Book: Сибирское дело



Сибирское дело

Сергей Булыга

Сибирское дело

© Булыга С. А., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

ГЛАВА 1

Восемнадцатого марта 1586 года в Кремле, в приказных палатах, стряпчий Разбойного приказа Маркел Косой, а с ним Котька Вислый, того же приказа подьячий, сидели у себя на службе и играли в зернь. Запершись, конечно. Маркел выигрывал уже три алтына и две деньги, посмеивался и говорил, что скоро Котька побежит за водкой. Котька сопел, помалкивал. А после вдруг сказал, что сегодня как раз ровно два года с того дня, как великий государь Иван Васильевич преставился. Маркел вздрогнул, перестал трясти стаканчиком, задумался, потом недобрым голосом сказал:

– Вечно ты что-нибудь под руку брякнешь. Испортил игру!

И в самом деле, рука у Маркела стала как свинцом налитая, трясла неловко, а кидала ещё хуже. И то! Ведь сколько сразу всего вспомнилось: дядя Трофим, ведьма-покойница, Аграфена, нянька царская… Маркел насупился, начал проигрывать. Поэтому когда в дверь постучали, он даже обрадовался, велел Котьке идти открывать, а сам быстро спрятал кости и стаканчик. Вошёл Степан, второй подьячий, и сказал, обращаясь к Маркелу, что его кличет боярин – спешно. Маркел устало вздохнул, перекрестился, сгрёб шапку в кулак, вышел в сени и подошёл к двери напротив. Рында открыл её. Маркел вошёл туда и первым делом поклонился, а уже после, распрямившись, увидел князя Семёна, своего боярина, а рядом с ним какого-то важного дьяка в высокой куньей шапке. Перед дьяком, на столе, лежала толстенная книга. Маркел ещё раз посмотрел на дьяка и теперь узнал его. Это был думный дворянин Черемисинов Деменша Иванович, казначей Казённого двора. Что принесло его сюда, настороженно подумал Маркел и мельком глянул на боярина. Тот смотрел просто, не сердясь. А, уже спокойнее подумал Маркел, глядя как Черемисинов разворачивает книгу, это он, наверное, про свечи, мы их за зиму нажгли немало…

И так оно и оказалось, ибо Черемисинов уже нашёл в той книге нужное место, приложил туда перст и, глядя на Маркела, сказал:

– Вот тут на вас написано: воску взято шесть фунтов. Куда вам столько?!

– Так это, – сразу же сказал Маркел, – по ночам сидим, корпим. А…

Черемисинов грозно махнул рукой. Маркел притих.

– Ладно, – строго сказал Черемисинов. – С воску мы не обеднеем. Да я и не за тем пришёл. – И замолчал.

Маркел подумал: а вот это не к добру!

И опять не ошибся. Черемисинов продолжил мягким голосом:

– Надо сыскать три вещицы. Снесли из государевой казны. Вещицы такие: шуба, пансырь кольчатый и сабля.

– Кто снёс? – спросил Маркел.

– Э! – нараспев ответил Черемисинов. – Кабы знали, кто, к тебе бы не ходили. – Опять взялся за книгу, перелистал её почти что в самое начало, поводил перстом, нашёл, что искал, и начал читать со значением: – «Сабля турская булатная, по обе стороны от черена до елмана золотом наведена, а в навод слова татарские и травы золотом. Ножны и черен хоз серебряный, чеканен; огнивцо и на ножнах оковы и устье и нижняя окова и огнивцо на черену оклад серебряный…».

Маркел слушал внимательно, запоминал и думал: это же какая сабля дорогущая! А Черемисинов, кончив читать про саблю, сразу же продолжил:

– «Пансырь немецкий, битый в 5 колец мудростно, на гвоздь; рукава по локоть, ожерелье хрещавое, пущен в два ряда медью; на хребте мишень набита, медная, образиною; сзади ожерелья кольцо медное мишенью…».

Черемисинов читал неспешно, смакуя слова. Ещё бы! Такие вещицы! А прочитав, посмотрел на Маркела. Маркел робко вздохнул. Ибо, подумал, с того, что вещицы очень дорогие, сыскать их будет тяжело.

А Черемисинов уже опять начал читать:

– «Шуба камка червчатая кармазин, чешуйчатая, на черевах на песцовых на чёрных; кружево и петли немецкое золото с серебром, колёсчатое; четыре пуговицы дорожёные, серебряные золочёные, с чернью, да четыре пуговицы серебряные чешуйчатые золочёные…».

Мать честная, подумал Маркел, а у самого аж дух перехватило, и не удержался и опять спросил:

– У кого это искать? Или ещё не знают?

– Знают, – строго, со значением ответил Черемисинов. – Взял все эти три вещицы вор разбойник Ермак Тимофеевич.

– Это который из Сибири, что ли?

– Он самый.

– Так как это он мог взять? – спросил Маркел с недоумением. – Его же самого давно убили. Ещё прошлым летом.

– А он взял ещё раньше, – сказал Черемисинов. – Три года тому назад.

– Как это взял? – спросил Маркел. – Он, что ли, в государеву казну пробрался и сам оттуда вынес?

– Ну, не то чтобы сам вынес, – нехотя ответил Черемисинов. – Но это с него всё началось. Прислал он от себя посольство, поклонился Сибирским царством. Покойный государь Иван Васильевич ему поверил, одарил шубой, саблей и пансырем, Ермак их принял… А Сибирь-то на проверку оказалась не его! Сибирь отложилась, Ермака убили, и пропали царёвы вещицы. Нет, даже хуже того! Может, теперь сибирский царь Кучум ходит в нашем царском пансыре и со стены Кашлыкской вниз на наших стрельцов поплёвывает!

Боярин князь Семён не удержался и сказал:

– Стрельцов в Сибири уже нет.

– Вот в том-то и беда, что нет! – с жаром воскликнул Черемисинов. – Профукали Сибирь! Сперва Ермаковых казаков побили, после царёвых стрельцов, а теперь у кого ни спроси, мы, отвечают, никого туда не посылали, знать ничего не знаем, и, может, вообще никакого посольства Ермакова из Сибири не было!

– Как это так? – удивился Маркел.

– А вот так! – сердито хмыкнул Черемисинов. – Не было такого, говорят, посольства. – И тут же спросил: – Вот ты посольство Ермаково видел?

– Нет, – растерянно сказал Маркел. – Я тогда в Москве ещё не жил. Рославльский я…

– Вот так все теперь открещиваются, – со злом подхватил Черемисинов. – Никто не видел, говорят!

– А ты? – спросил Маркел. – Ты видел?

– Я тогда в Астрахани был, – ответил Черемисинов. – А так бы видел, конечно.

Маркел подумал и спросил как можно проще:

– Так, может, в самом деле не было того Сибирского посольства?

– Тогда и шуба была бы на месте, – так же просто ответил ему Черемисинов. – А так её нет. Вот здесь написано, – и он ткнул пальцем в книгу. – Шуба! Кармазиновая. Чешуйчатая. С золотыми пуговками. Есть! А сундук откроешь – нет. И это в государевом добре такая недостача – шуба.

– Чьей рукой написано, что шуба есть? – спросил Маркел.

– Дьяка Семейки Емельянова рукой. Да что Семейка, с него какой спрос! У него спроси, и он ответит: что ему сказали, то и записал.

– А кто ему сказал?

– Сказал наш бывший первый казначей, окольничий, Головин Володимир Васильевич, когда он царёво добро пересчитывал ещё при великом государе Иване Васильевиче. Ну а как Иван Васильевич преставился, а на его место взошёл его любимый сын Фёдор Иванович, так Головина, как вы все знаете, попёрли, прости, Господи. Вместо него у нас теперь, как тоже всем известно, первым казначеем думный дворянин Трохониотов Иван Васильевич. И он, на это место заступив, тоже опять давай всё пересчитывать! Но государева казна немалая, поэтому только сейчас до этих сундуков дошли… А в них и нет ничего! А здесь, – и Черемисинов опять ткнул в книгу, – есть! Почему это так? Посмотрели, а тут сбоку, вот смотри, головинскою рукой приписка: «про шубу спросить у Богдана».

– Ну так и спросили бы, – сказал Маркел.

Черемисинов сердито хмыкнул и так же сердито продолжил:

– Спросили. Головин сказал, что Богдан – это Бельский. Ну да Бельский теперь кто? Тоже ведь, как только государь преставился, его сразу… Да! А тогда он был в силе, ого! Ну и мы к нему пошли. И он сказал, что да, было посольство Ермаковское, кланялись они Сибирским царством, но царь не стал их принимать, сказал, что ему это не в честь, и послал их к Бельскому. И он, Бельский, их принимал и одаривал. А когда мы у Бельского спросили, чем он их одаривал, он ответствовал, что царской шубой, царской саблей и царским же пансырем. Вот! Слово в слово, как у нас в книге записано! А дальше, у него спросили, что с теми дарами было? А дальше, он сказал, ермаковы люди их забрали и свезли в Сибирь, а что в Сибири с ними стало, то ему не ведомо. Ну да мы и сами это знаем: Ермак дары забрал, а злого царя Кучума злые люди Ермака подстерегли, убили и ограбили. И тогда это уже не нашего, Казённого, а вашего, Разбойного приказа дело, потому что это же разбой! – Тут он мельком глянул на боярина и быстро продолжал: – Так вот теперь нужно туда пойти, найти царские вещицы и вернуть обратно, и мы их снова в эту нашу книгу впишем.

Маркел молчал, смотрел то на князя Семёна, то на Черемисинова, моргал, а потом-таки собрался с духом и спросил:

– Так это мне теперь, что ли, в Сибирь идти и там искать?

– А что поделать? – сказал, разводя руками, Черемисинов. – Это же кого убили? Того, кто в царской шубе хаживал. Такое спускать нельзя! Да и место там известное, казаки знают, где Ермак убит, расскажут, там поищешь.

– И что? – тихо спросил Маркел.

– Что, что! – сердито передразнил Черемисинов. – Не найдёшь, вернёшься, так тогда здесь и напишем: «царёвы подарки в нетях, Богдан не скривил».

– А не вернусь? – спросил Маркел.

– Ну, – замялся Черемисинов и обернулся на князя Семёна.

Князь Семён подумал и сказал:

– Ты не робей, Маркел. Тебе сейчас только до Устюга скорей добраться, а там, мне наши люди донесли, Ермаковы казаки уже новую ватагу собирают, вот к ним и пристанешь, придёшь на реку Иртыш, найдёшь там саблю, пансырь… Ну и шубу, если таковая сыщется, и сразу можешь обратно. И мы отблагодарим тебя здесь так, как ты и не чаял.

Маркел молчал, смотрел на князя. А Черемисинов опять заговорил:

– Давай, давай, езжай, не сомневайся! А мы пока что будем говорить, что Разбойный приказ ищет. А не вернёшься, скажем, не нашёл.

Маркел вздохнул и снова посмотрел на князя. Князь строго сказал:

– Не зли меня. Чем скорей вернёшься, тем меньше разозлишь. И я ещё от себя додам подарков твоим Прасковье с Нюськой. А пока два дня тебе на сборы. И больше не мозоль глаза!

Маркел поклонился, развернулся и вышел.

ГЛАВА 2

Маркел жил тут же, в Кремле, от приказов через площадь, в князя Семёновых палатах, в подсоседях. При князе Семёне жить было вольготно: ни о харчах себе не думай, ни о дровах, ни о многом ещё чём другом.

Ну а тогда, в тот день, когда Маркел шёл из приказа, он и вовсе ни о чём своём не думал, а только о Ермаке. Да вот много думать у него не получалось, ибо он о Ермаке почти что ничего не знал. Не до Ермака ему было. Ну, разве что иногда только слышал, что, мол-де, гулял такой на Волге атаман казачий, Ермак Тимофеевич, много кого побил, пограбил, а после как будто одумался, пошёл в дикую страну Сибирь, там тоже всех побил, покорил тамошнее Сибирское татарское царство и поднёс его покойному государю Ивану Васильевичу, покойный государь царство принял и Ермака щедро за это жаловал, а сибирские люди, татары, на Ермака зло затаив, его подстерегли и убили, и Ермаковы казаки, увидев такой оборот, сразу все из Сибири вышли и теперь сидят тишком, не знают, как им дальше быть. Ну, ещё да, к Ермаку на подмогу царь два раза посылал стрельцов, но стрельцов быстро побили – и они тоже из Сибири выбежали. Нет теперь в Сибири православных, теперь один Маркел туда пойдет искать Ермакову могилу. Тьфу, пропади оно всё пропадом!

Подумав так, Маркел увидел, что уже пришёл, поэтому поднялся на крыльцо, подошёл к своей, третьей в ряду двери, толкнул её, вошёл – и увидел Параску. Она сидела за столом, смотрела пристально. Ну да ещё бы не смотреть! Они с Маркелом были же не венчаны, так просто жили, в воровстве, грешили. А как было не грешить, когда жили они рядом, через стенку, а Параскин муж, Гурий Корнеевич, сотенный начальный голова Государева Стремянного полка, уже восьмой год сидит в плену в ливонской крепости Венден, в яме, и ливонцы не хотят его менять, хоть наши и сулят за него немало денег. А, может, и не сулят. Или он там давно помер, а воевода венденский молчит, кто знает?..

И вот тут пришёл Маркел к себе, снял шапку и перекрестился на икону. Параска сразу быстро-быстро заморгала и накуксилась.

– Чего ты это так? – спросил Маркел. – Случилось что-нибудь?

– Да как не случилось! – сказала Параска, утирая слёзы. – Чем ты им не угодил, псам этим?

– Чем-чем! – строго сказал Маркел, садясь на своё место. – Служба такая. Накрывай. Я голоден.

Параска поднялась и стала накрывать. Маркел взялся есть. Ел через силу, без всякой охоты.

– Знаю я! – вдруг сказала Параска. – В Сибирь они тебя сослали.

– Ещё не сослали.

– Так сошлют!

Маркел только пожал плечами и начал зачерпывать почаще и поглубже. Параска стояла рядом и помалкивала. Маркел наконец спросил:

– Что у вас там про эту Сибирь бают?

– Бают, что Ермак сам виноват, – в сердцах ответила Параска. – Когда он Кучума, того сибирского царя, побил, Кучум предлагал мировую. Я, говорил, даю тебе, Ермак, свою любимую младшую дочь замуж, и пол-Сибирского царства в придачу, будем Сибирью вместе править, а как я помру, заберёшь всё под себя и дальше правь сам как хочешь! А Ермак, ваш дурень, отказался. Кучум осерчал и убил Ермака.

– Га! – весело сказал Маркел. – Слыхали. Так уже было про турецкого салтана.

– К салтану Ермак не ходил!

– Ладно, – не стал спорить Маркел. – Не ходил так не ходил. Теперь я к Ермаку пойду.

– Зачем? – строго спросила Параска. – Его же убили.

– Вот потому и пойду, что убили. Убили и ограбили. Надо найти злодеев.

– Ой-ой! – наигранно запричитала Параска. – Ограбили его, ага! Весь царёв двор смеётся. Кучум его ограбил, да! Да Кучум и не видал того, что грабить. Так и Ермак не видал. А грабили: Богдашка Бельский, это раз, Черемисинов Демешка, это два, и Трохониотов Ванька, три!

– А Головин? – спросил Маркел насмешливо.

– А этот не успел, этого они оттёрли, – уверенно ответила Параска. – А тебя нарочно шлют в Сибирь. Чтобы ты оттуда не вернулся. Чтобы концы в воду. А шуба кармазиновая – сто рублей, пансырь кольчатый – ещё полста, и сабля – ещё семьдесят, вот сколько на троих поделят. А ты ехай в Сибирь, дурень!

– Я не дурень! – осадил её Маркел. – А я на службе.

– Ну, служи-служи.

И больше она ни слова не сказала. Маркел, тоже обозлясь, ушёл за загородку, лёг и отдыхал после обеда. Думал. Параска ушла куда-то. Маркел ещё немного полежал, поднялся, вышел, сел к столу, достал засапожный нож и начал его натачивать.

Приходила Нюська, толклась по углам, играла с цветными тряпками, смотрела на Маркела. Тот молчал, занимался ножом. Нюська, ничего не говоря, ушла к себе за стенку. Маркел отложил нож и подумал, что нехорошо это, надо было дитя приголубить – сирота же, Гурий Корнеевич её теперь небось и не узнает, если вдруг вернётся. Вспомнив про Гурия Корнеевича, Маркел тяжко вздохнул. И, правда, тут же подумал, что да как он мог Гурия Корнеевича вспомнить, если он его не видел никогда, ибо Гурий Корнеевич уже восемь лет сидит в Ливонии, а Маркел всего два года как в Москву приехал. Как раз, кстати, приехал к тому дню, когда государь Иван Васильевич преставился. Или, правильней сказать, его преставили злые люди. Вот где было тогда дело так дело, сколько людей оно сгубило насмерть, Господи, спаси и сохрани, сам уже думал, что живым не выбраться… А всё же выбрался и заматерел, у самого князя Семёна на задворках подселился, а тут ещё соседка-ягодка, а тут…

И тут без стука вошёл Филька, горький пьяница, тоже сосед, но напротив. Маркел в сердцах подумал: принесла нелёгкая!

И угадал. Филька снял шапку, подошёл к столу, спросил:

– Говорят, тебя в Сибирь послали, это верно?

– Верно, – нехотя сказал Маркел. – И не дури мне голову, мне завтра ехать.

– А я и не дурю, – ответил Филька. – Я, может, со своим пришёл.

Тут он и в самом деле достал из-за пазухи небольшую глиняную баклажку и выставил её на стол. Маркел нахмурился. Филька сказал:

– Привыкай. В Сибири без этого нельзя.

– Почему? – спросил Маркел.

– Потому что помрёшь без неё. Замёрзнешь. Знаешь, какие там морозы? Земля трескается. А там простой земли нет, одни камни. И ничего на камнях не растёт, а только мох, называется ягель. Люди этот ягель собирают, перетирают в жерновках и варят. И скотины никакой там нет, не водится. Одни дикие собаки белые. Люди этих собак в силки ловят, варят вместе с ягелем, солью посыпают и едят. Соли там много, ага. И запивают вот этим!

Тут он постучал по баклажке. И сразу спросил:

– Налить?

Маркел молчал. Тогда Филька поднялся, взял, где надо, два шкалика, отломил хлеба, вышелушил пару луковиц, снова сел к столу и налил по шкаликам. Они молча чокнулись и выпили. Филька широко утёрся и сказал:

– Страшно на тебя смотреть, Маркел. Ты будто уже покойник.

И опять налил. Маркел не перечил. Они ещё раз выпили. В голове немного зашумело. Маркел усмехнулся и спросил:

– А ты про Сибирь откуда знаешь?

– Так это я знаю давно, – важным голосом ответил Филька. – Это когда ещё от них посольство приезжало.

– Посольство?

– Ага. Три года тому. Тебя тут ещё не было, а они уже приехали: Черкас Александров со товарищи, как говорится.



– Какой ещё Черкас?

– Обыкновенный. Ермаковский есаул. Он грамоте умел, вот Ермак его и снарядил. Дал ещё двадцать казаков в придачу, дал ясаку побольше… Ясак был славный – соболя, двадцать пять сороков. И восемь шертных грамот – это значит, что восемь тамошних князьков государю поклонились. А девятый поклон был от всего Сибирского царства – вот такой сеунч расписанный, про все победы, а внизу всё Ермаково войско руки приложило, а кто не умел подписаться, тот ставил крестик. И этих крестиков было ого! Как лес! Да только царь этот сеунч даже смотреть не стал. Сказал, ему это не в честь – с ворами якшаться.

– И что? – спросил Маркел.

Филька молчал. Маркел взялся за баклажку. Баклажка была уже пустая. Маркел вздохнул, сходил за загородку, принёс добрую бутыль, принёс ещё хлеба и голяшку мяса. И налил. Филька выпил и продолжил:

– Вот! Не стал царь-государь с ворами якшаться. Призвал Бельского и говорит: «Якшайся ты». Бельский пошёл якшаться, спрашивает: «Чего взамен хотите, казачки?» Они отвечают: «Зелейного заряда, и поболее, и пушку, и также пищалей, и сабель, пансырей, ножей, бердышей, и просто железа хоть бы сколько». Бельский говорит: «Э, нет! Этого вам царь не даст, этого он даст своим стрельцам, и пошлёт их вам на подмогу. А вам вот: каждому по новой шапке, по отрезу доброго сукна и по паре сапог кызылбашских. Берите!»

– Взяли? – спросил Маркел.

– Взяли бы, да им не дали, – сказал Филька. – Царь не велел. Велел дать только Ермаку.

– Что Ермаку? Что ему дали?

– Я этого не ведаю, – честно признался Филька. – Я только ведаю, что казаки сильно обиделись, в тот же день собрались и ушли в Сибирь обратно. А вскоре царь послал в Сибирь стрельцов. А казаки тех стрельцов перебили. Тогда царь послал ещё, теперь уже с воеводой Мансуровым. Но пока эти пришли, Ермака уже убили Кучумовы люди – и на Мансуровских стрельцов накинулись! Ну, Мансуровские и побежали от них. И казаки, которые от Ермака остались, с теми стрельцами тоже побежали. И сейчас они все, или по отдельности, сидят одни в Вологде, другие в Устюге, и снова в Сибирь собираются. Да туда не очень соберёшься! Там же не только мороз, а там ещё и ночь всё время. Темнотища! Вот какое это место проклятущее – Сибирь. Там и замёрзнешь, и ослепнешь на хрен.

И Филька опять потянулся к бутыли. Маркел дал ему налить. Филька налил…

Но тут как раз вошла Параска. Филька сразу встал, взялся за шапку.

– Иди-иди, – строго сказала Параска. – И так вон надышал как густо!

Филька, обойдя Параску, вышел. Параска убрала бутыль, смахнула крошки со стола и повернулась к Маркелу.

Но тут опять явилась Нюська. Параска, ничего не говоря, взяла её под локоть и увела к себе. Маркел после ещё долго слышал, как они за стенкой переговариваются. А сам он пока сидел и, скуки ради, строгал чурочку. Вспоминал, как жил в Рославле, как после вырвался в Москву и здесь остался, хоть говорили: лучше уезжай, зарежут тебя здесь на такой службе. А вот и не зарезали! Два года как сыр в масле катался… Но вот теперь, правда, в Сибирь отправили. За что?! Маркел отбросил чурочку, нахмурился.

И тут вернулась Параска. Теперь она была одета во всё новое, дух от неё стоял очень пахучий, щёки были нарумянены, брови наведены. В руках у неё был графинчик с наливкой. Они сели выпивать и разговаривать. Разговор был о пустом, неважном. После они стали миловаться. Параска просто аж горела вся.

А после заснула. Маркел лежал, ворочался. В хоромах было тихо-тихо. Маркел смотрел по сторонам, везде было темно, только лампадка под Николой чуть светилась. Маркел широко перекрестился, прочёл Отче наш. После вдруг снова вспомнился Гурий Корнеевич. Маркел махнул рукой, Гурий Корнеевич унялся. Маркел стал думать про Сибирь, про тамошние холода и темноту, про то, что уезжает он туда надолго, на год, а то и на два, или на все три, но и это уже будет славно, если даже пусть через три года он сюда вернётся… И вдруг узнает, что Гурий Корнеевич уже давно здесь. А что! А вот наши заплатят за него как посулили, и воевода венденский, Ивахим фон Крюк, его и отпустит. Или уже поздно отпускать, ибо давно уже преставился Гурий Корнеевич, Царство ему Небесное, Маркел перекрестился… И тут же подумал, что это нехорошо такое загадывать, не по-христиански, а надо бы…

Ну и так далее. Долго ещё Маркел лежал, раздумывал, и сон никак его не брал. Тогда он перестал раздумывать, а начал вспоминать и повторять, чтобы лучше запомнить, приметы пропавших вещиц: сабля булатная, пансырь немецкий, шуба кармазиновая, чешуйчатая, на черевах песцовых, а пансырь бит в пять колец, а сабля золотом наведена, а пансырь рукава по локоть, а…

И так, пока всё не запомнил, не заснул. Зато после заснул как убитый.

ГЛАВА 3

Утром они первым делом сразу пошли на Красную площадь, в ряды, и там купили Маркелу шубу длинную, до пят, валяные сапоги, рубаху вязаную, урманскую, тёплую, две пары рукавиц, и ещё…

Да! И Нюське сладких гостинцев, чтобы не скучала, как сказал Маркел, – и засмеялся. А на душе было тоскливо. Обратно шли, Маркел смотрел на колокольни, думал: а вот прямо сейчас зайти и повенчаться! А что? А сказать, что Параска вдова, дать три рубля – и обвенчают ведь. А если Гурий Корнеевич жив? И вдруг вернётся? Какой грех на себя возьмём! И промолчал.

Вернулись, только стали примерять – пришёл Мартын Оглобля, дворский, и сказал, что князь зовёт. Маркел взял шапку, пошёл к князю. Князь сидел тут же, у себя дома в хоромах, на втором этаже, в Ответной палате. Маркел вошёл, поклонился. Князь Семён сказал:

– Тебе завтра с утра ехать. – И тут же спросил: – Куда ехать и зачем?

– В Сибирь, на реку Иртыш, в град Кашлык, – без запинки ответил Маркел. И так же без запинки прибавил: – За саблей, пансырем и шубой царскими.

– Какие они из себя?

Маркел глубоко вдохнул и начал как по писаному:

– Сабля турская, булатная, на обе стороны… – и дальше, слово в слово.

И так же, без передышки, сказал про шубу и про пансырь, нигде ни разу не ошибся. Князь одобрительно кивнул, сказал:

– Всё верно. Можешь ехать. Твоя подорожная уже готова. Завтра возьмёшь её в Ямской избе. Там всё прописано, куда ехать, и как, и сколько. До Чердыни! А там дальше уже сам ищи. По-татарски ты же понимаешь?

– Понимаю.

– Вот и славно, – сказал князь. И тут же странным голосом прибавил: – Ну да, может, тебе этого и не понадобится, а только доедешь до Вологды, а там развернёшься – и обратно.

Маркел с удивлением глянул на князя. Князь усмехнулся и сказал:

– А что? В Вологде сейчас сидит Мансуров. – И вдруг очень сердитым голосом спросил: – Кто такой Мансуров, знаешь?

– Знаю, – ответил Маркел, – воевода.

– Га! – ещё сердитей сказал князь. – Ванька Мансуров воевода! Сотник он по выбору, вот кто! В полусотенных ходил, и вдруг его подняли в сотники. И сразу дали сотню – и в Сибирь! Никто не хотел туда идти, вот и послали сотника, а все воеводы отказались. После Болховского никто туда идти не пожелал. – И вдруг опять спросил: – Болховской кто такой?

Маркел молчал.

– Да, – сказал князь Семён уже без всякой злости. – Далеко ты не уедешь, если ничего не знаешь. Начнём с самого начала. Так вот, был такой на Волге атаман Ермак, всех грабил. А после ему стало там тесно, он перешёл на реку Каму, а там через горы Камень взял да и ушёл в Сибирь со всеми своими людьми, с целым войском таких же разбойников, как сам. И они там враз пропали. Мы тут вздохнули: слава Тебе, Господи, унял злодея. Как вдруг, года не прошло, от Ермака из Сибири посольство с дарами. И говорят: царь-государь, кланяется тебе славный атаман Ермак Тимофеевич и, надо будет, он тебе ещё поклонится, а ты, государь, дай ему пушек, сабель, пищалей, свинца, пороху поболее, и он будет дальше воевать. И что, царь-государь, сам себе, что ли, враг – разбойников вооружать? Ничего он им не дал! А только сказал: дам вам стрельцов, стрельцы вам пособят. И послал воеводу Болховского с войском. Болховской в Сибирь ушёл… И пропал. А тут и государь Иван Васильевич у нас преставился, всем сразу стало не до Сибири, никто туда идти не хочет, молодой царь Фёдор Иванович воеводам не указ… Нашли только одного Мансурова. Этот согласился. Ему что? Ему терять нечего, зато если отличится, ему сразу честь. И он пошёл. И он тоже пропал! Тоже, мы думали, совсем. Но этой зимой вдруг, слышим, возвращается побитый. Из Сибири выбежал, а до Москвы не добежал, сел в Вологде, дальше идти робеет. И вот ты теперь туда, в ту Вологду, езжай и разузнай у него самого, что там у них было да как: и как Ермака убили, и как Сибирь профукали, где Болховской, где его стрельцы, кто столько православных душ сгубил за здорово живёшь… Ну и, конечно, и про то, где те царские шуба, сабля да панцирь припрятаны. Хотя, думаю, вот как раз про это ты ничего не узнаешь.

– Почему? – спросил Маркел.

– Да потому что, – как бы нехотя ответил князь Семён, – думаю, что никаких подарков не было, а это они уже сейчас списали на него.

– Кто списал? – спросил Маркел.

– Ну, мало ли, – задумчиво ответил князь Семён. – Да и не наше это дело! – продолжил он своим привычным бодрым голосом. – Наше дело – сыскать правду! Вот ты и езжай к Мансурову, приведи его к кресту и со всей строгостью дознайся, были ли на самом деле Ермаку от нас подарки, и если их не было, то моей властью позволяю тебе сразу ехать обратно. Ну а если они всё же были, тогда не обессудь! Тогда езжай, как было оговорено, в Сибирь, и там ищи. А если и в Сибири не найдёшь, тогда езжай в Китай, в Опоньское царство и, если надо, то и дальше, но царские вещицы любят счёт, их надо вернуть, понятно?!

Маркел кивнул, что понятно, и вздохнул. Князь Семён спросил:

– Что-то ещё хочешь сказать?

Маркел помялся и ответил:

– Хочу узнать про Гурия Корнеевича Мухина, сотенного начального голову Государева стремянного полка. Жив он или нет?

Князь Семён усмехнулся, спросил:

– А ты как думаешь?

Маркел покраснел и ответил:

– Я хочу знать, как оно есть на самом деле.

– Э! – нарастяжку сказал князь Семён. – Я могу послать к ливонцам, в крепость Венден, человека, он узнает. Мне это недорого станет.

– А пока что ничего не ведомо?

– Пока что ничего.

Маркел открыл было рот… но так и закрыл, промолчавши. Князь Семён ещё сильнее усмехнулся и сказал:

– Ладно, тогда пока что вот как сделаем. Ты езжай туда, ищи, а мы тут посидим, подождём. И никого к ливонцам посылать не будем. Но и оттуда никого не примем, если что.

Маркел поклонился. Князь Семён махнул рукой. Маркел поклонился ещё ниже и, не разгибаясь, вышел.

ГЛАВА 4

Когда Маркел пришёл домой, Нюська сидела на полу и играла с деревянной куклой. Маркел спросил, где мамка. Ушла к ведьме, ответила Нюська. Зачем, строго спросил Маркел, потому что не любил такого. Я не знаю, ответила Нюська.

Маркел сел за стол. Нюська подала ему поесть, а сама села напротив. Маркел ел и спрашивал о всяких мелочах, Нюська охотно отвечала. Потом вдруг замолчала, облизала губы и сказала:

– Ты же в Сибирь идёшь?

– В Сибирь, – кивнул Маркел. – А что?

– Привези мне оттуда манит-камень.

– Это что такое?

– А это такая диковина. Чёрненький камешек, маленький. На кого его наставишь, того он к тебе и манит.

– Э! – засмеялся Маркел. – Зачем тебе это? Я и так вон как близко сижу, можно рукой достать.

– А я не про тебя, – сказала Нюська и насупилась.

Маркел подумал и сообразил: вот про кого это она – про Гурия Корнеевича! И тут Маркел тоже насупился, больше уже ни о чём не заговаривал, а сидел сычом, ел молча, глазами посверкивал. Нюська, такое увидав, испугалась, стала шуметь, пошучивать, но Маркел как будто ничего не слышал. А как поел, пошёл и лёг на лавку, заложил руки за голову.

Пришла Параска, остановилась в двери, осмотрелась. Потом, повернувшись к Нюське, спросила:

– Ты чего ему сказала, дура?!

– Ничего, – тихо ответила Нюська.

Параска посмотрела на Маркела. Маркел сел на лавке и сказал:

– А что, ей уже и слова не сказать?!

– Ну, – растерялась Параска, – сказать. А пока иди, Нюся, иди. Надо будет, позову.

Нюська надулась и нехотя вышла. Параска села рядом с Маркелом и начала расстёгивать на нём ворот рубахи.

– Ты чего это? – спросил Маркел.

– Так надо.

Параска потянула за шнурок и вытащила из-под рубахи Маркелову ладанку. Маркел перепугался, побелел. Параска сказала:

– Не робей.

И развязала ладанку. Маркел не шевелился.

– Видишь? – спросила Параска, разжимая свой пухлый бабий кулачок.

На ладони лежал маленький засохший корень.

– Вот это пожуёшь, и сразу как рукой снимает, – сказала Параска.

– Что снимает? – спросил Маркел.

– Всё снимает, особенно сглаз, – строгим голосом ответила Параска, засовывая корешок в ладанку. – Знаешь, какие в Сибири бабы злые? Татарки эти сибирские, ого! Им такого, как тебя, околдовать – раз плюнуть. Вскочит на стол и как пойдёт плясать! А брюхо голое! И эти вот так торчат! А вам, мужикам, много надо? А так корешок пожевал – и отпустило.

– А если не жевать? – спросил Маркел.

– А ты побожись, что пожуёшь! Побожись, побожись! Я вот уже божилась.

– У ведьмы!

– Что у ведьмы? Она с крестиком!

– С хвостом она!

– Тьфу на тебя! Божись!

Маркел побожился, что будет жевать, если татарки нападут. Тогда Параска ещё прибавила, что этот целебный корешок не только от сглаза помогает, но и от отравы – тоже надо пожевать, а после хоть змеёй закусывай, не страшно. И опять поставила на стол графинчик, разложила закусок…

Ну и так далее.

А после наступила ночь, они заснули.

Посреди ночи Маркел вдруг проснулся. Было жарко, дышать нечем. Маркел поднялся, подошёл к столу, напился квасу, полегчало. Маркел вернулся к лавке, сел с краю и задумался. Хотя чего тут было думать? И так уже всё было ясно: недоброе это сибирское дело, скользкое, лживое! Доброе, это когда всё ясно – убьют кого-нибудь или ограбят, приходи и поднимай на дыбу, спрашивай, а тут только и смотри, чтобы самого на дыбу не подняли, или что там в Сибири вместо дыбы у татар, да и не всё равно ли, что, а гадко так, как и тогда, когда царь-государь преставился ровно два года тому назад, вот Котька-пёс накликал, тьфу, всё из-за Котьки, сглазил! Маркел плюнул со зла, лёг, обнял Параску покрепче, зажмурил глаза и заснул.

ГЛАВА 5

Назавтра утром они проснулись чуть свет. Маркел сразу начал собираться в дорогу, а Параска крадучись ушла к себе. Маркел продолжал собираться. Вернулась Параска, теперь уже с Нюськой, и они обе стали накрывать на стол. Стол был богатый, даже с пирогами с мёдом. Но веселья не было – они молча сели, все трое, и молча позавтракали. После Маркел встал и оделся в сибирское, тёплое, только шапку пока что не стал надевать. Параска сняла со стены образ Николы, начала читать молитвы, Нюська за ней подхватывала. Когда они замолчали, Маркел приложился к иконе и отступил на шаг. Параска его иконою перекрестила. Маркел надел шапку, повернулся к двери и окликнул. Тут же вошёл Филька, взял у Параски узел с вещами. Тогда Параска взяла узелок поменьше, узелок был припасён заранее. Маркел, глядя на него, нахмурился, но промолчал.

Они вышли на крыльцо и стали сходить с него все вместе. Маркелу это не понравилось, он обернулся и расставил руки перед Нюськой и Параской. Они нехотя остановились. Маркел обнял Нюську, потрепал. А Параску он на людях лапать не решился, и только поклонился ей в пояс. Параска немо заплакала, протянула Фильке узелок и стала утираться платочком. Нюська тоже стала нюниться. Чтобы их дальше не терзать, Маркел и Филька, развернувшись, пошли скорым шагом.

Да и идти там было недалеко – через Ивановскую площадь. Пришли к приказным палатам и мимо Разбойного приказа подошли к Ямскому же приказу, или, как привычно было называть, к Ямской избе. Там их уже ждали давешние Котька Вислый и Степан (правильнее, Стёпка), оба разбойные подьячие, а с ними Захар Домрачеев, стряпчий Ямской избы. За ним стояла пароконка, запряжённая гусём. Кони, сразу видно, были свежие, ухоженные, ладные. Рядом похаживал их проводник, чистил коней, оглаживал. Лицо у проводника было красное, глаза весело посверкивали, наверное, уже успел хватить, подумалось. Маркел и Филька подошли к своим и поздоровались. Захар подал Маркелу свёрнутую в трубку подорожную с чёрной вислой печатью. Маркел развернул её и начал, шевеля губами, бубнить себе под нос:

«По Государеву Царёву и Великого Князя указу по дороге от Москвы через Ярославль, Ростов, Вологду, Устюг Великий и далее, куда будет указано… везде, не издержав ни часу… моему верному слуге Маркелу Петрову сыну Косому всегда два добрых коня с подводою, да проводника, в оглобли, а где надобно, и суденко с гребцами… И подавать ему на корм на каждый день куря да две части говядины… и ещё всего другого прочего столько, сколько его чрево примет. Писано на Москве лета 7094 марта в 20 день».

Отбубнив, Маркел задумался, а после опять начал читать сначала и опять запнулся в том же месте: «и далее, куда будет указано». Это куда, подумалось, в Чердынь? А за Чердынью что – никто ещё не знает? И Маркел вздохнул.

– Ты что это?! – сказал Захар. – Да я тебе смотри каких коней добыл! И проводник тоже зверь. А ты нос воротишь. Это как?



Но Маркел в ответ только махнул рукой. Что проводник, подумал он тоскливо, завтра же будет другой, а послезавтра третий и так далее, пока «будет указано». А кем указано? И повернулся к Стёпке. Стёпка подал ему кошель. Маркел принял его, слегка подбросил. Кошель был не очень полный. Ну и ладно, подумал Маркел, отвернулся и пошёл к саням садиться. Филька пошёл за ним, первым делом уложил в сани узел с вещами, и только уже после узелок с провизией. Сказал:

– А что! Когда это ещё тот ям? А тут сразу взял и перекусывай.

Маркел улыбнулся, дал Фильке двугривенный и сказал, чтобы тот выпил за него. Филька засмеялся и ответил, что он на это выпьет не однажды и ещё добрых людей угостит. Маркел сел, запахнул полог саней, чмокнул губами, приказал «пошёл!». Проводник легко вскочил на переднюю лошадь, жарко огрел её кнутом – и лошадь рванула, сани тронулись наискосок через площадь, сразу забирая к Никольским воротам. Маркел не смотрел по сторонам, а просто ехал, думал. Думалось только о всяких гадостях, Маркел сидел мрачный, угрюмый.

Так он угрюмо ехал и по Кремлю, и дальше, через Воскресенский мост на Сретенку, а там, по Сретенке, к городским Сретенским воротам. Только за воротами, за городом, ему стало немного веселей, он развернул Параскин узелок, достал оттуда кусок пирога, начал его покусывать и думать уже не так мрачно. А что, думал Маркел, очень вполне может быть, что князь Семён прав – и никуда дальше Вологды ехать будет не надо, в Вологде сотник Мансуров скажет, и побожится, что никаких ни шуб, ни сабель, ни пансырей покойный царь Иван Васильевич, равно как и боярин Бельский Ермаку не даривали, а всё это воровские приписки вора Володьки Головина, бывшего первого царёва казначея, просто его тогда не усмотрели, зато в прошлом году поймали за руку на новом воровстве и сразу свели к Ефрему в пыточную, он там во всём повинился – и его осудили на казнь. И был бы жив покойный государь Иван Васильевич, так и казнили бы сразу на славу, а теперь что, теперь при добрейшем государе Фёдоре Ивановиче пришла воля ворам, помиловали и Головина, отправили воеводой в Чебоксары. Вот каковою теперь стала государева великая опала, тьфу!

Но пока об этом думалось, пирог был съеден подчистую. Маркел отряхнул руки, вспомнил Параску добрым словом, ещё раз залез в узелок, нащупал и достал баклажку, пригубил – и снова добрым словом вспомнил. И снова. А после пустую баклажку выбросил в сугроб. По сторонам было полно сугробов, это хорошо, подумалось, не дай бог тащиться по грязи. А так ехалось легко, скользилось.

А потом, солнце ещё не поднялось до полудня, показался первый ям – Тарасовка. Остановились, там дали другого провожатого и поменяли лошадей. Маркел зорко смотрел, чтобы не подсунули каких-нибудь хромых или заморённых. Но напрасно он об этом беспокоился, кони снова оказались хоть куда. Наверное, все понимают, подумал Маркел, что с царёвым гонцом шутки плохи. И поехал дальше. День был ясный, и слабый морозец, на дороге пусто. Вскоре подъехали ко второму яму, сменились. А дальше вскоре был и третий ям – Сергиев Посад. Там, на ямском дворе, остановились на ночлег. Накормили щедро, как и в подорожной было сказано – сколько чрево вместит. Также и угол для спанья дали самый наилучший, спокойный. Спалось крепко.

Утром разбудили, накормили, дали свежих лошадей, проводника. Поехал. Ехалось опять легко. Заночевал в Переславле, и снова на ямском дворе. Потом также в Ростове, потом в Ярославле и так далее. С каждым днём теплело и теплело, ехать становилось всё несноснее. Маркел начал покрикивать на проводников. Проводники стали злобно позыркивать…

ГЛАВА 6

Но Господь милостив, всё обошлось, и на восьмой день, на день Матроны Солунской, к полудню, только дорога выбралась из леса, Маркел сразу увидел Вологду. Сперва, это ближе к нему, вдоль реки стоял Нижний посад, а дальше, на горе, возвышались каменные стены вологодского кремля. Стены там были высоченные, но недостроенные. Вот какой был государев гнев на Вологду, думал Маркел, снимая шапку и крестясь. Ох, говорили знающие люди, государь тогда был грозен! Ещё бы! Государь же, люди говорят, хотел здесь такую красоту отгрохать, и вон уже сколько всего настроили – стен этих каменных и башен – как в Москве! И уже почти закончили собор, и царский дворец рядом срубили, дворец-лепота… А после царь вдруг в один час собрался и уехал. И с той поры он сюда больше ни ногой! А всё это так и стоит недостроенное, никому не нужное и скоро развалится. Или люди разнесут по кирпичу. А что? Дурак народ!

Проезжая мимо городской заставы, Маркел, не выходя из саней, достал и показал караульным стрельцам свёрнутую в рульку подорожную. Стрельцы убрали бердыши и пропустили сани.

Пока ехали посадом, Маркел, глядя по сторонам, про себя отметил, что народ тут живёт не очень сытно, но, заметно, раньше жил сытней. И то, тут же подумалось, какое здесь тогда было строительство, сколько православных душ согнали. Небось кипело всё! А теперь только тишь да запустение.

Миновав посад, подъехали к кремлю. Там, перед самым рвом, проводник хотел было свернуть направо, к ямскому двору, но Маркел велел ехать прямо. Они переехали через ров по опущенному подъёмному мосту к Пятницкой проезжей башне. Вот тут Маркел уже велел остановиться, вышел из саней и показал подошедшим стрельцам подорожную. Старший стрелец, глянув на титлы государевы, сразу отступил на шаг и спросил, куда Маркелу дальше. Маркел ответил, что тут рядом, до губной избы.

Это и в самом деле оказалось совсем близко – от ворот третья изба налево. И там на крыльце стоял – будто заранее почуял – местный губной староста Чурила Кочергин. Увидев подъезжавшего Маркела, Чурила неподдельно обрадовался и воскликнул:

– Маркел Петрович! Какими судьбами?!

– По твою душу, – ответил Маркел, усмехаясь. – Буду творить розыск. Готовь батоги.

– Горазд ты шутить, Маркел Петрович, – ответил Чурила уже не таким сладким голосом. – Что тут у нас красть? Одну тоску-недолю.

– Посмотрим, посмотрим, – продолжил Маркел, вылезая из саней.

Проводник взял его узлы. Маркел велел нести их в избу и сам пошёл следом. Чурила вертелся вокруг Маркела, спрашивал, с чего начнём. Маркел важно помалкивал. Зашли в избу. Там вскочил с лавки Никишка, губной целовальник.

– Шапку проспишь, – строго сказал Маркел.

Никишка сказал, что винится. Маркел повернулся к проводнику, который уже положил Маркеловы узлы на лавку, и велел, чтобы тот передал ямским, что завтра рано утром кони должны быть здесь, возле крыльца.

– Что, завтра уже обратно? – с надеждой спросил Чурила.

– Там будет видно, – уклончиво ответил Маркел и велел проводнику идти.

Проводник вышел. Маркел снял шапку, бросил её на стол, сам сел на лавку, расстегнулся и тяжко вздохнул. Чурила осмотрел Маркела и с уважением сказал:

– Всего год тебя не видел, а как ты заматерел!

– Москва красит, – ответил Маркел со значением. – А у вас что нового?

– Нового у нас одно старое, – без всякой радости сказал Чурила и, повернувшись к Никишке, махнул рукой. Никишка сразу вышел.

– Не надо этого! – сказал Маркел.

– Как это «не надо»? – удивился Чурила. – Ты с дороги-то небось голодный? А мы нальём! – и подмигнул.

– Я это не люблю! – уже просто строго ответил Маркел. – Я это если только уже после службы. – И спросил: – Что это у вас, и вправду скоро двадцать лет как кремль недостроенный стоит?

– Пятнадцать, – прикинув, ответил Чурила. – Как государь уехал, так стоит. Ещё покойный государь, Иван Васильевич.

– Это понятно.

– Понятно! – в сердцах повторил Чурила. – Тут, брат ты мой, такой шум тогда стоял! И то: чуть государя не убили! Вот что надо было расследовать! А тогда замяли.

– Да знаю я! – сказал Маркел. – Когда приходили собор освящать, плинфа на него сверху упала. Прямо по голове! Злые люди её будто с крыши сбросили. Но никого на крыше не нашли.

– Не нашли! – насмешливо хмыкнул Чурила. – А голов нарубили ого!

– А после что?! – задиристо спросил Маркел.

– А после ничего, – мрачно сказал Чурила. – Уехал государь. И все уехали. А если бы не эта плинфа чёртова, государь бы к нам переселился, он так и хотел, и мы стали бы столицей, а вы, Москва, стали бы глушью, к нам на поклон бы ездили, а мы вам по мор… Эх! – громко, в сердцах сказал Чурила и утёрся. Потом настороженно спросил: – А ты чего вдруг про это дознаваться стал? Что, опять открыли дело? Наново? И ты по нему приехал?

– Нет, – ответил Маркел. – Я по другому. Говорят, сотник Иван Мансуров здесь у вас сидит. Тот самый Мансуров, которого в Сибирь послали, а он самовольно вернулся. Так, нет? Есть здесь такой? Сидит?

– Может, и сидит, – уклончиво ответил Чурила. – А, может, уже и нет. Он же и раньше больше лёживал, чем сиживал. А теперь, может, и вовсе помер.

– Как это помер? – обеспокоился Маркел.

– А очень просто, – ответил Чурила. – Его к нам уже чуть живого привезли. Воевода его как увидел, сразу велел крепко за ним смотреть. Он не жилец, воевода сказал, а с нас после спросят по всей строгости. Он же…

Но Маркел уже не слушал. Встал, взялся за шапку и сказал:

– Ладно, тогда после перекусим. А сперва сведи меня к Мансурову!

Чурила помолчал, посмотрел на Маркела, а после сказал:

– Нет, у нас так не делается. Это у вас в Москве, может, иначе, а у нас всё через боярина решается. Через воеводу нашего.

– Ну так веди к воеводе! – уже даже в сердцах велел Маркел.

Чурила поморщился, но промолчал, тоже надел шапку и пошёл к двери. Маркел пошёл следом. Маркел очень спешил, но когда они вышли во двор, он всё-таки ещё поглядывал по сторонам и примечал: вот, справа, недостроенный собор с куполами без крестов, левей его – дворец, на всех окнах закрытые ставни, а ещё левей – богатые палаты на высоком каменном подклете. Они и шли к тем палатам. Там, на крыльце и рядом с ним, внизу, стояли стрельцы с бердышами. Когда Чурила и Маркел к ним подошли, Чурила, кивнув на Маркела, сказал:

– Это наш стряпчий из Москвы, Маркел Петрович.

Маркел полез за пазуху, достал и показал стрельцам небольшой круглый кусок овчины, на лысой стороне которой было выжжено клеймо – царский орёл. Стрельцы сразу расступились. Маркел стал подниматься по крыльцу. Чурила пошёл за ним.

ГЛАВА 7

Наверху, в сенях, Чурила снова заступил вперёд, провёл Маркела на второй этаж и там, в ещё одних сенях, возле двери, при которой стояли стрельцы, они остановились, и Маркел ещё раз показал овчинку. Один из стрельцов открыл дверь. Маркел вошёл, снял шапку, поклонился великим обычаем, а когда выпрямился и посмотрел перед собой, то увидел вологодского воеводу, князя Вадбольского Ивана Михайловича. Воевода сидел на мягкой лавке, а сам из себя был не в старых ещё летах, телом пышен, лицом свеж, бородой седоват, глазами быстр. Также быстро осмотрев Маркела, он спросил:

– Чьих будешь?

– Государев я, – просто ответил Маркел. – Стряпчий Разбойного приказа, из Москвы. По службе.

Воевода хмыкнул и выставил руку. Маркел сунул в неё подорожную. Воевода принял её, прочитал и, опять посмотрев на Маркела, спросил:

– А что за служба у тебя такая?

– Из государевой казны пропало три вещи, и я их ищу, – сказал Маркел.

Воевода опять посмотрел в подорожную, удивлённо поднял брови и спросил:

– И их что, уже в Сибирь свезли?

– Может, и так, – сказал Маркел, обратно принимая подорожную, – а может, и нет. Может, они у тебя здесь припрятаны.

– У меня? – недобро удивился воевода.

– Ну, не совсем, чтоб у тебя, – сказал Маркел. – Но, может, где-то рядом. – И сразу спросил: – А это правда, что, как люди говорят, у вас тут сидит… или уже лежит… сотник Иван Мансуров, из Сибири вышедший?

Воевода вместо того, чтобы ответить, перекрестился.

– Что так? – спросил Маркел. – Беда какая-то?

– Да не сказать, чтобы совсем беда, – нехотя ответил воевода. – Просто когда нам привезли его, пса этого, я сразу почуял, что добра нам от него не будет.

– Почему? – спросил Маркел.

– Да потому! – уже в сердцах ответил воевода. – Сам увидишь! – Но тут же спросил: – А что за вещицы такие? И как они вдруг пропали?

– Про то, как они пропали, я пока говорить не могу, – сказал Маркел. – А вещицы такие: шуба, пансырь и сабля. Шуба кармазиновая на песцах, цена ей сто рублей, пансырь немецкий, пятьдесят, и сабля турская за семьдесят. Шуба – камка червчатая, чешуйчатая, кружево и петли немецкое золото с серебром…

Ну и так далее. То есть Маркел, пока всё не назвал, не замолчал. Воевода подумал, ответил:

– Нет, вряд ли. Ничего такого при нашем Мансурове не было. Одни обноски и шуба собачья. И так же все его стрельцы такие же. Пришли, глаза на них бы не смотрели! Сейчас хоть немного отъелись.

– А что Мансуров? – спросил Маркел. – Мне сказали, что он помирает.

– А! – махнул рукой воевода. – Его как принесли, он помирал, и так и теперь помирает.

– Что с ним такое?

– Говорят, он сибирского беса убил. А бес не убился! А взял и вселился в него! И теперь его бес корчит.

– А можно с него снять расспрос?

– С беса, что ли?

Маркел не ответил. Воевода кликнул Митрия. Вошёл воеводский дворский. Воевода велел ему проводить Маркела, как он сказал, к этому бесу. Митрий кивнул Маркелу, и они пошли.

ГЛАВА 8

Идти было недалеко – они прошли до рундука, свернули и спустились по лестнице, после опять поднялись и остановились в сенях, в которых крепко пахло луком. О, подумал Маркел, когда увидел связки лука на стене, вот даже как! Митрий подвёл его к двери, перекрестил и велел входить.

Маркел вошёл. Горница была как горница, только и в ней был луков дух, даже, правильней, была уже совсем вонища. Маркел осмотрелся. Мансуров, одетый по-домашнему, лежал, укрытый периной, на лавке. В горнице было довольно светло, поэтому Маркел сразу отметил, что вид у Мансурова очень неважный – лицо худое, борода торчит клочьями, глаза нехорошо блестят. Но всё равно было понятно, что он молодой ещё, может, только чуть старше Маркела. И злобный! Он так злобно и спросил:

– Ты кто такой?

Маркел, слегка поклонившись, ответил:

– Маркел Петров сын Косой, стряпчий Разбойного приказа. По делу.

Мансуров сипло засвистел. То есть хотел что-то сказать, да не смог – и получился только свист – от злости. Тогда он, ещё сильнее разозлившись, махнул рукой и сплюнул. Губы сразу стали красными от крови. Мансуров взял белый платочек, уже весь окровавленный, и промакнул им губы. Не жилец, подумалось Маркелу, чуть позже приди – и не застал бы.

А Мансуров опять засвистел и показал на прикроватный столик. На столике стоял кувшин. Маркел подал кувшин, Мансуров хлебнул из него, вернул Маркелу и сказал уже почти обычным голосом:

– Чёрт бы их побрал, скотов!

– Кого? – переспросил Маркел.

Мансуров только отмахнулся. После, ещё немного полежав, спросил:

– Зачем пожаловал?

Маркел показал овчинку. Мансуров на это только хмыкнул. Тогда Маркел достал целовальный крест, поднял его повыше и сказал:

– Я же говорил: по делу. Теперь назовись!

Мансуров весь скривился и опять закашлялся, и засвистел. Маркел, не опуская креста, сел рядом с Мансуровым на его лавку, потом другой рукой подал ему опять напиться и напомнил строгим голосом:

– Назовись, я говорю!

– Иван Алексеев сын Мансуров, сотенный начальный голова по выбору, – нехотя ответил тот опять с присвистом.

Маркел сунул Мансурову крест, Мансуров крест поцеловал и, повторяя за Маркелом, то и дело задыхаясь, побожился, что будет говорить только правду и отвечать как на духу. Но как только Маркел убрал крест, Мансуров тут же, глотая слова, уже неразборчиво прибавил:

– Но это что касаемо разбойных дел. А если разрядных… то я про это буду отвечать только царю… Только он меня послал и только ему… отвечу.

– Это конечно, – бодро подхватил Маркел. – Да и я только про разбойное и буду спрашивать. У нас же тут какое дело: из царской казны пропали три вещицы, ценных, мне велено их отыскать. И вот я ищу.

– Что за вещицы? – сразу же спросил, свистя, Мансуров.

– Шуба, сабля и пансырь, – ответил Маркел.

Мансуров засверкал глазами и сказал злорадно:

– У меня шуба своя. Вон, на сундуке лежит. И сабля у меня своя, ещё отцовская. И также пансырь.

– На тебя никто не говорит, – сказал Маркел. – Я только хотел дознаться, не знаешь ли про них чего, не видел ли. Вещицы все дорогие, приметные. Одно слово: царские! Один раз увидишь, всю жизнь не забудешь.

Сказав это, Маркел замолчал. Ждал, что Мансуров сам что-нибудь спросит. Но тот ничего не спрашивал, а просто смотрел на Маркела. Тогда Маркел спросил такое:

– А что за человек был Ермак Тимофеевич, казацкий атаман? Что ты про него можешь сказать?

Мансуров усмехнулся и ответил:

– А что я скажу? Я его не видел ни живого, ни мёртвого. И при чём здесь Ермак? Что, это он, что ли, чужую шубу украл? И чужой панцирь? И…

Тут Мансуров засмеялся и закашлялся, и засвистел, изо рта опять пошла кровь, он начал её утирать и ещё сильней закашлялся. Маркел подал ему кувшин, но Мансуров только отмахнулся. Лёг на подушку, утёр губы и сказал:

– Не тот был человек Ермак, чтобы украсть. А вот чтобы силой взять, это другое дело.

– Да на Ермака никто не думает, – сказал Маркел. – Но и шуба, и панцирь, и сабля были его, ермаковские. Царь их ему пожаловал. А после, когда Ермака убили, то шуба и сабля и панцирь пропали. Царские вещицы, представляешь? И их теперь надо найти. Меня за ними послали.

Мансуров долго смотрел на Маркела, а после мотнул головой и сказал:

– Не найдёшь.

– Почему? – спросил Маркел.

– Там сам увидишь, – ответил Мансуров и снова закашлялся, с кровью.

– Где это тебя так? – спросил Маркел.

– А! – отмахнулся Мансуров. – Было одно дело. Но Ермак здесь не при чём.

– А кто при чём?

– Пелымцы.

– А это ещё кто такие?

– Это такой дикий народ сибирский. Все колдуны! И это они мне так наколдовали. Теперь я помру.

Сказав это, Мансуров замолчал, утёр губы платочком и жестом попросил подать кувшин. Маркел подал. Мансуров пил, громко дышал в кувшин. Маркел терпеливо ждал, потом, приняв кувшин, сразу спросил:

– Но как ты попал к пелымцам? Тебя же к Ермаку посылали, в Кашлык.

– Мы и пошли в Кашлык, – злобно ответил Мансуров. – На четырёх стругах и с пушечкой. Да не дошли.

– Почему?

– Не успели, – со свистом ответил Мансуров. – А были уже совсем близко. Уже был виден тот берег, а на нём стены кашлыкские. Они горели. А по реке, от Кашлыка, смотрим, нам навстречу плывут казаки. И кричат, что Ермака убили, у Кучума очень много войска, бежать надо. Ну, мы и повернули, и поплыли обратно. И казаки вместе с нами. Их было два струга.

– И вы все сразу сюда? – спросил Маркел.

– Нет, не сразу, – ответил Мансуров, утирая пот. – Сперва шли вниз по Иртышу, а после свернули на Обь, по Оби ещё прошли… И тут я опомнился! А что! За нами же никто не гонится! Куда, думаю, бежим? Что я в Москве скажу? И говорю: нет, братцы, надо нам остановиться, поставим городок, пошлём гонцов на Русь, за свинцом и порохом, а сами здесь отсидимся. А по весне придёт подмога, и мы опять на Кашлык! – Сказав это, Мансуров помолчал, потом вдруг со злом прибавил: – Бес попутал!

– Почему бес? – спросил Маркел.

– А кто ещё? – хрипло воскликнул Мансуров. – Я же тогда о чём подумал? Что кто я раньше был? Никто! Служил в Калуге сотенным по выбору, и тут вдруг так свезло – в Сибирь воеводой отправили! А я не Ермак, подумал я, я не разбойник, и я своим воли не дам, у меня будет порядок, и царь мне пришлёт свинца и пороха, и я возьму Кашлык, и обратно уже не отдам! И царь пожалует меня Сибирским князем и боярином!..

– И что?

– И уговорил я своих, – опять свистящим голосом заговорил Мансуров. – Остановились мы. Поставили городок, стали собирать запасы.

– И что дальше?

– Я же говорил: пришли пелымцы и околдовали меня. И я помер.

– Какое помер?! Ты же ведь живой!

– Это тебе так только кажется, – сказал, улыбаясь Мансуров. – А внутри я давно покойник.

И замолчал. Опять стал громко, тяжело дышать. Маркел подумал: сейчас он помрёт.

Но нет! Мансуров вдруг опять заговорил, уже отчётливо, без присвистов:

– Да, стал Ермак Сибирью править. А как правил? Кто такой Ермак и кто такие казаки? Разбойники! Вот и пошли они разбойничать дальше – велели, чтобы вся сибирская земля, татары и пелымцы, и остяки, вогулы и все прочие, платили им ясак: меха, еду, питьё, а они только гуляй. И так и гуляли бы дальше, да кончился у них порох. Где ещё пороху взять, думают. В Сибири его нет, есть только у царя в Москве. И царь им не дал. А мне бы дал! И я бы для него Сибирь сберёг! А он…

И Мансуров опять замолчал. Потом, тихо засмеявшись, вновь заговорил:

– Царь Ермаку пороху не дал, а послал воеводу Болховского. У того и порох был, и свинец: по три фунта пороха на каждого и по три фунта свинца. Зато припасов не было! И перемёрли все стрельцы от голода, а вместе с ними Болховской.

– А казаки не перемёрли?

– А зачем? У них припасы были. Но немного. Только на себя.

– А как убили Ермака? – спросил Маркел.

Мансуров помолчал, потом сказал:

– Я этого не видел. А что другие говорят, я в это не верю.

– Почему?

– После сам узнаешь, когда тебе начнут рассказывать, – безо всякой охоты ответил Мансуров. И прибавил: – Давай, я тебе лучше расскажу про то, что видел сам. Покуда я ещё могу рассказывать.

А ведь и верно, подумал Маркел, вон как Мансуров побелел – как снег. И махнул рукой – рассказывай. Мансуров облизнул губы и начал:

– Вот мы сидим у себя в городке, думаем, что делать дальше. Да что думать! У Ермака было войско в пять сотен, у Болховского в семь, и что теперь от них осталось? Почти ничего. Ну и наша одна сотня с одной пушечкой, вот и вся наша сила. А тут пришло этих пелымцев просто страшно глянуть! Надо уходить, все наши говорят. А я молчу и думаю: вам такое говорить легко, а когда вернёмся, кто за всё ответит? Один я! И говорю: давайте здесь сидеть. Городок крепкий, запасов довольно, зиму отсидимся, а весной к нам придёт подмога. Но все как начнут кричать, все как…

И Мансуров опять засвистел, стал красный, начал задыхаться, схватился за грудь. Маркел быстро взял кувшин, намочил мансуровский платочек и начал тереть им ему лоб, виски, щёки. Мансуров затих. Маркел замер. Мансуров облизал губы, сказал чуть слышно:

– Помираю. Дышать нечем.

Маркел разорвал на нём рубаху. И увидел на груди Мансурова большое чёрное пятно.

– Что это? – спросил Маркел.

– Не знаю, – чуть слышно ответил Мансуров. – Само появилось.

– Давно?

– Там, в городке. И стал я помирать. И не стали они меня слушать. Собрались и ушли. И меня унесли. И вот принесли сюда. Что мне теперь говорить, как перед царём показаться?

Маркел смотрел на Мансурова, думал. Потом строго сказал:

– Ты, Иван, крест целовал говорить как на духу. А теперь вдруг запираться начал. Это великий грех!

Мансуров закрыл глаза. Сказал:

– Уйди.

Маркел сидел, не уходил. Мансуров ровно, с присвистом, дышал. Потом стал дышать реже и глубже – это он уснул. Маркел надел шапку, встал и вышел.

ГЛАВА 9

За дверью Маркела ждал Митрий, и они пошли обратно. Митрий ни о чём не заговаривал.

Зато когда они вошли к воеводе, тот сразу спросил:

– Что, ничего он не сказал?

– Куда уже там говорить! – невесёлым голосом ответил Маркел. – Там уже попа звать надо.

– И то верно! – сказал воевода. – И я так и думал. Поэтому пока ты там сидел, я велел ещё кое-кого сюда подать. Есть там у них такой Касьян Панкратов, полусотенный голова. Человек серьёзный. Когда Мансуров повредился, Касьян вместо него командовал. Митрий, веди его!

Митрий вышел и быстро вернулся, ведя перед собой того Панкратова. Это был рослый, широкий в плечах человек. Вид у него был очень настороженный. Маркел дал Панкратову крест, тот его поцеловал, назвался, побожился говорить как на духу. Тогда Маркел спросил, правда ли, что они, люди Ивана Мансурова, ходили за Камень, в Сибирь. Панкратов ответил, что правда.

– Кто вас туда послал? – спросил Маркел.

– Государь царь великий князь Фёдор Иванович, – ответил Панкратов.

– А кто велел идти обратно? – тотчас же спросил Маркел.

– Наш сотенный голова Иван Мансуров, – тоже сразу, без запинки ответил Панкратов.

Маркел помолчал и продолжил:

– А Мансуров говорит, что он тогда был без памяти, и это без него решили.

– Как же это без него?! – громко спросил Панкратов. – Он же и велел идти, когда мы ермаковских встретили.

– Где встретили? И как?

– Ну, – замотал головою Панкратов, – мы тогда все вместе шли, всей сотней, на четырёх стругах, Мансуров на первом. И уже почти дошли, уже Кашлык был виден на горе, как вдруг видим: по реке, по Иртышу, к нам ещё наши струги идут, от Кашлыка, казацкие. Мы с ними сошлись и они говорят, что Ермака убили и что Кучум к Кашлыку подошёл, у Кучума несметное войско, что делать. Вот тогда Мансуров и велел всем разворачиваться и идти на Обь, на север, а там, сказал, сойдём на берег, пройдём через Камень на Печору – и домой. И мы пошли, пока что погребли, конечно.

– Куда?

– На Обь. На север. Туда татары не доходят. А мы догребли. Мы, государевы стрельцы, вся наша сотня, и ермаковы казаки, которые живы остались.

– А как убили Ермака?

– Я этого не знаю, нет! – сразу же сказал Панкратов. – А так казаки разное тогда болтали. Но что я теперь буду повторять то, чего сам не видел? Это надо у них спрашивать, у казаков, но сначала привести к кресту, чтоб не кривили.

– А где они сейчас, казаки эти?

– Остались в Устюге. Надо туда ехать и спросить.

Маркел молчал, думал. Тогда Панкратов сам продолжил:

– И вот мы пришли на Обь, а уже стало холодать, и мы стали говорить, что не дойдём до Печоры, не успеем. Тогда Мансуров велел остановиться, ставить городок. И мы поставили. Даже ещё до конца не доставили, как вдруг пришли пелымцы. Это такой дикий народ…

– Я это знаю! – перебил Маркел. – А дальше?

– И вот их пришло просто тьма, обложили нас со всех сторон, и стали жечь огонь, песни петь, плясать и своему болвану кланяться.

– Что ещё за болван такой? – спросил Маркел.

– Ихний бес, – охотно пояснил Панкратов. – Деревянный, позолоченный. Они сначала ему просто кланялись и губы ему кровью мазали, а после посадили его на высоченную жердину, может, десяти саженей, и он стал оттуда сверху кликать. Вот так утробно голосить!

И Панкратов начал подражать болвану, получилось очень гадко. Маркел махнул рукой, чтобы Панкратов замолчал, потом спросил:

– А вы что?

– А что мы?! – развёл руками Панкратов. – Крепко оробели, если сказать правду. Ещё бы! Такая зараза! И так дико орёт! И если бы они тогда сразу на нас пошли, так и побили бы. Но тут Мансуров повелел выставить на стену нашу пушечку. Выставили. Велел зарядить. Зарядили. Велел навести. Навели. Велел… Но тут уже никто не шелохнулся, боязно. Тогда он взял запал, сам ткнул – и как долбануло по тому болвану, так от него только щепки полетели! Золочёные. Ту жердину тоже в щепки. И пелымцы бежать кто куда. Мы, у кого ещё был порох, по ним из пищалей стрельнули, ещё там-сям кое-кого прибили, а остальные сбежали. И больше мы их там не видели.

– И вы решили там остаться, – подсказал Маркел.

– Нет, ни боже мой, ни в коем случае! – поспешно продолжал Панкратов. – Мансуров-то стал помирать, задыхаться! Будто ему железным сапогом грудь отдавили. Это болван ему так отомстил. И вот лежит наш сотенный начальный голова, кряхтит, кровью харкает. Потом ещё один наш начал харкать, потом ещё один… И мы сошлись на круг и порешили уходить совсем. И ушли, и Мансурова с собой забрали. Вот тут он уже и вправду ничего не говорил и не приказывал. Принесли его сюда уже совсем чуть живого. Вот как тогда было. А он как говорит?

– И он примерно так же, – ответил Маркел. И продолжил: – И вот что ещё хочу узнать. Были у атамана Ермака три знатные вещицы, их ему царь пожаловал – это шуба, очень дорогая, чешуйчатая, кармазиновая, лёгкая, сабля в золочёных ножнах и пансырь немецкой работы, пятикольчатый. Слыхал ли ты что про такое?

– Нет, про такое ничего не слыхал, – уверенно ответил Панкратов. – Мы же Ермака не видели, и его пожитков тоже. Про это надо у его казаков, которые после него остались, спрашивать, а они, как я уже сказал, все в Устюге сидят.

– Зачем? – спросил Маркел.

– А чего им здесь, в Вологде, делать? А в Москве тем более. Они же народ гулящий. Одни из них, знаю, из Устюга собирались обратно на Волгу идти, откуда их Ермак привёл, а другие думают опять подаваться в Сибирь. Так что если хочешь их о чём-то расспросить, тебе нужно в Устюг поспешать.

– Это я ещё подумаю, – сказал Маркел.

И, обернувшись к Митрию, махнул рукой. Митрий повёл Панкратова к двери. Маркел стоял посреди горницы, молчал. Воевода пожевал губами и спросил, что Маркел думает делать дальше. А что тут думать, ответил Маркел, тут думать уже нечего, а нужно ехать в Устюг. Воевода просветлел лицом, но для верности ещё спросил, когда Маркел уезжает. Маркел сказал, что завтра утром и что с ямским двором всё уже оговорено. Не нужно ли чего в дорогу, спросил воевода. Нет, у него всё есть, сказал Маркел, поклонился великим обычаем, развернулся, надел шапку и вышел.

Во дворе уже смеркалось. Маркел, сошёл по лестнице, шумно вздохнул и глянул дальше, в сторону, на заколоченный царский дворец, на недостроенный храм без крестов… Развернулся и пошёл обратно, туда, где на крыльце губной избы его ждал Чурила. Вид у Маркела был, наверное, очень угрюмый, потому что когда он входил в избу, Чурила ничего не стал у него спрашивать, а только прошёл вперёд и указал на стол. На столе было всего полно, как говорится, но Чурила всё равно развёл руками и сказал:

– Остыло малость.

– В брюхе согреется, – строго сказал Маркел, садясь к столу.

А Чуриле не велел садиться, и тот стоял при нём как челядин. Маркел ел не спеша, без охоты. Хмурился. Чурила, осмелев, присел с краю стола, спросил, видел ли он Мансурова. Но Маркел только рукой махнул и опять взялся за еду. Чурила смотрел на него. Маркел, заметив это, кивнул на бутыль. Чурила налил в два шкалика. Они выпили, Маркел утёрся, а Чурила весело сверкнул глазами и скороговоркой зачастил, что он хорошо помнит, какое было славное винишко хлебное, которым их в Москве Маркел Петрович потчевал.

– Ладно, ладно, – перебил его Маркел. – Мне завтра в дорогу. Я прилягу.

Чурила сразу встал, кликнул Никишку и велел стелить. Никишка быстро постелил прямо на лавке при столе. После Чурила с Никишкой ушли, Маркел с большего разделся, лёг, повернулся к лампадке, меленько перекрестился и подумал, что, по-хорошему, надо было бы завтра опять прийти к Мансурову да и сказать ему, что он после креста кривил, а это великий грех, и пригрозить… Но тут же подумалось, а чем грозить, когда с Мансуровым вон что случилось, страшно даже повторить. Так что нечего здесь больше делать, а надо срочно ехать в Устюг, к ермаковым казакам, если он там их ещё застанет. То есть никак нельзя мешкать. С этой мыслью Маркел и заснул.

Снился ему болван пелымский, не давал покоя. Маркел несколько раз просыпался, крестился, опять засыпал.

ГЛАВА 10

Утром Маркел проснулся от того, что услышал, как фыркает лошадь. Маркел сел на лавке и прислушался. Лошадь стояла совсем близко, прямо под окном, и фыркала. Это, подумалось, ему уже подали сани, как он и велел, пораньше. Маркел встал, кликнул Никишку и велел накрыть на стол. Никишка быстро накрыл.

Маркел неспешно ел и думал, ходить или не ходить к Мансурову, срамить его или не срамить. Доел и подумал: не срамить. Встал, быстро собрался, вышел на крыльцо. Лошадь стояла тут же, рядом. Чурила совал в сани узел. Увидев Маркела, засмеялся и сказал, что это чтобы в дороге не мёрзнуть. Маркел махнул рукой, сошёл с крыльца…

И вдруг ему очень захотел обернуться. А когда обернулся, увидел, что возле воеводских палат, сбоку, толкутся стрельцы.

– Что это там? – спросил Маркел настороженно.

– А, – нехотя сказал Чурила, – сотник помер. Сейчас будут выносить. Так ты давай, давай скорей! А то переедут путь – и не доедешь потом никогда. А ему чем уже помочь? Ничем.

Маркел согласно кивнул, снял шапку и перекрестился, сел в сани и велел трогать. Проводник погнал коней.

До Устюга дорога была дальняя и всё вдоль реки – сперва вдоль Вологды, потом вдоль Сухоны. Возле Тотьмы переехали на левый берег, после опять на правый, и так дальше по нему и ехали. А дни становились всё длинней, солнце светило всё теплей, сугробы стали падать, потом потекли. Дорога превратилась в месиво, сани то и дело застревали или даже оборачивались, проводники ругались на чём свет стоит, жалели лошадей. Лошади, чуя такое, ленились. Маркел три дня терпел, после не выдержал, достал заветный кожаный кошель и начал одаривать проводников – по алтыну, по пятачку, а то и поболее. Дело стало понемногу спориться и, на шестой день, на Преподобного Тита Чудотворца, к вечеру, когда уже начало смеркаться, Маркел наконец увидел купола и стены Устюга. Вот только Маркел стоял, как было уже сказано, на правом берегу Сухоны, а Устюг – на левом. Лёд на перевозе был уже совсем никудышный, весь в лужах, а кое-где даже в полыньях и трещинах. Проводник сказал, что надо возвращаться, потому что через реку он не поедет ни за какие деньги. Что делать, спросил Маркел. Ждать, когда лёд сойдёт, ответил проводник, и тогда брать лодку. Маркел сказал, что он очень спешит и заплатит. Проводник молчал. Маркел достал кошель и начал отсчитывать деньги. Отсчитав полтину, он остановился. Проводник вздохнул, махнул рукой, велел садиться. Маркел сел обратно в сани. Проводник перекрестился и поехал.

Ехать было очень боязно, сани то оседали, то кренились на бок, лёд под ними нещадно трещал. Проводник остановился и через плечо воскликнул, что надо бы добавить хоть пятиалтынный. Маркел засмеялся и сказал:

– Тогда поворачивай обратно, ничего не дам!

Проводник снял шапку, выругался очень богохульно, матерно, и подстегнул коня.

И обошлось, доехали до берега. Маркел отсчитал проводнику полтину, проводник её с поклоном взял и спросил, куда дальше доставить. Маркел сказал, что в губную избу.

Туда ехать оказалось далеко – сперва через весь Верхний посад, потом через тамошний кремль. Маркел ехал, удивлялся – на городской заставе было пусто, решётки на всех улицах откинуты, и даже открытые ворота кремля никто не охранял. Вот там, в воротах, Маркел и не выдержал, сказал:

– Что это у вас такое? Как в казаках!

– Так мы в казаках и живём, – загадочно ответил проводник.

– А воевода где?

– Он ещё в прошлом году помер. А нового пока не прислали.

Маркел больше ничего не спрашивал. Проводник довёз его прямо до крыльца губной избы, вынес узлы и даже постучался в дверь. На стук вышел мрачный невысокий человек и грубым голосом спросил, кто вы такие будете. Маркел молча показал овчинку. Тот человек ещё сильнее помрачнел, но всё же отступил на шаг. Маркел вошёл в избу. Тот человек, было слышно, взял Маркеловы узлы и потащил их за ним следом.

Маркел прошёл через сени в палату. Там на столе горела плошка, на лавке лежали овчины. Наверное, кто-то на них спал и только что с них поднялся. Маркел оглянулся. Тот мрачный человек положил узлы на стол и, обернувшись, окликнул:

– Игнаха!

Вышел Игнаха, крепкий детина, одетый как подьячий. Маркел спросил:

– Вы кто?

– Я – Тимофей Костырин, здешний губной староста, – назвал себя тот мрачный человек, кивнул на Игнаху и прибавил: – А это – Игнат Заяц, губной целовальник.

Тогда и Маркел представился:

– Маркел Петрович Косой, стряпчий Разбойного приказа, из Москвы. По государеву срочному делу.

– А где Трофим Пыжов? – спросил Костырин.

– Трофим Порфирьевич Пыжов умре, – строго сказал Маркел. – Зарезали его. Два года тому назад, Теперь я вместо него.

Костырин широко перекрестился и сказал:

– Земля ему пухом! Ловко ножи метал.

Маркел тоже осенил себя крестом и, помолчав, сказал:

– А у вас, сказали, воеводы нет. Кто же тогда теперь вас держит?

– Держит нас Борис Борисович Бычков, государев думный дьяк, – ответил Костырин. – Но он два дня тому назад уехал в Мезень. Будет через три недели. А ты, может, чего желаешь с дороги?

– Перекусил бы я чего горячего, – сказал Маркел.

Костырин кивнул Игнахе. Тот подступил к печи, начал разгребать уголья, раздувать их. Маркел снял шапку. Костырин спросил:

– А к нам по делу? Или просто так, проездом?

– По делам, – уклончиво сказал Маркел и оглянулся на Игнаху.

Игнаха подал миску тёплых щей. Отрезал хлеба. Налил водки. Маркел спросил:

– А вы чего?

– А мы уже поевшие, – сказал Костырин.

Ладно, подумал Маркел, и чёрт с вами, и принялся есть. Костырин сидел сбоку и молчал. Игнаха стоял возле Костырина. Какое место гадкое, думал Маркел, ни воеводы, ни стрельцов, ни даже царёва дьяка. А где казаки? Спросить, что ли? Но так и не спросил, смолчал, вычерпал две миски щей, выпил четыре шкалика, в голове приятно зашумело, кровь забегала. Зачем, думал Маркел, спрашивать, на хмельную голову ещё чего не так вдруг ляпнешь. И он молчал. Доел, утёрся, крякнул и сказал, что хорошо пошло, теперь можно отдохнуть, а завтра сразу за дела. Костырин опять спросил, за какие.

– Первым делом, – ответил Маркел, – истопите баньку. А там дальше будет видно. А пока бы я прилёг.

Игнаха мигом постелил. Маркел сел разуваться и напомнил, что завтра надо начать с баньки. А после, когда он остался один, Маркел долго лежал без сна, ему почему-то думалось о том, что Костырин снюхался к казаками и как бы не было от этого какой беды. Но после Маркел как заснул, так и спал до самого утра.

Утром его разбудили, сказали, что баня готова. Баня оказалась тут же, за углом, отдельный вход. Пар был славный, напарился всласть. Вышел, сел, дышать было легко, смотрелось весело. Очень захотелось есть.

Но только он взялся за ложку, как вдруг вошёл Костырин и сказал, что его, Маркела, Матвей спрашивает. Какой ещё Матвей, спросил Маркел, а у самого внутри всё ёкнуло. И неспроста, потому что Костырин ответил:

– Мещеряк, какой ещё Матвей. Атаман Сибирский.

– Сибирский атаман – Ермак, – сказал Маркел.

– Был Ермак, а после весь вышел, – не без насмешки ответил Костырин. – Как убили Ермака, казаки сошлись на круг и кликнули Мещеряка вместо него. И вот этот Мещеряк их из Сибири вывел.

– Вывел Мансуров, – поправил Маркел.

– Га! Мансуров вывел! – скривился Костырин. – Да его самого чуть вынесли. А тех, кто его выносил, вёл Мещеряк. И он, атаман Сибирский Мещеряк, теперь, со своими людьми, здесь, в Угличе, сидит и про тебя спрашивает. Что это, говорит, за козявка объявилась здесь такая – Маркелка-стряпчий из Москвы.

– Не Маркелка, а Маркел Петрович, – без всякой обиды ответил Маркел. – И что тут ему спрашивать? Пускай приходит, и поговорим ладком. Или робеет атаман, что не идёт?

– Да ты знаешь…

– Знаю, – перебил Маркел. – И потому ещё раз говорю: пускай приходит. Иди и передай ему: Маркел Петрович ждёт.

– Ну, москва, смотри, потом не обижайся! – в запале воскликнул Костырин и вышел.

Маркел встал и заходил по палате. После сел. После снова встал и заходил. После опять сел и даже немного развалился, и принялся ждать.

ГЛАВА 11

Ждать пришлось долго. Но вот, наконец, во дворе послышались шаги, потом простучали каблуки по крыльцу, после в сенях. Затем распахнулась дверь, и вошёл атаман Мещеряк. Был он высокий, чернобородый, в широкой соболиной шубе, мех на ней так и сверкал, переливался, а сбоку, на серебряном наборном поясе висела сабля – дорогущая. Маркел засмотрелся на неё, залюбовался и даже подумал, не та ли это сабля ермаковская, но тут же понял – нет, не та, у той серебряные ножны, хоз чеканен и огнивцо золочёное, а тут… Вдруг Мещеряк громко сказал:

– Так это ты и есть тот из Разбойного приказа, из Москвы?

– А что? – спросил Маркел.

– Сопля какая!

Маркел усмехнулся и опять спросил:

– Лаяться пришёл? Или по делу?

И при этом встал и легонько тряхнул рукавом, кистень в рукаве заёрзал. Мещеряк, будто это учуяв, не стал выступать вперёд, как собирался, а так и оставшись у двери, прибавил:

– Ты что, так и будешь меня при пороге держать?

Маркел широко провёл рукой и пригласил:

– Проходи, садись под иконы. Желанным гостем будешь.

– А если я некрещёный?

– Окрестим.

– А ты языкастый, москва, но мы и не такие языки…

Но дальше Мещеряк не досказал, а поворотился к иконам, перекрестился, поклонился в пояс, прошёл и сел в красном углу, снял шапку, тоже соболиную, положил её на стол и предложил:

– И ты садись. На царской службе ещё настоишься.

Маркел усмехнулся, сел напротив, спросил:

– А ты царю не служишь?

– Нет, – с достоинством ответил Мещеряк. – Нам, вольным людям, этого нельзя – служить. И также и отцы, и деды наши не служили. Когда покойный государь Иван Васильевич на Казань выступил, он нас к себе на подмогу позвал. И мы откликнулись, пришли. Но крест царю не целовали! За Божью правду мы ходили, вот как! И за неё и бились. Так с той поры и повелось. Так и теперь в Сибирь ходили, против агарян нечистых. Но агаряне нас… того. Перехитрили, нехристи. Ермак Тимофеевич поверил им – и они его убили.

Сказав это, Мещеряк громко вздохнул. Маркел тут же спросил:

– Как убили?

– А тебе это зачем? – с подозрением спросил Мещеряк.

– Ну как это?! – сказал Маркел. – Я же из Разбойного приказа, как тебе уже сказали. Вот я и хочу знать, не было ли там какого злодейства.

– А если было бы, тогда ты что, открыл бы дело? – уже очень грозно спросил Мещеряк. – И привёл всех нас к кресту, и начал допрашивать? За языки тянуть! На дыбу поднимать! Так, что ли?

– Зачем за языки? Вы сами бы сказали.

– Сами! Знаю я, как это делается! Пять лет тому назад взяли меня твои товарищи. Чуть вырвался!

– Где взяли? Кто?

– А зачем тебе это? Хочешь опять открыть то дело? Верёвками меня перетереть? Скотина!

И Мещеряк поднялся над столом, воздел над Маркелом руки и застыл. Думал, наверное, что тот перепугается…

Но Маркел на это только усмехнулся и ответил:

– Нет, не стану я то дело открывать. Мне и своего дела хватает. Да и оно, прямо сказать, не столько моё, сколько ваше.

– Какое ещё наше дело? – настороженно спросил Мещеряк.

– Да про крадёж, – сказал Маркел. – Пропали три вещицы в вашем войске. У вас татьба среди своих, а вы и в ус не дуете.

Сказав это, Маркел сглотнул слюну и продолжал сидеть на месте. Мещеряк, не опуская рук, стоял над ним. И думал. Потом, опустив руки, спросил:

– Что ещё за крадёж? Чего мелешь?

– Мелю то, что мне было рассказано, – сказал Маркел. – Что обобрали Ермака, уже убитого, вот что!

– Кто это сказал?

– Князь Семён Михайлович Лобанов-Ростовский, судья Разбойного приказа. Сказал под крестом! И побожился!

– Ну-у… – протянул Мещеряк. – А что украли? Кто крал? И когда?

– Кто и когда, я этого ещё не знаю. А вот что украли, это я могу прямо сейчас сказать.

– Скажи!

– А ты поначалу побожись, что после будешь отвечать как на духу!

– Так а зачем мне божиться? Я, когда говорю, никогда не кривлю. Или ты, червь, мне не веришь?

Маркел подумал и ответил:

– Верю.

– Тогда называй, что украли.

– Шубу, пансырь и саблю, – ответил Маркел.

Мещеряк молчал. Маркел прибавил:

– Сабля на твою похожа, но не та.

– Спаси Бог тебя за это, что не та, – насмешливо ответил Мещеряк. – Пансырей я не ношу. А шуба как?

– Нет, шуба тоже не та.

– А та какая была?

– Кармазином крытая. На чёрных черевах песцовых.

Мещеряк подумал и сказал:

– Нет, такой я у него не видывал.

– А какие видывал?

– Ты что, – грозно спросил Мещеряк, – с меня допрос вздумал снимать?

– Да я только так спросил!

– Знаем мы ваши «только так»! Наслушались. Да и какое твоё дело, кто из наших что украл и у кого? Это уже наше дело. И наш суд! А вы в наше ни во что не лезьте! Как на Казань идти, так милости прошу, а как пропала шуба, так сразу на дыбу! Да что шуба! Тьфу! Разве я запоминал, сколько у кого из наших было шуб, а у Ермака тем более! Или я их что, считал? Может, у него их было не одна, а три, пять шуб! Да какое мне тогда было до его шуб дело?!

Маркел помолчав, сказал:

– А зря. То была особенная шуба. Ему её царь передал. Через посольство. Которое от вас к нам в Москву ездило, к царю. Ну! Вспомнил?

Мещеряк нахмурившись, молчал. Потом сказал:

– Нет, это всё же наше дело. Я пойду к своим и расскажу, что здесь от тебя услышал. А потом вернусь. И помилуй тебя Бог, москва, чтобы это был не оговор – это я про те твои слова, что будто мы у Ермака шубу украли. Сам вот этой вот рукой, смотри, снесу тебе голову, собака! А пока сиди и никуда не выходи. Ну, только если по нужде за угол, понял?

Маркел вместо ответа только хмыкнул. Мещеряк поправил шапку, зыркнул – очень злобно, – развернулся и ушёл.

ГЛАВА 12

Оставшись один, Маркел долго сидел неподвижно и вспоминал свой разговор с Мещеряком, думал, не сказал ли чего лишнего и не прослушал ли чего важного. Получалось, будто нет. А что тогда, подумал, будет дальше? Да ничего хорошего, потому что власти сейчас в Устюге нет никакой – воевода помер, государев дьяк в отъезде, всем заправляет Мещеряк, и от него же жди суда. Тьфу! Пропади оно всё пропадом! Маркел кликнул Игнаху, потом Костырина, но ни тот, ни другой не отозвался. Маркел вышел на крыльцо и там остановился. День был весенний, тёплый, с крыши капало, двор был весь в грязи вперемешку со снегом, по двору туда-сюда ходили какие-то люди. Чёрт их знает, что им здесь нужно, сердито подумал Маркел, но, помня атамановы слова, с крыльца сходить не стал, а постоял, подышал свежим весенним воздухом и вернулся обратно в избу.

Там он лёг на лавку и лежал, думал, куда пропали Игнаха и Костырин, почему не подали обед, на месте ли кистень… Проверил – на месте, в рукаве. Тогда он снял шапку, подложил под голову, закрыл глаза и подумал, что как только закроет, к нему сразу войдут.

Но никто всё не входил и не входил. Маркел отлежал бок, лёжа на голой лавке, надо было бы, он думал, перелечь напротив, туда, где овчины, там мягче…

Но так, на твёрдом, и заснул. И спал долго, потому что когда проснулся, время было, судя по солнечным пятнам на полу, далеко за полдень. И на крыльцо кто-то всходил. Всходили двое! Маркел вскочил, надел шапку и сел.

Открылась дверь и вошёл Мещеряк, а с ним молодой ещё казак, тоже в богатой шубе и с дорогущей саблей. Мещеряк, показав на Маркела, сказал:

– Вот, погляди, это Маркелка, стряпчий из Москвы. А это, – продолжал Мещеряк, кивая уже на казака, – наш первый есаул Черкас Александров.

Ага, Черкас, тут же вспомнил Маркел Филькины слова, Черкас был в том ермаковском посольстве к царю и знает про царские дары, вот почему он здесь!

Атаман и есаул прошли к столу и сели. Маркел смотрел на них, молчал.

– Ты у него спрашивай, спрашивай, – сказал Мещеряк Маркелу и указал на Черкаса. – Ты спрашивай, а я послушаю и рассужу.

А, подумал Маркел, значит, ты пока ещё не знаешь, чья возьмёт, и это славно. И заговорил конечно же издалека:

– Я из Разбойного приказа. С розыском про воровство. Ну, или небрежение по службе.

– Какое ещё небрежение?! – сердито удивился Мещеряк. – Ты мне только про крадёж сказывал!

– Дойдём ещё и до крадежа, – сказал Маркел. – Всё по порядку. Так вот. Когда у вас там всё в Сибири сладилось и вы Сибирь покорили, послали вы к царю посольство. Атаман Ермак послал! И ты, Черкас, в том посольстве был за писаря.

Черкас и Мещеряк переглянулись. Маркел с улыбкой продолжил:

– Государю всё известно. А нам уже от государя. Ну да ладно. Так вот, вы прибыли в Москву. И поднесли ясак. Куда вы его подносили?

– В Казённый приказ, – ответил Черкас Александров.

– Сколько было того ясаку?

– Шестьдесят сороков соболей, двадцать черно-бурых лисиц и пятьдесят бобров.

– Расписку вам дали?

Черкас почернел от злости и признался:

– Не давали нам расписки никакой! Мы разве знали? Мы…

– Ладно, – махнул рукой Маркел. – Кому сдавали, помнишь? Окольничему Головину? Или дьяку Емельянову, Семейке?

– Наверное, дьяку, – ответил Черкас. – Мелкий был такой, вертлявый.

– Вот! – кивнул Маркел. – И что дальше? Сдали и поехали обратно?

– Нет, нам велели ждать. Ждали на подворье Чудова монастыря, шесть дней.

– А потом?

– Потом, говорят, одевайтесь во всё лучшее, вас сейчас примут. Мы подумали, что примет царь. Привели нас во дворец, но как-то сбоку. И там в богатой палате нас принял мы сперва не знали кто, ибо он себя не называл, но сидел на очень богатом седалище. И он вот так сидел, а я достал атаманскую грамоту и стал читать: «Царь и великий государь Иван Васильевич…» Но тут этот важный рукой замахал, это место, сказал, пропускай, я же не царь, а только царёв оружничий боярин Бельский всесильный.

– Так и сказал «всесильный»?

– Да, так и сказал. И я, царский титул пропустив, начал читать дальше, что кланяемся мы, всем войском, Сибирским царством, и к государевым стопам его слагаем, а взамен просим пуль, пороха, пищалей, пушек и другого воинского снаряжения сколь доступно много. Бельский на это нахмурился и ответил, что грамота составлена неверно, ибо мы не на торгу, где вот это-де тебе, а ты дай мне взамен того-то. Надо, сказал, было просто поклониться. Надо грамоту переписать! Мы перепугались и ему на это отвечаем: и как нам теперь быть, обратно, что ли, ехать, подписи ставить? Бельский говорит: не надо. Я, он сказал, когда буду читать государю, это место пропущу, согласны вы на это, казаки? Мы сказали, что согласны. Он ответил: тогда ждите. Мы ушли. Ещё десять дней прождали, монахи на нас уже коситься начали, что объедаем их… И тут зовут нас в архиерейскую келью. Приходим, а там Бельский с архиереем. Бельский сразу: радуйтесь, казаки, государь вашу грамоту выслушал и велел вас всех отблагодарить за службу. И вот от него дары. И тут вносят сундук. Это, Бельский говорит, от государя вашему атаману. Открываем сундук, видим: там сабля и пансырь.

Маркел не удержался и спросил:

– А шуба?

– Про шубу погоди! – ответил Мещеряк. – Будет тебе ещё про шубу! Продолжай!

Черкас продолжил:

– Мы на саблю и на пансырь поглядели, говорим: а где порох, где свинец, где пушка? Бельский: это также не забыто. Государь посылает вам на подмогу войско воеводы Болховского, там будут и пушки, и порох, и всё остальное. Езжайте в Сибирь и порадуйте своего атамана, что скоро ему будет облегчение. И мы что? С кем спорить? Забрали саблю да пансырь и уехали.

– А шуба где? – опять спросил Маркел.

– Не было там никакой шубы! – со злостью ответил Черкас. – Такой, как ты сказал, с черевьями песцовыми, крытой, у Ермака отродясь не было! – и даже перекрестился, чтобы было больше крепости в его словах.

Маркел глянул на Мещеряка. Тот положил руку на черен сабли. Маркел опять повернулся к Черкасу и продолжил:

– Но как так! Я сам в книге читал: шуба камка черевчатая, кармазин, чешуйчатая, кружево и петли немецкое золото, четыре пуговицы дорожёные…

– Нет! – громко сказал Черкас и даже ударил кулаком об стол. – Не было у Ермака такой бесовской шубы! Он, что ли, девка продажная, чтобы так рядиться?! У него одна шуба была, медвежья, широченная! Нагольная! Надёжная! Не веришь, покажу!

– Как «покажу»?

– А так! Айда прямо сейчас ко мне, в Пёсью слободу, я сейчас там стою, у купца Лёпёхина угол снимаю, и там всё ермаковское добро лежит, и шуба там, медвежья! А этого баловства, на песцовых черевах, нет и не было! Хоть всё наше войско опроси. Нет такой шубы кармазиновой!

Маркел смотрел на Черкаса и обескураженно молчал. Мещеряк, усмехаясь, сказал:

– Вот где надо воровство искать – в Казённом приказе, в Москве. Зажилили шубу, скоты! А ты, дурень, попёрся в Устюг, к честным казакам.

Маркел сглотнул слюну и ответил:

– Но ведь есть ещё и сабля, и пансырь. Они где?

Черкас от спеси аж зарделся и спросил:

– Какая сабля? Какой пансырь?!

Маркел, облизнув губы, начал называть:

– Сабля турская, булатная, по обе стороны от черена до елмана золотом наведена, а в навод слова татарские и травы золотом. Ножны и черен хоз..

И дальше, дальше продолжал. Черкас молчал. Маркел, досказав про саблю, начал говорить про пансырь:

– Пансырь немецкий, сбитый в пять колец… – И дальше.

Когда закончил, глянул на Черкаса. Черкас нехотя признал:

– Были у него такие, да.

– А где они сейчас? – спросил Маркел.

Черкас посмотрел на Мещеряка. Но Мещеряк тоже молчал. Тогда Маркел во весь голос спросил:

– Так где они? Кто их украл?

Черкас вздохнул и нехотя ответил:

– Может, их и не украл никто.

А Мещеряк прибавил:

– Может, их с него, как добычу, уже с убитого сняли.

– Кто снял?

– Мы не знаем, – ответил Черкас. – Нас с ним тогда рядом не было.

– А где вы были?

Мещеряк утёрся и сказал:

– Когда Ермак в тот поход уходил, он на меня Кашлык оставил. И всё войсковое хозяйство. Уходил, на нём был этот пансырь, и с ним эта сабля. А что дальше было с ними, мы не видели.

– А кто видел?

– Василий Шуянин, второй наш есаул. Он с Ермаком тогда пошёл, в тот поход, за ясаком.

– А где тот Василий Шуянин сейчас?

– В Сибири, где ещё. И с ним сорок наших казаков. Они ещё зимой туда от нас поворотили. И вот у них надо спрашивать. Пойдёшь к ним в Сибирь?

– Пойду, – ответил Маркел. Подумал и опять спросил: – А шуба где?

– Ту шубу ищи в казне, – насмешливо ответил Мещеряк. – А Ермакову можешь у Черкаса глянуть. Хоть сейчас.

Маркел помолчал, ответил:

– Нет, мне сперва нужно подумать.

– Ну, подумай. А надумаешь, айда к нам в Пёсью слободу. Мы сейчас там стоим. Пока на Волгу не ушли.

Сказав это, Мещеряк поднялся, за ним поднялся и Черкас, они надели шапки, развернулись и вышли.

Маркел сидел, смотрел в окно, как там садилось солнце, и не шевелился. Пришёл Игнаха и принёс горячего. Маркел поел, а водку пить не стал, лёг на лавку и ещё крепче задумался. Вот почему, он думал, князь Семён на пансырь да на саблю нажимал – потому что тогда уже чуял, что в Сибири шубы не найти. Да и найти ли остальное? Где она, та Сибирь, и как туда попасть? Он же думал, что пойдёт вместе с казаками, князь Семён же говорил… А Мещеряк сказал, что они уже ушли с этим Шуяниным. Так теперь что, Маркелу одному, что ли, идти? Да никуда он один не дойдёт! Да он даже дорогу не спросит, он же понимает только по-татарски, и то через пень-колоду, а по-пелымски вообще ни слова. И кто там ещё? Вогулы, остяки, зыряне, самоеды… Но зато если решиться да сходить, сыскать те две вещицы, принести их князю да сказать, то, может, он в чём пособит. А в чём, опасливо подумалось, пособить нужно только в одном – извести Гурия Корнеевича, и тогда можно вести Параску под венец, Нюську назвать дочкой, накрыть длиннющий стол и пригласить всех…

Нет, тут же подумал Маркел, так не по-христиански, а по-христиански вот как: выпала тебе судьба идти в Сибирь и там сложить свои кости, так что поделать, надобно идти. Но идти смело, с кистенём, и тогда, может, не ты, а кто-нибудь другой свои кости там сложит, а ты вернёшься в Москву, принесёшь чудо-камень манит…

Ну и так далее. Эх, маета! Маркел поднялся, сел на лавке и подумал, что чему быть, того не миновать, тогда о чём печалиться, и снова лёг, завернулся в овчины и заснул. Снился ему чёрный человек, он сидел к нему спиной и грыз огурец, грыз очень громко, но Маркел не просыпался.

ГЛАВА 13

Утром Маркел только проснулся, как пришёл Игнаха и принёс поесть. Маркел позавтракал. Пришёл Костырин. Маркел сказал, что ему надо в Пёсью слободу к купцу Лепёхину, и сразу спросил, знает ли он такого. Костырин сказал, что как не знать, и усмехнулся. Маркел оделся, и они пошли – вначале из кремля на посад, а потом и вовсе за городские ворота к небольшой невзрачной деревеньке, на краю которой стоял кабацкий двор. Костырин повернул к нему.

– Ты куда это?! – сердито воскликнул Маркел.

– К Лепёхину, как было велено, – сказал Костырин. – Кабак у нас держит Лепёхин. Тебе его надо самого?

– Нет, мне нужен есаул Черкас, который у него угол снимает.

– Так и надо было сразу говорить! – сказал Костырин.

Зайдя на кабацкий двор, они прошли мимо крыльца, зашли за угол, и там Маркел увидел лестницу наверх, на гульбище. Маркел подумал и сказал Костырину, что тот может идти обратно, а сам стал подниматься по той лестнице. Там, на гульбище, и вправду была дверь, Маркел толкнул её. Дверь со скрипом отворилась. Маркел вошёл в ту темноту, прошёл на ощупь несколько шагов, уткнулся в ещё одну дверь и постучал в неё. Потом начал стучать настойчивей. За дверью шумно завозились, после её чуть приоткрыли, и Маркел в полумраке увидел Черкаса. Тот был в одной длинной рубахе, заспанный, нечёсаный. Черкас, рассмотрев Маркела, сказал пока что постоять и закрыл дверь. Сразу раздался недовольный бабий крик, после ещё раз. Черкас, было слышно, прицыкнул на бабу. В ответ что-то грохнуло, и стало тихо.

Маркел ещё немного подождал, дверь снова отворилась. Черкас, уже расчёсанный, в портах и даже в сапогах, кивком пригласил входить. Маркел вошёл. Все окна в горнице были завешены, и оттого было темно. Дух стоял тяжёлый, задохнувшийся, табачный. И ещё вот что: везде было полно мелко исписанных листков – и на полу, и на столе, на сундуке и на лавках. А вот бабы нигде видно не было.

– Что это? – спросил Маркел, кивая на листки.

– Это наша правда, – строгим голосом сказал Черкас. – Когда всё напишу, тогда спрячу за образа, чтоб они там триста лет пролежали, ну а после пускай люди прочтут, подивятся.

– Чему? – спросил Маркел.

– Чему-чему! – сердито повторил Черкас. – Много чему! Это только у тебя одно на уме – шуба ермаковская. А вот, кстати, и она!

Черкас шагнул к сундуку, открыл его, листки с крышки разлетелись, Черкас потянул шубу за подол и вытащил. Шуба оказалась длинная и широченная, медвежья, мех наружу и мех внутрь, двойная.

– Вот каков был Ермак! – сказал Черкас, бросая шубу на стол. – Сам как медведь, здоровенный. А всё равно убили.

– Как убили? – тотчас же спросил Маркел.

Черкас, будто не расслышав, посмотрел на шубу и прибавил:

– Кому её теперь отдавать? Кто его родня, мы же не знаем, он про это никогда не говорил. Да и осталось от него кроме шубы ещё только три серебряных чарочки. – Черкас опять полез в сундук. – Вот эти.

И поставил чарочки на стол. Чарочки были как чарочки. Черкас сказал:

– Они у него ещё с Волги. Мы из них там пили, когда именитые гости Строгановы позвали нас к себе оборонять их от сибирцев. Сибирцы на них каждый год ходили, грабили. И вот Строгановы и говорят: помогите нам, единоверцам вашим, от агарян отбиться, за благодарностью не постоим. И мы пошли к ним. И отбились бы. Но Ермак, он не такой был, чтобы отбиваться, а он чтобы первым бить! И говорит: давайте, казаки, сами пойдём в Сибирь и там их на корню побьём! Чтоб больше неповадно было! Ну и пошли, и побили. Взяли разного добра не меряно. Но как теперь идти обратно, думаем, ведь потеряем это всё! У нас же ни свинца уже почти что не осталось, ни пороха, и людей мы сильно положили, поистратили. Да и зима уже, все реки стали. Тогда Ермак и говорит: езжай, брат Черкас, на Русь обратно, тайно, ты же у нас самый вёрткий, заезжай в Москву, прямо к царю, и там обещай ему что хочешь, чтобы только он дал нам взамен пороху и пуль, и пищалей, и пушек, и ещё нашим братьям-казакам с Волги пусть дал бы до нас тайной тропочкой пройти в подмогу. Но царь…

И Черкас замолчал. Маркел усмехнулся и сказал:

– Но царь не дурак, так, да?

– Ну, – тоже с усмешкой продолжил Черкас, – царь свою службу знает. И кто мы такие, тоже. И не дал. А даже наоборот, послал к нам войско для присмотра. Вот этим он и пороха не пожалел, и пушек, и свинца – всего. Только ума не дал! Поэтому когда они пришли, воевода князь Болховской их привёл, семь сотен стрельцов, а нас тогда было уже вдвое меньше… И вот они пришли к нам в град Кашлык, бывший Кучумов стольный град, и говорят: ставьте нас на постой, кормите нас! Они же царские люди, а мы кто? Но Ермак им ни слова не сказал, а только велел нам выходить, со всеми нашими припасами, и мы, все казаки, собрались, из Кашлыка вышли, встали на Карачином острове, и там перезимовали. Ох, люто было! Как звери, в землянках жили, на ветру и без острожных стен, а выжили! А стрельцы, что в Кашлыке остались, перемёрли с голоду почти что все, и с ними Болховской. Те, которые из них в живых остались, сразу по весне прислали к нам гонцов и просятся: братцы-товариство, идите к нам в Кашлык обратно, у нас и пороху, и пуль навалом, всё вам отдадим, только примите нас к себе, под свою руку! И Ермак велел принять, и мы опять вошли в Кашлык. Вот так!

Черкас вздохнул и посмотрел на Маркела. Маркел спросил:

– А дальше что?

– Что-что! – сердито повторил Черкас. – Разлюбили нас сибирцы. Это же только с самого начала, когда мы только к ним пришли и прогнали Кучума, они нам в пояс кланялись от радости, а после, чем дальше, тем больше, стали они хитрить, бегать от нас. Татары бегали в степь, а остяки и вогулы в тайгу. Тайга – это дремучий лес, и там поди их отыщи! Да и только сунешься искать, а они тебя заманят и убьют. Много так наших перебили. Если только атаманов посчитать: Никита Пан, Брязга, Кольцо… Один Мещеряк остался. И тут опять дело к зиме, а у нас снова ни харчей, ни пороху. И вот тут вдруг о бухарцах слух. А бухарцы – богатый народ, сытый, и они с сибирцами испокон веку торговлю вели. Их караваны из Степи каждый год в Сибирь ходили, место там есть такое, ярмарка, Атбаш. Очень хороший торг всегда. И тут, слышим, опять бухарцы караваном на Атбаш идут. От нас до того Атбаша вёрст по реке не так и много. Но места очень глухие, недобрые. Ну да что поделать! И говорит Ермак: надо счастья испытать! Собрался и ушёл на трёх стругах, а нас оставил в Кашлыке. Сидим, ждём неделю, вторую. После приходят два струга, из трёх, кричат: Ермака убили, а мы чуть спаслись! Кучум привёл десять тысяч войска! Что мы могли сделать? Вот…

Черкас замолчал, утёрся. Маркел спросил:

– Как убили?

– Каждый по-своему баял, – ответил Черкас. – Не знаю, где правда. Но ладно. И тут дальше было так, что мы и вправду видим: идут татары по реке, и также идут берегом. А эти наши, те, которые от Ермака спаслись, кричат, что у татар уже два хана: Кучум и Сейдяк, Сейдяк пришёл из Мугольской земли, у него войска совсем несчитано! Да мы и сами это видим. А сколько нас тогда осталось? Всего ничего. И ни пуль, ни пороха. А нас там, в Сибири, может, только потому так все боялись, что у одних нас были пули, а теперь у нас их нет. И Мещеряк сказал: уходим. Мы пошли, и только отошли совсем немного, тут нам навстречу Мансуров со своими. Эх, думаем, да если бы мы раньше это знали, про эту подмогу, так, может, вместе заперлись в Кашлыке и отбились бы, а так теперь что! Вот как наши тогда думали, Мещеряку веры не стало, и начали все говорить, что это всё из-за него! Поэтому когда Мансуров объявил, что теперь он будет у нас старшим, мы сошлись на круг и крикнули Мансурова, а Мещеряка ссадили. Ох, Мещеряк тогда разгневался! Он и сейчас, если б мог, Мансурова убил бы!

– Теперь не убьёт, – сказал Маркел. – Преставился Мансуров в Вологде.

Черкас перекрестился. После нехотя сказал:

– Только про то, как мы Мещеряка ссадили, ты никому не рассказывай, не надо. Это я, может, спьяну сболтнул, оговорился.

Маркел смотрел на Черкаса, молчал. Черкас ещё подумал и сказал:

– А я тебе за это скажу, нет, даже напишу, где и как Шуянина найти. Это второй наш есаул. Он был с Ермаком на Атбаше, и он всё знает. Лучше его никто тебе про это не расскажет!

– Ну так давай, пиши, – сказал Маркел.

– Нет, я после напишу, – сказал Черкас подумавши. – Я напишу и принесу, не сомневайся. А сам ты ко мне больше не ходи, не надо, ты меня жди у себя, я принесу…

Тут Черкас прислушался и оглянулся. Из угла кто-то всхлипнул по-бабьи. Черкас виновато улыбнулся.

Маркел махнул рукой, сказал, что будет весь день ждать, надел шапку, развернулся и вышел. Выходя за дверь, отчетливо услышал, как Черкас позвал:

– Маланья!..

ГЛАВА 14

Маркел вернулся в губную избу, походил из угла в угол, подумал. Принесли горячего, он пообедал, лёг и опять думал всё о том же – о том, что он услышал от Черкаса. А сам Черкас пока не приходил. Отдохнув после обеда, Маркел опять начал ходить по горнице и думать. Когда ему совсем не думалось, он останавливался и смотрел на иконы. После опять ходил. Намаявшись, присел к столу. Тут же вошёл Костырин и спросил, может, ещё куда надо сходить, кого проведать. Нет, ответил Маркел, никуда не надо. Горько на тебя смотреть, сказал Костырин, прямо извёлся весь, надо тебя развеселить. И постучал ладонью по столу. Вошёл Игнаха, достал стаканчик и кости. Маркел сказал, что он на службе не играет, да и к нему должны прийти.

– Кто должен? – задиристо спросил Костырин. – Может, этот есаул?

Маркел утвердительно кивнул. Зачем он тебе, спросил Костырин. Маркел молчал. Костырин засмеялся и продолжил:

– А я знаю! Тебя за ясаком послали. Ты ищешь ясак.

– Какой ещё ясак? – опасливо спросил Маркел.

– Обыкновенный, сибирский, – ответил Костырин. – Третий ясак, за третий сибирский год. Первый ясак они в Москву отправили, это когда Черкас его возил, второй ясак собрали и свезли после того, как к ним в Сибирь пришёл Болховской со стрельцами. Ну а за третий год, за прошлый, за последний, уже совсем никакого ясака в Москву не было, потому что посылать-то его было уже некому – Болховской помер с голоду, Ермак пропал…

– Как это пропал? – настороженно спросил Маркел.

– А что? А разве не пропал? – дерзко спросил Костырин.

Маркел молчал. Костырин усмехнулся и продолжил:

– Ну, или ещё болтают, будто бы его убили, а кто это видел? Васька Шуянин, атаманский казначей? Так Васька горазд сбрехать и не такое. Да и он должен был сбрехать, потому что при ком был ясак? При нём, при Ваське. А потом ясака вдруг не стало! Так и сам Шуянин где сейчас? Да ты только посмотри! Они все оттуда вышли и сидят здесь, у всех на виду, а Васька только сюда сунулся, понюхался – и сразу обратно нырь в Сибирь. И там затаился. С ясаком!

Маркел молчал. После спросил:

– Ну и что?

– Как что! – строго сказал Костырин. – Воровство! И ты по нему приехал, начал Черкаса спрашивать, а тот упёрся и молчит. Так?

– Нет, не так, – сказал Маркел. – Ясак – это Казённый приказ, это их дело. А я – это Разбойный. Меня послали дознаться, убит ли Ермак, и если убит, то кто его убил, и того убивца, взяв в железа, доставить в Москву.

Костырин смотрел на Маркела, молчал. После сказал задумчиво:

– Вот и опять мы на Шуянина вышли. Он, я сам это слышал, рассказывал, что видел, как Ермака убивали.

– Как убивали? Кто? – сразу же спросил Маркел.

– Про это он рассказывать не стал, – сказал Костырин. – Только сказал, что видел. И перекрестился. Вот его теперь и надо подвести к кресту, и расспросить как следует, с пристрастием!

– Его сперва ещё нужно найти, – сказал Маркел.

– Это конечно! – воскликнул Костырин. – Да только где его теперь…

– Ладно! – перебил его Маркел. – На сегодня хватит. Устал я, голова трещит. Давай это! Где оно?!

Костырин тяжело вздохнул и нехотя кивнул Игнахе. Игнаха боком подошёл к столу, сел с краю и достал стаканчик. Маркел по привычке потёр руки. Игнаха побренчал стаканчиком и бросил. И пошла игра. Они играли долго, дотемна, Маркел проиграл восемь копеек, Костырин восемь выиграл, Игнаха остался при своих. Его и отправили в кабак. Игнаха быстро обернулся, сели выпивать. Маркел пил с оглядкой, то и дело пропускал, Костырин над ним посмеивался, быстро охмелел, опять начал поминать Шуянина и говорить, что тот прибрал ясак. Да и как тут было не прибрать, громко продолжал Костырин, и они, казаки, все такие, и такой же был Ермак…

Ну и так далее. Много чего Костырин говорил, пока водка не кончилась. После Игнаха убрал со стола, Маркел лёг на лавку, Костырин ушёл. Маркел долго не мог заснуть, лежал, думал о разном, гадал, когда придёт Черкас.

Но тот и назавтра не пришёл. Маркел опять играл в кости, проиграл ещё двадцать девять копеек, слушал Костырина, который опять рассказывал о Ермаке и о Кучуме, о Кучумовых сокровищах, которые Ермак спрятал на реке Вагае, на острове, и он туда тогда и ехал, вёз третий сибирский ясак, когда его подкараулили Кучумовы татары, напали на него и его товарищей, и всех перебили ночью сонных, один только казак ушёл…

– А вот Черкас, – сказал Маркел, – говорит, что казаков с Вагая возвратилось тридцать сабель, два струга. И все они видели, как Ермака убивали.

– А чего тогда они, эти тридцать бугаёв, не отбили атамана своего?! – спросил Костырин.

Маркел молчал. Костырин продолжал:

– Чего было смотреть? Спасать надо было атамана! Вот какое надо теперь дело открывать, а ты Черкаса ждёшь. Он тебе расскажет! Га-га-га!

Отсмеявшись, Костырин поднялся, поблагодарил за хлеб, за стол, надел шапку развернулся и ушёл, насмешливо посвистывая. Игнаха ушёл за ним. Маркел лежал на лавке, думал, что Костырин прав. И так, думая, заснул.

Утром, после завтрака, пришёл Черкас. Сказал, что раньше он прийти не мог, был очень занят. Сказал, что они, все казаки, собираются опять идти на Волгу, дорога дальняя, а у них ни стругов, ни харчей, ни зелейных припасов… И сразу же спросил, не передумал ли Маркел идти в Сибирь искать там Василия Шуянина.

– Нет конечно, – ответил Маркел. – Да хоть бы и передумал, никто меня об этом спрашивать не станет, я же царю крест целовал. Я не вольный казак.

Черкас на это усмехнулся, полез за пазуху, достал небольшую грамотку. Маркел взял её, начал читать… И не смог прочесть ни слова, такая она была мудрёная. Маркел посмотрел на Черкаса. Тот сказал:

– Здесь сказано, что я, Иван Александров сын Корсак по прозвищу Черкас, за тебя, подателя сей грамотки, ручаюсь. И что если ты привезёшь эту грамотку тому, кому надо, то чтоб этот тот кто надо отправил тебя туда, куда ты пожелаешь.

– Кто этот тот кто надо? – спросил Маркел.

– Есаул Шуянин.

– Где мне его найти?

– Здесь, в грамотке, всё сказано.

– Я ничего в ней прочесть не могу.

– А тебе и не надо читать. А ты, как приедешь в Чердынь, поспрашивай добрых людей, они тебя и надоумят.

– А как мне тех добрых людей сыскивать?

– А они сразу видны. И скажи, что тебе нужно на Маметкулову тропу и что ты ищешь Шуянина. А станут спрашивать, кто ты такой, покажи им эту грамотку. Но только в руки не давай! Держи в своих руках, не выпускай! И отведут они тебя к нему, в Сибирь. И вот уже только в Сибири дашь ему эту грамотку и скажешь, что ты от Черкаса. Тогда он тебе всё, о чём спросишь, расскажет. Но сперва тебе нужно попасть в Чердынь. И поскорей! Нам-то что, мы ждём, когда реки вскроются, мы же на стругах пойдём, а тебе что – налегке да посуху!

– Да какое посуху! – сказал Маркел. – Ямские не хотят везти. Говорят, распутица.

– А ты им скажи, что Матвей Евстигнеевич просит.

– Матвей – это Мещеряк?

– Он самый.

Сказав это, Черкас поднялся, взял шапку. Маркел снова посмотрел на грамотку, спросил:

– Что здесь написано?

– Это написано Шуянину, и он поймёт.

Маркел ещё подумал и сказал:

– Я не могу такое брать. Я должен знать, что здесь написано. Я крест на службу царю целовал, а вдруг здесь что против царя замыслено?

– Не хочешь – не бери, – сказал Черкас. – Иди на воеводский двор, жди, когда к вам пришлют воеводу, и тот тебя в Чердынь отправит. А из Чердыни уже сам езжай в Сибирь и сам же там Шуянина ищи. Можно и так, а что!

Маркел молчал. Черкас протянул руку к грамотке. Маркел прижал её к груди и не отдал. Черкас усмехнулся, убрал руку, надел шапку и сказал:

– Вот это верно. Посиди, подумай – и езжай!

Когда Черкас ушёл, Маркел опять начал ходить по горнице и хмуриться. Время от времени он останавливался, разворачивал грамотку, смотрел на мудрёные слова и думал: га, найди добрых людей, на краю света, очень ловко! Но куда деваться?! Некуда! Сам крест на службу целовал, никто тебя не неволил. Была не была! И Маркел сел к столу, позвал Игнаху, тот подал горячего, Маркел начал перекусывать. Пришёл Костырин. Маркел сказал, чтоб тот сходил на ямской двор и там сказал, что Матвей Евстигнеевич просит, чтобы к губной избе подали двух добрых коней с подводою, и живо. Ого, только и сказал Костырин, но переспрашивать не стал, а надел шапку и вышел.

Пока он ходил, Маркел собрался, и Игнаха собрал ему узел.

Вернулся Костырин с санями. Маркел вышел, сел, перекрестился и поехал.

ГЛАВА 15

До Чердыни Маркел ехал долго и очень умаялся. Дорога же там была непростая, дремучая, места необжитые, безлюдные. А если где и попадались небольшие деревеньки, то в них жили пермяки и говорили они по-пермяцки, а по-русски понимали плохо. Одно тогда радовало – что погода стояла морозная, ветреная – и снег не таял, ехалось легко. Да Маркел ещё и не скупился, помаленьку приплачивал, проводники довольно усмехались, а после, на ямских дворах, Маркела кормили сытно, наливали ему доверху, стелили мягко.

Но всё равно было тоскливо. С утра до вечера Маркел трясся в санях, поглядывал по сторонам, а там были одни только ёлки да ёлки здоровенные, и всё. Так Маркел ехал десять дней, и только уже на одиннадцатый, ближе к полудню, когда тучи развеялись, впереди показались какие-то бугры над лесом.

– Что это? – спросил Маркел.

– Это Камень, – сказал проводник. – А за ним Сибирь.

– А Чердынь где?

– А тут внизу. Сейчас из леса выедем, и ты увидишь.

Так оно тогда и оказалось – дорога пошла под уклон, начала петлять, потом ёлки расступились, и Маркел увидел впереди, в низине, город. Даже скорей не город, а острог с посадом. Посад был ограждён высоченным крепким тыном, от времени почти что чёрным. Да и весь город был чёрный, снег же там уже сошёл. Также и поле вокруг города всё было в чёрных проплешинах, а дорога к городу – раскисшая, грязная, полозья тут же начали скрипеть по песку. Маркел вылез из саней и пошёл с ними рядом. А он был в валенках, валенки сразу набрякли от воды и начали противно хлюпать. Едрёна вошь, думал Маркел, скорей бы дойти!

И дошёл. В посадских воротах их остановили, Маркел показал подорожную и сказал, что ему надо в губную избу. Старший стрелец взялся проводить. Они пошли по посаду. Посад был так себе. Когда шли мимо кабака, там было тихо. Дальше, ещё домов через десяток, посад упёрся в кремль. Они вошли в кремлёвские (острожные) ворота, и там, почти сразу рядом, стояла губная изба. Дверь в неё была закрыта, на замке висела красная сургучная печать. Что это, спросил Маркел. Стрелец ответил, что так надо. И тут же прибавил, что всех, кто приходит сюда, велено отправлять к воеводе. Ну что ж, надо так надо, ответил Маркел, а сам тем временем припомнил, что воевода здесь из худородных, седьмой год сидит бессменно, никто его сменять не хочет, вот он и бесится. Ну да и ладно!

Пока Маркел об этом думал, они подошли к воеводским хоромам. Хоромы были неказистые. Таким же неказистым оказалось и крыльцо, такие же и сени, лестница на верх, верхние сени, и даже стрелец с бердышом у двери. Стрелец открыл дверь, Маркел вошёл, поклонился, распрямился и увидел стоявшего перед ним чердынского (правильнее, великопермского) воеводу Пелепелицына Василия Ивановича. Сам из себя он был высок, тощ, остролиц и взгляд имел очень пронзительный. Вот таким взглядом осмотрев Маркела, он спросил:

– Ты кто таков?

Маркел назвался, показал овчинку. Потом подал подорожную. Пелепелицын прочитал её и с удивлением спросил:

– «И далее, куда будет указано», это куда?

– В Сибирь. По казённому делу.

– А! – радостно сказал Пелепелицын. – По Ермаку! По воровству его! Я так и думал!

– Нет, – возразил Маркел. – Не воровал Ермак. А это у него украли.

– Ну, это тоже запросто, – сказал Пелепелицын. – Там же у него все воры, до единого. – И тут же спросил: – А что украли?

– Две редкие вещицы, – ответил Маркел. – Ему их царь пожаловал. Сабля турская да пансырь немецкий, дорогущий, битый в пять колец.

Пелепелицын, помолчав, сказал:

– Ну, это пропили, скорей всего. Да и даже если нет, а если в самом деле кто украл, то где теперь это найдёшь? В Сибири моей власти нет. Вон, посмотри в окно. Видишь ту реку перед лесом? Так вот по ней Московское царство кончается, дальше земля уже не наша.

– А чья? – спросил Маркел.

– Вот в том-то и беда, что ничья, – сказал Пелепелицын. – Была бы чья, договорились бы. Но кому таковская нужна? Не земля, а одни камни! Высоченные горы камней! Туда зайдёшь и сдохнешь с голоду!

– Ну, может, оно и так, – сказал Маркел. – А вот я ещё слыхал, что у вас тут разные люди встречаются. Кое-кто из них дальше дорогу знает. Через эти горы.

Пелепелицын хищно усмехнулся и сказал:

– Да, твоя правда, знали тут одни. А теперь вот на цепи сидят! Вон там! – и топнул об пол сапогом.

– А кто это? – спросил Маркел.

– Ваши людишки, из губной избы! Губной староста Гаврила Хвощ да Сенька Шишкин, губной целовальник. С народцем из-за Камня снюхались!

– А их можно допросить?

– Нельзя! – строго сказал Пелепелицын. – Потому что они не по твоему, а по другому делу посажены. И будут там сидеть до Страшного суда! Или пока не отдадут…

И замолчал, опомнившись. Маркел спросил:

– Чего не отдадут?

– Так, ничего, – уклончиво сказал Пелепелицын. – Это уже, как я сказал, другое дело. А нам пока надо твоё решить. Ведь так?

Маркел не ответил. Пелепелицын, помолчав, заговорил неспешно:

– Вот опять. Никак мне этот ваш Ермак не даст покоя. Да как он только появился, я сразу сказал, что не будет от него добра. От него и от его людишек. Потому что их зачем сюда призвали?! Чтобы они нас, православных, от нечестивых агарян оборонили, а они что?! Где был ваш Ермак, когда татары Маметкуловы у нас здесь под стенами стояли?! Да Ермак как про это узнал, засмеялся и сказал своим ворам: вот и славно, казаки, пока татары будут Чердынь брать, мы мимо них в Сибирь заскочим и пограбим у них всё! И заскочили, и пограбили. А мы здесь не щадя живота своего отбивались. А Ермак в Кашлыке пьянствовал, и кучумовых баб гаремских, а у Кучума был гарем ого какой!.. Ну да! Вот что Ермаку досталось. А нам тут было не до баб! У нас такой голод был, что пожрали всех мышей. А сколько народу татары побили! И нам ничего! А Ермаку, ты говоришь, и царскую саблю, и пансырь. Да он их пропил, конечно, знаем мы этих казаков! А тебя, дурня, послали искать! Ну не смешно ли?!

Маркел, помолчав, сказал:

– Ладно. Поеду обратно в Москву. Скажу: так, мол, и так…

– Э! Погоди! – перебил его Пелепелицын. – Великие дела так быстро не делаются. А посидим ещё, подумаем. Может, чего и придумается. Вот, скажем, есть тут у меня на примете один человечишко, попробуем, возьмём его в расспрос, вдруг он чего да присоветует.

Сказав это, Пелепелицын обернулся, хлопнул в ладоши и кликнул Якова. Вошёл Яков, его дворский, и Пелепелицын приказал ему, чтобы послали человека на посад и привели Силантия Безухого.

– А ты пока сходи, перекуси, – продолжал Пелепелицын, обращаясь к Маркелу. – С дороги небось голоден, а никто и корки не подаст!

И, опять хлопнув в ладоши, вызвал теперь уже Сидора, и тот повёл Маркела на поварню.

ГЛАВА 16

На поварне еды было много, и всё это жирное, горячее. Жаль только, хлебного вина не дали. Ну да впереди ещё расспрос, думал Маркел, так что вино ещё рано. Размышляя таким образом, Маркел съел одну миску, взялся за вторую – и только теперь насытился, стал жевать медленно, в охотку. И тут же его начали расспрашивать – конечно, про Москву, про тамошнюю жизнь. Расспрашивал приведший его Сидор, а повара, стоявшие в сторонке, только слушали. Сидор спрашивал про нового царя и как под ним живётся, и вообще сытна ли жизнь в Москве, много ли там порядка или мало, и так далее. Отвечая на всё это, Маркел был осторожен в словах и почти всё московское хвалил, а если и не хвалил, то изъяснялся кратко и уклончиво. Ну а потом и сам спросил, кто такой Силантий Безухий, которого сейчас пошли искать. И вот тут уже и Маркелу было отвечено весьма уклончиво, что есть, мол-де, такой человичишко Силантий, бродяга, креста не носящий, снюхался с казаками, ухо ему где-то в драке отчекрыжили, и это всё. Маркел слушал, примечал: бродяга, без креста, с казаками, ага…

Но тут на поварню вошёл Яков и сказал, что нашли Силантия, пора идти. Маркел встал, пошёл.

На этот раз его привели уже в другую ответную, она и сама была тесней, и окошко слишком высоко прорублено, и там стояла только одна лавка, на которой уже сидел Пелепелицын. А перед ним стоял самый обычный человек, одетый в посадское, с шапкой в руке. Когда Маркел вошёл, посадский обернулся к нему, и стало видно, что у посадского нет одного уха. Пелепелицын, оборотившись к Маркелу, сказал:

– Вот, это и есть тот человечишко.

После чего повернулся к Силантию и, уже кивая на Маркела, прибавил:

– А это и есть тот важный человек из Москвы, которого надо провести в Сибирь.

Силантий глянул на Маркела и сказал насмешливо:

– Сибирь большая!

– Мне надо в Кашлык, – сказал Маркел.

– Я так далеко не хаживал, – сказал Силантий.

– А недалеко, это куда? – спросил Маркел.

– Ну, через Камень перехаживал…

– Ха! Перехаживал! – сердито перебил Пелепелицын. – Перескакивал, лучше скажи! В Пелым бегал! Маметкула вместе с войском на нас из Сибири наводил!

– Нет, не наводил! – сказал Силантий.

– Наводил! Наводил! Люди видели! – уже почти закричал Пелепелицын. – И я его перехватил, и стал на дыбе поднимать! А он, скотина, упёрся, оттерпелся и три виски молча выдержал. Ну и я что? Отпустил его. Всё по закону!

Маркел кивнул – по закону. В четвёртый раз молчащих поднимать нельзя.

А Силантий упрямо продолжил:

– Наклепали на меня со зла! Не проводил я татарву на Чердынь! И мне Бог за это силу дал, и я, с Его помощью, себя не оговаривал, терпел!

– Ага! С Божьей помощью! – вскричал Пелепелицын. – А крест на тебе есть? Покажи свой крест, скотина!

– У меня крест в душе, – сказал Силантий.

– Знаем мы твою душу, ага! А когда этой зимой Васька Шуянин со своим ворьём мимо нас в Сибирь прошмыгивал, кто ему туда дорогу показал? Это тоже на тебя поклёп?

– А разве нет?! – дерзко спросил Силантий. – А меня опять на дыбу подняли! Опять три раза! И что получили?!

Пелепелицын, покраснев, сказал в сердцах:

– И опять он отмолчался, пёс! Ты представляешь, какой терпеливый! Хоть ты его на ярмарках показывай.

– Да, – сказал Маркел. – Бывали и у нас такие. – И, обернувшись к Силантию, спросил: – А меня через Камень сведёшь?

– А зачем мне это? – ответил Силантий с насмешкой.

Маркел посмотрел на Пелепелицына. Тот засверкал глазами и сказал:

– Не сведёшь, опять возьму в железа и прикажу Игнату, чтобы он прибил тебя до смерти, когда будет на дыбу поднимать.

– Против Бога идёшь, боярин! – гневно воскликнул Силантий.

На что Пелепелицын с усмешкой ответил:

– Ну, это мы уже только на том свете наверняка узнаем, кто против кого шёл. А тут велю задушить, и задушит. А вот проведёшь человека в Сибирь, я не только зла на тебя больше держать не стану, но ещё дам три рубля!

Силантий посмотрел на Маркела. Маркел как бы между прочим сложил пальцами козу и усмехнулся. Силантий задумался.

– Ладно, – сказал Пелепелицын. – Утро вечера мудреней.

И кликнул Якова. Когда тот вошёл, Пелепелицын, указавши на Силантия, велел:

– Отведи его на низ. Пусть там подумает, охолонётся.

И, уже обращаясь к Маркелу, спросил:

– А ты как?

– И я тоже думаю, что утром будет мудреней, – сказал Маркел. – А пока бы я соснул.

И в самом деле, за окном тем временем уже стемнело. Пелепелицын снова кликнул Сидора. Сидор отвёл Маркела на третий жилой этаж, там завёл в славно прогретую каморку, постелил на лавке и спросил, что ему ещё угодно. Маркел спросил, где его узел. Утром принесут, ответил Яков, узел цел. Маркел подумал и сказал, что ему нужны сапоги на смену валенкам. На что Яков усмехнулся и ответил, что в этих местах валенки Маркелу ещё летом пригодятся. Маркел промолчал, насупился. Яков ушёл.

Оставшись один, Маркел снял шапку и разулся, лёг и накрылся своей двойной шубой. Шуба, вдруг подумалось Маркелу, летом тоже может пригодиться, если здесь и летом снег не тает. Да только какое лето, прости, Господи! С таким попутчиком дожить бы до полудня. Зверь зверем, а не человек! Или, может, так оно и надо? Какие у Черкаса могут быть товарищи? Вот как раз такие и должны! И Маметкула они поминали. Так что, уже спокойнее подумалось, всё в руце Божьей. Маркел вздохнул, перекрестился, прочёл Отче наш и заснул.

Спал Маркел плохо, тревожно, ему то и дело чудилось, будто стучатся в дверь и говорят, что Гурий Корнеевич приехал. Маркел просыпался, прислушивался. Было тихо, только где-то сбоку, далеко, через три стены, не меньше, кто-то очень солидно похрапывал.

ГЛАВА 17

Утром Маркел проснулся рано, сидел, ждал. Ему принесли его узел, в узле всё было на месте. Потом Маркел кормился, опять очень сытно. Потом пришёл Яков, сказал, что воевода их благословляет, и вывел Маркела во двор. Там уже стоял Силантий, одетый тоже по-зимнему, и за спиной у него был мешок. Яков сказал, что в мешке их харчи, на неделю. После подошли стрельцы и повели их к острожным воротам. Вели молча. После так же молча вели по посаду, но уже не к тем городским воротам, через которые вчера входил Маркел, а в совсем другую сторону. Поэтому когда те, другие, ворота открылись, то Маркел увидел впереди, над лесом, большие темные бугры. Теперь он им уже не удивлялся, потому что знал, что это горы Камень, за которыми лежит таинственная страна Сибирь. От Чердыни в сторону Сибири вела неширокая тропка притоптанного снега, а всё остальное вокруг было черно от грязи и кое-где серо от прошлогодней травы. Силантий шёл впереди, Маркел за ним. Впереди показалась река, лёд на ней ещё держался. Это была та самая река, которую Маркел вчера видел в окне и про которую Пелепелицын сказал, что на этой её стороне заканчивается Московское царство, а на той начинается ничья земля. Маркел вздохнул. Силантий оглянулся на Маркела, хмыкнул.

Тропка вывела на лёд. Они шли по льду, лёд под ногами трескался, поверх льда натекала вода, валенки опять промокли и захлюпали. Сукин сын Пелепелицын, со злостью подумал Маркел, пожалел дать сапоги. Ну да, сразу же подумалось, тут как всегда: что из дому взял, то твоё, а чего не взял, того уже нигде не сыщешь. А Силантий, шедший впереди, был в сапогах, скотина! Разуть его, что ли, с горячки подумал Маркел, но тут же одумался: он ведь тогда не поведёт, значит, нужно терпеть. И Маркел терпел. Шёл, хлюпал.

За рекой, на ничейной земле, они опять пошли по сухой снежной тропке, валенки мало-помалу отдавились и подсохли. Прошли ещё примерно с полверсты, тропка стала приближаться к лесу. Лес был густой, дремучий. Силантий вдруг остановился и, оглянувшись, спросил:

– Тебя как звать, москва?

– Звать Маркелом, – ответил Маркел. И, помолчав, прибавил: – Маркел Петров сын Косой из Рославля.

– А как сюда попал? И с воеводой нашим ты как снюхался?!

– А тебе какое дело?! – строго спросил Маркел. – Ты крест поцеловал, теперь веди, куда было обещано! Или тебе крест не указ?!

Силантий хмыкнул, отвернулся, пошёл дальше. Шёл широко, размахивал одной рукой, а вторую держал в рукаве. Там у него нож, думал Маркел, близко подойдёшь, пырнёт, а подходить не будешь, пырнёт ночью. Ну да, может, Господь вступится, не даст.

Вскоре они дошли до леса. Лес был опять одни ёлки. В лесу было полно снега. Силантий походил туда-сюда, нашёл новую тропу, и они пошли по ней. Шли долго, до самого полудня. Потом остановились на полянке, сложили костерок, обжарили горбушки хлеба, перекусили, пошли дальше. День выдался пасмурный, тоскливый, всё время шли в горку, Маркел притомился. Силантий больше не оборачивался и ни о чём не спрашивал. Только когда солнце начало садиться, остановился и сказал, что скоро будет привал, отлежимся.

И так оно и случилось – только начало темнеть и подул ветер, погнало позёмку, они зашли за бугор, и там, возле здоровенной вывернутой ёлки, Силантий начал раскапывать руками снег. Маркел взялся ему помогать – и вскоре они прокопали вход в землянку. Силантий первым влез в неё, за ним влез Маркел.

В землянке было сыро, но тепло. Силантий высек огонь, зажёг лучину. Маркел осмотрелся. Землянка оказалась маленькая, тесная, половину её занимала лежанка, рядом с ней валялись на полу дрова, а в углу, возле входа, стояла печурка-каменка. На стене при печурке висел котелок. На лежанке валялись овчины. И это всё. Маркел сел на лежанку, а Силантий сперва затопил печь, поставил на неё котелок со снегом, и только уже после этого сел рядом с Маркелом, развязал мешок и стал перебирать припасы. Их было немного.

– До Сибири хватит ли? – спросил Маркел.

– Нет, не хватит, – ответил Силантий. – Нам дали на неделю хода, а надо было на две. Так что будем прижиматься.

– А чья это тропа, по которой мы сегодня шли? – снова спросил Маркел.

– Ходят люди, вот и протоптали, – нехотя ответил Силантий.

– Что за люди?

– А ты что за человек?

– Ну, – сказал, усмехаясь, Маркел, а сам зорко глянул, не потянулся ли Силантий за ножом, – я птичка вольная. Одному одно спою, другому другое начирикаю, да так, что даже воевода мне поверит, никуда не денется! – И Маркел негромко засмеялся… Но тут же строго продолжил: – Дело мне надо сделать непростое: найти доброго человека, чтобы он вывел меня на Маметкулову тропу и привёл к Василию Шуянину.

– К какому ещё Шуянину? – настороженно спросил Силантий.

– К есаулу Ермаковскому казачьего. Он с Ермаком в Сибирь ходил. А поле опять пошёл, уже один, без Ермака, и это ты, так говорят, его туда провёл. А после на дыбе оттерпелся, взял грех на душу, сказал, что не водил! И я про это точно знаю, что водил, но ни словечка воеводе не сказал!

Силантий смотрел на Маркела, молчал. Маркел подумал: это он, а кто ещё, всё сходится, и, всё же с опаской, прибавил:

– Мне про тебя Черкас рассказывал. Сказал, ты добрый человек, мне пособишь. И ещё вот это дал, для веры.

Маркел полез за пазуху, достал грамотку и показал – в своих руках. В землянке было темно, Силантий долго присматривался, щурился, потом сказал:

– Она.

Маркел убрал грамотку. Силантий нехотя сказал:

– Черкас – большая скотина. Чего он за других обещает? А если сам пообещал, так ты у него и спрашивай, а я никуда тебя не поведу! Зачем мне твой Шуянин?

– Здесь, в грамотке, всё сказано зачем, – строго сказал Маркел.

Силантий громко засопел, отвернулся, глянул в котелок, увидел, что снег там уже растаял, полез в мешок, насыпал в воду толокна, прибавил соли, размешал, попробовал. Маркел смотрел на Силантия. Тот, снова перемешивая кашу, вдруг сказал:

– А тебе свезло, москва. Я думал тебя ночью зарезать, да вот грамотка спасла. – Помолчал и со злостью прибавил: – А нас никто не спасал! Не пришли к нам казаки, как обещали! Оно и понятно! Им там, с Чусовой, до Кашлыка было ближе. А к нам сюда пришли татары, царевич Маметкул с ордой, и чуть было Чердынь не взяли. Потом, когда они ушли, наши начали искать, кто их сюда навёл. А я не наводил! Они и без меня эту дорогу давно знают! Она у них так и зовётся: Маметкулова тропа. А что тогда было воеводе царю отвечать – что он дозоров на тропе не выставил? Или что у него своих людей в закаменных улусах нет? Что он Кучуму не указ? И что даже пелымские князьки над ним смеются и каждый год приходят сюда грабить?! Вот и свалили на меня! А я взял да оттерпелся!

И опять стал размешивать кашу. От неё шёл сильный дух. Маркел был очень голоден, он даже достал уже ложку. Силантий, это заметив, спросил, а сытно ли кормят в Москве.

– Кого как, – уклончиво ответил Маркел.

– А баба у тебя есть? – спросил Силантий.

– Есть, вдова с девчонкой.

– Вдова, – задумчиво повторил Силантий, попробовал кашу, сказал, что готова, и снял её с огня.

Они ели кашу, молчали. Потом Силантий вдруг спросил:

– А что Черкас, как он?

– Сидит в Устюге, – ответил Маркел. – Все они там сидят. Дожидаются, когда лёд сойдёт, хотят на Волгу возвращаться.

– А грамотку зачем он тебе дал? – спросил Силантий.

– Потому что так надо, – ответил Маркел.

– А хочешь, я ночью тебя зарежу? – с усмешкой спросил Силантий.

– Хотел зарезать, так давно зарезал бы, не спрашивал, – равнодушным голосом ответил Маркел.

– Ох, москва! – злобно сказал Силантий. – Плохо ты ещё людей знаешь!

И, облизав ложку, убрал её за голенище. Ладно-ладно, подумал Маркел, и не таких горячих видели, но мы должны терпеть, мы же на службе.

Эта мысль крепко в него запала. Он после ночью лежал, слушал, как вверху посвистывал ветер, как в печке потрескивали уголья, и сперва думал то о том, что дорога у него очень длинная, надо запастись терпением, а после о том, что если он не спит, то Силантий, даже если бы и захотел, не сможет бы его зарезать.

А Силантий крепко спал, похрапывал и поднывал, ворочался. Насиделся на цепи, осатанел, думал Маркел, ну да ничего, это пройдёт. И сам заснул!

ГЛАВА 18

Утром Маркел проснулся оттого, что ногам стало жарко. Ноги как будто горели! Маркел вскинулся, сел на лежанке и увидел, что его валенки упёрлись в печку, а в ней горит огонь. Это Силантий опять варил кашу. Ага, подумал Маркел, глядя на Силантия, не спит, значит, мог убить, но не убил, и это добрый знак.

А Силантий попробовал кашу, сказал, что готова. Они молча перекусили, после также молча собрались, вышли из землянки и пошли.

Светало. Кругом был дремучий лес, много валежника, идти было непросто. Маркел спросил, сколько ещё будет такого леса, Силантий сказал, что ещё неделю, не меньше. И как здесь народ живёт, удивился Маркел. Народу здесь мало, ответил Силантий. Мы никого ещё не видели, сказал Маркел. И это славно, ответил Силантий. А кто здесь живёт, спросил Маркел. Вогулы, ответил Силантий. Но когда Маркел спросил, кто такие вогулы, Силантий уже не отозвался.

Они опять пошли молча. Долго шли по бездорожью, потом повернули на какую-то тропку. Шли всё время на восток и немного на север. Так они шли до полудня, остановились и похлебали горячего. После опять шли молча, выбивались из сил, а когда начало темнеть, нарезали веток, поставили шалаш, перекусили и легли. В шалаше приятно пахло ёлкой. Маркел хотел спросить, понимает ли Силантий по-вогульски, но не успел, потому что сразу же заснул.

Ночью ничего не снилось.

Утром встали и опять пошли. Шли как кабаны по бездорожью, только треск стоял, и так весь день. Вечером опять поставили шалаш, развели костёр, Силантий опять стал варить кашу, у него был с собой котелок, и соль была. Да у него всё было, он даже дал сапожную иглу, и Маркел подшил валенки, а то они уже начали рваться. И то сказать: такое бездорожье!

Потом Маркел спал. Снилось, что он ничего не нашёл и вернулся в Москву, входит к себе, а там за столом, спиной к нему, сидит Гурий Корнеевич! То есть его лица Маркел не видит, а видит только чью-то спину и затылок, но знает, кто это такой, потому что рядом с Гурием Корнеевичем стоит Параска, белая как смерть, и у неё зубы колотятся. А, пёс ты поганый, подумал Маркел, и подскочил, и кинулся на Гурия Корнеевича, замахнулся кистенём…

Но тут его схватил Силантий и закричал: ты что, очумел совсем, москва?! Маркел очнулся и увидел, что он лежит на снегу, уже начинает светать, на нём сидит Силантий, держит его и говорит: чего ты, с ума сошёл, из шалаша кидаешься?! Маркел ничего не ответил.

И он и дальше молчал, когда собирались и когда вышли, и когда шли, только ближе к полудню остыл и, хоть Силантий ничего не спрашивал, сам начал говорить, что ему приснилась его баба, а с ней её муж, и он, Маркел, хотел того мужа убить! Силантий подумал и сказал:

– Это по-нашему!

Потом спросил, где тот муж. Маркел ответил, что в Ливонии, в плену, и будет сидеть ещё долго.

– Даст Бог, не вернётся, – сказал, как пожелал, Силантий.

Маркел на это молча перекрестился.

– А я, – вдруг сказал Силантий, – воеводу убил бы, собаку! Это же он велел меня схватить и на меня наговорил, будто это я татар навёл. А что татары?! Они исстари сюда ходили к нам и грабили. И так и в тот раз пришли.

– И что, – спросил Маркел, – они шли тут, где мы сейчас идём?

– Почти что тут, – ответил Силантий. – Ну и они шли не весной, как мы сейчас, а в конце лета, в августе, у нас здесь тогда самая сушь, и вот они ходят и грабят, а в сентябре уже идут обратно, пока морозы не ударили. И так почти что каждый год, уже можно было бы давно приноровиться к ним. Вот Ермак приноровился же!

– А что Ермак? – спросил Маркел.

– А то, – сердито ответил Силантий, – что как только Ермак узнал, что Маметкул перешёл через Камень, он сразу всех своих на струги посадил – и айда по Чусовой наверх! А там, где Чусовая кончилась, они пробросали струги, перебежали через верх туда, где на Сибирской стороне у них уже другие, новые струги стояли, назапасенные впрок, и они на них давай грести вниз по Тагилу, по Тоболу на Кашлык! А там Кучум без войска, войско же под Чердынью! И побили казаки Кучума, забрали всю его казну, Васька Шуянин хвастался…

И тут Силантий, спохватившись, замолчал. Но Маркел сделал вид, будто ничего не заметил и про Шуянина не расслышал. Силантий ещё немного помолчал и продолжал уже неспешным голосом:

– Побили казаки Кучума. Маметкул как про это узнал, сразу Чердынь бросил, побежал в Кашлык, да уже поздно. Вот как Ермак Сибирь добыл – умом! И вот как воевода Чердынь отстоял – тем, что Маметкул сам убежал за Камень. А кому за это отвечать? Силантию! А я…

Но дальше говорить не стал, и они снова пошли молча.

Ночевали опять в шалаше. Ветер дул сильный, они крепко продрогли.

Этот ветер дул ещё два дня. Они шли по бездорожью. Одну ночь ночевали в землянке, вторую опять в шалаше. В лесу стали попадаться сибирские ёлки – пихты, и сибирские сосны – кедры. Под кедрами они искали прошлогодние орешки, орешков было мало, да и те все подпорченные.

Видели следы сибирской белки – соболя. А прошли ещё немного, Силантий шёпотом велел остановиться, а сам сошёл с тропы, прошёл боком, по грязи, и показал на самострел в кустах. Самострел был насторожен. Силантий снял с него стрелу, переломил и радостно сказал, что наши где-то рядом, и это очень хорошо. А вот кто такие наши, объяснять не стал.

На следующее утро, когда они ещё совсем мало прошли, Силантий снова показал следы. Маркел подумал, что это волчьи, но Силантий сказал, что собачьи, и эту собаку нужно посмотреть. Ты, сказал Маркелу Силантий, иди всё время прямо, а потом остановись, и я тебя скоро нагоню.

– А за мной, – строго прибавил, – не ходи!

И развернулся, и пошёл в чащобу, по тем собачьим следам. А Маркел пошёл дальше. Вначале в лесу было тихо, а после послышался шум. Чем дальше Маркел шёл, тем шум становился сильнее.

А потом, когда уже просто в ушах гудело, он вышел к берегу реки. Река была чистая, без льда, и очень бурная. Это она так шумела. Маркел походил взад-вперёд по берегу, но брода нигде не нашёл. А так в реку соваться было неразумно. Маркел, сел на берегу и принялся ждать Силантия.

Ждал долго. Солнце уже начало клониться к вечеру, Маркел продрог на ветру, проголодался, да и в голову стали лезть всякие дурные мысли. И тут как раз показался Силантий. Он шёл первым, налегке, а за ним шёл дикий человек в звериных шкурах, нёс на плече лодку-берестянку, а рядом шла собака. Она была сильно похожа на волка.

Когда они подошли, Маркел увидел, что тот дикий человек – краснолицый, узкоглазый и без бороды и усов. Это вогул, сказал Силантий, он нас на тот берег свезёт, у тебя деньги есть? Маркел ответил, что немного есть. Силантий повернулся к вогулу и поговорил с ним о чём-то по-вогульски. Вогул спустил лодку на воду и перевёз на тот берег вначале Силантия, после Маркела. Река была бурная, широкая, лодку кидало очень сильно. Бесовская река, думал Маркел, крепко держась за борта лодки. А когда вышел на берег, отсыпал вогулу полтину. Да ты очумел, сказал Силантий, но деньги у вогула отнимать не стал, а что-то сказал ему, опять же по-вогульски, и вогул поплыл обратно, там его ждала собака. А Маркел и Силантий двинулись дальше.

Дальше лес пошёл с проплешинами – то чащоба, то болото, а то березняк. Берёзы были дрянь – кривые, низкорослые. И ещё: теперь горы были и слева, и справа, а впереди тянулась низина, вот они по ней и шли, пока не подошли к ещё одной землянке. Она с виду была очень неказистая, зато Силантий нашёл в ней тайник и достал оттуда два куска вяленого мяса. Это оленина, сказал он, за неё надо что-то дать. Маркел положил в тайник пятиалтынный.

Утром они пошли дальше. Маркел спросил, что это за места, и Силантий ответил, что горы слева – это Чувальский камень, а справа – камень Коза-Тумп. После они прошли ещё совсем немного, как впереди опять стал слышен шум. Маркел сразу догадался, что это ещё одна река, и надо будет идти за вогулом.

Но на этот раз было иначе – хоть речка была тоже бурная, но зато неширокая, с камнями, и они, держась за руки, боком, пошли вброд и перешли. После развели костёр и долго грелись, а Маркел ещё и валенки оттаптывал, сушил их над огнём и чуть не сжёг. Потом они опять пошли…

И вскоре увидели следы, но это были уже человечьи следы, в сапогах. И их было несколько, разных. Силантий нахмурился и сказал, что это неладное дело, но пока ещё можно идти. И они пошли дальше. Теперь тропа тянулась вдоль ещё одной реки даже скорее речки, тоже бурной, на ней было много перекатов. Они по одному из таких перекатов перешли на другой берег, и Силантий велел Маркелу ставить шалаш и разводить костёр, а сам вырезал жердину, привязал к ней нож и пошёл к речке. Там он набил ножом трёх больших рыбин, сказал, что это сибирская рыба, называется муксун, она почти без костей. Они этих муксунов испекли на костре и наелись от пуза. Да, и ещё! А костёр Силантий приказал раскладывать укромно, за камнями, чтобы его со стороны видно не было. И так же, за камнями, невдалеке от костра, Силантий показал землянку. Они туда влезли, Силантий долго принюхивался, морщился, говорил, что чужим духом пахнет.

Ночью Маркел спал плохо, несколько раз просыпался, и почему-то боялся угореть.

Утром Силантий поднялся мрачный, неразговорчивый. Шли дальше, он молчал и всё посматривал направо, на гору Коза-Тумп. Коза была высоченная, до половины заросшая лесом, дальше начиналась чёрная земля с камнями, а ещё дальше, то есть выше, лежал снег. Силантий сказал, что снег там будет лежать до июля и таять, а после ещё месяц земля будет просыхать, и вот уже только после этого там смогут пройти татары войском. А в сентябре, на Вавилу, там опять зима начнётся, Маметкул в прошлой раз чуть успел перескочить обратно, и то почти всех коней перепортил.

Не успел Силантий это рассказать, как они опять увидели человечьи следы, и дальше пошли с большой опаской.

А вечером, тоже с опаской, они даже не стали заходить в землянку, а отошли на полверсты, поставили шалаш и заночевали в нём. Спали как убитые.

Утром проснулись рано, вышли на тропу. Вскоре тропа немного повернула – и посреди Коза-Тумп-горы открылся, как сказал Силантий, уворот, то есть гора разделилась на две, а между ними стал виден перевал, по которому идти будет намного легче. Но Силантий вдруг остановился и сказал, что он дальше не пойдёт.

– А тебе, – он сказал, – что, тебе тут никуда и не свернуть теперь, иди между двумя горами и пройдёшь, тут татары даже конно проходили.

– А дальше что? – спросил Маркел.

– А дальше тропа пойдёт вниз, это уже будет Сибирь, по Сибири пройдёшь версты три, и слева увидишь землянку. Там живёт дедушка Макар, ты покажи ему грамотку, скажи, Силантий бьёт челом, и он тебе пособит.

– А сам ты разве не пойдёшь? – спросил Маркел.

– Нет, не пойду, – сердито ответил Силантий. – Хоть убей.

– А как же ты тогда крест воеводе целовал?!

– А я не целовал, – сказал Силантий. – Отказался я.

– А воевода?!

– А что воевода! Иди, сказал, чёрт с вами!

И что Маркелу оставалось делать? Нет, подумал он, чёрт с вами, а со мной Пресвятая Богородица и Параскина молитва крепкая! И он развернулся и пошёл. И был он тогда злой-презлой. Силантий ему что-то крикнул, он не оглянулся. Дорога всё время шла в гору, земля была сырая, скользкая. Потом эта грязь кончилась, дальше, то есть выше, лежал ещё не растаявший снег. По снегу идти было легче, Маркел даже прибавил шагу. Там-сям из-под снега торчали здоровенные острые камни, и были среди них похожие на чьи-то страшные рожи. Проходя мимо таких камней, Маркел крестился. День был пасмурный, облака висели совсем низко, но дойти до них никак не получалось.

К полудню небо понемногу развиднелось. Маркел взошёл на самый верх уворота, остановился и осмотрелся. Слева от него была одна гора, справа другая, сзади тропка шла вниз, на Чердынь и Москву, а впереди была тропка в Сибирь, под гору, к дедушке Макару и в Кашлык. Дорога в Сибирь была в густом тумане. Маркел прочёл «Отче наш», перекрестился и пошёл в туман.

Пока Маркел шёл по снегу, идти было весело, а когда снег кончился и снова началась грязь, Маркел быстро утомился, валенки опять промокли, хлюпали, а правый даже немного продрался насквозь, нога мерзла, брюхо подвело, он же не ел весь день…

А землянки дедушки Макара всё не было видно. Не обманул ли Силантий, всё чаще думал Маркел…

ГЛАВА 19

Как вдруг его окликнули:

– Эй, ты!

Маркел повернулся на голос. Там из-за камня вышел человек с пищалью и строго спросил:

– Ты кто такой?!

– Маркел я, божий человек, – примирительно сказал Маркел.

Тот, с пищалью, засмеялся и сказал:

– Вот сейчас я тебя к Богу и отправлю! – ИТ начал поднимать пищаль и целиться.

Тогда Маркел прибавил:

– Мне нужен дедушка Макар.

Тот человек удивился, опустил пищаль, спросил:

– Откуда ты про него знаешь?

– Земля слухом полнится, – уклончиво сказал Маркел.

Тот человек оглянулся. Из-за камня вышел его товарищ, тоже с пищалью, осмотрел Маркела и пальцем поманил к себе. Маркел подошёл. Тот, второй человек, опять молча, показал куда идти. Маркел пошёл. Так они, по камням и кустам, прошли от дороги шагов с сотню, может, больше, после ещё раз свернули в сторону, где, опять же за камнями, показался ход под землю.

Маркела подтолкнули в спину, и он полез в тот ход. Ход был короткий и вывел в землянку. Даже это была не землянка, а целое подземелье – такое оно оказалось просторное, хоть там и было темно и мало что можно было рассмотреть. Маркел только увидел полные мешки в углу, и сундуки, и ещё что-то висело вверху, под потолком. А дальше была загородка, за ней горел свет, и оттуда слышались приглушённые голоса. Царица Небесная, подумал Маркел, спаси и сохрани меня, грешного!

Тут его опять толкнули в спину, и он прошёл за загородку.

Там вверху горел огонь, а под ним был виден стол, за которым сидели и чинно перекусывали и выпивали с десяток крепких молодцов звероватого вида, а во главе стола, под иконой, сидел маленький благообразный старикашка. Это, как понял Маркел, и есть тот самый дедушка Макар. Дедушка при виде Маркела радостно заулыбался и ласковым голосом спросил:

– Где вы этого злодея взяли, голуби?

– Шёл от Москвы, – ответил один из Маркеловых провожатых. – Тебя спрашивал.

– Меня? – удивился дедушка Макар.

Провожатый утвердительно кивнул. Тогда дедушка Макар, посмотрев на Маркела, спросил, кто он такой и что ему здесь нужно. Маркел ответил:

– Маркелом меня звать. Иду в Сибирь. Ищу Василия Шуянина.

– О! – сказал дедушка Макар и осмотрел своих людей. После, опять повернувшись к Маркелу, спросил: – Зачем он тебе?

– Значит, нужен, если я его ищу, – сказал Маркел.

– И это верно, – улыбнулся дедушка Макар. – Твоё дело – лишнего не брякнуть. А моё – правду из тебя выпытать. – И громко окликнул: – Василий!

Один из Маркеловых провожатых сорвал у него с плеча узел с вещами и положил на край стола. Тот, кто сидел там рядом, этот узел развязал. И все увидели, что ничего там особого нет, а есть только пара чистого нательного белья на случай если вдруг убьют, бритва, дратва, запасные кремень и кресало, подошвы, лезвие для ножика и всякая другая ерунда. Дедушка Макар вздохнул, махнул рукой, чтобы завязали обратно, и спросил:

– А сам ты откуда идёшь?

– Из Устюга, – ответил Маркел. – От Черкаса Александрова, есаула первого казачьего.

– Знаем такого, – сказал дедушка Макар. – А чем докажешь, что ты от него?

Маркел полез за пазуху и вынул грамотку, хотел показать в своих руках, но её у него отобрали и передали дедушке Макару. Тот развернул грамотку, повертел её и так и сяк, сердито сказал:

– У, как меленько написано! Ничего не разобрать! А вдруг тут против нас что есть?! Ты это читал?

– Нет, не читал. Я не могу прочесть, – сказал Маркел. – Черкас нарочно так писал, чтобы только Шуянин прочёл.

– А если ты прочесть не можешь, тогда зачем тебе глаза? – спросил дедушка Макар. И тут же прибавил: – А ну!

Маркела схватили за плечи, скрутили. Дедушка Макар ещё кивнул. Тот, который сидел с краю, подошёл к Маркелу, одной рукой достал нож, а второй схватил Маркела за волосы, чтобы тот не вертел головой. Да Маркел и не вертел. Он же чуял, что его просто пугают.

И не ошибся. Дедушка Макар махнул рукой, Маркела отпустили. Маркел встал прямо, отряхнулся. Дедушка Макар спросил:

– А как ты про меня дознался? Тоже Черкас Александров рассказывал?

– Нет, – ответил Маркел. – Не Черкас. А Силантий.

– Какой ещё Силантий?

– Безухий. Из Чердыни. Сказал, что ты мне пособишь. Что ты знаешь, где сейчас Шуянин.

– Про Шуянина я знаю, это верно, – сказал дедушка Макар. – Но и Силантий тоже знает. Тогда почему он сам тебя туда не свёл? И где он сам сейчас? Почему он с тобой не пришёл?

– Да он хотел прийти, – сказал Маркел. – А потом вдруг что-то передумал и сказал, чтобы я дальше шёл один, что здесь просто идти, а сам повернул обратно.

– О! – громко сказал дедушка Макар и осмотрел сидящих. – А когда это было?

– Позавчера, – сказал Маркел.

– Ха! – сказали за столом. – Знает кошка, чьё мясо съела!

– А вот нет! – сказал другой. – А он…

За столом заспорили. А Маркел подумал, что они Силантия не очень жалуют, видно, он им чем-то крепко досадил…

Как вдруг кто-то громче всех сказал:

– А я всё равно не верю! Кривит этот шелудивый пёс, след путает! Порешить его, и все дела!

Все опять повернулись к Маркелу. Маркел глаз не опустил, но и ничего не говорил, не оправдывался. И они все, один за другим, стали уже дружно говорить, что Маркела надо порешить, что так оно будет надёжнее.

Один только дедушка Макар молчал. Потом он, усмехнувшись, сказал:

– И я ему тоже не верю. Но порешить его не дам! Потому что он нам ещё пригодится.

Молодцы начали между собой переглядываться, но вслух никто ничего не сказал. Дедушка Макар подал Маркелу черкасовскую грамотку. Маркел, подступив к столу, забрал её и снова отступил.

– Да ты садись! Садись! – любезным голосом сказал дедушка Макар. – В ногах правды нет. – И тут же строго прибавил: – А вы что развалились, боровы?!

Его молодцы потеснились. Маркел сел. Ему дали миску каши. Маркел снял шапку, достал ложку и принялся есть. Ему подали выпить. Он выпил. Дедушка Макар сказал:

– Как ты оголодал, любезный! Ешь, ешь, до Шуянина дорога неблизкая.

Маркел продолжал есть. Никто, кроме него, уже не ел, все только смотрели на него. Дедушка Макар благостно улыбался. А когда Маркел всё съел, велел ему добавить. Маркел опять взялся есть. Дедушка Макар то смотрел на Маркела, то оглядывался себе за спину и что-то невнятно приговаривал. Маркел как бы между прочим присмотрелся и увидел, что там, в углу, на сундуке стоит небольшая клетка, а по ней бегает маленький зверёк, похожий на белку, даже скорей на куницу. Глазки у зверька сверкали, шерстка лоснилась.

– Что, – спросил дедушка Макар, – раньше ни разу не видел?

Маркел ответил, что не видел. Дедушка Макар обернулся и выставил клетку на стол. Зверёк замер, принюхался, показал остренькие зубки.

– Соболь? – спросил Маркел.

Дедушка Макар кивнул и постучал ногтем по клетке. Соболь опять забегал взад-вперёд, стал биться в прутья, грызть их.

– Но-но, – строго сказал дедушка Макар. – Не балуй, а то шкуру спущу! Государю царю на ясак!

И засмеялся. За ним засмеялись его молодцы. Маркел смотрел на соболя и не смеялся. Соболь притих, отвернулся. Дедушка Макар убрал клетку со стола и, опять глядя на Маркела, заговорил:

– Неблизкая тебе дорога будет. И всё среди чужих людей. Не знаю, что тебя туда несёт, ну да в жизни всякое случатся. Да и если Силантий за тебя просил, и если Черкас, то как тут откажешь? Так вот! Завтра придут ко мне сюда людишки, и я их попрошу, чтобы они тебя взяли с собой. Эти людишки эту землю знают. Каждую тропку и каждую ёлку! Ты им только не перечь ни в чём, и тогда всё будет славно. Ну а начнёшь перечить, тогда уже не обессудь! Уяснил?

Маркел кивнул, что уяснил.

– Ну да я думаю, – тут же прибавил дедушка Макар, – что ты молодец ловкий, разумный, вон и у тебя в правом рукаве кистень припрятан, но ты же его не достаёшь, и это правильно.

Маркел хотел что-то сказать, да поперхнулся. Дедушка Макар продолжил:

– А вот обувка у тебя совсем дрянная, её надо сменить. Игнат! А ну подай нам сапоги вчерашние! Они ему должны быть впору.

Один из молодцов поднялся и пошёл куда-то в темноту.

– И полушубок лёгкий принеси! – велел ему вдогонку дедушка Макар. А повернувшись к Маркелу, прибавил: – А то куда тебе в таком! Сопреешь. Ведь пока туда доедешь, будет уже лето.

– Лето? – озадаченно переспросил Маркел.

– А ты как думал! – с гордостью ответил дедушка Макар. – Это же тебе Сибирь, а не Москва. Тут же в любую сторону три года ехать не доехать. – И вдруг спросил: – А ты в Москве бывал?

Маркел подумал и сказал:

– Бывал.

– То-то я слышу, говор к тебя не наш! – радостно воскликнул дедушка Макар и сделал знак налить Маркелу. И пока Маркелу наливали и он пил, дедушка Макар ещё прибавил: – А Москва, она сильно большая?

– Поменьше Сибири, конечно, – ответил Маркел, – но и побольше Чердыни. Раз в двадцать!

– Э! – только и хмыкнул дедушка Макар. – Ну ладно. А царя там видел?

– Самого царя не видел, нет, – сказал Маркел. – Только видел, как люди на него смотрели. Толпища там тогда собралась страшная! А какая была давка!

– Ну, не знаю, – сказал дедушка Макар. – Я бы не стал давиться. Молод у нас нынче царь, несамовитый. Вот прежний царь великий князь был самовитый! – И он опять кивнул налить. Налили, Маркел выпил. Дедушка Макар продолжил:

– Прежний царь, Иван Васильевич, вот то был настоящий царь! И девок у него было гарем, и на войну ходил, татарам головы рубал, а приезжал домой – рубал боярам. А ты у которого боярина служил, он тому тоже рубал?

– Нет, – ответил Маркел, выпивая ещё одну чарку и глядя, как ему наливают вторую. – Моему боярину он не рубал. Нет надо мной боярина! Я вольный человек!

– Перекрестись!

– Так некрещёный я.

– Как?

– Так! Вот крест! – и Маркел засмеялся.

И все засмеялись.

– Я, – уже серьёзным голосом сказал Маркел, – иду из Устюга. Меня Черкас послал к Шуянину. Надо один товар Шуянину продать.

– Какой товар? И где он?

– Он пока что ещё в Устюге, – без особой охоты ответил Маркел. – А какой это товар, я вам открыть не могу. – И, осмотревшись, негромко прибавил: – За такой товар с дыбы не слезешь!

– Порох, что ли? – спросил дедушка Макар, и глаза у него засверкали.

– Мы не бабы, мы гадать не будем, – строго сказал Маркел и поднял чарку. А когда ему налили, выпил, широко утёрся рукавом и вольно осмотрелся.

– Ну, голубь! – сказал дедушка Макар. – Если ты мне накривил, я с тебя шкуру сниму с живого! Вот тебе на этом крест! – и перекрестился.

А потом повернулся к тому молодцу, которого он посылал за вещами, и велел показывать. Тот показал. Маркел снял валенки, примерил сапоги. После примерил шубу. Шуба была лёгкая, лисья. И сапоги, и шуба оказались впору.

– Вот и славно, – сказал дедушка Макар. – До Шуянина будет как раз. И завтра к нему и поедешь. А по дороге заглянешь в одно местечко.

– В какое? – настороженно спросил Маркел.

– Там увидишь, – сказал дедушка Макар. – Или, может, не тебя туда послать? А, может, тебя? – спросил он у одного из сидящих, и тот аж отшатнулся. – Или тебя? Или тебя? Или тебя? – И каждый раз тот, на кого он показывал, крепко пугался. Дедушка Макар, этим натешившись, сказал своим: – Вот так-то, голуби! Я же говорил, что этот человек нам очень пригодится, а вы: «порешить, порешить!» Надо будет – порешат без нас. А пока пора честь знать, скоро людишки приедут, а мы к ним ещё не приготовились. А ты, голубь, – сказал он, поворотившись к Маркелу, – на нас не смотри, ты с дороги, тебе нужно отдохнуть. Игнат, положи гостя спать!

И опять тот самый молодец завёл Маркела за ещё одну загородку и там посветил и постелил. Маркел лёг. Игнат задул огонь и вышел. А Маркел ещё долго лежал и не спал, всё прислушивался, как ходят за стеной, как что-то носят, перетаскивают, а после подумал, что всё равно ничего не выслушаешь, а что на роду написано, то завтра и будет – и, перекрестившись, заснул.

ГЛАВА 20

Утром они пораньше проснулись и только сели перекусывать, как вошёл караульный и объявил: идут! Все сразу начали вставать и выходить из-за стола, брать стоявшие в углу пищали, и тут же, в землянке, заряжать их. Маркелу тоже досталась пищаль, но зарядов к ней не дали, сказали, что ему пока и так сойдёт. Маркел спорить не стал и вместе со всеми вышел наверх.

Наверху было уже светло. Они выступили из-за камней на свободное место. Их было десять молодцов с заряженными пищалями, Маркел с незаряженной и дедушка Макар с саблей и в высокой куньей шапке, почти как боярин.

И вот что ещё: и сам дедушка Макар, и все его молодцы смотрели куда-то вперёд вниз, в долину на сибирской стороне. Маркел тоже туда глянул и увидел, что там по тропе между камнями идут люди. Их было не меньше двух десятков, и это, как догадался Маркел, были вогулы, потому что они были одеты в шкуры и каждый держал в руке копьё. Тропа, по которой шли вогулы, поднималась вверх. Маркел внимательно смотрел на вогулов, ему хотелось рассмотреть наверняка, что у них за плечами торчит, не луки ли. Маркел обернулся и хотел спросить…

Но тут вперёд, и прямо перед ним, вышел Игнат с длинным шестом, на конце которого была привязана красная тряпица. Игнат громко крикнул «гай! гай!» и начал трясти шестом. Вогулы в ответ замахали руками и прибавили шагу. Тропа завернула за камни, вогулы стали пропадать из виду. Маркел оглянулся.

– Сейчас они опять появятся, – сказал один из молодцов и поставил пищаль прикладом на землю.

И все остальные так же сделали, а с ними и Маркел.

А вогулы тем временем начали выходить из-за камней теперь уже намного ближе. То есть шли они довольно быстро, и Маркел уже мог хорошо их рассмотреть. Они и в самом деле были с копьями и с луками. А ещё они были без шапок, волосы у них были завязаны в косички. Маркел обернулся и спросил:

– Это вогулы?

– Да, – ответили ему. – Только они пелымские.

Пелымские, про себя повторил Маркел, вспомнил Мансурова и помрачнел.

А вогулы уже прошли последний поворот и начали выходить из-за ближайших камней. Первым вышел вертлявый вогул, он беспрестанно что-то приговаривал, а может, пел, и он был без оружия. Следом за ним шёл сердитый старик в толстом кожаном пансыре, в одной руке у него было белое копьё, а за спиной длинный лук, тоже белый. Это их князь, догадался Маркел. За князем шли его воины, все, конечно, с луками и копьями. Они выходили из-за камней, останавливались посреди площадки и настороженно смотрели на наших. Наши стояли вольно, но с пищалями, и усмехались.

И вот все вогулы пришли и молча столпились большой кучей. Впереди них стоял их князь, или просто самый старший, и грозно поглядывал по сторонам. Впереди наших стоял дедушка Макар, а возле него Игнат с шестом. Дедушка Макар заговорил, конечно, по-вогульски. Потом приложил руку к груди и кивнул головой. Вогульский князь тоже кивнул и повернулся к безоружному. Безоружный начал говорить и говорил быстро-быстро, потом замолчал. Дедушка Макар посторонился и показал себе за спину. Там стояло несколько мешков, приваленных к камню. Вогулы смотрели на мешки, но не подходили к ним. Дедушка Макар махнул рукой, один из наших подошёл к мешкам и уже начал их развязывать, но тут старый вогул что-то гортанно выкрикнул, и наш отступил.

Старый вогул ткнул пальцем в безоружного, и тот опять заговорил, но теперь он говорил медленно, с достоинством. Потом старый вогул сделал знак – и от вогулов вышел один рослый воин и вынес, и поставил на землю большой и высокий мешок. Но этот мешок, сразу видно, был лёгкий. Старый вогул велел – и воин развязал мешок. Дедушка Макар выступил от наших, подступил к мешку, заглянул в него и заулыбался. После даже сунул в мешок руку, пощупал, что там, и ещё сильней заулыбался. Старый вогул что-то сказал. Дедушка Макар вынул руку из вогульского мешка и кратко, но очень довольным голосом ответил, а после обернулся и по-нашему велел: давайте!

Наши стали выносить мешки и ставить их рядом с вогульским. Одни наши мешки были лёгкие, другие тяжёлые, а некоторые из них при этом ещё и погромыхивали по-железному. Маркел насторожился и подумал: это не к добру. Старый вогул степенно подошёл к нашим мешкам, наши ему их поочерёдно открывали, он в них заглядывал и хмурился. Осмотрев все мешки, старый вогул ещё сильней нахмурился и даже недовольно выпятил губу. Потом что-то отрывисто сказал. Дедушка Макар аж покраснел от злости, но повернулся к нашим и сердито повторил его слова. Один из наших заступил за камни и вытащил оттуда ещё один мешок. Мешок был неширокий, но длинный, из него торчали жерди, и он был в нескольких местах туго перевязан сыромятными ремнями. Старый вогул при виде этого мешка повеселел и о чём-то также весело спросил. Дедушка Макар развёл руками. Вогул разгневался и отвернулся. Тогда дедушка Макар воскликнул что-то очень важное, старый вогул вновь обернулся к нему, а дедушка Макар указал на Маркела и стал что-то рассказывать и даже размахивать руками. Старый вогул внимательно поглядывал на Маркела и молчал. Потом кивнул на безоружного. Безоружный подошёл к Маркелу и взялся за пищаль. Маркел оттолкнул его. Безоружный отступил. Дедушка Макар что-то сказал ему, а потом, обращаясь к Маркелу, заговорил уже по-нашему, понятно:

– Я им сказал, что ты хороший человек, и им поможешь. А они сказали, что за это отвезут тебя к Шуянину. Как ты того и желал! Так что давай, собирайся.

Маркел оторопел. Да как это, подумал он, и осмотрелся, один, что ли, с вогулами, с чертями этими?! И он снова повернулся к дедушке Макару. Тот сказал:

– Езжай, езжай, не сомневайся! Они сейчас едут к себе, тут близко за горой река, а после свезут тебя дальше, по той же реке, и там сидит твой Шуянин. А река быстрая, шумливая, за неделю как птичка домчишь!

– А… – начал было Маркел.

Но дедушка Макар уже перекрестил его, сказал:

– Христос тебе храни! И Пресвятая Богородица!

И, повернувшись к старому вогулу, опять стал говорить по-вогульски. Старик слушал его и кивал. Маркел крепко прижал пищаль к груди и осмотрелся. По вогулам ничего нельзя было понять, а наши смотрели на Маркела весело. Ну, ещё бы, подумал Маркел, не приди он вчера к ним, послали бы кого-нибудь из них. И он хотел уже сказать об этом вслух, как тот безоружный вертлявый вогул опять подступил к нему. Маркел вцепился в пищаль ещё крепче и повернулся к дедушке Макару. Но тот смотрел не на него, а на вогулов, которые уже обступили наши мешки и разбирали их, и поднимали на спину. А наши уже обступили вогульский мешок и стали рассматривать, что в нём и даже совать в него руки. Вертлявый опять потянулся к пищали. Маркел снова его оттолкнул. Вертлявый что-то выкрикнул, к нему сразу кинулись его товарищи и тоже начали хвататься за пищаль. Маркел вырвался от них и уже замахнулся прикладом…

Но ударить не успел, потому что подбежали наши и удержали его. Вертлявый и его вогулы отступили. А дедушка Макар, а он уже был тут же, рядом, укоризненно сказал:

– Зря ты, Маркелка, с ними так. Они люди тёмные, но мирные. – И тут же прибавил: – А это отдай! Не твоё! – и потянулся к пищали.

Маркел отпустил её. Дедушка Макар забрал пищаль и, опять же не по-нашему, что-то прокричал вогулам. Те молчали.

– Вот и славно, – сказал дедушка Макар. – Они на тебя зла не держат. Иди! – и стволом пищали подтолкнул Маркела в сторону вогулов.

Но Маркел упёрся и сказал:

– А где мой узел? Как мне теперь одному без узла?!

Дедушка Макар беззлобно засмеялся, обернулся к нашим и велел подать. После сказал что-то по-вогульски. Вогулы смотрели на Маркела, ждали. Псы поганые, думал Маркел, чтобы вы все передохли, нелюди!

Один из наших протянул Маркелу его узел. Припасли заранее, скоты, с большой злостью подумал Маркел, закидывая узел на плечо, и посмотрел на вогулов. Те уже построились гуськом. Вертлявый завёл Маркела вперёд, поставил его сразу за старым вогулом, старый вогул махнул рукой – и они, и Маркел с ними, пошли обратно вниз с горы. Маркел шёл, поглядывал по сторонам, на горы, на кусты с боков тропы, на торчавшие из земли камни, похожие на бесовские рожи, а вот оборачиваться на дедушку Макара и его людей ему совсем не хотелось. Да и чего он там не видел, думал Маркел злобно, как они вогульский мешок треплют, что ли, и как дедушка Макар им не даёт его, бьёт по рукам. Ну ещё бы! Там же соболя, конечно, и в такой мешок их можно засунуть да хоть восемь сороков, не меньше, а после тайно свести в Устюг, а из Устюга опять же тайно в Новгород, а после в Иван-город, а оттуда через реку ночью в Нарву, а оттуда… И какие за это деньжищи! Зато если поймают, то сдерут со спины кожу, вырвут пальцы, вырежут язык, чтобы не рассказывал, где взял…

Ну и так далее, подумал Маркел уже без всякой злобы, да и его не за этим сюда посылали, этим пусть другие занимаются, а он идёт с вогулами, а после они поплывут по реке, плыть неделю, плыть вниз по течению… А по какой реке? И правда ли, что надо по реке? У кого теперь спросить? По-вогульски он не понимает, а по-татарски у кого спросить, кто здесь умеет по-татарски? Да и поможет ли это? Потому что мало ли что дедушка Макар им про него нагородил, ему скривить – раз плюнуть. Продал Маркела, сволочь, как коня на ярмарке! Подумав так, Маркел аж головой мотнул, так ему тогда стало досадно.

ГЛАВА 21

Шли они долго. Молчали. Тропа спускалась вниз, в туман. Когда дошли до тумана, он рассеялся, а тропа стала подниматься вверх, между двумя горами. Солнце уже перевалило за полдень и то выходило из-за туч, то опять скрывалось. Маркел притомился. Но вогулы и не думали делать привал. Старый вогул, идущий впереди, даже не оглядывался. А вертлявый шёл рядом с Маркелом и иногда на него пристально поглядывал, но ничего не говорил. Чем выше поднимались в гору, тем тропа становилась грязнее, сверху же текла вода от тающего снега. Хорошо ещё, думал Маркел, что у него отобрали пищаль, а так бы сейчас тащил её, такую тяжеленную, и проклинал, потому что какой от неё толк, от незаряженной? И тут же подумалось: а что у них в том длинном мешке с жердями, уж не вторая ли пищаль? Но если это так, и если об этом где надо дознаются, то дедушке Макару мало не покажется, тут уже и голову отрубят запросто! А что в других мешках, в которых железо погромыхивало? Там, наверное, чурки железа, вогулы отнесут их своим кузнецам, те им ножей, серпов, шил, кос, вил или чего ещё наделают. А в других, лёгких мешках, лежат, скорей всего, где бусы, где платки, ленты, серьги, колечки и прочая мелочь. И за всё это платили соболями! А это разбой! Это нельзя! Никакая шкурка мимо государевой казны пройти не может!..

Но, тут же спохватился Маркел, всё это не его забота, а его забота – это царская сабля и царский же пансырь, вот что он должен возвратить в казну под запись, а всё остальное его не касается, на это царь найдёт других людей, а Маркел должен искать то, что ему велено. И он же ищет! Вот что тогда думал Маркел, а они поднимались всё выше и выше. И вот они уже взошли на самый верх тропы, на перевал, снегу там было ещё много, и горы по бокам были в снегу, а тропа спускалась прямо вниз и забирала чуть вправо, и там, уже ниже снегов, в грязи, был виден маленький ручей. Они к нему и свернули. Теперь они шли быстрей, радостней. Маркел тоже прибавил шагу.

Когда дошли до ручья, старый вогул поднял руку с копьём, и все остановились. А он начал что-то выкрикивать, и все остальные стали понемногу приплясывать. Один Маркел стоял неподвижно. Тогда вертлявый начал дёргать его за рукав и повторять: «давай! давай!». Чёрт его знает, в честь чего это, сердито подумал Маркел и не приплясывал. Вертлявый разозлился, стал дёргать сильнее. Но тут старый вогул замолчал, все перестали приплясывать и, наклонившись кто как мог, стали пить из ручья. Маркел тоже приложился. Вода оказалась холодная, чистая, вкусная, Маркел пил с удовольствием.

Потом старый вогул махнул копьём, и все пошли дальше. Шли всё время вдоль ручья. Ручей становился всё шире. Так они шли ещё не меньше часа, а потом завернули за угол очень большого камня, и за ним Маркел увидел лодки, лежащие на берегу, а возле лодок стоял сторож, тоже вогул конечно же. С собакой. Собака увидела Маркела и поджала хвост. Маркел посмотрел на лодки. Они были крепкие, долблёные. Но все пошли не к лодкам, а дальше, за камень.

Там, на другой стороне камня, была вырезана страшная бесовская рожа с толстыми губами. Вогулы встали перед ней на колени и начали вразнобой что-то приговаривать. А Маркел на колени не встал. Но теперь его никто не дёргал, всем было не до него. Все кланялись роже, мотали головами и приговаривали «поэм! пым! поэм! пым!». Потом старый вогул встал с коленей, достал нож, порезал себе руку и стал этой кровью мазать бесу губы. Потом также сделали другие.

А потом вернулись к лодкам, столкнули их в ручей и поплыли, отталкиваясь вёслами от дна. Маркел плыл на третьей лодке, вместе с вихлястым и ещё тремя вогулами. Маркелу не дали весла, он сидел и смотрел по сторонам. Смотреть было страшновато, потому что ручей был очень быстрый и в нём было много камней, вода возле камней бурлила, вот лодка и болталась как скорлупка. Маркел то и дело крестился. Так их трясло довольно долго, уже начало смеркаться. Маркел думал, что сейчас они сделают настоящий привал, перекусят и лягут поспать.

Но старый вогул, а он плыл на первой лодке, опять даже не думал оборачиваться, и они плыли и плыли. Берега ручья были с обеих сторон высокие и густо засыпанные камнями. Да и в самом ручье камней тоже хватало, лодку кидало с боку на бок. Маркел читал про себя Отче наш. Вертлявый иногда вдруг приговаривал «речка!» и скалил зубы. Зубы у него были мелкие, изъеденные. Маркел не сдержался и спросил, понимает ли вертлявый по-нашему. Но тот в ответ только ухмыльнулся и ничего не сказал. Значит, понимает ирод, подумал Маркел, а вот говорить почему-то не хочет. Или ему не позволяют.

Тем временем совсем стемнело, но гребцы продолжали грести, правильней, отталкиваться вёслами.

Но вот, наконец, впереди закричали. Потом там показался огонь. Лодки, подплывая к нему, останавливались, и вогулы выходили на берег. Вышел на берег и Маркел, и сразу увидел ещё одну рожу, выбитую в камне. Под рожей горел огонь, возле огня стоял сторож. И опять старый вогул начал размахивать копьём, а все остальные пританцовывать и напевать о чём-то. Потом роже поднесли дары – бусы, ленты, бубенцы и ещё какую-то мелочь. Это они у дедушки Макара наменяли, подумал Маркел, а вот железа не дают, оно им самим сгодится.

Вдруг крепко запахло рыбами. Это сторож выставил их целую корзину. Вогулы разбирали рыбу, тут же разрывали на куски и прямо сырьём ели. А Маркелу дали прут, он наколол на него свою рыбу, немного обжарил на костре и, полусырую, съел.

Потом начали укладываться спать. Ложились прямо на голую землю. А Маркела отвели за камень и приказали лезть в шалаш. Маркел залез, зарылся в ветки и подумал: дикари какие, и ничего их не берёт, как это Ермак с такими воевал? А как Шуянин воюет? Или его давно уже убили? Как после убьют и Маркела. Ну а пока не убили, надо ехать дальше и искать царские вещицы, а найдя, вернуться и сказать князю Семёну…

И Маркел заснул. Вначале ему снилась Параска, но потом она пропала, и стало сниться только то, как его хотят убить и съесть сырого. От таких мыслей спалось очень плохо.

Зато проснулся живой, и от этого на душе сразу стало весело. Но веселиться было некогда, потому что вогулы уже рассаживались по лодкам, вертлявый прибежал и стал кричать:

– Чердын! Вставай! Лодка бежит! Скорей!

Понимает по-нашему, чёрт, радостно подумал Маркел, вылезая из шалаша. Вертлявый тоже улыбался, взял Маркела за руку и потащил к лодке.

Они быстро отчалили и также быстро поплыли. Маркел искоса поглядывал по сторонам. Речка уже стала настоящей рекой. По обеим берегам рос густой лес. Вертлявый долго молчал, а потом вдруг сказал:

– Ты, чердын, больше не бойся. Наш бог тебя принял. Теперь хорошо!

– Как это принял? – настороженно спросил Маркел.

– Так принял! – ответил вертлявый. – Не убил! А мог убить!

– За что? – спросил Маркел.

– А просто так, – важным голосом ответил вертлявый. – Глазом моргнул, губой дыхнул, и ты в ледышку превратился. Он это умеет! А тебя пощадил. Поедешь дальше.

– А это куда? – спросил Маркел.

Но вертлявый уже ничего не ответил, а, как глухой, смотрел в сторону.

Так они плыли полдня. Потом вышли на берег, к ещё одной каменной роже, поклонились ей, поднесли дары, подкрасили бесовские губы своей кровью и поплыли дальше. Маркел спросил:

– Долго ли нам ещё плыть?

Вертлявый подумал, потом поднял кулак и начал разгибать пальцы. Разогнул четыре.

– И что там? – спросил Маркел.

– Город, – нехотя ответил вертлявый.

– А кто в городе?

– Аблегирим, большой князь.

– А этот тогда кто? – И Маркел указал на старого вогула впереди.

– Малый князь, – ответил вертлявый и презрительно поморщился.

– А ты кто?

– Поркоп, – сказал вертлявый.

– А где ты научился по-нашему?

– Я же говорю, что я Поркоп! – сердито ответил вертлявый. – Меня на вашей стороне крестили. Назвали Поркоп. А я убежал. Давно уже! – И засмеялся.

А Маркел подумал, что Поркоп – это, наверное, Прокофий.

Плыли дальше, река становилась всё шире и глубже. Гребцы уже не отталкивались веслами от дна, а гребли по-настоящему. И так гребли до самой ночи, после опять причалили возле бесовской рожи, и вогулы все вместе поели сырой рыбы, а Маркела отсадили отдельно и развели ему отдельный костёр. Он сам себе нажарил рыбы и поел, потом также отдельно лёг в шалаш, зарылся в ветки и заснул. А утром они опять поплыли. Поркоп молчал. Тогда Маркел сам спросил, почему к нему никто не подходит и не заговаривает с ним.

– Потому что боятся, – ответил Поркоп. – Чердынские люди, они все шайтаны.

– А куда меня везёте? – спросил Маркел.

– Покажем большому князю, – нехотя ответил Поркоп. – Если ты ему понравишься, он возьмёт тебя к себе и отведёт на молельное место. А если нет, прогонит дальше по реке.

– А кто дальше по реке живёт?

– Раньше жили всякие. А теперь поселился один ваш. Казак Васька называется.

Маркел радостно усмехнулся и подумал, что это, наверное, про Василия Шуянина сказано. Значит, дедушка Макар не накривил, и они пока что правильно плывут, так что теперь только одна забота – не приглянуться вогульскому князю, чтобы он не отвёл на молельню, а то это как-то недобро звучит – «отвести». И Маркел крепко об этом задумался, думал весь день. Также и Поркоп молчал.

Вечером пристали к берегу, перекусили, легли спать. Утром проснулись и поплыли дальше. Плыли очень быстро и почти без остановок: утром, как только взошло солнце, сели и гребли до полудня, в полдень пристали, наскоро перекусили и гребли дальше, пока солнце не зашло. А в мае месяце дни длинные!

А река становилась всё шире и шире. По обоим берегам стоял густой лес, и нигде не было видно никакого жилья. Маркел спрашивал, неужели здесь никто не живёт, на что Поркоп отвечал, что, конечно, живут, но зачем это показывать? Будешь показывать, злые люди про тебя узнают, придут и убьют тебя, и всех твоих родичей убьют, и всё твоё добро пожгут.

– Или пограбят, – прибавил Маркел.

– Зачем грабить? – удивился Поркоп. – У них и так всё своё есть. Им только одно надо: чтобы ты их рыбу не ловил, их зверя не стрелял и их самих не убивал. Вот чего злые люди хотят!

– А большой князь чего хочет?

– А! – засмеялся Поркоп. – Большой князь совсем ничего не хочет. И он не боится, что ты его убьёшь. У него крепкий дом, ты в него не войдёшь! И тебя убьют, если полезешь! Но мы не полезем. Мы придём и поклонимся ему, и поднесём дары, которые у твоих братьев наменяли, и большой князь нас помилует.

– А если не помилует, тогда что?

Поркоп не ответил. И молчал весь день. Только вечером сказал:

– Если ты большого князя разгневаешь, он с тебя волосы снимет.

– Как это? – не понял Маркел.

– А очень просто! – ответил Поркоп. – Вот так возьмёт за макушку, вот так ножом чиркнет – и снимет волосы, как шапку, себе к поясу привяжет, и твоя сила перейдёт к нему, а тебя в речку бросят, и всё. Или отнесут на молельное место, чтобы тебя там священные птицы склевали.

Маркел больше ничего не спрашивал, молчал. А ночью ему снился большой князь с ножом, князь ходит по лесу и негромко посмеивается.

Утром погода испортилась, пошёл сильный дождь и не прекращался до ночи. Когда они пристали к берегу, костёр возле беса не горел. Поркоп сказал, что это дурная примета – им же завтра приезжать к большому князю, а они сейчас даже не могут поднести бесу дары. Поркоп называл беса ойкой, конечно. Маркел задумался, потом спросил, каков большой князь из себя. Поркоп ответил, что он высокий и толстый, примерно такой же, как Ермак.

– А ты что, видел Ермака? – спросил Маркел.

– Да, видел, – ответил Поркоп. – Он к нам приезжал. Большой князь с ним пировал. А потом Ермак уехал.

– А для чего он приезжал? – спросил Маркел.

Но Поркоп вдруг очень сильно помрачнел и сказал, что не будет про Ермака рассказывать, сегодня этого делать нельзя. Сперва, сказал он, нужно прийти к большому князю и поклониться ему. Маркел поел сырой рыбы (потому что костёр не горел) и лёг спать в шалаше. А утром встал со всеми и поплыл. Дождь ещё ночью кончился, но небо всё равно было хмурое. Река сделала крутой поворот, и Маркел наконец увидел вогульский город, город большого князя Аблегирима, а сам город, как сказал Поркоп, называется Полум, а не Пелым.

ГЛАВА 22

– Потому что, – продолжал Поркоп, – что такое Пелым? Это чердынское слово, бесовское. А Полум – это наше, правильно имя. Так великого бога зовут: Полум, сын Торума. Он здесь, рядом, в священной роще живёт. Ему все земные звери подвластны, и все птицы, и все рыбы. Он только одно слово скажет – и звери пойдут к тебе, только успевай стрелу закладывать. И рыба сама в невод поплывёт, птица сама в силок запрыгнет. А не скажет, ничего не будет, опухнешь с голоду, звери придут и задавят тебя, до костей мясо обгрызут, а птицы жилы с костей склюют начисто, а рыбы остатки обсосут!

И он ещё что-то говорил, но Маркел его не слушал, а смотрел вперёд, туда, где при слиянии двух рек, на высоком холме, стоял крепкий толстенный частокол, на нём там и сям висели черепа звериные, с рогами, за частоколом были видны берестяные крыши. А у воды, Маркел их только что заметил, стояли вогулы, все с копьями, в кожаных латах, а кое на ком блестели и железные. А один, стоявший впереди, был и выше всех, и толще, и он был без копья, зато у него было две сабли – в правой и в левой руке. И латы на нём сверкали ярче прочих.

– Кто это? – спросил Маркел.

– Большой князь Аблегирим, – с почтением ответил Поркоп. – Понравишься ему, убьёт. А не понравишься, тоже убьёт, но уже в другом месте.

– Так как тогда быть?

– Просить пощады.

Маркел хмыкнул. А лодки тем временем всё приближались к стоящим на берегу вогулам. На передней лодке положили вёсла, теперь только последний гребец загребал, лодка развернулась и уткнулась в берег. Старый вогул первым сошёл на землю, поклонился большому князю и что-то кратко сказал. Большой князь одобрительно кивнул. Подплывали остальные лодки, вогулы выходили на берег, выносили мешки с товарами и составляли их перед большим князем. Маркел думал, что и его сейчас вытолкают вперёд, к мешкам, но ошибся – его, наоборот, затолкали в самую толпу, чтобы большой князь его пока не видел. Или чтобы мог сделать вид, будто не видит.

А большой князь, заткнув свои обе сабли за пояс, уже начал рассматривать дары. Поркоп, а с ним ещё двое помощников поочерёдно развязывали мешки и высыпали их содержимое на специально расстеленные на земле шкуры. В мешках была всякая мелочь – опять бусы и ленты, колокольчики, зеркальца, платки, холсты и прочая бабья рухлядь. Но попадались и нужные вещи – ножи, топоры без топорищ, а то и просто куски и полосы железа, это уже для местных кузнецов. Большой князь иногда улыбался, и тогда Поркоп поднимал понравившуюся ему вещь, большой князь её рассматривал и передавал шедшим за ним дружинникам, или отырам, если по-вогульски. Отыры были в богатых одеждах, но большой князь был одет лучше всех. А ещё у всех было только по две косички, а у него четыре, и у всех ничего на голове не было, а у него был повязан позолоченный ремешок со вставленными в него золочёными фигурками бесов. Бесы торчали как зубцы в царской короне. Маркел меленько перекрестился.

А когда большой князь остановился и отвёл руку, чтобы кому-то что-то показать, Маркел увидел у него на поясе связку человеческих волос на человеческой же коже, и эти волосы были не только чёрные, вогульские, но и наши, русые. Маркелу сразу стало жарко.

Большой князь тем временем осмотрел все мешки кроме последнего – длинного, из которого торчали жерди. Там пищаль, почему-то подумал Маркел, дедушка Макар, скотина, продал пелымцам пищаль, пелымцы научатся стрелять и перестреляют всех нас!..

А большой князь уже подошёл к тому мешку и стал его рассматривать. Потом что-то спросил. Поркоп ответил. Большой князь опять что-то спросил. Поркоп усмехнулся, повернулся к Маркелу и поманил его рукой. Вогулы расступились. Маркел, а куда было деваться, вышел вперёд. Большой князь стал пристально его рассматривать. Потом одобрительно кивнул. Поркоп повернулся к Маркелу и сказал:

– Большой князь, тере Аблегирим, спрашивает, кто ты такой.

Маркел повернулся к Аблегириму и сказал по-нашему:

– Я – Маркел Косой, человек из Чердыни. – И тут же, мало ли, прибавил по-татарски: – Я тебе кланяюсь, князь. – И, сняв шапку, поклонился.

– А! Я это маленько понимаю! – так же по-татарски радостно сказал Аблегирим. – Я был в Кашлыке. А ты был?

– Я туда еду, – ответил Маркел.

– Зачем?

– Мне такой сон приснился. Мне надо в Кашлык.

Аблегирим посмотрел на Маркела, прищурился и зло сказал:

– Собака! – тоже по-татарски.

Маркел, растерявшись, молчал. А Аблегирим уже опять повернулся к тому длинному мешку и снова сказал по-вогульски. Мешок подняли и понесли к городу.

Также и все остальные дары сложили обратно в мешки и понесли. А потом и лодки понесли. И все остальные туда же пошли. На берегу, возле воды, остался только один Маркел. Он смотрел на город и думал, что не бывают холмы с такими почти что отвесными склонами, это вогулы его так обкопали, чтобы на него нельзя было подняться. И ворот в частоколе не видно, а есть только башенки, а в башенках везде стоят люди. А люди, идущие к городу, правильнее, к городскому холму, начали обходить вокруг него и скрываться за ним. Там у них, на той стороне холма, наверное, ворота. А что ему делать одному на берегу, без лодки, подумал Маркел.

И вдруг увидел, что Поркоп возвращается. Подойдя к Маркелу, он сказал:

– Большой князь подумал, что ты ещё можешь ему пригодиться. Если хочешь, я отведу тебя к нему. А если нет, иди сам дальше, большой князь тебя не держит.

Иди, зло подумал Маркел, а куда? И далеко ли он уйдёт? И не пошлёт ли большой князь за ним погоню? Конечно, пошлёт! Поэтому Маркел спросил, куда девался его узел с вещами. Поркоп сказал, что узел несут в город.

– Тогда и я туда! – сказал Маркел.

Они развернулись и пошли за остальными.

ГЛАВА 23

Как Маркел думал, почти так оно и оказалось. То есть когда они с Поркопом завернули за холм, то на его обратной стороне Маркел увидел вход в город. Только это были не ворота, а просто с самого верха, с частокола, до самого низа холма тянулась длинная верёвка. Она была с узлами для удобства. Маркел полез по ней, следом полез Поркоп. Склон был крутой, обкопанный, а когда Маркел долез до частокола, то увидел, что брёвна в нём поставлены так плотно, что нигде между ними мизинца не просунешь. И так же и стрела не пролетит, подумалось.

Как только Маркел взлез на самый верх, до остро отточенных верхушек частокола, ему с той стороны, от крепости, сразу подали руки, и он перелез туда, встал на подмости, хотел осмотреться, но ему не дали, а сразу подвели к бревну с зарубками, он по нему сошёл на землю и уже только там осмотрелся. Посреди города (даже скорее маленького городка, а то и просто острога) возвышалась большая двухэтажная хоромина с высоким крыльцом, с широко прорубленными окнами и островерхой берестяной крышей, а вокруг теснились приземистые избы для местных лучших людей, полуземлянки для худших, и ещё всякие подсобные постройки и службы. Всё это было обнесено высоким крепким частоколом, в котором нигде не было видно ни входа, ни выхода, кроме того бревна, по которому сошёл Маркел. Маркел обернулся к Поркопу и спросил:

– Как это вы без ворот живёте?

– Были раньше ворота, – ответил Поркоп. – А этой зимой разобрали. Времена пришли очень недобрые. Много чужих людей стало вокруг шататься.

Маркел промолчал. Поркоп повёл его к хоромине. Там возле крыльца стояли отыры. Когда Маркел с Поркопом подошли к крыльцу, отыры перед ними расступились. Поркоп сказал снять шапку, Маркел снял, и они стали подниматься по крыльцу. На крыльце, как и при частоколе, ступеней не было, а были только неглубокие зарубки в брёвнах. Зимой, подумал Маркел, сюда не очень-то взойдёшь, а у них тут почти всегда зима.

Поднявшись по крыльцу, они прошли через сени, где всё было увешено и устелено шкурами, поднялись на второй этаж, опять же по зарубкам, и вошли в просторную светлицу, пол в которой был почти весь застелен толстой белой кошмой, на которой в самом почётном месте, возле чувала, сидел, скрестив ноги по-татарски, пелымский князь Аблегирим и, усмехаясь, смотрел на Маркела. Маркел поклонился. Аблегирим похлопал по кошме рядом с собой. Маркел ещё раз поклонился, прошёл и сел рядом с Аблегиримом. Аблегирим молчал и наблюдал за тем, как по кошме ходят босые челядины и расставляют закуски и выпивку. Закусок было много, самых разных, а вот посуда была только деревянная.

– Чего смотришь? – спросил Аблегирим, усмехаясь. – Голодный?

Маркел на всякий случай промолчал. Аблегирим окликнул одного из челядинов, тот взял ближайшую тарелочку (правильнее, деревянную дощечку) и подал её Маркелу. На тарелочке лежали мелко порезанные кусочки сырого мяса.

– Ешь, ешь, не бойся, – сказал Аблегирим.

Маркел взял один кусочек и начал жевать, а потом скорее проглотил.

– Вот хорошо! – сказал Аблегирим. – Теперь будешь быстрый как олень. Я каждый день это ем. А ваш Ермак не ел! И не убежал от татар. Вот так-то!

И сделал знак челядину. Тот убрал эту тарелочку, подал другую. Маркел взял самый маленький кусочек и проглотил, не жуя. Аблегирим усмехнулся, сказал:

– Теперь ты будешь говорить только правду, как ворон. Иначе умрёшь!

Маркел мысленно перекрестился. Аблегирим отпустил челядина, повернулся к дверям и трижды хлопнул в ладоши. В светлицу начали входить отыры и рассаживаться вдоль кошмы. Среди отыров был и хорошо знакомый Маркелу старый вогул. Когда отыры расселись, в светлицу стали входить простые воины, так называемые ляки, и они уже не садились, а так и оставались стоять вдоль стен, на голом полу. Вместе с ляками вошёл Поркоп, и остановился прямо за спиной у Маркела.

И почти сразу же один из отыров начал быстро-быстро говорить по-вогульски, все остальные это подхватили, а потом запели. А кто-то стал бить в бубен и выкрикивать. Потом, по знаку Аблегирима, отыры замолчали, разобрали берестяные ковшики и выпили. Маркел тоже выпил. Выпивка была некрепкая и пахла мёдом. Поставив ковшики, все начали закусывать. Маркел увидел вяленое мясо, забрал его себе и начал есть. А увидел лепёшки – и стал есть лепешки. Но вдруг вспомнил слова про правду и про ворона, и сразу разогнулся от кошмы, и ничего уже не ел – не мог. Конечно, думал он, княжьи слова – это, скорей всего, обычные бесовские хитрости, но всё равно лучше не гневить Бога и ничего нечистого не брать. Подумав так, Маркел перекрестился.

А когда всем, по аблегиримову велению, опять налили, Маркел только пригубил, а остальное, будто ненароком, вылил. Аблегирим это заметил, но смолчал, только сверкнул глазами.

Время шло, отыры начали всё больше и больше хмелеть, общий разговор становился всё громче и путаней, Маркел покусывал лепёшку, а когда наливали, он каждый раз отпивал по глоточку, не больше. Но хмель всё равно стал понемногу забирать и забирать его! Аблегирим это заметил, тихо засмеялся и махнул рукой. Тут же забренчала, задудела, заныла татарская музыка, в светлицу вбежали девки в просторных рубахах, с длинными распущенными волосами, и начали плясать, ловко прыгая между закусками. Маркел широко раскрыл глаза.

– Ха! – радостно воскликнул Аблегирим. – Я у Кучума пировал. Я знаю, как вы веселитесь! Смотри, чердын!

Маркел смотрел. Девки плясали очень ловко. Аблегирим опять заговорил:

– Какая тебе больше нравится? Скажи, подарю! Не понравится, завтра вернёшь, возьмёшь другую. У меня их много. Выбирай!

Маркел молчал, смотрел на девок, думал: ага, так и скажу, я, думаешь, не знаю, что это только колдовство и вид один, а никого здесь нет, Параска говорила же… Или, может, Параска врала, а на самом деле…

Но дальше он додумать не успел, потому что Аблегирим вдруг громко хлопнул в ладоши, музыка сразу смолкла, девки убежали, и в светлице стало совсем тихо. Аблегирим повернулся к Маркелу и мрачно сказал:

– Обидел ты меня, чердын. Да вы, чердыны, все такие злые, только и думаете нас обидеть. Но мы вам не поддадимся!

И он опять повернулся к двери, поднял руку, щёлкнул пальцами – и снова заиграла музыка, но уже не быстрая, а скучная и заунывная. Ляки налили в ковшики, отыры выпили. Маркел тоже выпил, и теперь уже до дна. Аблегирим смотрел перед собой в кошму, молчал. Маркел ждал, что будет дальше.

А дальше было то же самое – ляки налили, отыры выпили и ещё сильнее зашумели. А кое-кто из них уже даже начал размахивать руками, вскакивать. А кто сидя задремал. А кто совсем привалился к стене. Ляки опять налили, отыры опять выпили.

Аблегирим не пил. Сидел как истукан. Потом вдруг, повернувшись к Маркелу, сказал:

– Приходил к нам сюда Ермак, постоял три дня внизу, пострелял из пищалей. А наверх не полез! Я выходил на стену, приглашал его. Но он всё равно не полез. Мало уже было у него людей, и он мне говорил: дай мне своих людей, дай мне припасов, и я уйду от тебя. А я отвечал: а зачем тебе уходить? Стой здесь! Я буду сверху на тебя смотреть, мне будет радостно. Но он ещё день постоял и ушёл. И убили его! И это правильно! Зачем он ходил в медвежьей шубе? Он что, Консыг-ойка, чтобы так рядиться? И за это его и убили, за шубу.

– Так шуба у него была медвежья? – спросил Маркел.

Аблегирим кивнул.

– А пансырь на нём был какой?

– Пансырь железный, красивый, – с видимой завистью ответил Аблегирим. – Мой человек в него стрелял и попал, но стрела отскочила. А хорошая был стрела, заговорённая! Ермак смеялся, хвастался, что этот пансырь ничем не пробить, его ваш главный князь ему пожаловал. И так оно после и было, никто не смог тот Ермаков пансырь пробить, такой он был крепкий. Так Ермак в том пансыре и утопился.

– Как утопился?

– А как люди топятся? Пошёл на дно и пузыри пустил, и всё. А его ляки разбежались. Татары шибко радовались, три дня на берегу плясали, ждали, когда Ермак всплывёт. Но он не всплыл. Его Аутья-отыр съел. Про Аутью знаешь?

Маркел молчал. Аблегирим продолжил:

– Аутья-отыр – младший брат Конгсыг-ойки, Конгсыг-ойка в лесу живёт, Аутья-отыр в воде, во всех реках. Вот он Ермака и сожрал. Вот как бывает с теми, кто чужую шубу носит! Ваш Ермак, он что, медведь? Или он Конгсыг-ойка?

Маркел ничего не ответил. Аблегирим щёлкнул пальцами. Поркоп наклонился и налил Маркелу в ковшик. На этот раз питьё было мутное, Маркел не решался его пить.

– Пей, пей! – сказал Аблегирим. – Тогда много чего нового узнаешь!

Маркел выпил. Воняло грибами. Его что, отравить хотят, что ли, подумал Маркел. А Аблегирим, усмехнувшись, продолжил:

– Вот сейчас мы с тобой поговорим! Сейчас это будет славно! – И спросил: – А теперь прямо скажи: куда едешь? И зачем?

И Маркел, сам того не ожидая, вдруг ответил:

– Еду в Кашлык. Мне велено узнать, убит Ермак на самом деле или нет.

– Убит, убит! – радостно ответил Аблегирим и даже рукой показал, как убит. – Это все у нас тут знают. А что ещё тебе велено?

– Велено найти две царские вещицы, которые он Ермаку пожаловал: саблю и пансырь. Где эти вещицы?

– Как где? – переспросил Аблегирим. – У татар, где ещё. Это мы ничего не берём, а только убиваем, а татарин нет, татарин может не убить, а заберёт всё! А я, если бы убил, ещё бы Ермаково сердце съел. Это мне много силы дало бы!

И он широко усмехнулся, засверкал зубами. Маркел невольно отстранился от него. Аблегирим неслышно засмеялся и сказал:

– А хочешь, съем твоё? Что, оробел? – И опять засмеялся. А потом уже серьёзным голосом, продолжил: – Это шутка. Мы уже давно никого не едим, мы же не самоеды. Вот самоеды съели бы! Самоеды – злые люди, но их здесь нет, это надо далеко на север ехать, у них князь – баба! Золотая. Говорить умеет. Она живёт на острове, сидит в пещере, к ней люди приходят, спрашивают, как им быть, она отвечает, и как она скажет, так они и делают. Вот это сильный бог! А самоеды всё равно смешные. Бабу слушают! Пусть даже золотую!

Сказав это, Аблегирим опять засмеялся, а после вдруг как опомнился, нашёл на кошме свой ковшик и поднял его. И велел то же самое сделать Маркелу. Маркел сделал. Поркоп налил им грибной настойки. Они выпили. Аблегирим немного подождал, потом облизал губы и спросил:

– Что видишь?

– Ничего, – честно ответил Маркел.

– Закрой глаза!

Маркел закрыл.

– Смотри!

Маркел снова ничего не видел. В глазах было совсем черно. Потом начало понемногу светлеть, и вскоре Маркел увидел, что он как будто в лесу и идёт по тропинке. Потом выходит на широкую поляну и видит перед собой очень толстую, очень высокую и очень старую берёзу. На ней на ветках навязаны ленточки, бусы, тряпичные куклы, обрывки цветного холста, возле неё лежат на земле зеркальца, ножи, топоры без топорищ… И пищаль! Пищаль новенькая, салом смазана, блестит. Маркел наклонился к пищали…

Но его сзади схватили за бока, а после завернули ему голову и повалили на землю. Повалил Аблегирим, встал коленом Маркелу на грудь, из голенища вынул нож и хотел резануть… Но Маркел увернулся, вскочил! А его опять свалили аблегиримовы отыры, и Аблегирим опять надавил Маркелу коленом на грудь, достал нож – и полоснул! И кровь как хлынет! Маркел схватился руками за горло, кровь хлестала по рукам, Маркел хрипел, а Аблегирим смеялся, говорил:

– Вот тебе за наших всех! И вот тебе и за ваших! Зачем в наших богов стреляете? Зачем сюда пришли? Хочешь ещё?! – и опять замахнулся ножом…

А Маркел, со зла, крикнул:

– Хочу!

Аблегирим опять ударил! Маркел ещё громче захрипел!..

И проснулся. Было совсем темно, только в чувале угольки мерцали. Маркел лежал на кошме. Рядом лежали отыры и громко дышали во сне. Маркел выпростал руку, перекрестился и начал читать «Отче наш». Прочёл, зажмурился и затаился. Вспомнил Мансурова, опять прочёл, опять перекрестился. После провёл рукой по горлу. Оно было целое. Слава Тебе, Господи, подумалось, приснится же! Или так оно на самом деле было? Маркел опять пощупал горло, оно было липкое. Маркел облизал пальцы и почуял на них кровь. А, что будет, то будет, подумал Маркел, вот только Параску жалко, будет ждать, дура, слёзы лить…

И поплыло всё перед глазами, и Маркел заснул. Или куда-то провалился.

ГЛАВА 24

Утром Маркела растолкали, он вскочил. В светлице, на кошме, никого, кроме него, уже не было. Маркел проморгался. Голова очень сильно болела, Маркел стал стучать по ней кулаком. Поркоп, а это он его будил, велел подать Маркелу выпить. Маркел выпил, это была чистая вода, и ему сразу стало легче. Поркоп сказал, что им надо спешить, потому что их ждут во дворе. Маркел поднялся, они вышли на крыльцо. Там, во дворе, стояли ляки с луками, таких ляков было с десятка два. Маркел и Поркоп спустились к ним, и они, теперь уже все вместе, обошли вокруг хоромины и на её другую сторону.

Там, на просторной зелёной лужайке, стоял князь Аблегирим в окружении отыров. А дальше от них, шагах в сорока, не меньше, на шест было насажено соломенное чучело с копьём и в шапке. Маркел подошёл к Аблегириму и поклонился. Аблегирим усмехнулся и спросил, как Маркелу спалось. Маркел ответил, что крепко.

– Это хорошо, – сказал Аблегирим. – Наши боги тебя приняли. И также и я принимаю. А теперь смотри!

И он указал на чучело, потом спросил, кто это такой. Маркел ответил, что не знает. Тогда Аблегирим сказал:

– Это Агай, большой князь Кондинский. Это его душа. Смотри, что мы сейчас с ним сделаем!

И, обернувшись к лякам, махнул им рукой. Ляки подошли, поставили луки на землю. Луки были большие, наборные. Аблегирим, то и дело поглядывая на чучело, начал что-то быстро говорить. Потом замолчал и отступил. Ляки построились в круг, стали ходить по кругу и на ходу стрелять по чучелу. Все попадали. Тогда они зажмурились и опять, теперь уже с места, начали стрелять. И опять никто не промахнулся. Аблегирим махнул рукой, и они побежали за стрелами. Аблегирим, повернувшись к Маркелу, сказал:

– Вот какие у меня стрелки. А ты бы так смог?

– Я из лука непривычный, – ответил Маркел.

– А из пищали?

– А где её взять?

– А я дам!

И с этими словами Аблегирим опять обернулся, теперь уже к отырам, и один из них выступил вперёд и вынес тот самый мешок с жердями. Аблегирим указал пальцем, и отыр достал из мешка пищаль. Эта была та самая пищаль, которая Маркелу снилась ночью.

– Бери, – сказал Аблегирим. – Стреляй.

– Этого мало, – ответил Маркел. – Пищаль сама не выстрелит. Ей надо пищальные стрелы.

А сам подумал: Господи, помилуй, пронеси!

Но не пронёс Господь! Аблегирим, усмехнувшись, сказал:

– И это тоже есть!

И снова кивнул. Отыры подняли мешок, встряхнули, и из него вывалились зарядный подсумок и пороховница. Маркел тяжко вздохнул и злым словом вспомнил дедушку Макара. А Аблегирим опять сказал:

– Бери!

И что было делать? Что Маркелу в Москве было велено? Пойти в Сибирь и принести оттуда саблю, пансырь и шубу. Шубу, ясное дело, уже не найти. А за саблю и за пансырь ещё можно постараться! И Маркел протянул руку. Один отыр подал ему пищаль, а второй подсумок и пороховницу. Маркел взял это и опять посмотрел на Аблегирима. Тот скривился и сказал:

– Собьёшь Агая, отпущу. Прямо сейчас. Плыви, куда хочешь! И лодку дам, и людей, и припасы. А не собьёшь, отведу к священной берёзе и там зарежу, и съем сердце. Берёзу видал? – Маркел кивнул, что видал. – А теперь стреляй! И отпущу!

Маркел вздохнул, взял пищаль и первым делом снял с курка фитиль, достал из пояса кресало и кремень, выбил искру и запалил фитиль. Затем сдвинул полку, насыпал затравки, закрыл полку и обдул её на всякий на случай. После встал боком, чтоб другим было не видно, и сыпнул в ствол зелья, вкатил пулю, сунул пыж, прибил шомполом на раз-два-три… Скосил глаз, увидел глаз Аблегирима, этот глаз смотрел очень внимательно, запоминал, скотина… Ну и бес с ним! Подумав так, Маркел вернул фитиль на место, сбил нагар, прижал приклад к щеке, открыл полку, взял прицел – и клацнул спусковым крючком! Пальнуло знатно! А когда дым рассеялся, на голом шесте ничего не осталось! Маркел снял фитиль, продул полку и, усмехаясь, осмотрелся.

Все ляки, белые-пребелые, стояли как столбы. Первым опомнился Аблегирим и что-то выкрикнул, к Маркелу сразу подскочили и отобрали пищаль и припасы. Аблегирим забрал у них и то, и это, и, ничего не говоря, пошёл обратно, к крыльцу. За ним поспешили отыры. Ляки, лучники, стояли на прежнем месте и со страхом, но и со злом тоже, поглядывали на Маркела. Маркел не знал, чего ждать дальше.

И тут к нему подскочил Поркоп и стал быстро и сердито говорить, что если Маркел хочет остаться в живых, то ему надо срочно уходить отсюда.

– Так я и ушёл бы, – ответил Маркел. – А где мой узел? И где та лодка, которую мне князь сулил? И где припасы? Или он хочет, чтобы я порчу на пищаль навёл? Так я это могу!

Поркоп замахал руками, велел Маркелу ждать и никуда не уходить, а сам побежал за князем.

Маркел ждал. Сперва просто стоял столбом, а после сел на валявшееся неподалёку бревно. Вокруг было тихо, никто не ходил. Маркел смотрел на частокол и думал, что за ним река, и если плыть по ней вверх по течению, то можно доплыть до дедушки Макара, а дальше, через Каменные горы, можно дойти до землянки, в которой сидит Силантий, а ещё дальше, через реку, через которую перевезёт вогул, можно попасть в Чердынь, ну а оттуда уже рукой подать до Устюга, до Вологды и до Москвы. А вот зато что будет с ним, если он поплывёт вниз по реке, этого никто не знает!

И только он так подумал, как сзади послышались шаги. Маркел обернулся и увидел, что к нему идёт Поркоп, за ним ещё трое вогулов тащат лодку, а четвёртый несёт мешок с припасами.

– Вот, – сказал Поркоп. – Наш князь слово держит. Сказал, что отпустит, и отпускает. И даёт припасов. И ещё нас даёт тебе в придачу, – прибавил он уже со злом. – И велит везти тебя, пока не довезём, куда ты скажешь!

Маркел обрадовался, встал и велел тащить всё это к берегу. Они так и сделали. Только теперь перелезали через частокол не с обратной стороны, к лесу, а сразу с передней, к реке. Сперва спустили на верёвке лодку и припасы, а потом уже спустились сами. И вот пока они спускались, к берегу пришёл Аблегирим со своей свитой. Большой князь посмеивался и поглядывал на последние приготовления Маркела и его людей.

Да, и ещё: у одного из отыров на плече была пищаль. Маркел как увидел её, сразу мысленно перекрестился и велел Поркопу не мешкать. Да Поркоп и так уже всё понял и поспешал как мог. Наконец они все пятеро залезли в лодку, Маркел сел на корму, ляки начали отталкиваться вёслами от берега…

Как Аблегирим вдруг громко выкрикнул:

– Эй, чердын! Посмотри на меня!

Маркел обернулся…

И увидел, что Аблегирим стоит на самом берегу, поднял пищаль и целится прямо в него! И фитиль уже горит! Маркел только и подумал: «Пресвятая Богородица!», подскочил и повернулся к князю.

И тот выстрелил! Громыхнуло очень знаменито! С Маркела сбило шапку. Маркел побелел как снег, губы у него свело, но как только разошёлся дым, он усмехнулся, широко перекрестился и сказал:

– Вот какова она, сила креста, а вы берёзам кланяетесь! Бесовщина это! Тьфу!

И сел на лавку, и махнул рукой. И ещё, уже в самом конце, подумал, что какой глазастый этот чёртов князь, за один раз всё запомнил!

А Аблегирим стоял на берегу и с уважением поглядывал на Маркела, которого река уносила всё дальше и дальше.

ГЛАВА 25

Плыли они так же, как и в прошлый раз, при старом вогуле, то есть гребли без остановок до самого позднего вечера. Вот только каменного беса на привале не было. Да и вообще камней по берегам стало мало, а дальше их становилось всё меньше и меньше. И лес по берегам стоял уже не такой дремучий, и сами берега были уже не такие крутые. Зато рыбы стало ещё больше. Когда они пристали к берегу, Поркоп оставил двух ляков готовить костёр и шалаш, а двух других послал за рыбой. И вот пока одни готовили, другие натаскали полную корзину рыбы. А таскали очень просто: зашли в воду, и один светил огнём, а второй бил копьём подплывавшую на свет рыбу. Бил только крупную. И опять Маркел обжарил свою рыбу на огне, а ляки своих ели сырьём. В аблегиримовом мешке нашлось немного вяленого лосиного мяса, Маркел перекусил лосятиной. Было там ещё питьё, но оно пахло грибами, и Маркел его не пил, а пил только речную воду. Вода была так себе, кислая.

Да, и ещё: у костра Маркел, как всегда, сидел один, а ляки сели поодаль. Потом они легли спать возле лодки, у самой воды, а Маркел лежал в шалаше и долго не мог заснуть. Ему почему-то думалось, что ляки хотят его зарезать сонного. Так что назавтра утром, проснувшись живым и невредимым, Маркел заметно повеселел и, когда они поплыли дальше, он уже даже насвистывал, а после стал спрашивать, кто такой Агай, князь Кондинский, и почему Аблегирим его так не любит. Поркоп на это нехотя ответил, что так потому, что Аблегирим настоящий воин, а Агай трусливый как женщина, таких надо убивать.

– Но, – тут же прибавил Поркоп, усмехаясь, – убить Агая очень трудно. Ты ведь не его убил, а только разбил его личину, и это его очень разозлило, теперь он захочет тебе отомстить. И отомстит, потому что он сильней тебя. Что ты умеешь? Только посылать огненные стрелы. А у Агая есть такая сила, против которой никакие другие силы ничего не значат.

– А что это за сила у него такая? – насмешливо спросил Маркел.

И Поркоп, задыхаясь от злости, ответил:

– Это сила называется толых-аахтас! Она к себе приманивает. Она наваливается на тебя сонного, обматывает тебя и тащит как на верёвке, тоже сонного. И притащит к Агаю! А он возьмёт священное копьё и заколет тебя как священного оленя! И съест твоё сердце и выест твой костный мозг, и снимет волосы с твоей головы! Вот для чего Аблегирим давал тебе стрелять по Агаю! Теперь ему не нужно убивать тебя – теперь это вместо него сделает Агай! Также ему теперь не нужно убивать Агая, потому что ты, когда разбил его личину, убил его душу, и Агай скоро умрёт! И все его люди, и все его богатства, все угодья, и сам его толых-аахтас достанутся Аблегириму. Вот о чём я должен был тебя предупредить, но Аблегирим мне это запретил, и я его послушался и промолчал.

– Всё это бесовство! – сказал Маркел. – Ничего этого нет, а есть только сила креста. Видишь?! – продолжал он, снимая с себя шапку. – Даже огненная стрела нашего могучего бога, и та прошла мимо, а эти Агаевы верёвки и подавно меня не удержат.

– Это не верёвки, – сердито возразил Поркоп, – а это такая невидимая сила, которая тебя манит, и ничего против неё не сделать.

– Манит? – переспросил Маркел.

– Манит, – кивнул Поркоп. – Камень такой. Из него выходит сила и манит, и тащит.

Манит, вспомнил Маркел слова Нюськи, сибирский манит-камень, это когда о ком-то думаешь, и он к тебе придёт. Но это же не для того, чтобы убить, а, наоборот, чтобы помиловать! Маркел задумался и думал долго. Потом спросил, какой он из себя, этот бесовский камень толых-аахтас. На что Поркоп ответил, что эти камни бывают самые разные. У Кондинского князя Агая толых-аахтас большой как старая полуземлянка, он наполовину вылез из земли, а наполовину в ней остался, и это очень сильный камень, он может приманить лося, и его потом тридцать крепких воинов не смогут оторвать обратно. А бывают камни толых-аахтас поменьше, а бывают совсем маленькие, их можно спрятать в кулаке.

– А как тогда узнать, что это не просто камень, а толых-аахтас? – спросил Маркел.

– А ты это сразу почувствуешь, – ответил Поркоп. – Ты как только дотронешься до него, так сразу наполнишься силой, и всё вокруг тебя загудит и задвигается. Но, – тут же прибавил он, – тебе этого не получить, потому что ты не поклоняешься нашим богам, и наши боги тебе его ни за что не дадут.

Сказав это, Поркоп замолчал и отвернулся, тем самым давая понять, что он больше ничего не скажет. Так оно после и было, они молчали до самой ночи, до привала. На привале они тоже говорили только о самом необходимом.

И на второй день, и на третий было то же самое. Вот только мошкары становилось всё больше и больше. Она просто заедала чуть не до смерти! Нужно было жевать особую траву, а после этой кашкой мазаться, и тогда становилось немного полегче.

А берега были по-прежнему безлюдные, и нигде не было видно дымов.

Только на пятый день они увидели на берегу, среди густой листвы, частокол. Поркоп сказал, что это Табарский городок, здесь сидит Гында, малый князь, данник Аблегирима, и сюда надо пристать ненадолго. Маркел согласился. Они пристали, и двое ляков остались с Маркелом, а двое ушли с Поркопом к городку. Их долго не было. Потом они вернулись очень мрачные, и Поркоп сказал, что князь Гында подтвердил, что ниже по реке сидят чердыны, они укрепились в бывшем Лабутинском городке, прошлись по окрестностям и обложили ясаком всех местных князей, и также и Гынду. Теперь Гында, продолжил Поркоп, платит два ясака – один Аблегириму, а второй чердынам. Маркел спросил, далеко ли ещё до чердынов. Ещё столько же, пять дней, ответил Поркоп.

И они поплыли дальше. Теперь Поркоп был очень насторожен и всё время поглядывал по сторонам, прислушивался, наверное, опасался засады. Маркел несколько раз пытался разговорить Поркопа, расспрашивал то о волшебном камне толых-аахтас, то о Кондинском князе Агае, а то о самом Ермаке, но Поркоп на все вопросы отвечал очень односложно, а то и вообще молчал.

И только вечером четвёртого дня Поркоп вдруг что-то выкрикнул, ляки резко развернули лодку и начали причаливать к берегу.

– Что случилось? – спросил Маркел.

– Я слышу, чердынами пахнет, – ответил Поркоп. – Горят их костры. Поэтому мы дальше не поплывём. Мы оставим тебе лодку и все припасы, а сами развернёмся и пойдём обратно по берегу. Да и тебе здесь совсем немного осталось.

Маркел не стал спорить. И даже больше того: он развязал узел, достал оттуда свой запасной нож, очень хороший, немецкий, и отдал Поркопу. Поркоп сильно обрадовался, поцеловал нож и сказал, что завтра утром, на следующем повороте реки Маркелу надо быть очень острожным, потому что слева у берега набиты подводные колья, так что нужно брать круто правее, если хочешь выжить. Маркел поблагодарил Поркопа, вогулы вышли из лодки, вошли в лес и пропали.

А Маркел развёл огонь, перекусил тем, что оставалось в аблегиримовом мешке, после достал иголку и нитку, заштопал в шапке дыру от аблегиримовой пули, положил шапку на землю, лёг на неё и заснул.

А утром встал, перекусил остатками, сел в лодку, трудно было управляться одному, но он управился, выгреб на стрежень, на следующем повороте обогнул подводные колья, после повернул ещё раз…

ГЛАВА 26

И на левом берегу реки увидел Лабутинский городок. Он был сильно похож на Пелымский, так как тоже стоял на высоком холме и был обнесен крепким частоколом. Но тут, прямо со стороны реки, были ещё устроены ворота с островерхой надвратной башней. В башне стоял караульный. Караульный тоже заметил Маркела, замахал рукой и что-то выкрикнул, но вот что именно, Маркел не расслышал. Да и не до слов ему было тогда! Он же тогда вскочил и грёб изо всех сил, стараясь направить лодку к берегу, но это у него никак не получалось! Река быстро несла его дальше, и Маркел сперва поравнялся с воротами, потом его быстро снесло уже ниже холма, потом снесло ещё… И только уже перед следующим поворотом реки Маркел наконец прибился к берегу. Там он сразу вытащил лодку на песок, подхватил узел с вещами, поправил шапку и пошёл, уже по сухому, обратно.

Когда он подошёл к тропинке, ведущей вверх, к воротам, то увидел, что в надвратной башне уже не один караульный, а несколько. Все они были в наших шапках, бородатые. И все с пищалями. Радость какая, подумал Маркел и перекрестился. А сверху грозно крикнули:

– Эй! Ты куда?! Стоять!

– Братцы! Братцы! – закричал в ответ Маркел. – Я православный! – И опять перекрестился, и сделал шаг вперёд.

Но сверху опять крикнули стоять, и он остановился. Сверху крикнули, кто он такой, он назвал себя Маркелом и прибавил, что ему нужен есаул Шуянин, что он привёз для него весточку из Устюга от атамана. От какого ещё атамана, спросили. От Мещеряка, Матвея Евстигнеевича, а от какого ещё, строгим голосом ответил Маркел, полез за пазуху, достал оттуда грамотку, помахал ею и сказал, что в этой грамотке всё сказано. В башне посовещались и велели подойти поближе. Маркел подошёл к самым воротам. Сверху бросили верёвку и велели привязать к ней грамотку. На что Маркел ответил, что ему строго-настрого наказано отдать грамотку только есаулу прямо в руки. И прибавил:

– Да что вы, братцы, в самом деле всей ватагой одного меня пугаетесь?!

Наверху ничего не ответили. Зато за воротами затопали, сняли затвор и немного приоткрыли одну половину. Маркел с трудом протиснулся мимо неё. Дальше стояли двое казаков. Они, ничего не говоря, повели его прямо к хоромам.

Лабутинские княжеские хоромы на вид были немного попроще пелымских. Также и жилья тут было меньше, и подсобных служб. Зато крепость была много надёжнее – и частокол выше, и на каждом углу башенка, а в каждой башенке казак с пищалью. И по стенам тоже казаки. Значит, неспокойно здесь, подумалось. Будь оно иначе, разве так хоронились бы?

И это всё, о чём Маркел успел тогда подумать, потому что его уже подвели к хоромному крыльцу, на котором стоял высоченный и крепкий казак в высокой собольей шапке, в широченной чёрной лисы шубе и с дорогущей саблей при поясе. Но сабля была не та, что в розыске, а пансыря и вовсе никакого видно не было. Вот каков был тогда есаул Шуянин Василий Порфирьевич! Но шапку перед ним Маркел снимать не стал, а лишь назвал себя по имени и сказал, что он приехал из Устюга и привёз грамотку для Василия Шуянина, славного есаула казачьего. После чего спросил:

– Ты это?

– Да, это я, – ответил тот. И сразу велел: – Дай грамотку!

– Э! – весёлым голосом ответил Маркел. – Добрый хозяин так не делает. Добрый сперва истопит гостю баньку, после накормит его, напоит…

Но Шуянин не стал дальше слушать, а велел идти за ним, развернулся и вошёл в хоромы. Маркел вошёл следом. И больше никто за ними не пошёл.

В хоромах они поднялись на второй этаж и завернули в небольшую горницу. Там Шуянин задержался в двери, кликнул Ивана и велел, чтоб тот подал человеку с дороги. Пока Иван ходил и собирал поесть, Маркел и Шуянин зашли в горницу, перекрестились на икону и сели к столу, по разные, конечно, стороны. Иван начал выставлять на стол. Разносолы были немудрящие – болтуха, вяленое мясо, сушёная рыба и хлеб. Маркел начал с хлеба. Шуянин опять кликнул Ивана и велел дать ещё хлеба. Иван дал. И соли дал. Маркел быстро, жадно ел. Шуянин, немного подождав, протянул к Маркелу руку. Маркел, продолжая есть, подал Шуянину грамотку. Шуянин развернул её, повернул удобней к свету и, шевеля губами, начал читать про себя. Маркел, с большего уже насытившись, косил глазом на Шуянина, хотел догадаться, как ему такое чтение, по сердцу ли. Но пока что ничего понятно не было. А Шуянин прочёл грамотку, сдвинул шапку, почесал затылок и начал читать сначала. Маркел съел всё, что было, запил кружкой брусничного кваса и теперь просто сидел и ждал, когда Шуянин начитается. И вот тот наконец начитался, свернул грамотку и, усмехаясь, сказал:

– Ну а теперь давай, рассказывай про себя. С самого начала.

– А чего рассказывать? – развёл руками Маркел. – Атаман позвал меня и говорит: сгоняй, Маркел, в Сибирь, на речку Тавду, в Лабутин городок, мне там…

– Это ты про Устюг? – перебил его Шуянин.

– Да.

– А ты с самого начала начинай. С Москвы.

– С какой ещё Москвы? – спросил Маркел, хотя уже почуял, что пришла беда.

И не ошибся! Шуянин сказал:

– Как какой ещё Москвы? Белокаменной, конечно. В которой ты служишь в Разбойном приказе. Стряпчим, чтобы твои зенки вылезли! Здесь ясно написано! Вася, пишет мне Черкас, смотри за этим человеком зорко! Вот я и смотрю!

И тут Шуянин вскочил за столом и вырвал саблю из ножен! И замахнулся! И рубанул бы!..

Но Маркел сказал:

– Тихо-тихо! Не ори! Не в пыточной!

И встал, и ясно, тяжело прибавил:

– Атамана своего продал, скотина, а теперь ещё орёшь. Креста на тебе нет!

– Как это продал?! – заорал Шуянин, поднимая саблю ещё выше. – Кто такое говорит?!

– Кто-кто! – передразнил его Маркел. – Да вся Москва так говорит! И вся Казань, вся Волга! Всё царство! И, говорят, Васька Шуянин не казак, а тать продажный! Атамана продал! За ясак!

Шуянин замер. После медленно опустил саблю и так же медленно сказал:

– Я у тебя язык за это вырву. Вот этой рукой!

– А у всего царства как? – спросил Маркел.

– Брешешь, пёс! – сказал Шуянин. – Не может того быть!

– Нет, может! – ответил Маркел. – Царь меня призвал и говорит: «Маркел»…

– Царь? Наш? – переспросил Шуянин.

– Наш! Чей ещё! – гневным голосом сказал Маркел. – И вот царь говорит: – Езжай, Маркелка, и хоть из-под земли его достань! Вот! На! Читай!

И вытащил, и сунул Шуянину в нос подорожную. Тот взял её, начал читать:

– По Государеву Царёву и Великого Князя указу… Моему верному слуге Маркелу… Писано на Москве…

И замолчал. Отдал подорожную и сел. Маркел тоже сел. Шуянин, помолчав, сказал:

– И что?

– Как что! – гневно ответил Маркел. – Открыли дело об убиении раба божьего Ермака Тимофеевича и покраже двух царских вещиц – сабли и пансыря. И о пропаже ясака за прошлый год со всей Сибири. И я поехал. Добрые люди где меня надоумили, где мне чем пособили, и вот я здесь! И спрашиваю: где ясак? Кто его взял? И кто атамана продал – в самом деле ты или не ты?

Шуянин молчал. Потом нехотя сказал:

– В грамотке об этом ничего не сказано.

– Зато вся Москва, вся Волга говорит: Шуянин – тать!

Шуянин опять вскочил. Маркел усмехнулся и сказал:

– Ну и отрубишь ты мне голову, а как все люди говорили, что ты тать, так и дальше будут говорить.

Шуянин постоял ещё немного, помолчал, а после сел, стёр пот со лба, губами пожевал и начал:

– Я не тать. Я вольный человек и никогда ещё к моей руке ни одна чужая копейка не прилипала. Мне Ермак Тимофеевич ещё на Волге нашу казну доверил. И когда мы к Строгоновым пришли, казна была на мне. И через Камень перешли и пришли на Кучума, побили Кучума, взяли его казну, сложили с нашей – и опять я всё держал! Вот так!

– А много ли было Кучумовой казны? – спросил Маркел.

– Мало, – прямо ответил Шуянин. – Пока мы Кашлык брали, Кучум через подземный ход сбежал. И всё лучшее с собой унёс. Нам только по мелочи осталось – ковры, посуда, утварь всякая. А кому это в Сибири надо, когда уже морозы начали прихватывать?!

И засмеялся. А Маркел спросил:

– А что было надо?

– Хлеб, – резко ответил Шуянин. – Мясо. Крупы. Рыба.

– Так рыбы здесь много.

– А ты за ней ходил? – злобно спросил Шуянин. – А ты видал, как вогулы стреляют? А у татар ещё конное войско. А наши струги все на берегу лежат, река замёрзла и жрать нечего. До весны чуть дотянули. Весной, как только лёд сошёл, сразу пошли ясачить, набрали соболей и прочей меховой казны, настращали князьков, князьки прислали припасов, и стало немного полегче. Но и опять уже лето проходит! Что делать? И мы снарядили посольство в Москву, все меха туда отдали, всё что было, до последнего хвоста, и взамен просили только одного: дай, государь, огненных припасов! А государь прислал стрельцов, теперь ещё стрельцов корми!

– И вы кормили?

– Нет.

– А дальше что?

– Дальше ещё одна весна пришла, пошли ясачить. Осенью опять послали соболей в Москву, а нам обратно совсем ничего!

– А Мансуров? – напомнил Маркел.

– Что Мансуров?! – взъярился Шуянин. – Когда он пришёл? Когда мы уже ждать их перестали?! И когда Ермака Тимофеевича уже в живых не было.

– А где ясак за тот год?

– И ясак туда же, вместе с Ермаком.

– Как это так?

– А очень просто, – уже равнодушно ответил Шуянин. – Когда весна пришла и никто из Москвы не явился, Ермак говорит: если и дальше будем ждать со стороны, помрём от голода, так что надо нам, братцы-товариство, самим о своих головах заботиться. И мы так и сделали – сели на струги, разъехались кто куда, благо рек здесь хватает, потом мало-помалу снова съехались в Кашлык, и стали считать, кто что собрал. Получилось не так мало – восемь сороков соболей и три соболя, а это уже сто двадцать рублей с лишком, да пятнадцать чёрных бобров, да девять карих, да бурые лисицы три, да десять сарумов беличьих шкур очень добрых, да… Вот и считай! А самих нас оставалось сколько? Пересчитали – сто тридцать шесть сабель. На семи стругах. А когда в Кашлык пришли, стругов у нас было тридцать два! Ну ладно. А дальше теперь было так: опять Ермак говорит: нам надо разделиться, я оставляю здесь Мещеряка за главного, и Черкас у него есаул, и у вас четыре струга, а сам я беру с собой три, и мы с Шуяниным идем к бухарцам, и меняем наш ясак на хлеб и другие припасы, а, может, ещё и на огненное зелье, если так получится. И на том и порешили, Черкас и Мещеряк остались в Кашлыке, а мы с Ермаком пошли в бухарцы. На Атбаш.

– Атбаш, это что? – спросил Маркел.

– А это место есть одно такое, – ответил Шуянин. – У них там, между сибирцами и бухарцами, ровненько где лес кончается и поле начинается, как бы ничья земля, и каждый год, когда у нас Первый Спас, у них там ярмарка. Это бухарцы из своих земель приходят туда посуху, а сибирцы плывут по реке. А тогда и мы туда намерились. Прийти первыми и всё забрать!

– Отнять?

– Зачем отнять? У нас же был с собой ясак. А бухарцы зачем в Сибирь ходят? Затем же, что и мы, – за соболями. Только они ходят издавна, а мы только начали ходить. И ничего мы ещё не знали в тех местах, шли, как слепые котята, вначале вверх по Иртышу, потом повернули на Вагай и по нему пошли, опять вверх по реке. Приходим, а Атбаш пустой! Мы немного отошли назад и встали ждать на острове. Нам же сказали, что бухарцы придут завтра.

– Кто сказал?

– Старик один. Он там у них, на Атбаше, за сторожа. И сначала он молчал, говорил, что ничего не знает. Тогда Ермак велел дать ему задатку. Соболями. Много дали! И старик смягчился и сказал, что ждите завтра. Мы отошли назад, за поворот реки, вышли там на острове, разбили табор и принялись ждать.

– А караулы выставили? – спросил Маркел.

– А то как же! – ответил Шуянин. – Всё как положено. Стояли Яков Шемеля, Иван Волдырь и Михайла Заворуха. – Назвав их, Шуянин медленно перекрестился, помолчал, после продолжил: – Больше я их в живых не видал. Убили их в ту ночь. Многих тогда убили!

– Как?

– А очень просто! Мы же тогда как? Мы же весь день гребли, шли по реке всё вверх да вверх, и утомились казаки! Полегли как снопы. Даже шалашей не ладили. А какая ночь тогда была дрянная! Всё время дождь да дождь. Я сплю. А потом вдруг слышу крики. Кричат по-татарски, и со всех сторон! Я вскочил. А темнотища спросонья какая! Ничего не разобрать! Только слышу – железо гремит, наши кричат немо. И, ещё слышу, кричат: «На струги!»

– Кто кричит?

– Да кто там разберёт! – со злом воскликнул Шуянин.

– А дальше?

– Что дальше?! Добежал я до воды. А струги уже отчалили. Я в воду! За весло! В струг завалился, а вокруг кричат, дождь хлещет, гром гремит! Струг понесло, я кричу: «Стой! Куда?! Поворачивай!» Да куда там поворачивай! А стрелы дзынь да дзынь! А что наши пищали в такой дождь?! И что наши сабли, если ничего не видно, и спросонья? И мы пошли и пошли по реке, и ушли.

– А Ермак?

– Утонул.

– Как утонул?

– А так. Он тоже с берега сбежал, да оступился и упал. Встал, кинулся вперёд, не удержался и опять упал, и больше уже не поднялся.

И Шуянин вновь перекрестился. Маркел, помолчав, спросил:

– Ты это сам видел?

– Нет, не сам. Другие видели. С другого струга. Мы тогда на двух стругах ушли, а третий, Ермаков, с казной, пропал. Мы всю ночью гребли, а как рассвело, остановились, ждали, думали, может, вернётся кто, догонит. Никто не догнал. Только утром подошли татары и стали по нам с берега стрелять. И мы совсем ушли – сперва по Вагаю, а потом по Иртышу, в Кашлык. Там опять пересчитались. Девяносто девять получилось. Вот сколько мы на Вагае оставили – тридцать семь сабель вместе с атаманской.

Маркел помолчал, подумал, а потом сказал:

– Так, говоришь, другие видели, как он тонул. А подтвердят, если спросить?

– А чего не подтвердить? – сказал Шуянин. – Если видели, конечно, подтвердят. Да ты сам у них сегодня спросишь!

– Ладно, – сказал Маркел. – Спрошу. А дальше было что? Если Ермак у берега упал, может, татары его после подобрали.

– Если б подобрали, много крику было бы, – сказал Шуянин. – А так и тогда молчали, и теперь молчат. А самому ему не всплыть. Он же тяжелый был, в пансыре. А пансырь у него был знатный! Ему его царь подарил. Немецкий пансырь, в пять колец, сбит мудостно. И ещё сабля у него была, тоже от царя, булатная, по обе стороны от черена до елмана золотом наведена, посмотришь – глаз не отвести. И сабля, и пансырь нам были за тот первый ясак, когда мы огненный запас просили, всем по фунту, а получили на всех один пансырь. Ермак его очень любил! А он его на дно и утащил!

Маркел молчал. Потом сказал:

– Ну ладно. Это мне ещё надо обдумать. И мы ещё поговорим об этом. Вечером, со всеми! А пока я хотел бы в баньку. Я в баньке с Устюга не был!

ГЛАВА 27

Баньку протопили славно. Маркел от души попарился, достал из узла чистое нательное бельё, переоделся, поднялся наверх, выпил шкалик и лёг соснуть ненадолго.

Но получилось до самого вечера. Когда Маркел проснулся, солнце уже катилось вниз. Маркел кликнул Ивана, спросил, где есаул, Иван ответил, что скоро придёт. Маркел ещё немного полежал, подумал. Получалось, что Шуянин гнул неправду, но несильно. Эх, в сердцах думал Маркел, сейчас поставить бы его к кресту, и его казаков вместе с ним, но казаки к кресту и так не ходят, а здесь, в такой глуши, не пойдут и подавно. И Маркел насупился.

Пришёл Шуянин, сказал с лёгким паром. Маркел его поблагодарил. Шуянин сказал, что стол уже почти готов, но всех казаков не поместит.

– Но, – тут же прибавил он, – кто Ермака видал, те все придут.

Ага, чтобы было больше крику, подумал Маркел, а вслух опять поблагодарил, конечно. После они ещё немного побеседовали о том да о сём, то есть о всяких мелочах, после чего за стеной зашумели, затопали, а потом вошёл Иван и сказал, что все пришли.

Маркел и Шуянин перешли в соседнюю светлицу, в которой за накрытым столом уже сидели с полтора десятка казаков. Маркел их поприветствовал, они ответили. Шуянин, кивнув на Маркела, сказал, что это их товарищ с Волги. Маркел усмехнулся. Они сели, началось застолье. Говорили мало. Чуялось, что Шуянин их всех настращал, чтобы никто не брякнул чего лишнего. Но казаки мало-помалу выпили и начали пошумливать, а потом даже стали у Маркела спрашивать, что слышно нового про Волгу. Маркел поначалу отвечал уклончиво, что Волга как текла, так и течёт, куда ей деться…

И вдруг сказал, что много разного стали на Волге говорить про Ермака, что его будто убили с умыслом, а то и наоборот, что совсем не убили, а что Ермак ушёл к татарам и сейчас у Кучума сидит.

За столом сперва оторопели, а потом, когда опомнились, разом начали шуметь. Тогда было уже много выпито! Вот кое-кто и начал громко говорить, что всё это брехня и татарские выдумки, никто Ермака не предавал, но и никто его не спас, а он убит и утонул в Вагае!

– Убит или утонул? – тут же спросил Маркел.

Казаки сбились, притихли. Потом один из них сказал:

– Я видел, что он утонул.

– И я! – сказал второй казак.

– И я! И я! – сказали ещё двое.

– Как утонул? – спросил Маркел.

– Как люди тонут, так и утонул! – сказал первый из них.

Второй сказал:

– Он поскользнулся. Там берег сколький, камни. Струг уже отчалил. И темно же было!

Маркел усмехнулся и спросил:

– А как ты тогда рассмотрел, если было темно? Может, это не Ермак был!

– Так я совсем близко стоял!

– А если близко, то почему тогда руку не подал?

– А я был уже на струге, а он в воде был! А струг понесло. Парус поставили – и понесло.

– Но если темно, тогда как… – начал было Маркел.

Как один вдруг подскочил и крикнул:

– Там же гроза была! Там молнии! Там как шарахнет! Как…

Но тут уже вскочил другой и перебил его – крикнул Маркелу:

– Так ты нам не веришь, что ли?! Мы что, по-твоему, его нарочно татарам отдали?! Или за деньги продали? За соболя?!

И он потянулся за саблей. Маркел быстро глянул на Шуянина. А тот молчал! И усмехался. А тот казак уже кричал:

– Кто ты такой?! Кто тебя сюда пустил?! Чего ты здесь вынюхиваешь, скотина?! Братцы, вали его!

И они все вскочили с лавок. Маркел тоже вскочил, отпрыгнул в угол, встал спиной к стене и вытряхнул из рукава кистень. И ничего не говорил! Они тоже молчали, ждали, что будет дальше.

Тогда Шуянин встал из-за стола, посмотрел на казаков, после обернулся на Маркела и сказал:

– Погорячились что-то вы, товарищи. Нехорошо это!

И сел. Казаки мало-помалу тоже начали садиться. Маркел убрал кистень в рукав и сел последним. Молчали. Потом один из казаков спросил:

– А у кого ты там, на Волге?

– У одного купчины я, – как бы нехотя ответил Маркел. – Купчина прослышал, что у вас товар недорогой, вот и послал меня проведать. И про товар проведать, и про то, что вы за люди. Люди же бывают и лихие! Про вас же тоже говорят, что вы атамана своего продали, и как тогда с такими иметь дело? А тут я и сам чуть жив остался. Пока что!

И хмыкнул. За столом тоже захмыкали. Маркел покосился на Шуянина. Тот усмехнулся. А потом велел налить. Все налили. И мало-помалу эта свара стала забываться, казаки стали рассказывать, как они здесь, в Сибири, живут, ясачат, никому не кланяются, а Маркел, как он на Волге у купчины прохлаждается, его амбары стережёт, его струги мимо лихих людей проводит, а когда и, если надо, не проводит. Говорили знатно!

Потом стали расходиться, потому что так велел Шуянин.

Когда все казаки разошлись, Шуянин спросил у Маркела, доволен ли он разговором. Маркел ответил, что доволен.

– И что, – спросил Шуянин, – теперь обратно поедешь, в Москву?

– Нет, – подумав, ответил Маркел. – Поеду на Атбаш и на тот остров.

– Зачем?

– Пропали две вещицы царские, – сказал Маркел. – Пансырь немецкий в пять колец и сабля турская, пансырь пятьдесят рублей и сабля семьдесят. Как раз как ваши соболя.

– И что?

– Как что! – сказал Маркел. – Сыскать надо пансырь и саблю, вот что. Вот туда и поеду.

– Да ты одумайся! – сказал Шуянин. – Это же убьют тебя пять раз, пока ты дотуда догребёшь!

– А что делать? – с усмешкой ответил Маркел. – Служба у нас такая.

Шуянин постоял, подумал и сказал:

– Ладно. Может, так оно и надо. И я тебе, может, пособлю. Тут один, тоже купчина, ко мне едет. Но не с нашей стороны. И он, может, возьмёт тебя в попутчики.

На этом их разговор закончился. Шуянин кликнул Ивана, Иван нашёл Маркелу угол, постелил. Место было укромное, тёплое, Маркел быстро пригрелся и заснул.

ГЛАВА 28

Назавтра Маркел проснулся поздно, когда все давно уже позавтракали. Опять пришлось искать Ивана, тот распорядился, и Маркел поел. А после вышел во двор. Там все были заняты своими делами. Маркел сел на крыльце и принялся ждать, что будет дальше.

А дальше ничего пока что не было. Шуянин раза три прошёл мимо него, ничего не говоря при этом. Потом опять прошёл, поднялся на воротную башню и долго смотрел по сторонам на реку. Потом вдруг замахал руками, быстро спустился вниз, начал что-то говорить казакам, а после опять пошёл к хоромам. И вот только на этот раз, проходя мимо, он остановился и сказал:

– Едет твой купец. Я вчера о нём рассказывал. Он довезёт тебя до Кашлыка.

– Что за купец? – спросил Маркел.

– Купец как купец, – сказал Шуянин. – Бухарский. Будешь плов с бараниной кушать, виноградным вином запивать, кальян курить. А приедете в Кашлык, он тебя к продажным девкам отведёт и ещё сам за них заплатит.

Маркел покраснел.

– А что, разве не так? – сказал Шуянин. – Я тебе что-нибудь недоброе желаю? Да я…

Но дальше он договорить не успел, потому что сзади, с башни, закричали, звали Шуянина, и он опять пошёл к воротам. Маркел стоял, смотрел в сторону ворот и представлял, какой из себя будет этот бухарский купец. Он же видал в Москве бухарцев, это был шумный народ, крикливый, навязчивый. Так и сейчас, подумалось, вместе с купцом войдёт галдящая толпа носильщиков, которые притащат сундуки, мешки с товарами, тюки дорогих материй…

А получилось иначе. Открылись створы ворот, и в полной тишине в крепость вошёл только один купец, без челяди. И был он в цветастом бухарском халате, запахнутом наискось, и в длинноносых бухарских сапогах, а сам из себя он был короткобородый, тёмнолицый, бритый наголо и с маленькой скуфейкой на макушке. Шуянин его поприветствовал. Бухарец провёл ладонями по лицу и что-то пошептал. Шуянин взял бухарца за руку, повёл. Маркел встал со ступеньки и посторонился. Шуянин и бухарец прошли мимо него, как мимо пустого места, поднялись по крыльцу и скрылись в хоромах. Маркел опять сел. Потом, посидевши, снова встал и даже походил туда-сюда. Время шло, а Маркела не звали, и он начал сердито повздыхивать.

Потом пришёл Иван, а с ним ещё двое незнакомых казаков. Маркел с ними постоял, поговорил, попробовал расспрашивать про их прежнюю жизнь в Кашлыке, но они были об этом не очень разговорчивы. Зато сами с большой охотой спрашивали про Маркелово житьё на Волге. Маркел отвечал с опаской, боялся ляпнуть нелепицу, ведь он на Волге не бывал ни разу. Поэтому при первой же возможности он перевёл свой рассказ на то, как он в прошлом году со своими добрыми товарищами украл из кабака сорокавёдерную бочку водки, как они убежали с ней в лес и там сели пить на поляне, пили три дня и три ночи, а после он неделю ничего не помнил, пока не очухался в губной избе, на лавке, с него уже сняли рубаху и собирались пороть…

Ну и так далее. Много чего Маркел тогда рассказывал, и очень складно. А сам всё время думал только об одном: чего это Шуянин не зовёт его наверх, не будет ли какой беды, не затаил ли он на Маркела зло за его вчерашние упрёки про татьбу и пропавший ясак? Но это так только думалось, а со стороны никак нельзя было предположить, будто Маркел чем-то озабочен. Он же тогда так ловко балагурил, вокруг него сошлось уже немало любопытных, и он бы им ещё рассказывал…

Но тут открылась дверь, и на крыльцо вышли бухарец и Шуянин. Шуянин ткнул в Маркела пальцем и сказал, что это он. Бухарец улыбнулся. Маркел назвал себя. Бухарец, вдруг перейдя на татарский, спросил, куда он едет. Маркел по-татарски же ответил, что в Кашлык, а там дальше будет видно. Бухарец отёр губы и сказал, что это хорошо, потому что им по пути. И тут же велел собираться, потому что, сказал, он спешит. Маркел велел Ивану, чтобы тот принёс его узел. Иван кинулся в хоромы, а бухарец сошёл с крыльца и пошёл к воротам. Маркел кивнул Шуянину и поспешил за бухарцем. Не по-людски это как-то, думал на ходу Маркел, надо было что-нибудь сказать, а то разбежались как собаки. Ну да ладно!

Открылись ворота. Бухарец и Маркел, уже с узлом, Иван успел, вышли из крепости. Впереди, у берега, стояла большая лодка, в ней сидели четверо гребцов.

Когда Маркел и бухарец подошли к той лодке, Маркел с удивлением увидел, что никаких товаров в ней нет. Да что это за купец такой, подумалось, нет ли здесь какого подвоха? Маркел бросил узел в лодку, ощупал кистень в рукаве и обернулся на крепость. Ворота там были уже закрыты, а в воротной башне, рядом с караульным, стоял Шуянин. Маркел хотел было махнуть ему рукой, да почему-то вдруг перекрестился – и отвернулся к бухарцу. Глаза у бухарца и без того были маленькие, чёрные, а тут он их ещё сильней прищурил и жестом пригласил садиться. Маркел полез через борт. За ним полез бухарец. Гребцы оттолкнулись вёслами от берега, река сразу подхватила лодку. Маркел и бухарец сидели один напротив другого и молчали. Первым не выдержал Маркел и, опять по-татарски, спросил:

– А как тебя зовут, купец?

И тот по-татарски ответил:

– Называй меня просто: уважаемый.

ГЛАВА 29

День тогда был тёплый, солнечный, берега пологие, открытые. И даже лес по берегам был уже не такой густой, как раньше. Почти как у нас, думал Маркел. Но только ему захотелось об этом сказать, как бухарец достал из халата маленькую книжицу и начал читать. Читал очень внимательно, иногда даже отлистывал обратно, перечитывал. Буквы в книжице были мудрёные, не наши. Маркел долго терпел, молчал, но потом не удержался и спросил, далеко ли ещё до Кашлыка. Спросил по-татарски. Бухарец, подняв голову, ответил тоже по-татарски:

– Три дня. – И продолжил читать.

Маркел ещё сильнее заскучал. Шло время, солнце начало клониться к западу, а бухарец всё читал, не поднимая головы.

А потом он вдруг долистал до такого места, где ничего не было написано. Тогда он достал из рукава небольшую палочку и начал ею на чистом месте записывать. Маркел смотрел как зачарованный. Бухарец записал немного, остановился и поднял голову. Маркел спросил:

– Что это?

– Это называется «серебряная игла», – ответил бухарец. – Очень удобная в дороге вещь. Если что-нибудь придёт на ум, можно сразу записать для памяти, а вечером перечитать и записать подробней.

Маркел подумал и сказал:

– За такие книжечки можно попасть на дыбу.

– Можно, – кивнул бухарец. – Но это если записывать не то, что надо. А я записываю только то, что касается моих торговых дел, и это нигде и никем не возбраняется. Конечно, – продолжал бухарец, – я мог бы вообще никуда не ездить, а поручить всё своим торговым агентам. Но я хочу, чтобы мои дела шли успешно, и поэтому предпочитаю всё рассматривать своими глазами и ощупывать своими руками.

– А чем ты торгуешь? – спросил Маркел.

– Сейчас ничем, – сказал бухарец. – Я пока что езжу по этим краям, присматриваюсь, прикидываю возможную прибыль, учитываю возможные потери, пытаюсь предусмотреть возможные неожиданности – и вот только уже после всего этого, вернувшись домой, я приму окончательное решение. А ты зачем едешь в Кашлык?

Маркел внимательно посмотрел на бухарца, подумал и сказал:

– Кышлык это только половина пути. На самом же деле я еду на ярмарку в Атбаш.

– В Атбаш? – удивился бухарец. – Но тамошняя ярмарка ещё очень нескоро – в августе.

– Я знаю это, – ответил Маркел. – Но я хочу приехать заранее, присмотреться и прицениться.

Бухарец улыбнулся и спросил:

– А что у тебя за товары? Или тебя кто-то послал?

– У нас с одним моим товарищем общее дело, – ответил Маркел. – Первым поехал я. Если мой товарищ посчитает нужным, то он тоже может съездить и проверить то, что я ему скажу.

– Вот это самое неприятное в совместных сделках, – кивая головой, сказал бухарец. – Поэтому я всегда стараюсь проводить свои дела самостоятельно. Но есть и другие мнения, я знаю! И, кстати, а что у вас за товар?

– Об этом ещё рано говорить, – сказал Маркел.

– Это разумно, – снова закивал бухарец. И спросил: – А откуда ты знаешь казака Шуянина?

– Да я его и не знал до вчерашнего дня, мне его добрые люди присоветовали, – сказал Маркел.

– Гм! Добрые люди! – насмешливо повторил бухарец. – А я так думаю, что они совсем не добрые, или совсем несведущие, потому что иначе они бы посоветовали не связываться с этим человеком.

– Но ты же сам связался!

– Я разве связался? Нет! Я просто ехал мимо и остановился, потому что мне было так приказано.

– Удивительно! – сказал Маркел. – А вот меня никто не останавливал, когда я проплывал мимо них.

– Ха! – усмехнулся бухарец. – Ты одет, как они, и выговор у тебя такой же, как у них, зачем им тебя останавливать? Но когда плывёт кто-нибудь из наших, или из здешних татар, то люди казака Шуянина обязательно их останавливают и допрашивают, а то и отнимают часть товара. Но даже и это не так страшно, – продолжал бухарец, опять улыбаясь. – Многие занимаются подобным разбойным промыслом. Есть у нас в Бухаре такие люди, есть такие и здесь. Или были раньше, как всем известный казак Тимофеевич, и с этим нужно смириться, и люди смиряются. У каждого своё ремесло, одни наживают товары, другие их отнимают. А казак Шуянин хочет большего! – продолжал бухарец уже громким голосом. – Он хочет всех здесь покорить, подвести под свою руку, а самому стать здешним ханом! Даже казак Тимофеевич на это не замахивался, а отдавал здешнее ханство под управление вашего великого хана. А Шуянин сам задумал стать великим! Но кем тогда станет Кучум? А кем Сейдяк? А все их братья и дядья, и сыновья, и племянники? Нет! – засмеялся бухарец. – Этого никто не допустит! Шуянина убьют, и очень скоро. Не должен долго жить человек с такими мыслями. Вот если бы он просто собирал ясак и по умеренной цене продавал его добрым людям, тогда бы он жил долго и в должном достатке.

– Может, оно и так, – сказал Маркел. – Но я ни у кого ничего отнимать не собираюсь, а только хочу привезти нужный товар и получить за него прибыль, вот и всё. И я буду очень благодарен, если ты подскажешь, как попасть в Атбаш.

Бухарец улыбнулся. Маркел прибавил:

– Когда я буду этой осенью ехать туда с товарами и встречу тебя, то обязательно сделаю так, чтобы ты обрадовался нашей встрече.

Бухарец снова улыбнулся, провёл ладонями по лицу и заговорил:

– На самом деле это очень просто. Вначале надо от Кашлыка два дня плыть вверх по Иртышу, а потом повернуть направо, на реку Вагай, и плыть по ней ещё три дня, и это опять вверх по течению. Никаких селений ты там за это время не увидишь. Зато потом, как только лес по обоим берегам кончится и начнётся поле, то опять на правом берегу ты увидишь пристань и лодки, а выше по берегу – несколько хижин, так называемых полуземлянок. Вот это и будет то, что ты ищешь – урочище Атбаш, или «Лошадиная голова», если говорить повашему. Сейчас там будет пусто, ты только увидишь большую вытоптанную поляну и, может, ещё какие-нибудь остатки загонов, в которых в прошлом году стояли наши верблюды, а теперь там только кое-где торчат из земли жерди… И посреди поляны стоит одна высокая, толстая жердь, а на неё насажен лошадиный череп. Место же там нехорошее, дикое, там кони дохнут, вот почему оно так называется и вот почему там выставлен тот череп. Поэтому никто там не селится и не живёт. Там только сидит сторож, очень старый человек, и вот у него ты можешь спросить, что ему известно о том, кто в этом году собирается приехать туда из наших мест. И он, возможно, тебе кое-что расскажет, если, конечно, ты сможешь его заинтересовать. И вот ещё совет: много ему не предлагай, потому что если предложишь много, то он подумает, что тебе это очень нужно, и сразу начнёт привередничать. Говорят, примерно так в прошлом году ошибся казак Тимофеевич, когда пришёл туда и начал расспрашивать…

Тут бухарец вдруг замолчал, улыбнулся и спросил:

– Ты же, я думаю, знаешь, что после этого там произошло?

Маркел насторожился, но ответил:

– Да, знаю.

– Что знаешь?

– Знаю, что старик сказал Ермаку Тимофеевичу, будто бухарские купцы придут завтра, и у них будет много товаров, их надо обязательно подождать, и Ермак Тимофеевич остался ждать. А ночью, на его войско напали татары, Ермак Тимофеевич прыгнул с берега в лодку, оступился и упал в воду, и утонул.

– Нет, – сказал, улыбаясь, бухарец. – Это было не так. Казаки побежали к лодкам, а Тимофеевич и несколько таких же храбрецов, как он, их прикрывали. Тимофеевич очень достойно бился. Но Кутугай оказался удачливей – и заколол Тимофеевича ударом копья снизу в горло под подбородок.

Маркел осторожно спросил:

– Кто тебе такое рассказал?

– Кутугай, татарский богатырь, главный сборщик ханского ясака.

– А он разве правду сказал?

– А зачем ему лгать? За двадцать лет своей службы у хана даруга Кутугай убил столько ханских врагов, что ему уже не нужно выхваляться. Хотя казак Тимофеевич – это был очень сильный противник, и Кутугай говорил, что если бы не заговорённое копьё, то он бы не смог его одолеть. На Тимофеевиче же был надет заговорённый пансырь, а в руке у него была заговорённая сабля. Но копьё длинней сабли, вот Кутугай и победил!

Маркел долго молчал, потом спросил:

– А где сейчас эти сабля и пансырь?

Бухарец тихо засмеялся и сказал:

– Ты смешной человек. Может, тебе ещё сказать, где спрятан ключ от ханского гарема?

Маркел опустил глаза. А бухарец вновь начал читать свою дорожную книжицу.

Больше они в тот день ни о чём существенном не разговаривали. Вечером они пристали к берегу, слуги бухарца развели костёр и приготовили ужин. На ужин была каша из сарацинского пшена с копчёным мясом и настой из трав в белых чашках без ручек. Потом бухарец ушёл отдыхать в расставленную для него палатку, а Маркел, вместе со слугами бухарца, остался у костра и спал очень плохо, потому что его и слуг бухарца тоже всю ночь грызла мошкара.

И ещё всё время думалось о Кутугае. Вот кого бы допросить, думал Маркел, вот кто сказал бы и про саблю, и про пансырь! Если, конечно, это он убил. И почему, если убил, все говорят, что Ермак утонул? Почему никто, кроме бухарца, про Кутугая не рассказывал? Или бухарец нарочно так сказал, чтобы запутать? А если захотел запутать, то, значит, знает, кого путает, а если знает, то… Ну и так далее. Много о чём Маркел успел тогда подумать и только под утро заснул.

ГЛАВА 30

На следующий день погода выдалась дрянная, ветреная, то и дело начинался дождь. Бухарец уже не доставал свою дорожную книжицу, теперь он просто сидел, закрыв глаза, время от времени проводил ладонями по лицу и едва слышно молился по-своему. Маркел не знал, чем себя занять…

Но потом вдруг увидел, что река, по которой они плывут, вливается в другую, куда более широкую реку, и теперь от берега до берега будет не меньше ста саженей! Да и течение стало сильней. Лодку начало крутить. Гребцы вскочили и принялись грести что было сил. Мало-помалу лодка выровнялась и теперь плыла уже не посреди реки, а ближе к правому берегу. Гребцы сели и опять гребли вполсилы. Маркел спросил у них, что это за река такая. Они сказали, что Тобол. Маркел посмотрел на бухарца. Бухарец молился. Маркел стал смотреть на реку и на берег. Вначале это ему было интересно, но потом быстро наскучило. И Маркел опять молча сидел, позёвывал. А дождь то снова начинался, то стихал.

В полдень они пристали к берегу, развели кое-какой костёр, немного перекусили и поплыли дальше. Дождя больше не было, но бухарец всё равно не доставал свою книжицу, а просто смотрел на Маркела и улыбался. Ну чего ты на меня так смотришь, настороженно думал Маркел, хочешь сказать, скажи, хочешь спросить, спроси. А после всё-таки не удержался и сам первым спросил – но не про Кутугая, хоть про это более всего хотелось, а про то, приезжали ли бухарцы на Атбаш уже после того, как Ермака убили. Бухарец сказал, что приезжали. Тогда Маркел спросил, что они привозили. Да как всегда, сказал бухарец, привозили ткани всякие китайские, травы лечебные, ковры бухарские, сарацинское пшено, муку, различные приправы, пряности, украшения и драгоценности, златотканые халаты, сабли, воинские доспехи, сапоги и много ещё чего другого, и всё это очень дёшево. А взамен брали меха, по большей части соболиные, и не скупились.

– А порох у них есть? – спросил Маркел.

– Нет, – без особой охоты ответил бухарец. – Огненного боя у них нет. Но они купили бы.

Маркел ничего на это не ответил, отвернулся.

Больше они в тот день ни о чём значительном не говорили.

Ночью Маркел думал о порохе и о пищалях.

На следующий, третий день, бухарец наконец сказал, что завтра они будут в Кашлыке. Маркел сразу спросил, как ему там найти лодку до Атбаша. На что бухарец ответил, что у него на кашлыкской пристани много знакомых, вполне приличных людей, которые за небольшую плату или даже просто в расчёте на будущую прибыль помогут Маркелу. Тогда Маркел стал спрашивать про Бухару, что это за город такой, какой там товар в цене и так далее. Такой поворот беседы бухарцу не очень понравился, и поэтому он строгим голосом сказал, что чужим купцам к ним ходу нет, потому что так велел Искандер-хан, правитель Бухары. Это беда, сказал Маркел. Ну почему сразу беда, сказал, опять улыбаясь, бухарец, он же сказал, что чужих не пускают. А кашлыкцы для них не чужие! Потому что всем известно, что Искандер-хан двоюродный брат Кучум-хана, их отцы – родные братья, а сами они с давних пор очень дружны между собой. Так что, продолжал бухарец, если в Бухару приезжают купцы из Кашлыка, то их принимают с большой радостью, особенно если они везут с собой такие нужные товары, как соболиные меха или порох, или ручные пищали, а ещё лучше большие пищали, для стен. Маркел на это улыбнулся и сказал, что большие пищали для стен, так называемые пушки, это очень дорогой товар, и, кроме того, очень тяжёлый, его не всякая лодка удержит. Да и в тех землях, где умеют лить пушки, строго-настрого запрещено продавать их иноземцам. Другое дело ручные пищали, продолжил Маркел, они занимают мало места и не доставляют много хлопот при перевозке. Но зато если великая царская стража поймает кого-нибудь с таким товаром, то провинившегося бросают в котёл с кипящим маслом, а всё его имущество забирают в казну. Так что, закончил Маркел, прежде чем приступать к такому непростому делу, ему нужно посоветоваться с кое-какими людьми. Бухарец отвернулся и насупился.

Остальное время они плыли молча. Даже когда на берегу показалось большое селение и Маркел спросил, что это, бухарец сказал только:

– Это юрт. Здесь живут люди – и всё.

Потом, проплыв ещё немного, лодка начала поворачивать. Маркел приподнялся и увидел, что река Тобол, и без того широченная, сливается с ещё одной рекой, такой же широченной, и гребцы пытаются повернуть лодку на эту новую реку, что им пока что мало удаётся.

– Что это за река? – спросил Маркел.

– Иртыш, – ответил бухарец.

Маркел смотрел по сторонам. Гребцы упирались изо всех сил. Лодка очень медленно поворачивала на Иртыш. Теперь нужно будет плыть вверх по течению, думал Маркел, а до этого они всё время плыли вниз. Зато если отсюда повернуть обратно, то теперь уже всё время придётся плыть вверх по течению, а это сперва здесь, по Тоболу, потом по Тавде, потом по Лозьве, потом по тому ручью… И пока до дедушки Макара доберёшься, опять наступит зима. И это будет только полдороги до Москвы, а сил уже никаких не останется. Подумав так, Маркел опять стал смотреть на Иртыш, теперь уже без всякой радости.

А когда они наконец причалили, Маркел также без всякой радости вышел из лодки, потом также без радости перекусил, лёг при костре, начал отмахиваться от мошкары – и из-за этого опять ночью почти не спал. Ну и, кроме того, ночью опять было о чём подумать. Да вот хотя бы о том, что если сибирские татары и бухарцы одно племя, то Ермаку не нужно было ходить на Атбаш, а теперь это не нужно и Маркелу. Нечего туда соваться! Да только как не сунешься, если у тебя такая служба?! Маркел вздыхал, ворочался. Так прошла третья ночь.

А на четвёртый день, сразу с утра, бухарец сперва дольше обычного молился, а после сел в лодку и сказал, что уже к полудню они будут в Кашлыке. И вдруг прибавил по-русски:

– Готовься!

А чего тут готовиться, думал Маркел, что на роду написано, того не миновать, а что не написано, того не сыщешь. И смотрел по сторонам. На реке было немало лодок, и больших, и маленьких, плывущих туда и сюда. С одной стороны Иртыша берег был очень высокий, а с другой – пологий. Кашлык будет на высоком, загадал Маркел.

И не ошибся. Вскоре на высоком берегу показался город, обнесённый частоколом. Над частоколом возвышалась каменная башня с золочёным верхом. Маркел подумал: это минарет. А сам город был какой-то совсем небольшой, даже не город, а кремль без посада. В Устюге был такой же кремль, а то даже и больше. Зато какой тут высоченный берег! Чем ближе подплывала к нему лодка, тем нужно было сильней запрокидывать голову, чтобы увидеть городскую стену. А минарета вовсе видно уже не было.

Лодка плыла почти под самым берегом. Берег вначале шёл прямо, потом вдруг сделал крутой поворот, и Маркел увидел небольшую пристань, вдоль неё стояло много лодок. По настилу пристани ходили люди, все они были одеты по-татарски. Маркел стал рассматривать пристань. До неё было уже совсем недалеко, чуть больше сотни саженей.

Но тут бухарец что-то злобно выкрикнул. Маркел обернулся к нему. Однако бухарец уже успокоился и, как всегда улыбаясь, сказал:

– А ты обманул меня, чердын. Тебе не на ярмарку надо, иначе бы не ждали тебя эти двое!

Маркел снова посмотрел на пристань, и увидел там, на самом краю мостков, двоих дюжих молодцов в красных халатах да ещё и с копьями. Оба они смотрели прямо на Маркела. Маркел опять повернулся к бухарцу. Бухарец сказал:

– У меня есть тамга, и в ней указано, кто я такой. А у тебя что есть?

Маркел подумал и сказал по-русски:

– У меня нет тамги. Но ты можешь сказать им, что я твой слуга. Можешь?

– Могу, – по-татарски ответил бухарец. – А ты понимаешь по-бухарски? А ты умеешь читать суры?

– А ты им скажи, что я немой!

– И они начнут тебя пытать, – сказал бухарец, – ты не выдержишь и закричишь, тогда что? Тогда и меня начнут пытать. А кто ты такой, чтобы я из-за тебя всем рисковал? Почему ты сразу не назвал себя? Почему ты меня обманывал?

Маркел ничего на это не ответил. Он смотрел то на гребцов, то на тех стражников на пристани, то снова на гребцов. Лодка быстро приближалась к берегу. Бухарец снова усмехнулся и сказал:

– С тобой случилась беда. Но у тебя ещё есть время. Прыгай в воду! И не успеет твоё тело ещё достичь дна реки, как твоя душа уже вознесётся на небо. Во Имя Аллаха, Милостивого и Милосердного…

С этими словами он надел чалму и повернулся к пристани. А Маркел, глядя за борт, подумал, что утопиться он всегда успеет, а тут за него святой Никола ещё может заступиться – и перекрестился.

Лодка тем временем уткнулась в плахи пристани. Бухарец вышел на мостки, показал стражникам тамгу, они что-то спросили у него, он указал на Маркела. Они сошли в лодку, схватили Маркела и заломили ему руки. Маркел согнулся пополам, они стали бить его, а он только покрякивал. Они перестали бить, он замолчал. Они вывели его на пристань и повели мимо толпы зевак к себе.

ГЛАВА 31

Они шли по пристани, толпа перед ними расступалась. Маркел не знал, куда его ведут, ему же наклонили голову, и он так и шёл, глядя себе под ноги, на доски пристани. Потом доски кончились, Маркела вывели на берег, провели ещё немного и остановились. Маркел распрямился и прямо перед собой увидел большую глинобитную избу, на крыльце которой стоял ещё один стражник, тоже в красном халате, но уже без копья, зато с саблей. Этот, с саблей, внимательно посмотрел на Маркела, а после кивнул входить. Маркел вошёл. Стражники вошли за ним.

В избе было довольно сумрачно. Маркел присмотрелся и увидел, что напротив него, у стены, на ковре, сидит, по-татарски, конечно, строгий старик в чалме. Старик, помолчав, спросил у Маркела, кто он такой.

– Торговый гость Иван Косой из Вологды, – ответил Маркел. – Торгую разным товаром. Приехал посмотреть, какие у вас тут места, чем живёте, в чём у вас нехватка, а чего наоборот, излишки.

– Это очень хорошо, – сказал старик. – Торговые люди у нас в почёте. Но про тебя нам донесли, что ты никакой не купец, а тебя к нам казаки подослали.

– Э, нет! – начал было Маркел. – Да я с казаками сам никогда…

Но тут старик махнул рукой, и стражники, а они стояли у Маркела за спиной, сразу на него накинулись и принялись обыскивать. Маркел стоял столбом, не шевелился. Стражники нашли и отобрали у него нож из-за голенища, кистень из правого рукава, подорожную из левого, целовальный крест из пояса и клеймо-овчинку из-за пазухи. Нож, кистень и целовальный крест старик, почти не разглядывая, положил рядом с собой на ковёр, овчинку повертел и так и сяк и положил туда же, а вот подорожную, как он ни щурился, но так и не смог прочесть. Тогда он спросил, что здесь написано. Маркел ответил, что он этого не знает.

– Как это не знаешь?! – сердито удивился старик. – А зачем тогда носишь с собой?

– Приказано носить, я и ношу, – сказал Маркел.

– Кто приказал?

– Не помню.

Старик внимательно посмотрел на Маркела, усмехнулся, сказал:

– Хорошо! – Потом вдруг взял с ковра овчинку и спросил: – А это что?

– Я этого тоже не помню, – ответил Маркел.

– Зато помню я! – сказал старик и даже засмеялся. – Это вашего царя тамга, двухголовый орёл. Значит, тебя царь сюда послал. Тайком! Значит, ты царский лазутчик. Вот какая нам досталась честь! Думали, возьмём простого казака, а тут вдруг царский слуга! – Старик даже потёр ладонью об ладонь от удовольствия и продолжал: – Царский слуга, это очень хорошо. А что простой казак? Ну, вывели бы мы тебя во двор, получил бы ты своих сорок палок по пяткам, и на этом всё. А так дело сейчас ещё только начинается!

С этими словами старик встал с ковра и повернулся к выходу. Стражники подхватили Маркела и потащили следом.

И опять они пошли по пристани, опять Маркелу заломили голову, и он видел только доски под ногами. Потом они сошли на берег и пошли уже не таким скорым шагом, и уже не давили в затылок. Маркел распрямился на ходу, мельком осмотрелся и увидел, что они идут по дну оврага, вдоль маленькой речки. Шли вверх по течению. Маркел оглянулся и увидел – речка течёт к пристани. Маркел опять глянул вверх. С одного края оврага, на самом краю, рос густой лес, а с другого стояли стены крепости. Овраг был на удивление глубокий, саженей чуть ли не с полсотни. Маркела толкали в спину, чтобы он не отвлекался, и он шёл. Тропка стала мало-помалу забирать всё выше и выше в гору. И как это Ермак такую неприступность взял, думал Маркел, то и дело поглядывая вверх, на крепостные стены. Стены были, как в Пелымском городке, такой же частокол, только повыше и потолще.

А тропка поднялась уже довольно высоко, Маркел, если удавалось оглянуться, видел вдали внизу, под горой, пристань – там, где в Иртыш впадала эта речка, которая, как он после узнал, называется Сибирка. А тогда он просто шёл всё время в гору, где уже были видны ворота крепости. Или, правильней, кремля кашлыкского. Когда они подошли к воротам, там сбоку открылась небольшая калитка, и они вошли в неё.

Кашлыкский кремль был совсем небольшой, домов там было, может, с два десятка, стоявших в одну улицу. Дома были глинобитные, побеленные извёсткой, с очень маленькими окнами, а в середине улицы, на площади, с одной стороны стоял ханский дворец, тоже глинобитный и побеленный, но трёхэтажный, а с другой – высокая мечеть и при ней каменный, очень высокий минарет с позолоченным верхом. Это его Маркел видел ещё с реки.

А теперь он проходил мимо него. Правильней, его вели – и подвели к ханскому дворцу, но не к главным, тоже позолоченным, дверям, а сбоку к маленькой тесной двери, через которую Маркел едва протиснулся.

Во дворце было темно. Маркела взяли под руки и повели. Долго шли. Потом куда-то завели и приказали сесть. Маркел сел на пол, по-татарски. Вздули огонь, зажгли плошки. Когда они разгорелись, Маркел увидел, что перед ним на ковре сидит, судя по одеждам, какой-то очень важный татарин. Это ханский мурза, почему-то подумал Маркел. Мурза сидел, облокотившись на подушку, и будто не видел Маркела. Потом вдруг спросил:

– Ты кто такой?

Маркел не ответил. Тогда из темноты показался старик с пристани и подал мурзе Маркелову подорожную. Мурза принялся читать. Читал быстро и легко. А прочитав, посмотрел на Маркела, усмехнулся и сказал:

– Маркел, сын Петра, человек из Москвы, царский лазутчик, вот ты кто. А сюда зачем приехал? Что ещё нужно здесь твоему повелителю? Он уже присылал к нам своих воинов, и мы их всех перебили. А почему на этот раз он прислал только тебя одного? Убить одного очень просто, разве твой царь этого не знает? Или он задумал что-то другое, недостойное царя?

Маркел по-прежнему молчал. Мурза усмехнулся и сказал:

– Если ты молчишь, значит, тебе нечего мне возразить, значит, твой царь и в самом деле задумал недоброе дело. Но разве царь на такое способен? Или ваш царь уже не царь, а он по-прежнему наш раб, как были нашими рабами его предки?

Вот что тогда сказал мурза. Что тут оставалось делать? И Маркел ответил:

– Нет, ничего недоброго мой царь ни сам не замышлял, ни мне не наказывал. Но то, что он мне наказал, я могу рассказать только вашему хану.

Мурза засмеялся и сказал:

– И ты что, ничтожный, в самом деле думаешь, что наш великий хан захочет тебя видеть?

– Я ничего не думаю, – ответил Маркел. – Кто я такой, чтобы думать? Я только повторяю то, что мной было услышано.

– От кого услышано? – тут же спросил мурза.

Маркел на это только усмехнулся. Тогда мурза резко взмахнул рукой. Стражники тут же схватили Маркела, подняли и потащили прочь. Маркел ни о чём уже не думал, а просто ждал, чем это кончится.

Ну а пока что было так: Маркела вдруг остановили, втолкнули в какую-то каморку и с лязгом закрыли за ним дверь. Маркел немного постоял, ощупал вокруг себя стены, они были голые, шершавые, и опустился на пол. Пол был глинобитный. В каморке было холодно, сыро и совершенно темно. Поначалу ещё было слышно, как за дверью ходят туда-сюда стражники и иногда о чём-то переговариваются между собой, а потом и эти звуки замерли, и стало совсем тихо.

Маркел задумался. Больше всего думалось о том, как это так получилось, что его сразу схватили. Значит, заранее знали, что он едет! Значит, его кто-то предал. А кто? Да тут выбор небольшой – или купец-бухарец, или кто-то из своих, шуянинских. И почему бухарец, это ясно, купцы часто грешат соглядатайством, платят им за это хорошо. Но если предал кто-то из шуянинских, то, значит, измена в крепости, и дальше там может случиться такое, о чём сейчас лучше не думать…

А вот думалось! И даже когда Маркел пытался думать о другом, то его думы всё равно быстро сворачивали то на бухарца, то на шуянинских казаков, а то даже и на самого есаула Шуянина, который, мало ли, не приведи Господь, из-за того, что Маркел начал спрашивать его о том, куда пропал прошлогодний ясак…

Нет, этого никак не может быть, перебил сам себя Маркел. Хотя, с другой стороны, чего только в жизни ни случается. Так что пока лучше не спешить с суждением, а подождать и посмотреть, что будет дальше. И Маркел, тряхнувши головой, сел ровно, подумал, что всё в руце Божьей, и начал читать молитвы, которые помнил. Но, правда, читалось недолго, а после снова думалось то о том, кто это мог его предать, и зачем, и как этот, неизвестно кто, успел обогнать Маркела и первым приплыть в Кашлык, а также почему…

Ну и так далее. И так прошло немало времени, как вдруг послышались шаги, открылась дверь, и двое стражников, уже других, наверное ханских, потому что они были в золочёных халатах, велели Маркелу выходить. Маркел вышел. Ему приказали снять шапку. Он снял. Велели снять шубу. Он снял. Велели снять сапоги… И вот только тут он заартачился, стал вырываться. Его ударили по голове, и он обмяк. С него сняли сапоги и, уже босого, повели куда-то в темноту. Какие у них нравы дикие, в сердцах думал Маркел, зачем перед смертью сапоги снимать, снимали бы уже после того, когда убьют, а так позор какой – босым на тот свет! Прости, Господи! Маркел опять перекрестился и стал читать «Отче наш».

ГЛАВА 32

Но дочитать не успел, потому что его опять остановили, повернули, откинули перед ним ковровый полог – и он вошёл в большую, богато убранную хоромину. Света в ней почти что не было, а только там-сям горели плошки. А посреди той хоромины, на короткой золочёной лавке, с золочёными же подлокотниками, сидел совсем ещё не старый человек в золочёном червлёном халате и в высокой соболиной шапке, усыпанной драгоценными каменьями.

– Ниц, собака! – злобно прошептали сзади.

Маркел опустился на колени. А тот человек на золочёной лавке – нет, на троне, конечно, подумал Маркел, – а тот человек усмехнулся, огладил коротко стриженную бороду и сказал:

– Вот ты какой, царский посол. Босиком и без шапки. А где твоя сабля?

– Я не посол, – сказал Маркел.

– А кто?

Маркел молчал.

– Кто ты? – строго спросил тот человек. – И как смеешь ты являться ко мне, если даже не знаешь, как себя назвать?!

Но Маркел и теперь ничего не ответил. Тот человек снова усмехнулся и спросил:

– Ну а кто я такой, ты хоть это знаешь?

– Знаю, – сказал Маркел. – Ты – великий хан Кучум.

– Царь Сибирский, – прибавил Кучум.

– Царь Сибирский, – повторил Маркел.

– А ты кто? – опять спросил Кучум.

Маркел тяжко вздохнул, но снова промолчал.

– А ты – никакой не купец, а переодетый лазутчик по имени Маркел Косой, – ответил за него Кучум. – Ты из Москвы по царскому велению приехал. По дороге заезжал к Ваське Шуянину, вору главному казацкому, с ним пьянствовал, потом с ним о чём-то сговорился и сюда приехал. Так было?

– Ну, может, и так, – без особой охоты ответил Маркел.

– А о чём у тебя с ним был сговор?

Маркел усмехнулся и ответил:

– Да не было у меня с ним никакого сговора. Ну как бы это я, от самого московского царя по делу ехавши, стал бы с казаками сговариваться? Царь с казаками разве дружбу водит?

– Ладно, – сказал Кучум. – Пусть будет как ты говоришь. Но тогда зачем ты сюда ехал, если не к казакам? Какое ещё у царя тут может быть дело? У него тут никого своего не осталось, мы всех его людей побили.

– Может, побили, а может, и нет, – сказал Маркел. – Об этом говорят по-разному. Иногда даже так говорят, что будто сам Ермак, главный казачий атаман, в живых остался.

– Ермак? – удивлённо переспросил Кучум.

– Ермак, – кивнул Маркел. – Ермак Тимофеев сын, волжский казак и атаман, который тебя побил.

– Нет, – сказал Кучум с улыбкой, – Ермак меня не побивал. Моих слуг побивал, это верно, а я тогда сам ушёл отсюда. А вот теперь вернулся. А где Ермак? Почему он не возвращается и всем нам не показывается, если его не убили?

– Вот меня для того и послали, чтобы я это проверил, – ответил Маркел. – Не верит мой великий царь, что Ермака могли убить, вот он и велел мне ехать к вам сюда и найти Ермакову могилу. А не найду могилу, не поверит.

Кучум заулыбался и сказал:

– Убит, убит! И утонул в реке. Мои люди видели.

– А другие люди говорят, что видели, что он не утонул, – сказал Маркел.

Кучум прищурился и медленно спросил:

– Ты кому больше веришь, мне или тем людям?

– Тебе, великий хан, – сказал Маркел. – И если ты скажешь, что сам видел, как Ермак утонул, то я тебе сразу поверю.

– Э! – громко сказал Кучум. – Я сам не видел, конечно. Не ханское это дело по ночам по кустам прятаться. Но другие видели, как это было, и я им верю.

– Вот! – сказал Маркел и улыбнулся. – Вот я поэтому и еду, что царь сказал: съезди и найди то место, где убили Ермака и где его похоронили. Не верит царь, что вы смогли его убить. Ермака убить нельзя!

Кучум улыбнулся и сказал:

– Это другим было нельзя, а мои люди смогли.

Маркел засмеялся. Кучум зло спросил:

– Ты почему смеёшься?!

– Да потому, – сказал Маркел, – что как они это могли, если на нём был волшебный пансырь, который ничем нельзя пробить!

– А! – весело сказал Кучум и засмеялся. – Мало ли что люди выдумают! Не было там никакого колдовства, а просто вышел вперёд наших всех наш самый знаменитый силач Кутугай, вот так взял копьё, вот так подступил к Ермаку и ударил! Выше пансыря, сюда, в живую жилку! И в один раз убил.

– А! – сказал Маркел. – Вот как! А бил бы в пансырь, не пробил бы. Ермаку этот волшебный пансырь царь пожаловал. Пансырь немецкий, в пять колец, вот здесь и здесь круги железные с орлами, Ермак его никогда не снимал. И ещё была сабля царская, Ермак всегда с ней ходил, из рук не выпускал. Поэтому вот если показать царю ермаковские саблю и пансырь, тогда он сразу же поверит, что Ермак убит и что у тебя в войске есть такие силачи, которых у нас никогда раньше не было и, наверное, не будет никогда.

Кучум подумал и сказал:

– Нет, я про царский пансырь ничего не слышал. И также про царскую саблю. Мне только сказали, что после того, как Ермака убили, мои люди поделили его вещи. Но вот кто делил и к кем и что кому досталось, я не спрашивал. Не к лицу мне входить в такие мелочи.

– Так-то оно так, – сказал Маркел. – Но если делили вещи, значит, Ермак не утонул. Потому что если бы он утонул, то и все вещи с ним бы утонули. А так нет, а так их делили. Снимали с убитого. А потом его похоронили же, а не как собаку бросили! И, значит, где-то есть могила…

– Хватит! – сердито воскликнул Кучум.

Маркел пожал плечами, усмехнулся. Кучум, помолчав, спросил:

– Что, царь и в самом деле послал тебя сюда, одного, чтобы ты нашёл ермакову могилу?

– Да.

– И если найдёшь, тогда что?

– Тогда вернусь и скажу, что нашёл.

– А если не найдёшь?

Маркел улыбнулся. Кучум только мотнул головой и задумался. И он думал долго. Потом наконец сказал:

– Хорошо. Тогда будет вот так: сегодня уже поздно, ночь, а вот завтра с самого утра я велю, чтобы тебе дали мою ханскую тамгу, и тебя с ней никто не тронет, и даже больше: всякий, кого ты встретишь, будет тебе помогать, сколько может, если хочет жить остаться. Также тебя будут кормить, будет везти на лодке, будут указывать дорогу, будут всё что сами знают тебе без утайки рассказывать, и привезут на то место, где убили Ермака. А после привезут сюда обратно. Но всё это совершенно напрасное дело, потому что, как я сказал, ты там ничего не найдёшь. Потому что получилось так! Да и зачем ехать искать того, кого уже давно убили? Кому от этого легче станет? Тем более что у тебя ведь есть и другое, куда более важное дело. А оно таково: дикие люди вогулы затеяли убить твоего приятеля, казака вора Шуянина, и уже собрали войско. И это чистая правда! Поэтому я бы на твоём месте, пока ещё не поздно, не ехал бы на поиски чьей-то могилы, а возвращался бы обратно в Лабутинский, как вы его называете, городок, и предупреждал бы своих ещё живых товарищей о смертельной для них опасности. Ну так выбирай, куда поедешь! И выбирай быстро!

Маркел смотрел на Кучума и думал. А потом сказал:

– Нет, не могу я выбирать. Меня послали искать Ермакову могилу, вот я и поеду искать её дальше. А там будь что будет!

– Ладно, – сказал, нахмурившись, Кучум. – Тогда завтра утром, как я уже говорил, тебе дадут мою тамгу, и ты с ней можешь нанять себе сколько тебе надо лодок и людей, и езжай, и посмотри. А потом приедешь и расскажешь мне, что видел. А пока не утомляй меня!

И он махнул рукой. Маркела сразу подхватили за бока и поволокли обратно за ковёрный полог, а там опять по темноте и духоте, пока не завели в ту самую каморку, в которой он уже сидел недавно. А теперь, ночью, лёг калачиком, поджал под себя босые ноги и задумался. Но на этот раз он думал не столько о царских вещицах, сколько о Василии Шуянине и всех его товарищах-казаках, которых, если верить Кучуму, вогулы совсем скоро перебьют всех до единого. И ещё вот что: вот кто Маркела предал и вместе с ним Шуянина – бухарец! А теперь хочет ещё раз обмануть Маркела – заманить его в Лабутинский городок и там убить вместе со всеми остальными нашими. Ну да это мы ещё посмотрим, кто кого раньше убьёт! И то же и Кучум: ещё никому не известно, когда, где и как мы в следующий раз встретимся! Подумав так, Маркел радостно заулыбался, повернулся на служебный правый бок, крепко зажмурился, начал считать мешки с добычей и, скоро сбившись, заснул.

ГЛАВА 33

Утром к нему пришли три стражника и велели вставать и идти.

– Босиком я не пойду! – сказал Маркел.

– А босиком и не надо, – сказали ему.

И в самом деле, ему дали сапоги, но не его прежние, а другие, татарские, уже крепко поношенные, также и шапку дали татарскую, лёгкую, и, вместо шубы, татарский кафтан, или азям по-нашему.

– А шуба моя где? – с горечью спросил Маркел.

– Не пропадёт твоя шуба, – сказал старший стражник. – И сапоги не пропадут, и шапка, и тот большой крест. Будешь обратно ехать, всё получишь.

А пока ему вернули только нож и, с большой неохотой, кистень. И уже только после этого ему дали ханскую тамгу. Это была такая круглая золотая бляшка, здоровенная, как португал, а на ней был нарисован перевёрнутый трёхзубый гребень, или «тарак» по-татарски.

– Это, – сказал старший стражник, – ты должен беречь больше чем свою голову. А если это кому показать, он сразу твой слуга становится. Ничего не надо говорить, а только показал, и всё.

Маркел потрогал, осмотрел тамгу, после убрал за пазуху, а про свою овчинку даже не стал спрашивать, потому что было же понятно, что её ему не отдадут. Маркел только попросил поесть. Это, сказали, можно, и отвели его в какую-то просторную камору, там подали баранины, и он поел, а стражники стояли рядом, ждали.

А после вывели его из ханского дворца, а там и из крепости, повели вниз под горку, вдоль речки, и довели до пристани. А там, как Маркел и думал, его завели в ту же самую глинобитную избу, или, как Маркел подумал, мытню.

В мытне, как и в прошлый раз, сидел тот же самый старик. Старший стражник подмигнул Маркелу. Маркел достал ханскую тамгу. Старик перепугался и стал спрашивать, что Маркелу нужно. Маркел усмехнулся и сказал, что ему нужен его узел, который он вчера оставил в лодке у одного купца, который его предал и оговорил. Какой ещё купец, спросил старик, никаких купцов здесь вчера не было. А узел был, спросил Маркел. Старик подумал и ответил, что один какой-то был, его подобрали люди, этот узел можно посмотреть. И кликнул своего помощника. Тот, в красном халате, вошёл, и у него в руке был узел. Маркел не стал его при всех развязывать, а просто забрал и сказал, что он спешит, ему надо ехать в одно место, и для этого ему нужна хорошая быстрая лодка с гребцами, и харчей на десять дней, не меньше. Старик спросил, куда Маркел собрался, Маркел сказал, что на Вагай и дальше и ему прямо сейчас отправляться.

Старик вывел Маркела на пристань, и они пошли мимо стоящих вдоль причала лодок. Старик смотрел на них, прикидывал, вёл дальше. Долго ходил! И лодок было много всяких. Потом всё же нашли одну, в ней было четверо гребцов и загребной. Лодка, сказал старик, и лёгкая, и крепкая, а её хозяин – честный человек. Маркел подозвал его и показал тамгу, и сказал, что ему надо. Хозяин лодки посмотрел на старика, старик посмотрел на стражников из крепости. Старший стражник согласно кивнул. Хозяин лодки начал собираться, то есть послал одного из своих гребцов за харчами, этот гребец быстро обернулся, хозяин осмотрел припасы и сказал, что он готов. Маркел взошёл в лодку, сел, поставил рядом с собой узел, махнул рукой – и они поплыли. Плыть нужно было вверх против течения, гребцы старались как могли, но лодка плыла очень медленно. Ну да это, может, даже к лучшему, думал Маркел, может, его там такое ждёт, что чем позже приплывёшь, тем лучше, – и перекрестился.

ГЛАВА 34

По Иртышу они плыли два дня, и это вёрст сорок, не меньше, и всё вверх по течению. Гребцы старались держать лодку ближе к берегу, чтобы её не так сильно сносило. А ещё срезали повороты. Иртыш ведь река очень извилистая, и иногда делает такие петли, что бывает проще не плыть почти по кругу по реке, тем более против течения, а выйти на берег и перенести лодку напрямик, срезая пять, а то и все десять вёрст пути. Они три раза так и делали – два раза в первый день и один раз во второй. Благо, лодка была лёгкая, да и всякий раз было кого позвать её нести. Места же там начались обжитые, что ни верста, то на берегу показывалась новая деревня, по-татарски аул, а по-нашему юрты. И там оно бывало так: лодка причаливала к берегу, кто-то из гребцов шёл в аул, приводил оттуда крепких мужиков-татар, Маркел показывал тамгу, мужики-татары переносили лодку посуху, а после Маркел со своими людьми опять садился в неё и плыл дальше.

И ещё. Когда они шли по берегу, то ни о чём не разговаривли. А когда плыли по реке, Маркел иногда спрашивал, что это за аул такой, ему кратко отвечали, и на этом всё. Так в первый день они проплыли вёрст с двадцать, миновали с десяток аулов и причалили на правом берегу Иртыша, в так называемом Устамак-ауле. Деревня была бедная, вместо изб одни полуземлянки, и только местный мурза жил в просторном глинобитном доме. У этого мурзы они и остановились на ночлег. Мурза жил богато, в доме у него было много всякого добра, на полах лежали крашеные овчинные половики, стены были увешаны коврами. Мурза всё время улыбался и помалкивал. Только один раз, ещё на берегу, когда увидел ханскую тамгу, спросил, куда Маркел едет, на что Маркел строго ответил, что он едет по важному ханскому делу, и мурза больше ничего не спрашивал. Хозяина лодки и его гребцов услали куда-то на задний двор, а самого Маркела завели на мужскую половину, посадили на ковёр и угощали всяческими яствами. Играла музыка, выходили молоденькие татарки, танцевали медленно и пели песню, очень заунывную, про девушку и удалого ханского слугу, и про любовь между ними. Маркел вначале разомлел и улыбался, но после вспомнил Параскины слова про здешнее злое бабье колдовство, и стал серьёзным, строгим, сказал, что он сильно устал с дороги, его отвели в отдельную каморку и там ему постелили. Маркел быстро заснул, но спал очень чутко, потому что мало ли что может случиться в незнакомом месте.

Утром Маркела плотно накормили и проводили до самой воды.

И они опять плыли молча, а потом также молча один раз шли по лесу напрямик, когда мужики-татары несли лодку. И вот уже только когда они после этого снова отплыли от берега, хозяин лодки вдруг спросил, куда Маркел едет. На что Маркел, подумав, что, может, уже и пришло время кое-что открыть, ответил, что он едет на Вагай.

– О, Вагай! – сказал хозяин лодки, покачал головой и прибавил: – Это недоброе место.

Маркел спросил, чем недоброе.

– Так, – уклончиво сказал хозяин лодки. – Людей там часто убивают.

Маркел как будто с удивлением спросил, как это убивают.

– Ха! Если бы кто это знал! – сказал хозяин лодки. – Поэтому люди просто так туда не поворачивают.

Маркела взяла злость, и он спросил:

– Так ты что, не хочешь дальше ехать?

– Как это не хочу, – сказал хозяин лодки. – У тебя ханская тамга, и ты наш господин. Что ты велишь, то мы и будем делать.

И он сказал гребцам грести быстрее. Гребцы немного прибавили. Маркел молчал. А что ему было сказать? О многом говорить, он думал, пока рано. Поэтому он только об одном спросил, далеко ли ещё до Вагая, и хозяин лодки ответил, что верст пять, не меньше. И вдруг прибавил:

– А ты не из наших мест. Говор у тебя совсем другой. Так, как ты, казаки говорят.

Маркел насторожился и спросил:

– А ты их слышал?

– А как же! – ответил хозяин лодки. – Они здесь три года жили. Я их многих знал, даже кого как зовут.

– Ну, это что! – задиристо сказал Маркел. – Казаки это одно, а мы совсем другое.

– А кто это вы? – спросил хозяин лодки.

– Мы, люди торговые, – сказал Маркел.

– А товары твои где?

– Как где? В надёжном месте, – ответил Маркел. – Прежде чем везти товары, надо самому туда съездить и посмотреть. Вот я и еду. А чтобы все знали, что я честный человек и никому зла не желаю, великий хан дал мне тамгу. А казакам он разве дал бы?!

– Казаки у него об этом бы не спрашивали, – сказал, улыбаясь, хозяин лодки. – Казаки сами брали то, что им было надо. Пока не пришли на Атбаш. Нет, даже не так. А вот как: пока Ермак их туда не привёл. Он тогда тоже говорил, как примерно и ты, что у него есть товар, и он хочет честно торговать, и что он приедет на Атбаш, и цены у него будут очень низкие… – И вдруг спросил: – Ведь ты тоже едешь на Атбаш, не так ли?

– Ну, так, – сказал Маркел. – И что?

– Так, ничего, – сказал хозяин лодки. – Просто Ермак тоже ходил на Атбаш и хотел там торговать с бухарцами. Бухарцы каждый год туда приходят. А когда туда пришёл Ермак, бухарцы не пришли! Вот и всё.

– Ещё не всё, – сказал Маркел.

– Да, ты прав, ещё не всё, – сказал хозяин лодки. – Там было ещё вот что: когда Ермак увидел, что бухарцев нет, он крепко разгневался, развернулся и поплыл обратно. И его убили.

– На Вагае?

– Нет, уже на Иртыше, – сказал хозяин лодки. – Он по Вагаю спустился, выплыл на Иртыш, и его убили уже здесь, недалеко совсем, на правой стороне, на острове.

Маркел молчал, прикидывал, потом спросил:

– Ночью убили? Из засады? Здесь, на Иртыше?

– Да, здесь, – сказал хозяин лодки. – Версты две вперёд, по правой стороне, на острове. А что?

– Так, ничего, – сказал Маркел. А сам подумал: брешешь, пёс, вот только зачем ты это делаешь, пока непонятно. И усмехнулся.

Хозяин лодки тоже усмехнулся и сказал:

– Скоро ты это место увидишь. Смотри туда!

Маркел невольно посмотрел направо, туда, куда указывал хозяин лодки. Берег там был как берег, лесистый. Хозяин лодки приказал ещё прибавить, и гребцы прибавили. Маркел как завороженный смотрел вперёд. Так они проплыли ещё с полверсты. Думать ни о чём толком не думалось, Маркел просто смотрел на правый берег, в голове прыгали обрывки мыслей, и больше всех донимала одна, что вот он уже два месяца в дороге, сколько он прошёл, проплыл, проехал, сколько было разных дум – и вот всё кончилось, сейчас они пристанут к берегу, а там ни земли, ни песка, ни травы, а одни только голые камни – и никакой нигде рядом могилы! И как быть?!

Как вдруг хозяин лодки закричал:

– Смотри! Вон там!

Маркел очнулся, посмотрел вперёд – и увидел голый остров рядом с берегом. Берег был зеленый, заросший травой и деревьями, а остров, как Маркел и думал, оказался голым, каменным, и между берегом и островом была видна узкая протока. Не будет там никакой могилы, очень сердито подумал Маркел, сглазил её чёртов татарин!

А чёртов татарин, правильней хозяин лодки, продолжал:

– Здесь они в тот раз остановились и заночевали. А наши стояли далеко, вон там, в лесу. Но Ермак всё равно их почуял, и сразу велел копать протоку. Это чтобы наши не могли к ним ночью пройти незаметно, по сухому. Казаки взялись копать. Копали целый день, прокопали вот эту протоку, на полверсты она в длину, не меньше! Видишь?

Маркел кивнул, что видит, а сам подумал, что ну как бы это казаки её прокопали, у них что, лопаты с собой тогда были? А если бы даже и были, то, чтобы столько земли и камней перебросить, они бы всё лето копали. А тут за один день! Враньё! И Маркел усмехнулся. А хозяин лодки, этого не замечая, продолжал:

– Там и сейчас видно то место, где наши с казаками бились. Если хочешь, я велю, и мы пристанем, ты посмотришь.

– Нет, – сказал Маркел, – зачем. Я еду на Атбаш, что мне Ермак?

– Ладно, – сказал хозяин лодки. – У тебя тамга, и мы твои слуги. – И велел гребцам плыть дальше.

А лодка уже как раз поравнялась с тем островом. До него было полста саженей, может, даже меньше. Маркел сжал руки, мысленно перекрестился. А хозяин лодки вновь заговорил:

– Они прокопали протоку и выставили караул, а сами легли спать. Только один Ермак не спал, ходил по берегу, посматривал. А ночь тогда была тёмная, простому человеку ничего не было видно. Но Ермак был непростой! Он был шайтанщик. Но и у наших тоже был шайтанщик. И наш шайтанщик напустил грозу! Вдруг как загремело со всех сторон и как полил страшный ливень, то уже не только казачьи караульщики, но и сам ваш шайтанщик Ермак ничего не стал видеть. А нашим гроза не мешала, её же наш шайтанщик напустил! И наши кинулись на казаков, и стали их убивать. Казаки побежали к лодкам. Остался один Ермак. Наши на него кидаются, а он их саблей отбивает. Сабля у него была тоже шайтанская. И также пансырь шайтанский, от него наши стрелы отскакивали и наши сабли ломались. Что делать? Тогда наш шайтанщик говорит: Эй, Кутугай!.. А это был наш самый сильный богатырь… Эй, Кутугай, кричит шайтанщик, не робей! Бей Ермаку под шлем, бей выше пансыря! И Кутугай ударил, и убил.

Тут хозяин лодки замолчал, задумался. Маркел перевёл дыхание, спросил:

– А что дальше?

– А дальше, – продолжал хозяин лодки, – наш шайтанщик махнул рукой, буря сразу кончилась, смотрим – лежит Ермак, из него кровь течёт и он не дышит.

– А что казаки?

– А казаки подбежали к лодкам и уплыли. А наши стоят, смотрят на Ермака, и шайтанщик говорит: надо с него снять пансырь, а то он опять оживёт. И сняли.

Маркел не удержался и спросил:

– А какой был из себя тот пансырь?

– Я не знаю, – сердито ответил хозяин лодки, – я там не был. – И сразу продолжил: – Вот, сняли пансырь. Потом шайтанщик говорит: и саблю у него из руки заберите, а то вдруг опять начнёт рубить. Забрали.

– А дальше что?

– Веселились, что ещё! Шесть недель подряд здесь праздник был. Самые знатные наши люди сюда приезжали, чтобы посмотреть на Ермака. А он лежал, как живой, только глаза закрыты, и из него кровь текла. Шесть недель! А после наши шайтанщики его забрали и унесли неизвестно куда, и там похоронили.

– А саблю и пансырь?

– Забрали с собой. И там на могилу ему положили.

– А… – начал было Маркел, но хозяин лодки уже отвернулся от него, окликнул гребцов, и те опять прибавили. Ермакова перекопь быстро осталась позади, а после и совсем скрылась за излучиной. Начинало смеркаться. Маркел смотрел по сторонам, молчал. Потом увидел впереди, опять на правой стороне, высокий холм на самом берегу и спросил, что это такое.

– А это Великая ханская гора, так это место называется, – сказал хозяин лодки. – Сразу за ней будет Вагай, и мы на него повернём. А Великая ханская гора, это тоже очень непростое место. Здесь сам великий хан Чингиз, если ты о таком слышал, на ночлег останавливался. У Чингиза было много войска! Сто раз по сто тысяч! Он все другие царства, какие только были на свете, побил. Также побил и вашего царя, и ваш царь платил ему ясак. А наш хан Кучум – из Чингизова рода, от его старшего сына Джучи и Джучиева любимого сына Шибана. Поэтому Кучум также зовётся Шибанидом. И он ещё придёт к вам в Москву, и ваш царь будет опять платить ему ясак, как раньше платил Чингизу. Вот!

И хозяин лодки замолчал. Ну а пока он это говорил, лодка обогнула Великую ханскую гору и повернула на Вагай. Маркел снял шапку, перекрестился и загадал только одно: Господи, помилуй меня грешного!

ГЛАВА 35

Иртыш – река сильно извилистая. Но на Вагае поворотов оказалось ещё больше. Он так и петлял! И течение на нём было быстрей, сносило очень сильно, вот только уже некому было приказывать таскать лодку посуху, спрямляя повороты, потому что берега там были пустынные, никто на Вагае не жил. И это, может, даже хорошо, думал Маркел, а то на такой узкой речке (а там от берега до берега не будет и полста саженей) если кто вдруг стрельнёт из кустов, то стрела проткнёт тебя навылет. А так стрелять некому, места глухие, это хорошо.

Вот примерно о чём Маркел думал, когда они плыли по Вагаю, а солнце садилось всё ниже и ниже. Хозяин лодки встал и начал осматривать берега, искал место поудобнее. И, наконец, нашёл. Они причалили. Гребцы развели костёр, приготовили еду, Маркел и хозяин лодки сели перекусывать, а гребцы пошли готовить шалаши к ночлегу.

Еда была простая, полбяная каша, зато её было много. Хозяин лодки ел, молчал. Также молчал и Маркел. А после вдруг спросил, где живут бухарцы. Хозяин лодки как будто с удивлением посмотрел на него и ответил, что как это где, в Бухарии, конечно. И прибавил:

– Московиты живут в Московии, бухарцы в Бухарии.

– А Бухария, это где? – спросил Маркел.

– А какая тебе нужна Бухария? – в свою очередь, спросил хозяин лодки. – Есть ведь Большая Бухария, есть Малая.

– Мне нужна Большая, – сразу же сказал Маркел.

– Тогда это великий и богатый город Бухара, – с почтением сказал хозяин лодки. Не удержался и прибавил: – Самый красивый город на свете! Там живут самые богатые купцы и у них там самые дешёвые товары. Но попасть туда очень непросто! От Атбаша, куда ты собрался, это будет ещё сорок дней пути по Голодной степи, так это место называется. Там ни трава не растёт, ни воды нет в колодцах. Там ездят только на верблюдах. Ты верблюдов видел?

– Видел.

– Вот только они там и пройдут. А кони дохнут. И это хорошо! Никто чужой в Бухару не проберётся.

– А кто там правит?

– Хан Искандер. А раньше правил его дядя Муртаза-хан, отец Кучум-хана. Получается, Кучум-хан тоже бухарец, сам хан и сын хана! Но отец его не баловал, а как только Кучум возмужал, отец сказал ему: если ты настоящий мужчина из рода Чингиза, то должен сам добыть себе земли, и это будет тебе честь. Иди, он сказал, и добывай! Кучум пошёл и взял Кашлык, убил тамошнего хана Едигера, и стал Кашлыком и всей Сибирью править. А когда хан Муртаза скончался, Кучум в Бухару обратно не пошёл, а оставил её хану Искандеру, своему двоюродному брату, племяннику своего отца Муртазы. Искандер-хан остался в Бухаре, а Кучум в Кашлыке. Вот как Кучум Сибирь любит, ни на что менять её не хочет! Но злые люди его обманом ссадили с ханского трона.

– Ермак ссадил? – спросил Маркел.

Хозяин лодки усмехнулся.

– Нет, – сказал он, – Когда Ермак пришёл, Кучум просто собрал своих людей и откочевал в степь. Сибирь – это не только Кашлык, а ещё и Иртыш-река, и Обь-река, владычица вод, и Великая голодная степь. Кучум ушёл в степь и стал там силы набираться. И вдруг на него обманом наскочил Сейдяк-хан и прогнал Кучума с ханства. У Сейдяка было несметно войска, он их из Муголии привёл.

– Когда это было? – спросил Маркел.

– Этой зимой, – сказал хозяин лодки. – Но уже этой весной Кучум опять собрался с силами и прогнал Сейдяка за Ишим-реку в глухую Барабинскую степь, а сам опять стал править ханством. И это справедливо, потому что Кучум – сам хан и сын хана, Кучум правит Сибирью, а его отец правил Бухарой, а ещё раньше его дед, Ибрахим-хан, правил не только Бухарой, но и Хорезмом, и Самаркандом, и всеми другими тамошними ханствами, а их предок, Шибан-хан – пятый сын Джучи-хана, сына великого Чингиза, который правил всем миром. А кто такой Сейдяк-хан? Потомок Тайбуги, погонщика верблюдов. Тьфу! Ему только в Атбаш ходить, а не Кашлыком править. Кашлыком правит Кучум, а Сейдяк сидит в степи, на кургане, и воет как голодный волк!

Тут хозяин лодки резко махнул рукой и замолчал. И больше уже ничего не рассказывал. Да Маркел ни о чём и не спрашивал, а только старался запомнить всё, что услышал, а потом повторял про себя.

А когда Маркел ночью лежал у себя в шалаше, то больше думал уже вот о чём – что про Кучума и про Сейдяка хозяин лодки говорил, похоже, правду, а вот про Ермака кривил. Зачем это ему?! Долго ещё Маркел лежал, ворочался, прикидывал и так и сяк, пока заснул.

ГЛАВА 36

В ту ночь Маркел спал плохо, снилась всякая дрянь, даже вспоминать не хочется. А утром встал, вышел из шалаша и первым делом спросил, сколько ещё плыть до Атбаша. Хозяин лодки ответил, что три дня, никак не меньше. Сели перекусывать. Опять была полба, Маркел ковырял её ложкой, вздыхал. Хозяин лодки спросил, чего он сегодня такой невесёлый. Маркел промолчал. А что ему было отвечать? Рассказывать свой ночной сон?

Они сели в лодку, поплыли. Места начались совсем дикие, дремучие, и было очень много комарья, ну просто никак не отбиться. И небо было мрачное, серое, и ветер всё время дул в лицо. Маркел старался не смотреть вперёд, а по сторонам смотреть было не на что – берега были безлюдные, густо заросшие, угрюмые. Маркелу то и дело вспоминался ночной сон. Никак нельзя было его забыть! Сон так и пёр! Маркел крестился, читал «Отче наш», «Верую» – не помогало.

А сон был такой. Будто Маркел стоит в лесу на тропке и знает, что невдалеке от него Пелымский городок князя Аблегирима, а тропка ведёт к той священной вогульской берёзе на их священном молельном месте. Маркел чует, что его там ждут, но он стоит на месте и почему-то очень не хочет идти. Он только смотрел в ту сторну. Никого там видно не было, тропа была пустая. Потом вдруг затрещали ветки, раздались шаги. Шаги были очень тяжёлые. Маркел подумал, что надо бежать, но ноги его не слушались. А шаги становились всё ближе и ближе! Потом ветки раздвинулись, и на тропу вышел деревянный болван. Он был саженного роста, на нём был деревянный шлем, а в правой руке он держал нож, тоже деревянный. Болван шёл медленно, поскрипывал. Это не тот, думал Маркел, тот был соломенный, с копьём, и он того на клочья расстрелял, а этот не к нему идёт, этот ошибся! И ещё можно было убежать, а ноги как в землю вросли! Или, может, так оно и было? А болван был уже совсем близко! Рожа у него была страшенная: вместо глаз две дырки, вместо рта одна зарубка, вместо носа вторая, и всё. А нож стал уже железный! Болван поднял этот нож, второй рукой сорвал с Маркела шапку и схватил за волосы, резанул ножом по голове, по кругу, дёрнул за волосы и снял их как шапку, засмеялся страшно, сунул волосы себе за пояс, как добычу, – и стал человеком! Вогулом, конечно. В богатой шапке и в кольчуге. А Маркел, вместо него, стал деревянным. Маркел хотел закричать, да не смог, потому что кричать было уже нечем. Мысли тоже стали деревянными. Маркел только ещё успел подумать, что этот вогул и есть тот князь Агай, которого Маркел убил на стрельбище, а теперь Агай убил Маркела на их священном молельном месте…

И сразу стало темно. Маркел проснулся. Была ночь. Маркел долго лежал, молился, успокоился, закрыл глаза, сразу опять заснул…

И ему опять приснился князь Агай, который смеялся над ним и говорил, что вот что такое великая сила толых-аахтас, никто с ней не справится! А сейчас, прибавлял он, я тебя отведу к себе на Кондинское городище, там превращу обратно в человека – и вырву у тебя из груди сердце, обмакну в золу и съем, и выем весь твой костный мозг, а твои волосы повешу на нашей священной берёзе, но на самую нижнюю ветку, потому что только там тебе и место! И засмеялся, и схватил Маркела за руку…

Но тут Маркел, изловчившись, от него всё же вырвался, проснулся и всю оставшуюся ночь уже не спал, чтобы ему опять какая-нибудь дрянь не приснилась. Вот как тогда с Маркелом было. А теперь был день, и они плыли по реке, места были дикие, мрачные, с неба начало накрапывать. Как на погосте, подумал Маркел, не к добру всё это. И не Агая он боится, а просто почему-то вбилось в голову, что это был не просто сон, а это он так свою смерть почуял. А что! А такие места! Нож под ребро – и за борт. Плюхнешься тихо, никто не услышит. Подумав так, Маркел перекрестился. И ему вдруг сразу стало легче. Это, наверное, оттого, подумал Маркел, что он перед собой больше не таится. И это правильно! Если его судьба – сегодня помереть, то он всё равно помрёт, что бы он ни делал, так что дурить голову об этом – это только нечистого тешить. И Маркел даже заулыбался, и начал весело осматриваться по сторонам.

Но, правда, надолго его не хватило, и вскоре он опять сидел как сыч, щупал в рукаве кистень и помалкивал.

Только когда уже остановились на ночлег и гребцы начали готовить перекус, Маркел вдруг спросил, что такое священный камень толых-аахтас. Хозяин лодки, подумав, ответил, что он первый раз о таком слышит. И спросил, кто Маркелу про него рассказывал. Маркел сказал, что вогулы. А, засмеялся хозяин лодки, дикари они, чего с них взять, не надо их слушать. И сразу стал рассказывать про Бухару, какой это богатый и красивый город, какой там большой базар, как там всё дёшево, какой там порядок, как ханские стражники не дают никого ни обмануть, ни обокрасть и ни ограбить, и какие там удобные постоялые дворы, какие весёлые распивочные, так называемые гурт-ханы, какие бани и какие юные красавицы и как там, если нужно ещё денег, можно легко взять в рост в любой монете, потому что там есть свой монетный двор, на котором чеканят новенькие полновесные золотые дирхемы, которые тут же, в ближайшей меняльной конторе, можно проверить…

– А у тебя такие есть? – спросил Маркел.

– Сейчас нет, – сказал хозяин лодки. – Зачем мне носить их с собой? Я же говорю, там у любого менялы можно взять сколько угодно денег, и это под самый низкий залог!

Маркел согласно кивнул, а сам подумал: ври, собака, хочешь меня убить, я знаю, и улыбнулся.

А хозяин лодки продолжал. Теперь он рассказывал уже о других городах Великой Бухарии, как там богато и сытно живётся, кто там и как богатеет, а после о том, как ещё богаче живётся в Малой Бухарии, потом, как в Персии, потом, как в Индийском царстве, как в Китайском, как в Опоньском. Маркел слушал, улыбался, не перебивал – и ни во что не верил.

Ночью снова снился князь Агай. Он приходил то соломенным чучелом, то деревянным идолом, то живым вогулом с копьём и саблей – и Маркел ничего не мог с ним поделать, Агай резал у него с головы кожу вместе с волосами и кричал, а у Маркела кровь заливала глаза, но он не мог утереться, потому что руки были деревянные. Потом он, наконец, проснулся и остальную ночь уже не спал.

А утром ничего уже не спрашивал. И также весь день молчал. Места были ещё мрачней вчерашних. Берега сошлись, течение усилилось, гребцы с ним чуть справлялись. Хозяин лодки опасливо поглядывал по сторонам и время от времени что-то шептал – наверное, молился.

А вечером, когда они пристали к берегу, Маркелу показалось, что хозяин лодки как-то странно переглядывается с гребцами. Но Бог пока что миловал. Перекусили и легли. Маркел достал из рукава кистень и спал так чутко, что ему даже нечего не снилось.

На следующий день погода выдалась пасмурная, облака висели низко, между ними то и дело поблёскивали молнии. Что это за напасть сегодня такая, сердито сказал Маркел. На что хозяин лодки отвечал, что так всегда, когда подплываешь к Атбашу. Там ведь кончается Великий Лес и начинается не менее Великая степь. Верблюды, вступив на Атбаш, сразу останавливаются и их уже не сдвинешь с места. С них снимают товары и раскладывают на столах. А так как цены очень низкие, товары быстро раскупаются, и уже к вечеру первого дня часто всё бывает продано. Вот почему Ермак тогда так спешил.

– И он что, всё равно опоздал? – спросил Маркел.

– Нет, – ответил хозяин лодки. – Наоборот, он пришёл слишком рано. Бухарцев там ещё не было, а был только один старик сторож, который живёт там круглый год, присматривает за порядком. Старик вначале очень насторожился, когда увидел казаков, он думал, что они прибыли грабить. Но когда Ермак показал ему свой товар, а это были шкурки соболей, старик успокоился. А когда кое-какую часть этих товаров ему подарили, старик стал ещё приветливее и сказал, что, по его сведениям, караван прибудет уже завтра, надо только ночь переждать, а уже утром начнётся торговля. Ждать можно прямо здесь, на пристани, прибавил он, места здесь всем хватит. Но Ермак не захотел там ночевать, а велел развернуться, отплыть немного вниз по течению и остановиться на острове, который он приметил ещё днем по дороге туда. И как сказал Ермак, так казаки и сделали.

На этом хозяин лодки замолчал. Тогда Маркел спросил, а где тот остров. Хозяин лодки сказал, что обязательно покажет его, когда они будут плыть мимо, но это будет нескоро. И в самом деле, они после плыли ещё долго, островов на реке не было, и уже только под вечер Маркел по левую сторону от них увидел небольшой, низкий, густо заросший тальником остров.

– Этот? – спросил Маркел.

Хозяин лодки ответил, что этот. Маркел сказал, что надо приказать гребцам причаливать.

– Зачем? – удивился хозяин лодки. – Нам осталось совсем немного, и мы сегодня ещё засветло прибудем в Атбаш, смотритель примет нас и, так как сейчас там нет посторонних, он поведает нам много интересного и полезного, и тогда следующая наша поездка сюда окажется очень прибыльной…

– Нет! – сказал Маркел. – Я не хочу так поздно появляться там. Всякое важное дело надо начинать с утра. Поэтому мы сейчас пристанем к этому острову и заночуем на нём, а утром, отдохнувшие, прибудем на Атбаш. Я так хочу!

– Владелец ханской тамги – мой господин, – сказал хозяин лодки.

И приказал гребцам причаливать. Лодка начала медленно поворачивать к острову.

ГЛАВА 37

Лодка ткнулась в берег и остановилась. Маркел первым сошёл на землю, прошёл немного вперёд и осмотрелся. Прямо перед ним была большая просторная поляна, и только уже за ней начинались густые заросли тальника. Поляна здесь как будто нарочно была оставлена для того, чтобы на ней устраивали табор. У Ермака, как говорил Шуянин, тогда было около шести десятков людей, здесь бы им всем хватило места, и ещё осталось бы, не нужно было лезть в кусты. Но ведь и ночевать на открытом месте тоже опасно, река здесь неширокая, с того берега вполне могли перестрелять из луков. Так что, скорей всего, думал Маркел, табор устроили наполовину здесь, на поляне, а наполовину в кустах. И там же, в кустах, ближе к протоке, поставили двух караульных, одного слева, другого справа, а третьего поставили здесь, у открытого берега. Так и Шуянин говорил, что было трое караульных, и назвал их. Это, дай бог памяти, Яков Шемеля, Иван Волдырь и Михайла Заворуха. И, как сказал Шуянин, он после той ночи их уже не видел. Убили их, сказал. Ну а, может, прости, Господи, если напрасно вздумано, может, никто их и не убивал, а, может, подкупили их? Подумав так, Маркел оглянулся и увидел, что гребцы уже поднялись на поляну и, как всегда, начали раскладывать костёр.

А хозяин лодки уже тоже стоит на поляне и с хитрым видом смотрит на Маркела. Почуял жареное пёс, сразу же подумал Маркел – и спросил, сколько им осталось до Атбаша. Хозяин лодки с напускной досадой ответил, что скорее не больше двух вёрст, так что надо было дальше плыть, там бы их ждало дело, а тут делать совсем нечего. Да, согласился Маркел, нечего, сел на сухую кочку и прибавил, что он теперь сам видит, что ошибся, но переделывать сделанное – это всегда недобрая примета. Хозяин лодки не стал с этим спорить, а только усмехнулся. Маркел спросил, сколько было у Ермака войска, когда он здесь останавливался. Это ему неизвестно, ответил хозяин лодки, он только знает, ему так рассказывали, что когда Ермак вернулся с Вагая на Иртыш, то шёл на четырёх стругах, а это значит, что у него было не меньше восьмидесяти сабель, по двадцать на струг. Маркел согласно кивнул, а сам подумал, что хозяин лодки снова брешет, с Вагая вернулось всего два струга, и то полупустых, а третий струг совсем пропал, наверное, остался где-то здесь. Вот бы его найти, подумалось, на нём же была казна – весь ясак за тот год. Да хотя какой уже ясак, разграбили его татары ещё прошлым летом! Вот о чём Маркел тогда подумал, а сам помалкивал и делал вид, будто внимательно слушает, правда, теперь уже не про Ермака, а опять про Великую Бухарию, про то, что там всего полно – и зверей в полях, и рыбы в реках, и товаров в городах, а в горах железа, меди, хрусталя, самоцветных камней и даже золота.

– Ты только ходи, – говорил хозяин лодки, – и не ленись нагибаться, оно там просто по земле рассыпано!

Маркел, не удержавшись, засмеялся, но негромко. А хозяин лодки всё равно обиделся, сказал, что это правда, потому что если бы не было в Бухарии самородного золота, то не было бы в славном городе Бухаре и монетного дворца. А так есть! И на нём чеканят полновесные золотые дирхемы. А золото, продолжал хозяин лодки, надо брать вот как: найди уродливое место, набери на нём песку и просей через сито или промой через тряпицу, пустые лёгкие песчинки сплывут, а тяжёлые золотые останутся. Или, что ещё лучше, сразу иди вдоль речки и там на берегу ищи уже промытый золотой песок, он на солнце блестит.

– Вот как, к примеру, здесь, – сказал хозяин лодки и указал себе за спину, на берег.

Маркел глянул туда и обмер! На реке, не так и далеко от берега, шагах, может, в двадцати, из-под воды едва виднелся обгорелый остов струга. Солнце садилось, а вода была прозрачная, на дне были видны даже камешки, а струг там и слепой заметил бы! Да и ни с чем другим его спутать было нельзя. Струг, правда, очень сильно обгорел, досок на бортах почти что не осталось, торчали одни только чёрные рёбра. Там было совсем неглубоко, наверное, татары оттащили струг от берега и подожгли его, струг затонул…

Маркел опомнился и улыбнулся. Хозяин лодки смотрел на него очень внимательно, потом даже спросил, что это Маркел там такое увидел. Маркел ответил, что, конечно, ничего, ведь там же река как река. Тогда хозяин лодки обернулся, посмотрел… И, наверное, тоже заметил утопленный струг. Но тоже об этом промолчал, а только сказал, что уже пора ужинать. И они пошли к костру.

На ужин опять была полба, да ещё почти без соли. Или Маркел вкуса еды не чувствовал? Он же тогда думал совсем о другом – о том, что они сейчас сидят, может, как раз на том самом месте, где в прошлом году убили Ермака. Вот только как оно на самом деле тогда было? Ведь каждый, кого Маркел слышал, про эту битву рассказывал по-своему. Шуянин своими речами хотел показать, какой он тогда был ловкий и как до последнего бился, также и шуянинские казаки свои рассказы вели так, чтобы никто даже помыслить не мог о том, что они виноваты в смерти своего атамана, что они его татарам бросили, вот поэтому они и говорили, что Ермак не убит, а утонул случайно. Ну а татары, те, наоборот, говорят, что Ермак не утонул, а убил его простой татарин… Нет, не простой, а главный их силач, да ещё заколдованным копьём, против которого никакая заговорённая сабля, пусть даже царская, ничего поделать не может. И ведь не смогла, думал Маркел, убил Кутугай Ермака, Ермак упал, татары на него со всех сторон набросились и стали грабить – снимать с него шапку, сапоги, сдирать кольчугу, вырывать из мёртвых рук саблю…

Ф-фу! Маркел дальше представлять не стал, опустил ложку, осмотрелся. Татары смотрели на него, молчали. Маркел усмехнулся, сказал:

– Что-то каша не идет. Не лезет в горло.

Хозяин лодки кивнул, один из гребцов подал кружку воды. Маркел начал пить. Пить ему тоже не хотелось, вода пахла лягушками и тиной. Стало жарко. Маркел отставил воду. Хозяин лодки усмехнулся и сказал:

– Сегодня надо много пить. А вот завтра пить будет нельзя. Там нездоровое место. Не зря оно «Ат-баш» называется, что по-нашему означает «лошадиная голова». Кони там дохнут, вот что! Вода там, говорят, с песком, кишки дерёт. А здесь вода чистая. Ещё пей!

Маркел выпил ещё. Стало немного легче.

– Вот! Сразу порозовел! – сказал хозяин лодки. – Ермак, говорят, здесь тоже пить не стал, плевался. Он же тогда был очень злой! Ходил туда-сюда по берегу, скрипел зубами. После ходил в кусты, проверял караульных. А что они там могли укараулить? Там же вон как густо всё растёт!

– А дальше за кустами что? – спросил Маркел.

– Протока. Так раньше река текла, а после сюда повернула.

– Протока мелкая?

– Вот так, почти по горло будет.

– Значит, вброд можно пройти, – сказал Маркел. – Но в темноте не очень-то пройдёшь. Караульщики заметят!

Хозяин лодки ничего на это не ответил. Сидел, задумавшись, смотрел мимо Маркела. А Маркел подумал, что с караульщиками тогда что-то неладное случилось, кто-то из них предал Ермака – видел татар, а тревоги не поднял. Почему? Его, что ли, подкупили, или он от страха молчал? Или заснул в карауле, а после они его пытали, а теперь хозяин лодки с его слов рассказывает, пёс! С его слов и с повеления Кучума! Да! Это Кучум хозяину велел: отвези урусута на то место, расскажи ему, как там всё было, и убей! И вот он привёз. И сейчас будет убивать! И Маркел посмотрел на хозяина лодки. А тот, усмехаясь, сказал:

– Ты о чём-то нехорошем думаешь. А ты выбрось это! Ермак тоже думал, после выбросил – и сразу успокоился, лёг и спал, как у вас говорится, богатырским сном, а утром поехал на Атбаш, встретил тамошнего старика, поднёс ему пять наилучших соболиных шкурок – и тот сразу стал давать ему добрые советы. Ермак поблагодарил его ещё десятью шкурками и велел своим поворачивать обратно. Повернули. Плыли два дня, и плыть было легко, потому что вниз по течению, потом выплыли на Иртыш, сошли на берег, разбили табор и легли отдыхать. Они же не знали, что там их уже третий день наши дожидаются, а это даруга Кутугай и главный ясашный мурза Карача, а с ними многие другие важные особы, и с ними войско, и главный Кучумов шайтанщик, по-нашему кам. Стало темно, кам накамлал грозу, вашим сразу стало ничего не видно, а нашим как ни в чём не бывало! – И вдруг спросил: – Веришь в это?

Маркел молчал, кусал губы. Внутри, в брюхе, было жарко.

– Веришь или нет? – переспросил хозяин лодки. – Скажи правду!

Маркел сглотнул слюну, а её был полный рот, и сказал:

– Я про это скажу позже. Я сначала тебя выслушаю. До конца.

– А я уже всё сказал! – сказал хозяин лодки. – Ты просто ещё не всё расслышал. А ты послушай! Послушай как следует!

Маркел замер и прислушался. Вокруг было тихо. Тогда Маркел прислушался к себе. Внутри всё горело, и горело всё сильней. Брюхо просто огнём жгло. А руки были чугунные, их было не поднять.

– Дайте воды, – сказал Маркел.

– Зачем? – спросил хозяин лодки.

– Дайте! – сказал Маркел.

– А где ханская тамга? – спросил хозяин лодки. – Почему я должен тебе прислуживать? Отдай тамгу! Хан велел забрать её!

Маркел облизнулся, губы были как чужие, и подумал: отравили, сволочи! Кучум велел – и отравили. Или кривит татарин? А что ему скривить? Раз плюнуть! Но только разве это сейчас важно?! Вот что важно – внутри всё горит! Уже совсем невмоготу! Маркел хотел закричать, но не смог. Татары смотрели на него, молчали. У Маркела лопнуло внутри, он не удержался и упал. Хозяин лодки склонился к нему, залез ему за пазуху, достал оттуда ханскую тамгу, вытер её ладонью и забрал себе. Маркел только гневно поморгал глазами. Татары встали от костра и начали собираться. Хозяин лодки ничего не говорил гребцам, те и так знали, что им надо делать. Маркел лежал ничком, не мог пошевелиться, кровь заливала глаза. Маркел видел только землю и немного над землёй, видел сапоги татарские, называются ичиги, а кафтан по-татарски азям, шапка – тэбэтэй, а…

Но больше ничего уже не вспоминалось. Помираю, прости, Господи, думал Маркел, сам виноват, за себя не прошу, а прошу за Параску, за дуру, пособи ей, Господи, не дай…

И вдруг опомнился: а царские вещицы как? А князь Семён что скажет?! Нет, так не годится! Надо ещё, пусть только эти уйдут…

А чтоб они скорей ушли, Маркел открыл глаза и закатил зрачки наверх, под брови, открыл рот, там огнём горело…

А татары всё никак не уходили, собирались медленно.

Потом наконец стало слышно, как они подошли к воде и столкнули лодку. Маркел подумал: вот и славно, осталось только повернуться на бок. А сил не было! Лежал, шкрябал руками по земле, время шло, а ничего не получалось. Ещё немного, и совсем помру, думал Маркел.

ГЛАВА 38

Но Господь спас – Маркел не помер, а долго собирался с силами и всё-таки перевернулся на бок. Полежал так, отдышался, полез за пазуху, вытащил оттуда ладанку, развязал её и достал Параскин корешок. Вспомнил, как она его давала, усмехнулся. Корешок, говорила Параска, не только от бабьего сглаза, но и от отравы помогает. Глупость это, подумал Маркел, суеверие… Но всё же начал жевать. Корешок был горький, как осина, язык от него сразу скукожило. Маркел продолжал жевать. Вскоре скукожило всё горло.

После скукожило скулы, скукожило щёки, нос, лоб, глаза. Это хорошо, думал Маркел, пусть лучше скукожит, чем сожжёт, и продолжал жевать. Потом в голове замутило, и он забылся.

Когда очнулся, была уже ночь. Весь рот был в жёваной корешковой каше. Очень хотелось пить. Маркел пополз к воде. Полз очень долго, пока не свалился сверху на песок. Дальше ползти сил уже не было. Тогда он стал протягивать руку, зачерпывать воду ладонью и пить. Стало легче, он опять заснул.

Проснулся утром и подумал, что если его татары вдруг вернутся, тогда что? И пополз обратно. Очень трудно было взлезать на поляну, но взлез. Думал оттуда заползти в кусты и там затаиться. Пополз – и заснул на полдороги.

Проснулся уже только под вечер. Если живой, сразу подумал он, значит, татары не возвращались, значит, они его не ищут, значит, уверены, что мёртвый. А он живой, подумалось. И быстрый! Маркел с трудом поднялся и осмотрелся. Никого вокруг, конечно, не было. Маркел, шатаясь, вышел к берегу. Там тоже было пусто. Даже обломков струга теперь видно не было, потому что день был пасмурный. Маркел побрёл вдоль берега и увидел на земле свой узел с вещами. Это они, подумал Маркел, выбросили, когда обратно отправлялись. Им этот узел был и вправду ни к чему, а для Маркела это нож, кресало, чистое нательное бельё на всякий случай. Маркел закинул узел на плечо и ещё раз осмотрелся. После вернулся на поляну, походил туда-сюда, но нигде никаких следов прошлогодней битвы не нашёл. Ну а про поиски здесь царских вещиц даже и мысли не было. Разграбили здесь всё давно подчистую и разнесли, развезли кто куда! Как теперь и где искать? А вот ищи где хочешь! Да и как теперь искать без лодки? Но и не торчать же здесь! Что делать?!

Маркел сел на ближайшую кочку, задумался. Потом, когда надумал, встал и пошёл в кусты. Шёл, ломился, как кабан, отбивался от мошкары, и так дошёл до протоки. Протока оказалась неглубокая, но очень топкая. Маркел шёл через неё, ноги громко чавкали в грязи. Так и тогда было, наверное, думал Маркел, когда татары ночью шли на Ермака, и их тоже так же было слышно. Так что если бы не татарский колдун, наши бы сразу их почуяли, а так дождь тогда хлестал, гремел гром, вот караульщики и сплоховали.

Пройдя через протоку, Маркел вышел на сухое, посмотрел на солнце, а оно уже садилось – и пошёл дальше. Но не вниз по течению, к Иртышу, а вверх, к Атбашу. И так он долго шёл! Берега же там были очень заросшие, дремучие. Шёл, шёл, пока совсем темно не стало. Дальше, понял, не пройти. Сел под кустом, наломал веток и пристроился на них. А огня не разводил – стерёгся. Было очень много мошкары. Маркел думал, что они его к утру съедят.

Но Господь опять не дал – не съели. Развиднелось, Маркел пошёл дальше. И очень скоро дошёл до Атбаша. Там и в самом деле лес вдруг сразу кончился и за ним открылось чистое поле, которое тянулось так далеко, на сколько хватало глаз. А сбоку тёк Вагай. На той стороне Вагая было то же самое – голое поле. С поля дул тёплый ветер и пахло цветами. А на бугре у реки Маркел увидел Атбаш. Хотя смотреть там было особенно не на что. Посреди урочища стоял земляной домик с земляной же крышей, дальше за домиком стояли вбитые в землю столбы, за столбами стояли навесы. И был ещё один столб, без навесов, но самый высокий, на нём был надет конский череп – ат-баш. А на берегу лежала лодка, возле неё валялось весло. Маркел сразу повеселел. Он же для этого сюда и шёл – за лодкой, он так и думал, что лодка здесь будет. Если река и пристань, как без лодки?

И тут же из домика вышел хозяин – длиннобородый старик в старом выцветшем халате. Старик был с кетменём. Старик спустился в огород и начал там работать. Работы было много. Маркел лежал в кустах, подрёмывал. Чёрт бы его подрал, думал Маркел, почему такой древний, был бы молодой, всё было бы проще, а так только грех один! – и аж зубами заскрипел.

В полдень старик ушёл к себе. Из дыры в крыше показался дым. Маркел отвернулся.

Когда спала жара, старик вновь вышел работать. Время от времени он останавливался, прикладывал ладонь к глазам и медленно осматривался. Когда старик поворачивался в сторону леса, Маркел крестился и читал молитвы. Старик, чуял Маркел, непростой, он знает колдовство. Не переколдуешь его – не уйдёшь. И Маркел ждал, переколдовывал. Да и куда уже было спешить, и так он с зимы идёт и никак не дойдет, так что полдня можно подождать. И Маркел ждал.

Когда начало темнеть, старик ушёл к себе. А Маркел ещё немного полежал, после спустился к лодке, взял весло, осторожно столкнул лодку в воду и поплыл. И Господь ему помог – когда отплывал от Атбаша, луну закрыло тучами, а когда поплыл дальше – открыло.

Так, при луне, Маркел плыл довольно долго. Когда он проплывал мимо Ермакова острова, то снял шапку и перекрестился. Также он перекрестился и на то место, где недавно видел затонувший струг. А всё остальное, подумалось, сожрали рыбы. Но ни саблю, ни пансырь, особенно царские, никто не станет рыбам скармливать, так что никто их здесь не оставлял, а татары увезли с собой и уже где-то у себя припрятали. А вот где именно? Никакой зацепки у Маркела уже не осталось, и не у кого спросить, и некого здесь искать, да если и найдёшь, то у тебя сразу спросят, ты кто такой и что здесь делаешь, кто тебя сюда прислал, чердын проклятый! Одно только и осталось, что хозяин лодки говорил о том, будто Ермак не утонул в реке, а его убили на земле, убил даруга Кутугай, а после они пировали, после делили Ермаковы вещи… А где делили? Между кем и кем? А…

Ну и так далее. И Маркел махал, махал веслом и также быстро думал. После устал грести, причалил к берегу, затащил лодку в кусты, сам в кустах спрятался и затаился. И опять думал о Ермаке, о Кутугае и о тех, с кем Кутугай делился, и когда, и где. Ну и, конечно, немного поспал.

Утром встал, нашёл заводь потише, наколол ножом рыбку потолще, развёл огонь (а утром он не так сильно заметен), испёк рыбку и перекусил, и поплыл дальше.

Плыл, зорко смотрел по сторонам, держался то одного, то другого берега, и ни о чём ином не думал, а только о том, как бы его никто не подстерёг.

И на привале ночью тоже ни о чём не думал, а только смотрел, чтобы никто к нему не подкрался. Ну да подкрадываться к нему в тех дремучих местах было, похоже, просто некому.

А на третий день, ещё до полудня, Маркел миновал Великую ханскую гору и выплыл на Иртыш. Плыл, думал: Господь не оставит. А на кого ещё было надеяться? И вскоре по левую руку Маркел увидел тот невысокий каменистый остров, про который хозяин лодки рассказывал, будто там убили Ермака, а после шесть недель там эту победу праздновали. Врал пёс, конечно, подумал Маркел, ну да всё равно надо проверить. И повернул к острову. Причалил и стал на него подниматься.

ГЛАВА 39

Остров был голый, каменистый, поросший мхом, и только кое-где между камнями торчала трава. А дальше, ближе к протоке, виднелись кусты. Кустов было немного. Да как бы это казаки здесь ночевали, подумал Маркел, здесь же ни шалаш не поставишь, ни дров на костёр не соберёшь. Маркел остановился и начал осматриваться повнимательнее. Остров был неширокий, но длинный, с полверсты, наверное, и был отделён от речного берега узкой протокой, про которую хозяин лодки говорил, будто казаки её за один день для того выкопали, чтобы на них сзади не напали. Дурь какая, подумал Маркел, да этого умника самого заставить бы тут покопать – всю жизнь копал бы. А за протокой, сразу от речного берега, начинался густой лес. И вот там, подумал Маркел, и в самом деле вполне можно было целое татарское войско спрятать, и никто бы его никогда не заметил, вот тут хозяин лодки прав.

А казаков здесь не было, и Ермака не здесь убили, подумал Маркел, так что нечего здесь время тратить. Но на всякий случай по служебной привычке, чтобы потом князь Семён не корил, что почему не везде посмотрел и не всё своими руками перещупал, Маркел повернулся, прошёл ещё немного в сторону…

И обмер! Потому что вдруг увидел, что прямо из тамошней каменной земли торчит невысокий каменный столб, а на нём что-то написано. До столба было не так и далеко, может, шагов двести, и к нему вела проторенная тропка, на которой мох был стоптан начисто. Маркел пошёл по тропке. Чем дальше он шёл, тем столб казался всё выше и выше. Бесовское место, подумал Маркел, добра здесь не будет, но шёл.

Потом он прошёл еще немного, и ему открылась небобольшая каменная низина, посреди которой стоял этот столб, а перед ним лежала толстенная каменная колода. И столб, и колода были залиты чем-то тёмным, а вокруг них, да и по всей той низине, вались кости. Но, слава Тебе, Господи, не человечьи, подумал Маркел, перекрестился и начал спускаться в низину.

Спуск был неглубокий, сажени на три, а в столбе было саженей пять, вот он и торчал наружу. Маркел спустился вниз, прошёл, стараясь не топтаться по костям, и подошёл к столбу с колодой. Они были в засохшей крови, Маркел это сразу узнал. Также и кости он, присмотревшись, узнал – они были бараньи и птичьи. А ещё на столбе, на самом верху, были начертаны какие-то мудрёные значки. Маркел начал ходить туда-сюда, осматриваться. Теперь среди костей он начал замечать и черепки посуды, и разбитые кувшины, и прочую рухлядь, и просто старые кострища.

А потом вдруг увидел стрелу. Потом вторую. Обе стрелы были поломанные. Потом Маркел нашёл ещё стрелу, без наконечника, потом мясницкий нож, уже немного заржавелый. Также и кости были старые, с прошлого года, не меньше. Да и стрелы, сразу было видно, зиму, не меньше, в снегу пролежали. Много тут в прошлом году народу побывало, подумал Маркел. А Ермак лежал здесь, на колоде. Хозяин лодки говорил, что из него всё время текла кровь. И тут же подумалось, что это по нему они стреляли. Такая по нему здесь была тризна. Маркел посмотрел на колоду, снял шапку. Но тут же подумал: бесовское это всё – и отвернулся. Заложил руки за спину, начал туда-сюда похаживать и думать, что, скорей всего, хозяин лодки говорил правду и место татарского веселья назвал правильно. Вот только засады здесь, на этом острове, не было, а засада была там, возле Атбаша, Маркел там и сгоревший струг видел, да и казаки то место называли. Зачем казакам было бы кривить? Они же только про то говорить не хотели, что Ермак не утонул, а был убит татарами, потому что тогда получается, что это вина казаков. Вот, думал Маркел, тогда и получается, что Ермак с казаками прибыл на Атбаш, но не застал там бухарцев и решил их подождать. Для этого он спустился немного обратно, на тот остров, и они заночевали там, но тут на них напали татары. Татар было очень много, казаки побежали от них на струги и уплыли. А татары и не думали за ними гнаться! У них же тогда какая была радость! Они же Ермака убили наконец! Взяли они его мёртвого, разрядили как живого, дали в руки саблю – и привезли сюда, на их знаменитое молебное место, созвали всех кого только могли созвать – и стали праздновать. Праздновали долго, это сразу видно. А дальше было что? Хозяин лодки говорил… Ну да мало ли что этот пёс мог наплести! Он и наплёл – и что Ермак здесь шесть недель лежал, а татары по нему стреляли, и из него кровь текла беспрестанно. Из убитого, ага! Шесть недель! А после будто бы пришли татарские шайтанщики, ну да, а кто ещё, хмыкнул Маркел, и унесли Ермака на другое молельное место, совсем тайное, и саблю и пансырь туда унесли… Ну, это для того, чтобы никто их не искал и не думал искать, вот только на самом деле всё было иначе. Но как? Кто это мог видеть? И кто согласится рассказать? Здесь, в Сибирском ханстве, никого к кресту не поставишь и царской дыбой никого не припугнёшь, а здесь скорей, наоборот, любой может на тебя сказать что хочет – и тебя возьмут, и самого, как Ермака, положат на колоду и начнут…

Нет, тут же подумал Маркел, хватит молоть что попало, а пора уже и дело делать, а дело такое: надо искать тех, кто был на этом бесовском веселье и видел, что тут творилось и чем кончилось. Подумав так, Маркел развернулся и пошёл обратно. Вышел из низины, приложил ладонь к глазам и стал смотреть по сторонам. И на другом берегу Иртыша, почти напротив, увидел небольшую татарскую деревню, правильней, аул. Вот к кому надо идти, сразу подумалось, потому что это они, а кто же ещё, это веселье устраивали – подвозили баранов, кормили гостей, давали им приют. Подумав так, Маркел ещё раз оглянулся на колоду, перекрестился и пошёл к воде, туда, где он оставил лодку.

ГЛАВА 40

Иртыш в том месте широкий, почти полверсты, да и течение там довольно сильное. Маркел грёб быстро, широко, чтобы не так сносило, но ему всё равно то и дело приходилось загребать в запас. А тот берег приближался медленно. Маркел смотрел на него и видел, что аул там небольшой, хозяев на двадцать, жильё справа, огороды слева, а посредине мостки пристани. Маркел правил к пристани. На ней вначале было пусто, а потом там стали понемногу собираться люди, одни мужчины, конечно. Оружия при них видно не было, ну да без ножа никто не ходит. А лодку всё сносило и сносило, но теперь уже никак нельзя было поддаваться течению, запыхавшись, думал Маркел, иначе, что татары скажут?! Да и станут ли они с ним разговаривать? А он что им скажет, с чего начнёт? Маркел и об этом думал, но ничего на ум пока не приходило.

А татар на пристани становилось всё больше, и что они задумали, понять было невозможно. Маркел поправил шапку, поджал губы. Ближе к берегу было уже не так трудно грести. Маркел ещё раз-второй загрёб как можно шире, и лодка ткнулась в причал. Татары подхватили лодку, удержали. Но было видно, что они робеют. Маркел, заметив это, сразу осмелел и начал выходить из лодки. Татары расступились перед ним и даже немного попятились. Маркел вышел на мостки и ещё раз осмотрел татар. Это были простые деревенские мужики, только другой веры. А с мужиками нужно держать себя круто! И Маркел строго сказал:

– Я ищу одного человека, и мне это очень нужно. А человек такой: высокий, крепкий, бородатый, на нём пансырь заморский, очень дорогой, вот тут и тут на пансыре личины…

И замолчал, потому что татары вдруг все вместе ещё дальше от него попятились.

– Вы чего?! – спросил Маркел. – Вы его, что ли, видели?

Один из татар, самый старый, ответил:

– Да, видели, но только издалека. Он к нам не заезжал, а его вон туда повезли, в тот аул, Толбосе называется, – и старик показал вдоль Иртыша куда-то вверх по течению, после чего сразу прибавил: – Вот там всё про него знают, про того человека, которого ты ищешь. Если хочешь, мы тебя туда проводим. Тут недалеко, через лес.

И обернулся к своим и спросил, кто из них готов идти провожать. Было видно, что никто не хочет, но мало-помалу согласились все. Маркел стоял, не зная, что и делать. Убьют они его в лесу как пить дать. Надо было тянуть время, чтобы пока что-нибудь придумать, и Маркел сказал:

– Я голоден. Я хочу сперва перекусить.

Старик согласно кивнул и опять обернулся к своим. Один из татар развернулся и пошёл в деревню. Маркел спросил:

– А тот человек, которого я ищу, почему он в тот аул попал?

– Мы этого не знаем, – уклончиво ответил старик. – Но про это знают в том ауле, в который мы тебя отведём. Только вначале мы тебя накормим. Гостя всегда прежде всего надо накормить. Какой бы гость ни явился, ему нужно оказать уважение. Если хочешь, мы даже можем оставить тебя у нас ночевать, а уже только завтра пойдём в тот аул. Они подождут тебя.

– Нет, – ответил Маркел. – Я спешу. Мне нужно попасть туда уже сегодня.

Старик согласно кивнул. Тут как раз вернулся посланный татарин. Он принёс миску полбы с кониной. А ложки не дал. Маркел достал из-за голенища нож и начал стоя есть с ножа. Татары смотрели на него и молча переглядывались. Маркел, продолжая есть, спросил:

– Вы здешние?

Старик кивнул.

– А что это у вас за место такое необычное на том берегу? Что там?

– Мы не знаем, – ответил старик.

– Как это не знаете? – удивился Маркел, облизывая нож. – Вы что, там никогда не бывали?

– Нет, – просто ответил старик, не моргая. – Никогда туда не ездили. А что нам там делать?

– Ладно, – сказал Маркел очень сердито. – Ну а другие там бывают?

– Мы этого не видели, – сказал старик.

– А в прошлом году? Осенью!

– А! Вспомнил! – ответил старик. – В прошлом году там был тот, про которого ты спрашиваешь.

– Один был?

– Нет, с ним были наши. Наших было много. Шумно было! Костры горели. Кричали. Потом буря началась, много молний ударило. Загорелось всё!

– А что потом?

– А потом они собрались и поплыли вон туда, куда мы тебе показываем, в тот аул, к мурзе Бикешу. У Бикеша надо про того человека, которого ты ищешь, спрашивать. Мурза Бикеш знает всё!

– А тот человек сейчас где? – спросил Маркел. – У Бикеша?

– Это тоже надо у Бикеша спрашивать, – упрямо повторил старик. – Бикеш всё правильно ответит. А мы люди маленькие, можем ошибиться.

– Хорошо, – сказал Маркел. – Пусть будет так.

И отдал пустую миску. Старик нарочно её не удержал, миска упала и разбилась. Маркел подумал: дурная примета. А старик, улыбаясь, сказал:

– Не печалься. У нас ещё много таких.

И первым повернул к тропе. Маркел взял из лодки узел, забросил его на плечо и повернул за стариком…

Но тут вдруг увидел, что татары вытаскивают на мостки его лодку.

– Зачем это?! – удивился Маркел. – Пусть там стоит. Я за ней завтра вернусь.

– Нет, – сказал старик сердито. – Пусть несут.

Маркел сильно нахмурился, но спорить не стал, и они пошли – Маркел, старик и все те татары, которые были на пристани. Трое из них несли лодку. А вперёд всех выбежал татарчонок и быстро побежал по тропке, пока не скрылся в лесу. Это они послали его к Бикешу, подумал Маркел, чтобы этот Бикеш приготовился встречать. Вот только какая это будет встреча, ещё неизвестно. Так, может, пока не поздно, бросить это дело – и в кусты? И там пускай они его догонят! И обратно, к пристани, а там полно лодок, сел в любую и поплыл!..

А дальше что? Куда плыть? И с чем обратно возвращаться – с пустыми руками, что ли, сердито думал Маркел. А тут его ведут туда, куда, после поминок, привезли Ермака и там же где-то невдалеке схоронили. Так что ещё, может, всё устоится, уже не так сердито думал Маркел, и, может, он ещё увидит ермаковскую могилку, а на ней пансырь и саблю царские, кто знает! Ну а не увидит, значит, не судьба. И Маркел шёл дальше, поглядывал по сторонам, помалкивал и мысленно читал молитвы.

И ещё вот о чём Маркелу думалось: зачем татары тащат лодку, для чего она им?

ГЛАВА 41

Так они по лесу прошли верст пять, не меньше, потом лес кончился, и Маркел увидел впереди аул, раза в два больше недавнего и побогаче. На краю аула стояли местные мужики-татары и внимательно смотрели на Маркела. Когда он прошёл мимо них дальше, они пошли за ним следом. Теперь уже целая толпа прошла половину деревни и вышла на главную площадь, с одной стороны которой стояла небольшая мечеть, а с другой, за невысоким глинобитным забором, виднелся богатый дом из необожжённого кирпича. Ворота во двор были открыты, Маркел со всеми остальными вошёл в них, и туда же протащили лодку.

У входа в дом стояли люди, одетые одинаково просто, и только один из них был одет значительно богаче остальных, то есть и халат на нём был ярче, и на чалме красовался султанчик из перьев, да и сам вид у этого человека был очень важный. Маркел сразу догадался, что это и есть тот самый мурза Бикеш, который всё знает. А посмотрев по сторонам, Маркел подумал, что из этой тесноты ему, если вдруг что, уже не выскочить. Раньше надо было убегать, подумал он с досадой, ну да теперь что, теперь что будет, то и будет – и снова повернулся к Бикешу. А тот, огладив бороду, сказал:

– Что это за человека вы ко мне привели?!

– Мы этого не знаем, – ответил старик из первого аула. – Этот человек приплыл к нам на вот этой лодке и стал спрашивать про другого человека, все мы понимаем, про кого. И что я мог ему ответить? Он был моим гостем, и я был вынужден не перечить ему. Поэтому, чтобы узнать о нём всю правду, я привёл его к тебе, где он уже не гость, а просто чужой человек.

– Это ты верно поступил, – сказал, кивая, Бикеш. И, опять посмотрев на Маркела, спросил: – Ты кто такой? Как тебя зовут?

Маркел молча пожал плечами. Бикеш посмотрел на старика. Старик сказал:

– Я тоже не знаю, как его зовут. Мы у него об этом не спрашивали. Зато он спрашивал сперва о том человеке, о котором мы все помним, а потом он начал спрашивать про тот остров на той стороне. Несколько раз про него спрашивал!

Бикеш опять повернулся к Маркелу и строго спросил:

– Зачем ты это спрашивал?

Маркел опять ничего не ответил. Чем меньше скажешь, тем после от меньшего надо будет отпираться, подумал он, глядя на Бикеша. А тот опять посмотрел на старика. Старик, подумав, сказал:

– И ещё вот что: он про того человека спрашивал, как про живого.

– Вот даже как! – воскликнул Бикеш и, опять повернувшись к Маркелу, спросил: – Это правда?

Маркел не ответил.

– Как тебя зовут? Какой ты веры? – спросил Бикеш.

Маркел усмехнулся.

– Ладно! – уже сердито сказал Бикеш. – Обыщите его!

К Маркелу сразу подскочили трое бикешевых слуг и сперва сорвали с него узел с вещами, развязали его и вытряхнули на землю немудрящие Маркеловы пожитки – смену нательного белья, тёплую урманскую рубаху, скребок для бритья, шильце, запасные подошвы и прочую мелочь. Бикеш поморщился. Слуги начали обыскивать Маркела и нашли нож и кистень. Бикеш улыбнулся. А потом один из слуг схватил Маркела за ворот, второй этот ворот расстегнул, рванул на Маркеле рубаху… И показал всем, на верёвочке, нательный крест. Бикеш кивнул, и Маркел спрятал крест. Бикеш сказал:

– Вот оно как. Ты урусут! Я так и думал. И ты пришёл сюда в поисках своего хозяина. Но твой хозяин давно мёртв, ты опоздал.

И Бикеш осмотрел собравшихся. Среди них послышался гул одобрения.

Но вдруг Маркел сказал:

– Это неправда!

– Ты мне не веришь? – удивился Бикеш. – Ну и не верь. Или ты думаешь, что я начну тебе доказывать, что твой хозяин мёртв? Может, ты ещё даже надеешься, что я, чтобы доказать тебе свою правоту, отведу тебя на его могилу и скажу: вот это место? Нет! Я просто прогоню тебя прочь, как побитого пса! Прошло то время, когда мы вас опасались! А теперь мы смеёмся над вами! Уходи куда хочешь!

И тут Бикеш уже даже махнул рукой…

И бикешевы слуги уже схватили Маркела под руки, чтобы вытолкать его со двора…

И Маркел уже успел подумать, что он всё ожидал, но только не такое…

Как старик из первого аула вдруг что-то несвязное выкрикнул.

Бикеш повернулся к нему и спросил:

– Ты хочешь что-то сказать?

– Да, – ответил старик. – Конечно. И это очень важно!

– Говори!

– Вы посмотрите на эту лодку, на которой он приплыл! – громко сказал старик, обращаясь сразу ко всем собравшимся. – И вы спросите у этого человека, где он её взял? Это ведь лодка нашего уважаемого Вахит-эфенди с Атбаша. Поэтому я говорю: этот человек или украл у него лодку, или даже отнял силой! И при этом может даже и убил его!

Эх, только и подумал Мркел, да лучше бы он шёл пешком! Тем более, что теперь совершенно ясно, что спешить было некуда.

А Бикеш уже повернулся к нему и, улыбаясь, спросил:

– Ну а что ты на этот раз скажешь? Или опять будешь молчать?

– А что мне говорить? – сказал Маркел. – Ты же мне всё равно не поверишь.

– Это правда, – усмехнулся Бикеш. – Тут я с тобой полностью согласен. Но и это не означает, что я буду поступать с тобой как мне заблагорассудится. Нет! Всё будет по закону! Потому что, и в самом деле, мало ли каким образом ты завладел этой лодкой? Ты мог её просто украсть, мог отнять силой, а мог и вначале убить нашего уважаемого Вахит-эфенди, а потом уже его ограбить. Поэтому мы сделаем вот как: сперва пошлём человека на Атбаш, чтобы он там проверил, как себя чувствует Вахит-эфенди, если он, конечно, ещё жив, а потом уже будем судить тебя. Если ты украл, то мы отрубим тебе левую руку по локоть. Так всегда поступают с теми, кто в первый раз попался на воровстве. А если ты грабил, то сразу лишишься всей правой руки. Ну а если ты убийца, то мы с тебя с живого снимем кожу, а уже только потом отрубим тебе голову. Таков закон! А пока уберите его!

Тут Маркела снова подхватили бикешевы слуги и повели вокруг дома за угол, куда-то к хозяйственным пристройкам. Маркел шёл и думал только об одном: Господи, помилуй меня, грешного.

ГЛАВА 42

И Господь его пока помиловал. То есть Маркела завели за какой-то сарай, а там затолкали в тёмный и тесный чулан, заперли на замок и ушли. И вот сидел Маркел в углу, на куче прелой соломы, никто к нему не приходил и ничего не спрашивал, не проверял, не… И так далее. А у Маркела внутри всё кипело. Обидно ему было очень сильно! Ну, ещё бы! Вон как Бикеш ловко говорил, запутывал, а он, как малое дитя, ничем не мог ему толково возразить. Позор какой! А надо бы…

Эх, думал сердито Маркел, а что было надо делать? И что нужно было говорить? Да тут что ни скажи, всё было бы не так! Потому что с самого начала всё было неправильно! Нельзя было соваться в тот аул, а после тем более нельзя было идти сюда, нужно было бежать с полдороги!

А что дальше? Нет, думал Маркел, убегать было нельзя, хорошо, что он не убежал, его сюда зачем послали? Чтобы он нашёл царёвы саблю с пансырем, а они, как все здесь говорят, лежат на ермаковой могиле, а Ермак здесь где-то совсем рядом похоронен, нужно только как-то исхитриться и попасть туда, Бикеш знает, где это, нужно Бикеша заставить рассказать…

А как заставишь? Для того чтобы заставить, нужна сила, а какая она у Маркела? Ничего у него не осталось, ни ножа у него, ни кистеня, даже скребок для бриться отобрали, осталась одна только голова, и та пустая. Маркел злился, бил себя рукой по лбу, лоб тупо ныл. Маркел начал молиться – не молилось. Маркел припадал к двери, смотрел в щель между жердями и видел только репейник возле тропки. Маркел, затаив дыхание, прислушивался, но слышал только обычные хозяйственные шумы во дворе. А после и они затихли, и также и в щелях двери света не стало видно. Мало-помалу наступала ночь. Маркел лёг и положил шапку под голову. Надо было думать о том, как ему быть дальше, а не думалось. Опять вспоминался Бикеш со своими ловкими вопросами, на которые Маркел не мог ответить. Нет, он, конечно, мог сказать, что Бикеш не смеет его задерживать, потому что сам Кучум позволил ему сюда ехать и дал лодку, и дал к ней людей, и дал тамгу, в которой было ясно сказано, что все, кого Маркел встретит, обязаны ему служить верой и правдой, и так пусть и Бикеш теперь ему служит!

Но сразу подумалось: а дальше что? А дальше Бикеш спросит, где тамга, Маркел ответит, что её украли. Бикеш засмеётся, скажет, что это легко проверить, была ли такая тамга – и пошлёт человека в Кашлык, человек туда приедет, спросит, Кучум удивится, скажет, да как это так, разве Маркел ещё живой, мои люди вчера вернулись и сказали, что они его убили, но если это не так, я их опять пошлю! И пошлёт, а что ему! И эти приедут сюда и теперь уже наверняка убьют. Вот что, думал Маркел, будет, если начать говорить про Кучума. Так что про него лучше молчать, и тогда будет примерно так: вернётся бикешевский человек с Атбаша, скажет, что Вахит-эфенди жив, и Маркела убивать не будут, а ему, за воровство, только отрубят одну руку, левую, по локоть…

Нет, так тоже не годится! А тогда можно ещё так: если совсем будет худо, то признаться Бикешу, как он раньше признался Кучуму – так, мол, и так, он и в самом деле урусутский лазутчик, царь его послал за своими пропавшими вещицами и сулит за одну пятьдесят рублей, за вторую семьдесят…

Нет, это совсем плохо, не согласится на такое Бикеш, сердито подумал Маркел, что ему такое семьдесят рублей, когда они всем ханством бились, чтобы добыть эту саблю?! Тут надо…

И опять так далее! Долго ещё Маркел ворочался, прикидывал и так и сяк и, наконец, извёлся и заснул. Спал очень крепко, снилось всякое, но никак нельзя было проснуться. Так и промучился всю ночь.

ГЛАВА 43

А утром к нему опять пришли бикешевские слуги и сказали, что их хозяин его ждёт. И повели. И теперь, удивлялся Маркел, они уже не толкали его, не гнули головой к земле, и не выкручивали ему руки. Так они прошли задами и, через чёрное крыльцо, вошли в дом, там попетляли вправо-влево и вошли в просторную хоромину, где на полу, на ковре, скрестив ноги по-татарски, сидел мурза Бикеш. Рядом с ним лежала сабля, но не та, не царская. Бикеш махнул рукой, и его люди вышли. Бикеш велел Маркелу сесть. Маркел сел. Бикеш улыбался и молчал. Какой-то он сегодня не такой, подумал Маркел, у них что-то очень важное случилось, надо быть настороже.

И тут Бикеш сказал:

– Мои люди вчера говорили, да ты и сам это слышал, что будто когда ты прибыл к ним в аул и спрашивал про того человека, о котором мы все помним, то ты говорил о нём как о живом. Так ли это?

– Нет, не так, – сказал Маркел. – Я такого не говорил. Чтобы говорить о том, что человек жив, надо видеть его перед собой живого. А чтобы говорить о том, что человек мёртв, надо видеть его мёртвым. Или хотя бы видеть его могилу. Покажи мне того человека живого, и я скажу, что он жив!

– Я не могу такого сделать, – сказал Бикеш, улыбаясь.

– Тогда покажи мне его могилу.

– И этого тоже нельзя сделать. Ты человек другой веры, а туда, где сейчас лежит твой хозяин, чужим людям ходить нельзя.

– Значит, его там нет, – сказал Маркел.

– Воля твоя, можешь думать как хочешь. Но! – громко продолжил Бикеш. – Я знаю, о чём ты думаешь. Меня не обманешь. Один человек, неважно, кто это такой, сегодня сказал мне, что ты очень опасный человек, потому что умеешь разговаривать с мертвыми!

– Откуда он это взял?! – сказал Маркел.

– Я на твоём месте не стал бы так грубо о нём отзываться, – строго сказал Бикеш. – Но ладно! Дело тут очень запутанное, и не такие, как ты, могут в нём ошибаться. Да я и сам знаю, что часто бывает так, когда об одном и том же человеке одни говорят, что он жив а другие что он мёртв. Вот даже послушай о том, чему я сам был в прошлом году свидетелем. А начиналось это так: мой внук Яныш такого неживого человека из реки выловил. Здесь, совсем недалеко, шагах в трёхстах вниз по течению.

– Ты хочешь сказать, что этот человек был мёртвым? – спросил Маркел.

– А ты что ожидал? – насмешливо ответил Бикеш. – Что мой внук выловил его живого? Нет, тот человек приплыл мёртвый.

– Но мёртвые не плавают, – сказал Маркел. – Мёртвые тонут.

– Это совсем необязательно, – ответил, улыбаясь, Бикеш. – Иногда мёртвые плавают, если они не совсем мёртвые. Но и не совсем живые! Но это не самое интересное в этой истории. Куда интереснее вот что: как мы потом узнали, этот не совсем мёртвый человек приплыл с Атбаша. А судя по твоей лодке, ты тоже оттуда же прибыл. Значит, ты плыл за ним по следу. Кто ты такой? Может, ты тоже оживший мертвец?!

Маркел, ничего не говоря, перекрестился.

– Я пошутил, – сказал Бикеш. – Я же вижу, что ты живой человек. Я только не могу понять, зачем тебе нужен этот полумертвец.

– Какой ещё полумертвец?!

– Как какой! – продолжил, снова улыбаясь, Бикеш. – Да тот самый, которого мой внук выловил в прошлом году. Нет, куда правильней будет сказать, что тот человек сам к нам приплыл. Он сделал это очень тихо, никто этого вначале не заметил. А потом мой старший внук Яныш пошёл на рыбалку и вдруг видит – в воде лежат ноги. Ноги не в наших сапогах, а в ваших. Яныш немного оробел и не полез в реку, а взял верёвку, сделал петлю, забросил её на те ноги и вытащил человека на берег. Человек был одет по-вашему и очень богато. На нём был дорогой кафтан, а поверх пансырь, тоже очень дорогой. И сабля, которую он держал в руке, тоже была очень богато отделана. Но что ещё удивительней, тот человек был ни жив ни мёртв.

– Почему вы так решили? – спросил Маркел.

– Слушай дальше, не перебивай, – строго ответил Бикеш и продолжил: – Яныш очень напугался, он же ещё совсем молодой, и мы уже знали, что четыре дня тому назад недалеко от нас наши воины храбро сражались с казаками, и многие казаки разбежались, а которые не смогли убежать, те притворились мёртвыми. Поэтому Яныш даже не стал дотрагиваться до того человека, а побежал домой и рассказал нам обо всём. А у нас тогда гостил мурза Кайдаул, который только что вернулся с битвы на Атбаш-острове. Мы рассказали ему о том, что случилось, Кайдаул взял своих людей, а я своих, и мы пошли к реке. Кайдаул, как только увидел того человека, сразу сказал, что это Ермак. Мы были очень поражены! А Кайдаул, ещё раз подтвердив, что это и есть Ермак, прибавил, что Ермаков пансырь по праву принадлежит ему, Кайдаулу, потому что он с ним бился лицом к лицу, а мурза Кутугай только подкрался сбоку и ударил Ермака обманно. Сказав это, Кайдаул наклонился к Ермаку, начал снимать с него пансырь… И тут у Ермака из носа и изо рта потекла кровь, как будто он был ещё живой. Мы очень растерялись. Мы не знали, как нам быть. Мурза Кайдаул сказал, что это весьма опасно – иметь дело с людьми, которые до конца не умерли. Таких надо прятать куда-нибудь подальше, на сильное молельное место, и ждать, когда это место умертвит такого человека. А такое место у нас близко, через реку, мы Ермака туда и отвезли и держали там ровно шесть недель, пока из него кровь течь не перестала.

– А как держали? – спросил Маркел.

– С почётом, как ещё, – ответил Бикеш. – Сколько мы туда баранов отвезли, сколько быков, не перечесть. Очень многие наши сородичи хотели побывать у Ермака на погребальном пиршестве. И оно бы ещё дольше продолжалось, но тут наш мулла отправил гонца в Кашлык, и оттуда нам пришёл приказ похоронить Ермака и больше не предаваться, как они сказали, делам недостойным истинных мусульман. Мы так и сделали. Теперь он там лежит, не живой и не мёртвый, и больше никому не может сделать вреда. Так же и ты нам ничего не сможешь сделать, и твой хозяин не придёт к тебе на помощь, потому что ты можешь разговаривать только с мёртвыми, а он ещё наполовину жив, и поэтому тебя не услышит. Так сказал мне один человек, который о нашем мире и о мире мёртвых знает намного больше, чем ты можешь себе представить. Вот что я тебе хотел сказать. Или тебе ещё что-нибудь прибавить?

Маркел молчал.

– Значит, ты мне поверил, – сказал Бикеш. – Это очень хорошо! Теперь дело осталось за малым: скажи, зачем ты сюда прибыл, и я отпущу тебя.

Маркел молчал. Бикеш сказал уже сердитым голосом:

– Я даже не стану дожидаться возвращения нашего гонца с Атбаша. Никто не будет рубить тебе руку. Ты сразу уйдёшь отсюда! Я дам тебе лодку! Или ты ещё чего-то хочешь? Скажи, и я выполню твою волю. Даю слово! Только скажи!

Маркел усмехнулся и подумал, что вот если сейчас поймать его на слове и сказать, чтобы тот отвёл его на могилу Ермака, и что тогда будет? И приведёт, а что! И там же велит убить, вот и всё.

И Маркел ничего не сказал. Бикеш разгневался, воскликнул:

– Ну, ладно. Не хочешь, не надо. Будем ждать человека с Атбаша. И если он скажет, что ты обокрал почтенного Вахит-эфенди, то мы отрубим тебе руку. А если скажет, что ты убил старика, то отрубим тебе голову. А пока не утомляй меня!

И Бикеш трижды хлопнул в ладоши. В хоромину вошли его прислужники, схватили Маркела под руки и поволокли прочь. Маркел не упирался и даже не гневался, потому что, думал он, со слов Бикеша теперь совершенно ясно, что могила Ермака где-то совсем рядом, так что осталось только исхитриться…

А вот это как это сделать, думал Маркел, когда его уже выволакивали во двор, у кого спрашивать, кому довериться? И кто это так надоумливает Бикеша, кого он слушает? Мулла? Нет, на муллу такое не похоже. Тогда, может, это здешний татарский шайтанщик? Как шайтанщик по-татарски? Кам! Вот надо кама и искать! Это Маркел успел подумать ещё во дворе, а уже в следующий миг его затолкали обратно в чулан, закрыли двери и ушли. Маркел лежал в углу, скрипел зубами от злости и думал: это же только выдумать такое, что они здесь, у себя возле аула, нашли тело Ермака! Это от Атбаша-острова три дня вниз по Вагаю на вёслах, а после ещё вёрст пять вверх по Иртышу. Где они такое видели, чтобы покойник плыл против течения? Да ещё какой покойник – в тяжеленном пансыре. Да ещё с саблей в руке. Но и это не всё! Они что, не видели, что бывает с утопленником на четвёртый день, какой он синий становится и как его рыбы объедают, а тут вдруг был белый и чистый! Враньё это всё! А по-настоящему это было вот как: убили они его на Атбаш-острове, положили в лодку и поплыли. А вперёд послали вестового, вестовой приплыл в аул и велел готовиться к поминкам. Эти приехали, как раз и получается четыре дня, а здесь всё уже готово, они сошлись на Ермаковой перекопи и начали праздновать, кам перед ними плясал, бил в бубен, пел бесовские песни… Но тут приехал мулла, стал их срамить, что они как дикари напились и над убитым глумятся, надо убитого предать земле, до заката солнца надо было это сделать, а вы, собаки, что уже который день творите?! Да, вот так. Вот что надо было Бикешу сказать, прямо в лицо, думал Маркел. Так он в следующий раз ему и скажет, пусть послушает! Пусть ему станет тошно! Подумав так, Маркел успокоился, лёг и почти сразу заснул.

ГЛАВА 44

И так он спал почти весь день, никто его не беспокоил. Только вечером к нему пришли и дали миску каши. Каша была холодная, свалявшаяся в один большой ком, Маркел отрывал от него куски и ел.

Потом стало быстро темнеть. Маркел глянул в дверную щель. Это собирались тучи. А когда солнце зашло, в небе начал греметь гром, но дождь пока не начинался. Потом стали сверкать молнии, их было много, очень ярких. Гром гремел уже почти беспрестанно. Маркел опять подполз к двери и начал смотреть в щель. Во дворе было уже совсем темно, но он то и дело освещался молниями. Потом в окнах у Бикеша зажёгся свет. Тоже не спят, подумалось Маркелу.

А гром всё гремел! А молнии всё сверкали и сверкали, и этого сверкания становилось всё больше. Маркел лежал на полу, смотрел в щель – и вдруг увидел далеко, над лесом, высокий огненный столб. Маркел перекрестился и подумал: бесовство. Столб продолжал светиться. Потом он пропал. Маркел прочёл «Отче наш». Во дворе зашумело, потом хлынул ливень. Ливень всё шёл и шёл, гремел гром, сверкали молнии, и то и дело высоко над лесом опять появлялся тот столб. Он поднимался то в одном месте, то в другом, а то обратно в первом.

Под утро ливень понемногу стих, гром перестал греметь, исчезли молнии. И огненный столб пропал. Маркел полежал ещё немного и заснул.

Утром ему велели выходить. Маркел вышел и увидел Бикеша, с ним были трое его слуг с копьями. Бикеш спросил, как Маркелу спалось. Маркел ответил, что крепко.

– А я совсем не спал! – очень сердито сказал Бикеш. – А раньше такого никогда не было. Но и тебя здесь раньше не было! Значит, это всё из-за тебя. Но больше ты мне мешать не будешь!

После чего он повернулся к своим людям, и сделал им знак рукой. Они схватили Маркела и повели. Ну, вот, думал Маркел, он теперь, так надо понимать, в тех огненных столбах виновен, это покойный Ермак ему тайные знаки подавал, и теперь его надо убить за это! Тоже, наверное, кам нашептал, а Бикеш его послушался. А что? А запросто!

И пока Маркел так рассуждал, его вначале провели через весь аул, затем вывели в поле, повели мимо огородов, затем повернули к лесу, и там, возле самой опушки, Маркел увидел небольшое татарское кладбище. Место подходящее, подумалось.

Но на кладбище его не стали заводить, а обвели вокруг, на обратную сторону, и там, между кладбищем и лесом, Маркел увидел большую глубокую яму, а прямо на её краю стояла невысокая, наполовину обгоревшая сосна. Что это за место такое дикое, думал Маркел, и что это за разрытая могила? Может, они хотят его здесь закопать?

Но пока никто его не убивал, а его просто подвели к той сосне и привязали к ней верёвкой за ногу. И двое из них ушли, а третий остался сторожить. Это был не очень крепкий на вид мужик-татарин, и он держался с немалой опаской – сидел от Маркела подальше, выставив копьё. Маркел снова посмотрел на яму. Она была выкопана давно, наверное, ещё в прошлом году, а вот сосна, было видно, обгорела совсем недавно, может, ещё только вчера, в грозу. И сразу подумалось: может, это она и горела столбом? А яма – это бывшая могила Ермака? А что! Ведь говорили же, что его сперва положили в одном месте, а потом перенесли в другое. И тут всё сходится – могила была за оградой кладбища, так и положено для иноверца, и вырыта в прошлом году… Так что очень похоже на правду, подумал Маркел и, повернувшись к сторожу, спросил, что это за яма такая, не Ермакова ли это могила.

Услышав такое, сторож вздрогнул, но ничего не ответил.

– Ты что, глухой? – спросил Маркел.

– Нет, не глухой, – злобно ответил сторож, – но нам с тобой беседы разводить не велено.

– Ну и молчи, – сказал Маркел. – А я ещё раз скажу, что это Ермакова могила, вы его даже мёртвого боитесь, вы…

– Нет, не боимся! – сказал сторож. – И убили мы его, и закопали! А не хотел смирно лежать, мы его ещё глубже зарыли, чтобы он нам не мешал!

– И не мешает?

– Нет!

– А что за огни вчера по небу полыхали?

Сторож помолчал, потом сказал:

– Злые вы люди, урусуты. А Ермак был злей всех вас. Он даже в могиле улежать не смог. Земля на могиле дышала! Наступить было нельзя! Вот и пришлось его перезакапывать.

Маркел в ответ на это только хмыкнул. Сторож, помолчав, прибавил:

– Про тебя тоже говорят, что ты нечистый.

– Кто такое говорит? – спросил Маркел.

– Кам! – громко и в сердцах ответил сторож. – Вчера ночью, в самую грозу, он сказал, что это всё из-за тебя, что ты сжечь нас хочешь! И мурза велел тебя сюда прогнать, на это проклятое место!

– А чем оно проклятое? – спросил Маркел.

– Это тебе знать необязательно, – строго ответил сторож.

– А кто у вас главней, – спросил Маркел, – кам или мулла?

Сторож помолчав, ответил очень нехотя:

– Раньше был кам. – И продолжал: – Да раньше у нас муллы вообще не было. И нигде по всему ханству не было. А потом пришёл Кучум из Бухары, и теперь у нас в каждом ауле мулла. Но это не твоё дело! Твоё дело сидеть и молчать, а не то, – и он тряхнул копьём, – будешь лежать как Ермак, когда Кутугай его убил! Не помогли Ермаку ни его заколдованный пансырь, ни такая же заколдованная сабля!

– А ты видел их? – насмешливо спросил Маркел.

– Другие видели! – ответил сторож. – И если ты мне не веришь, зачем тогда спрашиваешь?

И в самом деле, подумал Маркел и нарочито широко зевнул. А сторож, отступив на шаг, оглянулся на дорогу, но никого там видно не было. Тогда он, не выпуская из рук копьё, сел на землю. Маркел лёг возле сосны. Солнце поднималось всё выше и пригревало всё сильней. Маркелу захотелось пить, но он молчал. Также молчал и сторож – сидел, опершись на копьё, и подрёмывал. А если Маркел с ним заговаривал, он ничего уже не отвечал и даже не отмахивался. Так наступил полдень, так было и дальше, когда солнце начало спускаться.

Потом из аула прибежал мальчишка и принёс сторожу перекусить. А Маркелу ничего не дали! Маркел сидел, смотрел на кладбище. Мальчишка ушёл в аул, сторож опять опёрся на копьё. Маркел, дождавшись, когда солнце зайдёт за деревья, за лес, передвинулся под тень и задремал. Но ненадолго, потому что снилось всякое. И он опять сидел, скучал, помалкивал. Ничего в голову не лезло.

А сторож встал, начал расхаживать туда-сюда и поглядывать на дорогу. Это, подумал Маркел, значит, скоро должен прийти сменщик. Но тот всё не шёл.

Зато ближе к вечеру пришли сразу трое новых сторожей, таких же мужиков, все с копьями. Прежний сторож сразу же ушёл. А эти подошли к Маркелу, осмотрели верёвку, на которой он был привязан, отошли и сели варить кашу.

Маркел опять лёг под сосну. Стало мало-помалу темнеть. Потом стало совсем темно, смотреть на костёр было противно, Маркел отвернулся. Теперь он смотрел на кладбище. Татарское кладбище было непривычное на вид, но робости от этого Маркел не чувствовал. Ему даже, наоборот, было спокойнее. А что, думал Маркел, у них свой закон, у него свой, поэтому ему нет до них никакого дела, а вот лежал бы здесь Ермак, тогда было бы иначе, потому что Ермак свой. А так после него остались только одна яма да обгорелая сосна. И тут сразу вспомнилась вчерашняя гроза и огненный столб над лесом. А сегодня небо было чистое. Но мало ли! Маркел смотрел на небо, ждал, соберутся ли тучи. Но туч не было, была только луна. Вскоре она зашла, и тогда Маркелу показалось, будто в одном месте над лесом начал подниматься слабый свет. Маркел смотрел на него, ждал…

Но так и не дождался и заснул. Утром проснулся злой-презлой, голова трещала, эти трое сторожей дали ему кусок холодной каши и немного воды в черепке, Маркел перекусил и выпил. Эти стали собираться и поглядывать на дорогу. Сейчас им на смену придут пятеро, не меньше, подумал Маркел.

ГЛАВА 45

И не угадал – пришёл всего один. Этот шёл и держал копьё на плече, как пищаль. Также и шаг у него был широкий, приступистый, спина ровная как будто шомпол проглотил, шапка, конечно, на затылке. А вот борода торчала редкая, кустистая. Сторожа его увидели и сразу встали. Он к ним подошёл, и они начали шептаться. Потом те прежние ушли, а этот новый остался. Сел на бугор напротив Маркела, ловко тряхнул копьём и сказал:

– Будешь дрыгаться, сразу убью.

Сказал по-нашему. Маркел аж вздрогнул. Давненько он по-нашему не слыхивал! Неужели это наш, сразу подумалось, и он опять осмотрел незнакомца. Борода у того была чёрная, голова бритая, в татарской шапке, а сам он в татарском же кафтане… Но по одёжке разве что узнаешь? Так и Маркел одет во всё татарское, а где тут иное что возьмёшь?! Поэтому Маркел пока просто сказал:

– А ты по-нашему умеешь без запинки!

– А чего тут не уметь, – ответил сторож. – Я ваших наслушался всяких: и когда они здесь стояли, и когда ещё мы сами ходили на них.

– С Маметкулом? – спросил Маркел. – Небось на Чердынь?

– Да, и на Чердынь, – с вызовом ответил сторож. – Но и в другие места тоже: на Соль-Камскую, на Орёл-городок… Но это сейчас дела не касается.

– Ну а хоть как тебя зовут? – спросил Маркел.

– Зови хоть горшком, не обижусь, – уклончиво ответил сторож. И тут же прибавил: – Не люблю я вас всех из-за Камня! От вас только одна беда. До Ермака тут тихо жили, а теперь так жить уже не будем. И не лезь ко мне, не то убью!

И он замахнулся копьём. А потом вдруг резко выставил его вперёд, да так, что чуть было не ткнул в Маркела. Маркел сказал:

– А ты ловкий! Прямо как рында царский. Ох, они всякое могут!

Сторож на это сильно разозлился и сказал:

– А ты сиди, молчи! – И ещё раз тряхнул копьём.

Маркел откашлялся и уже ничего не прибавил. Так, совершенно молча, они просидели довольно долго, а потом сторож сердито сказал:

– Чего ты на эту яму всё зыркаешь?! Не надо на неё так зыркать! Ляжешь туда, тогда назыркаешться!

– А что, – спросил Маркел, – меня скоро туда положат?

– А что яме пропадать! – насмешливо ответил сторож. – Да и для тебя это почёт. Раньше тут Ермак лежал.

О, подумал Маркел, славно, это уже явный след! И спросил:

– А чего ему тут не лежалось? Место, что ли, неудобное?

– Да ему как раз было удобное, – ответил сторож и оскалился. – Лежал он тут себе, дышал, могила аж трещала. Но после из Кашлыка приезжают, говорят, что Кучум-хан велит, чтобы Ермак здесь больше не лежал, надо, велит, убрать его, а то неровён час вернутся урусуты и начнут его могилке кланяться. Ну и выкопали Ермака из этой ямы, и все его вещицы с собой взяли, и перенесли их на новое место.

– Вещиц было много? – спросил Маркел.

– А твоё какое дело? – злобно спросил сторож.

Маркел промолчал. Как, сердито подумал, какое, царское, какое же ещё! Но промолчал. И также и сторож молчал. А копьё держал крепко! Маркел смотрел на него, думал. Потом как бы задумчиво сказал:

– А может, ты всё это врёшь.

– Нет! Это правда!

– Побожись!

Сторож широко перекрестился. Маркел негромко засмеялся и сказал:

– А говоришь, не наш. Чего же тогда крестишься?

Сторож от злости крепко покраснел, но и теперь смолчал.

– Так всё же как тебя зовут? – спросил Маркел.

– Поп назвал Яковом, – нехотя ответил сторож.

– А! Яков! – радостно сказал Маркел и хотел ещё что-то прибавить…

Но спохватился, замолчал. Яков сердито спросил:

– А что Яков?

– Так, ничего пока, – улыбаясь, ответил Маркел. – Знал я одного Якова. Но дело пока не о нём, а о тебе. И я знаю, кто ты: ты не из ермаковских казаков, а из царёвых стрельцов. Из войска воеводы Болховского. Так?

– С чего ты это взял? – настороженно спросил Яков.

– Я по выправке тебя узнал, – сказал Маркел. – Как ты копьё, как пищаль, носишь, как шаг печатаешь. И выговор у тебя не волжский, а московский.

– Я не московский! – сказал Яков. – Можайские мы с братом были.

– А как брата звали?

– А тебе какое… – начал было Яков очень зло, но сбился, помолчал, потом сказал: – Максимом брата звали. Он был старший брат, я младший.

– Убили брата, да? – спросил Маркел.

– Зачем убили, – сказал Яков. – Сам помер, с голодухи.

– А! – только и сказал Маркел. Потом прибавил: – Перекрестись. Брату там легче станет.

Яков не стал креститься. Сидел как каменный, не шевелился.

– Ну, тогда я, – сказал Маркел, перекрестился и продолжил: – Помяни, Господи, раба Твоего Максима и прости прегрешения его вольные и невольные. – Яков молчал. Маркел прибавил: – Вот и всё. И так надо каждый день читать, утром и вечером. И ему там станет легче.

– Где это «там»? – с опаской спросил Яков.

– Ну, уж не в раю, конечно, – строго ответил Маркел.

– Ты что? – взъярился Яков. – Ты кто такой, чтобы его судьбу решать?! На моём брате грехов нет! Мой брат никого не убивал, не предавал…

И замолчал. Маркел, немного подождав, спросил вполголоса:

– А кто тогда, если не он? Ты, что ли?

– Не твоё дело, урусут! – злобно воскликнул Яков. – Пришёл к нам сюда свои порядки наводить! А вот убьём завтра тебя, на колоду положим и будем в тебя стрелять, скотина!

– Ну так это ещё только завтра, – сказал, усмехаясь, Маркел. – А сегодня не дури мне голову. Противно тебя слушать, Яша!

И отвернулся от него и лёг на землю, и даже зажмурился. Яков молчал. Эх, с досадой подумал Маркел, сейчас пырнёт копьём в спину, – но всё равно лежал, не шевелился. Так прошло немало времени. Потом Яков вдруг сказал:

– И долго ты собираешься так валяться? А ну повернись ко мне!

Маркел неспешно повернулся. Яков был красный весь, лицо в поту, глаз дёргался. Маркел подумал: эко допекло его! А Яков со злостью сказал:

– Кто ты такой, скотина, чтобы на брата моего всякие поклёпы наводить?! Мой брат знаешь какой был? Да ты мизинца братова не стоишь! И твой Ермак не стоит! И твой царь!

– Но-но! – строго сказал Маркел. – Хоть ты и в Сибири, и в церковь не ходишь, но на царя не наговаривай. Великий это грех, сам знаешь.

Яков молчал. Его всего трясло.

– Вижу, тяжело тебе, – сказал Маркел. – Ну так облегчи душу. Не молчи! А я что? Почти уже в могиле. Кому я после это расскажу? Да никому!

– Э! – усмехаясь, сказал Як. – Мурза мне говорил, что ты колдун. Опасайся его, говорил, не верь, обманет он тебя…

– Тогда молчи, – сказал Маркел и опять стал отворачиваться набок.

– Стой! – поспешно сказал Яков.

Маркел остановился. Яков облизал губы и сказал:

– Ладно, тогда слушай. Скажу всё как было. А если вдруг начну кривить, сразу кричи: «Кривишь!» Договорились?

– Договорились, да, – сказал Маркел.

– Тогда слушай. С самого начала. Мы вдвоём в стрельцы пошли, я и мой брат Максим. Максим был старший. А фамилия наша Шемеля. Кривлю?

– Не кривишь.

– Слушай дальше. Хорошо нам в Можайске жилось. А что стрельцом служить? Сходишь в караул, постоишь на стрельнице, постучишь в колотушку, крикнешь: славен город Можайск, славен город Вологда – и уже утро настало. Смена пришла, и ты три дня свободен. Вот тогда у меня и свой дом был, и своё хозяйство, и жена, и дети… А ещё мы с братом сапоги тачали. Брат, честно скажу, тачал лучше. И вдруг нам говорят идти в Москву. И мы пошли, всей сотней. Неделю из Можайска до Москвы тянулись, ох, ноги сбили, ох, плевались, какая это даль, кричали. Мы же тогда ещё не знали, что это Господь нас испытывает. Может, не кричали, так и не послали бы нас дальше. А так прогневили Бога – и послали. Да и не только одних нас, можайских, а там были ещё и дорогобужские, и смоленские, и ярославские. Всего нас было семь сотен и три пушки. Кривлю?

– Нет, не кривишь. А дальше?

– Вёл вас воевода Болховской. Нет, даже правильнее, князь Болховской Семён Дмитриевич, – с усмешкой продолжил Яков. – Очень он гордился, что он князь, и не из худородных, как он говорил, князей, а из самых родовитых. Правда, кроме родовитости, ничего у него не осталось. Злые люди говорили, что у него под Нижним всего полдеревни, и это всё его имение. Почему нам такого князя дали? Да потому что остальные отказались. А этому куда было отказываться? Этому надо было как-то выслуживаться. И как повёл нас, как повёл! И чем дальше, тем дороги хуже, реки мельче, перекатистей… Но всё-таки дошли, доплыли мы до этого, бес его дери, Угорского Камня. Да ты эти места видел, что тебе про них рассказывать, и так всё знаешь. Только ты небось шёл налегке, а с нами были струги. А струги – это царское добро, их надо беречь! И потащили мы эти струги на Камень. Ф-фу!

Тут Яков опять замолчал, утёрся. Маркел вспомнил ту свою дорогу мимо дедушки Макара и только головой покачал. Яков злобно усмехнулся и сказал:

– Что, теперь думаешь, кривлю? Нет, не кривлю! Потащили, а куда ты денешься. И, ох, там была маета! Но воевода говорит: ничего, ребята, поднатужьтесь, через Камень перевалим – и там дальше по реке будет всё время вниз и вниз, пока в Кашлык не заедем. И ведь поначалу так оно и было: перевалили через Камень, перетащили на своих горбах струги и дальше поплыли, в самом деле, всё время вниз да вниз. Легко плылось! Правда, с харчами стало туго. Мы их, как после открылось, взяли ровно столько, чтобы как раз до Кашлыка хватило. Зато пороха и пуль у нас был большой запас. И вот мы приплываем в Кашлык, вот к нам выходит Ермак со своими, и говорит: здорово живём, братья-товариство, с чем прибыли? Воевода важно отвечает: мы объелись начисто, у нас все харчи вышли. А Ермак ему: это не беда, если нет харчей, может, у вас порох есть, свинец или ещё чего ратного? Воевода отвечает: у нас если чего и осталось, так только бы самим хватило. Тогда Ермак с усмешкой говорит: ну, тогда я беру вас к себе на службу, за харчи. Воевода как такое услыхал, разгневался и закричал: ты что такое, пёс, несёшь, где это слыхано, чтобы я, природный князь Рюрикова дома, тебе, разбойнику, служил?! И ты что, уже забыл, кто меня сюда прислал? Ты против кого идёшь?! Против самого царя и его царского слова?! Да и своё слово ты, смотрю, не держишь! Ты царю Сибирь отписывал? Или Кашлык не Сибирь?! Ермак аж почернел и говорит: ладно, иди и занимай Кашлык, а я, чтобы тебя не теснить, отсюда выйду. И они, все казаки, собрались, и в тот же день ушли из Кашлыка. И унесли с собой все харчи! Отошли и встали там недалеко, на так называемом Карачином острове, и зазимовали. И тут почти сразу же какой мороз ударил! А у нас есть нечего. Посылали к Ермаку, а он ответил: а что я, я разбойник, какой с меня спрос, да и вы на царской службе, вот пусть царь теперь вам и харчей пришлёт. Вот так! И заголодали мы! Потому что где еды найдёшь? Как только зима пришла, все местные попрятались в лесу, никого нигде не видно, да и не было у нас к этому умения – за местным народцем гоняться. А Ермаку что! Он сидит на Карачином острове, нарыл землянок, обнёс частоколом, караульных выставил – и к нему местные не лезут. Говорят: Ермак шайтан! А Болховской – не шайтан. И нам ну прямо носу из-за кашлыкских стен не высунуть. И стали мы мало-помалу вымирать. И мой брат Максим умер. Ох, я тогда на Ермака разгневался! Ох!..

И Яков замолчал. И молчал долго. Потом как чужим голосом продолжил:

– Зима кончилась, снега сошли, и мы, сколько нас осталось, уже без воеводы, конечно – воевода тоже помер, – послали вестового к Ермаку сказать, что пусть возвращается в Кашлык и дальше им правит, а мы, его братья-товариство стрельцы, хотим встать под его руку и кланяемся ему нашим всем пищальным зельем, семь пудов. Он с этим согласился и вернулся. Кривлю, не кривлю?

– Нет, не кривишь, – сказал Маркел. – А дальше что?

Яков помолчал ещё немного и продолжил уже вот как:

– Брат у меня долго помирал. Последнюю неделю не вставал. А ещё раньше зубы у него вывалились и кровь из горла шла. Но брат ни на что не жаловался, а только говорил: Яша, не забудь всё это. Я отвечал: не забуду. Он говорил: побожись! Я божился. И своё слово сдержал!

– Как сдержал? – спросил Маркел.

– А твоё какое дело? – сердито воскликнул Яков. – Ты мне судья? У тебя брат на руках помирал?! А какой был брат! Какие сапоги тачал! Пол-Можайска в его сапогах ходило. Бывало, куда ни сунешься, везде спрашивают, не Максимов ли я брат. Максимов, говорю. Ох, говорят, золотые руки у твоего брата, какие сапоги он строит, какая кожа на них мягкая. А после мы эту кожу сожрали! Нарезали на полоски и варили в кипятке, такая была голодуха. Но всё равно не помогло, брат вскоре помер. А Ермаку что?! У него на Карачином острове гулянки каждый день!

– Откуда гулянки?! – удивился Маркел.

– Отовсюду! – злобно сказал Яков. – Здешние народцы наезжали, их князьки, с которыми он снюхался. Приезжают к нему, поят грибной водкой, девок к нему возят, а мы сиди за стенами и помирай!

– Так, говоришь, здешние князьки сами к нему ездили? – спросил Маркел.

– Сами, а как же! – гневно ответил Яков. – Потому что если не хотели бы, так Ермак их в здешних лесах ни за что не нашёл бы. А так чего искать, когда они сами к нему прут. Да и не только в ту зиму так было, а как нам знающие люди говорили, это с самого начала повелось, когда Ермак ещё только пришёл сюда и Кучум собрал на него войско отбиваться. Много к Кучуму тогда сошлось войска, эх, думал Кучум, сейчас я Ермака побью! А что на поверку вышло? Как только Ермак со своими ворами-казаками из стругов на берег вышел да как стрельнул из пищалей, так сразу побежало Кучумово войско! Не хотели они за него биться.

– А за Ермака? – спросил Маркел.

– И за Ермака не хотели. Зато Ермак их не неволил, говорил: живите как хотите, молитесь кому хотите, мне до этого нет дела, а только давайте ясак!

– А Кучум?

– А что Кучум? Не любят его здешние! Он же не только ясак собирал, а он ещё их неволил переходить в его агарянскую веру. А здешние вогулы что? Да и татары здешние, все они испокон веку болванам кланялись. И тут вдруг пришёл Кучум из Бухары, убил их хана Едигера Тайбугиновича и велел всему здешнему народу переходить в его закон. Ох, что тут сразу началось! Мучил Кучум народ, менял им веру… И тут вдруг является Ермак и говорит: а мне до вашей веры дела нет, мне только дай ясак! И к кому народ пойдёт? Вот то-то же! Поэтому Кучум бежал в Барабинскую степь и там кочевал, а Ермак сидел на Карачином острове и с нечестивыми безбожниками пьянствовал, дуванил с ним день и ночь, а мы, его единоверцы, в Кашлыке как мухи мёрли. Брат говорил: Яша, не забудь! И я не забыл. Хотя теперь, конечно, всё уже прошло. Вот только я никак наесться не могу. Всё время голодный! Это мне иногда снится брат, он говорит: ешь, Яша, за двоих, тебе много силы надо, не забудь, кого тебе надо со свету сжить! А я его, бывало, слушаю и думаю: эх, Максимка, Максимка, далеко ты теперь от нас и даже не знаешь, что кого надо было сжить, того уже сжили… А потом стал думать по-другому: а почему это я решил, что Максимка ничего не знает, может, он, наоборот, знает много больше моего – что тот, про кого я думаю, совсем не убит ещё, а он…

И тут Яков опять замолчал. Маркел терпеливо ждал. Но Яков ничего уже не говорил, а, ещё немного помолчав, поднялся, осмотрелся и со злом сказал:

– Где обед? Чего так долго тянут, сволочи!?

И даже махнул копьём. Но после всё же успокоился, начал ходить туда-сюда. После пришёл давешний мальчишка-татарчонок, принёс Якову еды. Яков схватил миску, сел и начал быстро есть. Иногда он поглядывал на Маркела, подмигивал ему, нарочно громко чавкал и облизывался. Когда поел, отдал мальчонке миску и сказал, что у него здесь всё спокойно. Мальчишка убежал. А Яков лёг на спину, положил рядом копьё и сказал, что если он во сне что услышит, или если ему даже что-то померещится, он подскочит и убьёт Маркела! После закрыл глаза и то ли и в самом деле заснул, а то ли только притворился.

Маркел тоже лежал тихо, есть ему почти что не хотелось, а только об одном и думалось – что сейчас можно изловчиться, перетереть верёвку, кинуться на Якова и придушить его, и велеть, чтобы во всём сознался… Да только было же понятно, что Яков из тех, кто лучше даст себя насмерть замучить, но ни словечка не скажет. Так что тут придётся всё вытягивать с добром, если такое, конечно, получится. И с этой мыслью Маркел задремал.

ГЛАВА 46

Но только Яков шелохнулся, Маркел сразу открыл глаза. Яков поднялся, сел, посмотрел на Маркела и сердитым голосом сказал:

– Не спишь? И правильно! Скоро совсем заснёшь, тогда и выспишься.

Маркел ничего на это не ответил, а только подумал, что это конечно же и есть тот самый Яков, о котором говорил Шуянин… Но дальше Маркел думать пока не стал, потому что Яков очень злобным голосом сказал:

– Ты чего так на меня уставился?! Ты на себя посмотри! А на меня смотреть не надо. Поздно на меня смотреть!

– Да я могу и не смотреть, – сказал Маркел. И он и в самом деле отвернулся от Якова и стал смотреть в яму. Потом спросил:

– А где вторая ермаковская могила?

– Это тебе знать необязательно, – сердито ответил Яков. – Да и всё равно тебя туда не пустят.

– А тебя? – спросил Маркел.

– Ну, меня! – нехотя ответил Яков. – Да я и сам туда не пошёл бы.

– Почему?

– Недоброе там место, чёрное. Как и сам Ермак был чёрным, когда его по Вагаю с Атбаша несло!

– А ты видел это?

– Откуда мне было видеть? – удивился Яков. – Я же тогда был уже тут, в нашем ауле, ясырём у Бикеша, а Атбаш это вон где. Бикеш меня в кости выиграл у Ермака, и меня здесь высадили, а сами поплыли дальше, на Атбаш…

– Не криви! – строго сказал Маркел.

– Как это? – растерялся Яков.

– А вот так! – ещё строже сказал Маркел. – Никто тебя ни во что не выигрывал, а ты как плыл, так и поплыл со всеми дальше, и со всеми приплыл на Атбаш. А когда там начало темнеть, тебя в караул поставили. Ну а когда татары ночью из кустов полезли, тогда ты бросил пищаль и сказал…

– Нет! – яростно воскликнул Яков. – Я ничего не говорил! Остолбенел я тогда, вот что! – И спохватился, и спросил: – А ты откуда это знаешь?

– Значит, есть такое место, откуда всё можно узнать, – сказал Маркел, после залез за пазуху, достал нательный крест и показал его Якову.

Яков тяжело вздохнул и отвернулся.

– Яша, – тихим голосом сказал Маркел. – Ещё не поздно повиниться. Господь и не таких прощал.

– А Ермака простил?!

– Ермак сам за себя ответит, а ты за себя отвечай! – уже очень строго продолжил Маркел. – Так вот, Яша, дело тогда было так: вы пристали к Атбаш-острову, все стали готовиться к ночлегу, но тут вдруг подходит есаул Шуянин, берёт вас троих и ставит в караул. Караул тогда был вот какой: ты, а с тобой Ванька Волдырь и Мишка Заворуха. А ночь тогда была темнющая…

Яков насупился, долго молчал, потом настороженно спросил:

– Ты кто такой?

– Маркел Косой, стряпчий Разбойного приказа, из Москвы. Дело у меня: сыскать того, кто Ермака убил. И кто Ермаковы вещицы украл – саблю и пансырь, царские подарки.

Яков ещё сильней нахмурился, сказал нетвёрдым голосом:

– Атамана Ермака Тимофеевича убил ханский даруга Кутугай. Ткнул копьём в горло и убил. Я это сам видел. Могу побожиться.

– Это необязательно, – сказал Маркел. – Так все, кого я спрашивал, показывают. А кто такой мурза Кайдаул?

– Мурза Кайдаул приятель мурзы Бикеша, – уже смелей ответил Яков. – Когда всё это приключилось, Бикеш у себя сидел. А Кайдаул со своими людьми пошёл на Атбаш. Там они нас в засаде поджидали, но нам про это было неведомо.

– И что Кайдаул? – спросил Маркел.

– Он на Ермака накинулся, Ермак стал от него отбиваться. И может, и отбился бы, но тут Кутугай подскочил и сбоку всадил ему копьё прямо под шлем.

– И ты хорошо рассмотрел?

– А чего там было рассматривать?! Я от них, может, в пяти шагах стоял.

– Руки тебе связывали?

– Нет.

– А! Если не связывали, значит, ты им добром поддался!

– Не поддавался я! – выкрикнул Яков. – А онемел я. Остолбенел! Оно же вдруг ни с того ни с сего началось! Стоял я в карауле, было тихо. И никакой грозы тогда не было, небо было чистое, луна светила. Я стою, смотрю перед собой, а там кусты, и по бокам кусты… И вдруг вижу, прямо передо мной ветка отгибается – и из-за неё выходит татарин. А за ним ещё татарин, и ещё. Много их оттуда вышло. А я стою как столб, держу перед собой пищаль и думаю: надо фитиль поджечь…

– А почему не закричал?

– Не захотел! – Эти слова Яков сказал очень сердито, даже в ярости. И так же яро продолжал: – Не захотел я кричать! Вот не захотел, и всё! Яша, мне Максим шептал, Яша, молчи! И я молчал.

– А дальше что?

– Они пищаль у меня отобрали, а самого меня взяли под руки и повели перед собой. Я шёл, молчал. Тихо было, только мошкара зудела. И только когда мы вышли к берегу, вдруг впереди кто-то как закричит: «Татары!». Ну и дальше началось всё это, вспоминать не хочется.

– А замолить грех хочешь?

Яков молчал. Потом не своим голосом сказал:

– Ермак был очень строгий атаман. Чуть что не по его, сразу виновного в мешок, ещё камней в мешок, для весу – и в воду. Многих он так перетопил! Ну да, может, так оно и было нужно, я не знаю.

– Ладно, – сказал Маркел. – Это пока что к делу не относится. Рассказывай, что было дальше.

– А что было! – сердито сказал Яков. – Перебили они наших всех. А кого перебить не успели, те повскакали на струги и уплыли в Кашлык. А мы остались. Кутугай сразу стал кричать, что если это он убил Ермака, то ему должно достаться и всё Ермаково добро. А Кайдаул сказал: нет! Сперва, сказал, мы должны Ермака убить совсем. Заколоть копьём – это ещё не убить, а утопить его надо! Вот что Кайдаул тогда придумал! Это из-за того, что у них так считается, что если человек утонет, тогда он лишается души и уже никогда не оживёт. Поэтому им всем такие Кайдауловы слова понравились, Ермака оттащили к воде и опустили туда с головой. И так держали до утра, а утром положили в лодку, прикрыли ветками и поплыли обратно. И меня взяли с собой.

Тут Яков опять замолчал. Тогда Маркел спросил:

– И куда вы поехали? Сразу в аул к Бикешу?

– Нет, – ответил Яков и поморщился. – Мы сперва остановились в одном очень недобром месте. Там ни кустов, ни трава не растёт, а там только посреди камней стоит каменный столб, а перед ним каменная же колода. И вот сняли с Ермака шлем, пансырь, кафтан, сапоги и всё остальное прочее, положили его на колоду, сели перед ним и начали пировать. И как только кто скажет здравицу, тому сразу дают лук, он встаёт и в Ермака стрелу пускает. Говорили, кровь текла из Ермаковых ран, как у живого. Но так это было или нет, не знаю, я не видел. Я был на дальнем костре костровым. И так они день пировали, а после ещё, а на третий день приехал человек от муллы и стал кричать, что мулла всех проклянёт, если они это безбожие не прекратят. И перестали мурзы пьянствовать, велели гасить костры. Потом мы пошли к реке, переплыли на эту сторону, как раз стало темнеть, и понесли Ермака к кладбищу, сюда, и похоронили здесь, где эта яма. Мулла назавтра приходил, посмотрел и ушёл, ничего не сказавши. Так Ермак здесь и лежал до самых холодов, и лежал бы дальше, он же лежал чин чином, за оградой… Но вдруг люди стали поговаривать, что у Ермака на могиле будто свечка светится. Мулла разгневался и велел, чтобы убрали Ермака отсюда. И унесли в другое место и там закопали.

– И ты с ними тоже закапывал? – спросил Маркел.

Яков утвердительно кивнул.

– И пансырь с саблей на могилу положили, да?

Яков опять кивнул. Маркел ещё подумал и спросил:

– Зачем ты мне всё это рассказываешь?

Яков помолчал, облизал губы и ответил:

– Хочу душу облегчить. Да и ты никому не расскажешь. Потому что убьют тебя завтра!

– Кто?

– Может, и я убью. Не Ермака, так хотя бы тебя!

И Яков тихо засмеялся. Потом уже серьёзным голосом продолжил:

– Бикеш хочет, чтобы я тебя убил. Это ему кам так накамлал, что надо, чтобы один урусут убил другого урусута.

– И что ты?

– А что я? Я человек подневольный, ясырь. А могу и не убить! Могу даже больше! Хочешь, отведу тебя на новую Ермакову могилу? Или робеешь?

Маркел молчал, думал. Яков тихо засмеялся и опять сказал:

– Робеешь! А ведь это здесь недалеко! Верёвку с тебя срежу – и за мной!

Маркел молчал. Ему очень хотелось верить Якову, но была опаска…

ГЛАВА 47

Вдруг Яков сердито сказал:

– Прозевал ты свой случай, москва!

Маркел обернулся и увидел, что от аула к кладбищу идут новые сторожа, опять трое местных мужиков, все с копьями. Эх, не судьба, подумалось. Или, может, просто ещё рано? И Маркел мысленно перекрестился.

Подошли новые сторожа, спросили, как дела. Яков сказал, что всё в порядке, развернулся и пошёл в аул. Маркел смотрел ему вслед и не знал, что и думать.

А сторожа опять сперва проверили Маркелову верёвку, а после развели костёр и стали готовить перекус. Маркел лежал, смотрел на них, а сам думал о Якове и о его словах. Сторожа начали перекусывать, а Маркел опять думал о Якове. Стало темнеть, сторожа, уже перекусив, сидели у костра и говорили о чём-то своём, а у Маркела в голове опять был один только Яков со своими рассказами. А о чём ещё было думать? О том, что завтра вернётся посыльный с Атбаша, и Бикеш велит отрубить Маркелу руку? Или о том, что накамлает кам? Поэтому Маркел и думал только о рассказах Якова и всё хотел понять, что в них правда, а что кривь. Но получалось так, что всё могло быть правдой и всё кривью. Ничего заранее не угадаешь. Подумав так, Маркел лёг поудобнее и приготовился заснуть.

Но сон всё не шёл и не шёл! Маркел лежал, смотрел на сторожей, те по-прежнему сидели у костра и даже не собирались ложиться. А если бы они и легли, и заснули все трое? Ну, досадливо думал Маркел, и перетёр бы он верёвку, а что дальше? Куда после идти? Один он ничего здесь не найдёт. Так, может, зря он не поверил Якову? Или не зря?

И тут вдруг кто-то осторожно кашлянул. Маркел оглянулся и увидел лежащего рядом с ним Якова. Маркел покосился на костёр. Там все сторожа спали. Или лежали, притворяясь спящими. Потому что как-то слишком быстро они заснули, подумал Маркел и недоверчиво глянул на Якова. Тот поманил его рукой. Маркел даже не шелохнулся. Тогда Яков шёпотом сказал:

– Пять вёрст по лесу. И дальше я дорогу тоже знаю. До утра выйдем к реке, а там нас лодка уже ждёт. Ну чего?!

Кривит, тут же подумал Маркел, вот только зачем ему это? Или у него такая служба? И Маркел поморщился. А Яков уже с горечью заговорил:

– Эх, москва! Ты теперь не только одного себя, а ты и меня убиваешь! Знаешь, что мне будет, если меня сейчас вдруг хватятся?

Маркел ещё раз обернулся на догоравший костёр и на лежащих возле него сторожей. Брехня это, не верь, думал Маркел, они тебя убить хотят. Но тут же подумалось: а пусть хоть и убьют! А по-другому разве не убьют?!

И тут вдруг Яков подал ему нож. А, будь что будет, подумал Маркел, схватил нож и одним махом перебил верёвку. Яков радостно оскалился, поднялся и, стараясь не шуметь, первым шагнул в кусты. Маркел ступил за ним. Они пошли по перелеску. Они шли всё быстрей и быстрей. Потом, выйдя на тропку, побежали. Маркел старался не отстать от Якова. А Яков бежал очень быстро. Лес был густой, темнющий, но луна светила ярко – и на тропе было светло, бежать было просто.

Вдруг сзади, вдалеке, заухал филин. Яков остановился, прислушался. Филин опять ухнул. Яков матерно ругнулся и сказал:

– Гады! Почуяли! Давай!

И повернул с тропы. Теперь бежать стало трудней. А вскоре они и вовсе перешли на шаг. Яков шёл первым, утирался, говорил, что здесь их искать не должны, здесь же места очень недобрые, поэтому искать их будут возле пристани. Так что пока там разберутся что к чему, они пять раз успеют дойти до кладбища.

– Да это даже и не кладбище, там только одна могила, – сказал Яков. – И на ней пансырь и сабля, и…

Тут Яков вдруг замолчал, остановился и прислушался, опять ругнулся и ещё раз повернул. Они шли очень быстрым шагом. Лес был не такой уж и густой, но они всё время поднимались в гору. Маркел вскоре стал задыхаться, а потом совсем остановился. Остановился и Яков, и опять стал прислушиваться. Маркел не удержался и сказал, что пять вёрст они уже давно прошли, а где Ермакова могила?

Яков помолчал и нехотя ответил, что он заблудился. И прибавил:

– Я там только один раз был! Да и небо теперь вон какое!

Небо и в самом деле плотно затянуло тучами, луна исчезла, и стало темно.

– Ну и как нам теперь быть?! – спросил Маркел.

Вместо ответа Яков тяжело вздохнул. Маркел строго сказал:

– Ты что-то не договариваешь. А ну перекрестись!

Яков не стал креститься. Но и глаз не отводил.

– А! – гневно сказал Маркел. – Я так и думал. Но меня-то за что, Яша? Я не Ермак и твоих братьев голодом не изводил!

Яков молчал. Маркел поднял нож – тот самый, который дал ему Яков. Яков посмотрел на нож и отвернулся. В лесу зашумело.

– Это перед грозой, – сказал Яков. – Гроза будет сильная. А когда Ермака убивали, никакой грозы не было. Врут люди!

– Ты мне зубы не заговаривай, – сказал Маркел. – А вот посмотри сюда!

Яков опять повернулся к Маркелу. Маркел приставил ему к горлу нож. Яков молчал. Ветер шумел в лесу всё громче. Яков откашлялся и начал говорить:

– Это очень хорошо, что мы с тобой заблудились. А не заблудились бы, пришли туда, так там тебя сразу бы убили!

– Почему вдруг обязательно убили?

– Потому что нас там ждут! Потому что они знают, что я приведу тебя. Потому что кам сказал: тебя надо убить, а не убьём, всем нам будет беда! Вот я и вёл тебя. А вот дальше вести не хочу! Потому что заблудился я!

Маркел молчал. Потом спросил:

– А зачем ты им для этого? Они меня и без тебя могли туда свести. Заврался ты.

– Нет, не заврался! – сказал Яков. – А это кам учил, что ты должен сам туда прийти, и тогда колдовство будет сильное. А если не сам придёшь, тогда несильное. И вот меня к тебе и подослали. И вот я тебя и заманил!

Маркел молчал, смотрел на Якова. Потом спросил:

– И там, на той могиле, Ермаковы сабля с пансырем лежат, так, да?

Яков кивнул. И сразу прибавил:

– Но там Бикешевы люди тебя ждут!

– Ну что ж, – сказал Маркел. – Значит, такова моя судьба. Веди! Или робеешь?

Яков постоял, помялся, а после тяжко вздохнул и повёл. Было темно, всё небо в тучах, даже звёзд видно не было. И вдруг пошёл дождь. Он хлестал всё сильнее, выл ветер, начали сверкать зарницы. Тут без колдовства не обошлось, думал Маркел, это кам камлает, путает тропу, ну да не на тех напал, – и поспешно, истово перекрестился. Дождь продолжал хлестать, Яков идущий впереди, начал о чём-то говорить, но Маркел не слушал, а уже прикидывал, как быть, когда они выйдут на кладбище, у них же только один нож, эх, надо было прихватить копьишки, чего они там у костра валяются…

Вдруг Яков замолчал, остановился, утёр лицо от дождя, внимательно осмотрелся по сторонам и приглушённым голосом сказал:

– Здесь где-то.

Маркел тоже осмотрелся и ничего не увидел. Тогда Яков, меленько, таясь, перекрестился и шагнул вперёд. Маркел шагнул следом. Они обошли кучу валежника, вышли на поляну и увидели…

ГЛАВА 48

Да только что там можно было рассмотреть? Вначале Маркел совсем ничего не видел, а потом вдруг сверкнула молния, и он успел заметить, что посреди поляны стоит высокий деревянный болван – толстый столб с поперечиной, на столб надет пансырь, а поперечина продета в рукава, и эта поперечина в правой своей как бы руке держит саблю. И никого там рядом нет!..

И сразу опять стало темно. Но, правда, дождь стал понемногу стихать.

– Видал? – с гордостью воскликнул Яков. – Как я и говорил – та сабля! И тот пансырь.

– И здесь Ермак лежит? – спросил Маркел.

– Нет, – сказал Яков, – не здесь. У него вообще нет могилы. Они тогда, как только его на том кладбище выкопали, так сразу отнесли и бросили в Иртыш. Теперь он в Иртыше лежит, вот где. А здесь только их болван стоит, у болвана пансырь ермаковский и сабля тоже его. Татары, которые сюда приходят, всякие мурзы богатые, кланяются сабле с пансырем, и те дают им удачу. А Ермаку татары кланяться не стали бы.

И он ещё что-то сказал, но Маркел его уже не слушал, а наугад шагнул вперёд, после шагнул ещё…

Опять сверкнула молния, болван был совсем рядом. Рожа у него была кривая, тёсанная топором, глаза и губы чуть намечены. Но Маркел на рожу не смотрел, а только на пансырь и думал, что это тот самый и есть – немецкой работы, мудросный, – и сабля та же, турская. Теперь всё это было легко рассмотреть, потому что дождь закончился, из-за туч вышла луна. Маркел ступил ещё вперёд, взялся за саблю и подумал, что, может, это даже к лучшему, что Ермака здесь нет, а то как это было бы – с чужой могилы брать чужие вещи? Грех какой! А так это уже болван чужое взял, а Маркел у него отбирает своё, царское, и отвезёт в Москву, и царь ему там за это…

Но тут вдруг Яков сзади закричал:

– Маркел!

Маркел вырвал у болвана саблю, быстро обернулся и увидел, что сзади него стоит кам, а за ним Бикеш со своими людьми. Людей было много, но Маркел смотрел только на кама. Кам был в большой мохнатой шапке с оленьими рогами и в широкой распахнутой шубе, расшитой яркими лентами. В одной руке кам держал бубен, в другой колотушку – и не шевелился.

– Брось саблю! – тихо сказал Яков. – Маркеша, брось, хуже будет!

Но Маркел и не думал бросать саблю, а только ещё выше её поднял, и даже встряхнул. Тогда и кам тряхнул бубном и, приплясывая, боком-боком подошёл к Маркелу. От кама разило мухоморами, глаза у него были дикие, рот широко раскрыт. Маркел хотел сразу ударить его саблей…

Но не смог! Рука не двинулась. А кам громко, хищно засмеялся и начал скакать вокруг Маркела, бить в бубен и кричать, да ещё громко бренчали колокольцы, которыми была обшита его шуба. Кам бегал, прыгал, плясал, приседал, снова вскакивал, кричал, пел, плевался. Маркел стоял столбом, не мог пошевелиться. Так же и татары никто с места не сходил, тоже, наверное, остолбенели. И это всё тянулось и тянулось! Дождь давно кончился, ярко светила луна, а кам всё скакал вокруг Маркела, бил в бубен громче и громче… А после вдруг остановился, подбросил бубен вверх, крикнул «хей, хей!» – и бубен назад не вернулся, застрял в небе. Маркел хотел поднять голову и глянуть вверх, но голова не двигалась и даже глаза не косили. А кам, продолжая скакать, подбросил вверх колотушку – и она тоже исчезла. И почти сразу же бубен заухал где-то высоко над головами. Кам засмеялся и опять начал плясать, повизгивать, хрипеть, а после вдруг выхватил из шубы два длинных ножа и начал с ними плясать, подбрасывать их и ловить за рукояти, а после схватил их, остановился, осмотрелся – и воткнул себе в бока! Татары дружно охнули. А кам вырвал ножи из боков, ножи были в кровище, и опять начал их подбрасывать, ловить, теперь уже за лезвия, и вновь подбрасывать. А Маркел стоял как пень, с занесённой рукой, держал в ней бесполезную саблю – и хоть ты кричи!

Но даже не кричалось. А кам опять схватил ножи за рукояти и, продолжая плясать, теперь с каждым кругом всё приближался и приближался к Маркелу, и всё размахивал ножами, размахивал, вверху, было слышно, колотушка била в бубен, Маркел стоял столбом с саблей в руке, кам подскочил к нему, замахнулся ножами, татары опять дружно вскрикнули…

Но с Маркела вдруг как колдовство свалилось! И он рубанул кама саблей! Чуть надвое не развалил! Ну, ещё бы, сабля-то какая! Кам упал на землю и залился кровью. Стало тихо. Потом сверху, с неба, упал бубен, за ним колотушка. Кам корчился, плевался кровью и что-то хотел выкрикнуть, но у него не получалось. Маркел смотрел на кама и молчал. Татары вразнобой шушукались: «Шайтан! Шайтан!» Бикеш, стоявший впереди татар, вертел головой туда-сюда, наверное, искал кого-то…

И тут первым опомнился Яков, схватил Маркела за рукав и, ничего не говоря, потащил его за собой прочь с поляны. Сначала они просто шли, потом побежали, а татары всё стояли на полянке и не знали, что им делать с камом – так это было, наверное.

ГЛАВА 49

Бежали они тогда долго. Луны из-за деревьев видно почти не было, земля после дождя скользила. Маркел прижимал саблю к груди и думал, только бы не уронить. А больше ни о чём не думалось – ни о болване, ни о каме-колдуне, ни о татарах, ни даже о том, чья это сабля и что будет Маркелу за то, если он вернёт её в Москву. Бежал – и всё, старался не отстать от Якова.

Потом лес кончился и началось болото. Яков побежал прямо в него, Маркел побежал за ним следом. В болоте оказалась тропка, бежать по ней было удобно. Небо начало светлеть, и стало видно, что болото здесь очень большое, без края, но в одном месте темнел лес. Вот они к этому лесу и бежали.

Пробежав примерно полпути, Яков остановился, подождал Маркела и сказал, что надо делать привал. Маркел, тяжело дыша, сразу сел на кочку, положил саблю себе на колени и начал её осматривать. Сабля по всем приметам была настоящая, царская: ножны и черен хоз серебряный, чеканен; по обе стороны от черена слова татарские и травы золотом. Да это же, думал Маркел… И ничего не думалось, а просто голова горела! Маркел опять смотрел, смотрел на саблю, просто не мог глаз отвести!..

Потом, опомнившись, привстал, прислушался, ничего не услышал и настороженно спросил:

– А что татары?

– Ничего, – насмешливо ответил Яков. – Небось наложили в порты, когда ты кама ухайдакал. И саблю унёс! Что они теперь Кучуму скажут? А как умалчивать?

Маркел провёл рукой по сабле и сказал:

– Мне было велено вернуть саблю и пансырь. А у меня только сабля.

– В другой раз придёшь, возьмёшь и пансырь, – сказал, усмехаясь, Яков. – А пока хотя бы саблю донести.

А и верно, подумал Маркел, и спросил:

– Где это мы сейчас?

– Это Толбосе-бурен, болото, – сказал Яков. – Я эти места знаю хорошо. Меня Бикеш прошлой зимой через это болото вон в тот лес за дровами гонял, я тут все кочки изъездил. А вот туда, – он показал, – через тот лес и дальше налево, будет тропа, про которую я тебе говорил, да ты не слушал, а по той тропе мы выйдем к Иртышу, к Вагай-аулу, его зимним жилищам. Там сейчас нет никого. А лодки есть! Мы возьмём одну и поплывём…

– Куда?

– Домой, куда ещё! – сердито сказал Яков и вздохнул.

А Маркел подумал: это верно, дома ничего хорошего его не ждёт. Ну да и здесь с него с живого шкуру снимут. И тоже вздохнул.

– Хватит, вставай, – сказал Яков. – А то уже светать начинает.

И они пошли дальше. Пока шли до леса, совсем рассвело и показалось солнце. Вошли в лес, напились из криницы, дальше ещё прошли, и там Яков показал землянку, в которой он зимой, бывало, останавливался. А теперь он только залез туда, достал горшок крупы, они её сырьём поели, запили водой. После Яков вытащил кусок рогожи, Маркел увернул в неё саблю, чтобы было неприметно. А так на всякий случай у него был нож, который ещё на первом кладбище дал ему Яков. А теперь Яков взял себе второй из тайника под лежанкой.

– Хороший нож, – сказал он про него. – Ещё со службы, из дома. И это всё, что у меня от Можайска осталось.

– А остальное где? – спросил Маркел.

– Где-где! – передразнил его Яков. – У Ермака спроси!

– А что Ермак?

– А то! Когда мой брат Максим умер…

Тут Яков сбился, поморщился, немного помолчал и начал снова:

– Ну, это когда Ермак ушёл на Карачин-остров со всеми харчами, а нас оставил в Кашлыке, и мы там за зиму почти что все от голода померли… И вот весна пришла, а подмоги из Москвы нам нет! Что делать? Два десятка нас всего осталось, чуть живых. И мы позвали Ермака к себе. И он пришёл. Мы открыли ворота, вышли, вытащили весь наш огненный запас, а это семь пудов пороху и три мешка пуль, и вот стоим, ждём. И нас на ветру качает! А он крепкий такой, кряжистый, вышел вперед всех своих, на нас хитро поглядывает, спрашивает: «Вы кто такие?» Но мы уже учёные и отвечаем: «Мы твои братья-товариство, здоров будь, атаман хороший!» А он опять усмехается и говорит: «Какие же вы братья и какие вы товариство, когда вы в царских шапках и в царских кафтанах?!» «Так, – говорим, – а в чём нам ещё быть, когда нас так одели?!» «А мы вас переоденем! – говорит Ермак. – А ну снимайте это всё!». А своим командует: «А вы несите!» Ну и что? Сняли мы своё стрелецкое, подбежали ермаковы люди и подожгли его. А нам раздали другое – поношенное, конечно, старое, татарское, только одно название что казачье. Вот так от всего нашего стрелецкого вида только одни бердыши и остались. И так мы и проходили с бердышами всё то лето, и в тот поход на Атбаш мы пошли с бердышами, и в ту последнюю ночь я тоже с бердышом стоял. Пищаль и бердыш, как положено. Нас казаки так и дразнили: бердыши. А мы не обижались. Разве что… Ну да и ладно! Не до этого всего сейчас. Вставай!

Маркел встал, и они пошли дальше.

ГЛАВА 50

Вначале они шли по лесу, потом опять по болоту, перешли в другой лес и там пошли по бурелому, по чащобе. Идти было очень неудобно. Маркел сперва терпел, а после не выдержал и спросил, что неужели здесь нет никакой другой дороги. Есть, конечно, сказал Яков, но мало ли кого можно на ней встретить. Маркел подумал и спорить не стал. Так они прошли ещё немного, солнце взошло высоко и стало припекать даже в лесу. Маркел снял шапку, утёрся…

И вдруг раздался конский топот. Кони, было слышно, не подкованы.

– Это на дороге, – сказал Яков. – Саженей сотня до неё.

Топот приблизился, потом начал стихать.

– Проскакали от нас на Кашлык, – сказал Яков. – Может, и по наши головы. А кони не наши. У Бикеша дурные кони, а эти правильно объезженные.

И они пошли дальше. Теперь Яков начал забирать к дороге. Вскоре они вышли на неё. Дорога, по тамошним меркам, была очень широкая – двум подводам запросто разъехаться. На дороге были видны свежие следы. Кони и вправду были не подкованы. И их было с полдесятка.

– Чёрт их знает, где они их взяли! – сказал Яков. – И кто они сами такие, тоже чёрт их знает.

Яков и Маркел сошли с дороги, отошли шагов на двадцать в сторону и так, рядом с дорогой, пошли дальше. Шли они не очень долго. Но когда дошли, сразу из леса выходить не стали, а вначале подкрались к опушке и посмотрели оттуда. Впереди, возле реки, стояло около двух десятков полуземлянок, а дальше, на самом берегу, виднелась пристань с лодками.

– Это Вагай-аул, – сказал Яков, – и здесь никого сейчас не будет, потому что это зимнее жильё. Они здесь все так живут, на два жилья: одно летнее для летних работ, и второе зимнее, для зимних. Летнее у них вон там, – и показал вперёд, где, на другом берегу Иртыша, виднелись какие-то странные домики.

– Это юрты, – сказал Яков. – Весной ставятся, осенью снимаются…

И замолчал, потому что увидел, как из-за ближайшей к ним полуземлянки выходит татарин при сабле, в наборной кольчуге и в шлеме. Татарин вёл коня, конь был очень хорош, а по другую сторону коня шёл старик, одетый по-простому. Старик что-то говорил, татарин согласно кивал. Потом старик остановился, татарин вскочил в седло, огрел коня камчой, поскакал по дороге и скрылся в лесу.

– На Кашлык поехал, – сказал Яков. – Это из тех, кого мы в лесу слышали. Не наши это удальцы! Что-то у татар случилось очень важное.

И он опять стал смотреть на аул. Старик постоял, посмотрел на дорогу, а после развернулся и ушёл к себе. Маркел и Яков, ещё немного подождав, вышли из леса и пошли к стариковской полуземлянке.

Когда они подошли туда, то увидели, что старик сидит на завалинке и с интересом смотрит на них. Яков поприветствовал старика и спросил, что это за человек сюда только что приезжал. Старик усмехнулся и ответил:

– Я не помню. Совсем старый стал.

– Нам очень надо, – сказал Яков.

– А вы кто такие? – спросил старик.

– Зачем это тебе? – ответил, усмехаясь, Яков. – Всё равно опять сразу забудешь.

– Э! – сказал старик. – Бывают такие дела, которые никто забыть не может. Вот как уже сколько лет прошло, а я как сейчас вижу, как грязный пёс Кучум отрубает голову отважному и великодушному Едигер-хану.

– Но разве Кучум сам рубил? – спросил Яков.

– Нет конечно, – ответил старик. – Но пальцами он щёлкал. Повернулся к палачу и щёлкнул! И покатилась голова! Не стало больше Едигера рода Тайбугинова, пришёл к нам лживый пёс Кучум, стал нас силой загонять в свою обманную веру! Но всякое злое дело рано или поздно наказывается. Так теперь случилось и у нас: идёт из Мугольской земли Сейдяк-хан, родной племянник хана Едигера, и он примерно посчитается с шелудивым псом Кучумом, не по праву захватившему чужой улус, ибо Кашлык всегда был Тайбугинским, и всегда у нас было много мяса и араки, всегда нас ласкали наши жёны и уважали наши сородичи… Пока не пришёл пёс Кучум. Ну да теперь недолго ему осталось! Сейдяк уже совсем близко, да вы только посмотрите туда!

И он указал на ту сторону Иртыша, на летние жилища Вагай-аула. А там и в самом деле всё было уже совсем по-другому, прежнего покоя и в помине не было, а поднялась какая-то суета, люди бегали между юртами и что-то кричали.

– Глупцы! – сердито продолжал старик. – Они собираются бежать. Они страшатся одного имени Сейдяка, они не знают другой жизни. А я знаю! Я прекрасно помню, как славно мы жили при Едигере, и поэтому никуда не бегу. Я всё помню, что было когда-то… А вот недавнее совсем в голове не держится.

– Ха! – весело воскликнул Яков. – Тогда я тебе сейчас напомню. Тот человек, который только что приезжал к тебе, это посыльный Сейдяка. Так?

– Может, и так, – сказал старик сердито. – А вы кто такие?

Но Яков уже не слушал его, а развернулся и пошёл к пристани. Маркел поспешил за ним, держа рогожу под мышкой. В рогоже была увёрнута сабля. Старик смотрел на рогожу и делал это так пристально, будто видел всё насквозь. Маркел не выдержал, перекрестился и поспешил за Яковом.

На пристани они быстро, не мешкая, сели в первую попавшуюся лодку, выгребли на стрежень и поплыли. Яков задумчиво сказал:

– Непростые здесь у них пошли дела. Ну да, может, нам это на пользу будет. Не до нас им сейчас станет, ох, не до нас совсем!

ГЛАВА 51

И так оно сперва и было: Маркел и Яков плыли по реке одни. Никто не плыл им навстречу и никто их не обгонял, с берегов не окликал и тем более не постреливал. Ну так и чего стрелять, когда они плыли по самой середине Иртыша, по стрежню, потому что, как сказал Яков, пока стрелы до них долетят, они будут уже на излёте, и их хоть рукой лови. Ермак, тут же прибавил Яков, если не знал, где татары, всегда плавал только по стрежню, а как только татары выскакивали на берег и начинали стрелять, он сразу же приказывал грести к другому берегу, куда татарские стрелы вообще не долетали, и казаки плыли себе дальше и только посмеивались. И с ходу взяли Кашлык!

– Но, – тут же прибавил Яков, – я сам этого не видел, я тогда был ещё в Можайске. Мы позже пришли.

– А когда вы плыли на Атбаш, – спросил Маркел, – татары тоже бились с вами?

– Нет, никаких битв не было, – ответил Яков. – Тогда было тихо. Кучумова войска мы совсем не видели, а те татары, которые здесь по аулам живут, все нас хорошо встречали. Робели! Ну и мы были довольные. Один только Ермак был очень злой. Казаки говорили, что они его таким раньше никогда не видели.

– Почему так? – спросил Маркел.

– Ну, говорят, – нехотя ответил Яков, – человек свою смерть издалека чует. Вот даже взять…

И, спохватившись, замолчал, перехватил весло поудобнее, и ни о чём уже не заговаривал, и даже не оглядывался на Маркела. Долго они плыли молча! Трижды проплывали мимо аулов, но даже и не думали к ним приставать, да там и людей видно не было. Да и просто не было охоты выходить на берег, потому что мало ли что те утрешние конные могли народу рассказать! Вот о чём думал тогда Маркел и хмурился. Единственное, что его в тот вечер радовало, так это что они плыли уже не вверх, а вниз по течению, и оно было довольно быстрое. Так что ещё день-два, и они выйдут с Иртыша на Тобол, а там и до Тавды рукой подать, а от Тавды…

И так далее. А пока что, когда начало темнеть, они выбрали место поглуше, причалили к берегу, развели костёр, приделали к ножам шесты, набили в затоне рыб, запекли их и перекусили. Потом просто сидели у огня, рассматривали саблю, Маркел с пятого на десятое рассказывал о своей службе в Разбойном приказе, Яков слушал, улыбался. А потом также с улыбкой вдруг сказал, что не ждут его в Можайске, да и брат Максим ему каждую ночь снится, говорит, айда со мной.

– А ты? – спросил Маркел.

– Я и сказал: айда! – уже без улыбки ответил Яков. – И он мне сразу руку подал. И эта рука будто лёд!

– А ты что?

– Вырвал руку, что ещё! И убежал.

– Вот и славно! Значит, будешь жить, раз вырвался, – сказал Маркел.

– Э! – снова улыбаясь, сказал Яков. – Если приснился, значит, смерть.

И разговор на этом как-то сразу кончился. Да и уже совсем стемнело, легли спать. Маркелу долго ничего не снилось, а потом он вдруг увидел, что вот приходит он домой, а там, за его столом, сидит Гурий Корнеевич, рожа кривая, жирная, из Маркеловой миски хлебает. Маркел страшно разгневался и закричал: ты чего это за моим столом расселся?! А Гурий Корнеевич: а ты чего… Ну и не выбирая слов!.. Маркел почернел от гнева, схватил кочергу…

И очнулся, было уже утро. Позавтракали, сели в лодку, положили рогожу под лавку, на сухое место, и поплыли. День был нежаркий, с лёгким ветерком. Сперва Маркел долго молчал и вспоминал вчерашнее, а после вдруг спросил, крут был Ермак или не крут.

– Крут, конечно, – нехотя ответил Яков. – Суд у него был короткий! Чуть что, тебя сразу скрутят, камней за пазуху навалят – и в воду, рыб кормить. И так за всё: убил кого, обокрал, пищаль бросил, саблю потерял, товарища не спас… Ну и много ещё чего разного. И за всё это – на дно. Только если уже совсем какая малая провинность, тогда он просто сунет тебе кулаком в зубы – и дальше пошёл.

– А тебе в зубы совал?

– За что? – удивился Яков. – Я справно служил. Мне только старший брат покоя не давал, каждую ночь снился. И также и в ту ночь, когда меня на Атбаш-острове в караул поставили, я только закрыл глаза… И тут татары! А брат шепчет: молчи, Яшка, не то уши надеру! Он всегда мне уши драл, даже когда я уже стал женатый, в стрельцы записался. Ну и что, что стрелец? Старший брат как старшим был, так старшим и остался. Правда?

Маркел не ответил, у него не было старшего брата, была только сестра Елизавета. И ещё была мать-старушка, которая очень не жаловала Москву, говорила, что она его погубит. А вот не погубила же пока, думал Маркел, и ничего уже у Якова не спрашивал, а грёб себе в полную руку, смотрел по берегам, чтобы татарин с луком где не выскочил, и опять думал о своём. Думал до самого вечера.

А вечером они выбрали место поглуше, подплыли к берегу, нашли небольшую удобную заводь, вытащили лодку на место посуше и спрятали под ней рогожу с царской саблей, а после развели небольшой костёр, зашли в воду и самодельными острогами (правильней, ножами на жердях) набили сколько было надо рыбы, испекли её на костре и сели ужинать. Маркел ел без всякой охоты. Яков спросил, чего он так кручинится.

– Да как чего! – сказал Маркел. – Дело я своё не сделал. Должен был добыть саблю и пансырь, а добыл пока что только саблю.

– Э! – сказал на это Яков. – Да как бы ты пансырь добыл? Как бы ты его с болвана снял, это же не саблю вырвать! Татары бы опомнились – убили!

Маркел молчал. Яков продолжил:

– Да и что пансырь, какой с него толк?! Много было разговоров про него, а что на деле вышло? Кутугай подскочил, ткнул копьём – и пансырь не помог. А вот сабля, та не сплоховала. Ух, они её с тех пор боятся! Видел, как они от тебя кинулись, когда ты на них только замахнулся?! Думаешь, они тебя перепугались? Ермаковой сабли, вот кого! И это она колдуна зарубила, а не ты! И это…

Но тут Яков замолчал, прислушался. Вначале было совершенно тихо, только мошкара зудела, а потом послышались едва слышные, мерные шлепки по воде.

– Лодка! – испуганно прошептал Яков. – Большая!

О, подумал Маркел, это только очень непростые люди в такую позднюю пору на лодках плавают. А Яков уже вскочил и хотел было кинуться в лес.

– Сядь! – строго сказал Маркел. – От беды не убегают!

Яков опять сел к костру. Шлепки вёсел приближались. Было уже довольно сумрачно, а тут, среди кустов, было ещё темней. Маркел отвязал нож от жерди и спрятал его в рукав. Яков сделал то же самое и, не стерпев, сказал со злостью:

– Вот почему мне снился брат! Я так и думал!

– Молчи! – строго сказал Маркел. – Каркать ума много не надо.

И почти сразу же из-за кустов, от Иртыша, к ним выплыла лёгкая длинная лодка-долблёнка. Гребцы мерно гребли, пригнувшись, а позади их, на корме, стоял их старший и смотрел по сторонам. Маркел его сразу узнал! Это был тот самый бухарец, который его в Кашлыке предал, пёс смердячий!

А бухарец весело воскликнул:

– О! Кого я вижу! Ты ли это, уважаемый Маркел-эфенди?

То есть никакого стыда у него не было, он, наоборот, широко улыбался, а его маленькие чёрные глазки так и сверкали неподдельной радостью.

Да, а лодка его тем временем развернулась и остановилась посреди заводи. Гребцы подняли вёсла в ожидании команды. Маркел мысленно пересчитал гребцов, их оказалось восемь. А тогда их было четверо. Да и сам бухарец на этот раз одет куда богаче, чем тогда – и сразу же заговорил уверенно:

– Надеюсь, мы тут никому не помешали? Мы и в дальнейшем не будем мешать. У нас всё своё – и еда, и питьё. Ну и, конечно, если пожелаете, присоединяйтесь к нашей трапезе.

Маркел настороженно молчал. Но бухарца это не смутило – он кивнул своим гребцам, те в два гребка ловко уткнули лодку в берег. Первым из лодки вышел, конечно, бухарец, а уже за ним его гребцы. Они сразу занялись устройством табора, а бухарец подошёл к костру Маркела и остановился. Маркел не сдвинулся с места, тем самым давая понять, что не хочет приглашать его к своему костру. Бухарец усмехнулся и сказал:

– Я так понимаю, ты весьма недоволен тем, как мы с тобой тогда расстались. Ты коришь меня за то, что я не стал выгораживать тебя, а отдал твою судьбу в руки правосудия. А вот я считаю, что я тогда поступил правильно, потому что каждый должен отвечать только за себя, а не за других. Вот что я говорю и вот как думаю. Аллах тому свидетель!

Маркел немного отодвинулся. Бухарец сразу сел к костру и продолжал:

– В нашу последнюю встречу ты неоднократно спрашивал, как меня зовут, а я не отвечал или отшучивался. А вот теперь прямо скажу: меня зовут Ишмет-ага, я из Самарканда. Это неподалёку от Бухары. По большей части я торгую пряностями, дорогими тканями и украшениями. А отсюда я вожу меха. И ещё: если тебе нужно срочно взять взаймы, то я могу дать тебе некоторую сумму под самый ничтожный рост.

Маркел улыбнулся.

– А! – со смехом продолжал бухарец. – Ты, наверное, заключил здесь уже не одну выгодную сделку, поэтому что тебе мои жалкие, смешные предложения! Ведь так?

Маркел уклончиво пожал плечами. Ишмет-ага продолжил:

– Я помню, ты собирался на Атбаш. Ну и как, ты побывал там или нет?

– Побывал, – без особой охоты ответил Маркел.

– И как там поживает наш уважаемый Вахит-эфенди?

– Нашими с тобой молитвами.

– Прекрасно! А что он ещё говорил?

– Говорил, чтобы я никому не передавал того, что он мне поведал.

– Ах, старый хитрец! – сказал Ишмет-ага. – Значит, он-таки выдал тебе кое-какие секреты! Ну что ж, придёт время, и ты поделишься ими со мной. А пока я поделюсь с тобой нашим прекрасным пловом, а то, вижу, ты совсем исхудал и даже почернел от рыбы, которой тебя здесь кормят каждый день. Не так ли?

Маркел усмехнулся. Ишмет-ага оглянулся на своих людей и велел подать еды ему и его товарищу, то есть Маркелу, потому что Якова Ишмет-ага как будто бы совсем не замечал, да и Яков сидел молча и не лез в беседу.

Слуги Ишмет-аги подали два блюда сарацинского пшена, приправленного вяленой кониной. Маркел сразу принялся за угощение. А Ишмет-ага, наоборот, ел мало, а всё больше говорил, то есть рассказывал о всяких разностях: какие кушанья любят в Бухаре и в Самарканде, а какие не любят, какие вина пьют, а какие не пьют и почему не пьют, какие носят халаты, на каких скакунах ездят, какими саблями сражаются, каких девушек покупают в гаремы, каких…

Ну и так далее. То есть Ишмет-ага долго не умолкал, рассказывал очень складно и интересно, но тем не менее Маркелу казалось, что Ишмет-ага себя не слушает, а постоянно зыркает по сторонам, будто хочет что-то высмотреть. Уж не про саблю ли он уже что-то вызнал, опасливо думал Маркел и то и дело поглядывал на свою перевёрнутую лодку, под которой была спрятана та самая рогожка с саблей. И так продолжалось достаточно долго, Яков уже успел заснуть возле костра, небо стало чёрным, наступила ночь…

Как Маркел вдруг заслышал перестук копыт. Это ехало довольно много конных. Ишмет-ага замолчал и обеспокоенно осмотрелся.

– Что это? – спросил Маркел.

– Я думаю, что ничего хорошего, – обеспокоенно ответил Ишмет-ага. – Это едут не простые люди. А у меня в лодке ценный товар!

Топот копыт всё приближался. Потом между деревьями начали мелькать огни. Ишмет-ага негромким голосом приказывал, и его люди ловко и привычно вытаскивали из лодки мешки с товарами и прятали их по ближайшим кустам.

Проснулся Яков. Маркел шепнул ему молчать. Топот усилился, огни быстро приближались. Когда они совсем приблизились, Ишмет-ага сделал знак больше не прятать. Его люди вернулись к своему костру.

Топот поравнялся с заводью и стих. Забренчала конская упряжь, огни задёргались вверх, вниз, потом чей-то голос грозно выкрикнул:

– Кто здесь?!

– Мирные путники, – ответил за всех Ишмет-ага. – Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

– Аллах велик! – ответили ему.

Раздался треск веток, огни приближались. Потом из-за ближайших кустов на поляну вышли несколько татарских воинов в дорогих шлемах и пансырях, и с саблями в руках. За воинами показалась их прислуга, не меньше десятка, и все они были с огнями.

– Кто из вас тут старший? – спросил один из воинов.

– Я, уважаемый, – услужливо ответил Ишмет-ага. – Вот моя тамга. А это мои слуги. – Затем, повернувшись к Маркелу, прибавил: – А это мой ключник. А это мой раб, – и указал на Якова.

– Куда едете, зачем? – спросил всё тот же воин.

– Едем свести концы с концами, – с притворной горечью ответил Ишмет-ага. – Вот, кое-что из того, что осталось, – и он указал на свою лодку. – А остальное ушло за долги. Неисповедимы пути…

– Помолчи! – строго сказал всё тот же воин, обернулся к своим и указал им на лодку Ишмет-аги.

Воины с саблями даже не шелохнулись, а вот их слуги сразу обступили лодку и начали перебирать мешки, которые в ней ещё оставались. Ишмет-ага уговаривал их быть осторожнее, не повредить товары, но татары не очень-то его слушали, и дело кончилось тем, что несколько мешков они забрали, и Ишмет-ага смолчал. Тогда татары повернулись к Маркеловой лодке. Один из слуг приподнял её, и все увидели там старые стоптанные сапоги, а рядом с ними скруток дерюжки. Слуга опустил лодку обратно, а старший татарин сказал, что пора уходить. Слуги несли добычу, воины шли налегке. А после, это было слышно, да и видно по огням, они сели на коней и уехали в сторону Кашлыка. Ишмет-ага сложил руки перед собой и начал шёпотом молиться. Его люди ходили по кустам, подбирали мешки с товарами и грузили их обратно в лодку. Ишмет-ага, отмолившись, повернулся к Маркелу и сказал, что время позднее, а он хочет отдохнуть перед непростым завтрашним днём.

– Потому что, – с горечью прибавил он, – у меня такое предчувствие, что завтра будет ещё хуже.

И он ушёл к себе в палатку, его слуги разошлись по шалашам, а Маркел, чтобы не оставлять дерюжку без присмотра, остался лежать возле костра. С ним рядом остался и Яков. На поляне стало тихо. Маркел лежал на боку, смотрел на догоравшие уголья и вспоминал, как он познакомился с Ишмет-агой и как тот после его предал. Так что, подумал Маркел, доверять аге нельзя ни в коем случае. С этой мыслью Маркел и заснул.

ГЛАВА 52

Но не успел он как следует разоспаться, как его начали трясти за плечи. Маркел открыл глаза и увидел, что это Яков.

– Вставай! – шептал он громким шёпотом. – Скорей! Саблю украли!

Маркел сразу подскочил, спросил:

– Кто?!

– Твой Ишмет со своими людьми! Встали тайком, подняли нашу лодку, взяли саблю и на своей лодке уплыли!

– А ты что?!

– А что я?! Мне нож к горлу приставили! Ну а крикнул бы, меня сразу прирезали. А заодно и тебя, сонного. А так мы живые! И они недалеко отплыли, мы их легко догоним.

– Догоним! – злобно повторил Маркел. – Скотина ты! Предал меня! Как Ермака!

– Ну, ты с Ермаком не равняйся! – задиристо ответил Яков. – Там вон сколько батыров было! Один Кутугай чего стоил! А Кайдаул каков! А мурза Алтанай? И ещё сколько было других! А у тебя один бухарец с дворней, и у них одно шило на всех! Мы их напрямую догоним. Пока они будут плыть вокруг, мы через лес срежем угол!

И Яков ещё что-то говорил, но Маркел уже встал, надел шапку, проверил нож в рукаве и спросил, где дорога. Яков повёл сначала по кустам, потом вывел на тропку, а дальше они уже не шли, а побежали. Маркел то и дело восклицал:

– Скорей, скотина! Догоню, зарежу! – и грозно ругался.

Яков бежал изо всех сил. Маркел, с ножом в руке, едва поспевал за ним. Бежать было очень неудобно – темно, буреломы, и тропка всё время петляла. Саблю украли сволочи, думал Маркел, зачем им сабля, разве мало у них своих сабель, отдайте саблю, сволочи, – ну и так далее. А то вообще просто бежал и ни о чём не думал. И бежали они долго. Ноги стали как свинцовые, а Маркел всё бежал и бежал. Уже даже начало как будто светать. Маркел спросил, далеко ли ещё. Яков ответил, что он сам не знает.

И тут они почти что сразу выбежали на бугор, под которым, с левой стороны, внизу что-то чернело.

– Иртыш! – сказал Яков. И перекрестился.

Маркел тоже вначале очень обрадовался, и только потом уже подумал: ну и что? ну и увидят они сейчас лодку бухарца, а что дальше? Бухарец же будет не по берегу идти, а плыть по реке, и как ты его там достанешь?! Маркел снял шапку и нахмурился. На Иртыше ничего и никого видно не было ни в одну, ни в другую сторону. Яков сказал:

– Ещё не проплывали. Мы успели.

– Да! – яростно сказал Маркел. – Конечно! Вот только как мы будем его из реки вытаскивать? Ты верёвку с собой взял?!

И Маркел засмеялся – негромко. И почти сразу, как ему в ответ, кто-то вдруг истошно закричал – как будто его режут. После ещё раз закричал, после ещё. Или это уже другие кричали? И кричали все три раза справа, ниже по берегу, вниз по течению.

– А! – радостно воскликнул Яков. – Я так и думал! Айда!

И побежал на крик. Маркел побежал за Яковом.

А там, впереди, ещё два раза крикнули и замолчали – уже насовсем. Яков остановился и обернулся. Маркел подошёл к нему, они постояли, подождали, но криков больше не услышали.

– Недоброе там было дело, – сказал Маркел. – Надо нам с опаской быть.

И первым пошёл вдоль берега. Они шли, хоронясь за кустами, без лишнего шума, иногда останавливались, слушали и снова шли.

После наконец Маркел остановился, отодвинул ветку…

А уже солнце взошло…

И Маркел увидел ту большую лодку, уткнувшуюся носом в берег. А на берегу лежали люди, гребцы Ишмет-аги, убитые. Лежали вповалку, кто как. А дальше, выше всех по берегу, лежал сам Ишмет-ага. Он лежал на спине и как будто смотрел в небо. Горло у него было перерезано, вокруг вся трава в кровище. Также и его гребцы все были сильно порезаны. И там же по берегу валялись распоротые мешки, из них торчали товары – где серебряные мисы и кубки, где рульки тонких дорогих материй, где бабьи украшения – по-всякому. Яков подошёл, встал с Маркелом рядом и сказал:

– Искали что-то.

Маркел тяжело вздохнул, перекрестился, вышел к самому к берегу, ещё раз осмотрел зарезанных, потом глянул в лодку. Там было пусто. Украли сволочи, гневно подумал Маркел, так ему что теперь, всё начинать сначала, что ли? И он подступил к самой лодке, заглянул в неё ещё раз…

И увидел: на дне, под скамьёй, среди всякого тряпья, валяется его рогожка! Он сразу вскочил в лодку, наклонился, развернул…

И радостно подумал: черен хоз серебряный, чеканен; огнивцо и на ножнах оковы, и устье, и нижняя окова… Всё здесь, на месте! Маркел поднял голову. Рядом с лодкой в воде стоял Яков.

– Вот, – только и сказал Маркел. – Она!

И протянул саблю Якову, чтобы тот тоже посмотрел, на всякий случай, а то вдруг подмена какая.

Но Яков взять саблю не успел – на дороге, и пока что ещё где-то далеко, затопотали кони. Маркел прижал саблю к груди, прислушался…

А Яков слушать не стал, а подскочил, навалился грудью на лодку и столкнул её в Иртыш, пробежал с ней по воде, лодка разогналась – и он прыгнул в неё, упал на дно, дёрнул Маркела за полу, велел «Ложись!», и тот тоже лёг и затаился.

Так они лежали на дне лодки и не шевелились. Конский топот становился всё отчётливей, а лодку несло медленно, вёсел при ней не было, они остались на берегу. Ну а даже если бы они и были, подумал Маркел, то ни в коем случае сейчас нельзя с ними высовываться, и тогда другие, может, и подумают, что лодка сама плывёт, пустая. Да и как иначе, ведь же и сам Ишмет-ага, и все его люди там, на берегу, лежат, значит, кому быть в лодке, некому…

– Эй! – вдруг раздалось с берега. – Эй, стой!

Но Маркел и Яков, даже не шелохнувшись, лежали на дне, а борта в лодке были такие высокие, что из-за них их видно не было…

Вж! Вж! И лодку аж встряхнуло всю! Это две стрелы в неё воткнулись. Маркел усмехнулся.

Вж! И ещё раз: вж! И ещё! И ещё! А потом и ещё! Последняя стрела была такая сильная, что прошила борт насквозь и вылезла, наполовину, в лодку. Маркел ощупал ту стрелу, на ней был калёный наконечник. Вот это беда, подумалось, как бы это их отвадить?

Но тут само собой отвадилось – те ещё стрельнули пару раз, одна стрела воткнулась в борт, вторая пролетела мимо…

И те перестали стрелять. Вначале было слышно, как они о чём-то спорят, потом их голоса затихли, послышался конский топот, топот быстро удалялся и вскоре совсем затих. А лодка продолжал плыть. Маркел хотел было встать и осмотреться, но Яков удержал его. Маркел, его послушавшись, лежал, не шевелясь, и думал, что хоть лодка у них теперь тяжёлая и неповоротливая, зато они в ней живые и невредимые, и, главное, царёва сабля при них.

ГЛАВА 53

Но долго так лежать не было никакого терпения, поэтому Маркел ещё немного подождал, а после осторожно приподнялся и увидел, что они плывут уже по самой середине Иртыша. Яков тоже выглянул, осмотрелся и сказал, что версты через две-три по правую сторону будет аул, вот только он не помнит, зимний это аул или летний. На что Маркел ответил, что им теперь не до этого, им надо приставать к любому, хоть и летнему, и скорее разживаться вёслами, иначе далеко они не уплывут. А пока что вместо вёсел можно взять скамьи.

Они так и сделали – оторвали от лодки скамьи и стали ими грести. Но делать это было очень неудобно, скамьи были короткие, а борта в лодке высокие, нужно было далеко высовываться, чтобы достать до воды, и можно было перевернуться. Но Господь миловал, они не перевернулись, а благополучно догребли до того аула, он оказался зимний, пустой, они причалили к берегу, выбрали себе самую лучшую лодку, взяли к ней вёсла и погребли дальше. И так гребли весь день, никого на реке не встречая, а если замечали впереди на берегу аул, то сразу поворачивали и объезжали его. Гребли весь день без продыху, умаялись, оголодали. Вечером пристали к берегу, спрятали лодку в кустах, набили рыбы побольше, запекли и съели всю, с костями. И сразу завалились спать, хотя поначалу Маркел думал, что ему после вчерашнего нужно быть настороже, и поэтому он сперва только притворялся, будто спит, а сам держал нож наготове. Но Яков, было слышно, крепко спал, посапывал, и Маркел, не удержавшись, убрал нож, лёг поудобней, прочёл «Отче наш» и тоже заснул. То есть понадеялся на Бога.

И не ошибся – утром проснулся живой, невредимый и с царёвой саблей под боком. Яков уже возился у костра, готовил перекус. Перекусив, они вытащили лодку из кустов и поплыли дальше. И опять весь день было спокойно. Только один раз случилась незадача – это когда по правому, по Кашлыкскому берегу, по дороге, скакали конные удальцы и некоторые из них постреливали из луков, хоть Маркел с Яковом уже успели отгрести подальше. Смотреть на летящие стрелы было очень неприятно, одно только тешило – что они были уже на излёте, от них было легко увернуться. Но конные смеялись и опять стреляли и стреляли. И этих конных было очень много, они всё ехали и ехали, и, казалось, им конца не будет. Так что неизвестно, чем бы это кончилось, но тут Иртыш вновь повернул, дорога тоже повернула, конные пропали за деревьями, и стало спокойно. Яков сказал, что это не татары, а муголы, потому что у них и кони совсем другие, и упряжь, и луки.

– Это люди Сейдяка, – прибавил Яков. – Ох, беда будет Кучуму!

Маркел молчал, он думал о другом – о том, как сохранить царёву саблю.

Больше в тот день ничего приметного не случилось, и только уже вечером, когда начало темнеть, справа впереди показалось зарево. Оно всё росло и росло.

– Это Кашлык горит, – сказал Яков. – Вот и добрался Сейдяк до Кучума.

А Маркел сказал, что это, может, и к лучшему, потому что татарам теперь будет не до них, они легко проскочат мимо Кашлыка, и велел грести бойчее.

Стало ещё темней. А зарево поднялось ещё выше и стало ещё кровавее. Маркел и Яков гребли, прижимаясь к левому, противоположному берегу.

А потом они увидели горящий Кашлык. Это было очень необычное зрелище, Кашлык ведь стоял на высокой горе, и теперь свет от него освещал всю округу. Огонь был красный с золотом, и Иртыш стал таким же. Казалось, что ещё немного, – и загорится вода. Маркел велел держаться ещё ближе к берегу. На той, правой, стороне бушевал пожар, кричали люди, грохотали бубны, искры летели во все стороны, а там, где плыли Маркел и Яков, было совершенно тихо, и казалось, что пожар им только представляется. Но вот повернулся ветер, и вначале потянуло гарью, потом полетели хлопья пепла, потом повалил густой дым. Дым это хорошо, думал Маркел, в дыму их совсем не будет видно, в дыму они легко проскочат.

И так оно и случилосьь. Где-то к середине ночи их лодка выбралась из дыма на чистое место, Маркел и Яков сразу положили вёсла, отдышались, а потом опять взялись грести. Отблески пожара на воде были уже не такие яркие, потому что пожар почти кончился, Кашлык догорал. Яков сказал, что Сейдяк одолел Кучума и завтра прилюдно посадит его на кол. Маркелу это было всё равно, он думал про царёву саблю. Клонило на сон. Так ведь, шутка ли, гребли день и ночь почти без остановок! И Маркел велел причаливать. Они пристали к левому, конечно, берегу, спрятали лодку, подкрепились рыбой и заснули.

Когда Маркел проснулся, было уже совсем светло, светило солнце. Они лежали на траве, на берегу, то есть у всех проезжих на виду, так что слава Тебе, Господи, что проезжих тогда не было. А если обернуться и посмотреть на Кашлык, то было видно, как над горой клубится редкий дым. Яков опять стал говорить, что одолел Сейдяк и что там теперь начнётся совсем другая жизнь, привольная…

А Маркел велел садиться в лодку. Они сели и поплыли. Плыли целый день, сильно устали. Зато вечером доплыли до того места, где в Иртыш впадает Тобол. Теперь им нужно было поворачивать на Тобол и плыть вверх по нему, то есть против течения. Ну а там дальше, думал Маркел, скоро покажется Тавда, ещё дальше Лозьва и так далее – и дом!

А пока они остановились прямо на мысу, справа от них был Иртыш, слева Тобол. Маркел не таясь развёл костёр, потому что места там были дикие, необжитые. Перекусили рыбой, как всегда, и легли отдыхать. Маркел лежал, смотрел в небо, слушал плеск воды и думал, что когда вернётся домой, три года рыбу есть не будет! И заснул. Спал как сквозь землю провалившись.

Назавтра плыли вверх по Тоболу. Яков этих мест не знал, Маркел не помнил, поэтому они держались стрежня и весь день не приставали к берегу – на всякий случай.

Вечером, за ужином, Яков непривычно молчал. Почему так, Маркел не спрашивал. Вдруг Яков сам заговорил. Сперва он сказал, что это Маркел плыл по Тавде, то есть вдоль Большой татарской дороги, как это здесь называется, а вот Ермак плыл по Туре, по так называемой Старой купеческой тропе, откуда его никто не ждал, а он от Камня спустился прямо к Чинги-Туре, бывшей сибирской столице, и разорил её и сжёг, а после вышел сюда, на Тобол. Вот такие, сказал Яков, есть две дороги в Сибирь и обратно. А есть ещё и третья, дальняя, это надо от Иртыша не сворачивать на Тобол, а плыть дальше куда плывётся, и так заплывёшь на реку Обь. Обь – река очень большая, шириной вёрст десять, не меньше, и вот по этой Оби, по быстрому течению, надо плыть на север, сорок дней, а там, по левую руку, будет река Сосьва, надо подняться по ней, а с неё через совсем уже низкие горы перевалить пешком на нашу сторону, на реку Печору, и это уже почти дома, уже почти Устюг.

– А от Устюга, – прибавил Яков, – и слепой в Москву зайдёт!

– К чему ты это всё? – спросил Маркел.

– Так, – сказал Яков, – ни к чему. Просто я, когда у Бикеша сидел, про всякие дороги у татар выспрашивал. А вот теперь тебе рассказываю, вдруг пригодится. Тогда ты придёшь в Можайск и расскажешь им про брата.

– Нет, это ты уже сам! – сказал Маркел. – Вот приедем, и иди в Можайск, а у меня служба, кто меня в Можайск пошлёт? Это от Москвы не близко.

Яков на это только усмехнулся. Тем тот день и кончился, они легли спать и почти сразу заснули.

ГЛАВА 54

Назавтра день выдался сырой, пасмурный. Маркел сказал, что это хорошо, в такую непогодь тетива отсыревает, и стрелы летят недалеко.

– Это смотря у кого, – сказал Яков. – У некоторых ещё как летят.

Маркел не стал спорить. Они сели в лодку и поплыли. Против течения грести было непросто, не до разговоров было, плыли молча. Но вскоре Яков вновь разговорился, начал опять рассказывать о том, что Маркелова дорога вверх по Тавде хороша, конечно, но Ермаковская дорога по Туре много лучше и спокойнее. На Тавде, продолжал Яков, сидят буйные вогулы, а на Туре никто не сидит, был там городок Чинги-Тура, но Ермак его разбил и разорил, и теперь нет там никого, а Тура что, это сразу за Тавдой, ещё сорок вёрст вверх по Тоболу по ту же правую руку, там сворачивай и дальше плыви по той Туре до самого Камня, и никого по берегам не встретишь, такие там места глухие, необжитые. Маркел молчал. А что было говорить?! Он же уже сколько раз говорил, что на Тавде, в Лабутинском городке, сидит Василий Шуянин со своими казаками, поэтому надо только добраться туда и, считай, они уже почти домой вернулись. Но каждый раз, как только Яков это слышал, он сразу мрачнел и замолкал. И это понятно, думал Маркел, Яков боится встречаться с Шуяниным, Шуянин же сразу начнёт спрашивать, каким это чудом Яков вдруг остался жив, когда там, на Атбаше, всех его товарищей поубивали. И что Яков на это скажет? А что Маркелу говорить? Грешить на правду, выгораживая Якова? Или сдавать его Шуянину, и пусть тот со своими казаками судит его по казацким законам, а это в куль да в воду. Как быть?! Много Маркел об этом раньше думал, и в тот день опять задумался…

Как вдруг услышал – сзади закричали по-татарски:

– Стойте, собаки! Вы куда?!

Маркел оглянулся и увидел, что по берегу скачут конные татары с луками наизготовку. Татар было не меньше десятка, берег был близко. Маркел крикнул:

– Гребём! Навались!

И зачастил веслом, и зачастил. Так же зачастил и Яков, они гребли дальше от берега, к стрежню. Татары стреляли. Стрелы пошоркивали рядом, в брюхе становилось холодно. Ну да что поделаешь, такая служба, думал Маркел и грёб изо всех сил. Яков тоже старался как мог. Яков грёб на носу, а Маркел на корме, они всегда так становились. А татары, перестав стрелять, поскакали вперёд. Заскочив вперёд шагов на сто, они остановились, развернулись, подняли луки и изготовились. Потом, когда лодка приблизилась, опять стали стрелять. Стрелы свистали всё ближе и ближе. Эх, думал Маркел, перекреститься бы, но руки были заняты – и не крестился, а грёб. Берег с татарами всё отдалялся и отдалялся, пошёл мелкий дождь, стрелы летели мимо, а которые и вовсе не долетали.

– Я же говорил, – сказал Маркел, – в дождь из лука не очень-то постреляешь!

– Да и из пищали тоже, – сказал, оглядываясь с носа, Яков. И продолжал: – А вот у них стрелы кончаются. Смотри!

Маркел оглянулся. Татары в самом деле стреляли уже не так часто, как вначале, а, остановившись на бугре, подолгу целились, прежде чем сделать выстрел. Но всё равно не попадали. А тут ещё поднялся ветер, стрелы начало сносить. Маркел стоял на корме, оглядывался на татар и, усмехаясь, видел, как вот они уже поопускали луки, и только один из них, крайний, поднял свой лук и начал целиться. И вдруг Маркел подумал: это смерть! Сейчас она его убьёт! В горло вопьётся! В кадык! Татарин выстрелил! Стрела взлетела, Маркел хотел отшатнуться, но вдруг застыл как вкопанный, остолбенел, стрела вжикнула над ухом и исчезла. И там, у Маркела за спиной, что-то тяжело упало в воду. Маркел оглянулся – и не увидел Якова! Маркел кинулся вперёд по лодке, взбежал на нос, глянул по сторонам… И увидел весло Якова. Оно проплыло вдоль борта, медленно развернулось и поплыло дальше. Татары начали громко кричать и свистеть. Маркел опомнился, опять схватил своё весло и начал грести уже один, стоя посреди лодки. Рядом, на скамье, лежала царёва сабля в дерюжке. Эх, Яков, думал Маркел, а ведь не ошибся, смерть издалека почуял.

Пошёл сильный дождь. Берег был уже чуть виден, но Маркел всё же рассмотрел, как татары развернулись и поехали обратно. Маркел левой рукой перехватил весло, а правой перекрестился. Посмотрел на небо, правильней, на тучи, и опять перекрестился. Потом снова взялся за весло и начал грести к берегу – противоположному тому, по которому уезжали татары.

ГЛАВА 55

Дождь вскоре кончился, но было по-прежнему пасмурно. Маркел грёб не спеша, размеренно, стараясь ни о чём не думать, а только считал гребки, досчитывал до ста и начинал сначала, а после опять начинал, и опять. Да и о чём было думать и о чём вспоминать, если он даже не видел, как убили Якова, а только слышал, как тот упал.

Да! И в воду Маркел тоже не смотрел, на всякий случай. А по сторонам смотреть было неинтересно, там всё время виделось одно и то же – густой лес, по большей части лиственный, который подступал к самой воде. Так Маркел плыл дольно долго, время приближалось к вечеру.

Вдруг Маркел краем глаза заметил светлое пятно. Он повернулся и увидел, что это на одном из деревьев виднеется свежий затёс, а на нём выжжен так называемый «тарак» – перевёрнутый трёхзубый гребень. Такой же знак был и на ханской тамге, вспомнил Маркел, обернулся и на противоположном берегу увидел ещё один тарак. Вот почему татары тогда повернули, подумал Маркел, это их земли здесь кончаются. От такой мысли стало веселей, Маркел заулыбался, стал шире грести.

Но так продолжалось недолго, потому что ещё через сотню-другую гребков он увидел стоящего на берегу деревянного болвана. Маркел сразу перестал улыбаться, перекрестился и нахмурился.

Правда, когда он поравнялся с тем болваном, то ясно рассмотрел, что болван старый, неухоженный, никаких подарков возле него не лежит, и губы у него сухие, серые. Маркел обернулся на противоположный берег и увидел, что и там стоит болван, но он сильно наклонён, почти к самой земле, как будто кто-то хотел его вырвать, да почему-то не успел или просто поленился. Маркел снова улыбнулся и подумал, что это дела шуянинских людей, они показали вогулам, кто здесь хозяин, и ещё не раз покажут. Так что зря Кучум болтал про то, будто вогулы собрали несметное войско, чтобы перебить лабутинских казаков всех под корень. А вот и нет! Жив Шуянин, живы и его казаки! Зато что с Кучумом будет, это ещё надо посмотреть, может, его и в самом деле Сейдяк на кол посадит! С такими мыслями Маркел проплыл ещё немного и, так как уже начало смеркаться, пристал к берегу и спрятал лодку, отдельно спрятал саблю, набил острогой рыбы, запёк её на костре и поел, лёг и приготовился заснуть.

А не спалось! Всё время лез в голову Яков со своим старшим братом Максимом. А ещё лез Бикеш, который хотел отсудить у Маркела его левую руку по локоть. Лез Кучум, который со злорадством говорил, будто бы вогулы перебили всех казаков до единого. Лез Гурий Корнеевич… Тьфу! Одним словом, тогда была не ночь, а одно наказание. Маркел утром поднялся злой, не выспавшийся, перекусил безо всякой охоты, попил из ручья, из ладошек, сел в лодку и поплыл дальше.

Плыл – себя не жалел, грёб за двоих, и к вечеру доплыл до устья Тавды. Там сделал привал, перекусил, ночь пролежал почти без сна, думал о всяком, держал саблю под боком, при каждом шорохе вздрагивал, крестился и читал молитвы, вспоминал Рославль, мать-старуху, которая сколько ни учила его уму-разуму, а так ничему не научила, не вдолбила. То есть как он родился дураком, так дураком и помрёт. От этой мысли становилось совсем тошно. Одно только радовало – что осталось всего только два, даже меньше, полтора дня, и он доберётся до Лабутинского городка, а там…

А что там? Маркел вспоминал Кучумовы слова и морщился. Утро настало, Маркел сел в лодку, поплыл дальше. Встречное течение становилось всё сильней, грести приходилось всё быстрее. Маркел совсем умаялся и всё чаще думал, что лучше бы он шёл пешком. Ну да пешком он ещё находится, думал Маркел и вспоминал Камень, дедушку Макара, Силантия, Чердынь… И так миновал тот день, Маркел, слава богу, никого не встретил и никого не увидел, только один раз видел лося, который выходил к реке попить воды. Эх, думал Маркел, сейчас бы ему Аблегиримову пищаль, он себе мяса до самой Москвы заготовил бы!

Лось напился воды и ушёл, Маркел грёб дальше, вздыхал.

Вечером Маркел перекусил, лёг спать, положив саблю под бок, и почти сразу заснул. Спал хорошо, не дёргался, не просыпался, утром не помнил, что снилось, перекусил, напился из реки, поплыл.

Плыл, то и дело крестился, читал Отче наш. Сердце колотилось очень сильно, и руки дрожали. Шутка ли, он столько ждал, когда сюда вернётся, и вот вернулся, наконец, сейчас Тавда ещё раз повернёт, и он увидит Лабутинский городок, увидит людей на воротах, засмеётся, сунет пальцы в рот и засвистит по-разбойничьи на всю округу!

И вот Тавда повернула вбок, Маркел выплыл из-за леса, посмотрел вперёд…

И обмер. И даже забыл грести. Потому что ничего там не осталось – ни городка, ни стен его, ни башен – ничего. Было только одно большое пепелище, а впереди его, на бугре, над самым берегом, стоял высоченный, совсем недавно вкопанный болван и щерился, за болваном стояли вбитые в землю колья, а на них торчали отрубленные головы. Голов было много, несколько десятков. Маркел спохватился, ударил в воду веслом, начал грести изо всех сил, но лодка плыла медленно, течение мешало, Маркел грёб, смотрел на головы. Они все были уже сильно поклёваны птицами, уже трудно было разобрать, где чья голова. Так и Шуянина Маркел узнал только по шапке, да и Шуянинская голова торчала на колу впереди всех, сразу за болваном. У болвана губы были широченные, чёрные, наверное, в крови, а сам болван был ещё совсем недавно вытесанный, почти что белый, только глаза ему подвели сажей. Как же так, думал Маркел, да кто это их так, за что…

Да как за что, подумалось, за многое! И чем им Маркел теперь поможет? Раньше надо было помогать, когда Кучум предупреждал, а он не послушал. И это теперь он во всём виноват! Подумав так, Маркел перестал грести, снял шапку и перекрестился.

И почти сразу, как в ответ, зашелестели стрелы. Маркел упал на дно лодки и затаился. А те, невидимые, с берега, продолжали стрелять по нему. Лодку так и колотило, и дубасило, когда стрелы в неё попадали. Лодку болтало, разворачивало в бок, потом её подхватило течением и понесло вниз по Тавде. А стрелы летели всё реже и реже. Маркел, лёжа на дне лодки, досчитал до ста, потом ещё раз досчитал, приподнялся и осмотрелся. Лабутинский городок, правильнее, то, что от него осталось, скрывался за поворотом. И погони от вогулов видно не было. Но Маркел всё равно начал править к противоположному берегу. Вначале он грёб сидя, хоронился, а после встал во весь рост и начал грести уже в полную силу.

А когда догрёб до берега, то затащил лодку в кусты, спрятал её там как следует, сам отошёл вдоль берега шагов на сто вниз по течению, спрятался в кустах, прижал царёву саблю к груди и начал ждать, что будет дальше.

ГЛАВА 56

Но ничего дальше не было. То есть никто из-за Лабутинского поворота не появлялся – ни в лодке по реке, ни пешим ходом по берегу. Маркел лежал, смотрел на воду, вспоминал отрубленные головы и опять думал, что Кучум ведь предупреждал его, что вогулы затеяли набег на Лабутинский городок, так что, говорил Кучум, чем ездить искать непонятно чего, лучше бы Маркел вернулся к Шуянину да предупредил своих земляков. Но Маркел не послушался, поехал дальше, добыл эту саблю, и что теперь? Вывезет ли он её отсюда? Или будет ему то же, что и всем шуянинским – отрубят ему голову и насадят на кол?! Подумав так, Маркел поморщился…

И вдруг услышал едва различимый всплеск. Потом ещё один. Потом там как будто убрали весло, и оно негромко бухнуло по борту лодки. Или Маркелу это только показалось? Но он насторожился, ждал.

Всплесков больше слышно не было. Только птицы почему-то всполошились, зачирикали. Может, почуяли кого? Или мало ли чего они чирикают, поди пойми птичьи дела. Подумав так, Маркел немного привстал. Перед ним были кусты, а за ними, между ветками, виднелась река.

Вдруг между ветками Маркел увидел лодку! В лодке сидел вогул, смотрел на берег, а в руке, над головой, держал небольшое копьецо наизготовку. Маркел сразу вскочил, махнул правой рукой, из рукава нож выскочил, прошелестел по кустам и попал вогулу прямо в горло. Вогул упал на дно лодки, убитый, лодка поплыла дальше. Эх, беда какая, подумал Маркел, они же скоро его хватятся – и, боком-боком, отступил от берега, зашёл в лес, развернулся и, стараясь не шуметь, побежал. Сперва он бежал куда глаза глядят, потом остановился и прислушался. Где-то у реки закрякал селезень. Ему никто не ответил. Селезень опять закрякал, уже зло, настойчиво. Крякай, крякай, подумал Маркел, зачем одного посылал, а вот теперь хоть закрякайся! И, придерживая саблю, пошёл дальше.

Теперь он шёл прямо. Так, думал он, если идти два дня, можно опять выйти к Тоболу, а дальше, как Яков учил, свернуть на Туру, по ней подняться до Чинги-Туры…

И что Чинги-Тура, сердито подумал Маркел, кого он там найдёт и кто его там встретит? Чинги-Туру давно сожгли и перебили там всех! И тогда что ему теперь – стоять здесь на месте и ждать, когда эти селезни его догонят и убьют? Маркел остановился и опять прислушался. Было совсем тихо, только чуть слышно дул ветер.

А вот и крякнули! Ох как далеко они залезли, подумал Маркел, взял немного левей и пошёл. Шёл долго, очень долго шёл, даже успел проголодаться. Надо идти к реке, подумалось, что он в лесу царёвой саблей наохотит? Правда, и в реке будет не лучше, погорячился он, не нужно было нож метать, потому что как теперь быть без ножа?! Но, тут же подумалось, без ножа это всё же лучше, чем без головы. И он, прибавив шагу, пошёл дальше.

Так он шёл весь день до вечера. Никакой зверь ему не встречался, никакой рыбы он в ручьях не видел. Когда начало темнеть, Маркел решил сделать привал. Чтобы развести огонь, он полез в пояс, но нашёл там только трут и кресало, а кремня нигде не было. Маркел стал вспоминать, где и когда он мог его обронить, и получилось, что это могло случиться как сегодня, так и неделю тому назад, потому что как только он стакнулся с Яковом, тот всегда и разжигал костры. А теперь нет Якова! Маркел ещё немного посидел, подумал о всяком, а после залез на дерево, примостился в удобной развилке, привязался к ветке кушаком, и также саблю привязал, чтобы ненароком не упала вниз, и так и продремал всю ночь вполглаза.

Утром слез с дерева, пошёл. Шёл всё время на полдень, насколько это у него получалось. Питья по дороге было много, то ручьёв, то просто луж, да и жажды у Маркела не было. А вот есть хотелось очень сильно. Маркел рвал ягоды, случалось, грыз коренья. Видел грибы, вполне съедобные на вид, но не решился их брать. А когда вышел на осыпь, то надолго задержался, искал кремни, не нашёл. Нашёл только камешек с дыркой, куриный бог, его так дома называли. Маркел этот камешек выбрасывать не стал, а спрятал в пояс. Подумал, после скажет Нюське, что это и есть манит-камень, про который она спрашивала.

И так бы тот день ничем и кончился, но тут когда опять стемнело и нужно было собираться спать, то есть опять моститься как глухарь на дерево, Маркел подумал: а попробую, а мало ли! Сел, устроился, достал тот камень с дыркой, во вторую руку взял кресало, положил перед собой трут, и начал бить кресалом по тому камню, совсем не по кремню. Бил-бил, бил-бил… И выбил! Искра попала в трут, трут задымился! Маркел стал подкладывать травинки, раздувать огонь, опять подкладывать, потом сунул веточку потолще, ещё одну, ещё… И развёл настоящий костёр. Маркел сидел возле него и улыбался. Хорошо было ему! Можно было, конечно, думать о том, что он здесь один на тыщи вёрст в любую сторону, никто ему не поможет, никто даже слова доброго не скажет, а можно и просто сидеть и смотреть на огонь, а эти пусть рыщут по лесу, ищут его, а когда найдут, так у него на них царёва сабля! А если они всё равно его заколют, а не он их, ну, значит, такая у него была судьба, ну… И так далее. А ещё очень хотелось есть, вот только где чего возьмёшь, ведь тогда уже совсем стало темно. Но Маркел взял горящую ветку, прошёл по опушке, надрал полшапки грибов, на вид вполне съедобных, нанизал их на прутья и начал печь на огне. Дух от грибов пошёл очень питательный. Так же и вкус у них, как после оказалось, был вполне терпимый. Маркел все их съел, и его разморило, он лёг прямо на землю и заснул. Снились ему всякие нелепицы.

Утром Маркел проснулся, голова трещала. Он сходил к ручью и там долго пил воду, потом встал и пошёл дальше, опять на полдень. Шёл и думал, что больше грибов в рот не возьмёт, ну разве только от Параски.

Так он и шёл целый день и на всякий случай ничего уже не ел, даже ягод. Вечером опять развёл костёр, посидел у огня и заснул, саблю из рук не выпуская. А утром вышел, прошёл совсем немного, и вышел к реке. Вдоль неё по берегу была протоптана дорога. Что это была за река, Маркел не знал, но, как он думал, это был Тобол выше Тавды по течению, то есть как раз те места, в которые он и направлялся. Маркел перешёл через дорогу, сел на берегу, свесил ноги вниз и осмотрелся. Ничего приметного вокруг он не увидел, с одних сторон была вода, с других деревья. Три тысячи, а может, пять тысяч вёрст от Москвы, а от Рославля ещё дальше. Эх, думал Маркел, поглядывая по сторонам, сколько раз мать говорила: не ходи в Москву, от неё одна беда. Как будто в Рославле лучше. Хотя, тут же подумал Маркел, чтобы узнать, что такое беда, надо сходить в Сибирь. Вот тут беда так беда! Вот как сейчас, вот…

И Маркел осёкся! Потому что он увидел…

ГЛАВА 57

…что по дороге вдоль реки, со стороны Кашлыка, идут люди. Правильнее, пешие татары в малахаях, с луками. Луки у них были пока за спинами, потому что Маркела они ещё не видели. И было их с десяток, может, даже больше. Они шли кучей и о чём-то говорили. Маркел присел, откатился за куст, вскочил и побежал. Пробежал немного по дороге, потом вбежал в лес. В лесу не очень настреляешься, думал Маркел, а сабле что, ей для размаха и аршина хватит. Но, тут же подумалось, будет ещё лучше, если они просто пройдут мимо. Маркел остановился за кустом и затаился. В лесу было тихо. От дороги тоже ничего не доносилось. Да что это такое, подумал Маркел, неужели татары ему показались? Никогда с ним такого раньше не бывало. Свят, свят! Маркел перекрестился. Потом опять прислушался и опять ничего не услышал…

Но почуял: в лесу кто-то есть! Нельзя здесь оставаться, надо убегать! И он, пригнувшись, сделал шаг, второй…

Как сзади закричали по-татарски:

– Стой! Убью!

Маркел побежал ещё быстрей. Рядом вжикнула стрела, за ней сразу вторая. Маркел бежал, петлял между кустами, прыгал через бурелом. За ним гнались, кричали. Бежать по чащобе было трудно, слева, совсем недалеко, была дорога, можно было повернуть к ней…

Но Маркел не поворачивал. Он же понимал, что на открытом месте татары быстро его подстрелят. И он опять бежал по бурелому. Татары бежали следом, гикали, стреляли. Стрелы пока летели мимо. Маркел запыхался, стал спотыкаться. И, что ещё хуже, он слышал, что они обходят его справа, прижимают к дороге. И надо поворачивать к дороге, получается, иначе его здесь застрелят! Вон как стрелы вжикают всё ближе! Была не была, думал Маркел, теперь и в лесу его подстрелят, а на дороге мало ли, вдруг он по дороге убежит. Или даже вдруг кинется в воду и переплывёт на тот берег, а они никто за ним не кинутся, вдруг, мало ли…

Эх, думал Маркел уже совсем запыхавшись, вот она, смертушка родимая, никто и не узнает никогда, как он ходил за саблей, как добыл её…

Маркел резко свернул и побежал к дороге. Татары кинулись за ним. Эх, думал Маркел, не добежать. Саблю в воду бросить, что ли, чтобы она им не досталась? Маркел на бегу повернулся к реке…

И снова не поверил собственным глазам! По реке плыли струги, наши, как их не узнать, и их было с десяток, не меньше! И это только здесь, а сколько их ещё за поворотом! Но Маркелу было не до этого, он как бежал по дороге, так и свернул к реке, забежал в воду, побежал по мелководью и кричал:

– Братцы! Я свой! Меня Маркелом звать! Я православный!

На стругах вёсла сбились со счёта и стали ляпать вразнобой. Сзади, от татар, летели стрелы. Маркел, пробежав мелководье, упал на брюхо и поплыл, загребал правой рукой, а в левой держал саблю и кричал:

– Я Маркел! Я из Москвы! Я Разбойного приказа стряпчий!

Передний, ертаульный, струг был уже совсем близко. Маркел уже не кричал, а только плевался, воды наглотавшись. Его стали подхватывать, ему совали вёсла. Он ухватился за одно, а во второй руке держал саблю, очень крепко. Когда его втащили в струг и попытались выдрать саблю, он заорал «Не трожь! Это царёва сабля!» – и её отпустили. А он сразу обомлел, то есть потерял сознание.

ГЛАВА 58

Очнулся Маркел оттого, что ему ударило в нос водкой. Он открыл глаза и в полумраке не сразу заметил чью-то руку, держащую чарку. Маркел открыл рот. Ему влили водки. Внутри стало жарко и весело. Маркел широко открыл глаза и уже ясно рассмотрел, что перед ним сидит кто-то, одетый стрельцом.

– Ты кто таков? – спросил Маркел.

– Иван, – ответил стрелец, улыбаясь. Убрал пустую чарку и подал вторую, полную. Маркел выпил и её, ему стало ещё лучше. Теперь он видел и соображал, что он сидит, в одном исподнем, в каком-то шалаше, один стрелец угощает его водкой, то есть тянет ещё одну чарку. Маркел оттолкнул её, сказал:

– Довольно! – и ещё раз осмотрел, и ощупал себя. Он и в самом деле был босой, в одном исподнем, и спросил: – А где моё добро?

– Какое же оно было добро? – насмешливо сказал Иван. – Тряпьё это было татарское, вот что. И сапоги ты утопил. А это тебе взамен.

И стал подавать стрелецкие одежды. Маркел, больше ничего уже не спрашивая, начал одеваться. Потом обулся. Сапоги оказались великоваты, но Маркел не стал об этом говорить. Он только спросил:

– Вы откуда?

– Из Москвы, – сказал Иван. – Откуда же ещё.

– На Кучума, что ли, высланы? – спросил Маркел.

– Нам об этом говорить не велено, – строго сказал Иван. – А ты, если уже очухался, вставай.

Маркел встал. Иван вывёл его из шалаша, и там Маркел увидел, что на том самом месте, где он убегал от татар, теперь разбит табор – наставлено много шалашей, перед ними горят костры, возле костров суетятся стрельцы, вдоль берега стоят струги, а в самой середине табора красуется высокий, просторный, богато тканный шатёр. И вот только увидев позолоту на шатре, Маркел окончательно опомнился, озабоченно похлопал себя по бокам и спросил, где его сабля.

– А она разве твоя?! – насмешливо спросил Иван. Маркел растерялся, промолчал. Иван добавил: – Пойдём, пойдём! Воеводе всё расскажешь!

– А кто у вас воевода?

– Воевода у нас строгий! Прозывается Сукин Василий Борисович, Бориса Ивановича сын. Давай, давай, не задерживай!

И он толкнул Маркела в спину. Маркел пошёл к шатру. Стрельцы, завидев Маркела, сразу бросали все свои дела, вставали с мест и смотрели на него. А кто и выступал вперёд и невольно мешал проходить. Иван на таких очень злился и покрикивал, а то и замахивался бердышом. А Маркелу было не до них. Сукин, пытался вспомнить он, Василий, приказный дьяк, так, что ли? Или воевода в Ладоге? Или то его отец? Маркела подвели к шатру, откинули полог, он вошёл…

И увидел воеводу Сукина, который лежал на куче парчовых подушек и что-то медленно пожёвывал. Воевода был ещё довольно молод, но уже заметно растолстевший. Одет он был просто – в широкий татарский халат, и без шапки. Также и на вид он был весьма негрозный.

– А! – сказал он при виде Маркела. – Говоришь, ты князя Семёна человек? А чем докажешь?

– Винюсь, государь-боярин, доказывать нечем, – ответил Маркел, кланяясь. – Обобрали меня агаряне как липку! И овчинку, и подорожную, и нож, и кистень, узел с вещичками, и даже целовальный крест забрали. Вчистую.

– Ладно, – сказал Сукин. – Тогда так. У князя твоего, у боярина Семёна, по двору собачка бегает, одно ухо чёрное, второе белое. Как её дразнят?

– Чумичка.

– А самого тебя как звать? И зачем сюда послали?

Маркел назвался. И прибавил:

– Нашли недостачу в государевой казне, и меня послали эту недостачу выискать.

– Что за недостача? – спросил Сукин. – Эта?

И достал из-за подушек саблю. Маркел вздохнул и начал говорить:

– Эта сабля не простая, а государева. К нам Черемисинов в Приказ пришёл, государеву казённую книгу принёс, а там записано, что сабля в нетях. И там же её приметы сказаны. Они такие: сабля турская булатная, по обе стороны от черена до елмана золотом наведена…

Ну и так далее, Маркел читал по памяти, а Сукин вертел саблю так и сяк, сличал, и всё сходилось. Когда Маркел замолчал, Сукин спросил:

– Ну и что дальше?

– А дальше, – нехотя сказал Маркел, – меня в Сибирь послали. И я ходил, искал, искал, и, наконец, нашёл. И теперь несу обратно. Вот и всё.

– Э, нет! – сказал Сукин. – Так не годится! Ты мне подробно всё давай! – продолжил он, огляделся и позвал: – Данила!

В шатёр вошёл этот Данила. Он был в больших годах, сухой, улыбчивый. Ох, такому палец в рот не клади, подумал Маркел, кланяясь. А Данила смотрел на Маркела и ждал. Сукин сказал, обращаясь к Даниле:

– Это Семёна Лобанова сыщик. Говорит, что это сабля будто царская, и вдруг пропала, а он её нашёл и нёс обратно в Москву. Так, нет?

Маркел кивнул, что так. Сукин положил царёву саблю себе на колени, полюбовался ею, провёл по ней рукой, спросил:

– А как она сюда, в Сибирь, попала? Кто украл?

– Да никто её не крал, – сказал Маркел. – Её от царя Ермаку пожаловали, за верную службу. А после татары Ермака убили, и его саблю унесли в одно укромное местечко, и там спрятали. А я нашёл и обратно несу.

– Что за местечко? – спросил Сукин, продолжая любоваться саблей.

– Местечко, я сказал, укромное, – уклончиво ответил Маркел. – И у нас в Приказе так заведено, что покуда дело не закрыто, ничего о нём не говорить.

Сукин задумался. А после поднял саблю над собой, стал любоваться ею, глядя снизу вверх, и при этом ещё и спросил:

– Так, говоришь, сабля царёва? И поднесли Ермаку? А за что?

– За Сибирское царство, – ответил Маркел.

– Во-о-о-т! – нарастяжку сказал Сукин. – За Сибирское, говоришь, царство. – А я куда еду? Брать это царство. И, значит, теперь она моя! Запомнил?

Маркел не ответил.

– О, правильно, – сердито сказал Сукин. – Кто ты такой, чтоб с воеводой спорить?! – И, повернувшись к Даниле, спросил: – Так я говорю или нет?

– Так-то оно так, – сказал Данила. – Но, может, у него есть ещё что сказать, а он молчит. – И, повернувшись, спросил у Маркела: – Есть у тебя ещё про что-нибудь сказать, или ты только про эту саблю знаешь?

– Только про саблю, – ответил Маркел, решив про пансырь помолчать.

– Вот, – вкрадчиво продолжил Данила. – Славную ты добыл саблю. Да только берёт меня сомнение, что ты один с этим справился.

– Ну, не совсем один, – сказал Маркел, – но об этом тоже говорить ещё не срок, дело закончится, тогда и скажем. Если князь Семён позволит. Да и свезло мне несказанно! Обложили нас со всех сторон, уже и кидаться было некуда… но тут им стало не до нас, у них началось смятение, и мы ушли.

– Что за смятение? – спросил Данила.

– Хана Кучума хотят сбросить. Или, может, уже сбросили.

– Кто сбросил?! – разом спросили Сукин и Данила.

– Хан Сейдяк-хан из роду Тайбугинова, – сказал Маркел. – Сибирь – это исконно его вотчина, но Кучум его было прогнал. Ну а теперь Сейдяк, в силу войдя, пришёл из Мугольской земли и привёл с собой несчётно войска, десять тысяч. И у Кучума почти столько же. И как они между собой схлестнулись, как стали биться – всё сгорело, весь Кашлык! На прошлой неделе. А про остальное мне рассказывать пока не можно.

Сукин помолчал, подумал, а потом спросил:

– Так что, татары сейчас в Кашлыке? И их десять тысяч?

– Люди, говорят, что десять, – ответил Маркел. – А, может, и меньше. Но вот что Кашлык сожгли, так это чистая правда, потому что я сам это видел.

Сукин глянул на Данилу. Данила сказал:

– Тут нужно с оглядкой. Но, с другой стороны, а что такое десять тысяч? Против Ермака не меньше было, а одолел он их!

– Одолел, – с усмешкой сказал Сукин. – А где он сам сейчас? Одна сабля от него осталась! И то добрый человек принёс, а так бы и этого не было!

И он опять задумался. Потом, повернувшись к Маркелу, сказал:

– Вот такие у нас тут дела, братец. Послали нас Кучума замирять, а он уже как бы замирён, наше дело как бы сделано.

– Э! – встрял было Данила.

– Знаю, знаю! – перебил его, отмахиваясь, Сукин. – Государю крест поцеловали, это теперь как же?! Это голову сложи, а сделай! – А потом, обращаясь к Маркелу, продолжил: – Мы тут, как ты уже, я думаю, понял, идём на Кучума. Государь нас отрядил. Болховской Сибири не взял, а мы возьмём! А ты иди пока что и сиди там, где тебя посадили. И молчи как пень! Когда будешь нужен, тебе скажут. Иди.

Маркел поклонился, развернулся, надел шапку и вышел, думая: эх, сабля, эх, беда какая!

ГЛАВА 59

Возле шатра Маркела ждал Иван. Он и повёл его обратно. И опять стрельцы полезли на него глазеть, но тут уже не только Иван, но и стрелецкие десятники стали на зевак покрикивать, чтобы не лезли.

И обошлось. А как только пришли в шалаш, Маркел сразу сказал, что он сильно голоден. Иван на это ответил, что за обедом уже посланы и скоро его принесут, а сам, как бы между прочим, и как ему казалось, издалека, стал говорить, что у них в войске много всякого болтают о Маркеле, и, честно сказать, ему, Ивану, тоже очень интересно было бы узнать, кто такой Маркел на самом деле и что он здесь, в Сибири, делал.

– Мне об этом говорить не велено, – сказал Маркел. – Крест целовал, что не откроюсь.

Иван покивал, помолчал, после спросил:

– А что за сабля при тебе была? Люди про неё много чего болтают.

– А чего болтать?! – сказал Маркел. – Сабля как сабля. Только дорогая очень.

– А люди говорят, – сказал Иван, – что это Ермакова сабля. Так это или нет?

– Ну, не знаю, – ответил Маркел, усмехаясь. – Наверняка об этом не скажу, потому что Ермака живым не видел. Но слышал, божились знающие люди, что это не просто сабля, а намоленная. Поэтому кто её держит, тот и всей Сибирью правит. Стерегли её татары очень зорко! Ну да не устерегли. И мне за это будет сто рублей от государя.

И он хотел ещё что-то сказать, но тут в шалаш вошёл стрелец и принёс каши. Маркел сразу замолчал и взялся перекусывать. Иван сидел рядом и ждал, когда Маркел опять заговорит. Но Маркел только ел да помалкивал. А когда съел, сказал, что он крепко устал, ему надо лечь и вздремнуть, и чтобы ему не мешали. Иван громко вздохнул и вышел, а Маркел подумал, что скоро всё войско будет знать про Ермакову саблю и про её намоленную силу. Размышляя таким образом, Маркел лёг на лежанку, накрылся овчиной и попробовал заснуть, но не спалось. Маркел и так и сяк ворочался и вспоминал о всяком…

Но почему-то более всего ему вспоминалась сегодняшняя каша. Она была очень хороша! Ну, ещё бы, с улыбкой думал Маркел, сколько он каши не ел, всё только рыба да рыба! И дальше Маркел сразу же подумал, что когда он вернётся в Москву, то велит Параске, чтобы рыбы в доме близко не было!

Ну и так далее. И так привязалась к нему эта рыба, что он никак не мог от неё отвязаться, нарочно думал о другом, о всяком, а получалась опять одна рыба. Поэтому Маркел очень обрадовался, когда к нему в шалаш вошёл Данила. Маркел сразу вскочил и снял шапку. Данила усмехнулся и велел садиться. Маркел сказал, что пусть сперва боярин сядет.

– Я не боярин, – ответил Данила. – А я Данила Григорьев Чулков, письменный голова при воеводе. – Тут он не удержался, усмехнулся и прибавил: – Меня государь к нему приставил. Для советов. Понял?

Маркел ответил, что понял. Чулков сел на его лежанку, Маркел сел на землю, и Чулков, усмехаясь, сказал, что он уже слышал о том, что Маркел рассказывал Ивану, и это забавно.

– И людям полезно, – прибавил Маркел.

– И полезно, – повторил Чулков. – А теперь ты мне так же полезно и кратко, толково, всё расскажешь – и откуда ты когда вышел, и куда пришёл, и кого ты по дороге видел, и сколько отсюда вёрст до Кашлыка, богато ли живут татары, любят ли они Кучума или больше любят Сейдяка, а если любят и не любят, то за что, и… – Тут он негромко засмеялся и спросил: – Запомнил?

– Не совсем, – уклончиво сказал Маркел. – Надо ещё раз повторить, боярин.

– Ладно, – сказал Чулков. – Давай ещё раз.

И начал спрашивать уже не всё сразу, а по порядку. Маркел так же по порядку отвечал. После Чулков стал и о многом другом спрашивать, а Маркел ему также подробно, как мог, отвечал и уже не поминал того, что если дело не раскрыто, то о нём нельзя рассказывать. К тому же, иногда думал Маркел между ответами, Чулков же ничего про саблю не выпытывал, а про пансырь и тем более, а всё больше о других делах, а после даже достал из рукава четвертинку бумаги и гвоздик, и начал чертить чертёж Маркелова странствия, и проставлять на нём вёрсты, где сколько, и делать ещё какие-то, уже совсем мудрёные пометки, и снова продолжал расспрашивать, теперь уже о том, есть ли у татар пищали, и есть ли они у бухарцев, и как пройти в бухарскую землю, далеко ли это, и когда они сами в Сибирь приезжают, и что они говорят про Сейдяка и Кучума, кто такой этот Сейдяк, и кто такие Тайбугиновичи, много ли у них войска, и каково оно по силе, и много ли войска у Кучума, и за кого станут вогулы, если им надо будет выбирать, и где лучше поставить городок, где запасти харчей…

Ну и так далее и далее. Долго Чулков Маркела мучил своими расспросами, у Маркела голова шла кругом, а Чулков, наоборот, был радостный, встал, потирая руки, и сказал, чтобы Маркел помалкивал, ничего никому не рассказывал о том, что он в Сибири видел, а тихо бы сидел и ждал, когда за ним придут. И, больше ничего не говоря, Чулков ушёл.

Вскоре после этого в шалаш вошёл Иван, принёс каши, и конечно же ещё того, чем эту кашу запивать. Маркел сел ужинать, Иван сел рядом, но Маркел на этот раз совсем молчал, про Чулкова не сказал ни слова. Так, в полном молчании, тот ужин и закончился, Иван встал и ушёл, Маркел лёг на лежанку и скоро заснул.

ГЛАВА 60

Спал Маркел очень крепко, ничего ему не снилось. А утром, только рассвело, Иван разбудил его и сказал, что надо идти к воеводе. Маркел наскоро оделся, и они пошли.

В таборе уже не спали. Но никто не выходил, как вчера, глазеть на Маркел как на чудо, а только поворачивали головы.

Когда Маркел вошёл в шатёр, там на подушках сидел Сукин, очень мрачный, и так же мрачно поигрывал царёвой саблей. А Чулкова нигде в шатре не было. Маркел снял шапку, поклонился и назвал себя.

– Помню, помню, не забыл! – сердито сказал Сукин. – Задал ты мне хлопот!

Маркел виновато вздохнул. Сукин ещё сердитее продолжил:

– Даниле что? Спрос же будет не с него – с меня! Или какой спрос теперь с Болховского? А? Чего молчишь?!

Маркел опять вздохнул. Сукин опять продолжил:

– Тебе было легко, ты же ходил один. А у меня семь сотен войска!

Тут Сукин замолчал, повернул саблю так и сяк, после отложил её, полез и вытащил из-под подушек маленькую грамотку с двумя вислыми печатями.

– Вот, – сказал Сукин, – это сеунч государю царю и великому князю. Здесь всё написано, про все наши дела. Снесёшь в Москву и передашь. Снесёшь?!

– Снесу! – бойко ответил Маркел. И тут же спросил: – А саблю?

– Нет, сабля здесь останется, – сердито сказал Сукин. – Да и как нам теперь без неё? У кого эта сабля, того и Сибирь. Кто этого не знает? Так что так в Москве и передай, что Ермакова сабля нам здесь помогает.

Маркел на это промолчал, только в сердцах подумал, что винить тут некого, сам вчера брякнул, а теперь хоть разорвись от злости! А Сукин продолжил:

– Ладно, чего тут много говорить. Мы сегодня выступаем дальше, на Кашлык, а ты давай обратно, на Москву. Как поедешь, по Туре или по Тавде?

Маркел подумал и сказал:

– По Тавде привычнее.

– Ладно, – опять сказал Сукин, – будь по-твоему. Но одного я тебя не пущу. Ведь с тобой сеунч на имя государево. Дам тебе десять стрельцов охраны. Нет, – тут же передумал Сукин, – пять! Довольно ли?

Маркел ответил, что довольно.

– Вот и славно, – сказал Сукин. – Иди, собирайся. Скоро выступаем.

Маркел поклонился. Сукин дал ему сеунч. Маркел сунул его за пазуху, развернулся, надел шапку и пошёл.

Когда Маркел вышел из шатра, то увидел, что суеты в таборе прибавилось – стрельцы гасили костры, собирали пожитки, носили мешки на струги. Маркел немного постоял и посмотрел на них, а потом развернулся и уже собрался было идти к своему шалашу собираться…

Но тут же подумал, а что собирать? Узла с вещичками у него давно уже нет, ещё с татарских земель, а теперь и саблю отобрали. За его длинный язык! Как он теперь в Москве покажется, что князю Семёну скажет?! Что вместо царёвых вещиц сабли и пансыря, и шубы, кстати, тоже, он принёс один только сеунч? Так ведь носить сеунчи – это не нашего, Разбойного приказа, дело, а Разрядного, сердито скажет князь Семён, а тебя посылали за чем?! Ты кому царёву саблю отдал? Ваське Сукину? Нашёл, кому! И обернётся, и велит…

Но дальше думать не хотелось. Маркел ещё раз осмотрелся и увидел идущего к нему Ивана. Иван был с мешком. Подойдя к Маркелу, Иван широко заулыбался и сказал, что он ему крепко завидует.

– Чему тут завидовать! – в сердцах сказал Маркел.

– Как чему! – удивился Иван. – Едешь домой!

Маркел не спорил. Иван велел идти за ним. Они свернули к реке и там подошли к передовому стругу. Этот струг, да как и все остальные, был уже готов к отплытию. Иван велел садиться. Маркел взошёл на струг, гребцы потеснились, Маркел сел. Рядом с ним сидели ещё пятеро стрельцов, а все остальные сидели на вёслах. Маркел осмотрелся. Воеводский шатёр был уже сложен и убран, на берегу почти никого не осталось. Ударили в било. Десятник с их кормы велел отчаливать. Гребцы стали упираться вёслами в речное дно, и струг начал отходить от берега. Маркел снял шапку и перекрестился.

Струги мало-помалу выгребли на стрежень. Маркел сидел, надувшись, как сыч, смотрел на берега и время от времени повздыхивал. Только иногда десятник с кормы спрашивал, куда держать, и тогда Маркел молча указывал налево или направо. Солнце поднималось всё выше и жарило всё сильнее. Маркел отдувался, думал, мать честная, уже середина июня, он в середине марта из Москвы выехал, а после ехал, плыл, шёл и снова ехал пятнадцать недель! И что он выходил и выездил? Как теперь князю Семёну в глаза глянуть?! А Нюська спросит, а где манит-камень! А Параска спросит…

И Маркел опять вздыхал, поглядывал на пятерых стрельцов. Они все как один были весёлые, не то что те, которые сидели на вёслах. Ну, ещё бы, тем же плыть невесть куда в Сибирь, а этим…

Да, думал Маркел, теперь уже сам усмехаясь, и эти тоже сразу посмурнели бы, если бы он им сказал, сколько им и как и через что идти, ехать, плыть, бежать, ползти, карабкаться только до Чердыни, уже не говоря про Москву. Ну и Маркел не говорил, конечно. Сидел, думал, смотрел по сторонам…

И, наконец, по правой стороне, увидел Тавду, встал, указал рукой и приказал табанить. Гребцы налегли на вёсла…

ГЛАВА 61

А потом всё было очень просто. Их передовой, так называемый ертаульный струг причалил к берегу, Маркел и пятеро его стрельцов сошли на землю, со стругов им прокричали здравицу, Маркел их построил, и они пошли.

Дорога была так себе, сильно заросшая. Это, как догадался Маркел, и есть та самая Татарская тропа, про которую Силантий рассказывал. По ней, он говорил, татары ходили на Чердынь и на другие государевы и строгановские городки. Так что, думал Маркел, когда по ней каждый год скакали конные полки, она была широкая, вытоптанная, а теперь тех полков нет, вот она и заросла. Но для тех глухих мест и такая дорога была хороша. Маркел со своими стрельцами прошёл в первый день вёрст сорок, не меньше, а вечером они устроили привал, перекусили и перезнакомились. Стрельцы оказались ярославскими, старшим у них был Гаврила Спица, человек бывалый, воевал с крымцами, замирял ногаев. Маркел тоже о себе рассказывал, но кратко, а о хождении в Сибирь и вообще почти что промолчал.

Утром они опять пошли и прошли ещё примерно столько же. На третий день убило первого стрельца. Правильней, он сам убился – ненароком сорвал чей-то наведённый самострел, и его стрелой насквозь пробило. Стрельца звали Степан. Его похоронили, взяли его пищаль, его подсумок и пошли дальше.

На третий день шли мимо Лабутинского городка, но только по другой стороне реки, и видели, что на противоположной, лабутинской стороне, стоит болван на пепелище, а за болваном видны колья с насаженными на них казацкими головами. Стрельцы поснимали шапки и долго крестились.

На пятый день кончились харчи. Но на шестой день убили лося – подстрелили и наелись вдоволь, и навялили мяса в запас. А ещё через три дня по ним стреляли из кустов и застрелили ещё одного стрельца, Котьку-Константина. Маркел разъярился и велел стрелять в ответ. Стреляли наугад и ни в кого не попали. Похоронили Котьку, взяли и его пищаль, пошли дальше. На десятый день медведь задрал Петра, а они застрелили медведя, и уже потом Петра похоронили и взяли его пищаль.

И на этом, слава богу, всё! То есть никого уже не хороня, на двадцатый день они дошли до Пелыма, Аблегиримова городка. Но, как и у лабутинцев, Аблегиримовский городок стоял по другую сторону реки. Маркел вышел к берегу, его заметили. Он стал кричать им по-татарски, они его сразу узнали, побежали в городок и вскоре вернулись с Аблегиримом. Аблегирим стал у Маркела, через реку, спрашивать, как у него дела. Маркел ответил, что дела его хороши, он со всеми ими справился, а теперь возвращается обратно в Чердынь. Да вот беда, кончились у него харчи, да ещё один из его воинов сбил ногу и не может идти дальше. Поэтому Маркел просит у Аблегирима большую лодку с гребцами и два мешка съестных припасов, и за это он даст три пищали. Аблегирим, подумав, согласился. С той стороны пришли две лодки. В одну лодку Маркел положил пищали, а во вторую, с харчами, сел сам с Гаврилой-десятником и с последним строевым стрельцом Игнатом. Этот Игнат сильно хромал, нога у него распухла, ну а в лодке ему стало легче. Да и Маркелу, и Гавриле тоже. Теперь у них был рай, а не поход – вогулы гребли, а они сидели себе по целым дням в лодке и глазели по сторонам. Так они плыли по Тавде, вверх по течению, пятнадцать дней, и там отпустили вогулов. После ещё два дня шли до дедушки-макаровского уворота, всё время вверх да вверх. Игнат чуть шёл. Но когда они взошли на уворот, Маркел к дедушке Макару поворачивать не стал. Да никто их туда и не звал, а даже, наоборот, когда они шли мимо, то Маркел заметил, как пищальный ствол в кустах сверкнул. Но Маркел виду не подал, и они пошли дальше.

Потом, уже всё время вниз да вниз, они дошли до того места, где Маркел расстался с Силантием, остановились и срубили плот. Дальше они плыли на плоту, сперва по ручью, потом по реке. Река была очень норовистая, вся в перекатах. И вот на одном из таких перекатов их плот перевернулся, Маркел и Гаврила выплыли, а Игнат пропал в водовороте. Они его искали, не нашли. И пищаль его тоже пропала. Ну что делать? Пошли дальше. На привале сушили сеунч, подправляли печати. Потом шли дальше, уже лесом, потом снова плыли на плоту, выплыли почти что к самой Чердыни, соскочили с плота в воду, выбежали на берег и, берегом, дошли до Чердыни.

Чердынский воевода Пелепелицын очень удивился возвращению Маркела и сразу стал расспрашивать его о сибирских делах. Маркел отвечал неохотно. Тогда Пелепелицын, разгневавшись, строго спросил, не везёт ли Маркел с собой чего-либо недозволенного, как то, к примеру, мягкой рухляди – соболиных ли, беличьих, песцовых или же бобровых шкур. На что Маркел дерзко ответил, что с ним никакой поклажи нет, да и он не дедушка Макар, чтобы баловаться подобными делишками. Кто такой дедушка Макар, грозно вскричал Пелепелицын. Маркел в ответ только пожал плечами и сказал, что это так просто к слову пришлось. Пелепелицын засмеялся, подобрел и велел выписать Маркелу подорожную. И Маркел уехал – в тот же день. А стрелецкого десятника Гаврилу Спицу Пелепелицын оставил у себя, сказав, что у него великая недостача служилых людей. Так что Маркел опять ехал один, опять густо торчали те же ёлки по обочинам, а в деревнях сидели пермяки, которые ни словечка не знали по-нашему, но принимали хорошо и сменных коней давали справных.

На одиннадцатый день Маркел приехал в Устюг и, как и в прошлый раз, остановился в тамошней губной избе у губного старосты Костырина. Устюг теперь был тихий и пустой. Костырин сказал, что казаки, почти сразу за Маркелом, ушли на Волгу, нового воеводу в Устюг так и не прислали, а государев думный дьяк Бычков опять в отъезде. Так что в самый раз было сделать роздых, отоспаться, а то, чувствовал Маркел, у него все бока отбиты. Но очень хотелось в Москву! И Маркел в тот же день поехал дальше.

Вологду Маркел видел проездом, в тамошний кремль вообще не заезжал, сменил коней на ямском дворе и сразу поехал дальше. Нет, даже не ехал, гнал, денег не было – грозил скорой расправой, и проводники старалась. Маркел то и дело вскакивал, заглядывал вперёд, не показалась ли Москва.

А когда наконец показалась, то он аж прослезился. Встал, вышел из возка, и долго стоял, смотрел на стены, крыши, купола… и будто глазам своим не верил! Было это двадцать шестого августа, на Сретение Владимирской иконы Пресвятой Богородицы, через сто пятьдесят девять дней после того, как Маркел из Москвы выехал.

ГЛАВА 62

А теперь он, по Москве уже, по Сретенке, ехал обратно. Он думал вначале заехать в Приказ и там доложить князю Семёну о делах, и передать сеунч. Нет, даже сперва надо сеунч, он же победный, наши опять в Сибирь пришли, это же какая радость, а уже после говорить о сабле, которая хоть и не привезена в Москву, но тоже в наших руках, а это значит…

Ну и так далее, думал Маркел, князь Семён прочтёт сеунч и подобрев, кликнет Степана, велит ему открыть сундук и отвертеть Маркелу, за верную службу, пять, нет восемь, нет, десять аршин камки, или тафты, цена…

Ну и опять так далее. Маркел думал об этом, представлял, как Параска будет рада, и улыбался. А они ехали уже по Китай-городу, впереди был виден Кремль, они уже подъезжали к Никольским воротам…

Как вдруг кто-то сбоку заорал:

– Маркел!

Он обернулся. И увидел, что на крыльце Никольского, так называемого Привратного кабака стоит Филька. Пьяный в доску! И делает рукой вот так – мол, подойди ко мне.

В другой раз Маркел только бы отмахнулся и поехал дальше… А тут почуял беду! Велел проводнику остановиться, вышел из возка и подошёл к крыльцу. Филька, икнув, сказал:

– Вернулся! Я так и думал!

Маркел молчал, чуял, что это ещё не всё. И угадал – Филька, по-пьяному весело хмыкнув, продолжил:

– Тебя Гурий Корнеевич ждёт.

Маркел вздохнул полной грудью, а выдохнуть никак не мог. Филька утёр губы, сказал:

– Он раньше тебя явился. Ещё с самого утра.

– А… – начал было Маркел…

Но не спросил, не решился. Филька усмехнулся и сказал:

– Робеешь!

Маркел облизал губы и сказал:

– Дай нож!

– А твой где?

– В Сибири забыл.

Филька пожал плечами, дал свой нож. Маркел взял его, сунул в рукав, вернулся, бухнулся в возок и велел ехать дальше.

А когда они въехали в Кремль, Маркел велел ехать не прямо, а взять правей, к князя-семёновым палатам.

Возле княжеских ворот Маркел сошёл, прошёл через калитку, сторожа его сразу узнали, но окликать не решились.

Маркел шёл широким шагом, облизывал губы. Пройдя через князев двор, зашёл за поварню, за угол. Там, на заднем дворе, все уже знали, что Маркел вернулся, и вышли смотреть. Много во дворе было народу! Но Параски с Нюськой видно не было.

Да и их дверь была закрыта. А его, рядом, стояла раскрытая настежь.

Маркел поднялся по крыльцу, тряхнул правым рукавом, нож в рукаве задёргался, будто живой. Маркел прошёл через сени и вошёл в светлицу. Там, за столом, спиной к двери, кто-то сидел, волосатый, без шапки, в летней шубе, и громко ел огурец. Маркел остановился в двери и спросил:

– Эй, есть тут кто живой?!

Тот, кто ел огурец, замер, а потом спросил:

– Живой? – И сам же ответил: – А вот мы сейчас это посмотрим!

Обернулся, и Маркел увидел Гурия Корнеевича. Это был крепкий, широкий в кости и широколицый бородатый человек лет сорока, не меньше.

– А! – громко и насмешливо сказал Гурий Корнеевич. – Вот ты какой, Маркел! Да я тебя соплёй перешибу!

И встал со скамьи, лягнул её ногой, она упала. Гурий Корнеевич был высок ростом, на полголовы выше Маркела. Маркел облизнулся. Гурий Корнеевич, разгневавшись, воскликнул:

– Ты что, кот помойный, нажрался чужой сметаны, а за свои дела ответ не держишь?

– Как это не держу?! – сказал Маркел. – Я к себе в дом пришёл, а ты кто такой? Кто тебя звал сюда?!

Гурий Корнеевич аж задохнулся от гнева и оглянулся на дверь. Дверь была распахнута. Через дверь и дальше через сени был виден двор, во дворе было полно народу…

И Гурий Корнеевич смолчал. Только сказал:

– Ладно. Чего зря языком чесать? Пора и дело делать.

С этими словами он выхватил из ножен саблю и замахнулся ею. Эх, тут же подумал Маркел, вот бы где сейчас царёва сабля пригодилась, да только чего уже теперь – и вытряхнул нож из рукава.

– А! – закричал Гурий Корнеевич. – Знаем мы эти разбойничьи замашки! Сейчас будешь в меня ножи метать!

– Нет! – с гневом вскричал Маркел. – Я тебя и так зарежу!

И, пригнувшись, кинулся вперёд. Гурий Корнеевич едва успел отпрыгнуть – и рубанул сверху. Маркел упал на пол, откатился и опять вскочил, опять кинулся вперёд. Гурий Корнеевич ещё раз рубанул, попал в столешницу. Маркел проскочил у него под рукой, забежал сзади, замахнулся и уже почти ударил…

Как в горницу вбежал Мартын Оглобля, князев дворский, и дико, гневно заорал:

– Вы что это затеяли, скоты?! Благодетеля вашего позорите? А ну бросайте это дело! И тебе, Маркелка, как не стыдно, тебя боярин ждёт, а ты тут людей убиваешь?! А ты, Гурка, славный воин, где ты с утра так набрался?! Тебя разве для этого из плена выкупали?!

– Я… – начал было Гурий Корнеевич…

Но Мартын замахал на него руками, и Гурий Корнеевич замолчал. Мартын, повернувшись к Маркелу, продолжил:

– Чего зенками сверкаешь?! А ну иди к боярину! Боярин тебя ждёт в Приказе, гневается!

И что тут было делать? Маркел злобно вздохнул, сунул нож в рукав и вышел в дверь.

Во дворе было полно народу, и теперь все смотрели на Маркела, когда он сперва шёл через толпу, а после заворачивал за угол.

И после, когда он шёл по Кремлю, ему казалось, что все смотрят только на него – и усмехаются. Ух, как его тогда трясло и как подмывало достать нож!..

Но не достал, Бог миловал. Подошёл к Приказу, встал перед крыльцом, три раза прочёл Отче наш – и только тогда отпустило, он стёр пот со лба и стал подниматься по ступеням.

ГЛАВА 63

Когда Маркел вошёл к князю Семёну, тот сидел на лавке и что-то тихо говорил, а рядом с ним, сбоку, стоял Стёпка, подьячий, и слушал его. Увидев Маркела, князь Семён замолчал, кивнул, и Стёпка вышел. Маркел снял шапку и поклонился великим обычаем, то есть до самого пола.

– Ладно, ладно, – сказал князь Семён. – Так и другие могут. А что ты с собой принёс? Отчего вдруг с пустыми руками?

– Я не с пустыми, – ответил Маркел, полез за пазуху, достал сеунч и, подступив, подал его.

Князь Семён повертел сеунч так и сяк, и недовольным голосом спросил:

– Что это?

– Сеунч государю царю и великому князю, – ответил Маркел. – От воеводы Сукина с известием о взятии Чинги-Туры, первопрестольной столицы сибирской.

– Так её ещё при Ермаке сожгли! – сердито сказал князь Семён. – Тоже мне известие! А что Кашлык? Взяли его?

– До Кашлыка ещё не дошли.

– А где Кучум?!

Маркел молчал. Князь Семён, ещё раз осмотрев сеунч, спросил:

– Отчего он такой весь изжёванный? И где печати?

– Издалека несли! – сказал Маркел. – В реках тонули…

Князь хмыкнул, развернул сеунч, начал читать и, ещё сильней поморщившись, сказал:

– Да тут ничего не видно! Тут даже титла царского не разобрать! Как такое государю показывать?

Маркел тяжело вздохнул и подумал, что зря он на сеунч надеялся, не отвертят ему камки ни аршина. Да и ладно! Лишь бы только голову не отвертели.

А князь Семён сердито продолжал:

– Ты меня с толку не сбивай, Маркелка! Я тебя зачем в Сибирь послал? За сеунчем или как? Где царёвы сабля с пансырем?!

– Ну, это… – опять начал Маркел. – Отыскал я их, саблю и пансырь. На татарском тайном мольбище. И сабля там вот так низко висела, я её сразу взял, а пансырь, он был высоко, на болвана надет, болван высоченный, я не дотянулся…

– И что? – строго спросил князь Семён. – Взял? Не взял?

– Пансырь не взял, – сказал Маркел. – А саблю взял! И побежал, и выскочил! И в лодку! И поплыл! И мимо Кашлыка проплыл! И, вижу, плывут мне навстречу наши на стругах! Я к нашим! К воеводе Сукину Василию Борисовичу. Так, мол, и так, говорю, воевода… И Сукин взял саблю себе, потому что, он сказал, если ему надо идти брать Сибирское царство, то ему без этой сабли ну никак…

– А! – гневно вскричал князь Семён. – Опять этот Сукин! Какое ему дело до царёвой сабли?! Пускай Кашлык берёт, пускай Кучума замиряет! А сабля ему для чего?! У него что, своей сабли нет?!

– Так эта сабля, он сказал, особенная. У них же в Сибири такая примета: у кого эта сабля, тот всей Сибирью и владеет.

Князь Семён нахмурился, подумал… И засмеялся, и сказал:

– Ну, правильно! А кто Сибирью владеет? Государь царь великий князь! Вот у кого должна быть Ермакова сабля! И я тебя за ней и посылал! А ты её Сукину отдал! У тебя Сукин выше царя получается! Ничего тебе доверить нельзя! Из трёх вещиц только одна нашлась, шуба, и то потому что не ты её искал!

– А где она нашлась? – спросил Маркел.

– Да здесь, в Москве, – нехотя ответил князь Семён. – Но это уже не твоего ума дело. Искать надо уметь! Рассказывай дальше.

– Так я уже всё рассказал, – осторожно ответил Маркел.

– Да? – удивился князь Семён. – А как мне кажется, ты только ещё начинаешь рассказывать. Или тебя к Сидору свести, чтоб вспомнилось?!

Маркел вздохнул и сказал:

– Помилуй, государь боярин. Не досмотрел я. Не додумал. Сукин как стал кричать, я оробел и отдал саблю. А он мне вместо неё дал сеунч.

– Ловок твой Сукин, ничего не скажешь! – сказал князь Семён. – Ну да это не беда, вернётся, сам за всё своё ответит. А ты пока что ответь за себя. Значит, говоришь, саблю добыл на их тайном мольбище? А как туда попал?

– Своим умом, – уклончиво ответил Маркел.

– И дальше убегал своим умом? И набежал на Сукина? Так было?

– Так. На реке Тобол. В пяти днях пути от Кашлыка, – сказал Маркел. Потом прибавил: – Семь сотен войска. На стругах. Войско на вид сытое, зелейного запасу много.

Князь Семён хмыкнул, задумался. Потом сказал:

– Ладно, давай с самого начала. Рассказывай, как ты с ним снюхался. Вот ты бежишь… Так было? Да?

Маркел ответил, что да. И стал рассказывать, как он очнулся в шалаше, как стрелец Иван наливал ему водки, как они после пришли в шатёр, как Сукин там на подушках лежал… И так далее. То есть очень подробно рассказывал, князь Семён слушал внимательно и только иногда перебивал, чтобы что-то уточнить. Долго Маркел рассказывал, аж во рту всё пересохло. И князь Семён тоже устал, кликнул Стёпку, тот сбегал и принёс перекусить. Князь Семён начал перекусывать, Маркел сбился, замолчал. Князь Семён сказал, что про Сукина хватит, теперь пусть Маркел расскажет про саблю, и тоже так же подробно. Маркел облизнулся и начал с того, что он в Лабутинском городке, у атамана Шуянина, встретил бухарского купца…

– Про купца, – сказал князь Семён, – пока не надо. Про саблю давай.

Тогда Маркел начал рассказывать про мурзу Бикеша и про огненные столбы на небе, про пустую Ермакову могилу, про байку Бикеша про то, будто Ермак, уже убитый, три дня плыл по реке, а в руке у него была сабля… Ну и так далее. Князь Семён отставил миску и заслушался. А Маркел рассказывал, рассказывал! Что называется, увлёкся. А время шло себе и шло, Маркел рассказывал, князь Семён слушал, иногда перебивал и снова слушал…

И только когда стало уже совсем темно, опомнился.

– Ладно, – сказал, – пока довольно. Складно баешь! Ну да, может, и кривишь, а кто тебя проверит? Поэтому будет вот так: я сегодня подумаю, а завтра скажу, что с тобой сделаю. Так что иди пока. И помолись!

Маркел поклонился, повернулся к двери, надел шапку…

– Стой! – вдруг сказал князь Семён.

Маркел обернулся. Князь Семён, усмехаясь, спросил:

– А что это в твоих покоях сегодня днём шум стоял? С кем ты там на саблях бился?

– Я не на саблях, – ответил Маркел. – Да и никого там не было, и я ни с кем не бился.

– А! – одобрительно воскликнул князь Семён. – Если не было, так не было, так даже лучше. Ну, иди!

Маркел развернулся и вышел.

Шёл, по дороге никого не встретил. И когда пришёл домой, там тоже никого не было. Зато везде был порядок. Маркел постоял, походил взад-вперёд, после опять постоял, прислушался, вышел из дому на помост и постучался в соседнюю дверь. Но ему не открыли. Маркел вернулся к себе, лёг в чём был, не раздеваясь, на лавку, думал, вовеки не заснёт, но только положил голову на шапку – и сразу как провалился. И спал без всяких сновидений.

ГЛАВА 64

А утром к нему пришли, вывели во двор, сняли с него шапку, и так, без шапки, повели. Позор какой! За что?! А в Приказе с ним решили так: пока не будет доподлинно известно, что дальше сталось с войском Сукина, надо рассмотрение маркелова дела (дело об утере царёвой сабли) отложить до решения сукинского дела (об уносе важной вещи). То есть пока от Сукина не будет известия о том, что он взял Сибирь, ибо ему царёва сабля помогла, Маркела держать на князя-семёновом подворье под надзором.

И держали. А чтобы время зря не терять, ему было велено каждый день ходить в Приказ и там подробнейшим образом рассказывать всё, что он знал про Ермака, а также всё, что он в Сибири видел и слышал, а Стёпка напеременку с Котькой за ним это записывали. И тут же, рядом, сидел князь Семён и внимательно слушал, а то и останавливал и переспрашивал, а после, когда начинало темнеть, забирал опросные листы и уносил их куда-то. Стёпка говорил, что в Думу, а Котька – будто самому царю. А назавтра утром всё начиналось сначала. Маркел сильно маялся на такой службе и каждый вечер молился, чтобы у Сукина всё вышло добром и как можно скорее. Хотя, если по совести, Маркелу больше другого хотелось, но молиться об этом он стеснялся.

Да, кстати. С того памятного дня Маркел больше ни разу не видел Гурия Корнеевича, ему только потом уже, недели через две, князь Семён как бы между прочим сказал, что тот уехал в Чердынь воеводой вместо Пелепелицына.

– А то, – прибавил князь Семён сердито, – Пелепелицын там совсем заматерел, а это большой урон казне!..

И после ещё что-то говорил, но Маркел его уже не слышал, а только думал: в Чердынь! Счастье-то какое! Но, с другой стороны… Эх!..

И вечером Маркел пришёл домой, сел за стол, достал из пояса и положил перед собой тот самый сибирский камешек с дыркой, куриный бог, и стал его и так и сяк вертеть, и вспоминать. Много ему тогда чего припомнилось! Маркел совсем затосковал…

Как вдруг, не оборачиваясь, слышит – скрипнула входная дверь! И послышались Параскины шаги! Маркел так и обмер! А она ему из-за спины:

– Что это?

Он молчит. Она тогда прошла ещё немного, села к столу на угол и смотрит. Потом опять спрашивает:

– Что это? – И на камешек кивает.

– А, – говорит Маркел очень серьёзным голосом. – Это волшебный камень толых-аахтас, я его из Сибири привёз. Он добрых людей одного к другому притягивает. Надо только в эту дырку глянуть.

Параска покраснела, говорит:

– Забавно как! Вот Нюська будет рада! Я ей завтра про это расскажу.

Маркел говорит:

– А сегодня?

Параска вся зарделась и ответила:

– А сегодня у тебя останусь.

И осталась. И зажили они по-прежнему. А после, как Маркелу выдали прогонные, они пошли на Красную площадь, в ряды, накупили Параске и Нюське обновок…

Ну и других было, конечно, много разных новостей. Так, вскоре в Москву прибыл гонец от Сукина с известием, что тот заново завоевал Сибирь. Правда, как гонец прибавил, не сам Сукин лично её завоёвывал, а его письменный голова, Данила Чулков. То есть это было так: Сукин опять сидел в Чинги-Туре, а Данила с войском, по его приказу, прошёл вниз по Тоболу и там, где Тобол в Иртыш вливается, поставил град Тобольск. А когда татары пришли на него, он их побил, взял в плен и, уже с пленных, взял восемь шертных грамот о покорности. Иначе говоря, дела сибирские решились по добру, и можно было Маркела выпускать. Маркела выпустили, но на всякий случай, пока сабля не вернётся, его если и посылали по службе, то только здесь же, по Москве, не дальше. Параска была очень рада.

А потом, уже только на третий год, наконец вернулся из Сибири Сукин, привёз пленного царевича Маметкула и двадцать его самых верных батыров, и, что особенно важно, привёз царёвы саблю с пансырем. Сукин очень радовался, ждал, когда его начнут одаривать. Но у него вдруг спросили: а где второй пансырь? Сукин удивился: как второй? А вот так, сказали, по бумагам уточнили, Черемисинов нашёл, что было послано два пансыря! Вместо шубы – второй пансырь. И Сукин сразу впал в немилость и уехал дослуживать в Кемь. А Чулкова утвердили в основанном им Тобольске воеводой, ибо он за тот прошедший год не только три церкви в Тобольске поставил, но и ещё тридцать татарских пять мурз пленил! И вот тогда, после таких известий, когда уже стало всем понятно, что Сибирь взята навечно, с Маркела сняли подозрения и, на Параскину беду, опять стали посылать его куда попало, по всему царству. Маркел был доволен. А сабля и пансырь остались в Москве, в Оружейной палате. Они по сей день там висят на стене. Царь и великий князь Феодор Иоаннович, когда мимо них проходит, всякий раз довольно улыбается. А что! Сабля на месте – и Сибирь его!


home | my bookshelf | | Сибирское дело |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу