пушка.

— О! — тихо сказал Годунов. — Где это?

Маркел шмыгнул носом и ответил:

— От Никольских.

Тут опять послышалась стрельба. После, уже было слышно, закричали.

— Ефрем! — строго сказал Годунов. — Иди, глянь.

Ефрем отпустил Маркела и пошел к окну. Маркел приподнялся и сел на полу. Ефрем смотрел в окно и молчал.

— Что там? — спросил Годунов.

Ефрем не ответил — смотрел.

— Ты почему решил, что это от Никольских?! — спросил Ададуров.

— Так я видел, как они туда прошли, — сказал Маркел. — Степан со своей первой сотней.

— Степан! — радостно воскликнул Ададуров. — Степан Никольские открыл! Дурень, почему молчал? Степан же теперь наш! Со вчерашнего дня! Вон, государь, — и Ададуров указал на Годунова, — государь боярин посулил ему: откроешь нам Никольские, озолочу!

— Озолочу! Озолочу! — торопливо повторил за ним Годунов, а сам уже пошел к окну. — Ефрем, что видно?

— Ничего пока, боярин! Крышами закрыто все. А внизу народ бежит.

— Здесь на помост есть дверь, на гульбище! — воскликнул Ададуров. — Маркел, чего расселся? Дверь на зиму забитая. Открой!

Маркел встал и шагнул к двери. Ададуров кинулся за ним. Вместе они начали рвать дверь. За окном опять стреляли.

— Наши пришли, зарецкие! — радостно приговаривал Ададуров, дергая за ручку двери. — Девять полков — не шутка!

Дверь с противным скрипом растворилась, за ней был помост, весь занесенный грязным снегом и по краям покрытый наледью. Ададуров, Маркел, Годунов и следом за ними Ефрем выбежали на помост. Оттуда было видно все как на ладони — вон открытые Никольские ворота, а из них валом валили стрельцы в желтых шубных кафтанах и с дымящимися пищалями в руках.

— Аристарховы идут! — радостно воскликнул Годунов.

— А вон Лука Иванович! — прибавил Ададуров. — На аргамаке, слева.

— Вижу! — весело воскликнул Годунов. — А вон и Степан! — и, перегнувшись через перила, указал вниз.

Там и в самом деле шли стрельцы в белых кафтанах, а впереди них ехал Степан. Степан размахивал посохом и что-то выкрикивал, но, что именно, нельзя было понять, потому что шум в Кремле был просто невообразимый. Везде было полно стрельцов в разноцветных кафтанах, и все они валили дальше, к Архангельскому собору и главному, так называемому Золотому крыльцу.

— Ох, ты, Господи! — воскликнул Годунов. — Хватит глазеть, Федор! Нас там ждут!

И он, развернувшись, широким шагом пошел с помоста через горницу и дальше сразу в дверь. За ним так же спешно пошел Ададуров. Но, правда, перед тем, как выйти, он посмотрел на Маркела, радостно заулыбался и сказал:

— В рубашке ты родился, вот что! Но мы с тобой еще поговорим…

И вышел. Маркел стоял, не зная, что и думать. Ефрем улыбнулся и сказал:

— А он прав. Замучил бы я тебя насмерть. Я по Годунову это сразу понял. Если он вот так руки складывает, то это мне знак, что надо строго. Ну да теперь не до тебя, конечно, — прибавил он уже без всякого довольства. — Дело же какое собирается! Государя будут хоронить. И другого выбирать. Видишь, сколько их пришло? И все они будут кричать за Федора. А за Димитрия кому кричать?

Маркел глянул вниз. И в самом деле, подумал он, красных кафтанов первого полка нигде не видно.

Вдруг где-то далеко опять послышалась стрельба.

— А это уже от Бельского, — сказал Ефрем. — Обложили его там, как медведя в берлоге. А он отбивается. Ну да недолго ему это. Снимут с него шкуру! А пока не снимут, про тебя не вспомнят. Поэтому иди-ка ты сейчас домой, выпей шкалик, прочти Отче наш и ложись передохни. И Бог тебе в помощь!

Маркел ничего на это не ответил, а медленно вернулся в горницу, медленно подобрал с пола шапку, так же медленно ее надел и вышел — тоже медленно.

54

В переходах было шумно: бегали какие-то люди, хлопали двери. Из-за дверей слышались громкие голоса — где радостные, где недовольные.

На внутреннем государевом дворе было еще шумней. Там, кроме дворни, толклись немало стрельцов в самого разного цвета кафтанах. Были среди них и красные. Это, наверное, из тех, которые переметнулись к Годунову. Маркел шел дальше, к Куретным воротам.

Они стояли, распахнутые настежь, стражи возле них никакой видно не было. Маркел вышел на улицу и увидел, что и князя Семена ворота тоже стоят открытые и в них входят стрельцы в черных шубных кафтанах. Еще один зарецкий полк, подумал Маркел, глядя на них. И вошел следом за ними.

На князя Семена переднем дворе и без того уже было немало стрельцов. Они стояли несколькими кучами и ждали приказа. Полезут через тын, на Бельского, предположил Маркел и тут же отметил, что на княжеском крыльце стоят княжьи сторожа и их вдвое больше обычного. Старшим над ними был Мартын, княжий дворский. Мартын держал в руке саблю и очень подозрительно поглядывал на стрельцов. На Маркела он смотреть не стал. Маркел пошел дальше.

На заднем княжьем дворе было тихо, только в его дальнем углу, возле поленниц, стояла куча стрельцов в синих кафтанах, и у всех в руках были пищали. Маркел пошел мимо поварни. Там почти сразу же открылась дверь, на помост вышла Демьяниха в красной короткой шубке и, широко улыбаясь, сказала:

— Бог в помощь!

Маркел ответил ей так же. Тогда она продолжила:

— Небось голодный? Хоть бы зашел когда. Я бы тебя пирогом угостила. Ты какие любишь? Сладкие? Горячие? — и еще шире улыбнулась.

Маркел, не зная, что ответить, покраснел, пожал плечами и пошел дальше. Демьяниха вслед ему крикнула:

— Тьфу! Да чтобы ты подох, скотина!

Маркел, не обернувшись, пошел дальше. А стрельцы пошли к поленницам. Сейчас они на тын полезут, подумал Маркел, не зря же они взяли с собой лестницу.

Но тут от тына, из-за дров, послышалась стрельба. Стрельцы вначале растерялись, а после кинулись вперед и скрылись за дровами. Стрельба утихла.

Маркел поднялся к себе на помост, подошел к Параскиной двери и прислушался. За дверью было тихо. Маркел постучал. Никто не отозвался. Тогда Маркел прошел дальше, зашел к себе и осмотрелся. В горнице было сумрачно. И дух стоял тяжелый, нежилой. Маркел снял шапку, подошел к божнице, поправил лампадки. Прочел Отче наш. Вспомнил Ефрема и подумал, что осталось еще выпить шкалик и можно ложиться. Но пить не хотелось. Тогда Маркел собрал остатки дров, сложил их в печь и поджег. После зажег лучину. Стало немного веселей. Маркел сел с краю стола и начал осматриваться так, как будто он там в первый раз. А что, подумал Маркел, а ведь он тут почти не бывает, все в каких-то делах, и стал смотреть на дяди-Трофимов ковер возле дальней, запечатанной двери. На ковре висели сабли, пищаль и два пистоля. Маркел подошел к ковру, начал рассматривать пистоли, но руками их не трогал. Редкая вещь — пистоль, дорогая, с уважением думал Маркел, где дядя Трофим их взял? А что за дверью? Маркел стал рассматривать печати на двери. На них, как и на его овчинке, был орел. Маркел вздохнул, вернулся к лавке, снял шубу и скрутил ее, положил в изголовье и лег.

В печи потрескивал огонь, где-то вдалеке, в стороне Бельского, стреляли, но не очень яро. Маркел вдруг подумал: а зачем Бельский царя отравил? Боялся, что тот его прогонит, заведет себе новых любимых слуг? Но убить царя — это еще как-то понятно, хозяев частенько не любят и затевают против них лихое. Но вот зачем было лопаря убивать? И как это лопарь, такой ловкий, вдруг им поддался? Или он нарочно дал себя убить? А что! Не хотел он обратно домой возвращаться, в глушь эту, вот и подумал: а что, а пусть убивают, все равно меня нельзя убить, а можно только зарезать! И его зарезали. А так он жив. И ему хорошо! Теперь он будет здесь, в царевом дворце, жить вечно. Вот житуха! Вот где запирует! Подумав так, Маркел невольно усмехнулся… И тут же помрачнел, когда подумал: что, а чем он лучше лопаря? Тоже обратно уезжать не хочет в свой Рославль и здесь изо всех сил за все цепляется. Ему морду бьют, а он все равно цепляется. Его на дыбу поднять обещают, а он все равно домой не едет! И даже сейчас, ведь же по уму как надо было делать? А вот как: пока вся эта суета и толкотня, быстро собирайся, садись в сани и ехай домой, благо все ворота нараспашку!

Так нет! Он же лежит, как блин, под ним уже огонь разводят, сейчас его поджарят и сожрут, а он все равно лежит, скотина, и не шевелится!

Вдруг где-то сбоку заскрипело! Что это? Лопарь? Маркел подхватился, сел на лавке и прислушался. Но ничего слышно не было. За дверью никто не стоял, не ходил. За стенкой тоже было тихо. Маркел лег на лавку, подкатился к самой стенке и подумал, что если приложиться к ней ухом, то как только Параска вернется, он ее сразу услышит, и начал слушать. Слушал, слушал — и заснул. А что! Когда он в последний раз спал? И сколько? Вот и сморило с устатку, известное дело…

55

Проснулся Маркел поздно, когда уже начало смеркаться. Кто-то скребся во входную дверь. Маркел подождал немного, а после сел, спустил ноги с лавки и строго спросил:

— Ну, чего?

— Маркел Петрович, это я! — послышался голос Фильки. — Впустишь меня?

— Впущу, — ответил Маркел не очень довольным голосом.

Вошел Филька. Маркел ему кивнул. Филька сел, куда было указано.

— Чего пришел? — строго спросил Маркел.

— Да так, — без всякой радости ответил Филька. — Опять моя взъярилась! Не открывает. Ругается матерно. Что с ней?

Маркел пожал плечами и зевнул.

— Спишь! — сказал Филька. — Может, ты сейчас во всей Москве один только и спишь. Знаешь, сколько к нам сейчас народу набилось? В Архангельский собор. Не продохнуть!

— Чего это они? — спросил Маркел.

— Ну, как чего? — даже удивился Филька. — С царем прощаются, чего еще. Сказали, завтра будут хоронить, вот люди и спешат. А может, даже и сегодня. Может, прямо этой ночью похоронят. А что! Царь грозный был! Днем он еще мало ли чего… А ночью, сонного, плитой накроют, и шабаш!

— Что ты такое несешь?! — гневно воскликнул Маркел.

— Это не я, — сказал Филька. — Это сейчас все так говорят. Ты вот сходи в собор, потолкайся меж людьми, так и не такое услышишь. А лежит, как живой! Все морщины распрямились, глаза огнем горят.

— Как это — глаза горят? — не поверил Маркел. — Глаза же закрыты всегда.

— У других всегда, а здесь нет. Не закрываются! А монетками накроют, монетки сползают, не держатся. Так и оставили глаза открытые.

— Ты сам-то это видел?

— Да как я увижу! Там, знаешь, какая толпища? Не пробиться. Ну, тебя, может, пропустили бы.

— С чего это? — настороженно спросил Маркел.

И не ошибся. Филька усмехнулся и сказал:

— Государь бы еще долго жил, говорят, да извели его злые люди. Была тут у нас одна ведьма, заварила корешков, передала через верных людей, государю вместе с медом поднесли, он выпил… Ну, и известно, что дальше. А знаешь, как ведьму звали?!

— Чего ты опять несешь?! — сердито воскликнул Маркел. — Какие корешки! Какая ведьма!

— Ну, может, и никакая, — не стал спорить Филька. — Да и разве это нашего ума дело? У нас есть свои дела. Вот моя мне дверь не открывает, это мое дело. А где Параска, знаешь?

— Где?! — сразу же спросил Маркел.

— Да не кричи ты так, — насмешливо ответил Филька. — Ничего с твоей Параской не случилось. Жива она. А вот со службы ее выперли. И даже не ее саму, а выперли ее боярыню, эту каргу Телятевскую. А Телятевскую выперли вместе с царицей. А царицу вместе с Бельским. Слышишь, уже больше не стреляют?

Маркел прислушался. И вправду, было тихо. Филька продолжал:

— Недолго же Богдашка верховодил. Показали ему козью морду! Ну, постреляли его люди из пищалей, ну, поорали через тын. А дальше что? Сколько стрельцов у Годунова? А сколько у Бельского? Вот и оробел Богдашка, шапку снял, простоволосый вышел. А Годунов как сидел на коне, так его камчой сверху по морде съездил и сказал: «Брысь в Углич! И сосунка с собой забирай, не нужен он нам здесь, у нас есть законный государь Феодор Иоаннович!» И Бельский поклонился и пошел.

— Что, сразу в Углич, что ли? — насмешливо спросил Маркел. — Пешком?

— Нет, пока что пошел только собираться, — сказал Филька. — И ни словечка не сказал. А что у царицы сейчас в тереме творится! Какой ор! Им же теперь всем в Углич, в эту глушь. Из Москвы! Ты представляешь? И твоя Параска там, и Нюська. И их дядя Тимофей. Он их утешает. Так что недолго здесь Параске оставаться, уедет она в Углич. И ты от тоски станешь к моей похаживать…

Маркел посмотрел на Фильку очень строго, но вслух ничего не сказал. Филька немного помолчал, а после все же не выдержал, брякнул:

— Знаю, знаю, почему она мне не открыла! И ты тоже знаешь.

— Надоел ты мне, — сказал Маркел. — Шел бы ты отсюда, вот что.

— Нальешь, уйду.

Маркел громко вздохнул, но все-таки сказал:

— Вон там, за кувшином, поищи.

Филька поискал, нашел початую, взял шкалик и налил доверху. Но только начал поднимать, как за окном послышался конский топот. Филька быстренько перекрестился шкаликом и выпил. Слышно было, как кто-то сошел с коня, поднялся на помост, подошел и открыл одну дверь, вторую — и вошел в горницу. И это был Ададуров! Вид у него был непонятный. Филька вскочил. Ададуров глянул на него, поморщился и, ничего не говоря, только указал рукой — и Филька боком-боком вышел. Маркел встал. Ададуров показал, что можно сесть. Маркел сел. Ададуров снял шапку, перекрестился на иконы и тоже сел к столу.

— Ну, что, были у царя? — спросил Маркел. — Руку смотрели?

— Не до царя нам пока, — строго сказал Ададуров. — Сидение у нас сейчас. Всей думой! Я оттуда только ненадолго выскочил.

Маркел недоверчиво хмыкнул. Ададуров разозлился и сказал:

— Хмыкай, хмыкай! А чего сам к царю не сходишь, не посмотришь?

— Так что я! — сказал Маркел. — Куда мне…

— А куда нам? — сердито спросил Ададуров. — Он же там не за печкой лежит, а на амвоне. А сколько народу там кругом! А свету! И я пойду туда и буду ему руки при всех разнимать. А в руках свеча! В перстах зажатая. И я стану персты отгибать… А что народ вокруг скажет?

— Так что, — сказал Маркел, — так и не посмотрим, что ли? И не узнаем?

— А чего узнавать? — удивился Ададуров. — И так все узнали. Давно! Сперва ты про шахмату, а после Ефремка про беличий хвост. Чего еще надо?

— А след от шахматы? — сказал Маркел. — На пальце. Или на ладони.

— Ну, след! Тоже сказал… — скривился Ададуров. — А если даже след и есть, так мало ли он от чего? Может, государь изволил баловаться ножичком и ненароком порезался. А может, где занозу зацепил. Или об веник покололся. В бане. А что! Он тогда утром в баню хаживал, и там вдруг веник. А?

Маркел ничего на это не ответил, а только еще сильней нахмурился.

— Да что ты смурной такой! — громко сказал Ададуров. — Да ты же сам еще сегодня говорил, что все доподлинно вызнал, до всего дошел. Вот люди тебе и поверили. А государь боярин Борис Федорович, этот даже больше, этот просто говорит: надо Маркелку слушать, Маркелка не соврет, как Маркелка скажет, так оно и было. Иди, говорит он, Федя, это мне, иди к Маркелке и вели, чтобы он рассказал про все, как оно было, а мы здесь, в Думе, боярам его речи повторим. Вот какая тебе честь, ты слышишь? — опять очень громко сказал Ададуров. — Как ты скажешь, так мы Думой и присудим! А мы там уже все собрались, и почти все думают, как мы: отравил Богдашка государя! Не зря лопарь беличий хвост показывал. А тут еще Андрюшка, Андрюшка Щелкалов, приехал, говорит, что принесет духовную, будем ее зачитывать. А там ясно сказано: место отчее и шапка царская, и царский посох Феодору, старшему, а младшему, Димитрию, Углич. А Богдашке это не понравилось! И он замыслил зло. А после его и содеял! А после сам себя и выдал! Ведь что после было? Ты ему шахмату отдал, а он что?

— Бросил ее в печь, — сказал Маркел.

— Вот! — сказал Ададуров. — Змеюка какая! Думал, шахмату сожжет, и следов никаких не останется. А вот и нет! А хвост остался! Беличий! Хвосты всегда остаются… И мы про них расскажем. Всем! Пусть все знают! Рассказывай!

— Что рассказывать? — спросил Маркел.

— С самого начала начинай, — опять сердито сказал Ададуров. — И ясно и просто говори. Мне же это после в Думе повторять, а там… Ну! Начинай. Вот ты приехал в Москву, зашел к дяде Трофиму. Дальше!

— Дядя Трофим стал накрывать на стол.

— Это пропускаем. Дальше!

— Наутро прибегают, говорят, что лопаря зарезали. Мы сразу пошли в Ближний застенок. Там он лежал. Дядя Трофим его перевернул…

И дальше Маркел еще долго рассказывал. Ничего не утаивал, как на духу: и про пищика Гришу, и про ведьму Домну, и про Савву, про Шкандыбина, про Бельского, про всех! Только на всякий случай не стал рассказывать про Параскиного дядю Тимофея. Потому что мало ли, и не чужой ведь человек. А так все рассказал. И даже еще в конце прибавил, что ему очень досадно то, что он отдал шахмату Бельскому и тот ее сжег и теперь нет никаких улик.

— Э, не горюй!.. — сказал на это Ададуров. — Главная улика вон где — лежит в Архангельском соборе, свечку держит. А про шахмату забудь. Тьфу на нее! Боярин про нее смеялся, говорил, что дурень Бельский думает, шахмату сжег — и ничего не осталось. Да у нас стрельцы остались, девять полков, а что у него? Один безголовый цесарь, да и того он сдуру сжег. И чья теперь возьмет?

— Боярина, конечно, чья еще.

— Правильные речи говоришь! — похвалил Маркела Ададуров. — И рассказал ты все складно, понятно. Но в последний раз ты это рассказывал. Понял?

— Как это в последний? — опасливо спросил Маркел.

— А вот так! — очень строго сказал Ададуров. — Было дело и закрылось. Зачем понапрасну народ будоражить? Это же сразу, как только узнают, пойдут кривотолки: на государя руку подняли, перехитрили государя, оплошал государь… А так чинно, ясно: государь преставился! Пришел положенный срок, и Бог его к себе прибрал. Без всякой шахматы! Вот как оно должно быть. И так и будет. Да и что теперь по государю слезы лить? Его теперь не оживишь, не воротишь. Помер — и помер. А Бельского накажем, это обязательно! И тебя, не бойся, не забудем. Будешь молчать, не забудем по-доброму, станешь трепать языком, за язык и подвесим. Теперь все понял? Вот и славно. Чарочку налей да выпей. А мне пора в Думу, меня там бояре ждут.

Ададуров встал, надел шапку, хмыкнул на прощание и вышел. А Маркел сидел столбом, не шевелясь, и смотрел ему вслед, на закрытую дверь. Потом повернул голову и стал смотреть на божницу. Потом медленно перекрестился. Потом вдруг подумал: Бельского поперли, прости, Господи, и так ему и надо, псу. Сколько народу погубил! Да вот если б только одного его поперли, а так с ним и царицу Марью, и царевича, и Телятевскую, и, может, и Параску с ними. В Углич, в глухомань какую! Эх, дальше подумал Маркел, вот как всегда в жизни бывает: и горе и радость рука об руку ходят. А чем его дело кончилось? Пшиком! Сколько раз голову в петлю совал, под нож подставлял, сколько людей вокруг убито, покалечено, оболгано, разорено, а теперь вдруг получается, что ничего этого не было, вот как! Ни шахматы, ни яду не было, ни ведьмы Домны. И дядю Трофима на твоих глазах не резали. Нюську не крали. И даже про царский палец с дыркой — про это тоже ты, Маркел, спьяну придумал. Да и кому тот палец нужен? Га! На него даже не глянут, а поскорей схоронят, накроют плитой и скажут: ты чего, Маркел, это тебе привиделось, ничего такого не было, не тревожь народ, государь сам по себе преставился, Божьим судом, а злодея накажем, ты не сомневайся, Маркел! Да и не твое это уже дело, а ты теперь, главное, молчи, пока язык не вырвали, а мы тебя за это после отблагодарим. Га! Знаем мы это «после»! Кто же не знает, чего ваши обещания стоят, во что ваши золотые горы оборачиваются? Поэтому ничего мне от вас не надо, а только хоть бы не убили. Я же много чего знаю, вдруг сболтну? Ненароком, по пьянке. Поэтому они сейчас посудят, порядят и приговорят у себя в Думе: а давайте этого рославльского под лед! Подумав так, Маркел не удержался и встал за столом. В горле сперло, стало тяжело дышать. А что, дальше подумал Маркел, ворон ворону глаз не выклюет, сговорятся они, ударят по рукам и подошлют человека. О, тут же подумал Маркел, а вот и шаги скрипят! Под окном кто-то прошел… И не один! Маркел отступил к печи и тряхнул рукавом, проверил, как там нож. Нож был на месте, Маркелу стало спокойнее.

А шаги поднялись по помосту, подошли к входной двери, открыли ее и прошли через сени, открыли внутреннюю дверь… И в горницу вошел Мартын, князя Семена дворский, а за ним два сторожа с бердышами наголо, конечно. Мартын на вид был очень злой. И таким же злобным голосом спросил:

— Чего глазья выпучил? Никогда меня не видел?

Маркел ничего не ответил, а только подумал: как только ближе сунется, сразу пырну! А Мартын уже опять заговорил, и теперь уже такое:

— Меня князь Семен прислал. Он сейчас в Думе. Так они там вот что приговорили: пока подберут приличного человека, вместо Трофима будешь ты. — И, не удержавшись, сердито прибавил: — Не знаю, чем они там в Думе думают!

И, злобно тряхнув головой, Мартын пошел к дальней, запечатанной двери. Сторожа, взяв со стола огонь, пошли за ним. Маркел пошел за сторожами. А дальше было так: один сторож светил, второй рвал клещами гвозди, а Мартын снимал печати. После он специальным железным крючком сунул в кованую скважину, там провернул — и дверь отворилась. Они, все четверо, в нее вошли. Там была маленькая горенка, обставленная очень просто: лавка, сундук, божница, возле лавки столик, сбоку и вниз от божницы окошко. И это все.

Да! А дальше была еще одна дверь. Мартын подошел к той двери и приоткрыл ее. Маркел тихо охнул! За дверью были богатые сени, а еще дальше, на другой их стороне, виднелась еще одна дверь, по обеим сторонам которой стояли рынды с бердышами. Бердыши были серебряные, золоченые. То есть там, понял Маркел, был прямой ход к князю Семену, вот как! И пока Маркел об этом думал, Мартын осторожно прикрыл дверь и очень негромким голосом сказал:

— Это если очень скоро надо. А понапрасну не хаживай. А если вдруг с той стороны закрыто, постучи, — и показал, как стучать.

После они все четверо вернулись в Маркелову горницу. Хотя, тут же подумал Маркел, теперь и та горница его, и эта. Не обманул Ададуров! Или это без него решили? Конечно, без него, это сам князь решил! Эх, дальше подумал Маркел… Но еще дальше он подумать не успел.

— Ладно, — сказал Мартын, — обживайся. А у меня дела. — И вдруг спросил: — А знаешь, от чего государь помер? — И сам же ответил: — Удар с ним случился. Это его лекаря, Ивана Нилова, сегодня из-под стражи выпустили, привели в собор, он государя посмотрел и приговорил, что это был удар. А Нилов — сильный лекарь! Если бы Богдашка его под стражу не запер, он бы государя выходил. И был бы жив государь! И Трофим был бы жив. И не ходил бы ты в стряпчих, Маркелка. А так везет дурням! Какое время пришло гадкое!

И развернулся и пошел из горницы. Сторожа пошли за ним.

Когда Мартын со сторожами вышел, Маркел по-прежнему стоял посреди горницы, не зная, что и делать и что и думать. Он стряпчий! Он живет в Москве! Его сам боярин Годунов приметил! Он к князю Семену вхож! Он…

А где Параска? Куда она пропала? А Нюська где? Чего они так долго не возвращаются? Может, с ними что случилось? Может, их уже забрали в Углич? А что, у нас такое запросто! А если так, тогда зачем все это? Да как же так? Да…

Ну, и так далее. Маркел стал ходить взад-вперед по горнице. Ничего ему же не было любо! Так он ходил, ходил, останавливался возле божницы, крестился и опять ходил, опять останавливался, опять ходил и думал, что гадалка ведь была права: околдовала его черная вдова, присушила и лишила ума-разума!

56

Вдруг за стеной что-то брякнуло. Маркел остановился и прислушался. Еще раз брякнуло! А потом раздался голос Нюськи. Потом Параски. Они о чем-то тихо, вполголоса спорили. Маркелу стало жарко, он поправил ворот. Схватился за шапку и надел ее. Нюська продолжала говорить. Маркел вытащил нож из рукава и засунул за голенище. Повернулся на иконы и перекрестился. Святой Никола с той большой иконы ему как будто подмигнул. Маркел улыбнулся и пошел к двери.

Выйдя на помост, Маркел осмотрелся. Начинало смеркаться, во дворе почти что никого не было. Сейчас быстро темнеет, март месяц, подумал Маркел, и это его почему-то обрадовало. Маркел подступил к Параскиной двери и постучался. Рука у него сильно дрожала, стук получился не ахти какой. Но Параска сразу же откликнулась:

— Открыто!

И голос у нее был веселый, как показалось Маркелу. Он вытер ноги об порог и вошел в сени. В сенях был сладкий дух. Может, она какие травы сушит, подумал Маркел, а рассмотреть ничего не сумел, потому что там было темно. Маркел на ощупь отыскал вторую дверь, толкнул ее и вошел.

Параска стояла возле печи и держала руки у груди. Одета она была очень хорошо, даже богато, как будто ждала гостей, и щеки у нее горели. А глаза сверкали! Нюську Маркел вначале совсем не заметил (а она сидела за столом), Маркел видел только Параску. А говорить совсем не мог!

— Дело какое? — спросила Параска.

— Э! — только и сказал Маркел, разводя руками.

— А мы тебя, Маркел Петрович, ждали! — сказала Параска. — Мы теперь по гробовую доску твои должники. Если бы не ты, не знаю, что бы я делала. Пропала бы моя дочушка. Храни тебя Господь, Маркел Петрович, долгие тебе лет, богатства и еще всего, чего ты желаешь! — И она поклонилась Маркелу.

Тут из-за стола выскочила Нюська, встала рядом с матерью и тоже поклонилась.

— Да что вы, в самом деле? — со смущением сказал Маркел. — Да как я мог иначе! Не по-христиански это было бы.

— Вот в том-то и беда, Маркел Петрович, — сказала Параска, — что вокруг как будто все христиане, а только, случись беда, так и поклониться некому. — И тут же спросила: — Голодный? И не отнекивайся даже! Мы тут всего уже тебе принесли — с царицыного стола! Нарочно в платок увернули, чтобы не остыло, пока донесем. Садись, Маркел, садись, небось не чужие люди — живем через стенку.

Маркел отступил к столу и сел. Параска и Нюська засуетились, стали накрывать на стол. Маркел, пока было время, осматривался. У Параски было чисто, уютно, по-городскому и даже немного по-иноземному: шкаф со стеклянными дверцами, мирская парсуна на стене возле божницы — там был нарисован город, а по краям скакали иноземные бояре, плыла рыба-кит и лежала девка с неприкрытым срамом. Маркел покраснел и отвернулся.

Но тут ему как раз подали пироги — один с грибами, второй с рыбой, а третий с дичиной.

— А пить будешь чего, Маркел Петрович? — спросила Параска.

— То же, что и ты, — сказал Маркел.

— Так что я? — ответила Параска. — Я женщина скромная. Я, может, только винца пригублю. — И вдруг засмеялась и сказала: — Оно у меня особое, немецкое, называется мальвазия. Слыхал про такое?

— Пивать такое не пивал, — сказал Маркел, — но нашивал.

— Как это нашивал?

— А так: аглицкому гентельману Баусу, королевину послу, бояре мешок мальвазии пожаловали, ну, я и отнес.

— У нас, конечно, целого мешка не будет, — сказала Параска, присаживаясь рядом, через угол от Маркела, — но по чарочке нальем. Нюся, принеси бутылочку.

Нюська принесла, поставила на стол и села рядом с мамкой.

— Наливай, — сказала Маркелу Параска.

— Так как же мне… — начал было Маркел.

— Да ладно ты, Маркел Петрович! — весело сказала Параска, и глаза у нее еще ярче засверкали. — Чего уж там! От судьбы не уйдешь… Наливай!

Маркел налил по самый верх и даже немного с горкой и еще, через верх, на покрывало, на так называемую камку. Вино было красное, как кровь! Маркел сглотнул слюну и громко (громче, чем хотел) сказал:

— Ну, с Богом!

И быстро, одним махом выпил. Вино было очень сладкое, и сразу захотелось огурца. А Параска пила медленно и поверх чарки поглядывала на Маркела. Взгляд у нее был такой, что просто сшибал с ног! Маркел аж зажмурился.

А когда открыл глаза, Параска уже выпила и теперь только облизала губы. Губы у нее стали блестящие…

И тут Нюська вдруг заговорила:

— Ты же, дядя Маркел, еще не знаешь, как меня украли. Я же тебе не рассказывала. Это я мамке рассказывала, и там всем во дворце, а ты ничего еще не слышал.

— Ну и что? — недовольно сказала Параска. — Расскажешь еще. — И, опять повернувшись к Маркелу, продолжила: — Напугали девчонку нелюди… Она там, во дворе, возле колодца, играла, и как они откуда подскочили, просто непонятно. И сразу в охапку ее, в полушубок увернули и бежать. И дальше через тын. Посреди двора все это было! И время было не такое позднее. Но хоть бы одна свинья заступилась! Или хоть бы мне сказала. Я же тут бегала, кричала, я же сколько тут слез пролила, и хоть бы кто словечко замолвил. А ты говоришь…

И вдруг повернулась к Нюське и сказала:

— А ты чего уши развесила? Посмотри, что за окном! Ночь черная! Иди, приляг. Прошлую же ночь и глаз, наверное, не закрывала.

— Не закрывала, — согласилась Нюська.

— Вот и иди закрой. А если что, я тебя позову.

Нюська смотрела на Параску и не шевелилась.

— Чего смотришь? — сказала Параска. — Я тебе ясно сказала? Вот как сладкий пирог резать буду, так сразу позову. А сейчас иди, иди!

Нюська с очень недовольным видом поднялась, вышла из-за стола и медленно ушла за печь. Стало тихо. Параска сказала:

— Жалко мне ее. Ох жалко! Сиротиночка моя.

Маркел тоже молчал, не зная, о чем говорить. Потом, немного осмелев, налил еще по чарке.

— Ох, грех какой! — тихо сказала Параска, но чарку взяла, чокнулась и выпила — уже быстрее первого. И покраснела!

— Что ты такая невеселая? — спросил Маркел.

— Так у нас сегодня бабка померла, — сказала Параска.

— Какая бабка?

— На службе. Нянька царская. Ей было сто лет! И все жила, жила… Думали, она никогда не помрет. А как государь преставился, загоревала она. Не ела, не пила. Говорила: «Извели Ванюшу злые люди». А сегодня утром померла.

— А! — сказал Маркел. — Видел я эту няньку. — И, помолчав, продолжил: — А я думал, что у тебя на службе, может, какая беда.

— Нет, на службе, слава Богу, тихо, — сказала Параска. — Не едем мы в Углич. Телятевская, моя боярыня, похлопотала. Я же, говорит, царицына боярыня, никуда я не поеду. И к своему Яшке. А ее Яшка, младший сын, он при покойном государе с большим саадаком стоял, это же какая сила! И Яшка сразу к Годунову. И Годунов сказал: ладно. Теперь мы при новой государыне, Ирине. Супруге государя Федора. А знаешь, кто эта Ирина? Годунова родная сестра! Вот почему он теперь всем заправляет. Что Ирине скажет, то она Федору в уши и вложит, и он то и говорит. Вот кто у нас теперь истинный царь! И все это знают.

— А Бельский что? — спросил Маркел.

— А что ему? — ответила Параска, усмехаясь. — Скользкий змей! Его голыми руками не возьмешь. А уже казалось, Годунов его сейчас раздавит, уже на хвост наступил. Но тут бояре смотрят, что Годунов уже слишком много силы взял, и стали понемногу подаваться к Бельскому. И полки стали шататься! Ну, и Годунов не стал своего счастья испытывать и помирился с Бельским. Больше для виду, конечно. Теперь Бельский едет воеводой в Нижний. А Нагие — не такие ловкие, и их вместе с царевичем отправят в Углич. Жалко государыню Марию, а еще жальче царевича. Ну да у каждого своя судьба. И это их царское дело. А наше с Нюсей дело маленькое: никуда не едем, остаемся здесь. Так что если желаешь, то можешь столоваться у меня. Я много не возьму.

— Ну, я, — сказал Маркел. И не договорил, смутился.

— Чего ты все время краснеешь? — спросила Параска. — Может, тебе еще налить? Так я налью!

Она уже сама взяла бутылочку и налила и себе, и Маркелу. Они чинно чокнулись и выпили. Теперь они оба пили медленно и поверх чарок смотрели один на другого. У Маркела закружилась голова. Он отставил чарку и сказал:

— Помнишь, я тебе говорил, что куплю тебе бусы? Так что мне теперь бусы! Я теперь, знаешь, кто? Да я теперь такой, что я тебе не только бусы, а еще шубу куплю. Какую пожелаешь! А вот здесь… — И Маркел повернулся к стене. — Ковер повесим! Персиянский, я такие видел. Лавки парчой обобьем. А…

И тут он замолчал, потому что Параска как-то очень странно на него смотрела.

— Что с тобой? — спросил Маркел.

— Так, ничего, — ответила Параска. — Тут сегодня ко мне на службу один человек приходил. Из Ливонии, из тамошнего города Вендена. Понимаешь, почему он приходил?

— Ну? — только и спросил Маркел.

— От супруга моего известие принес, — строгим голосом ответила Параска. — Жив мой супруг Гурий Корнеич. И скоро обратно вернется. — И тут же спросила: — Чего ты такой грустный? Чего больше не краснеешь?

— Так, ничего, — сказал Маркел, а у самого аж в висках застучало. — Чего тут радоваться? Вон, твой дядя Тимофей говаривал, что Гурий — еще та птица!

— Ну, какая птица — мой супруг, это не тебе с дядей решать, — грозно сказала Параска. — Может, для вас он что другое, а для меня — орел! И я буду его ждать. Не нужны мне чужие ковры! И чужие бусы, и чужие шубы. Чего ты здесь ночью расселся? Я женщина порядочная, замужняя, а он мне наливает, спаивает! Да кто тебе это позволил?

— Цыть! — громко сказал Маркел и хлопнул ладонью по столешнице.

Параска замолчала и поджала губы. Маркел встал, надел шапку и прибавил:

— Премного благодарен за угощение, любезная Прасковья… Как тебя?

— Матвеевна, — чуть слышно ответила Параска.

— Значит, Матвеевна, — сердито повторил за ней Маркел. — Низкий тебе поклон за хлеб-соль. Если чуть что, обидит кто-нибудь или еще какое дело, то милости прошу, приходи, не откажем! — и развернулся и пошел к двери.

Параска молчала. Маркел вышел и притворил за собой дверь — без стука.

57

Маркел лежал у себя в ближней горнице и смотрел в потолок. Потолка видно не было, была же ночь кромешная. Эх, в сердцах думал Маркел, черт же его дернул туда сунуться! А после эти речи заводить. Но и Параска тоже хороша! Ведь врет она, никто к ней не приходил, ни про какого Гурия Корнеича никаких известий нет. Иначе она сразу бы про это рассказала. А если не она, так уж Нюська — эта обязательно! Она же его так ждет!.. А если Нюська молчала, то никто не приходил, а это все из-за исконной бабьей вредности, чтобы сказать поперек, чтобы сразу не поддаться, чтобы…

Тьфу! Маркел перевернулся на бок и стал думать про свою службу. Вот тут, думал он, все очень славно сложилось, он теперь стряпчий, будет много денег получать, найдет себе богатую вдову, а то и девицу на выданье, здешнюю московскую, конечно, и заживет, как сыр в масле. Мать из Рославля выпишет, девка (ну, тогда уже не девка) нарожает ей внуков. Маркел продаст кобылку, купит жеребца ногайского, вороного, злого, зубастого, медвежью шубу, турецкую саблю…

Вдруг где-то брякнул колокол. После, немного погодя, еще раз брякнул. Да что это они, с удивлением подумал Маркел, и в самом деле хотят царя ночью хоронить? Или там сейчас служба идет, отпевают государя со всей пышностью, вот колокол и брякает. Эх, дальше подумал Маркел, так он царя и не увидел и толком не знает, за что его отравили, а после почему за это никого не наказали. Да и Маркелово ли это дело? Правильно Параска говорит: ее дело — это ее Нюська, а царские дети пускай сами между собой разбираются, кому царский посох, а кому горшки побитые. Нам-то, дальше подумал Маркел, какое до этого дело? Ну, был у нас один царь, стал другой и был бы третий, ну и что? До царя далеко, а до Бога высоко. А тут, в Москве, и царь как будто близко, а все равно как на небе живет, поэтому здесь так же, как везде: и кто царем был, и кто царь будет, нам, простым людям, все равно. Мы дерь… Нет, мы пыль на ветру, вот так лучше будет сказать. Подумав так, Маркел тяжко вздохнул. Но почти сразу спохватился и подумал: нет, все-таки не все равно, где жить, возле царя лучше, не хочу в Рославль! Эта мысль ему понравилась, Маркел опять лег на спину и потянулся. Эх, опять подумал он, одно нехорошо…

Но дальше подумать не успел, потому что вдруг услышал: у них по помосту кто-то идет крадучись! А вот возле самой двери затаился. Кто это? Лопарь, что ли, пришел душу вынимать и спрашивать, почему царя не уберег? А что! Небо чистое, луна, а к ночи подморозило, лопари такое любят! Маркел приподнялся на локте, полез под изголовье за ножом…

И вдруг услышал стук в дверь… Стук был не простой — условный! Нет, это не лопарь, сразу подумал Маркел, так мог стучать только дядя Трофим, но дядя Трофим сейчас, спаси и сохрани…

Или Параска! Ну, конечно, кто еще? Маркел вскочил с лавки, подбежал к двери…

Ну и что дальше рассказывать? И так понятно. Дядя Тимофей после, когда встречал Маркела, только зубами скрипел, а так ничего поперек не сказывал. А как сказать? Маркел стал большим человеком, служит в Разбойном приказе стряпчим, тридцать шесть рублей в год огребает, это на всем готовом — харчи и одежка, — и с боярами вась-вась, Нюське на каждый праздник пряников медовых, свистулек, лент всяких, бисеру, ну а Параске преподнес на Пасху золотой перстенек с красным камнем, говорит, рубин. Фиг его знает, может, и рубин, с Маркела станется. Горазд деньги расфукивать! Слишком легко они ему даются! Ну и пусть дальше даются так же, в сердцах говаривает дядя Тимофей, они же после все равно Параске достаются, а Параска это заслужила.

А царь? Что царь? Лежит в Архангельском соборе, рядом со своим старшим сыном Иваном Ивановичем, саркофаг в саркофаг. Когда средний сын, Федор Иванович, великий государь, в собор приходит, то обязательно за батюшку с братцем помолится. А самый младший братец, Дмитрий, сидит в Угличе. Люди оттуда приезжают, говорят: красив, как ангелочек! Чего про Федора не скажешь. Ну да царь не для красоты нам дается, а для душевного спокойствия, и тут Федор будет первей Дмитрия.

Но про царей Маркел не любит говорить. А про цесаря тем более. Однажды Параска спросила, чего это Маркел молчит и никогда ей не рассказывает, куда подевался тот белый цесарь, которого он так долго искал… И Маркел сразу почернел, стал с виду очень грозный и спросил:

— Я тебе как больше люб, с головой или без?

Параска испугалась и ответила:

— С головой, конечно.

— Вот поэтому лучше про это молчи! — строго сказал Маркел.

И больше они никаких разговоров ни про царя, ни про цесаря не заводили. Ни вообще про шахматы. И даже про Родьку тоже нет. Да и что было про Родьку заводить, если его в Москве уже не было. Его же записали толмачом и увезли вместе с посольством в Крым, к крымскому хану Гирею. А Крым — это ого! Ададуров однажды рассказывал, что Родька там не столько посольские речи толкует (да и как ему их толковать?), сколько играет с ханом в шахматы и, когда надо выигрывает, а когда надо (и чаще) проигрывает, а его за это крымчаки поят вином. И поят так щедро, что он ехать обратно и не думает. Вот что Ададуров рассказывал, а сам при этом ухмылялся. А чего ему не ухмыляться! Ему же той же весной, только Феодора на царство возвели, четыре деревеньки приписали, все четыре под Москвой и все богатые, а в Думе он, хоть и остался, как и был, обычным думным дворянином, но сидит по правую от Годунова руку и, когда ему кивнут, грозно на бояр покрикивает, а те ему в ответ молчат. Маркел однажды не сдержался и дома за ужином сказал вполголоса:

— За три волоска и один ноготь все это…

— Что, что? — переспросила Параска.

— Молчи, вот что! — строго ответил ей Маркел. — Не наше это дело. Царское! — а после еще на Нюську строго глянул.

И они молчат. Живут не венчано, но дружно и ждут известий из города Вендена. Известий пока нет никаких. И они дальше живут себе и ни про царя, ни про шахматы не поминают. Живут зажиточно. Как вдруг…

Но это уже другая истории, и мы ее расскажем в следующий раз.


home | my bookshelf | | Царское дело |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу