Book: Зло



Зло

Виктория Шваб

Зло

Victoria Schwab

Vicious

Copyright © 2013 by Victoria Schwab

© Черезова Т., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Это роман о супергероях, который я так долго ждала, – свежий, безжалостный и, да, злой».

Мира Грант

***

Посвящается Мириам и Холли,

которые снова и снова доказывали,

что они ЭкстраОрдинарные

Жизнь – так, как она есть, – не борьба между Плохим и Хорошим, но между Плохим и Ужасным.

Иосиф Бродский

Часть первая

Водица, кровь и иные субстанции

I

Прошлой ночью

Кладбище Мирита

Виктор поправил лопаты на плече и, осторожно перешагнув через старую, просевшую могилу, продолжил свой путь через кладбище Мирита. На ходу его широкий плащ чуть развевался, он мурлыкал что-то себе под нос. Звук в темноте разносился словно ветер. Дрожа в своем мешковатом пальто, радужных легинсах и зимних сапогах, Сидни тащилась за ним. Походя на привидения, они пробирались по кладбищу: оба одинаково светловолосые и белокожие, так что их можно было бы принять за брата и сестру или, может, отца и дочь. Они не были родственниками, однако это сходство играло Виктору на руку: он ведь не мог рассказывать, что подобрал эту девчушку на обочине залитой дождем дороги всего несколько дней тому назад. Тогда он только что сбежал из тюрьмы. В нее только что стреляли и ранили. Каприз судьбы – по крайней мере, так это выглядело. На самом деле Сидни стала единственной причиной, по которой Виктор вообще начал верить в судьбу.

Он оборвал свое мурлыканье, поставил ногу на какую-то могильную плиту и всмотрелся в темноту. Не столько глазами, сколько кожей – а вернее, тем, что ползало под ней, переплеталось с его пульсом. Пусть он и перестал напевать, само ощущение звука его не оставляло, синхронизируясь с тихим электрическим гулом, который только он способен был слышать, ощущать и интерпретировать. Этот гул сообщал ему, когда кто-то оказывался рядом.

Сидни заметила, что он чуть нахмурился.

– Мы одни? – спросила она.

Виктор моргнул, и его хмурость исчезла, сменившись привычным спокойствием. Он снял ногу с могильной плиты.

– Тут только мы и мертвецы.

Они прошли к центру кладбища. На ходу у Виктора на плече чуть постукивали лопаты. Сидни пнула ногой камень, отколовшийся от одной из самых старых плит. Она увидела, что на одной его стороне были выбиты буквы – обрывки слов. Ей захотелось узнать, что они говорят, но камень уже улетел в заросли, а Виктор быстро шагал мимо могил. Сидни побежала, догоняя его, и по дороге несколько раз чуть не упала, поскальзываясь на замерзшей земле. Виктор остановился, глядя на одну из могил. Она была свежей: земля оставалась рыхлой, и в нее воткнули временную табличку, которую затем должно будет сменить каменное надгробие.

У Сидни вырвался тихий звук – болезненный стон, вызванный отнюдь не обжигающим холодом. Виктор оглянулся и адресовал ей кривую улыбку.

– Не вешай нос, Сид, – бросил он небрежно. – Будет весело.

По правде говоря, Виктору и самому кладбища не нравились. Он не любил мертвецов – в основном потому, что никак на них не воздействовал. А вот Сидни, наоборот, не любила мертвецов именно потому, что очень заметно на них воздействовала. Сейчас она скрестила руки на груди и затянутыми в перчатку пальцами терла то место на плече, куда попала пуля. Это начало становиться нервным тиком.

Виктор повернулся и вонзил одну из лопат в землю. Вторую он перебросил Сидни, которая еле успела расцепить руки, чтобы ее поймать. Черенок лопаты был почти с ее рост. Сидни Кларк всего через несколько дней должно было исполниться тринадцать, но даже для двенадцати лет и одиннадцати месяцев она была мелкой. Она всегда была низенькой – и это еще усугубилось тем, что она всего на два сантиметра подросла с того дня, когда умерла.

Сидни вцепилась в лопату, морщась от ее тяжести.

– Ты что, шутишь? – сказала она.

– Чем быстрее будем копать, тем раньше вернемся домой.

Дом был не то чтобы домом, а номером в отеле, где хранилась краденая одежда Сидни, упаковки с шоколадным молоком для Митча и папки с бумагами Виктора, но это значения не имело. Значение имело только то, что домом было бы любое место… за исключением кладбища Мирита. Сидни уставилась на могилу, стискивая деревянный черенок. Виктор уже начал копать.

– А что, если… – сказала она, судорожно сглатывая, – что, если другие люди случайно проснутся?

– Не проснутся, – проворковал Виктор. – Просто сосредоточься на этой могиле. И потом… – Тут он на секунду перестал копать и поднял голову. – С каких это пор ты стала бояться трупов?

– А я и не боюсь! – огрызнулась она, чересчур поспешно и со всей решительностью девчонки, которая привыкла быть младшей сестрой.

Она и была младшей сестрой. Просто не Виктора.

– Смотри на это так, – поддразнил он ее, отбрасывая землю на траву, – если ты их и разбудишь, то уйти они никуда не смогут. Давай копай.

Сидни наклонилась, так что короткие светлые волосы упали ей на глаза, и начала копать. Они работали в темноте, и тишину нарушали только мурлыканье Виктора и глухой стук лопат.

Бух.

Бух.

Бух.

II

Десять лет назад

Локлендский университет

Виктор ровной, прямой и жирной линией перечеркнул слово «чудо».

Бумага, на которой был напечатан текст, оказалась достаточно плотной, чтобы чернила сквозь нее не просачивались – если не нажимать слишком сильно. Он остановился, чтобы перечитать измененную страницу, и поморщился: один из металлических завитков кованой ограды Локлендского университета впился ему в спину. Это учебное заведение гордилось своей необычной атмосферой, соединившей в себе загородный клуб и готический особняк, однако причудливая решетка, окружавшая Локленд и долженствовавшая указывать как на эксклюзивность университета, так и на унаследованный из прошлого эстетизм, на самом деле оставалась претенциозной и душащей. Она напоминала Виктору изящную клетку.

Он передвинулся и удобнее пристроил книгу на колене, изумляясь ее размеру и рассеянно крутя маркер между пальцами. Это был самоучитель – последний из пяти – под авторством всемирно известных Докторов Вейл. Тех самых Вейлов, которые сейчас отправились с лекциями за границу. Тех самых Вейлов, которые нашли в своем плотном расписании (а оно было таким даже до того, как они стали авторами бестселлеров по самосовершенствованию) немного времени, чтобы произвести на свет Виктора.

Он отлистал страницы назад, пока не добрался до начала своего последнего опуса, и начал читать. Впервые он вымарывал текст книги Вейлов не просто ради собственного удовольствия. Нет – он делал это ради зачета. Виктор невольно улыбнулся. Он испытывал глубочайшую гордость, препарируя родительские тексты, сводя многословные главы по самосовершенствованию к простым и пугающе действенным фразам. Он расчерчивал их так уже больше десяти лет (со своего одиннадцатого года жизни), однако до прошлой недели это нельзя было назвать чем-то настолько полезным, что принесло бы ему зачетные баллы. На прошлой неделе он забыл свой последний труд, уходя на ленч из художественной студии (Локлендский университет ввел обязательный курс изобразительного искусства даже для будущих врачей и ученых), а вернувшись, застал за ним своего преподавателя. Виктор ожидал получить выговор – лекцию относительно культурной недопустимости порчи литературы или, возможно, о материальных затратах на бумагу… Вместо этого преподаватель счел литературное разрушение искусством. Он, по сути, сам дал нужное объяснение, заполнив пробелы такими терминами как «самовыражение», «личностность», «коллаж», «изменение формы».

Виктор только кивнул и подсказал идеальное слово для завершения преподавательского списка – «переписывание», и вот так определилась тема его выпускной работы.

Маркер с шипением прочертил очередную линию, зачеркивая несколько предложений в середине страницы. Колено начало неметь от увесистого тома. Если бы Виктору вдруг понадобилось самосовершенствоваться, он бы поискал тоненькую простую книжицу, форма которой соответствовала бы в ней заявленному. Возможно, некоторым нужно что-то большее. Возможно, некоторые ищут на полках самый внушительный том, считая, что большее количество страниц обеспечит большую эмоциональную или психологическую поддержку. Он пробежал взглядом по словам и улыбнулся, отыскав еще один отрывок, который можно зачернить.

К моменту, когда прозвучал первый звонок, возвещающий об окончании его электива по изобразительному искусству, Виктор превратил родительские лекции о том, как следует начинать день, в следующее:

«Пропадите. Сдайтесь. Бросьте… в итоге было бы лучше отступить, не пытаясь. Пропадите. Исчезните. И вас не будет волновать, отыщут ли вас вообще».

Ему пришлось вычеркивать целые абзацы, чтобы добиться нужного результата. После того как он случайно вычеркнул «вообще», ему пришлось долго искать повторение этого слова. Однако результат того стоил. Черные страницы, протянувшиеся между «отыщут ли», «вас» и «вообще», придавали фразе нужное ощущение заброшенности.

Виктор услышал чьи-то шаги, но не стал поднимать голову. Он перелистнул страницы до конца книги, где занимался другим проектом. Маркер вычеркнул еще один абзац, строка за строкой; звук был неспешным и ровным, словно дыхание. Один раз он даже изумился тому, что родительские книги действительно помогают ему самосовершенствоваться – хоть и не так, как это было задумано. Их уничтожение оказывалось невероятно успокоительным, вроде как медитативным.

– Опять портишь школьное имущество?

Подняв голову, Виктор увидел, что над ним возвышается Эли. Библиотечная обложка смялась под кончиками его пальцев: приподняв книгу, он продемонстрировал Эли корешок, на котором крупными заглавными буквами было напечатано «ВЕЙЛ». Он не собирался тратить двадцать пять долларов девяносто девять центов, когда в Локлендской библиотеке находилось подозрительно обширное собрание вейловского учения о самосовершенствовании. Эли отнял у него книгу и просмотрел страницу.

«Возможно… в наших же… интересах… будет… будет отступить… сдаться… а не тратить… слова».

Виктор пожал плечами. Он еще не закончил.

– У тебя лишнее «будет» перед «отступить», – сказал Эли, перебрасывая книгу ему.

Виктор поймал ее и, хмурясь, провел пальцем по составленному предложению. Найдя ошибку, он тут же вымарал ненужное слово.

– У тебя слишком много свободного времени, Вик.

– «Надо находить время для того, что важно, – процитировал он в ответ, – ибо именно это и есть вы: ваша страсть, ваш прогресс, ваше перо. Возьмите его и напишите свою собственную историю».

Эли пристально посмотрел на него, хмуря лоб.

– Это ужасно.

– Это из Введения, – объяснил Виктор. – Не тревожься, я это вымарал. – Он перелистал книгу обратно (паутину тонких букв и жирных черных линий), пока не добрался до начала. – Своими цитатами они напрочь испохабили Эмерсона.

Эли пожал плечами:

– Одно могу сказать: теперь эта книга – мечта токсикомана.

Он был прав: четыре маркера, которые Виктор потратил на превращение тома в произведение искусства, наделили ее невероятно сильным запахом, который Виктор находил чарующим и отвратительным одновременно. Он ловил достаточно сильный кайф от самого процесса уничтожения, но, наверное, запах стал неожиданным добавлением к многогранности проекта… по крайней мере, так это повернул бы преподаватель. Эли привалился к решетке. Его темно-каштановые волосы поймали слишком яркий луч солнца, проявивший в них рыжину и даже золотые нити. Виктор был платиновым блондином. Когда солнце падало на него, то не проявляло никаких цветов, а только подчеркивало отсутствие цвета, делая его похожим не на реального студента из плоти и крови, а скорее на старинную фотографию.

Эли продолжал смотреть на книгу в руках у Виктора.

– А разве маркер не портит текст на обороте?

– Должен был бы, – ответил Виктор, – но они берут дико толстую бумагу. Будто хотят придать еще больше веса своим словам.

Хохот Эли потонул в переливах второго звонка, разнесшегося по пустеющему двору. Звонки не трещали (Локленд был слишком цивилизованным), но громкость у них была повышенная, а звук почти зловещим: один басовитый удар большого церковного колокола, исходивший от духовного центра в центре территории. Эли чертыхнулся и помог Виктору подняться на ноги, одновременно поворачиваясь к зданиям факультетов естественных наук, облицованных красным кирпичом в попытке сделать их менее безликими. Виктор не торопился: до последнего звонка оставалась еще минута, но даже если они с Эли опоздают, преподаватели не станут снимать с них баллы. Эли достаточно будет просто улыбнуться. Виктору достаточно будет соврать. Оба приема оказывались пугающе действенными.

* * *

На семинаре по общему естествознанию Виктор сидел на заднем ряду: курс был рассчитан на подготовку студентов с различной естественнонаучной специализацией к написанию выпускной работы и предполагал изучение методов исследования. Или, по крайней мере, знакомство с методами исследования. Расстроенный тем, что на занятиях требовалось использовать ноутбуки, а вычеркивание слов на экране не приносило должного удовлетворения, Виктор развлекался, наблюдая, как студенты спят, рисуют завитушки, переживают, слушают и обмениваются электронными записками. Вполне объяснимо, что это ему быстро прискучило и его взгляд устремился мимо них, за окно, за газоны. За все.

Его внимание наконец снова вернулось к лекции, когда Эли поднял руку. Виктор вопроса не слышал, но полюбовался тем, как его сосед по комнате улыбается своей безупречной улыбкой настоящего американца-политика. Элиот (Эли) Кардейл поначалу был воспринят как некое недоразумение. Виктор нисколько не обрадовался, когда через месяц после начала второго курса на пороге его комнаты возник этот долговязый темноволосый парень. Его первый сосед по комнате в первую же неделю резко передумал учиться (конечно, Виктор тут был ни при чем) и быстренько свалил. То ли из-за недобора студентов, то ли из-за погрешности в учете данных, которую ему обеспечил однокурсник, Макс Холл (а он имел склонность взламывать программы, имеющие отношение к Локлендскому университету), на место этого студента никого не подселили. И так было до начала октября, когда Элиот Кардейл – который, как тут же решил Виктор, был слишком улыбчивым, – возник в коридоре с чемоданом.

Поначалу Виктор пытался придумать, что можно сделать, чтобы во второй раз за семестр освободить свою спальню, но не успел он перейти к действиям, как произошло нечто странное. Эли стал… ему нравиться. Он оказался продвинутым и пугающе обаятельным – из тех парней, которым все сходит с рук благодаря хорошей наследственности и сообразительности. Он был рожден для спортивных команд и всяческих клубов, однако удивил всех, включая Виктора, тем, что не выказал ни малейшего желания куда-либо вступить. Этот небольшой вызов социальным нормам принес ему в глазах Виктора несколько очков и сразу же сделал более интересным.

Но что заинтересовало Виктора больше всего – это то, что с Эли что-то было явно не так. Он был похож на картинку, полную мелких неточностей, которые можно отыскать, только изучив изображение самым внимательным образом, но и тогда некоторые обязательно оставались незамеченными. На первый взгляд Эли казался совершенно нормальным, но время от времени Виктор подмечал трещинку, беглый взгляд, мгновение, когда лицо и слова соседа, взгляд и смысл сказанного не вязались друг с другом. Как будто смотришь на двух людей, один из которых прячется под кожей второго. И эта кожа всегда была слишком сухой, готовой треснуть и показать цвет того, что находится под ней.

– Очень разумно, мистер Кардейл.

Виктор прослушал не только вопрос, но и ответ. Он сосредоточил взгляд на профессоре Лайне: тот обвел взглядом всех присутствующих и решительно хлопнул в ладоши.

– Так. Пора сформулировать ваши темы.

Группа, состоящая в основном из будущих медиков, нескольких честолюбивых физиков и даже инженера (но не Анджи, которую определили в другую группу), дружно застонала – из принципа.

– Ну-ну, – возмутился профессор, прерывая протесты. – Вы знали, что вас ждет, когда сюда записывались.

– А мы не записывались, – уточнил Макс. – Это обязательный курс.

Его замечание вызвало одобрительный ропот аудитории.



– Мои искренние извинения. Но раз уж вы здесь, то сейчас самое время…

– Лучше бы через неделю, – заявил Тоби Пауэлл, широкоплечий серфингист и будущий медик, сын какого-то губернатора.

Если Макс заслужил только одобрительные шепотки, то на этот раз студенты засмеялись с громкостью, которая соответствовала уровню популярности Тоби.

– Хватит! – отрезал профессор Лайн. Группа притихла. – Хотя Локленд поощряет определенный уровень… трудолюбия в отношении курсовых работ и допускает определенную степень вольности, я хочу вас кое о чем предупредить. Я веду этот спецсеминар уже семь лет. Не советую выбирать что-то безопасное и писать нечто серенькое, однако и амбициозная тема не принесет вам баллы на основе одной лишь амбициозности. Ваша оценка будет зависеть от результата. Найдите тему, которая была бы достаточно близка вашим интересам, чтобы оказаться полезной, но при этом не была бы полностью вами освоена. – Он одарил Тоби уничижительной улыбкой. – Начнем с вас, мистер Пауэлл.

Тоби причесал волосы пальцами, стараясь потянуть время. Предостережение профессора явно подорвало его уверенность в теме, которую он собирался объявить. Невнятно хмыкая, он прокручивал свои записи.

– Э… Т-хелперы семнадцать и иммунология.

Тоби постарался, чтобы его фраза не прозвучала как вопрос. Профессор Лайн дал ему секунду помучиться. Все затаили дыхание, ожидая, заслужит ли Тоби «тот самый» взгляд – чуть вздернутый подбородок и наклон головы, который уже стал знаменитым: этот взгляд говорил: «думаю, вам стоит попытаться еще раз». Однако в итоге профессор удостоил его легким кивком и перевел взгляд дальше.

– Мистер Холл?

Макс уже открыл было рот, когда Лайн быстро добавил:

– Никакой техники. Наука – да, но не техника. Так что хорошенько подумайте.

Макс закрыл рот и задумался.

– Электрический кпд в возобновляемых источниках энергии, – объявил он после паузы.

– Железо, а не софт. Похвальный выбор, мистер Холл.

Профессор Лайн продолжил опрос группы.

«Сцепление наследственных признаков», «равновесные состояния и излучение» получили одобрение, тогда как «воздействие алкоголя/сигарет/наркотиков», «химические свойства метамфетаминов и реакция организма на секс» заслужили «тот самый» взгляд. Темы постепенно принимались или формулировались заново.

– Следующий, – вопросил профессор Лайн, постепенно теряя чувство юмора.

– Химическая пиротехника.

Долгое молчание. Тему выдвинула Джанин Эллис, у которой еще не отросли брови после недавнего эксперимента. Профессор Лайн шумно вздохнул с «тем самым» взглядом, но Джанин молча улыбнулась – а сказать Лайну было нечего. Эллис была одной из самых юных среди присутствующих здесь и на первом курсе разработала новый яркий оттенок синего, который сейчас использовался производителями фейерверков по всему миру. Если она готова рисковать своими бровями – это ее дело.

– А вы, мистер Вейл?

Виктор смотрел на профессора, перебирая варианты. Он никогда не был силен в физике, химия казалась забавной, но его страстью оставалась биология: анатомия и неврология. Хотелось выбрать такую тему, которая давала бы возможность экспериментировать, но при этом оставаться с целыми бровями. И хотя желательно было не уронить свою репутацию на этой кафедре, он уже несколько недель получал по почте приглашения от медицинских факультетов, аспирантур и исследовательских лабораторий (а неофициальные приглашения поступали уже несколько месяцев). Они с Эли стали украшать этими письмами свою прихожую. Не письмами с приглашениями, нет – а теми, которые им предшествовали, полными комплиментов и обаяния, заигрываний и написанных от руки постскриптумов. Им обоим совершенно не обязательно потрясать мир выпускными работами. Виктор покосился на Эли, гадая, что выберет он.

Профессор Лайн кашлянул.

– Индукторы надпочечников, – решил развлечься Виктор.

– Мистер Вейл, я уже отклонил предложение, связанное с половыми…

– Нет, – возразил Виктор, качая головой. – Адреналин, его физические и эмоциональные индукторы и результаты. Биохимические пороги. «Беги или сражайся». Вот в этом ключе.

Он наблюдал за профессором Лайном, ожидая его реакции, и тот в итоге кивнул.

– Не заставляйте меня об этом пожалеть.

Затем он повернулся к Эли, последнему из группы.

– Мистер Кардейл.

Эли спокойно улыбнулся:

– ЭО.

Все студенты, уже начавшие негромко переговариваться, внезапно замолчали. Шепотки и перестук клавиатур стихли, стулья перестали скрипеть. Профессор Лайн устремил на Эли совершенно новый взгляд, балансировавший между изумлением и недоумением, которые смягчались только мыслью о том, что Элиот Кардейл был неизменно лучшим в группе, даже лучшим во всем потоке доврачебной подготовки… ну, они поочередно с Виктором занимали первое и второе места.

Пятнадцать пар глаз метались между Эли и профессором Лайном: молчание затягивалось, становясь неловким. Эли был не из тех студентов, кто предлагает что-то в шутку или в качестве проверки. Но и серьезно принять его слова было невозможно!

– Боюсь, что вам надо объяснить подробнее, – медленно проговорил Лайн.

Эли продолжал безмятежно улыбаться.

– Аргументы в пользу теоретической возможности существования ЭкстраОрдинарности на основе законов биологии, химии и психологии.

Профессор Лайн склонил голову набок и выставил вперед подбородок, но сказал только:

– Осторожнее, мистер Кардейл. Как я и предупреждал, за одну только амбициозность баллы начисляться не будут. Надеюсь, вы не собираетесь выставить мой предмет на осмеяние.

– Это надо понимать как «да»? – уточнил Эли.

Прозвенел звонок.

Чей-то стул скрежетнул по полу, но никто не встал.

– Хорошо, – сказал профессор Лайн.

Улыбка Эли стала шире.

«Хорошо?» – подумал Виктор.

Оценив лица всех остальных студентов, он прочел на них самые разные чувства, от любопытства до изумления и зависти. Это же шутка! Иначе и быть не может. Тем не менее профессор Лайн выпрямился, возвращаясь к своей привычной бесстрастности.

– Вперед, студенты, – сказал он. – Осуществляйте прорывы.

В аудитории стало шумно. Стулья оттаскивались, столы сталкивались с места, рюкзаки и сумки забрасывались на плечи… Группа волной выплеснулась в коридор, захватив с собой Виктора. Он оглянулся, ища взглядом Эли, – и обнаружил, что тот задержался в классе и о чем-то негромко и увлеченно говорит с профессором Лайном. На мгновение его неизменное спокойствие исчезло и глаза сверкнули, наполнились жадным блеском. Однако к тому моменту, когда он освободился и подошел к Виктору в коридоре, все исчезло, скрытое за обычной улыбкой.

– Что это за чертовщина? – вопросил Виктор. – Я понимаю, что сейчас курсовая не особо важна, но все-таки – это что, какая-то шутка?

Эли пожал плечами, но продолжать разговор не получилось: телефон у него в кармане разразился мелодией электророка. Виктор привалился к стене, ожидая, пока Эли выудит мобильник.

– Привет, Анджи. Ага, уже идем.

Он отключился, не дожидаясь ответа.

– Нас вызывают. – Эли забросил руку Виктору на плечо. – Моя прекрасная дама проголодалась. Не смею заставлять ее ждать.

III

Накануне ночью

Кладбище Мирита

У Сидни от лопаты начали болеть руки, но впервые за этот год ей не было холодно. Щеки пылали, под пальто все тело покрылось потом, и чувствовала она себя живой.

С точки зрения Сидни, это было единственным плюсом выкапывания трупа.

– А нельзя сделать что-то другое? – спросила она, наваливаясь на лопату.

Она знала, что Виктор ответит, чувствовала, как у него кончается терпение, но все равно не могла не спросить, потому что спрашивать – это разговаривать, а разговор был единственным способом отвлечься от мысли, что она стоит над трупом и докапывается до него, вместо того чтобы его закапывать.

– Надо отправить послание, – ответил Виктор, не переставая копать.

– Тогда мы могли бы отправить какое-то другое послание, – проворчала она себе под нос.

– Это надо сделать, Сид, – сказал он, наконец посмотрев на нее. – Так что постарайся думать о чем-то приятном.

Сидни вздохнула и принялась копать. Еще через несколько взмахов лопатой она снова прервалась. Спрашивать было почти страшно.

– Виктор, а о чем думаешь ты?

Он сверкнул опасной улыбкой:

– Думаю о том, какая сегодня чудесная ночь.

Оба знали, что это ложь, но Сидни решила, что лучше правды не добиваться.

* * *

Виктор думал не о погоде.

Благодаря плащу он почти не ощущал холода. Он был занят тем, что представлял себе, какое лицо будет у Эли, когда он получит это послание. Пытался представить себе потрясение, ярость – и примешивающийся ко всем остальным чувствам страх. Страх, ибо это послание может говорить только об одном.

Виктор выбрался. Виктор свободен.

И Виктор найдет Эли, как и обещал.

Он с удовольствием вонзил лопату в землю.

IV

Десять лет назад

Локлендский университет

– Ты что, и правда мне не скажешь, что это такое было? – спросил Виктор, заходя следом за Эли в массивные двустворчатые двери Международного обеденного зала Локленда, который обычно сокращали до МОЗЛ.

Эли не ответил, высматривая в зале Анджи.

Виктор считал, что это заведение похоже на тематический парк: повседневность столовой прятали за пластмассовыми и штукатурными фасадами, которые не сочетались друг с другом и были выполнены без всякого соблюдения масштабов. По краям громадного пространства со столиками располагалось одиннадцать раздач с разным оформлением, под каждым шрифтом предлагали новое меню. У входа находилось бистро с низенькой оградкой для очереди. Дальше под звуки итальянской музыки позади раздачи зияло несколько духовок для пиццы. Напротив тайский, китайский и японский ресторанчики раскинулись яркими пятнами – светлые, простые и манящие. По соседству с ними располагались бургерная, стойка с запеченным мясом, буфет с десертами, салат-бар, прилавок со смузи и обычное кафе.

Анджи Найт сидела неподалеку от итальянской стойки, наматывая спагетти на вилку и уткнувшись в книгу, придавленную подносом. Она то и дело смахивала лезущие в глаза кудряшки. При виде ее Виктор ощутил легкую дрожь – вуайеристское удовольствие от того, что заметил кого-то раньше, чем заметили тебя, от того, что можно просто понаблюдать. Однако это длилось недолго: Эли тоже ее увидел и, не говоря ни слова, поймал ее взгляд. Виктору они напоминали магниты – каждый со своим притяжением. Оба демонстрировали это каждый день на занятиях и на территории университета. Люди неизменно собирались вокруг них, а уж когда они оказывались рядом друг с другом… Да уж. Руки Анджи моментально ложились Эли на плечи, а ее безупречные губы прижимались к его губам.

Виктор отвел взгляд, предоставляя им минуту уединения, что было нелепостью… если учесть, что их публичная встреча была очень… публичной. Одна из преподавательниц, сидевшая через несколько столиков, посмотрела на них поверх газеты и выгнула бровь, а потом с громким шуршанием перевернула страницу. Спустя какое-то время Эли с Анджи сумели разлепиться, и она приветствовала Виктора быстрым объятием – жестом простым и искренним, очень теплым, но без всякого жара.

И его это устраивало. Вик не был влюблен в Анджи Найт. Она ему не принадлежала. Хотя это он первым с ней познакомился, хотя это он когда-то стал для нее магнитом, и она подошла к нему в МОЗЛе в ту первую неделю занятий на первом курсе, и они выбрали смузи, потому что (несмотря на сентябрь) жарища стояла адова, и ее щеки покраснели после пробежки, а его – от разговора с ней. Она познакомилась с Эли только на втором курсе, когда Виктор пригласил своего нового соседа сесть с ним за столик, потому что решил, что это полезно для кармы.

«Долбаная карма», – подумал он, когда Анджи отстранилась и села обратно.

Эли взял суп, а Виктор предпочел китайскую кухню, и они втроем сидели среди нарастающего гвалта столовой, ели и обменивались бездумными фразочками, хотя при этом Виктору безумно хотелось выяснить, о чем это Эли думал, выбирая в качестве темы ЭО. Тем не менее Виктор понимал, что в присутствии Анджи расспрашивать Эли не следует. Анджи Найт была силой. Длинноногой силой с таким острым любопытством, какого Виктор прежде не встречал. Ей было всего двадцать, но ее с пятнадцати лет зазывали в десятки лучших колледжей, вручали десятки визиток и делали десятки предложений и повторных предложений, предлагали явные и неявные взятки – а она оказалась в Локленде. Недавно она приняла предложение от конструкторской фирмы, и после выпуска ей предстояло стать самой юной (и Виктор был готов биться об заклад, что и самой талантливой) служащей компании. А ведь ей еще даже спиртное употреблять запрещено законом!

К тому же, судя по взглядам, которые остальные студенты бросали на Эли, после того как он выбрал тему, Анджи достаточно скоро об этом услышит.

Наконец ленч, приправленный паузами и предостерегающими взглядами Эли, закончился, и звонок вызвал Анджи на следующее занятие. Вообще-то, ей даже не полагалось иметь еще одно занятие, но она взяла дополнительный курс по выбору. Эли с Виктором остались сидеть, провожая взглядами ее голову в ореоле рыжих волос: Анджи была полна предвкушения, словно ей предстояло отведать торта, а не разбираться с судебной химией или кпд в механике – или с какой-то еще темой, которой она на этот раз увлеклась.

Вернее, это Эли провожал ее взглядом, а Виктор наблюдал за тем, как Эли на нее смотрит – и у него под сердцем что-то скручивалось. Дело было не просто в том, что Эли украл у Виктора Анджи (что было достаточно противно), но и в том, что Анджи тоже украла у него Эли. По крайней мере, того Эли, который был интереснее. Не парня с идеальными зубами и веселым смехом, того, который прятался внутри, сверкающего и острого, как осколок стекла. Кого-то опасного и голодного. Однако, когда Эли находился рядом с Анджи, тот второй никогда не показывался. Эли был идеальным парнем: заботливым, внимательным и… скучным. И сейчас Виктор поймал себя на том, что всматривается в друга после ухода Анджи, выискивая признаки жизни.

Прошло несколько молчаливых минут: обеденный зал постепенно пустел. И наконец Виктор потерял терпение и лягнул Эли под столом. Тот лениво оторвал взгляд от тарелки.

– Ну?

– С чего вдруг ЭО?

Лицо Эли очень-очень медленно начало раскрываться – и Виктор почувствовал, как узел у него в груди распускается от облегчения при виде темной стороны Эли.

– Ты в них веришь? – спросил Эли, рисуя узоры в остатках супа.

Виктор помедлил, пережевывая кусок курицы в лимонном соусе. ЭО. ЭкстраОрдинарные люди. Он знал о них не больше, чем люди обычно знают о подобных феноменах, просматривая информацию на сайтах и натыкаясь на редкие телепередачи с «обличениями», где специалисты анализируют зернистые изображения мужчины, поднимающего автомобиль, или женщины, окруженной огнем, но не сгорающей. Знать про ЭО и верить в ЭО – это совершенно разные вещи, а по тону Эли он не мог определить, к какому лагерю тот принадлежит. Виктору было непонятно, в каком лагере его хотел бы видеть Эли, и дать ответ стало невероятно трудно.

– Ну! – поторопил его Эли. – Так веришь?

– Не знаю, – честно признался Виктор. – Если это вопрос веры…

– Все начинается с веры, – парировал Эли.

Виктор поежился. Вот это в понимание Эли не укладывалось: тот полагался на религию! Виктор изо всех сил старался не обращать на это внимания, но этот факт оставался постоянным камнем преткновения в их диалогах. Наверное, Эли почувствовал его нежелание продолжить разговор.

– Ну, тогда с любопытства, – поправился он. – Ты никогда ни о чем не гадаешь?

Виктору многое было любопытно. Ему был любопытен он сам (он искалечен или одарен, лучше других или хуже), были любопытны окружающие (неужели они действительно такие тупые, как кажется). Ему было любопытно насчет Анджи: что случилось бы, если бы он рассказал ей, что чувствует, каково было бы, если бы она выбрала его. Ему были любопытны жизнь, люди, наука, магия и Бог – и то, верит ли он во что-то из этого.

– Гадаю, – медленно произнес он.

– Ну а если ты насчет чего-то гадаешь, – продолжил Эли, – разве это не значит, что какая-то часть твоего сознания хочет поверить в Бога? По-моему, нам хочется доказывать что-то в нашей жизни сильнее, чем опровергать. Нам хочется верить.

– И тебе хочется верить в супергероев.

Виктор очень постарался, чтобы в его тоне не прозвучало осуждения, но не смог справиться с улыбкой, растянувшей губы. Ему хотелось надеяться, что Эли не обидится, сочтет это просто хорошим настроением, весельем, а не насмешкой, но этого не случилось. Его маска стремительно вернулась на место.

– Ну ладно, это глупо, так? Ты меня поймал. Мне плевать на курсовую. Мне просто захотелось проверить, спустит ли Лайн мне это с рук, – заявил он с пустоватой улыбкой и встал из-за стола. – Вот и все.

– Погоди, – сказал Виктор. – Это не все.



– Это все.

Эли повернулся, сдал поднос и ушел, не дав Виктору возможности еще что-то сказать.

* * *

У Виктора в кармане всегда был маркер.

Он брел между библиотечными стеллажами в поисках книг, которые бы положили начало его курсовой, и пальцы у него зудели от желания достать маркер. Не заладившийся разговор с Эли действовал на нервы и оставил после себя дикое желание найти свой покой, свое умиротворение, свой личный дзен в неспешном вымарывании чужих слов. Ему удалось добраться до раздела «Медицина» без происшествий, добавив к уже выбранной книге по психологии томик по нервной системе человека. Отыскав еще две небольшие книжки по надпочечникам и человеческой мотивации, он оформил свой выбор, следя, чтобы кончики пальцев (густо запятнанные из-за работы по изобразительному искусству) не показывались из-за стойки, за которой библиотекарь занимался его формуляром. За время его пребывания в Локленде уже поступали жалобы на варварски испачканные или даже испорченные книги. Библиотекарь посмотрел на него поверх книжной стопки так, словно преступления Виктора запечатлелись не на его пальцах, а на лице, но все-таки отсканировал штрихкоды и отдал ему книги.

Вернувшись в университетскую квартирку, которую Виктор занимал на пару с Эли, он разобрал свой рюкзак. У себя в спальне он встал на колени и засунул размеченную книгу по самоусовершенствованию к двум другим, которые взял в библиотеке и переделал, мысленно радуясь, что требований их вернуть пока не поступало. Книги по адреналину он оставил у себя на столе. Входная дверь открылась и захлопнулась, и он вышел в гостиную, где Эли уже развалился на диване. Он водрузил стопку книг и сшитых распечаток на журнальный столик, но при виде вошедшего Виктора взялся за какой-то журнал и начал его листать, изображая скуку. Книги на столике касались всего на свете: работы мозга в состоянии стресса, силы воли, анатомии, психосоматических реакций… А вот распечатки были иного рода. Виктор прихватил одну и, сев в кресло, начал читать. Эли чуть нахмурился, но протестовать не стал. Распечатки содержали страницы веб-сайтов, досок объявлений, чатов. В качестве допустимых источников их никто не принял бы.

– Скажи мне правду, – потребовал Виктор, бросая распечатки обратно на столик.

– О чем? – рассеянно осведомился Эли. Виктор устремил на него свои голубые глаза и не отводил пристального взгляда, пока друг наконец не отложил журнал, сев прямее. Повернувшись, он поставил ноги на пол, отзеркаливая позу Виктора. – Потому что, по-моему, это может оказаться правдой. Возможно, – подчеркнул он, – но я готов рассмотреть такую вероятность.

Виктор изумился искренности, которая прозвучала в голосе друга.

– Ну и?.. – спросил он, стараясь сохранить на лице выражение «доверься мне».

Эли провел кончиками пальцев по книжным корешкам.

– Попробуй посмотреть на это вот как. В комиксах герой появляется двумя способами. За счет наследственности и за счет жизненных условий. Есть Супермен, который таким родился, и Человек-паук, которого таким сделали. Мысль понятна?

– Да.

– Если провести даже самый поверхностный поиск ЭО в Интернете, – он указал на распечатки, – то обнаружишь точно такую же классификацию. Некоторые утверждают, что ЭО уже рождаются необыкновенными, другие предлагают все что угодно, начиная с радиоактивной грязи и ядовитых насекомых и заканчивая простой случайностью. Предположим, мы отыщем ЭО. Тогда у нас есть доказательство того, что они действительно существуют, и встанет вопрос о том – как. Они рождаются? Или создаются?

Виктор наблюдал за тем, как при разговоре об ЭО глаза у Эли начинают блестеть, а голос – меняться, становясь более низким и напряженным, и мимические мышцы нервно подергиваются в попытке скрыть возбуждение. Страстность просачивалась сквозь уголки его рта, глаза лучились увлеченностью, энергия чувствовалась в подбородке и движениях челюсти. Виктор смотрел на друга, завороженный его преображением. Он сам был способен изобразить практически любую эмоцию и выдать ее за свою собственную, однако имитация имела свои ограничения: он понимал, что никогда не смог бы сравняться с этим… пылом. И даже пытаться не стал. Вместо этого он сохранял спокойствие и слушал, глядя на Эли внимательно и уважительно, чтобы тот не смутился, не отступил.

Виктору меньше всего хотелось, чтобы Эли сейчас пошел на попятную. Потребовалось почти два года отношений дружеских и доверительных, чтобы пробиться сквозь эту обаятельную конфетную оболочку и найти то, что, как и думал Виктор, под ней пряталось. Элиот Кардейл, наклоняющийся над журнальным столиком с грудой нечетких скриншотов сайтов из числа тех, которые взрослые люди модерируют из подвала в родительском доме, казалось, обрел Бога. И, что еще лучше, он словно обрел Бога и хотел бы сохранить это в тайне – но не смог. Это пробивалось сквозь его кожу ярким сиянием.

– Значит, так, – медленно проговорил Виктор, – предположим, что ЭО существуют. Ты собрался выяснить – как.

Эли одарил его улыбкой, которой позавидовал бы любой глава религиозного культа.

– Вот именно.

V

Прошлой ночью

Кладбище Мирита

Бух.

Бух.

Бух.

– А сколько ты отсидел? – спросила Сидни, стараясь заполнить тишину. Удары лопат и рассеянное мурлыканье Виктора действовали ей на нервы.

– Слишком много, – ответил Виктор.

Бух.

Бух.

Пальцы, сжимавшие черенок лопаты, тупо ныли.

– И там ты познакомился с Митчем?

Массивный Митч – Митчелл Тернер – дожидался их в номере гостиницы. Не потому, что он не любит кладбища, как решительно заявил им. Нет, просто кто-то же должен был остаться с Долом. И потом, дел у него много. Очень много. И к трупам это не имеет никакого отношения.

Сидни улыбнулась, вспоминая, как он искал отговорки. Она почувствовала себя чуть лучше при мысли о том, что Митч – здоровенный, как микроавтобус, и, наверное, способный этот микроавтобус поднять – опасается смерти.

– Мы были сокамерниками, – пояснил Виктор. – В тюрьме масса очень плохих людей, Сид, и очень немного приличных. Митч из числа приличных.

Бух.

Бух.

– А ты из числа плохих? – уточнила Сидни.

Ее прозрачные голубые глаза смотрели прямо на него не моргая. Она не думала, что этот ответ будет что-то означать, но ей казалось, что знать его следует.

– Некоторые сказали бы, что да, – признал Виктор.

Бух.

Она не отводила взгляда:

– А по-моему, ты не плохой, Виктор.

Виктор продолжал копать.

– Зависит от точки зрения, Сид.

Бух.

– Насчет тюрьмы. Тебя… тебя выпустили? – тихо спросила она.

Бух.

Виктор оставил лопату торчать в земле и посмотрел на нее. А потом улыбнулся (она уже заметила, что он часто улыбается, прежде чем солгать) и ответил:

– Конечно.

VI

Неделю назад

Тюрьма «Райтон»

Тюремное заключение не играло особой роли по сравнению с тем, что оно Виктору дало. А именно – время.

Пять лет одиночки дали ему время подумать.

Четыре года тюрьмы общего режима (спасибо сокращению бюджета и отсутствию данных о том, что Вейл чем-то отличается от нормы) предоставили ему время, чтобы практиковаться. И четыреста шестьдесят троих заключенных, на которых можно было практиковаться.

А последние семь месяцев дали ему время запланировать этот момент.

– Ты знаешь, – спросил Виктор, просматривая учебник по анатомии из тюремной библиотеки (сам он считал ужасной глупостью снабжать заключенных подробной информацией о том, где располагаются жизненно важные органы, но чего вы хотите?), – что если отнять у человека страх перед болью, то исчезает и страх смерти? Он становится в собственных глазах бессмертным. Что, конечно, не так, но как там говорится? «Мы все бессмертны, пока нам не доказали обратное».

– Что-то вроде того, – ответил Митч, который был несколько занят.

Митч был сокамерником Виктора в Федеральной тюрьме «Райтон». Виктору Митч был симпатичен – отчасти потому, что Митчу было совершенно наплевать на тюремную политику, а отчасти потому, что он был умным. Люди этого не замечали из-за его габаритов, а вот Виктор распознал в нем талант, которому нашел применение. Например, в данный момент Митч пытался закоротить камеру наблюдения с помощью обертки от жвачки, сигареты и кусочка проволоки, который Виктор припрятал для этого тремя днями раньше.

– Есть! – объявил Митч спустя несколько секунд, которые Виктор потратил на пролистывание главы о нервной системе.

Он отложил учебник и размял пальцы, наблюдая за идущим по коридору надзирателем.

– Пошли? – спросил он, ощущая, как гудит воздух.

Митч обвел взглядом камеру и кивнул:

– Только после тебя.

VII

Два дня назад

На дороге

Дождь обрушивался на машину волнами. Его было столько, что дворники совершенно с ним не справлялись: только гоняли воду по стеклам. Тем не менее ни Митч, ни Виктор не жаловались. В конце концов, машина была краденая. И, несомненно, украли они ее удачно: ездят в ней уже почти неделю без происшествий, угнав со стоянки в нескольких милях от тюрьмы.

Машина миновала знак с надписью «Мирит – 23 мили».

Митч сидел за рулем, а Виктор смотрел сквозь дождь на пролетающий мимо мир. После десятилетнего пребывания в камере все казалось быстрым. Все казалось свободным. Первые несколько дней они катались без всякой цели: потребность в движении перевешивала потребность в месте назначения. Виктор не знал, куда они едут. Он еще не решил, откуда начать свои поиски. Десяти лет было достаточно, чтобы до мельчайших деталей обдумать план побега. Уже через час у него была новая одежда, через день – деньги. Но даже через неделю он еще не определил места, откуда можно было бы начать поиски Эли.

До этого утра.

Он взял на заправке «Нэшнл Марк», одну из центральных газет, и лениво листал ее, когда ему улыбнулась удача. Точнее, ему кто-то улыбнулся. Улыбнулся прямо со снимка, напечатанного справа от новостной заметки под заголовком «Гражданин-герой спас банк».

Банк располагался в Мирите – крупном центре, находящемся посередине между увенчанными колючей проволокой стенами райтонской тюрьмы и узорными оградами Локленда. Они с Митчем направлялись туда, просто потому что это была хоть какая-то цель. Большой город полный людей, которых Виктор мог бы допрашивать, убеждать, принуждать. «И город уже выглядел многообещающим», – подумал он, берясь за сложенную газету.

Он купил номер «Нэшнл Марк», но забрал только эту страницу, почти благоговейно уложив ее в папку. Вот оно, начало.

Сейчас Виктор закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла.

«Где ты, Эли?» – задумался он.

«Где ты, где ты, где ты, где ты?»

Вопрос эхом отдавался у него в голове. Виктор задавал его себе каждый день в течение десяти лет. Иногда – рассеянно, а иногда – с сосредоточенной потребностью узнать, что это было больно. Реально больно, а для Виктора это что-то значило. Он расслабился, позволяя миру проноситься мимо. Они выбрали не скоростную автостраду (большинству сбежавших заключенных такое и в голову не пришло бы), но ограничение скорости на двухполосной дороге было более чем приемлемым. «Все что угодно, лишь бы не стоять на месте», – подумал он, расфокусировав взгляд.

Спустя какое-то время машина проехала по небольшой колдобине, и выбоина вывела Виктора из задумчивости. Виктор моргнул и снова повернул голову, наблюдая за мелькающими деревьями. Он опустил стекло до половины, чтобы ощутить скорость, игнорируя возмущение Митча из-за дождя, залетающего в салон. Ему плевать было на воду и сиденья: почувствовать эту скорость было необходимо. Уже смеркалось, и в последних отсветах дня Виктор уловил какое-то движение на обочине. Низкая фигурка – понурая и обхватившая себя руками – брела по узкой обочине шоссе. Машина Виктора уже успела ее проехать, когда он нахмурился и подал голос:

– Митч, возвращайся.

– Зачем еще?

Виктор переключил внимание на громадного мужчину, сидевшего за рулем:

– Больше не заставляй меня повторять.

Митч и не стал. Он включил задний ход, заставив колеса пробуксовать на мокром асфальте. Они снова проехали мимо, но на этот раз двигаясь в обратном направлении. Митч включил первую передачу и подполз к фигурке. Виктор опустил стекло до конца, и дождь ворвался в салон.

– Ты в норме? – спросил он под шум дождя.

От фигурки ответа не пришло. Виктор ощутил какое-то слабое шевеление на грани восприятия, тихий гул. Боль. Не его.

– Останови машину, – приказал он.

Митч быстро – даже слишком быстро – переключил на холостой ход. Виктор вышел, застегивая молнию до подбородка, и зашагал рядом с неизвестным. Оказалось, что он на целых две головы выше.

– Тебе больно, – сказал Виктор куче мокрой одежды.

И он понял это не по крепко обнимающим плечи рукам, не по темному пятну на рукаве, которое было даже темнее, чем дождь, и не по тому, как резко фигурка отшатнулась от его протянутой руки. Виктор чуял боль так, как волк чует кровь. Он был на нее настроен.

– Стой, – сказал он, и на этот раз неровные шаги прекратились. Дождь поливал их, сильный и холодный. – Залезай в машину.

Фигурка подняла голову, и промокший капюшон куртки упал на узкие плечики. Прозрачные голубые глаза, яростно сверкнувшие под смазавшимися черными тенями, смотрели на него с юного лица. Виктор был слишком хорошо знаком с болью, чтобы обмануться упрямым лицом и стиснутыми челюстями, с прилипшими к ним мокрыми белокурыми кудряшками. Ей было не больше двенадцати или, может, тринадцати.

– Давай! – настаивал он, указывая на остановившуюся рядом с ними машину.

Девочка молча смотрела на него.

– Что мы тебе сделаем? – спросил он. – Наверняка ничего страшнее того, что уже с тобой случилось.

Когда она не тронулась с места, он со вздохом указал на ее руку.

– Давай я посмотрю, – предложил он.

Протянув руку, он кончиками пальцев провел по ее куртке. Воздух у его кисти, как обычно, затрещал – и девочка издала еле слышный вздох облегчения. Она потерла рукав.

– Эй, прекрати! – остановил он ее, отводя руку от раны. – Я ее не залечил.

Она быстро перевела взгляд с его руки на свой рукав, а потом обратно.

– Холодно, – сказала она.

– Я Виктор, – сказал он, и она адресовала ему быструю усталую улыбку. – Ну что, уйдем с дождя?

VIII

Прошлой ночью

Кладбище Мирита

– Ты не плохой, – повторила Сидни, отбрасывая землю на залитую лунным светом траву. – А вот Эли – плохой.

– Да. Эли плохой.

– Но его не посадили в тюрьму.

– Да.

– Как ты считаешь, он поймет это послание? – спросила она, указывая на могилу.

– Я в этом уверен, – ответил Виктор. – А если не поймет он, то поймет твоя сестра.

При мысли о Серене у Сидни скрутило живот. В ее голове старшая сестра была двумя разными людьми, и эти два образа накладывались друг на друга так, что оба размывались, а у нее кружилась голова, и становилось тошно.

Была Серена-до-озера. Та Серена, которая встала перед ней на колени в день отъезда в колледж (обе прекрасно знали, что она бросает Сидни в пустом, отравленном доме) и которая стирала подушечкой большого пальца слезы у Сидни со щек, повторяя снова и снова: «Я здесь, я здесь».

А была Серена-после-озера. Та Серена, у которой были холодные глаза и пустая улыбка – и которая одними только словами что-то устраивала. Та, которая заманила Сидни в поле с трупом, уговаривая показать фокус, и потом смотрела на нее огорченно. Та, которая повернулась спиной, когда ее парень поднял пистолет.

– Я не хочу видеть Серену, – заявила Сидни.

– Знаю, – отозвался Виктор. – Но я хочу видеть Эли.

– Зачем? – спросила она. – Ты же не можешь его убить.

– Не исключено. – Он сильнее стиснул черенок лопаты. – Но как же здорово будет попытаться!

IX

Десять лет назад

Локлендский университет

Когда Эли встретил Виктора в аэропорту за несколько дней до начала весеннего семестра, улыбка у него была такая, что Виктор начал нервничать. Улыбок у Эли было не меньше, чем в кафе-мороженом сортов мороженого, и эта говорила о том, что у него есть секрет. Виктору хотелось бы этого не замечать, но не получалось. Но если уж у него не получалось этого не замечать, то он был твердо намерен хотя бы это не демонстрировать.

Эли все каникулы провел в университете, собирая материал для курсовой. Анджи была недовольна, потому что он обещал уехать с ней. Анджи, как Виктор и предвидел, не одобрила курсовую Эли – как саму тему, так и то количество времени, которое он на нее начал тратить. Эли твердил, что собирается работать на каникулах, просто чтобы успокоить профессора Лайна, продемонстрировав свое серьезное отношение к курсовой, но Виктору это не понравилось, потому что таким образом Эли вырывался вперед. Виктор был недоволен, потому что он, конечно же, тоже подал заявку, чтобы остаться на каникулы, и попросил тех же послаблений – и получил отказ. Ему понадобилась вся сила воли, чтобы спрятать гнев, желание обработать маркером жизнь Эли и переписать на свой лад. Каким-то образом ему удалось просто пожать плечами и улыбнуться, а Эли пообещал держать друга в курсе, если удастся добиться прогресса в области их – Эли сказал «нашего», а не «моего», что немного успокоило Виктора, – интереса. В течение каникул Виктор от него известий не получал, но за несколько дней до его прилета Эли позвонил и сообщил, что кое-что нашел, однако отказался говорить другу, что именно, пока тот не вернется в университет.

Виктору хотелось взять билет на более раннее число (ему не терпелось избавиться от общества родителей, которые сначала настояли на том, чтобы встретить Рождество вместе, а потом ежедневно напоминали, на какие жертвы пошли, потому что каникулы – это самое удачное время для выездных лекций), но он не пожелал демонстрировать слишком сильное стремление поскорее узнать все и потому выждал несколько дней, лихорадочно занимаясь собственным исследованием адреналина, которое в сравнении казалось примитивным: простой вопрос о причине и следствии, с таким большим массивом документированных данных, что особого напряжения не требовалось. Это было просто пережевывание. Умело организованное и изящно сформулированное, конечно, но усеянное гипотезами, которые Виктор ощущал как нечто приземленное и скучное. Лайн назвал его развернутый план основательным и сказал, что Виктор идет в нужном направлении. Вот только Виктору не хотелось идти, когда Эли пытался лететь.

Вот почему к тому моменту, когда он забрался в машину Эли на пассажирское место, то от возбуждения уже барабанил пальцами по коленям. Виктор потянулся, стараясь их успокоить, но стоило им снова упасть ему на колени – и они возобновили свое беспокойное движение. Он почти весь полет копил равнодушие, чтобы при встрече с Эли первым словом не стало бы «рассказывай!», но теперь, когда они остались вдвоем, его спокойствие давало сбой.

– Ну и? – спросил он, безуспешно пытаясь изобразить скуку. – Что ты выяснил?

Эли вцепился в руль, поворачивая к Локлендскому университету.

– Травма.

– И при чем здесь она?

– Это единственный общий фактор, который я обнаружил во всех случаях ЭО, что хоть как-то задокументированы. Короче, организм в стрессовой ситуации реагирует странно. Адреналин, и все такое, как ты знаешь. Я пришел к выводу, что травма может вызвать в теле химические изменения. – Он говорил все быстрее. – Только проблема вот в чем: «травма» – это такое расплывчатое слово, так? На самом деле это очень широкое понятие, а мне надо выделить связующую нить. Каждый день травмы получают миллионы людей. Эмоциональные, физические – какие угодно. Если бы хотя бы небольшая их часть получала ЭО-способности, эти люди стали бы заметной группой населения. А тогда случаи ЭО не были бы чем-то закавыченным, просто гипотезой – они были бы фактом действительности. Я понял, что должно быть нечто более конкретное.

– Вид травмы? Типа ДТП? – предположил Виктор.

– Да, совершенно верно, вот только не нашлось никаких общих характеристик травмы. Никакой явной формулы. Никаких параметров. Поначалу.

Эли сделал паузу. Виктор выключил тихо игравшее радио. Эли чуть ли не подскакивал на месте.

– Но?.. – поторопил его Виктор, ненавидя собственный столь явный интерес.

– Но я начал копать, – сказал Эли, – и в тех немногих разборах конкретных случаев, которые мне удалось отрыть (неофициальные, конечно, и до чего же трудно было найти это дерьмо!), люди были не просто травмированы, Вик. Они умерли. Я этого сразу не заметил, потому что в девяноста процентах случаев, когда человек не остается мертвым, это даже не регистрируется как ОКС. Черт, да многие даже не подозревают, что пережили ОКС!

– ОКС?

Эли покосился на Виктора:

– «Опыт клинической смерти». Что, если ЭО создаются не любой травмой? Что, если их организм реагирует на самую глубокую физическую и психическую травму? Смерть. Если задуматься, то трансформация, о которой мы говорим, не может быть вызвана одной только физиологической реакцией или одной только психической. Для нее требуется огромный выброс адреналина, страха, осознания. Мы говорим о силе воли, говорим о победе духа над телом, но тут не одно побеждает другое – тут и то и другое сразу. Дух и тело реагируют на близость смерти, и в тех случаях, когда они оба достаточно сильны (а они должны быть сильными, я говорю о наследственной предрасположенности и воле к жизни), то, по-моему, у нас появляется рецепт ЭО.

Виктор ошеломленно слушал теорию Эли.

Его пальцы непроизвольно дергались.

Это звучало убедительно.

Это звучало убедительно, выглядело просто и изящно – и Виктора это возмущало, особенно потому что это он должен был первым заметить и выдвинуть такую гипотезу. Ведь это он разрабатывает тему адреналина! Единственная разница в том, что он изучал преходящий приток, а Эли пошел дальше и предположил перманентный сдвиг. В нем вспыхнул гнев, однако гнев непродуктивен, и Виктор перевел его в прагматизм, выискивая ошибку.

– Скажи что-то, Вик!

Виктор нахмурился и постарался, чтобы его голос был полностью лишен энтузиазма.

– У тебя два известных – и непонятно сколько неизвестных, Эли. Даже если ты сможешь уверенно сказать, что ОКС и сильная воля к жизни – это необходимые условия, то задумайся, сколько еще других факторов тут может присутствовать. Черт, да субъекту может понадобиться еще с десяток пунктов в перечне для ЭО. Да и те две составляющие, которые у тебя уже есть, слишком туманны. Один только термин «наследственная предрасположенность» включает в себя сотни факторов, и любой может оказаться решающим. Должен ли субъект иметь естественно повышенные уровни или высокую изменчивость желез? Имеет ли значение его текущее физическое состояние или только врожденные реакции организма на изменения? А что до душевного состояния, Эли, то как можно вычислить психические факторы? Это же философская проблема! А еще ведь присутствует фактор случайности.

– Я ни один из них не списываю, – отозвался немного сдувшийся Эли, заводя машину на стоянку. – Это аддитивная теория, а не дедуктивная. Но разве нельзя отпраздновать то, что я, возможно, совершил ключевое открытие? Для ЭО необходим ОКС. Я бы сказал, что это довольно-таки круто, блин!

– Но этого недостаточно, – возразил Виктор.

– Да неужто? – огрызнулся Эли. – Это начальная точка. Это уже что-то! Для любой теории необходима начальная точка, Вик. Эта гипотеза относительно ОКС – этот коктейль из психической и физической реакции на травму – выглядит логично.

При этих словах Эли в Викторе возникло нечто мелкое и опасное. Идея. Способ повернуть открытие Эли так, чтобы оно стало его собственным… или хотя бы их общим.

– И это же курсовая, – добавил Эли. – Я пытаюсь найти научное объяснение феномену ЭкстраОрдинарности. Я же не пытаюсь его воссоздать.

Губы Виктора дернулись и сложились в улыбку.

– А почему не пытаешься?

* * *

– Потому что это – самоубийство, – заявил Эли между двумя укусами сэндвича.

Они сидели в МОЗЛ, который все еще был довольно пустым – до начала весеннего семестра. Работали только итальянское кафе, стойка с десертами и кофейня.

– Ну, да, как обязательная часть, – согласился Виктор, отпивая кофе. – Но если все сработает…

– Не могу поверить, что ты реально такое предлагаешь, – сказал Эли.

Однако в его голосе к изумлению примешивалось еще что-то. Любопытство. Возбуждение. Тот жар, который Виктор ощущал и раньше.

– Допустим, ты прав, – не отступался Виктор, – и это – простое уравнение: опыт клинической смерти (особо подчеркнем, что это почти смерть) плюс определенный уровень физической стойкости и силы воли…

– Но ты же сам сказал, что это не просто, что должны присутствовать еще и другие факторы.

– А! Да, наверняка они присутствуют, – согласился Виктор. Тем не менее Эли слушал его внимательно. Виктору нравилась эта внимательность. – И кто знает, сколько этих факторов! Но я готов признать, что в ситуации угрозы для жизни организм способен на невероятные вещи. Моя работа, если ты не забыл, посвящена именно этому вопросу. И возможно, ты прав. Возможно, организм даже способен на фундаментальную физическую перестройку. В моменты жестокой необходимости адреналин давал людям способности, кажущиеся сверхчеловеческими. Искры силы. Возможно, существует способ закрепить это изменение.

– Это безумие…

– Ты так не считаешь. Не до конца. Это все-таки твоя тема, – заявил Виктор. Криво улыбнувшись, он уставился в свой кофе. – Кстати, ты получишь за это «отлично».

Эли прищурился:

– Моя работа задумана как теоретическая…

– Да что ты говоришь? – вызывающе ухмыльнулся Виктор. – А как же вера?

Эли нахмурился. Он открыл было рот, чтобы ответить, но тут вокруг его шеи обвились тонкие руки.

– Почему мои мальчики сидят с таким суровым видом? – Виктор поднял голову: Анджи с ее темно-рыжими кудрями, веснушками, улыбкой. – Грустите, что каникулы закончились?

– Вот уж нет! – ответил Виктор.

– Привет, Анджи! – сказал Эли.

Виктор увидел, как огонь в его взгляде прячется. Эли притянул ее к себе для совершенно киношного поцелуя, и Виктор мысленно выругался. Он приложил столько усилий, чтобы этот огонь разжечь, – Анджи удалось одним поцелуем разрушить всю сосредоточенность Эли. Вик раздосадованно встал из-за стола.

– Ты куда? – удивилась она.

– День был длинный, – ответил он. – Только приехал, еще вещи не разложил…

Он не договорил: Анджи уже его не слушала. Она запустила пальцы Эли в волосы, прильнула к его губам. Раз – и он потерял их обоих.

Виктор повернулся и ушел.

X

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

Виктор открыл дверь гостиницы, а Митч занес Сидни – раненую и промокшую насквозь – в помещение. Митч был громадным, бритоголовым, в татуировках и по ширине таким, какой девочка была в высоту. Она могла бы идти, но Митч решил, что нести ее будет проще, чем поддерживать, закинув ее руку себе на плечо. А еще он нес два чемодана, которые бросил на пол у двери.

– Думаю, это годится, – объявил он, весело оглядывая шикарные апартаменты.

Виктор поставил еще один чемодан (гораздо меньшего размера), снял с себя мокрую куртку, повесил ее, закатал рукава и велел Митчу отнести девочку в ванную. Сидни вытянула шею, осматриваясь. Отель «Эсквайр», расположенный в центре Мирита, был таким пустым, будто всю мебель из него выбросили. Она поймала себя на том, что ищет взглядом вмятины, которые оставили бы ножки кресла или дивана. Однако пол повсюду был деревянным – или хорошей имитацией дерева, а ванная – сплошной мрамор и плитка. Митч посадил ее в душ – большой участок мрамора без дверей – и исчез.

Она дрожала, ощущая только сосущий, всепроникающий холод. Виктор появился через несколько минут с охапкой разнообразных предметов одежды.

– Что-нибудь из этого должно подойти, – сказал он, бросая всю кипу на столик у раковины. Он стоял за дверью ванной, пока Сидни стягивала с себя мокрую одежду и рассматривала груду вещей, гадая, откуда взялась эта новая одежда. Выглядело все так, будто они ограбили прачечную, однако вещи были сухими и теплыми, так что она возражать не стала.

– Сидни, – объявила она из-под застрявшей на голове рубашки. Закрытая дверь еще сильнее приглушила голос. – Так меня зовут.

– Рад познакомиться, – откликнулся Виктор из коридора.

– Как ты это сделал? – спросила она, перебирая рубашки.

– Сделал что? – уточнил он.

– Убрал боль.

– Это… дар.

– Дар! – с горечью пробормотала Сидни.

– А ты уже встречала кого-то с даром? – поинтересовался он из-за двери.

Сидни не ответила. Наступившее молчание прерывалось только шорохом одежды: перебираемой, натягиваемой, отбрасываемой. Когда она снова заговорила, то сказала только:

– Теперь можешь зайти.

Виктор вошел и обнаружил ее в спортивных брюках, которые были ей велики, и трикотажном топе на бретельках, слишком длинном – но пока и они сойдут. Он велел ей сидеть на столе и не шевелиться, пока осматривает ее руку. Убрав последние следы крови, Виктор нахмурился.

– В чем дело? – спросила она.

– Это огнестрел, – ответил он.

– Ну, ясное дело.

– Ты что, баловалась с пистолетом?

– Нет.

– Когда это случилось? – поинтересовался он, прижимая пальцы к ее запястью.

– Вчера.

Он продолжал смотреть на ее руку.

– Не собираешься объяснить мне, что происходит?

– Ты это о чем? – переспросила она бесцветно.

– Видишь ли, Сидни, у тебя в руке пуля, пульс бьется гораздо медленнее, чем должен в твоем возрасте, а температура тела на несколько градусов ниже нормы.

Сидни напряглась, но ничего не сказала.

– У тебя есть другие травмы? – спросил он.

Сидни пожала плечами:

– Не знаю.

– Я верну тебе часть боли, – сообщил он, – чтобы узнать, повреждено ли что-нибудь еще.

Она настороженно кивнула. Он чуть сильнее сжал ее руку, и тупой всепроникающий холод разогрелся до боли, остро ударившей в несколько участков тела. Она стала тяжело дышать, но постаралась терпеть, говоря ему, где болит сильнее всего. Сидни смотрела, как он работает, прикасаясь к ней так бережно, словно боялся сломать. Он весь был светлый и легкий: светлая кожа, светлые пушистые волосы, светлые глаза, пальцы, порхающие над ее кожей, прикасаясь к ней только тогда, когда это совершенно необходимо.

– Ну вот, – объявил Виктор, закончив перевязку и снова забрав остатки боли. – Не считая пулевого ранения и вывихнутой лодыжки, ты в приличной форме.

– Не считая этого, – сухо отозвалась Сидни.

– Все относительно, – возразил Виктор. – Ты ведь жива.

– Да.

– Расскажешь, что с тобой произошло? – спросил он.

– Ты врач? – парировала она.

– Собирался им стать. Очень давно.

– И что случилось?

Виктор со вздохом привалился к сушилке для полотенец.

– Давай меняться. Ответ за ответ.

Она немного поколебалась, но все-таки кивнула.

– Сколько тебе лет?

– Тринадцать, – соврала она, потому что было противно, что в свои двенадцать она еще не считается подростком. – А тебе?

– Тридцать два. Что с тобой случилось?

– Меня хотели убить.

– Это я вижу. Но почему это кому-то понадобилось?

Она качнула головой:

– Не твоя очередь. Почему ты не смог стать врачом?

– Попал в тюрьму, – ответил он. – Почему тебя пытались убить?

Она почесала пяткой щиколотку – верный знак того, что собирается соврать, но Виктор пока слишком плохо ее знал, чтобы об этом догадаться.

– Понятия не имею.

Сидни чуть было не спросила про тюрьму, но в последнюю секунду передумала.

– Почему ты меня подобрал?

– Питаю слабость к бездомным, – сказал он, а потом изумил ее, спросив: – У тебя есть дар, Сидни?

После долгой паузы она покачала головой.

Виктор опустил голову, но она увидела, как что-то промелькнуло у него на лице, словно тень, и впервые с той минуты, как их машина к ней подъехала, испугалась. Это был не всепоглощающий страх, а тихая ровная паника, растекающаяся по всему телу.

Однако, когда Виктор поднял голову, та тень уже исчезла.

– Тебе надо отдохнуть, Сидни, – сказал он. – Займи комнату в конце коридора.

Он повернулся и исчез прежде, чем она успела сказать «спасибо».

* * *

Виктор ушел на кухню, отделенную от гостиной только стойкой с мраморной столешницей, и налил себе выпивки из запасов, которые они с Митчем собирали с того момента, как выбрались из «Райтона»: Митч принес их из машины. Девчонка врала, и он это знал, однако не поддался соблазну прибегнуть к своим обычным методам. Она – ребенок, явно испуганный. Она и без того сильно травмирована.

Виктор уступил Митчу вторую спальню: тому на диване было бы никак не уместиться, и к тому же сам Виктор спал мало. Если он вдруг все-таки устанет, то плюшевый диван его вполне устроит. Вот что он больше всего ненавидел в тюрьме. Не людей, не еду и даже не тот факт, что это была тюрьма.

Хуже всего была проклятущая койка.

Виктор взял стопку и принялся бродить по гостиничному полу из ламината под дерево. Он был на удивление реалистичным, но не скрипел, и под ним можно было ощутить бетон. Его ноги слишком много времени простояли на бетоне – ошибки быть не могло.

Всю стену гостиной занимало окно от пола до потолка, в центр которого были вставлены балконные двери. Он открыл их и вышел на узенькую площадку на седьмом этаже. Воздух был свежим, и он с наслаждением дышал, опершись локтями о промороженные металлические перила и сжимая стопку, хотя лед настолько сильно охладил стекло, что пальцам было бы больно. Не то чтобы он это чувствовал.

Виктор устремил взгляд на Мирит. Даже в этот час город не спал: жужжащее, гудящее скопище людей, которое он ощущал, даже не напрягаясь. Однако в этот момент в окружении холодного металлического города и миллионов живых, дышащих, чувствующих людей он ни о ком из них не думал. Его глаза скользили по зданиям, однако мысли улетели далеко от них всех.

XI

Десять лет назад

Локлендский университет

– Ну что? – спросил Виктор ближе к ночи.

Он успел выпить. Пару раз. У них на кухне была полка с пивом для вечеринок, а запас крепкого алкоголя хранился в ящике под умывальником в ванной – на случай очень плохих дней… или очень хороших.

– Не выйдет, – заявил Эли.

Он увидел у Виктора в руке стопку и направился в ванную, чтобы налить и себе тоже.

– Это не совсем так, – возразил Виктор.

– У нас не выйдет обеспечить должный уровень контроля, – уточнил Эли, делая большой глоток. – Не выйдет гарантировать выживание, не говоря уже о каких-то способностях. Клиническая смерть – это все-таки практически смерть. Слишком высок риск.

– А если это сработает…

– А если нет…

– Мы могли бы создать способ контроля, Эли.

– Достаточно надежный – нет.

– Ты спрашивал меня, хотелось ли мне когда-нибудь во что-то поверить. Да. Мне хочется верить в это. Мне хочется верить, что есть что-то большее. – У Вика через край стопки выплеснулось немного виски. – Что мы можем стать чем-то большим. Черт, мы можем стать героями!

– Мы можем умереть, – сказал Эли.

– Этот риск есть у всех живых.

Эли взъерошил себе волосы. Он был выбит из колеи, растерян. Виктору приятно было видеть его таким.

– Это же просто теория!

– Эли, все, что ты делаешь, не предназначено быть теорией. Я это в тебе вижу. – Виктор ужасно возгордился тем, что удалось с первой попытки облечь это наблюдение в слова – при его-то уровне опьянения! Тем не менее ему следовало прекратить говорить. Он не любил показывать другим, насколько внимательно наблюдает за ними, подражает им и копирует их. – Я это вижу, – завершил он негромко.

– По-моему, тебе хватит.

Виктор уставился в янтарную жидкость.

Моменты, которые определяют нашу жизнь, не всегда ясно видны. Они не всегда предупреждают «КРАЙ», и в девяносто девяти процентах случаев там нет ограждающего каната, под который надо поднырнуть, нет черты, которую надо пересечь, нет подписанного кровью договора или официального письма на красивом бланке. Они не всегда растягиваются, переполненные значением. Между двумя глотками Виктор совершил самую большую ошибку в своей жизни, и она состояла всего из одной строчки. Из трех коротких слов.

«Я буду первым».

Он подумал об этом еще в машине по дороге из аэропорта, когда спросил: «А почему бы не попытаться?» Он думал об этом за ленчем и позже, пока шел по университету, допивая кофе, думал всю дорогу до общежития и квартир старшекурсников. Где-то между третьей и четвертой стопками знак вопроса превратился в точку. Выбора не было. На самом деле не было. Существовал только один способ выйти из категории наблюдателя за огромными достижениями Эли – стать участником. Вносить свой вклад.

– Что у тебя? – спросил он.

– Ты о чем?

Виктор выгнул светлую бровь, не принимая шутки. Эли не употреблял наркотики, но всегда их имел, как самый быстрый способ в Локлендском университете (и, как Виктор готов был спорить, в любом университете) заработать деньги или завести новых друзей. Тут Эли, похоже, понял, к чему Вик клонит.

– Нет.

Виктор уже нырнул обратно в ванную и вернулся с бутылкой виски, в которой еще много оставалось.

– Что у тебя есть? – повторил он вопрос.

– Нет.

Виктор вздохнул, прошел к журнальному столику и, схватив клочок бумаги, написал записку: «Посмотрите книги с нижней полки».

– Вот, – сказал он, вручая ее Эли. Тот недоуменно нахмурился. Вик пожал плечами и сделал еще глоток. – Я хорошо поработал над этими книгами, – объяснил он, хватаясь для надежности за подлокотник дивана. – Это поэзия. И лучшей предсмертной записки я сейчас не написал бы.

– Нет, – еще раз повторил Эли. Вот только слово получилось тихим и слабым, а огонь в его глазах начал разгораться. – Ничего не получится.

Однако, еще не договорив, он уже пошел к двери своей комнаты – к тумбочке, где, как Виктор знал, держал таблетки.

Виктор оттолкнулся от дивана и пошел следом.

* * *

Спустя полчаса, лежа на кровати с пустой бутылкой виски и пустым пузырьком болеутоляющих таблеток, выставленными рядом на тумбочке, Виктор вдруг подумал, не совершил ли он ошибку.

Сердце колотилось, слишком быстро прогоняя кровь по сосудам. В глазах все плыло, так что он их закрыл. Ошибка. Он резко сел, решив, что его вот-вот вырвет, но руки завалили его на спину и удержали на месте.

– Не пойдет, – сказал Эли, отпустив руки только после того, как Виктор сглотнул и сосредоточил взгляд на швах на потолке.

– Помни, о чем мы говорили, – повторял Эли.

Твердил что-то насчет того, чтобы не сдаваться. О силе воли.

Виктор не прислушивался: ничего толком не слышал из-за грохота в ушах. Как это его сердцу удается биться еще сильнее? Он больше не гадал, совершил ли ошибку. Он знал наверняка. Точно знал, что за все свои двадцать два года жизни ничего хуже этого плана он еще не придумывал. «Это неправильный способ», – сказала меркнущая рассудочная часть мозга, та часть, которая изучала адреналин, боль, страх. Не следовало запивать амфетамины виски, не следовало делать ничего, чтобы притуплять нервы и чувства, облегчать процесс. Вот только он нервничал… боялся. Теперь он тупеет, и это пугало его даже сильнее, чем боль, потому что означало: он может просто… угаснуть.

Раствориться в смерти и даже этого не заметить.

«Так нельзя, нельзя, нельзя…» Но этот голос ускользал, сменяясь расползанием, утопанием…

«Все может получиться!»

Он протолкнул эту мысль сквозь отупляющую панику. Все может получиться, и, если действительно получится, ему необходим шанс удержать силу, данные, доказательства. Он хочет сам стать доказательством. Без этого все останется монстром самого Эли, а ему отведется роль пробного камня для идей Эли. И тогда он сам будет монстром – необходимой, неотъемлемой частью теорий Эли. Он попытался подсчитать плитки на потолке, но все время сбивался. Хотя сердце работало с максимальным напряжением, мысли стали вязкими, как сироп, и новые заливались раньше, чем успевали утечь прежние. Цифры наползали друг на друга и стали расплываться. Все начало расплываться. Кончики пальцев пугающе онемели. Не то чтобы они замерзли – казалось, его тело начало подтягивать энергию к центру и отключаться, с самых мелких частей. Хорошо хоть и тошнота ушла. Только ускоренный пульс предупреждал его о том, что тело отказывает.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Эли, подаваясь вперед на стуле, который придвинул к кровати.

Эли не пил, но глаза его сияли, лучились светом. Он не выглядел встревоженным. Не выглядел испуганным. Но, с другой стороны, это ведь не он вот-вот умрет.

Виктор как-то неправильно ощущал свой рот. Ему пришлось слишком сильно сосредоточиться, чтобы произнести нужные звуки.

– Плоховато, – с трудом выговорил он.

Они остановились на доброй старой передозировке сразу по нескольким причинам. Если попытка не удастся, будет проще всего объяснить происшествие. К тому же Эли сможет не вызывать «Скорую», пока они не окажутся в кризисной зоне. Если попасть в больницу слишком рано, то клинической смерти не будет – будет просто очень неприятная ситуация.

Оцепенение разъедало тело Виктора. Поднималось по рукам и ногам, забиралось в голову.

Его сердце остановилось, а потом снова забилось, но как-то неуверенно.

Эли снова заговорил – негромко и настоятельно.

С каждым разом Виктору становилось все труднее открывать глаза. А потом на секунду его пронзил страх. Страх смерти. Страх перед Эли. Страх всего, что может произойти. Страх того, что ничего не произойдет, – это чувство было внезапным и необычайно сильным.

Но вскоре оцепенение проглотило и это чувство.

Его сердце снова дало сбой, и появилась дыра, в которой следовало находиться боли, но Виктор был слишком пьян, чтобы ее почувствовать. Он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на сопротивлении, но темнота просто его поглотила. Он слышал, как Эли говорит, и, наверное, это было что-то важное, потому что Эли повышал голос так, как не делал никогда, вот только Виктор тонул, утекал прямо сквозь собственную кожу, сквозь кровать, сквозь пол – прямо в темноту.

XII

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

Виктор услышал, как что-то ломается, и, опустив глаза, обнаружил, что слишком крепко стиснул стопку и раздавил стекло. Теперь он сжимал осколки, а его пальцы обвивали красные ленты. Раскрыл ладонь, и разбитое стекло полетело за перила и через семь этажей ссыпалось в кустарник, окружавший гостиничный ресторан. Он всмотрелся в осколки, впившиеся в ладонь.

Никаких ощущений.

Виктор ушел в номер и встал у раковины, выковыривая из ладони самые крупные осколки стекла. Кусочки сверкали на нержавеющей стали. Он чувствовал себя неуклюжим и оцепеневшим, неспособным извлечь самые мелкие фрагменты, и потому закрыл глаза, глубоко вздохнул и стал впускать боль обратно. Вскоре вся кисть начала гореть, а ладонь раскрасилась тупой болью, которая помогла определить, где именно застряли последние осколки. Закончив вытаскивать стекло, он застыл на месте, уставившись на окровавленную ладонь. Слабые волны боли прокатывались вверх по запястью.

ЭкстраОрдинарность.

Слово, которое запустило в ход – испортило, изменило – все.

Он нахмурился, выкручивая свои нервы, словно ручкой настройки. Боль обострилась, превратилась в покалывание, расходящееся от ладони к кончикам пальцев и запястью. Он еще подкрутил ручку и скривился: покалывание перешло в одеяло боли, обернув все его тело, – не тупой, а режущей. У Виктора начали дрожать руки, но он не остановился, мысленно поворачивая ручку до тех пор, пока весь он не начал пылать, ломаться, раскалываться.

Подкосились ноги, и он оперся о столешницу окровавленной рукой. Боль отключилась, словно выбив предохранитель, оставив Виктора в темноте. Он резко выпрямился. Кровь продолжала течь, так что ему следовало найти аптечку, которую они принесли из машины для Сидни. Уже в который раз Виктор пожалел, что не может обменяться способностями с Эли.

Однако первым делом он стер кровь со столешницы и налил себе новую порцию выпивки.

XIII

Десять лет назад

Локлендский медицинский центр

Из ниоткуда пришла боль.

Не та боль, которую позже Виктор научится понимать, держать и использовать, а простая, совершенно человеческая боль от неудавшейся передозировки.

Боль и темнота, которые превратились в боль и цвет, а потом – в боль и слепящие больничные лампы.

Эли сидел на стуле у постели Виктора, точно так же как в их квартирке. Только здесь не было бутылок и таблеток. Зато были попискивающие аппараты, тонкие простыни и такая сильная головная боль, какой Виктор Вейл еще никогда не испытывал, в том числе и тем летом, когда решил устроить набег на коллекционные вина родителей, уехавших читать лекции в Европу. Голову Эли опустил, а пальцы чуть сцепил, как во время молитвы. Виктор предположил, что именно это Эли сейчас делает, и захотел, чтобы он прекратил.

– Ты выждал недостаточно долго, – прошептал он, когда убедился, что Эли уже не общается с Богом.

Эли поднял голову:

– Ты перестал дышать. Ты почти умер.

– Но все-таки не умер.

– Извини, – отозвался Эли, начав тереть глаза. – Я не мог…

Виктор бессильно упал на подушку. Наверное, ему надо было радоваться. Ошибиться в сторону «слишком рано» лучше, чем в сторону «слишком поздно». И все же. Он подцепил ногтем один из датчиков на груди. Если бы все получилось, почувствовал бы он себя по-другому? Взбесилась бы аппаратура? Разлетелись бы осколками люминесцентные лампы? Загорелись бы простыни?

– Что ты чувствуешь? – спросил Эли.

– Чувствую себя ослом, Кардейл! – огрызнулся Виктор.

Эли вздрогнул – больше из-за того, что его назвали по фамилии, чем из-за самого тона. Выпив по три стопки, вдохновленные предстоящим открытием, пока таблетки еще не начали действовать, они решили, что, когда все закончится, Эли будет называть себя Эвер, а не Кардейл, потому что это звучит круче, а в комиксах у героев часто бывают внушительные аллитерирующие имена. И не важно, что они не смогли вспомнить ни одного примера: в тот момент это казалось очень важным. В кои-то веки у Виктора появилось естественное преимущество, пусть и самое малюсенькое и незначительное, – то, как его имя и фамилия срывались с языка. Ему приятно было иметь нечто такое, чего не было у Эли, но что Эли хотел бы иметь. И может, Эли на самом деле это не волновало, может, он тогда просто старался удержать Виктора в сознании, но все равно, казалось, его задело, что Виктор назвал его Кардейлом, и сейчас этого было достаточно.

– Я тут подумал, – начал Эли, подаваясь вперед. Его руки и ноги переполняла энергия. Он стискивал пальцы, колени подрагивали. Виктор постарался сосредоточиться на том, что Эли говорит словами, а не телом. – Думаю, в следующий раз…

Он замолчал: появившаяся в дверях женщина вежливо кашлянула. Она не была врачом (белый халат отсутствовал), но бейджик у нее на груди определил ее как нечто гораздо худшее.

– Виктор? Меня зовут Мелани Пирс. Я штатный психолог локлендской больницы.

Эли повернулся к ней спиной и устремил суженные глаза на Виктора, предостерегая его. Он небрежно махнул Эли, одновременно предлагая тому удалиться и подтверждая, что ничего не скажет. Они уже так продвинулись! Эли встал, промямлил что-то насчет своего намерения позвонить Анджи и закрыл за собой дверь.

– Виктор… – Мисс Пирс произнесла его имя медленно, мурлычущим тоном, и провела рукой по волосам невнятно-коричневого цвета. Прическа у нее была пышная, характерная для немолодых южанок. Говор он не распознал, но тон был явно покровительственным. – Работники больницы сообщили мне, что с вашими близкими связаться не удалось.

Он подумал: «И слава богу», а вслух сказал:

– С родителями, да? Они читают лекции за границей.

– Ну, тогда в данных обстоятельствах вам следует знать, что…

– Я не пытался покончить с собой.

И это только отчасти было ложью.

Она покровительственно улыбнулась.

– Я просто увлекся празднованием.

А вот это уже полная ложь.

Чуть склоненная голова. Волосы у нее даже не шелохнулись.

– Учеба в Локленде довольно напряженная. Захотел расслабиться.

Правда.

Мисс Пирс вздохнула.

– Я вам верю, – сказала она. Ложь. – Но когда мы вас выпишем…

– А это будет когда?

Она поджала губы:

– Мы обязаны держать вас здесь трое суток.

– Мне надо на занятия.

– Это не обсуждается.

– Я не пытался покончить с собой.

Ее голос зазвучал менее дружелюбно, более честно, нетерпеливо – нормально.

– Тогда, может, вы объясните мне, что именно вы делали?

– Совершал ошибку.

– Мы все совершаем ошибки, – отозвалась она.

Виктора затошнило. Он не мог определить, вызвано ли это последствиями передозировки или ее расфасованной терапии. Он уронил голову на подушку и закрыл глаза, но она продолжала говорить:

– Когда мы вас выпишем, я порекомендую вам встречи с психотерапевтом Локленда.

Виктор застонал. Консультант Питер Марк. Мужчина с двумя именами вместо имени и фамилии, без чувства юмора и с чрезмерно сильным потоотделением.

– Это совершенно лишнее, – промямлил он.

Благодаря родителям в него впихнули столько психотерапии, что хватило бы на несколько жизней.

Мисс Пирс снова посмотрела на него свысока:

– По моему мнению, отнюдь не лишнее.

– Если я соглашусь, вы меня выпишете прямо сейчас?

– Если вы не согласитесь, вас исключат из университета. Вы проведете здесь трое суток и в течение этого времени будете беседовать со мной.

Следующие несколько часов он придумывал, как убить человека (мисс Пирс, а не самого себя). Может, если он ей об этом скажет, она сочтет это прогрессом… хотя вряд ли.

XIV

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

Стопка грозила выскользнуть из перебинтованной руки Виктора, расхаживавшего по комнате. Сколько бы раз он ни проходил от одной стены до другой и обратно, его нервозность не уменьшалась. Вместо этого он только сильнее подзаряжался, так что при движении у него в голове потрескивали статические разряды. Желание заорать, или задергаться, или расколошматить новую стопку о стену накатило внезапно, так что он зажмурился и заставил свои ноги сделать то единственное, чего им не хотелось – остановиться.

Виктор застыл совершенно неподвижно, стараясь проглотить энергию, хаос и электричество и обрести вместо них тишину.

В тюрьме у него случались подобные эпизоды – поднималась точно такая же паника и обрушивалась волной. «Прекрати все это», – шипела, соблазняя, темнота. Сколько раз он сопротивлялся потребности протянуть не руки, а то, что в нем засело, и погубить все… и всех?

Вот только он не мог себе этого позволить. Ни тогда, ни сейчас. Он из одиночки-то сумел выбраться только благодаря тому, что убедил тюремных работников, полностью и целиком, что он нормальный, беспомощный, не опасный (или, по крайней мере, не более опасный, чем остальные четыреста шестьдесят три заключенных). Однако в те тюремные мгновения темноты его потребность сломать всех вокруг становилась буквально калечащей. Сломать их всех и просто выйти.

Сейчас, как и тогда, он ушел в себя, изо всех сил стараясь забыть, что у него вообще есть сила, которую можно обратить против других, есть прихоть, острая, как стекло. Сейчас, как и тогда, он приказал своему телу и разуму застыть, успокоиться. Когда он закрывал глаза и искал тишину, как и тогда, навстречу ему всплывало слово – напоминание о том, почему ему нельзя сломаться: вызов, имя.

Эли.

XV

Десять лет назад

Локлендский медицинский центр

Эли плюхнулся на больничный стул у кровати Виктора, бросив рюкзак на пол. У Виктора только что закончился сеанс общения с больничным психологом, мисс Пирс, во время которого разбирали отношения с его родителями, которыми мисс Пирс, естественно, восхищалась. Мисс Пирс рассталась с ним с обещанием достать книгу с автографом и ощущением, что они добились значительных успехов. Виктор расстался с ней с мигренью и предписанием – встретиться с университетским психотерапевтом как минимум три раза. А в обмен на книгу с автографом он выторговал сокращение своего трехсуточного приговора до сорока часов. Теперь он сражался с больничным браслетом, который содрать не удавалось. Эли придвинулся к нему, достал перочинный ножик и перерезал странный бумажно-пластиковый материал. Виктор потер запястье и встал, после чего поморщился. Клиническая смерть, как выяснилось, дело неприятное. Все у него ныло – тупо и постоянно.

– Готов выметаться? – спросил Эли, подхватывая рюкзак.

– Господи, да! – отозвался Виктор. – Что в рюкзаке?

Эли улыбнулся.

– Я тут подумал, – сообщил он, шагая по стерильным коридорам, – про мою очередь.

Виктору стало трудно дышать.

– Гм?

– Это действительно было поучительно, – сказал Эли. Виктор пробормотал нечто неодобрительное, но Эли не успокоился. – Выпивка была ошибкой. И болеутоляющие тоже. Боль и страх неразрывно связаны с паникой, а паника стимулирует выброс адреналина и других веществ, связанных со стрессом. Как тебе известно.

Виктор сдвинул брови. Угу, ему это было известно. Не то чтобы спьяну его это волновало.

– Есть только определенное количество ситуаций, – продолжал Эли, выходя с Виктором через автоматические стеклянные двери на холодную улицу, – в которых мы способны обеспечить достаточно паники и одновременно достаточно контроля. В большинстве случаев эти два фактора взаимно друг друга исключают. Или, по крайней мере, они редко присутствуют одновременно. Чем выше контроль, тем меньше нужно паниковать, и тэдэ и тэпэ.

– Так что же в рюкзаке?

Они добрались до машины, и Эли швырнул предмет разговора на заднее сиденье.

– Все, что нам нужно. – Он широко улыбнулся. – Ну… все, кроме льда.

* * *

На самом деле, «все, что нам нужно» свелось к дюжине шприц-тюбиков с адреналином и двойному количеству одноразовых согревающих вкладок – таких, какие охотники засовывают в сапоги, а футбольные фанаты – в перчатки во время зимних матчей. Эли взял три шприца и разложил на кухонном столе рядом со стопкой вкладок, после чего сделал шаг назад и широко повел рукой в сторону Виктора, словно приглашая на пир. Полдюжины пакетов со льдом лежали рядом с мойкой, и ручейки конденсата текли по полу. За льдом они заехали по дороге домой.

– Ты это спер? – спросил Виктор, берясь за шприц-тюбик.

– Позаимствовал во имя науки, – уточнил Эли. Взяв вкладку, он перевернул ее, чтобы рассмотреть пленку, удаление которой служило механизмом активации. – Я дежурю в Локлендском медцентре с первого курса. Там и глазом не моргнули.

У Виктора снова разболелась голова.

– Сегодня? – спросил он, уже не в первый раз после того, как Эли изложил ему свой план.

– Сегодня вечером, – подтвердил Эли, отнимая у Виктора шприц. – У меня была мысль развести адреналин в физиологическом растворе, чтобы ты вводил его внутривенно: это обеспечило бы более надежное распределение, но так было бы медленнее, чем с уколами, и потребовало бы хорошего кровообращения. И потом, учитывая обстановку, мне подумалось, что лучше воспользоваться более удобным способом.

Виктор обвел взглядом припасы. Ввести адреналин будет просто, а вот непрямой массаж сердца более сложен – и травматичен. Виктор прошел курсы реанимации и интуитивно чувствовал тело человека, но риск все равно оставался. Ни доврачебная подготовка, ни врожденное умение не могут по-настоящему подготовить студента к тому, что они собираются сделать. Убить человека легко. Вернуть его обратно к жизни – требует не только точных измерений и лекарств. Это можно сравнить с работой мастера-кулинара, в отличие от обычного повара. Повару нужна просто дисциплина. Мастеру требуется чутье, искусство и удача. В данном случае – очень много удачи.

Эли что-то сказал, и Виктор неохотно вынырнул из задумчивости.

– Чего? – спросил он.

– Время уже позднее, – повторил Эли, указывая на окно за мойкой. Небо быстро темнело. – Пора готовиться.

* * *

Виктор опустил пальцы в ледяную воду и отшатнулся. Рядом с ним Эли взрезал последний пакет: глядел, как тот лопается, и вываливал лед в ванну. Когда они вскрывали первые пакеты, лед трескался, раскалывался и наполовину растворялся, но вскоре вода стала достаточно холодной, чтобы таяние кубиков прекратилось. Виктор попятился к раковине и привалился к ней. Три шприц-тюбика с адреналином касались его руки.

К этому моменту они уже несколько раз проговорили порядок действий. У Виктора чуть дрожали пальцы. Он стиснул край раковины, чтобы прекратить тремор, а Эли снял с себя джинсы, свитер и, наконец, рубашку, открыв череду бледных шрамов, исполосовавших его спину. Шрамы были старыми, превратившись почти в тени. Виктор и раньше их видел, но ни разу о них не спросил. Теперь, когда он осознал вполне реальную вероятность того, что этот разговор с другом станет последним, его одолело любопытство. Он попытался сформулировать вопрос, но этого делать не понадобилось: Эли ответил без понуканий.

– Это сделал отец, когда я был мальчишкой, – тихо проговорил он. Виктор затаил дыхание. За два с лишним года Эли ни разу не упомянул своих родителей. – Он был священником. – Голос звучал отстраненно, и Виктор не мог не обратить внимания на «был». Прошедшее время. – По-моему, я тебе об этом никогда не говорил.

Виктор не знал, что сказать, так что произнес самую бесполезную фразу на свете:

– Мне жаль.

Эли отвернулся и пожал плечами: шрамы на спине изогнулись при движении.

– Все разрешилось.

Он шагнул к ванне, уперся коленями в фарфоровый край и уставился в блестящую поверхность воды. Виктор поймал его взгляд на воду, ощущая странную смесь любопытства и тревоги.

– Тебе страшно? – спросил он.

– Безумно, – признался Эли. – А тебе не было?

Виктор смутно припомнил искру страха – совсем крошечную. Она мелькнула и тут же погасла под действием таблеток и виски. Он пожал плечами.

– Выпить хочешь? – предложил он.

Эли качнул головой.

– Алкоголь нагревает кровь, Вейл, – сказал он, все так же не отрывая взгляда от ледяной воды. – Это не совсем то, чего я добиваюсь.

Виктор гадал, действительно ли Эли сможет это сделать или же от холода его маска непринужденности и обаяния треснет, расколется, обнаружив под собой нормального парня. Ручки ванны оказались под ледяной поверхностью. Перед ужином они провели репетицию (у обоих особого аппетита не было): Эли забрался в тогда еще пустую ванну, ухватившись за ручки и пристроив пальцы ног под выступом в ногах ванны. Виктор предложил использовать шнур, к примеру, привязать Эли чем-то к ванне, но Эли отказался. Виктор не знал, было ли это бравадой или тревогой за состояние своего тела в случае неудачи.

– Уже со дня на день, – сказал Виктор, пытаясь снять напряжение.

Когда Эли не пошевелился и не ответил хотя бы слабой улыбкой, Виктор отошел к унитазу, на закрытой крышке которого стоял его ноутбук. Он зашел в раздел музыки и включил воспроизведение, наполнив тесное кафельное помещение мощным ритмом рока.

– Лучше бы тебе привернуть эту штуку, когда будешь нащупывать пульс, – заметил Эли.

А потом он закрыл глаза. Его губы слабо шевелились, и хотя руки остались висеть плетьми, Виктор понял, что Эли молится. Ему было непонятно, как человек, собравшийся взять на себя роль Бога, может молиться Ему, но его друга это явно не смущало.

Когда глаза Эли открылись, Виктор спросил:

– Что ты Ему сказал?

Эли занес босую ногу над ванной, глядя на ее содержимое.

– Вручил свою жизнь в Его руки.

– Ну что ж, – серьезно отозвался Виктор, – будем надеяться, что Он ее вернет.

Эли кивнул, быстро вздохнул (Виктору показалось, что вдох вышел чуть прерывистым) и залез в ванну.

* * *

Виктор сидел на краю ванны и, сжимая стопку, смотрел на труп Эли Кардейла.

Эли не кричал. Боль была начертана на каждой из сорока трех мышц, которые, как выучил Виктор на занятиях по анатомии, переплетались на человеческом лице, но максимум, что себе позволил Эли, – это тихо застонать сквозь стиснутые зубы в тот момент, когда его тело только погружалось в ледяную воду. Виктор едва обмакнул в нее пальцы, но холода оказалось достаточно, чтобы искра боли пробежала по всей его руке. Ему хотелось ненавидеть Эли за сдержанность, он почти надеялся (почти надеялся), что тот не выдержит такого. Что он сломается, сдастся – и Виктор поможет ему вылезти из ванны, нальет выпивки, и они вдвоем станут обсуждать свои неудачные попытки, а позже, когда пройдет достаточно времени, станут шутить над тем, как пострадали во имя науки.

Виктор сделал еще глоток. Тело Эли приобрело нездоровый белесо-голубой цвет.

Все заняло не так много времени, как он ожидал. Эли затих несколько минут назад. Виктор отключил музыку, но мощный ритм продолжал раздаваться в голове, пока он не понял, что это его сердце. Когда Вик решился опустить руку в ледяную ванну, чтобы проверить пульс у Эли (едва сдержав вскрик от острого холода), то пульса не оказалось. Тем не менее он решил выждать еще несколько минут и поэтому налил себе выпить. Если Эли удастся вернуться, он не сможет обвинить Виктора в поспешности.

Когда стало очевидно, что тело в ванне само по себе не оживет, Виктор отставил стопку и принялся за дело. Труднее всего оказалось вытащить Эли из ванной: тот был намного выше Виктора, застыл и погрузился в полную ледяной воды ванну. После нескольких неудачных попыток и потока ругани (Виктор обычно был молчаливым, и это качество только усиливалось при стрессе, из-за чего сверстники считали, будто он знает, что делает, даже когда это было не так) он рухнул на кафель, и тело Эли упало рядом – с тошнотворным стуком мертвого груза. Виктор вздрогнул. Он взялся не за адреналиновые шприцы, а, помня указания Эли, за стопку полотенец и согревающих вкладок. Он быстро вытер тело, а потом активировал вкладки и наложил на жизненно важные точки: голову, затылок, запястья, пах. Наступила та часть плана, которая требовала удачи и искусства. Виктору надо было решить, в какой момент тело согреется достаточно, чтобы начать массаж. Слишком ранняя попытка – при слишком низкой температуре адреналин перенапряг бы сердце и другие органы. Слишком поздняя означала бы, что он выжидал слишком долго, а слишком долгое ожидание сильно повышало вероятность того, что Эли окажется безвозвратно мертвым.

Виктор включил в ванной инфракрасную лампу, хотя сам обливался потом, и сгреб три шприца со столика: три было пределом, и он знал, что если после третьей дозы сердце не запустится, то уже слишком поздно, и положил их рядом с собой на кафель. Он поправил их так, чтобы они лежали ровным рядком, и эта мелочь создала иллюзию контроля на время ожидания. Каждые несколько секунд он проверял у Эли температуру – не термометром, а собственной кожей. Во время репетиции выяснилось, что у них нет градусника, и Эли, в редкой для него демонстрации нетерпения, настоял, чтобы Виктор положился на свое чутье. Это могло стать смертным приговором, но вера Эли в Виктора базировалась на том, что в Локленде все были уверены в его сродстве с медициной – непринужденном, почти сверхъестественном понимании организма человека (на самом деле, оно не было непринужденным, но Виктор действительно часто попадал в точку). Тело – это механизм, всего лишь набор необходимых деталей, где все компоненты на всех уровнях, начиная с мышц и костей и кончая биохимией и клетками, работают на основе воздействия и ответа. Для Виктора все это выглядело просто логичным.

Когда Эли показался достаточно теплым, Виктор начал массаж. Температура плоти под его руками повышалась, так что тело перестало напоминать эскимо и стало больше походить на труп. Он содрогнулся, когда под соединенными кистями затрещали ребра, но не стал останавливаться. Он знал, что если ребра не будут отделяться от грудины, то сдавливание окажется слишком слабым, не коснувшись сердца. После нескольких движений он сделал паузу, схватил первый шприц и воткнул Эли в бедро.

Раз и, два и, три и…

Никакой реакции.

Он снова начал массаж, стараясь не задумываться о переломах ребер и о том, что Эли выглядит полностью и несомненно мертвым. Плечи у Виктора ныли, и он боролся с желанием покоситься на свой мобильник, который выпал из кармана во время попыток извлечь Эли из ванны. Он зажмурился и продолжил считать и двигать сцепленные руки вверх и вниз, вверх и вниз над сердцем Эли.

Ничего не происходило.

Виктор взял второй шприц и вколол Эли в бедро.

Раз и, два и, три и…

По-прежнему ничего.

Впервые паника наполнила рот Виктора, словно желчь. Он судорожно сглотнул и возобновил массаж. Единственными звуками в ванной были тихий счет, сердцебиение – его собственное, а не Эли – и какие-то странные звуки, которые исходили из-под его рук, отчаянно пытающихся снова запустить сердце его лучшего друга.

Пытающихся… безуспешно.

Виктор начал отчаиваться. У него заканчивалась надежда, заканчивались шприцы. Остался всего один. Его трясущаяся рука соскользнула с груди Эли, пальцы сжали шприц. Он поднял его – и замер. На кафеле лежало безжизненное тело Эли Кардейла. Эли, который возник в коридоре во время второго курса с чемоданом и улыбкой. Эли, который верил в Бога и в котором пряталось чудовище, как и в Викторе, но только он умел лучше его скрывать. Эли, которому все сходило с рук, который пробрался в его жизнь, украл его девушку и первое место на курсе и дурацкий грант на каникулярное исследование. Эли, который, несмотря на все это, был важен Виктору.

Он сглотнул и вогнал шприц своему мертвому другу в грудь.

Раз и, два и, три и…

Ничего.

И тут, за секунду до того, как сдавшийся Виктор взялся за телефон, Эли шумно вздохнул.

XVI

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

Виктор услышал за спиной шаги босых ног: в комнату вошел Митч. Он увидел массивную фигуру в зеркалящем оконном стекле, ощутил его так, как ощущал всех: словно все находятся под водой, в том числе и он сам, и любое движение вызывает волны.

– Ты бродишь, – отметил Митч, встретив взгляд Виктора в стекле.

Это была короткая привычная фраза: Митч часто ее использовал, когда обнаруживал, что Виктор устремил взгляд за решетку и чуть щурится, словно пытаясь разглядеть сквозь стены что-то далекое. Что-то важное.

Виктор моргнул, переводя взгляд с окна и призрачного отражения Митча на пол из поддельного дерева. Шаги Митча удалились на кухню, тихо открылась дверца холодильника, из которого достали пакет. Шоколадное молоко. Митч только его и желал пить после побега: в «Райтоне» его не давали. Виктор заламывал бровь, но не мешал его причудам. Тюрьма оставляла после себя голод… острую тягу. Конкретная природа желания зависела от человека.

Виктор тоже кое-чего хотел.

Он хотел увидеть, как Эли истекает кровью.

Митч уперся локтями в стол и молча выпил молоко. Виктор считал, что у его сокамерника после освобождения могут быть свои планы, намерение кого-то увидеть, но тот только посмотрел на Виктора поверх угнанной машины и спросил: «Куда теперь?» Если у Митча и было какое-то прошлое, он явно продолжал от него убегать – и тем временем Виктор был более чем готов дать ему направление бега. Ему нравилось делать людей полезными.

Постепенно его взгляд ушел за отражение Митча в ночь Мирита, и лед в стопке тихо звякнул в державшей ее руке. Они много времени провели в обществе друг друга. Они знали, когда другому хочется поговорить, а когда – подумать. Единственная проблема заключалась в том, что Виктору чаще всего хотелось подумать, а Митчу чаще всего хотелось поговорить. Виктор почувствовал, как Митч под грузом тишины начинает ерзать.

– Ничего так вид, – отметил он, наклоняя стопку в сторону окна.

– Угу, – отозвался Митч. – Давненько не любовался настолько впечатляющим видом. Надеюсь, что в следующем месте, куда мы отправимся, будут такие же окна.

Виктор снова кивнул, довольно рассеянно, и прижался лбом к прохладному окну. Он не мог себе позволить думать про «следующие» или «после». Он слишком много времени провел, думая про «сейчас». Ожидая «сейчас». «Следующие» в его мире были короткими и быстрыми, отделяющими его от Эли. И они так быстро улетали!

Митч зевнул.

– Ты точно в порядке, Вик? – спросил он, возвращая пакет в холодильник.

– В полном. Спокойной ночи.

– Ночи, – сказал Митч, бредя к себе в комнату.

Виктор наблюдал в стекле за уходящим Митчем, а потом два бледных пятна – его собственные глаза, отраженные на фоне темных зданий, – вернули его обратно. Виктор отвернулся от огромных окон и допил стопку.

На журнальном столике у дивана лежала папка, из которой вывалилось несколько листков. Лицо спокойно смотрело со снимка: правые глаз и щека прятались под папкой. Виктор поставил пустую стопку на столешницу и отбросил обложку, открывая лицо целиком. Это была страница газеты «Нэшнл Марк», которую он купил этим утром.


ГРАЖДАНИН-ГЕРОЙ СПАСАЕТ БАНК


Ниже шла статья о молодом, но не по годам зрелом мужчине, который оказался в нужном месте в нужное время и рискнул жизнью, чтобы остановить вооруженного грабителя в отделении банка.


«Банк «Смит и Лодер», один из важнейших центров северного финансового района Мирита, вчера стал местом сорвавшегося ограбления: гражданин не пропустил нападавшего в маске к деньгам. Герой, пожелавший остаться неназванным, сообщил властям, что в нескольких кварталах от банка заметил подозрительного мужчину и что беспокойство заставило его пройти следом. Перед банком мужчина натянул маску, и к тому моменту, когда гражданин его догнал, тот уже ворвался внутрь. Демонстрируя бесстрашие, гражданин вошел за ним. По словам клиентов и служащих, находившихся в помещении, грабитель сначала казался невооруженным, но затем открыл огонь из неустановленного оружия по витражному потолку, так что разбившиеся осколки посыпались на захваченных в заложники людей. Затем он прицелился в банковский сейф, но отвлекся на появившегося гражданина. Управляющий банком сообщает, что грабитель навел оружие на попытавшегося вмешаться гражданина – и воцарился хаос. Раздались выстрелы, и в суматохе клиентам и служащим удалось выбежать из здания. К моменту прибытия полиции все уже закончилось. Грабитель, которого позже опознали как психически неуравновешенного мужчину по имени Барри Линч, был в драке убит, а сам гражданин травм не получил. Это был гадкий день со счастливым концом и поразительная демонстрация мужества жителя Мирита. Нет сомнений, что город счастлив видеть на своих улицах такого героя».


Виктор по своему обычаю вымарал большую часть текста, и в результате осталось следующее:


……. местом……… гражданин…… Герой……. остаться неназванным…. беспокойство….….. бесстрашие….. в суматохе….. травм не получил….. поразительная демонстрация…..


Это принесло Виктору некоторое успокоение (такое вымарывание слов), однако и в этом виде статья не меняла того, что некоторые вещи тут явно выглядели странно. Во-первых, сам грабитель. Барри Линч. Виктор поручил Митчу собрать информацию, и из того немногого, что им удалось нарыть, у Барри было несколько признаков ЭО. Он не только перенес клиническую смерть, но и в течение следующих месяцев неоднократно был под арестом – каждый раз за грабеж с использованием неустановленного оружия. Полиция ни разу не нашла при нем оружия, так что его отпускали. Виктор не мог не заподозрить, что оружием стал сам Барри.

Но еще более любопытным и тревожным, чем возможный ЭО, был фотографический снимок гражданина-героя. Он пожелал остаться неназванным, однако безымянность и анонимность – вещи разные, особенно для газет, так что под заметкой было напечатано фото. Зернистый снимок молодого человека, отворачивающегося от места происшествия и камер, но бросающего последний, почти нахальный взгляд на журналистов.

Улыбка на лице мужчины была безошибочно узнаваемой – молодая и гордая, точно такая же, какую он когда-то адресовал Виктору. Совершенно та же улыбка.

Потому что Элиот Кардейл не постарел ни на день.

XVII

Десять лет назад

Локлендский университет

Эли сделал несколько судорожных вдохов, прижимая руки к груди. Его глаза пытались открыться, старались сфокусироваться. Он осмотрел ванную комнату, лежа на брошенном на пол одеяле, а потом перевел неуверенный взгляд на Виктора.

– Эй, – с трудом произнес он.

– Эй, – отозвался Виктор, еще не отошедший от панического страха. – Как ты себя чувствуешь?

Эли закрыл глаза и повел головой из стороны в сторону.

– Не… не знаю… Отлично… вроде.

Отлично? Виктор наваливался ему на ребра, переломал не меньше половины из них, судя по своим ощущениям, а Эли чувствует себя отлично? Виктор чувствовал себя полумертвым. Даже хуже. Как будто каждую частицу его существа вырвали, перекрутили или завязали. Но, с другой стороны, Виктор ведь и не умирал, так? Не до такой степени: Эли точно умер. Он сидел и смотрел, позаботился о том, чтобы Элиот Кардейл превратился в замороженный труп. Может, дело в шоке. Или в трех уколах адреналина. Да, конечно, дело в этом. Но даже с учетом шока и отнюдь не полезной дозы адреналина… отлично?

– Отлично? – переспросил он.

Эли пожал плечами.

– А ты можешь…

Виктор толком не знал, как закончить свой вопрос. Если их нелепая теория оказалась верной и Эли каким-то образом приобрел необычную способность, просто умерев и вернувшись, то будет ли он вообще об этом знать?

Похоже, Эли понял, как заканчивается его вопрос.

– Ну, я не могу усилием воли зажечь огонь, или устроить землетрясение, или еще что… Но я не умер.

Виктор услышал, что его голос чуть дрожит от облегчения.

Теперь, когда они сидели на кипе мокрых одеял и полотенец на залитом водой полу ванной, весь их эксперимент казался идиотизмом. Как они могли так рисковать? Эли еще раз протяжно и тихо вздохнул и встал на ноги. Виктор поспешно подхватил его под руку, но Эли оттолкнул его.

– Я же сказал, что все отлично.

Он вышел из ванной, стараясь не смотреть на воду, и исчез в своей комнате, чтобы взять одежду. Виктор в последний раз запустил руку в ледяную воду и вытащил пробку. К тому моменту, когда он прибрался в ванной, Эли вышел обратно в коридор, полностью одетый. Он рассматривал себя в зеркале, чуть хмуря брови.

Эли потерял равновесие и уперся рукой в стену, чтобы удержаться на ногах.

– Кажется, мне надо… – начал он.

Виктор ожидал, что фраза закончится словами «к врачу», но Эли встретился с ним взглядом в зеркале, улыбнулся (не самой лучшей из своих улыбок) и сказал:

– Выпить.

Тогда Виктор тоже заставил свои губы сложиться в подобие улыбки.

– Это я могу устроить.

* * *

Эли настоял, чтобы они куда-нибудь пошли.

Виктор считал, что они вполне могли бы напиться у себя в квартире, но поскольку травма Эли была последней по времени и он был довольно-таки решительно настроен на выход из дома, возможно, желая это отметить, Виктор пошел ему навстречу. Теперь они оба оставили порог трезвости далеко позади (или, по крайней мере, это сделал Виктор: Эли оставался на удивление ясно мыслящим, учитывая количество поглощенного ими спиртного) и, покачиваясь, брели по улице, которая столь удачно вела от местного бара к их дому, устраняя необходимость в транспортном средстве.

Несмотря на приподнятое настроение, они оба старались не касаться того, что только что произошло и насколько Эли… да на самом деле им обоим… повезло. Они не стремились это обсуждать, а в отсутствие признаков ЭкстраОрдинарности (не считая ощущения экстраординарного везения) у обоих не было причин торжествовать – можно было только благодарить судьбу, что они охотно делали на пути к дому, поднимая воображаемые, но полные до краев бокалы к небу. Они лили невидимое питье на асфальт в качестве даров Земле, Богу, судьбе или тем силам, которые позволили им развлечься и выжить, осознав, что ничего большего за этим не было.

Виктору было тепло, несмотря на снегопад: он чувствовал себя живым и даже радовался остаткам боли, вызванной его собственной близостью к смерти. Эли ошеломленно улыбнулся ночному небу… и сошел с тротуара. Вернее, попытался. Его каблук попал на самый край бордюрного камня, и он споткнулся и упал на четвереньки прямо на грязный снег со следами шин и осколками стекла. Он зашипел и попятился, и Виктор увидел кровь – красное пятно на грязной, присыпанной снегом улице. Эли сел на бордюр, развернув ладонь к ближайшему фонарю, чтобы лучше рассмотреть прочертивший ее порез с остатками брошенной кем-то пивной бутылки.

– Ух! – сказал Виктор, наклоняясь над ним, чтобы осмотреть порез, и чуть не потерял равновесие.

Он ухватился за фонарный столб, а Эли тихо выругался и вытащил самый крупный осколок.

– Швы накладывать придется?

Он поднес окровавленную ладонь к глазам Виктора – как будто глаза и рассудок друга в этот момент работали лучше его собственных. Виктор прищурился, готовясь дать ответ с максимально возможной убедительностью, – и тут что-то произошло.

Порез у Эли на ладони стал закрываться.

Мир, раскачивавшийся у Виктора перед глазами, внезапно замер. Отдельные снежинки повисли в воздухе, облачка пара замерли у их губ. Никакого движения не было, если не считать заживающую плоть Эли.

И Эли, видимо, это почувствовал: он опустил руку себе на колени, и они оба смотрели, как зарастает порез от мизинца до большого пальца. В считаные секунды кровотечение прекратилось (уже пролившаяся кровь высыхала на коже), а рана превратилась всего лишь в складочку, в бледный шрам – а потом и этого не стало.

Порез просто… исчез.

За несколько мгновений они прожили часы, осознавая, что это означает, чего они добились. Это было экстраординарно.

ЭкстраОрдинарно.

Эли потер большим пальцем новую кожу на ладони, но высказался первым Виктор, причем с красноречием и выразительностью, которые идеально соответствовали ситуации:

– Господи, вот дерьмо!

* * *

Виктор уставился вверх – в то место, где край крыши их дома встречался с облачной ночью. Стоило закрыть глаза, и у него появлялось чувство, будто он падает, оказывается все ближе и ближе к кирпичам, так что он старался держать глаза открытыми, сосредоточившись на странном шве наверху.

– Идешь? – спросил Эли.

Он держал дверь открытой и чуть не прыгал на месте в своем нетерпении поскорее попасть в дом и найти что-то, чем можно было бы нанести себе физическую травму. В его глазах пылал радостный огонь. И хотя Виктор не то чтобы его винил, но у него не было никакого желания всю ночь сидеть и смотреть, как Эли себя ранит. Он уже насмотрелся на это по дороге домой: Эли делал попытку за попыткой, оставляя на снегу следы крови, которая успевала пролиться до того, как раны заживали. Он уже оценил способность. Эли стал ЭО в регенерирующей плоти. Виктор ощутил кое-что, когда Эли вернулся к жизни вроде бы без ЭО-способностей: облегчение. Теперь, когда в его окосевшие глаза всю дорогу домой тыкали новыми способностями Эли, облегчение превратилось в волны паники. Он скатится до роли подручного, стенографиста и стал всего лишь пробным камнем для идей Эли.

Нет.

– Вик, так ты идешь или нет?

Виктора снедали любопытство и зависть, и единственным известным ему способом справиться с обоими этими чувствами, подавить желание лично нанести Эли травмы (или, по крайней мере, попытаться это сделать) было уйти.

Он мотнул головой и резко замер: окружающий мир продолжил качаться из стороны в сторону.

– Ты иди, – сказал он, изобразив улыбку, которая не достигла его глаз. – Иди, поиграй с острыми предметами. Мне надо прогуляться.

Он спустился по лестнице, дважды чуть не упав за три ступеньки.

– А ты в состоянии идти, Вейл?

Виктор отмахнулся от него.

– Я же не за руль сажусь. Просто подышу немного.

И с этими словами он направился в темноту, имея перед собой две цели.

Первая была простой: оказаться как можно дальше от Эли, чтобы не сделать чего-то такого, о чем он потом пожалеет.

Вторая была сложнее, и все тело болело от одной только мысли о подобном, но выбора у него не было.

Ему нужно было спланировать свою следующую попытку умереть.

XVIII

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

«Я хочу верить, что есть что-то большее. Что мы можем стать чем-то большим. Черт, мы могли бы стать героями».

Виктору стало трудно дышать при виде неизменившегося лица Эли на газетном снимке. Это сбивало с толку: от Эли у него остался только мысленный образ десятилетней давности – и тем не менее этот образ идеально совпадал с тем, что был на газетной полосе, словно два экземпляра одного слайда. То же самое лицо по всем физическим параметрам… и в то же время – нет. Годы отразились на Викторе более явно, сделав его жестче, но и Эли они не оставили нетронутым. Он не выглядел повзрослевшим ни на один день, однако та заносчивая улыбка, которую он частенько демонстрировал в колледже, сменилась чем-то более жестоким. Как будто маска, которую он так долго носил, наконец спала, а таилось под ней вот это.

И Виктор, который так хорошо умел все разбирать на части и понимать, как они устроены… как он сам устроен… смотрел на фото и испытывал противоречивые чувства. «Ненависть» была слишком простым словом. Они с Эли были связаны – кровью, смертью, наукой. Они были похожи – сейчас больше, чем когда-либо. И ему не хватало Эли. Ему хотелось его увидеть. И хотелось увидеть, как он страдает. Увидеть глаза Эли, когда он, Виктор, зажжет в них боль. Хотелось добиться его внимания.

Эли был как заноза, вонзившаяся Виктору под кожу, и это было больно. Виктор способен был отключить все нервы в своем теле, но ничего не мог поделать с тем саднящим чувством, которое ощущал при мысли о Кардейле. В онемении самым неприятным было именно то, что оно устраняло все – но не это, не удушающую потребность травмировать, сломать, убить, которая обволакивала его, словно толстая пелена сиропа, так что он в панике возвращал физические ощущения обратно.

Теперь, когда он подобрался так близко, заноза словно вошла глубже. Что Эли делает здесь, в Мирите? Десять лет – большой срок. Десятилетие способно сформировать человека, полностью его изменить. Оно изменило Виктора. А что насчет Эли? Кем стал он?

Вик дернулся от внезапного желания сжечь снимок, разорвать в клочки – словно повреждение бумаги могло как-то отразиться на Эли… Но они, конечно, не могли. Ничто не способно ему навредить. И потому Виктор сел и отложил газету подальше, чтобы не поддаться соблазну ее испортить.

В газете Эли назвали героем.

Виктор захохотал на этом слове. Не только потому, что это было абсурдом, но и потому, что ставило вопрос. Если Эли действительно герой, а Виктор вознамерился его остановить, то не превращает ли это его самого в злодея?

Он сделал большой глоток спиртного, откинул голову на спинку дивана и решил, что его это не смущает.

XIX

Десять лет назад

Локлендский университет

Когда на следующий день Виктор вернулся домой с лабораторной работы, то обнаружил Эли за кухонным столом – вспарывающим себе кожу. На нем были те же спортивные брюки и толстовка, в которых Виктор видел его накануне ночью, когда наконец вернулся с прогулки, немного протрезвев и составив первые наметки плана. Теперь Виктор захватил шоколадный батончик, повесил рюкзак на спинку кухонного стула и плюхнулся на него. Вскрыв обертку, он постарался не обращать внимания на то, как пропадает аппетит при виде занятия Эли.

– А тебе сегодня не надо дежурить в больнице? – спросил Виктор.

– Это даже не сознательный процесс, – благоговейно прошептал Эли, проводя лезвием ножа по руке: рана заживала следом за движением ножа, цветком появляющейся и исчезающей крови, словно тошнотворный цирковой трюк. – Я не могу прекратить восстановление ткани.

– Бедняга! – холодно поддел его Виктор. – А теперь, извини…

Он выразительно приподнял батончик.

Эли оставил нож прямо в ране.

– Брезгуешь?

Виктор пожал плечами.

– Просто легко отвлекаюсь, – ответил он. – Выглядишь ужасно. Ты спал? Ел?

Эли моргнул и отложил нож.

– Думал.

– Организм мыслями не питается.

– Думал об этой способности. О регенерации. – Глаза у него блестели. – Почему из всех возможных способностей у меня оказалась именно она? Может, все не случайно. Может, есть какая-то корреляция между личностью и получаемой способностью. Может, это – отражение психики. Я пытаюсь понять, как вот это, – он поднял окровавленную, но неповрежденную руку, – отражает меня. Почему Он решил дать мне…

– Он?! – переспросил Виктор недоверчиво. Сегодня он был не в том настроении, чтобы говорить о Боге. – Согласно твоей теории, – заявил Вик, – поступление адреналина и желание выжить дали тебе этот талант. Не Бог. Тут нет высших сил, Эли. Это наука и вероятность.

– Возможно, до какой-то степени. Но когда я забирался в воду, я доверил себя Ему…

– Нет! – огрызнулся Виктор. – Ты доверил себя мне!

Эли замолчал, но начал барабанить пальцами по столу. Через несколько секунд он объявил:

– Мне нужен пистолет.

Виктор, откусивший от батончика, чуть не подавился.

– И зачем это?

– Чтобы по-настоящему проверить скорость регенерации, конечно же!

– Конечно же. – Виктор закончил перекус. Эли встал налить себе воды. – Послушай, я тут тоже думал.

– О чем? – спросил Эли, приваливаясь к столу.

– О моей попытке.

Эли сдвинул брови:

– Ты ее уже сделал.

– О моей следующей попытке, – уточнил Виктор. – Я хочу этим вечером снова попытаться.

Эли посмотрел на Виктора, склонив голову к плечу.

– По-моему, это плохая идея.

– Почему это?

Эли немного поколебался.

– Я все еще вижу след от твоего больничного браслета, – сказал он наконец. – По крайней мере, подожди, пока не почувствуешь себя лучше.

– По правде говоря, я чувствую себя хорошо. Более чем. Отлично себя чувствую. Цветочки, солнце, блеск.

На самом деле Виктор Вейл чувствовал себя не блестяще. Мышцы ныли, вены казались странно лишенными воздуха, и никак не удавалось избавиться от головной боли, которая преследовала его с того момента, как он открыл глаза под ярко-белым светом больничных ламп.

– Дай себе время восстановиться, ладно? – предложил Эли. – И тогда мы поговорим о новой попытке.

В этих словах не было ничего явно неправильного, но Виктору не понравилось то, как они были сказаны: тем же спокойным, осторожным тоном, каким люди пользуются, когда хотят кого-то постепенно подвести к отказу, пригладив «нет» до «не сейчас». Что-то было не так. И внимание Эли уже уходило обратно к ножам. Уходило от Виктора.

Он стиснул зубы, чтобы удержать вертящееся на языке ругательство, и старательно пожал плечами.

– Ладно, – сказал он, подхватывая рюкзак. – Наверное, ты прав, – добавил он с зевком и ленивой улыбкой. Эли ответно улыбнулся, и Виктор повернул к коридору и своей комнате.

Незаметно прихватив по дороге шприц-тюбик с адреналином, он закрыл за собой дверь.

* * *

Громкую музыку Виктор ненавидел почти так же сильно, как толпы пьяных. На вечеринке присутствовало и то и другое, и это становилось еще невыносимее, потому что сам Виктор был трезв. Никакого пойла. На этот раз – нет. Ему нужно… необходимо… чтобы все было четким, особенно если он собирается проделать все в одиночку. Эли по-прежнему, надо полагать, сидит в квартире и режет себе кожу, считая, что Виктор сидит у себя в комнате – дуется, зубрит… или и то и другое одновременно. А на самом деле Виктор сбежал через окно.

Он снова почувствовал себя подростком – пареньком, улизнувшим на вечеринку накануне учебного дня, пока родители сидят в гостиной и смеются над чем-то безмозглым в телевизоре. По крайней мере, Виктор воображал, что все было бы именно так, если бы ему потребовалось улизнуть. Если бы дома был кто-то, кто мог бы его за этим застукать.

Виктор шел сквозь вечеринку почти незамеченным, но вполне желанным гостем. На него изредка поглядывали, но в основном потому, что он редко появлялся на подобных мероприятиях. Он был чужаком по собственному выбору – и достаточно хорошим притворой, чтобы обаянием добиваться признания групп, хотя чаще всего предпочитал оставаться в стороне и наблюдать, тогда как большинство студентов готовы были ему это позволить.

Однако сейчас он был здесь – пробирался через людей, музыку и липкие полы с дозой адреналина во внутреннем кармане пиджака. К шприцу была приклеена бумажка с надписью: «Используй меня». Сейчас, в окружении огней, шума и тел, Виктору казалось, что он случайно забрел в иной мир. Вот чем занимаются нормальные старшекурсники? Пьют и танцуют, соединяя тела, как кусочки мозаики, под такую громкую музыку, что все мысли глушит? На первом курсе Анджи водила его на несколько вечеринок, но те были другими. Он не помнил ничего про музыку или пиво – только про нее. Виктор сморгнул это воспоминание. Влажными от пота руками он взял пластиковый стаканчик и вылил его содержимое в горшок с чахнущим цветком. Если держать что-то в руках, то становится легче.

В какой-то момент Виктор очутился на балконе, глядя на замерзшее озеро позади здания студенческих братств. При виде этой картины он содрогнулся, понимая, что для оптимального результата ему следует подражать Эли, воспроизвести тот же успешный сценарий, но Виктор не мог… не желал… этого делать. Ему необходимо было найти собственный способ.

Он оторвался от перил и ушел обратно в дом. Продолжая обходить комнаты, он осматривался и взвешивал. Поразительное дело: насколько многочисленны способы самоубийства, настолько же ограничены варианты тех, где имеется хоть какая-то вероятность выжить.

Одно Виктор Вейл знал точно: он не уйдет отсюда, не сделав своей попытки. Он не намерен возвращаться в квартиру и смотреть, как Эли радостно пилит себе кожу, дивится на это странное новое бессмертие, которое и далось-то ему не так уж тяжело. Виктор не собирается стоять, ворковать и вести для него записи.

Виктор Вейл – не долбаный подручный.

Обойдя дом три раза, он набрал столько кокаина, сколько, по его расчету, должно было хватить для остановки сердца (он точно не знал, поскольку подобной деятельностью никогда не занимался). Покупать пришлось у троих разных студентов: у каждого было всего по нескольку доз.

При четвертом обходе дома, набираясь храбрости, чтобы пустить кокаин в ход, он услышал это. Входная дверь открылась (за музыкой этого слышно не было, но со своей позиции на лестнице он почувствовал резкий сквозняк), а потом какая-то девица завизжала и крикнула:

– Эли! Ты выбрался!

Виктор тихо выругался и отступил наверх. Пробираясь между телами, он услышал собственное имя. Вырвавшись, добрался до площадки второго этажа и нашел там свободную спальню с ванной. На середине пути через комнату он остановился. У стены стоял книжный шкаф – и оттуда, из самого центра, ему в глаза бросилась собственная фамилия, напечатанная заглавными буквами.

Он вытащил с полки массивную книгу о самосовершенствовании и открыл окно. Шестой том из девяти, посвященных эмоциональному воздействию и реакции, упал на тонкий слой снега с приятным стуком. Виктор закрыл окно и ушел в ванную.

На туалетном столике у раковины он разложил все необходимое.

Сначала – телефон. Он набрал сообщение для Эли, но не стал нажимать «отправить», отложив мобильник в сторону. Дальше – шприц с адреналином. Температура у него будет нормальная, так что, надо надеяться, одной дозы достаточно. Организму адски тяжело – как впрочем и от всего того, что он собрался предпринять. Шприц он положил рядом с телефоном. Теперь – кокаин. Вик высыпал все в аккуратную кучку, а потом начал разделять ее на дорожки с помощью карточки из отеля, обнаруженной в заднем кармане: карточка завалялась от зимней поездки, в которую его уволокли родители. Несмотря на воспитание, при котором большинство подростков стали бы наркоманами, Виктор не испытывал особой тяги к наркотикам, однако хорошо представлял себе все этапы – спасибо немалым порциям криминальных фильмов. Когда кокаин был разделен на дорожки (целых семь), он извлек из портмоне долларовую купюру и свернул ее в узкую трубочку, как показывали по телевизору.

Виктор посмотрел в зеркало.

– Ты хочешь жить, – сообщил он своему отражению.

Отражение выглядело не слишком уверенно.

– Ты должен это пережить, – сказал он. – Обязательно.

После этого глубоко вздохнул и наклонился к первой дорожке.

Чья-то рука появилась из ниоткуда, схватила его за шею и отбросила назад, к стене напротив туалетного столика. Виктор удержался на ногах и, успев выпрямиться, увидел, как Эли проводит рукой по стоящему несколько сот долларов кокаину, смахивая его в раковину.

– Какого хрена? – прошипел Виктор, бросаясь за ним.

Но оказался недостаточно быстрым: обсыпанная кокаином ладонь Эли снова оттолкнула его назад, прижала к стене, оставив белый отпечаток на груди его черной рубашки.

– Какого хрена? – переспросил Эли с пугающим спокойствием. – Какого хрена?

– Тебя здесь быть не должно.

– Если ты приходишь на вечеринку, это замечают. Эллис написала мне, когда ты явился. А потом мне пишет Макс и говорит, что ты скупаешь кокаин. Я не идиот. О чем ты думал?

Свободной рукой Эли схватил телефон со столика и прочел сообщение. У него вырвался звук, похожий на смех, но пальцы сжались у Виктора на воротнике, а другая рука швырнула мобильник в душевую кабинку, где при падении тот развалился на несколько кусков.

– А если бы я не услышал сигнал? – Он убрал руку. – Что тогда?

– Тогда я был бы мертв, – ответил Виктор с напускным спокойствием.

Его взгляд скользнул к шприцу. Эли проследил за ним. Не успел Виктор пошевелиться, как Эли схватил шприц и всадил себе в ногу. Тихо охнув, он сжал зубы: содержимое затопило его кровоток, ударив по легким и сердцу, но оправился он в считаные секунды.

– Я просто пытаюсь тебя уберечь, – сказал Эли, отбрасывая пустой шприц-тюбик.

– Мой герой, – тихо проворчал Виктор. – А теперь греби отсюда.

Эли всмотрелся в него.

– Я тебя здесь одного не оставлю.

Виктор устремил взгляд мимо него, на раковину, край которой еще был присыпан кокаином.

– Догоню тебя внизу, – пообещал он, указывая на свою рубашку, на раковину и телефон. – Надо убраться.

Эли не двинулся с места.

Холодный взгляд Виктора поднялся навстречу ему.

– Со мной больше ничего нет. – Тут по его губам пробежала тень улыбки. – Обыщи меня, если хочешь.

Эли коротко хохотнул, но его лицо тут же снова стало серьезным.

– Так неправильно, Вик.

– Откуда тебе знать? Хоть лед и сработал, это не значит, что другого не…

– Я не о методе. Я имею в виду – одному. – Он положил Виктору на плечо ладонь, не испачканную в кокаине. – Одному этого не сделать. Так что обещай, что не будешь.

Виктор выдержал его взгляд.

– Не буду.

Эли прошел мимо него в спальню.

– Даю пять минут, – объявил он на ходу.

Виктор слушал, как вечеринка захлестнула комнату через открытую Эли дверь, а потом ее снова отрезало захлопнувшейся створкой. Виктор шагнул к раковине и провел рукой по ее поверхности. Пальцы стали белыми. Он сжал кулак и ударил по зеркалу. Оно треснуло одной идеально ровной линией по центру, но не разбилось. Ощущая боль в костяшках, Виктор ополоснул их под краном и, не глядя, потянулся за полотенцем, оттирая оставшийся порошок. Его пальцы на что-то наткнулись, и по руке разлилась резкая боль. Он отшатнулся и, повернувшись, увидел в стене розетку. Рядом был неуклюже прилеплен скотчем листок с надписью: «Розетка сломана не трогать серьезно».

Кто-то красным фломастером добавил в конце точку.

Виктор нахмурился: пальцы от удара чуть покалывало.

А потом время замерло. Воздух у него в легких, вода в раковине, снежные вихри за окном в комнате. Все застыло – точно так же, как прошлой ночью на улице с Эли, только на этот раз от шока рука горела не у Эли, а у Виктора.

Его осенило. Подняв с пола душевой кабинки три детали мобильника и снова их соединив, он набрал сообщение. Виктор обещал, что не будет пытаться в одиночку. Он и не будет. Но и помощь Эли ему не нужна.

«Спасай», – написал он, добавив адрес вечеринки.

А потом нажал «отправить».

XX

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

В комнате дальше по коридору лежала Сидни Кларк, свернувшись в гнездышке из одеял. Она слушала шаги Виктора в соседней комнате, тихие и размеренные, словно капель. Она слышала, как разбилось стекло, слышала звук льющейся воды, а потом снова шаги, кап-кап-кап. Она слышала Митча – его тяжелую поступь, приглушенный разговор. Сквозь стену до нее доносилась только интонация. Она слышала, как Митч удалился по коридору. А потом – тишина. Звук шагов Виктора сменился странной тишиной.

Сидни не доверяла тишине. Она пришла к убеждению, что тишина – это плохо. Она неправильная, неестественная, мертвая. Сидни села в незнакомой кровати в незнакомом отеле, и ее прозрачные голубые глаза уставились на дверь, не видя, пока она пыталась проникнуть сквозь дерево и тишину за ним. Так ничего и не уловив, она соскользнула с постели в своих мешковатых трениках и босиком прошлепала из спальни в просторную гостиную апартаментов.

Перебинтованная рука Виктора лежала на валике дивана, развернутого к окнам, и пальцы некрепко удерживали небольшую стопку, в которой остался только маленький глоток жидкости – по большей части, остатки растаявшего льда. Сидни на цыпочках обошла диван, чтобы оказаться лицом к нему.

Вик спал.

Он не казался безмятежным, но дыхание у него было тихим и ровным. Сидни пристроилась на кресле и стала рассматривать человека, который ее спас. Нет: она сама себя спасла… а он ее нашел, взял к себе. Она пыталась понять, кто он такой и следует ли его бояться. Она совсем не чувствовала страха, но у нее уже хватало ума не доверять страху, и уж точно не доверять его отсутствию. Она не боялась своей сестры, Серены, и даже ее нового парня (вернее, боялась, но недостаточно сильно) – и вот к чему это ее привело!

К огнестрельной ране.

И потому она напряженно сидела на спинке кожаного кресла и наблюдала, как Виктор спит, словно задержавшиеся на его лбу хмурые морщинки способны поменять конфигурацию и поведать все его тайны.

XXI

Десять лет назад

Локлендский университет

На первом курсе, до того, как Эли появился в университете, Анджи тянуло к Виктору. В чем-то они были противоположностями: Анджи вроде как ко всему относилась легкомысленно, а Виктор вроде как ни к чему не относился легкомысленно – но больше между ними было сходства. Оба были юными, опасно умными и не выносили обычную студенческую толпу с их ребяческой реакцией на внезапное прекращение родительского надзора. Благодаря этим общим чувствам Виктору и Анджи постоянно требовался удобный предлог, надежный способ избавиться от ситуаций, в которых им не хотелось находиться, от людей, с которыми не хотелось общаться.

И потому однажды, уютно устроившись в МОЗЛ в секции десертов, они придумали довольно примитивное кодовое слово.

«Спасай».

Предполагалось, что кодовым словом не будут злоупотреблять, но его неизменно будут уважать. Сначала спасение, и уже потом вопросы. При его отправке вместе с адресом это означало, что одному из них отчаянно нужно, чтобы второй его вытащил – с вечеринки ли, с занятия или с незадавшегося свидания. Сам Виктор ни разу не имел счастья пойти с Анджи на свидание, будь оно задавшимся или нет, если не считать тех совместных трапез, которые у них порой происходили после того, как они выручали друг друга. Виктор их считал – те вечера, проведенные в бургерной рядом с университетом, когда они делились друг с другом молочными коктейлями. Он предпочитал шоколадный, а она вечно выбирала какую-нибудь жуткую смесь с массой сиропов и топингов, но в итоге он все равно никогда не запоминал их вкус, а помнил только, как от холода губы у Анджи становились краснее, и как они почти касались друг друга носами, пытаясь пить одновременно, и как на таком близком расстоянии он мог разглядеть зеленые искорки у нее в глазах. Он медленно ел картошку фри и рассказывал ей об идиотах из своей учебной группы. Она хохотала, добирала ложечкой остатки коктейля и признавалась, насколько неловко сложилось ее свидание. Виктор закатывал глаза, слушая перечень очередных ляпов, и думал о том, что он бы сделал все иначе, и как хорошо, что кто-то – кто угодно – довел Анджи Найт до того, что она попросила ее спасти.

Попросила его.

Спасай.

Виктору уже полтора года не приходило в голову использовать это кодовое слово. Последний раз был еще до Эли – и, уж конечно, до того, как Эли с Анджи стали неразлучной парочкой, но она все равно явилась его спасать.

Она остановила свою малолитражку на стоянке прямо у того места, где ждал ее Виктор, который наполовину вылез, наполовину вывалился в то же окно, в которое выбросил родительскую книгу. И на мгновение (очень короткое мгновение), когда он залез в машину и еще не объяснился, они словно вернулись на первый курс, когда были только они двое, сбегающие от неудачного вечера. Ему безумно захотелось, чтобы она поехала к их прежней бургерной. Они завалились бы за столик, и он сказал бы ей, что вечеринки не стали лучше, а она бы стала смеяться – и все как-то наладилось бы.

Но тут она спросила, где Эли, и мгновение миновало. Виктор закрыл глаза и попросил, чтобы она отвезла его к техническим лабораториям.

– Они закрыты, – сказала она, хоть и повернула в нужную сторону.

– У тебя есть ключ-карта.

– И что все это значит?

Виктор сам себя удивил, ответив правдиво. Она знала про курсовую Эли, но Виктор сообщил ей о самом последнем открытии – о роли ОКС. Он рассказал ей о своем желании проверить эту теорию. Он изложил ей свой план. Единственное, о чем он ей не стал говорить, так это о том, что Эли уже успешно это проделал. Это он пока утаил. И надо отдать Анджи должное: она его выслушала. Она вела машину, стискивая руль так, что костяшки побелели, и сжимая губы, и не мешала Виктору говорить. Он закончил как раз в тот момент, когда она заезжала на стоянку у технических лабораторий, но она ничего не сказала, пока не припарковалась. Выключив двигатель, она повернулась к нему.

– Ты с ума сошел? – спросила она.

Виктор с трудом улыбнулся:

– Не думаю.

– Так, дай разобраться, – сказала она. Короткие рыжие волосы обрамляли ее лицо: зимой они начинали сильно виться. – Ты считаешь, что если умрешь и сумеешь вернуться, то превратишься в кого?.. В одного из Людей-Икс?

Виктор засмеялся. В горле у него першило.

– Я рассчитываю на Человека-Молнию. – Его попытка задать шутливый тон не удалась: на лице у Анджи по-прежнему читалось нечто среднее между потрясением, ужасом и раздражением. – Послушай, – он перешел на серьезный тон, – я понимаю, что это звучит безумно…

– Ну еще бы. Потому что это и есть безумие. Я не собираюсь помогать тебе кончать с собой.

– Я не хочу умирать.

– Ты мне только что сказал, что хочешь.

– Ну… не хочу остаться мертвым.

Она потерла глаза, ткнулась лбом в руль и застонала.

– Ты мне нужна, Анджи. Если ты мне не поможешь…

– Не смей выворачивать это вот так!..

– …то я просто снова попробую сделать это один…

– Снова?

– …и сделаю нечто идиотское, от чего не смогу восстановиться.

– Мы можем найти тебе психиатра.

– У меня нет тяги к суициду.

– Да, зато есть мания.

Виктор откинул голову на кресло. У него в кармане зажужжало. Эли. Он не стал отвечать на звонок, зная, что уже через несколько секунд Эли позвонит Анджи. У него мало времени. Явно недостаточно, чтобы убедить ее помочь.

– Почему ты не можешь просто… – пробормотала Анджи в сторону руля, – ну, не знаю… Устроить передоз? Что-нибудь мирное.

– Боль важна, – объяснил Виктор, мысленно ежась. Значит, ее не так уж расстраивает то, что он делает. Только то, что он привлек к этому ее. – Боль и страх, – добавил он, – это два фактора. Черт, Эли убил себя в ванне со льдом!

– ЧТО?!

Он выложил этот козырь с мрачной торжествующей улыбкой. Виктор знал, что Эли еще ничего не сказал Анджи. Именно на это он и рассчитывал. По ее глазам было видно, что она чувствует себя преданной. Она вытащила ключ из зажигания, вышла, захлопнула дверь и привалилась к ней. Виктор тоже вылез из машины и обошел кругом. На снегу оставались его следы. Через затемненные стекла он увидел на водительском сиденье ее мобильник, где вспыхивал красный сигнал. Виктор перевел взгляд на Анджи.

– Когда он это сделал? – спросила она.

– Вчера вечером.

Она посмотрела на тонкий слой снега, накрывший бетон между ними.

– Но я заходила этим утром, Вик. Он выглядел нормально.

– Вот именно. Потому что это сработало. И опять сработает.

Она застонала:

– Это безумие. Ты сумасшедший.

– Ты ведь знаешь, что нет.

– Но зачем бы ему…

– Он тебе ничего не сказал? – разбередил ей рану Виктор, который уже дрожал в одном пиджаке.

– Он в последнее время был странным, – пробормотала она, но тут же сосредоточилась уже на нем. – То, о чем ты меня просишь… безумие. Это же пытка.

– Анджи…

Она сверкнула на него гневными глазами:

– Я вообще тебе не верю. А если что-то пойдет не так?

– Не пойдет.

– А если все-таки?

Его телефон злобно зажужжал в кармане.

– Исключено, – ответил он максимально хладнокровно. – Я принял пилюлю.

Она нахмурила брови.

– Мы с Эли, – начал он объяснять, – выделили те компоненты адреналина, которые включаются в экстремальных ситуациях. Мы их изготовили. По сути, эта таблетка действует как инициатор. Как трамплин.

Это была ложь, но он увидел, как идея этого якобы существующего вещества подействовала на Анджи. Наука – даже полностью фиктивная наука – имела власть. Анджи выругалась и сунула руки в карманы куртки.

– Долбаный холод! – проворчала она, шагая ко входу в лаборатории. Виктор знал, что само это место может стать проблемой. Камеры охранной системы. Если что-то пойдет не так, останутся записи.

– Где Эли сейчас? – спросила она, задействовав свою ключ-карту. – Если вы заодно, то почему ты здесь со мной?

– Он весь в наслаждении своим новым статусом бога, – с горечью ответил Виктор, проходя за ней через запертые двери и оглядывая потолок в поисках красной лампочки записывающего устройства. – Послушай, тебе всего-то надо отключить меня с помощью электричества. А потом включить обратно. Остальное обеспечит таблетка.

– Виктор, я изучаю ток и воздействие наведенных полей на приборы, а не на людей.

– Тело – это механизм, – негромко сказал он.

Анджи завела его в одну из электротехнических лабораторий и включила рубильник. Половина ламп загорелась. Вдоль одной из стен стояло оборудование – разнообразные устройства. Часть казались медицинскими, часть – техническими. В комнате было множество столов – длинных и узких, но достаточно больших, чтобы разместить на них тело. Он почувствовал нерешительность стоящей рядом Анджи.

– Это надо спланировать, – сказала она. – Дай мне пару недель, и, наверное, я смогу модифицировать кое-какие приборы…

– Нет, – возразил Виктор, шагая к устройствам. – Это должно произойти сегодня.

Она явно ужаснулась, но он не дал ей возможности протестовать: подхватил уже использованную ложь и развил ее.

– Та таблетка, о которой я тебе сказал… я ее уже принял. Она как выключатель, и ее действие зависит от того, в каком состоянии находится организм. – Он посмотрел ей прямо в глаза, мысленно молясь о том, чтобы она разбиралась в гипотетических компонентах адреналина гораздо хуже, чем в электрических цепях. – Если я не сделаю этого в ближайшее время, Анджи, – тут он для убедительности поежился, – то вещество меня убьет.

Она побледнела.

Он затаил дыхание.

Телефон снова завибрировал.

– Сколько осталось? – спросила она.

Он шагнул к ней так, чтобы одно колено у него чуть не подогнулось от вымышленного напряжения. Поморщившись, он удержался, ухватившись за край стола, и поймал ее взгляд. Вибрация мобильника в кармане прекратилась.

– Минуты.

* * *

– Это безумие, – снова и снова шептала Анджи, помогая привязывать ноги Виктора к столу.

Даже сейчас, когда приборы вокруг них загудели, просыпаясь, а она деловито приматывала его щиколотки резиновой лентой, он боялся, как бы она не отступила, и потому согнулся в притворной боли, пытаясь свернуться калачиком.

– Виктор! – окликнула она его. – Виктор, ты как?

В ее голосе звучали боль и паника, и ему пришлось бороться с желанием остановиться, успокоить ее и пообещать, что все будет хорошо.

Вместо этого он кивнул и сквозь сжатые зубы прошипел:

– Быстрее.

Она поспешно завязала узлы и показала ему покрытые резиной перекладины, на которые можно было пристроить руки. Ее ореол рыжих волос всегда казался наэлектризованным, но сегодня кудри окружили ее щеки. Виктору казалось, что благодаря этому она выглядит незабываемой. Прекрасной. В день их первой встречи она выглядела именно так. Тогда было довольно жарко для сентября, и лицо у нее покраснело, а из-за влажности волосы стали непослушными. Он оторвался от учебника и увидел ее, стоящую у входа в МОЗЛ с какой-то папкой, прижатой к груди. Она оценивающе осматривала помещение. Одинокая, но спокойная. А потом ее взгляд упал на Виктора, сидящего за столом с учебником, – и ее лицо просветлело. Не просияло в полную силу, но явно осветилось. Она прошла через зал и без разговоров устроилась напротив него. В тот первый день они даже не разговаривали. Просто провели какое-то время в общем пространстве. Позже Анджи говорила, что они находятся на сходных частотах.

– Виктор!

Ее голос заставил его вернуться назад – на холодный лабораторный стол.

– Я хочу, чтобы ты знал, – заявила она, начиная закреплять датчики у него на груди, – что я никогда и ни за что тебе этого не прощу.

Он вздрогнул под ее прикосновениями.

– Знаю.

Он сбросил пиджак и рубашку на стул, а содержимое карманов брюк лежало на столе. Рядом с ключами, бумажником и пропуском лаборатории домедицинской подготовки лежал его мобильник с отключенным звонком. Индикатор яростно мигал, вспыхивая то голубым, то красным, то снова голубым, сообщая о телефонных вызовах и текстовых сообщениях.

Виктор мрачно улыбнулся. «Поздно, Эли. Теперь моя очередь».

Анджи стояла у какого-то прибора, скусывая ногти с одной руки. Вторая лежала на переключателях. Сам аппарат жужжал, завывал и мигал. Это был незнакомый Виктору язык, который его пугал.

Ее взгляд зацепился за что-то, что она взяла, вернувшись к нему, – полоска резины.

– Ты знаешь, что делать, – сказал Виктор, изумляясь своему спокойному голосу. Под кожей у него все тряслось. – Начни с небольшой мощности и прибавляй.

– Включить и выключить, – прошептала она и поднесла резину к его губам. – Зажми в зубах.

Виктор в последний раз глубоко вздохнул и заставил себя открыть рот. Полоску он прикусил, пальцы сжал на перекладинах. Он справится. Эли оставался под водой. Виктор тоже сможет.

Анджи вернулась к аппарату. Их взгляды встретились, и на мгновение все остальное исчезло: лаборатория, гудящие приборы, существование ЭО, Эли и годы, которые прошли с тех пор, как Виктор с Анджи вместе пили молочный коктейль, – и он просто был счастлив тем, что она на него смотрит. Видит его.

А потом она закрыла глаза и повернула ручку на один щелчок, и единственным, о чем он смог думать, была боль.

* * *

Виктор упал на стол в холодном поту.

Он не мог дышать.

Он шумно вдохнул, ожидая паузы, мгновения, чтобы прийти в себя. Ожидая, что Анджи передумает, остановится, отступит.

Но Анджи повернула ручку снова.

Позывы на тошноту сменились потребностью заорать, и он прикусил резиновую полоску с такой силой, что испугался, как бы не сломались зубы. И все-таки вырвался стон, и он подумал, что Анджи должна была его услышать и уж теперь-то отключит аппарат, но ручка двинулась снова.

И снова.

И снова.

Виктору показалось, что он сейчас вырубится, но раньше, чем это случилось, ручка повернулась, и резкая боль вернула его в сознание и на стол, и в комнату – и он не смог сбежать.

Боль удерживала его на месте.

Боль связывала его, простреливая каждый нерв в каждой части тела.

Он попытался выплюнуть резину, но не смог открыть рот. Челюсти свело.

Ручка повернулась.

Каждый раз Виктору казалось, что шкала закончилась, что боль не может стать еще сильнее, но она становилась, становилась и становилась. Виктор слышал, как орет, несмотря на по-прежнему зажатую в зубах резину, и ощущал, как рвется каждый нерв в его теле – и хотел, чтобы это прекратилось. Он хотел, чтобы это ПРЕКРАТИЛОСЬ.

Он умолял Анджи, но словам мешала полоска резины и очередной поворот переключателя – и звуки, похожие на растрескивающийся лед, рвущуюся бумагу и радиопомехи.

Темнота вокруг него мигала, и он желал ее, потому что она принесла бы прекращение боли, но он не хотел умирать и боялся, что темнота – это смерть, и потому резко отшатывался от нее.

Он чувствовал, что плачет.

Переключатель повернулся.

Пальцы, сжимавшие перекладины, болели – судорогой их свело так, что не оторвать.

Переключатель повернулся.

Он впервые в жизни пожалел, что не верит в Бога.

Переключатель повернулся.

Ему показалось, что сердце пропустило удар – забуксовало, а потом сжалось два раза подряд.

Переключатель повернулся.

Он услышал предупреждающий писк аппарата – и сигнал тревоги.

Переключатель повернулся.

И все прекратилось.

XXII

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

Сидни заметила, как морщины на лице у Виктора стали глубже. Наверное, он видел сон.

Время было позднее. Ночь за огромными окнами стояла темная, вернее – настолько темная, насколько это вообще возможно в таком большом городе. Она встала, потянулась и уже собралась пойти лечь, когда увидела бумажный лист – и вся похолодела.

На диване рядом с Виктором была развернута статья. Сначала ее внимание привлекли густые черные линии, но взгляд задержался на фотографии под текстом. У Сидни пережало грудь, резко и больно, так что дышать стало нельзя. Ощущение было такое, словно она тонет – опять: Серена окликает с веранды, у нее на сгибе руки в зимнем пальто корзинка для пикника, она говорит, чтобы Сид поторопилась, а то весь лед растает… а он и тает под хрупкой коркой наста и снега… но когда она зажмуривается, то вокруг нее смыкается не полузамерзшая вода озера, а воспоминание об этом поле год спустя. Участок замерзшей травы, труп – и ободрения сестры, а потом звук выстрела, эхом ударивший по ушам.

Два разных дня, две разные смерти наложились друг на друга и стали сливаться. Она заморгала, прогоняя оба воспоминания, но снимок по-прежнему остался на месте, уставившись на нее, – и она не могла оторвать от него глаз. И не успела она опомниться, как протянула руку, мимо Виктора, к газете с улыбающимся мужчиной на странице.

Все произошло стремительно.

Пальцы Сидни сомкнулись на газетной странице, но когда она стала забирать лист, то случайно коснулась предплечьем колена Виктора и не успела сменить позу или отпрянуть, как он резко сел с открытыми, но пустыми глазами, крепко стиснув ее хрупкое запястье. Без предупреждения боль метнулась вверх по ее руке и пронзила худенькое тело, обрушившись на нее волной. Это было страшнее, чем утонуть, страшнее, чем получить пулевое ранение, страшнее всего, что она когда-либо испытывала. Казалось, каждый нерв ее тела разрывается, и Сидни сделала единственное, что ей оставалось.

Она завизжала.

XXIII

Десять лет назад

Локлендский университет

Боль снова за ним последовала, и Виктор очнулся с воплем.

Анджи возилась с его руками, стараясь отцепить от перекладин. Он резко сел, хватаясь за голову. Почему электричество все еще не отключено? Боль била волной, стеной, крушила ему мышцы и сердце. От нее рвалась кожа. Анджи что-то говорила, но Виктор сквозь мучительную боль ничего не слышал. Он сложился пополам, глотая очередной крик.

Почему боль не перестает? ПОЧЕМУ ОНА НЕ ПЕРЕСТАЕТ?

А потом резко, словно от поворота рубильника, боль исчезла, и Виктор остался, ничего не чувствуя. Аппараты были отключены, огоньки, разбросанные по их поверхностям, погасли. Анджи продолжала говорить, ее пальцы скользили по его коже, отстегивали крепления на лодыжках, но Виктор ее не слышал: уставившись на свои руки, он пытался разобраться с внезапной опустошенностью – словно электричество выжгло ему нервы, оставив только пустые оболочки.

Пустые.

«Куда она девалась? – пытался сообразить он. – Не вернется ли снова?»

Во внезапном отсутствии боли он попытался вспомнить, как она ощущалась, вызвать это чувство, хотя бы его тень, и тут словно щелкнул выключатель, и энергия вернулась, потрескивая в воздухе, как радиопомехи. Он услышал шелест воздуха, а потом – крик. Секунду он не понимал, откуда исходит звук, но боль была теперь снаружи Виктора, вне его – гудела на коже, не касаясь ее.

Замедленно, оглушенно он попытался понять происходящее. Ничего не болит – тогда кто же кричит? А потом на лабораторный пол у его стола рухнуло тело, и прорехи между его мыслями схлопнулись, и он резко пришел в себя.

Анджи. Нет!

Виктор спрыгнул со стола и увидел, как она корчится на полу, продолжая вопить от боли. Он подумал: «Стоп!» – но электрический гул в комнате продолжал нарастать вокруг него. «Стоп!»

Она схватилась за грудь.

Виктор попытался помочь Анджи, но, когда он до нее дотронулся, она заорала еще громче, и он отшатнулся, ощущая недоумение и панический страх. «Гул!» – подумал он. Его надо было отключить. Он закрыл глаза и попытался представить гул в виде переключателя, попытался вообразить, будто настраивает какое-то невидимое устройство. Он попытался ощутить себя спокойным. Оцепеневшим. И даже удивился, насколько легко оно пришло к нему посреди хаоса – спокойствие. А потом он заметил, какая ужасающая тишина воцарилась в комнате.

Он открыл глаза и увидел Анджи, распростертую на полу, голова откинута, глаза открыты, рыжие волосы облаком окружают лицо. Гул утих до еле слышного перезвона, а потом и вовсе замолк, но все равно было уже слишком поздно.

Анджи Найт была мертва.

XXIV

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

В гостиничной комнате царили боль, шум и хаос.

Виктор очнулся, застряв между университетской лабораторией и номером в отеле. Крик Анджи у него в голове, и крик Сидни – в ушах. Сидни? Но девочки нигде не было видно, а его притиснул к дивану Митч, чье тело заметно сотрясалось от усилий, но не сдвигалось с места, а вокруг них стоял гул.

– Отключай! – тихо рыкнул Митч.

Виктор окончательно проснулся. Он прищурился, гул смолк, и Митч моментально расслабился, а все признаки боли исчезли. Он отпустил плечи Виктора и перевалился в кресло.

Виктор тихо вздохнул, успокаиваясь, и медленно провел рукой по лицу и волосам, а потом посмотрел на Митча.

– Ты в норме? – спросил он.

На вид Митч был усталый и угрюмый, но целый. Виктор знал, что, когда ему снятся кошмары, окружающие неизменно страдают.

– В полном порядке, – ответил Митч, – но вот насчет нее не уверен.

Он указал на фигурку в мешковатом костюме, и Виктор перевел взгляд на Сидни. Та сидела на полу, ошеломленная. Он отключил им нервы, как только сообразил, что происходит, – или, по крайней мере, притупил их чувствительность настолько, насколько это было безопасно, так что физически с ней должно было быть все нормально. Однако она действительно выглядела потрясенной. Он ощутил под ребрами укол стыда – чувство, от которого за десять лет тюрьмы совершенно отвык.

– Извини, – негромко сказал он.

Он протянул было руку, чтобы помочь ей встать, но в последнее мгновение одумался. Вместо этого встал и направился в сторону ванной.

– Митч, – бросил он себе за спину, – проследи, чтобы она отправилась в кровать.

И с этими словами он закрыл за собой дверь.

XXV

Десять лет назад

Локлендский университет

Виктор не реанимировал Анджи. Даже не пытался. Понимал, что должен был бы – или должен был бы хотеть, – но ему меньше всего нужно было оставлять дополнительные свидетельства своего присутствия на месте преступления. Он судорожно сглотнул, содрогаясь как от своей способности быть настолько рассудочным в подобный момент, так и от самого этого термина. Место. Преступления. И потом – он ощущал, что она умерла. Никакого заряда. Никакой энергии.

И он сделал единственное, что пришло в голову. Он позвонил Эли.

– Где тебя черти носят, Вейл? – В трубке послышался хлопок автомобильной двери. – Если ты решил, что это дерьмо смешно…

– Анджи мертва.

Виктор сам не знал, скажет ли об этом, но слова сформировались и вылетели прежде, чем он успел их поймать. Он ожидал, что они расцарапают ему горло, застрянут в груди, но они хлынули беспрепятственно. Он понимал, что ему следовало бы паниковать, но чувствовал себя оцепеневшим – и это оцепенение придавало спокойствия. Он попытался понять, было ли оно последствием шока, это самообладание, которое теперь к нему пришло, которое так легко удалось призвать, когда Анджи умирала у его ног? Или это было нечто другое? Он слушал молчание в телефонной трубке, пока Эли его не нарушил.

– Как? – прорычал Эли.

– Это был несчастный случай, – сказал Виктор, передвигая трубку так, чтобы можно было надеть рубашку обратно. Ему пришлось обойти тело Анджи, чтобы до нее добраться. Он не стал смотреть на труп.

– Что вы делали?

– Она помогала мне с проверкой. У меня появилась идея, и она сработала, и…

– Что ты имеешь в виду, говоря «сработала»?

Голос Эли стал ледяным.

– Я имею в виду… имею в виду – на этот раз все получилось.

Он выждал, чтобы до Эли дошло. Эли явно понял, потому что промолчал. Он слушал. Его внимание принадлежало Виктору, и это импонировало. Однако Виктора удивило, что Эли эксперимент интересует больше, чем Анджи. Анджи, которая неизменно сдерживала его монстров. Анджи, которая вечно крутилась под ногами. Нет – она была для них чем-то большим, чем помехой, так ведь? Тут Виктор посмотрел на труп, ожидая, что ощутит хотя бы нечто похожее на то чувство вины, которое его захлестнуло недавно, когда он ей лгал, однако ничего не обнаружилось. Ему стало любопытно, испытывал ли Эли такую же странную отчужденность, когда пришел в себя на полу в ванной. Как будто все реально, но ничто не имеет значения.

– Рассказывай, что случилось! – потребовал Эли, теряя терпение.

Виктор обвел взглядом стол, ремни, приборы, которые недавно гудели, а теперь казались перегоревшими, словно у них полетели предохранители. Всюду было темно.

– Где ты? – рявкнул он, когда Виктор не ответил.

– В лабораторном корпусе, – ответил он. – Мы…

Боль пришла из ниоткуда. Пульс зачастил, воздух наполнился гулом, и в следующий миг Виктор согнулся пополам. Боль хрустела по нему, в нем, обжигала кожу, кости и все мышцы, лежащие между ними.

– Вы – что? – поторопил Эли.

Виктор вцепился в стол, проглатывая крик. Боль была ужасающая – как будто у него свело судорогой все мышцы тела. Как будто его снова убивают током. «Стоп!» – подумал он. «Стоп!» – взмолился он. И он наконец представил себе боль в виде выключателя, щелкнул им, и боль пропала.

Пульс у него замедлился, воздух успокоился – он не чувствовал ничего. Виктор в ошеломлении мог только хватать ртом воздух. Его мобильник успел упасть на пол. Он протянул трясущуюся руку и снова прижал трубку к уху.

Эли практически орал.

– Слушай, – говорил он, – просто оставайся там. Не знаю, что ты сделал, но оставайся на месте. Слышишь? Не двигайся!

И Виктор, возможно, остался бы там, если бы не услышал двойной щелчок.

Стационарный телефон у них в квартире был установлен университетом. Когда трубку снимали с базы, она издавала слабый двойной щелчок. И сейчас, пока Эли говорил с ним по мобильнику и рекомендовал оставаться на месте, а Виктор в это время пытался надеть пиджак, он едва расслышал тот самый двойной щелчок. Он нахмурился. Двойной щелчок, а потом три нажатия кнопок: 9-1-1.

– Не двигайся, – еще раз сказал Эли, – я сейчас приеду.

Виктор осторожно кивнул, забыв, насколько легко лгать, если не смотришь Эли в глаза.

– Ладно, – пообещал он, – я буду тут.

Он закончил звонок.

Виктор наконец натянул пиджак и в последний раз обвел взглядом помещение. Он влип. Если не считать трупа, тут ничто не провозглашает «Убийство!», но скорчившееся тело Анджи показывает, что ее смерть не была вызвана естественными причинами. Он вытащил влажную салфетку из коробки в углу и протер перекладины на столе, еле справившись с желанием протереть абсолютно все предметы в помещении. Тогда все действительно будет выглядеть, как убийство. Он понимал, что отпечатался на этой лаборатории – где-нибудь, несмотря на всю свою осторожность. Понимал, что, скорее всего, его зарегистрировали и камеры охранной системы. Вот только времени у него не оставалось.

Виктор Вейл вышел из лаборатории и побежал.

* * *

Спеша к общежитию (ему необходимо было поговорить с Эли лицом к лицу, необходимо было добиться его понимания), он удивлялся тому, насколько хорошо чувствует себя в физическом плане – под кайфом от погони и убийства, но абсолютно без боли. А потом, в свете уличного фонаря, он бросил взгляд вниз и увидел, что рука у него кровоточит. Однако он этого не чувствовал. И не просто из-за того, что адреналин заглушил мелкие травмы. Он совершенно этого не чувствовал. Виктор попытался вызвать эту странную гудящую атмосферу, попытался чуть опустить свой болевой порог, чтобы узнать, как на самом деле себя чувствует, – и в результате резко сложился пополам, хватаясь за фонарный столб.

Значит, не так уж и хорошо.

Он определенно чувствовал себя так, будто умер. Снова. Болели пальцы, стискивавшие перекладины стола, и он не был уверен, что все кости целы. Мышцы во всем теле стонали, а голова раскалывалась почти до рвоты. Когда тротуар начал крениться, он снова отключил рубильник. Боль погасла. Он позволил себе пару глубоких вдохов, чтобы прийти в себя, и выпрямился в пятне света. Он не чувствовал ничего, и сейчас это «ничего» было просто чудесным. «Ничего» было блаженством. Он запрокинул голову и засмеялся. Не разразился маниакальным хохотом. И даже не захохотал громко.

Кашляющий смешок – потрясенный выдох.

Но даже если бы звук был более громким, никто не расслышал бы его в вое сирен.

Две полицейские машины завизжали тормозами прямо перед Виктором, и не успел он осознать их появление, как его швырнули на землю, надели наручники и натянули на голову черный колпак. Он почувствовал, как его затолкали на заднее сиденье полицейской машины.

Колпак был интересной деталью, однако Виктору решительно не понравилось быть лишенным зрения. Машина поворачивала, и его центр тяжести смещался, а в отсутствие визуальных подсказок и ориентации за счет физического дискомфорта он чуть ли не заваливался. Похоже, водитель преднамеренно делал слишком резкие повороты.

Виктор догадался, что мог бы реагировать. Оказать сопротивление, не прикасаясь к ним. Даже не видя их. Однако он удержался.

Было бы неуместно рискованным ударить болью полицейских во время поездки. Хоть он и способен отключить собственную боль, это не означает, что он не погибнет, если они разобьют машину, так что он сосредоточился на том, чтобы сохранять спокойствие. И это опять оказалось слишком легко, принимая во внимание только что произошедшее. Это спокойствие его тревожило – то, что отсутствие физической боли способно породить психическое отсутствие паники, было одновременно пугающим и довольно любопытным. Не находись Виктор сейчас на заднем сиденье полицейской машины, он стал бы делать заметки для курсовой.

Машина резко повернула, швырнув Виктора на дверь, и он чертыхнулся – не от боли, а скорее по привычке. Наручники впивались в запястья и, ощутив, что по пальцам течет что-то теплое и влажное, он решил опустить свой порог. Отсутствие ощущений могло привести к травме, а он – не Эли. Он не может регенерировать. Он попытался почувствовать, совсем немного, и…

Виктор ахнул и уронил голову на спинку сиденья. Горячая боль вонзилась ему в запястья, куда впился металл, умножилась, резко рванув порог вниз. Он стиснул зубы и постарался найти равновесие. Попытался найти норму. Ощущение было оттеночным. Не включить-выключить, не рубильник, а целый спектр, переключатель с сотнями позиций. Он закрыл глаза, несмотря на темноту от колпака, и отыскал какую-то позицию между полным отсутствием ощущений и нормой. Его запястья тупо ныли: это было больше похоже на онемение, чем на острую боль.

К этому нужно будет привыкнуть.

Наконец машина остановилась, дверь открылась, и пара рук помогла ему выйти.

– А нельзя снять колпак? – спросил он у темноты. – Разве мне не разъяснят мои права? Или я это пропустил?

Человек, который его вел, подтолкнул вправо, и Виктор чиркнул плечом по стене. Может, это полицейское отделение университета? Он услышал звук открывающейся двери и по звукам ощутил небольшое изменение пространства. В новом помещении почти не было мебели, а стены были гладкими, что чувствовалось по эху. Со скрежетом отодвинулся стул, и кто-то пихнул Виктора на него, открыл один браслет наручников и приковал обе руки к металлическому столу. Шаги стали удаляться – и стихли.

Дверь закрылась.

В комнате царила тишина.

Дверь открылась. Шаги приблизились. А потом, наконец, с него сняли колпак. Комната была очень-очень ярко освещена, а напротив него сидел какой-то мужчина: широкоплечий, черноволосый и угрюмый. Виктор обвел взглядом допросную: она оказалась меньше, чем ему представилось, и немного более обшарпанной. А еще она была заперта снаружи. Что-то здесь устраивать было бы совершенно бесполезно.

– Мистер Вейл, я – следователь Стелл.

– Я думал, такие колпаки применяют только против шпионов и террористов – и в плохих триллерах, – заметил Виктор, кивая на черную тряпку, лежащую между ними. – Это вообще-то законно?

– Наши служащие уполномочены принимать такие решения, чтобы обеспечить свою безопасность, – сказал следователь Стелл.

– Мое зрение – угроза?

Стелл вздохнул:

– Вы знаете, что такое ЭО, мистер Вейл?

Когда Виктор услышал это сокращение, пульс у него ускорился, а воздух вокруг слабо загудел, однако он сглотнул и заставил себя сохранять спокойствие. Он чуть кивнул:

– Я про них слышал.

– А вы знаете, что бывает, когда кто-то дает сигнал об ЭО? – Виктор мотнул головой. – Каждый раз, когда кто-то набирает 9-1-1 и использует это слово, мне приходится вскакивать с постели и ехать в отделение, чтобы все проверить. Пусть даже если звонок – это детская шутка или бред бездомного. Мне приходится относиться к этому серьезно.

Виктор нахмурил лоб:

– Мне жаль, что кто-то заставил вас зря тратить время, сэр.

Стелл потер глаза:

– А это так, мистер Вейл?

Виктор напряженно хохотнул:

– Смеетесь? Кто-то сообщил вам, что я – ЭО, – он, конечно, уже знал, кто именно, – и вы вот так взяли и поверили? И какая, к черту, у меня должна быть ЭкстраОрдинарность?

Виктор встал, но его наручники были прочно прикованы к столу.

– Сядьте, мистер Вейл. – Стелл сделал вид, будто просматривает лежащие перед ним бумаги. – Студент, который нам позвонил с этим сообщением, некий мистер Кардейл, также сказал, что вы признались в убийстве студентки Анджелы Найт. – Он бросил взгляд на Виктора. – Ну и если бы я даже захотел игнорировать эту историю с ЭО (а я не говорю, что хочу), к трупу я отношусь чертовски серьезно. А именно его мы получили в лабораторном корпусе Локленда. Итак, что тут правда?

Виктор сел и несколько раз медленно вдохнул и выдохнул. После этого он покачал головой:

– Эли напился.

– Неужели?

Судя по тону, Стелл ему не поверил.

Виктор смотрел, как капля крови стекает с браслета на стол. Не отрывая взгляда от капель – одна, две, три, – он заговорил:

– Я был в лаборатории, когда Анджи умерла. – Он знал, что записи с камер это и так подтвердят. – Мне надо было уйти с вечеринки, и она приехала меня забрать. Ехать домой не хотелось, а она сказала, что у нее работа… сейчас все пишут курсовые, и все такое… Так что я поехал с ней в лаборатории. Я вышел из комнаты на пару минут, чтобы попить, а когда вернулся… увидел ее на полу и позвонил Эли…

– Вы не позвонили спасателям.

– Я был потрясен. Растерян.

– Сейчас вы потрясенным не кажетесь.

– Да сейчас я зол! И в шоке. И прикован к столу. – Виктор повысил голос – похоже, сейчас был тот момент, когда это сделать следовало. – Послушайте, Эли был пьян. Может, и сейчас не протрезвел. Он сказал, что это я виноват. Я пытался объяснить, что это инфаркт или неисправный прибор. Анджи вечно меняла напряжение. Но он не стал слушать. Сказал, что вызовет полицию. Вот я и ушел. Отправился домой, чтобы с ним поговорить. Туда я и направлялся, когда приехали копы. – Он посмотрел на следователя и выразительным жестом обозначил ситуацию, в которой они находятся. – Что до этой истории с ЭО, то я знаю не больше вашего. Эли переутомлялся. У него курсовая про ЭО, он вам не сказал? Он этим одержим. До паранойи. Не спит, не ест – только занимается своими теориями.

– Нет, – признал Стелл, делая какую-то заметку, – мистер Кардейл об этом не упомянул.

Закончив писать, он отбросил ручку в сторону.

– Это просто бред, – сказал Виктор. – Я не убийца, и я не ЭО. Я собираюсь поступать на медицинский факультет.

Последнее заявление было полной правдой.

Стелл посмотрел на часы.

– Мы оставим вас на ночь в камере предварительного заключения, – объяснил он. – Тем временем я отправлю кого-нибудь к мистеру Кардейлу: возьмем у него кровь, чтобы определить содержание алкоголя, и запишем развернутое заявление. Если утром у нас появятся доказательства того, что показания мистера Кардейла сомнительны, а свидетельств вашей причастности к смерти Анджелы Найт не обнаружится, я вас отпущу. Вы все равно останетесь подозреваемым, это понятно? Большего я сейчас предложить не могу. Довольны?

Нет. Виктор был совершенно не доволен. Однако он этим удовлетворится. Колпак остался лежать на столе, и полицейский увел его в камеру. По пути Виктор внимательно подсчитывал количество полицейских и количество дверей и запоминал, сколько времени занимает путь к камерам предварительного заключения. Виктор всегда любил решать задачи. Конечно, его задачи стали серьезнее, однако принципы не изменились. Этапы решения, от простой арифметики до побега из полицейского участка, оставались одними и теми же. Просто надо было понять задачу и выбрать наилучшее решение. Виктор оказался в камере. Камера была маленькая, квадратная и шла в комплекте с решеткой и мужчиной, который был вдвое старше его и вонял мочой и табаком. Охранник сидел в конце коридора и читал газету.

Самым простым решением было убить сокамерника, подозвать охранника и его тоже убить. Альтернатива заключалась в том, чтобы дождаться утра, надеясь, что аппарат для проверки содержания алкоголя обнаружит у Эли таковой, что камеры в лабораторном корпусе стояли только на входе и что он не оставил никаких материальных улик, которые связали бы его со смертью Анджи.

Выбор наилучшего решения на самом деле зависел от того, как он определит «наилучшее». Виктор присмотрелся к мужчине, завалившемуся на койку, и принялся за дело.

* * *

Домой Виктор пошел длинным путем.

Первые краски рассвета согревали небо, пока он шагал, стирая с запястий высохшую кровь. Он утешал себя тем, что хотя бы никого не убил. По правде говоря, Виктор гордился своей сдержанностью. На секунду ему показалось, что не прекращающий курить сокамерник умер, но, когда Виктор в последний раз проверил, тот еще дышал. Конечно, приближаться к тому он не захотел. Идя к дому, он ощутил на лице мокрую струйку и дотронулся до ее истока под носом. Палец стал красным. Виктор вытер лицо рукавом и мысленно велел себе быть осторожнее. Этой ночью он очень сильно себя нагрузил – особенно если учесть, что перед этим сам умер.

Сон. Сон ему поможет. Но с этим придется подождать.

Потому что сначала ему надо разобраться с Эли.

XXVI

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

Виктор стоял в ванной и дожидался, чтобы отель вокруг него затих. За дверью было слышно, как Митч уводит Сидни в постель, пробормотав извинения за него. Не следовало ее подбирать, однако он не мог избавиться от ощущения, что она ему пригодится. У нее явно были тайны, и он был намерен их узнать. Тем не менее у него и правда не было намерения ее травмировать. Он гордился тем, как себя контролирует, но, несмотря на все свои усилия, пока так и не научился полностью управлять своей способностью во время сна. Вот поэтому-то он и не спал… или хотя бы спал предельно мало.

Виктор ополоснул лицо и руки холодной водой, дожидаясь, чтобы слабый электрический гул стих. Когда этого не произошло, Виктор направил его внутрь себя и поморщился: гул вокруг него исчез, проявившись у него в костях и мышцах. Виктор впивался пальцами в гранитную столешницу, пока тело заземляло ток – и спустя несколько долгих секунд дрожь исчезла, оставив его усталым, но стабилизировавшимся.

Он встретился с собственным взглядом в зеркале и начал расстегивать рубашку, открывая шрамы от выстрелов Эли – один за другим, провел по ним пальцами, прикасаясь к трем ранам, оставленным пулями, так, словно осенял себя крестным знамением. Один был под ребрами, другой над сердцем, а еще один был сделан ему в спину, но с такого близкого расстояния, что прошел насквозь. Он давно заучил их расположение, чтобы при встрече с Эли можно было отплатить ему тем же. Черт, если пули застрянут в теле, то Эли, наверное, регенерирует прямо с ними внутри. Мысль об этом приносила Виктору некоторое удовольствие.

Возможно, эти раны приносили бы в тюрьме какое-то уважение, но к тому времени, когда его перевели на общий режим, они успели поблекнуть. И к тому же Виктор нашел иные способы добиваться в «Райтоне» авторитета, начиная с легкого дискомфорта, который испытывали заключенные, вызвавшие его неудовольствие, и кончая мгновенной мукой, которой он пользовался значительно реже: от такой боли они задыхались у его ног. Однако Виктор не только причинял боль – он также ее забирал. Он освоил дар безболезненности – и торговал им. Виктор стал дилером наркотика, который мог поставлять он один. В чем-то в тюрьме ему даже нравилось.

Однако даже там Эли не давал ему покоя, портил все удовольствие, цепляясь за его мысли, шепча у него в голове, лишая покоя. И после десяти лет ожидания наступила очередь Виктора забраться Эли в голову и заняться кое-какой порчей.

Он застегнул рубашку, и шрамы опять исчезли… из вида, но не из памяти.

XXVII

Десять лет назад

Локлендский университет

Виктор подтянулся на подоконник, радуясь, что оставил створку приоткрытой и что они живут на первом этаже: ему достаточно только преодолеть высоту в пять ступенек, ведущих с улицы к двери в здание. Он задержался на подоконнике, сидя на нем верхом, в постепенно заполняющем все утреннем свете и ловя звуки из квартиры. Там было тихо, но Виктор знал, что Эли дома. Он ощущал энергию.

Сердце билось чуть быстрее при мысли о том, что будет дальше, но только и всего – едва заметно ускорилось. Никакого панического стука. Это новое спокойствие становилось тревожным. Виктор попытался с ним разобраться. Отсутствие боли вело к отсутствию страха, а отсутствие страха – к пренебрежению последствиями. Он понимал, что бежать из камеры было плохой идеей, так же, как плохой идеей было и то, что он сейчас собирался сделать. Гораздо более плохой. Теперь ему удавалось лучше отслеживать собственные мысли, и он дивился тому, как они склоняются к решениям, которые обходят стороной осторожность и опираются на скоропалительное, насильственное и рискованное, как хромой опирается на здоровую ногу. Разум Виктора всегда привлекали подобные решения, однако его останавливало понимание хорошего и дурного – или, по крайней мере, знание того, что окружающие считают хорошим и дурным. Но теперь… это было просто. Изящно.

Он еще чуть задержался, чтобы пригладить волосы перед зеркалом, огорчаясь тому, как неопрятно стал выглядеть из-за смерти и половины ночи в камере. А потом он посмотрел себе в глаза (из-за нового спокойствия они стали немного светлее), и его отражение улыбнулось. Это была холодная улыбка, немного чужая, почти высокомерная, что Виктора нисколько не огорчило. Улыбка походила на ту, какая могла бы быть на лице у Эли.

Виктор вышел из своей комнаты и осторожно прошел по коридору на кухню. На столе лежал набор ножей и блокнот, где полстраницы было заполнено убористым почерком Эли и закапано кровью. Что до самого Эли, то взгляд Виктора нашел его в гостиной: он сидел на диване, наклонив голову в задумчивости… или, возможно, в молитве. Виктор на секунду задержался, наблюдая за ним. Казалось странным, что Эли не ощущает его присутствия так, как он сам ощущает присутствие Эли. Вот в чем проблема внутренней способности типа регенерации. «Поглощен собой до последнего», – подумал он и, взяв большой нож, провел его кончиком по столу, вызвав резкий скрип.

Эли текучим движением вскочил с дивана.

– Вик.

– Я разочарован, – сказал Виктор.

– Что ты здесь делаешь?

– Ты меня сдал.

– Ты убил Анджи.

Слова немного застревали у Эли в горле. Виктор удивился чувствам, прозвучавшим в голосе друга.

– Ты ее любил? – спросил он. – Или просто злишься, что я что-то забрал обратно?

– Она же была человеком, Вик, а не вещью – и ты ее убил.

– Это был несчастный случай, – возразил он. – И на самом деле виноват ты. Если бы ты просто мне помог…

Эли провел ладонями по лицу.

– Как ты мог это сделать?

– А как мог ты? – парировал Виктор, отрывая нож от стола. – Ты вызвал копов и обвинил меня в том, что я – ЭО. А я тебя не сдал, кстати. Хотя мог бы. – Он почесал голову острием ножа. – Зачем тебе было говорить им такую глупость? Ты знал, что в полиции есть особые люди, которые выезжают при подозрении на ЭО? Какой-то тип по фамилии Стелл. Ты знал про это?

– Сбрендил? – Эли шагнул в сторону, держась спиной к стене. – Положи нож. Все равно меня ранить нельзя.

В ответ на этот вызов Виктор ухмыльнулся. Быстрый шаг вперед – и Эли инстинктивно попытался отступить назад, но встретился со стеной, а Виктор встретился с ним.

Нож вошел в тело. Это оказалось проще, чем Виктор ожидал. Словно цирковой фокус: вот только что металл сверкал, а потом исчез, погрузившись по рукоять в живот Эли.

– Знаешь, что я сообразил? – с этими словами Виктор почти навалился на него. – Я смотрел на тебя в ту ночь на улице, когда ты вытаскивал из ладони осколок стекла. Ты не сможешь регенерировать, пока я не выну нож.

Виктор повернул его, и Эли застонал. Подкосились ноги, и он заскользил по стене, но Виктор вздернул его вверх рукоятью.

– А я еще не воспользовался своим новым фокусом, – сообщил он. – Он не такой впечатляющий, как твой, но довольно действенный. Хочешь посмотреть?

Виктор не стал дожидаться ответа. Воздух вокруг него загудел. Он не стал возиться с переключателем. Сильнее. Больше его ничего не интересовало. Сильнее. Эли завопил – и этот звук доставил Виктору удовольствие. Не удовольствие в духе «солнышко светит и жизнь прекрасна», конечно, но как наказующему. Как принимающему решения. Эли его предал. Эли заслужил немного боли. Он регенерирует. В итоге у него даже шрама не останется. Самое малое, что может сделать Виктор, это произвести впечатление. Виктор выпустил нож и стал смотреть, как Эли падает на пол.

– Отметь для своей курсовой, – посоветовал он другу, который лежал на полу, хватая ртом воздух. – Ты решил, что наши способности каким-то образом отражают наш характер. Что Бог играет с зеркалами. Ты ошибся. Бог тут ни при чем. Тут важны мы сами. Наше мышление. Мысль, которая достаточно сильна, чтобы удержать нас живыми. Вернуть назад. Хочешь знать, откуда я знаю? – Он посмотрел на стол, ища нечто новое и острое. – Потому что, умирая, я мог думать только о боли. – Он мысленно подкрутил переключатель, чтобы комната наполнилась воплями Эли. – И как сильно мне хочется, чтобы она прекратилась.

Виктор снова отвел переключатель обратно, и пока он шел к столу, вопли Эли смолкли. Он как раз рассматривал различные лезвия, когда комната взорвалась грохотом. Очень резким и очень громким грохотом. В полуметре от Виктора осыпалась штукатурка, и он повернулся обратно, обнаружив, что Эли одной рукой зажимает рану в животе, а другой держит пистолет. Нож валялся на полу в весьма внушительной луже крови – и Виктор с любопытством исследователя задумался над тем, сколько времени понадобится организму Эли, чтобы ее восстановить. И тут раздался второй выстрел – гораздо ближе к голове Виктора, так что тот нахмурился.

– Ты хоть умеешь им пользоваться? – спросил он, проводя большим пальцем по длинному тонкому ножу.

У Эли заметно тряслись руки, сжимающие рукоять пистолета.

– Анджи мертва, – сказал Эли.

– Да, я знаю…

– …но и ты тоже. – Это была не угроза. – Не знаю, кто ты, но ты – не Виктор. Ты – что-то, забравшееся в его шкуру. Дьявол, надевший его.

– Ох! – только и сказал Виктор.

Почему-то ему стало смешно. Он хохотал и не мог остановиться. Эли смотрел на него с отвращением, и из-за этого Виктору снова захотелось его прирезать. Он протянул руку за спину за ближайшим ножом, глядя, как пальцы Эли сжимаются на пистолете.

– Ты – что-то иное, – заявил он. – Виктор умер.

– Мы умерли, Эли. И мы оба вернулись.

– Нет-нет, это не так. Не полностью. Что-то изменилось, пропало, ушло. Разве ты не чувствуешь? Я чувствую.

В голосе Эли прозвучал искренний страх. Виктору стало противно. Он надеялся, что Эли тоже это чувствует – спокойствие, но, похоже, Эли чувствовал нечто совершенно другое.

– Может, ты и прав, – согласился Виктор. Он готов был признать, что чувствует себя иначе. – Но если у меня что-то пропало, то у тебя – тоже. Жизнь – это сплошные компромиссы. Или ты решил, что, если предашь себя в руки Бога, Он сделает тебя таким, каким ты был, и еще чем-то большим?

– А он и сделал! – прорычал Эли, нажимая на спуск.

На этот раз он не промазал. Виктор почувствовал удар и, опустив взгляд, увидел дыру в рубашке, обрадовавшись, что потрудился отключить себе боль. Он прикоснулся к этому месту, и пальцы стали красными. Он отстраненно подумал, что место попадания неудачное.

Виктор вздохнул, не поднимая глаз:

– Это несколько самоуверенно, не согласен?

Эли шагнул к нему. Рана в животе уже зажила, на лицо вернулась краска. Виктор понял, что надо продолжать говорить.

– Признайся, – добавил он. – Ты ведь тоже чувствуешь себя иначе. Смерть что-то с собой забирает. Что она взяла у тебя?

Эли снова поднял пистолет.

– Мой страх.

Виктор изобразил мрачную улыбку. У Эли тряслись руки, зубы были сжаты.

– Я все еще вижу страх.

– Мне не страшно, – отозвался Эли. – Мне просто жаль.

Он выстрелил снова. Сила отодвинула Виктора на шаг. Пальцы сомкнулись на ближайшем ноже, и он, замахнувшись, вонзил его в вытянутую руку Эли. Пистолет упал на пол, и тот отшатнулся, чтобы избежать нового удара.

Виктор не собирался останавливаться, но в глазах у него помутилось. Всего на мгновение. Он моргнул, спеша сфокусировать взгляд.

– Пусть ты и можешь отключить боль, – сказал Эли, – но кровопотерю ты остановить не можешь.

Виктор шагнул вперед, но комната накренилась. Он оперся на стол. Пол был залит кровью. Он не знал, сколько тут его собственной. Когда он снова поднял взгляд, Эли был уже совсем близко. А потом Виктор оказался на полу. Он встал на четвереньки, но не смог поднять свое тело дальше. Одна рука подломилась под его весом. В глазах снова помутилось.

Эли что-то говорил, но слова разобрать не получалось. А потом Виктор услышал, как пистолет проскрежетал по полу: его подняли. Щелчок взведенного курка. Что-то стукнуло его в спину, словно шутливый удар кулаком, и тело прекратило слушать. Темнота подползала к краям поля зрения – та самая, которой он так жаждал, когда боль на столе стала нестерпимой.

Густая темнота.

Он начал погружаться в нее, слыша, как Эли передвигается по комнате, говорит по телефону – что-то насчет медицинской помощи. Он играл голосом, пытаясь изобразить панику, но его лицо, даже с размытыми чертами, оставалось спокойным, собранным. Виктор увидел, как ботинки Эли удаляются, а потом все померкло.

XXVIII

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

Митч отвел Сидни обратно в ее спальню и закрыл за ней дверь. Она несколько минут постояла в темноте, ошеломленная отзвуками боли, снимком из газеты и блеклыми глазами Виктора – мертвыми, пока он не опомнился. Она передернулась. Эти два дня оказались долгими. Предыдущую ночь она провела под эстакадой, забившись в угол, где сходились два бетонных выступа, в попытке остаться сухой. Зима перетекла в холодную влажную весну. Накануне того дня, когда ее подстрелили, начался дождь и с тех пор не переставал.

Она засунула пальцы под манжету краденой толстовки. Кожа по-прежнему ощущалась как-то странно. Совсем недавно у нее вся рука горела: огнестрельная рана стала пылающим центром паутины боли… а потом ток отключили. Сидни могла думать об этом только так: словно ту штуку, которая подсоединяла ее к боли, перерезали, оставив после нее чуть покалывающее онемение. Сидни потерла руку, дожидаясь возвращения чувствительности. Онемение ей не нравилось. Оно напоминало про холод, а Сидни ненавидела мерзнуть.

Она прижалась ухом к двери, пытаясь услышать Виктора, но дверь в ванную оставалась плотно закрытой – и в конце концов, когда покалывание из кожи ушло, она заползла обратно на свою слишком большую кровать в незнакомой гостинице, свернулась клубочком и попыталась приманить сон. Поначалу он не приходил, и в мгновение слабости она пожалела, что рядом нет Серены. Сестра обычно пристраивалась на краю кровати и гладила ее по голове, утверждая, что от этих движений мысли успокаиваются. Тогда Сидни закрывала глаза и позволяла всему затихнуть – сначала разуму, а потом миру, и прикосновения сестры затягивали ее в сон. Тут Сидни опомнилась, впилась пальцами в гостиничные простыни и вспомнила, что Серены – той, которая все это делала бы, – не стало. Эта мысль словно холодной водой ее окатила, и пульс у Сидни снова зачастил автоматной очередью. Она решила вообще не думать о Серене, а вместо этого применить прием счета, которому научила ее одна из бебиситтеров. Не считать по возрастающей, не считать по убывающей – просто считать «раз-два-раз-два», вдыхая и выдыхая. Раз-два. Мягко и размеренно, словно биение сердца – комната отеля куда-то уплыла, и Сидни заснула.

И тогда ей приснилась вода.

XXIX

В прошлом году

Брайтон-Коммонз

Сидни Кларк умерла холодным мартовским днем.

Это случилось перед самым ленчем – и все из-за Серены.

Сестры Кларк казались одинаковыми, несмотря на то что Серена была на семь лет старше и на двадцать сантиметров выше. Сходство было вызвано отчасти наследственностью, а отчасти тем, что Сидни обожала свою старшую сестру. Она одевалась, как Серена, держалась, как Серена, и была почти во всем миниатюрной копией своей сестры. Тенью, которую искажало не солнце, а возраст. У них были одинаковые голубые глаза, одинаковые светлые волосы, но Серена заставляла Сидни коротко их стричь, чтобы люди меньше глазели. Сходство было просто сверхъестественным.

И при всем своем внешнем сходстве друг с другом они очень мало напоминали своих родителей (не то чтобы те часто были рядом, чтобы обеспечить такое сравнение). Серена когда-то говорила Сидни, что эти люди им вовсе не родители – что девочек вынесло на берег в синей лодочке, приплывшей из каких-то дальних краев, или что их нашли в купе вагона первого класса, или контрабандой пронесли шпионы. Если Сидни начинала сомневаться в истории, то Серена просто заявляла, что сестра была слишком мала, чтобы это запомнить. Сидни все равно была почти уверена, что это просто фантазии, но полной уверенности у нее никогда не было: Серена была очень хорошей рассказчицей. Она всегда говорила убедительно (сестра предпочитала употреблять это слово вместо «вранье»).

Именно Серена придумала выйти на замерзшее озеро и устроить пикник. Раньше они делали это каждый год, примерно в Новый год, когда озеро в центре Брайтон-Коммонз было сплошным куском льда, но теперь Серена уехала в колледж и такой возможности у них не было. Только в мартовский уик-энд, ближе к концу весенних каникул и за несколько дней до двенадцатого дня рождения Сидни у них появилась возможность уложить ленч в корзинку и отправиться на лед. Серена надела подстилку для пикника наподобие плаща и развлекала младшую сестру новым рассказом о том, почему они стали называться Кларками. Там фигурировали пираты или супергерои (Сидни не вслушивалась: она была поглощена тем, что мысленно делала снимки сестры – кадры, за которые она будет цепляться, когда Серена снова уедет). Они добрались до места, которое Серена сочла подходящим, и она стянула подстилку с плеч, развернула на льду и начала раскладывать странный набор продуктов, найденных в кладовке.

А в марте (в отличие от января или февраля) проблема заключалась в том, что, хотя на улице по-прежнему было холодно, толщина льда уменьшалась и становилась неравномерной. Небольшие периоды тепла в течение дня заставили замерзшее озеро около их дома начать таять – и к тому моменту, когда треск льда стал достаточно громким, чтобы они его услышали, было уже слишком поздно. Серена как раз начала очередную историю, когда лед проломился, отправив их обеих в темную полузамерзшую воду.

Холод выбил у Сидни из легких весь воздух; и хотя Серена научила ее плавать, ноги запутались в тонущей подстилке, которая потащила ее с собой. Ледяная вода жалила кожу, глаза. Она рвалась к поверхности и дергающимся ногам Серены, но ничего не получалось. Она погружалась все глубже и все тянулась и тянулась вверх, и, идя ко дну и все сильнее отдаляясь от сестры, могла думать только одно: «Вернись, вернись, вернись». А потом мир вокруг нее начал замерзать, и холода стало столько, что он тоже начал исчезать, оставляя только темноту.

Сидни потом узнала, что Серена все-таки вернулась, что она вытащила ее через замерзающую воду на берег и рухнула рядом.

Кто-то заметил тела на льду.

К тому моменту, когда к ним добрались спасатели, Серена еле дышала. Ее сердце упрямо заставляло себя сделать очередное сокращение, а потом остановилось – а Сидни была холодным голубовато-белым мрамором, таким же неподвижным. Обе сестры погибли на месте происшествия, но, поскольку они к тому же были замерзшими, их нельзя было официально признать мертвыми, так что парамедики притащили сестер Кларк в больницу, чтобы отогреть.

Дальше произошло чудо. Они ожили. У обеих появился пульс, они сделали вдох и еще один (а по сути, это и есть жизнь) и очнулись, сели, заговорили, и по всем показателям они были живы.

Осталась только одна проблема.

Сидни никак не согревалась. Она чувствовала себя хорошо (более или менее), но пульс у нее был слишком медленным, а температура – слишком низкой. Она подслушала, как два врача говорят, что с такими показателями она должна была бы находиться в коме. Состояние сочли слишком неустойчивым, и ее не выписали из больницы.

С Сереной все было совершенно иначе. Сидни решила, что она странно себя ведет и стала еще угрюмее обычного, но больше никто – ни врачи и медсестры, ни психотерапевты, ни даже их родители (которые прервали деловую поездку, узнав о несчастном случае) – вроде бы не замечал никаких перемен. Серена жаловалась на головные боли, так что ей прописали болеутоляющее. Она жаловалась на больницу, так что ее выписали. Раз – и все. Сидни слышала, как врачи обсуждают состояние ее сестры, но стоило ей подойти и сказать, что она хочет уехать, все посторонились и дали ей пройти. Серена всегда добивалась своего, но вот так – никогда. Раньше нужно было бороться.

– Ты уходишь? Вот прямо так?

Сидни сидела на постели. Серена стояла в дверях в уличной одежде. В руках у нее была коробка.

– Я пропускаю занятия. И я ненавижу больницы, Сид, – сказала она. – Ты ведь знаешь.

Конечно Сидни знала. Она тоже ненавидела больницы.

– Но я не понимаю. Тебя отпускают?

– Похоже, да.

– Тогда скажи, чтобы меня тоже отпустили.

Стоя рядом с больничной койкой, Серена провела ладонью по волосам Сидни.

– Тебе надо немного задержаться.

Сидни утратила боевой настрой и обнаружила, что кивает, хотя по щекам у нее бежали слезы. Серена стерла их подушечкой большого пальца и сказала:

– Я не ушла.

Это напомнило Сидни, как она уходила на дно и так отчаянно хотела, чтобы сестра вернулась.

– А ты помнишь, – спросила она свою старшую сестренку, – о чем думала в озере? Когда лед треснул?

Серена наморщила лоб.

– То есть кроме «блин, как холодно!»? – Сидни почти улыбнулась. Серена – нет. Ее рука упала со щеки сестры. – Помню только, что думала: «Нет. Нет, только не так». – Она поставила принесенную коробку на тумбочку. – С днем рождения, Сид.

А потом Серена ушла. А Сидни – нет. Она попросилась домой, но ей отказали. Она ныла, и умоляла, и заверяла, что с ней все хорошо, но ей отказали. Это был ее день рождения, и ей не хотелось провести его одной в таком месте. Она не могла провести его здесь! А ей все равно сказали «нет».

Родители работали, оба. Им надо было уехать.

Неделя, обещали они ей. Останься на неделю.

У Сидни выбора не было. Она осталась.

* * *

Сидни ненавидела вечера в больнице.

Весь этаж был слишком тихим, слишком спокойным. Только в это время суток на нее накатывала тяжелая паника – панический страх того, что она никогда не выйдет отсюда, никогда не попадет домой. Ее забудут тут; в такой же бесцветной одежде, как у всех, она сольется с пациентами, сестрами и стенами. Ее семья будет снаружи, в мире, а она поблекнет, как воспоминание, как цветастая рубашка, которую слишком часто стирали. Казалось, Серена точно знала, что ей необходимо: в коробке рядом с кроватью Сидни оказался пурпурный шарф. Он был ярче, чем все остальные вещи в ее чемоданчике.

Она вцепилась в эту полоску цвета, завязала шарф на шее, несмотря на то что ей было не слишком холодно (ну, если верить врачам, то на самом деле она была холодной, но она сама не чувствовала себя особо замерзшей), и начала ходить. Она шагала по больничному крылу, наслаждаясь теми моментами, когда взгляды сестер скользили по ней. Они видели ее и не останавливали, и благодаря этому Сидни чувствовала себя, как сирена[1], перед которой расступались воды морские. Пройдя по всему этажу три раза, Сидни поднялась по лестнице на другой. Он был покрашен бежевой краской другого оттенка. Разница была такой слабой, что посетители ничего не заметили бы, но Сидни так долго пялилась на стены своего этажа, что выбрала бы нужный образчик краски из десяти тысяч цветов, двухсот вариантов белесого.

На этом этаже люди были более больными. Сидни почуяла это еще до того, как услышала кашель или увидела, как из какой-то палаты вывозят каталку, застеленную большой простыней. Здесь сильнее пахло дезинфицирующими средствами. Кто-то дальше по коридору закричал, и сестра, которая везла каталку, остановилась, оставила ее в коридоре и побежала в палату. Сидни последовала за ней, чтобы посмотреть, из-за чего такой шум.

Какой-то мужчина в палате в конце коридора был недоволен, но Сидни не могла понять, чем именно. Сидни стояла в коридоре и пыталась заглянуть внутрь, но в комнате была поставлена ширма, делившая ее пополам и скрывавшая кричавшего, а дорогу ей перегородила каталка. Сидни наклонилась над каталкой – совсем немного – и вздрогнула.

Простыня, которой она касалась, была постелена, чтобы что-то накрыть. Этим чем-то был труп. И когда она прикоснулась к трупу, тот дернулся. Сидни отскочила назад и прижала ладонь к губам, чтобы не заорать. Прислонившись к бежевой стене, она переводила взгляд с медсестер в палате на труп под простыней на каталке. Он дернулся во второй раз. Сидни обмотала концы пурпурного шарфа вокруг своих рук. Она снова чувствовала себя окоченевшей, но по-другому. Это была не ледяная вода. Это был страх.

– Что ты здесь делаешь? – спросила медсестра в некрасивой бежево-зеленой форме.

Сидни понятия не имела, что говорить, и потому молча указала рукой. Сестра взяла ее за запястье и повела прочь по коридору.

– Нет, – наконец выдавила из себя Сидни, – смотрите!

Медсестра вздохнула и оглянулась на простыню, которая снова дернулась.

Медсестра завизжала.

* * *

Сидни назначили психотерапию.

Врачи сказали, что это должно помочь ей справиться с травмой, которую она получила, увидев мертвеца (хотя на самом деле она его и не видела). Сидни протестовала бы, но после несанкционированного визита на соседний этаж ее перестали выпускать из палаты, и ей стало совершенно нечем занять время, так что она согласилась. Однако Сидни не стала упоминать, что прикасалась к телу и что именно в тот момент оно вернулось к жизни.

Возвращение того человека назвали чудом.

Сидни смеялась – потому что ее собственное возвращение тоже так называли.

Она задумалась: может, и к ней тоже кто-то прикоснулся?

* * *

Спустя неделю температура тела у Сидни по-прежнему не поднялась, но в остальном ее состояние казалось стабильным, так что врачи наконец согласились ее отпустить. В ночь перед выпиской Сидни улизнула из своей палаты и спустилась в морг, чтобы точно выяснить, было ли случившееся в коридоре действительно чудом, счастливым совпадением, капризом судьбы – или же она имеет к этому какое-то отношение.

Через полчаса она убежала из морга, испытав глубокое отвращение и забрызганная застоявшейся кровью, но получила подтверждение своей гипотезе.

Сидни Кларк могла воскрешать мертвых.

XXX

Вчера

Отель «Эсквайр»

Следующим утром Сидни проснулась в слишком большой кровати в незнакомом отеле и мгновение не могла понять, где, когда и как она. Однако, когда она сморгнула с ресниц сон, детали начали возвращаться: дождь, машина и двое странных мужчин, которые, как она сейчас слышала, переговаривались за дверью.

Резкий тон Митча и более тихий и спокойный голос Виктора словно просачивались сквозь стены ее комнаты. Она села, одеревеневшая и голодная, и, поддернув мешковатые треники, отправилась на поиски еды.

На кухне Митч наливал кофе и что-то говорил Виктору, который рассеянно вычеркивал строки в какой-то журнальной статье. Когда она вошла, Митч повернулся к ней.

– Как твоя рука? – спросил Виктор, продолжая зачеркивать слова.

Боли не было – только онемение. Наверное, за это следовало поблагодарить Виктора.

– Хорошо, – ответила она.

Виктор отложил фломастер и подкатил к ней по кухонному столу упаковку багелей. В углу кухни на полу стояло несколько пакетов из бакалеи. Он кивком указал на них:

– Не знали, что ты ешь, так что…

– Я не щенок, – сказала она, пряча улыбку.

Взяв один багель, она откатила пакет обратно по столу, где он налетел на журнал Виктора. Глядя, как он зачеркивает строчки текста, она вспомнила вчерашнюю статью и снимок, который ее сопровождал, – тот, за которым она протягивала руку, когда Виктор проснулся. Ее взгляд скользнул обратно к дивану, но газеты нигде не оказалось.

– Что не так?

Вопрос вернул ее обратно. Виктор упер локти в стол, свободно переплетя пальцы рук.

– Там вчера вечером была газета со снимком. Где она?

Виктор нахмурился, но извлек газетную страницу из-под журнала и продемонстрировал ей.

– Вот эта?

Сидни ощутила дрожь – где-то очень глубоко.

– Почему у тебя его фото? – спросила она, указывая на зернистый снимок того самого «гражданина» рядом с почти полностью зачерненным текстом.

Виктор обошел стол медленными размеренными шагами и удержал газету между ними, в паре ладоней от ее лица.

– Ты его знаешь? – спросил он с горящими глазами. Сидни кивнула. – Откуда?

Сидни судорожно сглотнула:

– Это он в меня стрелял.

Виктор наклонился, так что его лицо оказалось совсем рядом:

– Расскажи, что произошло.

XXXI

В прошлом году

Брайтон-Коммонз

Сидни рассказала Серене про случай в морге, а Серена рассмеялась.

Вот только это не был счастливый смех или веселый смех. Сидни даже решила, что этот смех не говорит: «О Господи, у моей сестры из-за утопления мозги повредились или галлюцинации начались». В этом смехе было нечто липкое, и Сидни он встревожил.

Затем Серена велела Сидни (очень спокойным и негромким голосом, что уже тогда должно было бы Сидни насторожить, потому что Серена никогда не была особо спокойной и тихой) больше никому не рассказывать про морг, или про труп в коридоре, или про что-то хотя бы отдаленно связанное с воскрешением мертвых людей – и, к собственному глубочайшему изумлению, Сидни так и сделала. С этого момента у нее не было желания делиться этой странной новостью ни с кем, кроме Серены, а Серена, похоже, не желала иметь к этому отношения.

И потому Сидни сделала единственное, что могла. Она вернулась в школу и постаралась не прикасаться ни к чему мертвому. Ей удалось доучиться до конца года. Ей удалось пережить лето, несмотря на то что Серена каким-то образом сумела убедить факультет отправить ее на стажировку в Амстердам, так что домой она не приехала. Когда Сидни об этом услышала, то так разозлилась, что почти захотела рассказать или показать кому-нибудь, на что она способна, просто назло сестре. Однако она этого не сделала. Серене почему-то удавалось позвонить как раз в тот момент, когда Сидни готова была сорваться. Они говорили ни о чем, просто чтобы заполнить пространство вопросами о том, как дела, как родители, как занятия… Сидни цеплялась за звуки голоса Серены, хоть слова и были пустыми. А потом, чувствуя, что разговор заканчивается, она просила Серену вернуться домой, а Серена говорила: «Нет, пока нет», и Сидни чувствовала себя потерянной и одинокой, пока сестра не произносила: «Я не ушла», и Сидни почему-то ей верила.

Однако, хотя она и верила этим словам с глубокой, непоколебимой убежденностью, это не значило, что они ее радовали. Ближе к осени медленно бьющееся сердце Сидни начало ныть. А потом наступило Рождество, и Серена не появилась, причем их родители, которые всегда настаивали на одном – чтобы Рождество они встречали все вместе, словно один собравший всех праздник мог компенсировать остальные триста шестьдесят четыре дня в году, – почему-то не возражали. Они этого вроде даже и не заметили. А вот Сидни заметила и почувствовала себя при этом словно готовое треснуть стекло.

Так что неудивительно, что, когда Серена наконец позвонила и пригласила Сидни приехать, та сдалась.

* * *

– Приезжай ко мне погостить, – сказала Серена. – Будет весело!

Серена избегала свою младшую сестру почти год. Сидни не отращивала волосы из какого-то невнятного чувства почтения или, возможно, просто из-за ностальгии, но настроение у нее было далеко не радостное. Она была недовольна своей старшей сестрой – и ее совершенно не обрадовало странное трепетание в груди из-за этого предложения. Она ненавидела себя за то, что продолжает преклоняться перед Сереной.

– У меня школа, – возразила она.

– Приезжай на весенние каникулы, – настаивала Серена. – Сможешь приехать и остаться на свой день рождения. Мама с папой все равно не умеют праздновать. Все всегда планировала я. И ты ведь знаешь, что мои подарки самые лучшие.

Сидни содрогнулась, вспомнив, как провела свой прошлый день рождения. Словно читая ее мысли, Серена добавила:

– В Мирите теплее. Посидим на улице, расслабимся. Тебе это будет полезно.

Голос у Серены звучал чересчур сладко. Сидни следовало бы знать. Отныне и вечно Сидни будет знать. Но не тогда. Не в тот момент, когда это было важно.

– Ладно, – согласилась она, стараясь не показать радости. – Это было бы неплохо.

– Отлично!

Серена казалась такой довольной. Сидни слышала в ее голосе улыбку, и это заставило ее ответно улыбнуться.

– Когда ты тут будешь, я хочу тебя кое с кем познакомить, – добавила Серена вроде как небрежно.

– С кем? – спросила Сидни.

– Просто с приятелем.

XXXII

Несколько дней назад

Миритский университет

Серена обняла свою младшую сестренку.

– Ну надо же! – воскликнула она, затаскивая ту в комнату. – Как ты выросла!

На самом деле Сидни почти не выросла. За год, прошедший с того несчастного случая, она прибавила всего сантиметра два. И это относилось не только к ее росту. Ногти, волосы – у Сидни все еле ползло. Медленно. Словно тающий лед.

Когда Серена поддразнила Сидни насчет ее по-прежнему коротких волос, та притворилась, будто этот образ ей постепенно начал нравиться: подразумевалось, что это больше не имеет никакого отношения к Серене. Тем не менее она обняла сестру, а когда Серена ответно прижала ее к себе, Сидни показалось, будто разорванные нити – сотни и сотни нитей – снова связывают их вместе. Что-то внутри ее начало оттаивать. Пока какой-то мужчина не откашлялся.

– О, Сидни, – сказала ее сестра, отстраняясь. – Я хочу, чтобы ты познакомилась с Эли.

Его имя она произнесла с улыбкой. Парень студенческого возраста сидел в кресле в квартирке Серены (какие обычно предоставляют только старшекурсникам). При упоминании своего имени он встал и подошел. Он был красивым, широкоплечим, и рукопожатие у него оказалось крепким, а карие глаза были оживленными, блестящими… почти как при опьянении. Сидни с трудом отвела от него взгляд.

– Привет, Эли, – поздоровалась она.

– Я много про тебя слышал, – сказал он.

Сидни ничего не ответила, потому что Серена не упоминала про Эли до того звонка, да и тогда просто назвала его «приятелем». Судя по тому, как они друг на друга смотрели, это было далеко не все.

– Ну же, – поторопила Серена, – уноси свои вещи и будем знакомиться.

Когда Сидни не сразу послушалась, Серена отняла у нее дорожную сумку и ушла, ненадолго оставив сестру наедине с Эли. Сидни попыталась понять, почему ощущает себя овцой, попавшей в волчье логово. В Эли ощущалась какая-то опасность – в том, как спокойно он улыбался и лениво двигался. Он оперся на подлокотник кресла.

– Значит, – сказал он, – ты в восьмом классе?

Сидни кивнула.

– А ты второкурсник? – спросила она. – Как Серена?

Эли беззвучно засмеялся:

– На самом деле я выпускник.

– И сколько ты встречаешься с моей сестрой?

Улыбка Эли погасла.

– Ты любишь задавать вопросы.

Сидни нахмурилась:

– Это не ответ.

Серена вернулась в комнату и протянула Сидни газировку.

– Ну что, подружились?

И на лице у Эли моментально появилась улыбка – такая широкая, что Сидни стало интересно, насколько быстро у него заболят щеки. Сидни взяла стакан, а Серена прошла к Эли и прислонилась к нему, словно объявляя о том, кому принадлежит ее верность. Сидни отпила газировки, глядя, как он целует сестру в макушку и кладет ладонь ей на плечо.

– Знаешь, – сказала Серена, рассматривая свою младшую сестру, – Эли хочет увидеть твой фокус.

Сидни чуть не подавилась газировкой.

– Я… я не…

– Брось, Сид, – настаивала Серена. – Мы можем ему доверять.

Сидни почувствовала себя Алисой в Стране чудес. Как будто на газировке была маленькая наклейка «Выпей меня», и теперь комната начала сжиматься – или это она росла, – но в любом случае места стало не хватать. И воздуха. Или Алиса росла из-за пирожка? Она не могла вспомнить.

Сидни отступила на шаг.

– В чем дело, сестренка? Мне ты так и рвалась показать.

– Ты запретила…

Серена нахмурила брови.

– Ну а теперь я говорю, чтобы ты это сделала. – Она оторвалась от Эли и, подойдя к Сидни, крепко ее обняла. – Не бойся, Сид, – шепнула она ей на ухо, – он такой же, как мы.

– Мы? – шепотом переспросила Сидни.

– А я тебе не говорила? – проворковала Серена. – У меня тоже есть фокус.

Сидни отстранилась:

– Что? Когда? Какой?

Ей подумалось, не было ли это именно тем, что залипло в смех Серены в тот вечер, когда она рассказала ей про воскрешение мертвых. Тайна. Но почему сестра ей не рассказала? Почему ждала до этой минуты?

– Не-а, – заявила Серена, грозя ей пальцем, – будем меняться. Ты покажешь нам свой, а мы тебе – свои.

Секунду Сидни не могла решить, надо ли ей бежать или ликовать, потому что она не одна. Что она и Серена… и Эли… имеют нечто общее. Серена обхватила лицо Сидни ладонями.

– Ты покажешь нам свой, – повторила она снова, мягко и медленно.

Сидни обнаружила, что сделала глубокий вдох – и кивнула.

– Ладно, – сказала она, – но нам надо найти труп.

* * *

Эли открыл переднюю дверь со стороны пассажира:

– После тебя.

– Куда мы едем? – спросила Сидни, забираясь в машину.

– Покататься, – сказала Серена.

Она села за руль, а Эли устроился на заднем сиденье, сразу за Сидни. Это ей тоже не понравилось: не понравилось то, что он ее видит, а она его – нет. Серена рассеянно спрашивала про Брайтон-Коммонз, пока университетские здания не сменились более мелкими и редко стоящими строениями.

– Почему ты не хотела приезжать домой? – спросила Сидни тихо. – Я по тебе скучала. Ты была мне нужна, а ты, хоть и обещала, что не уйдешь…

– Не зацикливайся, – отозвалась Серена. – Важно только то, что сейчас я здесь и ты тоже здесь.

Дома сменились полями.

– И мы будем прекрасно проводить время, – вставил Эли с заднего сиденья. Сидни пробрала дрожь. – Правда, Серена?

Сидни бросила взгляд на старшую сестру и с удивлением увидела тень на ее лице, когда Серена встретилась с Эли взглядом в зеркале заднего вида.

– Точно, – согласилась она не сразу.

Дорога сузилась и стала ухабистой.

Когда машина наконец остановилась, они оказались у границы леса и поля. Эли вылез первым и повел их по полю. Трава достигала его колен. Спустя какое-то время он остановился и посмотрел вниз.

– Вот и пришли.

Сидни проследила за его взглядом, и ее затошнило.

Там, среди травы, лежал труп.

– Мертвое тело не так просто найти, – небрежно объяснил Эли. – Надо отправляться в морг, на кладбище… Или сделать его самим.

– Не хочешь же ты сказать…

Эли рассмеялся:

– Не глупи, Сид.

– Эли подрабатывает в больнице, – пояснила Серена. – Он украл труп из морга.

Сидни судорожно сглотнула. Труп был в одежде. Разве в морге они не должны быть голыми?

– Но что труп делает здесь? – спросила она. – Почему нам было просто не поехать в морг?

– Сидни, – сказал Эли. Ей совершенно не нравилось, что он все время зовет ее по имени. Как будто они – близкие люди. – В морге – тоже люди. И не все они мертвые.

– Ага, ну а нам не обязательно было ехать целых полчаса! – огрызнулась она. – Разве рядом с университетом не было полей или заброшенных строек? Почему мы так далеко…

– Сидни! – Голос Серены разорвал холодный мартовский воздух. – Перестань ныть.

И она перестала. Возражения застряли у нее в горле. Сидни потерла глаза, и рука у нее стала черной от туши, которой она накрасилась в такси, пока ехала к Миритскому университету. Ей хотелось произвести на Серену впечатление своим взрослым видом. Сейчас же ей хотелось только свернуться в клубочек или выползти из собственной кожи. Вместо этого она застыла на месте, глядя на труп пожилого мужчины, и вспоминала тот случай, когда в прошлый раз была рядом с трупом (она не считала дохлого хомячка в школе, потому что никто даже не узнал, что он умер, а он был маленький и пушистый, и у него не было человеческих глаз). Она вспомнила морг и холодную мертвую кожу под своими пальцами. Холод, как от большого глотка ледяной воды – такого большого, что дрожь пронзила все ее тело до самых пальцев ног. Было труднее снова сделать их мертвыми. Она запаниковала. Женщина в морге попыталась слезть со стола. Она не подумала заранее, что делать дальше, и потому схватила первое попавшееся под руку оружие – нож, часть инструментария для вскрытия, – и вонзила его женщине в грудь. Та дернулась, а потом упала обратно на металлическую поверхность. Оказывается, поднятие мертвых не означает, что их нельзя снова убить.

– Ну? – торопил Эли, поводя рукой в сторону трупа так, словно он предлагает Сидни подарок, а она не изъявляет должной благодарности.

Она посмотрела на сестру в поисках подсказок, помощи, но где-то на пути между машиной и трупом Серена изменилась. Она казалась напряженной, нахмурилась, хотя обычно старалась этого избегать, говоря, что не желает заполучить морщины. И она не желала встречаться с сестрой взглядом. Сидни снова повернулась к трупу и осторожно опустилась рядом с ним наколени.

Она не считала это поднятием мертвых, на самом-то деле. Насколько она могла судить, они не превращались в зомби (хотя у нее не было длительного контакта с объектами, не считая хомячка, а она не была уверена в том, что поведение хомяка-зомби будет сильно отличаться от нормального), и причина их смерти роли не играла. У мужчины под простыней в больничном коридоре вроде бы был инфаркт. У женщины в морге уже успели извлечь какие-то органы. Однако когда Сидни к ним прикасалась, они не просто возвращались – они оживали. С ними все было нормально. Они были живы. Они были людьми. И, как она убедилась в морге, они оставались такими же смертными, как и прежде, – просто причиной смерти уже не было то, что их убило. Это ставило Сидни в тупик, пока она не вспомнила тот день на замерзшем озере, когда ледяная вода поглотила ее, а она потянулась за ногой Серены и опоздала на долю секунды, не успев поймать – «вернись, вернись!» – и как отчаянно она желала получить второй шанс.

Вот что Сидни давала этим людям. Второй шанс.

Ее пальцы на мгновение задержались над грудью мертвеца: она не была уверена в том, заслужил ли он второй шанс, но сразу же саму себя одернула. Кто она такая, чтобы судить, решать, одаривать или лишать? И если даже она может, то значит ли это, что должна?

– Не тяни! – потребовал Эли.

Сидни снова сглотнула и заставила себя опустить пальцы на кожу мертвеца. Поначалу ничего не происходило, и ее охватила паника при мысли, что наконец появилась возможность показать все Серене, а она не справилась. Однако паника ушла, когда спустя несколько секунд ледяной холод пробежал по ее жилам… а лежащий мужчина содрогнулся. Его глаза распахнулись, и он сел – так стремительно, что Сидни, отшатнувшись, упала спиной в траву. Бывший мертвец осмотрелся, ошеломленный и разгневанный, а потом увидел Эли, и его лицо исказилось от ярости.

– Какого черта…

Выстрел оглушил Сидни. Мужчина рухнул обратно в траву, а у него между глаз появился узкий красный туннель. Снова мертвый. Эли опустил пистолет.

– Впечатляет, Сидни, – проговорил он. – Действительно уникальный дар.

Веселье, вместе с ужасающе фальшивым добродушием и поддельной улыбкой, ушло, стерлось. Почему-то при этом Эли стал менее пугающим: ведь она и до этого угадывала в его глазах что-то страшное. Теперь чудовище наконец перестало прятаться. Однако пистолет и то, как Эли его держал, делали его достаточно пугающим.

Сидни поднялась на ноги. Ей очень хотелось бы, чтобы он спрятал оружие. Серена отступила на несколько шагов и ковыряла носком ботинка замерзшую траву.

– Гм… Спасибо? – отозвалась Сидни дрожащим голосом. Ее ноги попятились по траве без участия ее сознания. – А теперь вы покажете мне свои фокусы?

Он почти засмеялся:

– Боюсь, что мой не такой наглядный.

Тут он поднял пистолет и направил его на Сидни.

В тот момент Сидни не почувствовала удивления или потрясения. Это было первое действие Эли, которое показалось ей правильным. Неподдельным. Его собственным. Она не боялась умереть, пожалуй. В конце концов, один раз она уже это сделала. Однако это не означало, что она готова умереть. Грусть и недоумение затаились в ней – не в отношении Эли, а в отношении сестры.

– Серена? – негромко спросила она, как будто та могла не заметить, что ее новый парень навел на ее младшую сестру пистолет.

Серена отвернулась от них, плотно прижав руки к груди.

– Я хочу, чтобы ты знала, – заявил Эли, крепко сжимая пистолет, – что это – мой мрачный долг. У меня нет выбора.

– Нет, есть! – прошептала Сидни.

– Твоя способность – дурная, ты представляешь опасность для…

– Это не я держу пистолет.

– Да, – сказал Эли, – но твое оружие страшнее. Твоя способность неестественная. Понимаешь, Сидни? Она противоречит природе. Противоречит Богу. И это, – добавил он, прицеливаясь, – ради высшего блага.

– Постой! – сказала Серена, резко поворачиваясь. – Может, нам и не надо…

Слишком поздно.

Все произошло стремительно.

Шок и боль ударили Сидни одним громким взрывом.

Голос Серены украл для нее мгновение, долю мгновения, и как только Сидни увидела, что палец Эли нажимает спуск, она отшатнулась в сторону, метнувшись за какой-то сук в момент выстрела. В руке оказалась толстая палка, и она ударила Эли, еще не почувствовав, как у нее по руке бежит кровь. Ветка выбила пистолет, отлетевший на землю, а Сидни развернулась и бросилась бежать, спасая свою жизнь. Она успела добраться до края леса, прежде чем раздались новые выстрелы. Ковыляя среди деревьев, она услышала, как сестра окликает ее по имени, но на этот раз она не стала оглядываться.

XXXIII

Вчера

Отель «Эсквайр»

Слушая рассказ Сидни, Виктор стоял совершенно неподвижно.

– Это все? – спросил он, когда она замолчала.

Вообще-то, ему было ясно, что это не все, к тому моменту, когда рассказ сошел с губ Сидни: из него удалились какие-то куски. Он наблюдал, как она приостанавливалась каждый раз, когда упоминала о конкретном характере своего дара. В итоге она признала только, что у нее действительно была некая способность и что новый приятель ее сестры, Эли, потребовал демонстрации, а потом попытался казнить ее за это (она использовала именно это слово, «казнить»), чем дело и ограничилось.

«Казни ЭО». Виктор обдумывал услышанное. Какую игру Эли ведет? Были ли другие? Должны были быть! Тот трюк в банке с Барри Линчем… Как это увязывается? Не подстроил ли он всю сцену, чтобы убить человека при свете дня?

Герой? Виктор мог только презрительно фыркнуть. Газета поспешила именовать Эли именно так. И на мгновение Виктор поверил заголовку. Он был готов сыграть роль злодея – пока считал, что Эли на самом деле был героем, но теперь, когда истина относительно его старинного друга оказалась гораздо мрачнее, Виктор целиком насладится ролью оппозиции, противника, врага.

– Это все, – соврала Сидни, но Виктор не стал злиться.

У него не возникло желания причинить ей боль, вытянуть из нее последние фрагменты правды. Он не мог винить ее в том, что она колеблется: ведь когда она в последний раз продемонстрировала другим свои способности, то чуть не погибла. И хотя Сидни не рассказала ему всего, она сообщила нечто жизненно важное. Эли не просто близко. Он здесь. В Мирите. Или, по крайней мере, был здесь полтора дня назад. Виктор уперся локтями в стол и внимательно посмотрел на девочку, чей путь пересекся с его собственным.

Он никогда не верил в судьбу, в предначертание. На его взгляд, это слишком близко подползало к божественности, высшим силам и Божьему промыслу. Нет – он предпочитал рассматривать мир через призму вероятностей, признавая роль случая, но стараясь по возможности управлять событиями. Однако даже он вынужден был признать, что если Судьба существует, то сейчас она ему улыбнулась. Газета, девочка, город… Обладай Виктор хоть крупицей религиозного фанатизма Эли, он мог бы решить, что Господь указывает ему путь, поручает миссию. Он не был готов зайти настолько далеко, однако был рад продемонстрированной поддержке.

– Сидни… – Он старался обуздать возбуждение, придавая своему голосу спокойствие, которого не испытывал. – Университет твоей сестры, как он называется?

– Это Миритский университет. На противоположной стороне города. Он огромный.

– А здание общежития, то, в котором живет твоя сестра, ты помнишь, как туда попасть?

Сидни медлила, кроша багель, который так и лежал у нее на коленях.

Виктор стиснул крышку стола.

– Это важно.

Сидни не отреагировала, и Виктор взял ее за руку, прижав пальцы к тому месту, куда попала пуля. Он убрал боль, но хотел напомнить ей и что сделал Эли, и что может сделать он сам. Она застыла, но свободной рукой он оттянул вниз ворот своей рубашки, чтобы она увидела первый из трех шрамов от пуль, оставленных пистолетом Эли.

– Он пытался убить нас обоих. – Виктор отпустил и ее руку, и свой ворот. – Нам повезло. А скольким ЭО не повезло? И если мы его не остановим, то скольким еще не повезет?

Голубые глаза Сидни округлились и не мигали.

– Ты помнишь, где живет твоя сестра?

Впервые голос подал Митч.

– Мы не дадим Эли сделать с тобой что-то плохое, – заявил он, глядя на нее поверх стакана с шоколадным молоком. – Просто прими к сведению.

Виктор открыл ноутбук Митча, вывел план университета и развернул экран к ней.

– Ты помнишь?

После долгой паузы Сидни кивнула:

– Я знаю дорогу.

* * *

Сидни трясло, и она ничего не могла с этим поделать.

Это никак не было связано с холодным мартовским утром – это была чистой воды паника. Она сидела на переднем сиденье и указывала дорогу. Митч вел машину. Виктор устроился сзади и возился с чем-то острым. Пару раз бросив взгляд назад, Сидни решила, что этот предмет напоминает навороченный нож, который можно открыть или закрыть одним движением. Она села ровно и обхватила колени, глядя на пролетающие мимо улицы. Те же улицы проскальзывали мимо окна такси всего за несколько дней до этого, когда она ехала к Серене. И те же улицы пролетали мимо окна машины Серены, когда та везла их в поле.

– Направо, – скомандовала Сидни, прилагая все силы к тому, чтобы не стучать зубами.

Ее пальцы невольно потянулись к тому месту на руке, куда попала пуля. Она закрыла глаза, но увидела сестру, почувствовала обнимающие ее руки, холодную газировку в руке и глаза Эли – в тот момент, когда Серена сказала «Покажи нам». Поле, и труп, и выстрел, и лес, и…

Она решила держать глаза открытыми.

– Опять направо.

На заднем сиденье Виктор открывал и закрывал нож. Сидни вспомнила, до чего противно ей было, когда сзади сидел Эли, придавливая ее своим взглядом. Сейчас, когда там был Виктор, неприятного чувства не возникало.

– Здесь, – объявила она.

Машина замедлила ход и остановилась у тротуара. Сидни посмотрела в окно на многоквартирные дома, охватывавшие восточную сторону университетской территории. Все выглядело по-прежнему, и это казалось неправильным, как будто мир должен был отметить события последних дней, измениться так же, как изменилась она сама. Прохладный ветер обдул Сидни лицо, и, моргнув, она поняла, что Виктор открыл ей дверь. Митч стоял на дорожке, ведущей к дому, подбивая ногой отколовшийся кусок цемента.

– Идешь? – спросил Виктор.

Она не могла заставить свои ноги двигаться.

– Сидни, посмотри на меня. – Он оперся руками о крышу машины и заглянул внутрь. – Никто ничего тебе не сделает. И знаешь почему? – Она мотнула головой, и Виктор улыбнулся. – Потому что я первым им что-то сделаю.

Он шире открыл ей дверь:

– А теперь вылезай.

И Сидни послушалась.

* * *

Они постучали в дверь квартиры 3А странной компанией: Митч – громадный и покрытый татуировками, Виктор – с ног до головы в черном, не столько походя на вора, сколько на парижанина, ухоженного и элегантного, и Сидни между ними – в синих легинсах и большом красном пальто. Вещи появились только этим утром, сохранив тепло сушилки. Они даже стали чуть больше впору. Ей особенно понравилось пальто.

Несколько раз вежливо постучавшись, Митч извлек из кармана куртки набор отмычек и как раз начал говорить насчет того, насколько просты эти университетские замки (что заставило Сидни задуматься о его дотюремной жизни), когда дверь распахнулась.

Девушка в розовой с зеленым пижаме уставилась на них, и выражение ее лица стало подтверждением того, насколько странно выглядит их троица.

Однако девушка оказалась не Сереной. У Сидни оборвалось сердце.

– Продаете печенье? – спросила она.

Митч захохотал.

– Вы знакомы с Сереной Кларк? – спросил Виктор.

– Ага, конечно, – ответила девушка. – Она отдала мне свою квартиру, типа, вчера. Сказала, что она ей больше не нужна, а моя соседка меня просто довела, так что Серена предложила переехать сюда до конца года. А потом я закончу, слава богу. Меня эта долбаная учеба уже достала.

Сидни кашлянула:

– А вы не знаете, куда переехала она?

– Наверное, к этому своему парню. Он красавчик, но, честно говоря, тот еще типчик. Из тех доставал, которые всегда хотят с ней не расставаться…

– А вы знаете, где живет он? – спросил Виктор.

Девушка в розовой с зеленым пижаме покачала головой и пожала плечами:

– Не-а. С тех пор как они той осенью начали встречаться, она стала такая странная! Я ее почти не видела. А мы были такие подружки! С кем можно лопать шоколад и смотреть кино во время ПМС. А потом он заявился – и бах! – сплошные «Эли то», «Эли это»…

Сидни и Виктора это имя заставило моментально напрячься.

– То есть вы понятия не имеете, – прервал он ее, – где их можно найти?

Она снова пожала плечами.

– Мирит – большой город, но я вчера видела Серену на занятиях (тогда она и дала мне свои ключи), так что далеко она уехать не могла. – Девушка обвела их взглядом и задержалась на Сидни. – Ты так на нее похожа! Ты ее младшая сестренка? Шелли?

Сидни открыла было рот, но Виктор уже тащил ее прочь.

– Мы просто друзья, – бросил он, уводя Сидни по дорожке.

Митч пошел за ними.

– Ну, если вы с ней увидитесь, – крикнула девушка им вслед, – скажите Серене спасибо за квартиру. О! И передайте Эли, что он дрянь.

– Непременно, – пообещал Виктор, и они втроем ушли к машине.

* * *

– Безнадежно, – прошептала Сидни, залезая на диван.

– Эй, брось! – возразил Митч. – Неделю назад Эли мог быть где угодно. А теперь, благодаря тебе, мы определили его местопребывание с точностью до города.

– Если он еще здесь, – отозвалась Сидни.

Виктор прошелся вдоль дивана:

– Он здесь.

Заноза, вошедшая ему глубоко под кожу. Так близко. Ему безумно хотелось пройтись по улицам, выкрикивая имя своего старого друга, пока тот не покажется. Это было бы так просто! Быстро, действенно… и глупо. Ему нужно найти способ выманить Эли, самому оставаясь в тени. Он уже почти нагнал его, но надо оказаться на шаг впереди, чтобы обернуться и быть с ним лицом к лицу. Нужно найти способ заставить Эли прийти к нему.

– Что теперь? – спросил Митч.

Виктор поднял голову:

– Сидни была не первой жертвой. Готов спорить, что не станет и последней. Ты можешь разработать поисковый алгоритм?

Митч до треска стиснул свои крупные пальцы:

– Какой именно?

– Хочу иметь возможность находить потенциальных ЭО. Проверять, есть ли такие, кого он пока не нашел.

– Тревожишься за их безопасность? – уточнил Митч.

Виктор скорее рассматривал их как возможную приманку, но не стал этого говорить в присутствии Сидни.

– Ограничь поиск прошлым годом и одним штатом… и поищи флажки, – сказал он, стараясь вспомнить пункты курсовой Эли. Тот пару раз упоминал про маркеры, мимоходом. – Просматривай полицейские рапорты, оценки качества работы, учебные и медицинские файлы. Ищи любые признаки клинической смерти (видимо, они будут регистрироваться как травмы): психическую неустойчивость впоследствии, странное поведение, длительный отпуск, расхождения в диагнозах психотерапевтов, расплывчатые отчеты полиции… – Он снова начал расхаживать по комнате. – И заодно выясни результаты экзаменов Серены Кларк и расписание ее занятий. Если Эли каким-то образом с ней связан, тогда найти ее будет проще, чем его.

– А разве все эти данные не закрыты? – уточнила Сидни.

Митч заулыбался, открыл ноут и устроился за столом.

– Митчелл, – попросил Виктор, – скажи Сидни, за что ты попал в тюрьму.

– За хакерство! – объявил тот радостно.

Сидни засмеялась:

– Правда? А я решила, что ты скорее из тех, кто мог забить кого-то до смерти его же рукой.

– Я всегда был крупным, – ответил Митч. – И в этом не виноват.

Он снова затрещал пальцами. Его ладони были больше клавиатуры.

– А татуировки?

– Надо соответствовать образу.

– А Виктор не соответствует.

– Смотря какой образ наметил. Он умеет себя подать.

Виктор их не слушал: он продолжал расхаживать по комнате.

Эли близко. Эли в этом городе. Или был тут недавно. Что же способна делать сестра Сидни, раз он счел ее настолько ценной? Если Эли казнит ЭО, то почему он пощадил Серену? Хотя Виктор был только рад, что тот это сделал. Серена дала ему повод оставаться в Мирите, а Виктору нужно, чтобы Эли был на приколе. Крупные пальцы Митча так и мелькали по клавиатуре. На стильном черном экране открывалось окно за окном. Виктор не мог прекратить метания по комнате. Он понимал, что поиски потребуют времени, но воздух гудел, и он не мог заставить свои ноги остановиться, не мог приказать себе найти неподвижность, найти покой… Только не теперь, когда Эли наконец стал досягаем. Ему нужна свобода.

Ему нужен воздух.

XXXIV

Вчера

Центр Мирита

Сидни пошла за ним по улице.

Виктор не слышал Сидни на протяжении целого квартала, но когда наконец обернулся и увидел, лицо у нее стало настороженным, почти испуганным, словно ее поймали за нарушением правил. Сидни вздрогнула, а он указал на ближайшую кофейню.

– Попить не хочешь?

– Ты и правда считаешь, что мы найдем Эли? – спросила она несколько минут спустя, когда они снова пошли по тротуару, сжимая в руке стаканы. Он пил кофе, а она – какао.

– Да, – подтвердил Виктор.

Однако он не стал вдаваться в подробности. После нескольких секунд нетерпеливых подергиваний стало ясно, что ей хотелось бы продолжать разговор.

– А как насчет твоих родителей? – поинтересовался он. – Разве они не заметят, что ты пропала?

– Я должна была гостить у Серены всю неделю, – ответила она. – И потом, они все время в поездках. – Сидни покосилась на него, но тут же снова уткнулась взглядом в стаканчик. – Когда я в прошлом году попала в больницу, они меня просто там оставили. У них работа. У них всегда работа. Они в поездках по сорок недель в году. За мной присматривала одна женщина, но они ее уволили, потому что она разбила вазу. У них нашлось время заменить вазу, потому что она, оказывается, была в доме центральным предметом, но были слишком заняты, чтобы найти нового человека, который бы за мной присмотрел, и потому сказали, что мне он не нужен. Оставаясь одна, я типа готовлюсь ко взрослой жизни. – Слова вырвались сплошным потоком, так что в конце она даже задохнулась. Виктор ничего не сказал – просто дал ей прийти в себя, и через несколько секунд Сидни добавила уже спокойнее: – Думаю, что о моих родителях сейчас можно не думать.

Виктору такие родители были даже слишком хорошо известны, так что он оставил эту тему. Или вернее – попытался. Однако когда они завернули за угол, то увидели книжный магазин, а там, на витрине, большой плакат объявлял о новейшей книге Вейлов, которая появится в продаже этим летом.

Виктора передернуло. Он не разговаривал с родителями уже почти восемь лет. Оказывается, наличие сына, приговоренного к тюремному заключению (по крайней мере такого, который не демонстрировал склонности к исправлению, в особенности с помощью «системы Вейлов»), не способствовало продажам книг. Виктор указал им на то, что это и не особо плохо для продаж и что они могли бы специализироваться на этой нише – на покупателях с нездоровым любопытством, но родителей это не впечатлило. Виктор не слишком переживал по поводу разрыва с ними, но при этом он почти десять лет был избавлен от витрин с их книгами. Надо отдать им должное: они прислали ему в одиночное заключение все свои книги, на которые он нарадоваться не мог, стараясь растянуть их уничтожение на максимально длительное время. Когда его наконец перевели на общий режим, он обнаружил, что в тюремной библиотеке ожидаемо имеется полный набор книг Вейлов по самосовершенствованию, и он исправлял их в своем фирменном стиле, пока в «Райтоне» этого не заметили, запретив ему доступ.

Сейчас Виктор зашел в магазин в сопровождении Сидни и купил экземпляр последней книги, озаглавленной «Освободи себя», с подзаголовком – «Из тюрьмы твоей неудовлетворенности». Это ощущалось как довольно явный выпад. А еще Виктор купил несколько черных фломастеров и спросил у Сидни, не надо ли чего-нибудь ей. Она молча покачала головой, прижав к груди стакан с какао. Выйдя на улицу, Виктор присмотрелся к витрине, но решил, что фломастеры слишком тонкие; и к тому же у него не было намерения попасть под арест за вандализм, так что витрину пришлось оставить нетронутой. Удаляясь, он весьма об этом жалел. На плакате была выдержка из книги, и в абзаце, усеянном эмоциональными перлами (особенно ему понравилось «разрушим созданную нами самими тюрьму), он разглядел идеальную возможность написать просто, но выразительно: «Мы… разрушим… все… к чему… прикоснемся».

Они с Сидни продолжили прогулку. Он не стал объяснять покупку книги, а она не стала спрашивать. Свежий воздух радовал, кофе был бесконечно лучше, чем тот, который ему удавалось получать в тюрьме, даже используя взятки и боль. Сидни рассеянно дула на какао, грея пальчики о теплый стакан.

– Почему он хотел меня убить? – спросила она тихо.

– Пока не знаю.

– Когда я показала ему свою способность и он собрался меня убить, то назвал это «мрачной обязанностью». Сказал, что у него нет выбора. Зачем ему убивать ЭО? Он ведь сказал, что он – такой же!

– Да, он ЭкстраОрдинарный.

– А какая у него способность?

– Фарисейство, – ответил Виктор, но при виде недоумения Сидни добавил: – Он исцеляется. Это рефлекторная способность. С его точки зрения, как мне кажется, это почему-то становится чистым. Божественным. Он технически не способен использовать свою способность, чтобы навредить другим.

– Да, – отозвалась Сидни. – Для этого он использует пистолеты.

Виктор хохотнул.

– А почему он решил, что его долг требует нас уничтожать, – тут он выпрямил спину, – думаю, это как-то связано со мной.

– Почему? – прошептала она.

– Это долгая история, – проговорил Виктор устало. – И не слишком приятная. У меня уже десять лет не было возможности пофилософствовать с нашим общим другом, но если бы я попробовал догадаться, то предположил бы, что Эли считает, будто как-то защищает людей от нас. Один раз он обвинил меня в том, что я – дьявол в шкуре Виктора.

– Он назвал меня неестественной, – тихо сказала Сидни. – Сказал, что моя способность противна природе. Противна Богу.

– Он – милашка, да?

Время ленча как раз заканчивалось, и почти все служащие расползлись по своим офисам, так что улицы стали странно пустынными. Виктор уводил их все дальше от людных мест, на более узкие улицы. Более тихие улицы.

– Сидни, – проговорил он спустя какое-то время, – ты не обязана рассказывать мне о своей способности, если тебе не хочется, но мне надо, чтобы ты кое-что поняла. Я собираюсь сделать все возможное, чтобы остановить Эли, но он – непростой противник. Регенерация сама по себе делает его почти непобедимым, а он хоть и сумасшедший, но хитрый. Любое его преимущество затрудняет мою победу. И то, что ему известна твоя способность, а мне нет, ставит меня в невыгодное положение. Понимаешь?

Сидни замедлила шаг и кивнула, но ничего не ответила. Виктору понадобилось все его терпение, чтобы не начать на нее давить, но уже в следующую секунду его сдержанность была вознаграждена. Проходя мимо какого-то переулка, они услышали тихий скулеж. Сидни остановилась и повернула обратно. Пройдя следом, Виктор увидел то, что первой заметила она.

Большое темное пятно вытянулось на цементе, шумно дыша. Это был пес. Виктор на секунду пригнулся к нему, чтобы провести пальцем вдоль спины, и скулеж прекратился. Теперь животное только судорожно дышало. Хорошо хоть, что теперь ему не больно. Виктор снова выпрямился и нахмурился, как делал это всегда в задумчивости. Пес выглядел искалеченным, словно его сбила машина, и он проковылял пару метров до переулка, а там рухнул.

Сидни пригнулась к псу, гладя короткую черную шерсть.

– После того как Эли в меня выстрелил, – тихим, мурлычущим голосом сказала она, словно обращаясь не к Виктору, а к псу, – я поклялась, что больше никогда не стану применять свою способность. Ни перед кем. – Она с трудом сглотнула и посмотрела снизу вверх на Виктора. – Убей его.

Виктор выгнул бровь:

– Чем, Сид?

Она одарила его жестким пристальным взглядом.

– Пожалуйста, убей этого пса, Виктор, – повторила она.

Он огляделся. В переулке было пусто. Вздохнув, он вытащил пистолет, закрепленный за спиной. Сунув руку в карман, он достал глушитель, привинтил его на дуло и посмотрел на хрипящего пса.

– Отойди, – скомандовал он Сидни, и та послушалась.

Виктор прицелился и нажал на спуск один раз: меткое попадание. Пес перестал шевелиться, и Виктор отвернулся, снова разбирая пистолет. Сделав пару шагов, он понял, что Сидни за ним не идет. Она снова присела на корточки рядом с псом, водя руками по его окровавленной шкуре и размозженным ребрам, слабыми успокаивающими движениями. А потом он увидел, как она замерла. Ее дыхание повисло перед губами туманным облачком, лицо болезненно напряглось.

– Сидни, – начал было он, но остаток фразы замер у него на губах: пес пошевелил хвостом.

Один слабый взмах по грязному тротуару. И еще один – перед тем как тело подобралось. Кости с треском встали на место, грудная клетка расправилась, лапы выпрямились. А потом зверь сел. Сидни попятилась от встающего пса, а тот поднялся на все четыре лапы и посмотрел на них, неуверенно виляя хвостом. Пес был… громадным. И очень даже живым.

Виктор смотрел, потеряв дар речи. До этого момента у него были факторы, мысли, соображения насчет того, как найти Эли. Но при виде того, как пес моргает, зевает и дышит, в голове начал оформляться план. Сидни настороженно взглянула на него, и он улыбнулся.

– А вот это, – сказал он, – настоящий дар!

Она погладила пса между ушами, которые оказались примерно на уровне ее глаз.

– Можно нам его оставить?

* * *

Виктор бросил куртку на диван. Сидни и пес зашли следом.

– Нам пора отправить послание! – объявил он, широким жестом швыряя книгу по самосовершенствованию Вейлов на стол, куда она звучно шлепнулась. – Послание Эли Эверу.

– Откуда тут, к черту, пес? – вопросил Митч.

– Мы его оставим, – сказала Сидни.

– Это кровь?

– Я его пристрелил, – сообщил Виктор, перебирая свои бумаги.

– С чего это ты? – поинтересовался Митч, закрывая ноут.

– Он умирал.

– Тогда почему он не мертвый?

– Потому что Сидни его вернула.

Митч уставился на хрупкую светловолосую девчушку, стоящую в середине гостиничной комнаты.

– Это как?

Она уставилась в пол.

– Виктор назвал его Дол, – сказала она.

– Это единица боли, – пояснил Виктор.

– Ну что ж, это подходящее извращение, – согласился Митч. – А можно вернуться обратно к тому моменту, когда Сидни его воскресила? И что ты имел в виду, говоря о послании Эли?

Виктор нашел нужную бумагу и повернулся к огромным окнам номера и солнцу за ними, пытаясь понять, какое количество света отделяет его от полной темноты.

– Когда хочешь привлечь чье-то внимание, – сказал он, – то машешь рукой, кричишь или запускаешь сигнальную ракету. Это зависит от близости и интенсивности. Если ты слишком далеко или слишком тих, то нет гарантии, что тебя увидят или услышат. Раньше у меня не было достаточно яркой сигнальной ракеты, способа привлечь его внимание, если не устраивать сцену самому, что, конечно, сработало бы, но лишило меня преимущества. А теперь благодаря Сидни я знаю идеальный способ и форму послания. – Он продемонстрировал газетную статью и подколотые к ней заметки Митча относительно Барри Линча, предполагаемого преступника в предотвращенном ограблении банка. – И нам понадобятся лопаты.

XXXV

Прошлой ночью

Кладбище Мирита

Бух.

Бух.

Бух.

Лопата вонзилась в дерево и застряла.

Виктор с Сидни убрали остатки земли и выбросили лопаты на травянистый край могилы. Виктор встал на колени и сдвинул крышку гроба. Труп, лежавший в нем, был свежим, хорошо сохранившимся: мужчина за тридцать, с темными, зачесанными назад волосами, узким носом и близко поставленными глазами.

– Привет, Барри, – сказал Виктор покойнику.

Сидни не могла оторвать глаз от трупа. Он выглядел немного… более мертвым… чем ей хотелось бы, и ей было любопытно, какого цвета окажутся у него глаза, когда они откроются.

Наступило мгновение тишины, почти благоговейной, а потом ладонь Виктора легла на ее плечо.

– Ну что? – бросил он, указывая на труп. – Действуй.

* * *

Труп содрогнулся, открыл глаза и сел. Вернее – попытался.

– Привет, Барри, – сказал Виктор.

– Что… за… черт? – выдавил Барри, обнаружив, что нижние две трети его тела придавлены крышкой гроба, которую Виктор удерживал, поставив на нее ногу.

– Ты знаком с Эли Кардейлом? Или, может, он теперь зовется Эвером.

Барри явно все еще пытался разобраться в ситуации. Его взгляд перебегал с гроба на земляную стену, на ночное небо, светловолосого мужчину, который его допрашивал, на девчушку, сидящую на краю могилы, болтая ногами в ярко-синих легинсах. Сидни посмотрела вниз и с легким разочарованием отметила, что глаза у Барри – обычные, карие. Она надеялась, что они окажутся зелеными.

– Гребаный Эвер! – прорычал Барри, стуча кулаком о гроб. При этом он каждый раз проявлялся и исчезал, словно мелькающие кадры. Это сопровождалось тихим уханьем, словно от далеких взрывов. – Он сказал, что это проба! Типа, для «Лиги героев» или еще какого-то дерьма…

– Он попросил тебя ограбить банк как доказательство, что ты герой? – В голосе Виктора ощущался скепсис. – А что потом?

– А на что, на хрен, это похоже, жопник? – Барри указал на свое тело. – Он меня убил! Этот подонок подходит ко мне во время демонстрации, которую сам же велел устроить, и пристреливает меня!

Значит, Виктор не ошибся. Это была подстава. Эли обставил убийство как спасение. Надо признать, это неплохой способ добиться, чтобы убийство сошло тебе с рук.

– Я же мертвый, да? Это же не идиотский розыгрыш?

– Ты был мертвым, – отозвался Виктор. – А сейчас благодаря моей подруге Сидни ты стал немного… менее мертвым?

Барри сыпал ругательствами и трещал, как бенгальский огонь.

– Ты что наделала? – бросил он Сидни. – Ты меня испортила!

Сидни нахмурилась, глядя, как он продолжает замыкаться, освещая могилу странными сполохами, похожими на фотовспышки. Она еще ни разу не воскрешала ЭО. Она не была уверена в том, что все детали удастся… можно вернуть.

– Ты сломала мою способность, маленькая…

– У нас есть для тебя работа, – прервал его Виктор.

– Отвали. Нужна мне твоя работа! Мне нужно выбраться из этого гребаного гроба.

– Думаю, тебе нужна эта работа.

– Иди нах. Ты ведь Виктор Вейл, да? Эвер мне про тебя говорил, когда меня вербовал.

– Приятно знать, что он помнит, – бросил Виктор, начиная терять терпение.

– Ага, считаешь, что ты такой великий и могучий, причиняя боль, и все такое? Ну так я тебя не боюсь. – Он снова исчез и проявился. – Понял? Выпусти, и я покажу тебе, что такое боль.

Сидни увидела, как Виктор сжал руку в кулак, и почувствовала, что воздух вокруг нее загудел, но Барри, похоже, ничего не почувствовал. Что-то пошло не так. Она проделала все необходимое, дала ему второй шанс, но он не вернулся назад так, как это делали обычные люди. Не до конца. Воздух перестал гудеть, а человек в гробу разразился смехом.

– Ха! Видел? Твоя мелкая сучка облажалась, да? Я ничего не чувствую! Ты не можешь ничего со мной сделать!

Тут Виктор решительно выпрямился.

– Не сомневайся, могу, – сказал он любезно. – Могу закрыть крышку. Насыпать землю обратно. Уйти. Сидни, – обратился он к девочке, которая все так же болтала ногами на краю могилы, – сколько времени уйдет на то, чтобы немертвый снова стал мертвым?

Сидни хотелось объяснить Виктору, что воскрешенные ею люди не были немертвыми, они были живыми и, насколько она могла судить, оставались все такими же смертными – ну, если не считать этой небольшой проблемы с нервной системой, – но она понимала, к чему он сейчас ведет и что хочет услышать, и потому посмотрела вниз на Барри Линча и театрально пожала плечами.

– Я еще ни разу не видела, как немертвые снова умирают сами по себе. Так что, наверное, вечность.

– Долгий срок, – заметил Виктор. Барри прекратил ругань и насмешки. – Ну что ж, может, нам дать тебе время подумать? Вернуться через несколько дней?

Сидни перебросила Виктору его лопату, и земля посыпалась на крышку гроба дождем.

– Ладно, стойте, стойте, стойте! – взмолился Барри, попытавшись выбраться из гроба и обнаружив, что не может вытащить ноги.

Перед тем как начинать, Виктор прибил его брюки к дереву гвоздями. На самом деле эту идею подала Сидни, просто на всякий случай. Теперь Барри впал в панику, замигал и начал подвывать, а Виктор коснулся лопатой его подбородка и улыбнулся.

– Так ты возьмешься за эту работу?

XXXVI

Прошлой ночью

Отель «Эсквайр»

– Что там было, Сидни?

Пока они поднимались по лестнице к своему номеру (Виктор не любил лифты), он все еще сбивал грязь с обуви. Рядом с ним Сидни перешагивала через две ступеньки.

– Почему Барри не вернулся так, как должен был?

Сидни покусала губу.

– Не знаю, – призналась она, запыхавшись от быстрого подъема. – Я пытаюсь разобраться. Может… может, потому, что ЭО уже получали второй шанс?

– Ощущения были другими? – уточнил Виктор. – Когда ты пыталась его воскресить?

Она обхватила себя руками и кивнула:

– Ощущалось как-то неправильно. Обычно бывает такая вроде как нить – что-то, за что можно схватиться. А с ним ее трудно было поймать, и она все время выскальзывала. Я не могла крепко ухватиться.

Виктор молчал до седьмого этажа:

– Если бы тебе пришлось снова…

Он не закончил вопрос: они дошли до своего номера. За дверью слышались голоса – тихие и напряженные. Виктор вытащил пистолет и повернул ключ. Дверь распахнулась, открывая гостиничные апартаменты и затылок татуированной головы Митча, возвышающийся над спинкой дивана перед телевизором. Голоса продолжали звучать на черно-белом экране. Виктор вздохнул, сбрасывая напряжение, и убрал пистолет. Ему следовало понять, что все в норме, следовало ощутить отсутствие посторонних тел. Он списал свою промашку на невнимательность. Сидни проскользнула мимо него, а щеголеватые люди на экране негромкими голосами продолжили спор. Митч был повернут на классике. Виктор часто добивался того, чтобы телевизор в тюремной гостиной, обычно запрограммированный на спортивные передачи или старые комедийные сериалы, переключали на старые черно-белые фильмы. Он ценил странности Митча. Они делали этого человека интересным.

Сидни сбросила у двери туфли и отправилась выскребать из-под ногтей могильную землю и задержавшееся ощущение смерти. Громадный черный пес, растянувшийся рядом с диваном, приподнял голову и застучал хвостом по полу. В промежутке между оживлением Дола и походом для оживления Барри Виктор смыл с шерсти пса остатки крови и грязи, и животное стало выглядеть почти нормально. Пес встал и лениво отправился следом за Сидни.

– Привет, Вик! – сказал Митч, не отрывая взгляда от экрана с мужчинами в смокингах. Рядом с ним стоял ноутбук, а к нему был подключен маленький новехонький принтер, которого до их ухода не было.

– Я тебя держу не для того, чтобы ты продавливал диван, Митч, – проворчал Виктор, направляясь на кухню.

– Нашел Барри?

– Нашел.

Виктор налил себе воды и привалился к столу, глядя, как к поверхности поднимаются пузырьки газа.

– Согласился доставить твое послание?

– Да.

– Тогда где он? Ты ведь его не отпускал?

– Нет, конечно. – Виктор улыбнулся. – Уложил его обратно на ночь.

– Жестоко.

Виктор пожал плечами и отпил глоток.

– Утром выпущу и отправлю. А чем занимался ты? – осведомился он, указывая на Митча стаканом. – Неприятно прерывать «Касабланку» ради дел, но…

Митч встал и потянулся.

– Готов к самому внушительному варианту «хорошая новость – плохая новость»?

– Ну…

– Поисковая матрица еще не закончила действие. – Он продемонстрировал папку с распечатками. – Но вот что у нас уже есть. У каждого достаточно маркеров, чтобы предположить наличие ЭО. – Виктор взял папку и начал выкладывать страницы на стол. Их оказалось восемь. – Это – хорошая новость, – отметил Митч.

Виктор просмотрел профили. На каждой странице оказался текст, строки украденных сведений: имена и возраст, краткое врачебное заключение, следующее за сжатым изложением несчастного случая или травмы, заметки психиатров, доклады полисменов, рецепты на нейролептики и болеутоляющие. Дистиллированная информация, запутанная жизнь, приведенная в порядок. Рядом с текстом в каждой распечатке была фотография. Мужчина лет под шестьдесят. Симпатичная девушка с черными волосами. Мальчишка-подросток. Все снимки были любительскими, глаза человека смотрели на камеру или в сторону, но никогда не прямо на фотографа. И все снимки были перечеркнуты жирным крестом.

– А с чего тут кресты? – спросил Виктор.

– А это – плохая новость. Они все мертвы.

Виктор резко вскинул голову:

– Все?

Митч с грустью – почти с благоговением – посмотрел на распечатки.

– Похоже, твое предположение насчет Эли оправдалось. Это только в районе Мирита, как ты и просил. Когда у меня начали появляться результаты, я расширил поиск и изменил параметры так, чтобы охватить последние десять лет и большую часть страны. Я не стал распечатывать эти результаты – их слишком много, но закономерность определенно есть.

Взгляд Виктора вернулся к распечаткам – и прилип к ним. Он не мог оторвать глаз от черных крестов. Возможно, ему следовало чувствовать себя виноватым – в том, что он привел в мир чудовище, виноватым в тех трупах, которые это чудовище оставляло за собой: ведь это же он превратил Эли в то, чем тот стал, он уговаривал Эли проверить теорию на опыте, он вернул его из мертвых, он отнял Анджи! Однако, глядя на лица умерших, он испытывал какую-то тихую радость, считая себя оправданным. Он с самого начала не ошибался в Эли. Пусть Эли сколько угодно твердит о том, что Виктор – дьявол в украденной шкуре, однако доказательства порочности самого Эли сейчас были разложены по столу, были неоспоримыми.

– Этот тип сеет зло, – сказал Митч, вынимая из принтера еще одну, гораздо более тонкую стопку распечаток и выкладывая их на стол лицом вверх. – Но вот и приятный постскриптум.

Три лица смотрели, взирали, косились на Виктора, ни о чем не подозревая. Четвертое еще ползло из принтера с тихим жужжанием. Когда устройство выплюнуло бумагу, Митч поставил фильм на паузу и перенес листок на стол. Эти снимки не были перечеркнуты.

– Эти еще живы?

Митч кивнул:

– Пока.

Тут вернулась Сидни в спортивных брюках и футболке, в сопровождении Дола. Виктор рассеянно подумал, ощущают ли возвращенные девочкой существа с ней какую-то связь – или же Дол просто обладает обычной безграничной приязнью, свойственной большинству собак, и ценит то, что рост позволяет ему смотреть Сидни в глаза. Она рассеянно погладила пса по голове и достала из холодильника банку газировки, с которой забралась на кухонную табуретку.

Виктор собрал мертвецов в стопку и отложил ее в сторону. Сидни ни к чему было сейчас на них смотреть.

– С тобой все нормально? – спросил он.

Она кивнула:

– Я потом всегда чувствую себя странно. Мерзну.

– Тогда, может, лучше выпьешь чего-нибудь горячего? – предложил Митч.

– Нет. Мне нравится ее держать. Нравится знать, что я хотя бы теплее этой банки.

Митч пожал плечами. Сидни подалась вперед, всматриваясь в четыре описания, а тем временем программа поиска продолжала работать.

– Все они – ЭО? – прошептала она.

– Не обязательно, – ответил Виктор. – При везении – один или двое.

Взгляд Виктора скользнул по личной информации, сопровождающей снимки. Трое кандидатов были совсем юными, а один – постарше. Сидни потянулась и взяла одно из описаний. Это была девушка по имени Бет Керк, и у нее оказались ярко-синие волосы.

– А как нам узнать, к кому он отправится сначала? С чего мы начнем?

– Поисковая программа не всесильна, – объяснил Митч. – Придется гадать. Выбрать кого-то одного и надеяться, что опередим Эли.

Виктор пожал плечами:

– Теперь это не нужно. Они уже не играют роли.

Ему не было дела до синеволосой девицы, да и вообще до них всех. Гораздо сильнее его интересовало то, что мертвецы говорили относительно Эли, а не то, что живые могут дать ему самому. При любом раскладе он планировал откопать их и использовать как приманку, но сама Сидни – ее дар и то послание, которое они создали с его помощью, – сделало этих ЭО лишними.

Его ответ явно ужаснул Сидни.

– Но нам надо их предостеречь!

Виктор отнял у нее описание Бет Керк и положил его на стол лицевой стороной вниз.

– Ты предпочтешь, чтобы я их предостерег, – мягко уточнил он, – или спас? – Он увидел, как с ее лица уходит гнев. – Глупо искать потенциальных жертв, а не убийцу. А когда Эли получит наше послание, нам даже охотиться за ним не придется.

– Это еще почему? – не поняла она.

У Виктора уголки губ приподнялись:

– Потому что он начнет охотиться на нас.

Часть вторая

Экстраординарный день

I

Этим утром

Колледж «Тернис»

Эли Эвер сидел на последнем ряду на занятии по истории, водя пальцем по древесному узору на столе и дожидаясь конца лекции. Занятия проходили в одной из аудиторий колледжа «Тернис» – привилегированного частного учебного заведения в получасе езды от Мирита. На три ряда впереди и на два места левее сидела девушка с синими волосами по имени Бет. В крашеных волосах не было чего-то особо странного, однако Эли узнал, что Бет начала краситься в этот цвет только после того, как полностью поседела. Седина стала результатом травмы – травмы, от которой она чуть не умерла. Технически даже умерла. На четыре с половиной минуты.

Однако Бет находилась тут – живая и внимательно конспектирующая лекцию по Гражданской войне Севера и Юга, или Испано-американской войне, или Второй мировой войне – Эли даже толком не запомнил названия курса, не говоря уже о том конфликте, который сейчас разбирал профессор, а синие пряди падали ей на лицо и касались страниц тетради.

Эли терпеть не мог историю. Он решил, что этот предмет, скорее всего, не особо изменился за последние десять лет – история была в числе обязательных предметов Локлендского университета, направленных на формирование в студентах правильных многогранных знаний. Он уставился в потолок, потом – в пробелы между строками презентации профессора (половина – курсивом, половина – обычным шрифтом), потом – снова на синие волосы и на часы. Лекция должна была вот-вот закончиться. С участившимся пульсом он вытащил из сумки тонкое досье, которое составила для него Серена. В нем излагалась – очень подробно – история синеволосой девушки, происшедший с ней несчастный случай (весьма трагический: она оказалась единственной выжившей в серьезном крушении) и выздоровление. Он провел кончиками пальцев по фотографии Бет, гадая, откуда она взята. Ее волосы ему, пожалуй, нравились.

Минуты шли, так что Эли убрал досье обратно в сумку и поправил на переносице очки в массивной оправе (они были с простыми стеклами, а не с линзами, но он заметил, что они в моде среди местных студентов, и последовал ей). Выглядеть на нужный возраст он мог, конечно, без проблем, однако стиль менялся, причем настолько стремительно, что он с трудом успевал это отслеживать. Бет могла позволить себе выделиться, если хотела, а вот Эли делал все возможное, чтобы сливаться с окружением.

Профессор закончил лекцию на несколько минут раньше и пожелал всем хороших выходных. Стулья заскрипели. Сумки и рюкзаки повисли на плечах. Эли встал и последовал за синей шевелюрой из аудитории и дальше по коридору, увлекаемый потоком студентов. Когда они оказались у дверей на улицу, он придержал перед девушкой створку. Она поблагодарила его, заправила кобальтовую прядь за ухо и зашагала по территории.

Эли пошел за ней.

На ходу он потянулся к тому карману куртки, где обычно лежал пистолет (по привычке), но карман был пуст. Из досье он узнал достаточно, чтобы опасаться всего, на что может подействовать магнитное притяжение, так что оружие осталось в бардачке его машины. Придется действовать по старинке, но это его вполне устраивало. Он редко себя баловал и должен был признать, что в использовании собственных рук есть нечто примитивное, но приятное.

Колледж «Тернис» был небольшим – уютное частное заведение с массой разномастных строений и множеством тенистых аллей. Они с Бет шли по одной из главных дорожек, пересекавших территорию, и вокруг находилось достаточно много студентов, чтобы сделать его преследование незаметным. Он пересек кампус, держась на почтительном расстоянии и наслаждаясь свежим весенним воздухом, красотой вечернего неба и первой зеленой листвой. Один листок сорвался с дерева и упал на синие волосы девушки. Восхищаясь тем, как оба цвета стали при этом казаться более яркими, Эли надел перчатки.

Когда до стоянки оставалось уже совсем немного, Эли начал ускорять шаг, сокращая разделявшее их расстояние, пока не оказался прямо позади нее.

– Эй! – окликнул он девушку, делая вид, будто запыхался.

Она замедлила шаг и обернулась, чтобы посмотреть на него, однако не остановилась. Он пошел рядом.

– Ты Бет, верно?

– Угу, – сказала она. – Ты в моей группе по истории у Филлипса.

Только на последних двух лекциях, но он постарался оба раза попасться ей на глаза.

– Точно, – подтвердил Эли со своей лучшей студенческой улыбкой. – Я – Николас.

Эли всегда нравилось это имя. Николас, Фредерик, Питер – их он использовал чаще всего. Это были внушительные имена, какие носили правители, завоеватели, короли. Они с Бет шли по стоянке мимо длинных рядов машин. Колледж за их спинами все отдалялся.

– Извини, ты мне не поможешь? – спросил Эли.

– А в чем дело?

Бет заправила непослушную прядку за ухо.

– Не знаю, о чем я думал на занятии, – повинился он, – но я прослушал задание. Ты его не записала?

– Конечно, – сказала она, останавливаясь у своей машины.

– Спасибо, – поблагодарил он, кусая губы. – Кое-куда смотреть было интереснее, чем на доску.

Она стеснительно хихикнула и, пристроив свою сумку на капоте, расстегнула молнию и начала копаться внутри.

– Да, доска – это неинтересно, – согласилась она, извлекая тетрадь.

Бет как раз поворачивалась с конспектом, когда он сомкнул пальцы на ее шее и повалил ее на капот. Она захрипела, а он сжал руки сильнее. Бет уронила тетрадь и вцепилась ему в лицо, сбив очки в черной оправе и оставляя на коже глубокие царапины. Он почувствовал, как по щеке течет кровь, но не стал ее стирать. Машина под Бет начала трястись: металл пытался выгнуться, однако она была слишком неопытной, а машина – слишком тяжелой, и у Бет кончались воздух и силы.

Было время, когда он разговаривал с ЭО, пытался убедить в логичности и необходимости своих действий, пытался добиться, чтобы перед смертью они поняли, что уже мертвы, уже стали прахом, который удерживает нечто темное, но слабое. Вот только они не слушали, и в итоге его действия убеждали в том, чего ему не удавалось передать словами. Он сделал исключение для младшей сестры Серены – и чем это закончилось? Нет, нечего тратить на них слова.

И теперь Эли прижимал девушку к машине и терпеливо ждал, пока сопротивление не замедлится, не ослабеет, не прекратится. Он стоял совершенно неподвижно и наслаждался снизошедшим на него умиротворением. Оно всегда посещало его именно в этот момент, когда свет (он сказал бы «жизнь», но это было не так: это ведь была не жизнь, а только нечто, притворявшееся жизнью) покидал их глаза. Момент спокойствия, когда к миру вернулась толика равновесия. Неестественное стало естественным.

А потом это мгновение миновало, и он оторвал затянутые в перчатки пальцы от шеи девушки, глядя, как ее тело сползает по деформированному капоту на бетон и синие волосы падают ей на лицо. Эли перекрестился, а ярко-красные царапины на его щеке сомкнулись и зажили, оставляя под высыхающей кровью только ровную гладкую кожу. Он присел, поднимая упавшие рядом с телом бутафорские очки. Когда он нацепил их на переносицу, зазвонил мобильник. Эли вытащил его из кармана.

– Служба героев, – ответил он на звонок. – Чем могу быть полезен?

* * *

Эли ожидал услышать ленивый смех Серены («герои» стало их личной шуткой), но голос в трубке оказался хриплым и несомненно мужским.

– Мистер Эвер? – спросил мужчина.

– Кто говорит?

– Миритское отделение полиции. Дейн. Нам сообщили о том, что сейчас происходит ограбление банка «Тайдингс Велл» на углу Пятой и Арбор.

Эли нахмурился:

– У меня есть своя работа. Не просите меня взять на себя еще и обязанности полиции. И откуда у вас этот номер? У нас была другая договоренность о связи.

– Ваша девушка. Она мне его дала.

Что-то взорвалось в отдалении, залив связь помехами.

– Хочу надеяться, что это что-то серьезное.

– Серьезное, – подтвердил полицейский Дейл. – Грабитель – ЭО.

Эли потер лоб:

– Разве у вас нет специальной тактики? Вас ведь должны где-то ей обучать. Не могу же я просто войти и…

– Проблема не в том, что это – ЭО, мистер Эвер.

– Тогда скажите, наконец, – процедил Эли сквозь зубы, – в чем проблема?

– Его опознали как Барри Линча. Вы… то есть он… он же должен быть мертв.

Наступила долгая пауза.

– Я еду, – бросил Эли. – Это все?

– Не совсем. Он скандалит. Требует конкретно вас. Нам его пристрелить?

Уже дошедший до своей машины Эли закрыл глаза.

– Нет. Не убивайте его, пока я не приеду.

Он отключился.

Открыв дверь, Эли сел за руль и нажал быстрый набор. Голос что-то начал говорить, но Эли его оборвал.

– У нас проблема. Барри вернулся.

– Я смотрю про это в новостях. Мне казалось, ты…

– Да, я его убил, Серена. Он был совершенно мертв.

– Тогда как?..

– Как он может грабить банк на углу Пятой и Арбор? – рявкнул Эли, заводя машину. – Как он вдруг оказался не мертвым? Хороший вопрос! И кто же мог воскресить Линча?

В трубке воцарилось долгое молчание, а потом Серена сказала:

– Ты сказал мне, что убил ее.

Эли стиснул руль:

– Я считал, что убил.

По крайней мере, он на это надеялся.

– Так же, как убил Барри?

– Насчет Барри я могу быть более уверен, чем насчет Сидни. Барри был определенно и безусловно мертв.

– Ты сказал, что догнал ее. Сказал, что прикончил…

– Поговорим позже, – бросил он. – Мне надо ехать убивать Барри Линча. Снова.

* * *

Серена позволила мобильнику выскользнуть из пальцев. Он упал на диван с тихим шлепком, а она снова повернулась к гостиничному телевизору, где все еще освещали ограбление. Хотя действие происходило внутри банка, а камеры остались за плотной границей из желтых лент, нынешнее событие вызывало немалый шум. Ведь о нем писали во всех газетах – об ограблении банка «Смит и Лодер» на прошлой неделе. Гражданин-герой вышел из перестрелки невредимым, а грабителя вынесли в мешке для трупов.

Так что неудивительно, что публика была в недоумении, обнаружив, что грабитель жив и достаточно здоров, чтобы ограбить другой банк. Его имя шло бегущей строкой в нижней части экрана: жирный шрифт объявлял: «Барри Линч жив Барри Линч жив Барри Линч жив…»

А это означало, что и Сидни жива. Серена не сомневалась в том, что это странное и пугающее деяние было каким-то образом сотворено ее сестрой.

Она сделала глоток чересчур горячего кофе и чуть поморщилась, когда он обжег ей горло, но не прекратила пить. Серена цеплялась за знание о том, что неодушевленные объекты ей неподвластны. У них не было разума и чувств. Она не могла приказать кофе не обжигать ее, не могла приказать ножам не наносить ей порезов. Люди, которые держали предметы, были в ее власти, но не сами предметы. Она сделала еще глоток, снова возвращаясь взглядом к экрану, правую половину которого теперь занимала фотография прежде мертвого ЭО.

Но зачем Сидни это сделала?

Эли заверил Серену, что ее сестра мертва. Она предостерегла его от лжи, а он посмотрел ей в глаза и сказал, что выстрелил в Сидни. И это была не совсем ложь, так ведь? Она сама присутствовала при том, как он спустил курок. Она стиснула зубы: Эли все лучше удавалось сопротивляться, находить способы обойти ее способности. Перемена темы разговора, умолчание, уклончивость, проволочка. Не то чтобы она не ценила какую-то долю неповиновения (оно ей нравилось!), но при мысли о том, что Сидни, живая и раненая, находится в городе, ей становилось трудно дышать.

Все должно было пойти не так.

Серена закрыла глаза, и перед ней возникло то поле, труп и испуганное лицо сестры. В тот день Сидни изо всех сил старалась казаться храброй, однако не могла скрыть страх… только не от Серены, которая знала каждую морщинку на ее лице, которая так часто по ночам сидела на краешке ее кровати, в темноте, разглаживая эти морщинки подушечкой большого пальца. Серене не следовало оборачиваться, звать сестру по имени. Это был рефлекс, эхо прошлой жизни. Она снова и снова напоминала себе, что та девочка на поле не была ее сестрой – на самом деле не была. Серена знала, что девочка с внешностью Сидни – это не Сидни, точно так же, как она знала, что она сама – не Серена. Однако это вдруг перестало иметь значение – за мгновение до того, как Эли нажал на спуск: Сидни казалась маленькой, испуганной и такой живой, что Серена забыла об этой дилемме.

Ее глаза снова открылись, чтобы остановиться на все так же бегущей новостной строке: «Барри Линч жив Барри Линч жив Барри Линч жив». Она выключила телевизор.

Эли лучше умел это выразить. Он называл ЭО тенями, имеющими форму тех людей, которые их создали, но серыми внутри. Серена это чувствовала. С того мгновения, как очнулась в больнице, она ощутила отсутствие чего-то красочного, яркого и жизненного в себе. Эли говорил, что то была ее душа, и утверждал, что сам он другой, а Серена позволяла ему так думать, потому что в противном случае ей пришлось бы спорить, сообщить ему, что это не так, и голос заставил бы его согласиться.

Но что, если он прав? При мысли о потере собственной души у Серены возникала какая-то отстраненная печаль. А при мысли о том, что бедная малышка Сид стала опустошенной, ей становилось больно, и легче было поверить Эли, когда он сказал, что это милосердно – возвращать ЭО в землю. Это оказалось сложнее, когда Сидни появилась у нее в дверях, разрумянившаяся от мороза, с голубыми глазами, которые были такими яркими, словно в них все еще была жизнь. Серена заколебалась, споткнулась об «а что, если», шелестевшим у нее в голове по дороге к полю.

Эли утверждал, что грех Сидни двойной. Она не только ЭО, неестественное зло, но к тому же обладает способностью наводить порчу на других, отравлять их, заполняя их тела тем, что выглядит как жизнь, но жизнью не является. Возможно, именно это Серена и увидела в глазах Сидни – ложный свет, который ошибочно приняла за жизнь. За душу сестры.

Возможно.

Что бы ни заставило Серену споткнуться, факт остается фактом: она позволила себе колебаться, и теперь ее сестра – тень в форме ее сестры – жива и, похоже, находится здесь, в городе. Серена надела куртку и отправилась искать Сидни.

II

Этим утром

Отель «Эсквайр»

Виктор наслаждался обжигающе-горячим душем, смывая с себя остатки кладбищенской земли. Когда он навестил кладбище этим утром, Барри Линч оказался на удивление покорным. Виктор пришел туда перед самым рассветом, убрал небольшой слой земли, которую снова насыпал на Линча, чтобы случайному прохожему разрытая могила показалась пустой, и, сдвинув крышку, увидел устремленные на него перепуганные глаза Барри. Боль и страх неразрывно связаны (этот урок Виктор извлек из своих исследований в Локленде), но боль многообразна. Пусть Виктор и не способен вызвать у Барри Линча физическую боль, это не означает, что его нельзя заставить страдать. Что до Барри, то он, похоже, все осознал. Виктор улыбнулся и помог бывшему умершему выбраться из гроба, хоть ему и было противно прикасаться к странно бесчувственной коже, и, выдав ему записку, отправил в путь. Виктор был уверен, что Линч все сделает, однако на всякий случай кое-что ему сказал напоследок. Он отошел на несколько шагов, а потом, повернувшись к Барри, произнес это, словно только сейчас вспомнил.

– Та девочка, Сидни, – которая вернула тебя обратно… она в любой момент может передумать. Щелкнуть пальцем – и ты упадешь камнем. Вернее, трупом. Хочешь убедиться? – предложил он, извлекая из кармана мобильник и начиная набирать номер. – Довольно эффектный фокус.

Барри побледнел и замотал головой – и Виктор с ним распрощался.

– Эй, Вейл! – донесся до него голос Митча, проникший сквозь стены ванной, – давай сюда!

Он выключил душ.

– Виктор!

Минуту спустя, когда он вышел в коридор, вытирая голову, Митч все еще выкрикивал его имя. Солнце лилось в большие окна, и он поморщился от яркого света. Как минимум близко к полудню. Его послание давно должно быть доставлено.

– Ну что там? – спросил Виктор.

Сначала он встревожился, но тут же увидел широкую открытую улыбку Митча. Появилась Сидни в сопровождении лениво помахивающего хвостом Дола.

– Давай смотри!

Митч указал на профили, разложенные на кухонном столе. Виктор вздохнул. Их было уже около пятнадцати – и большая часть окажется пустышками, конечно же. Им никак не удавалось достаточно точно подобрать параметры поиска. Весь прошлый вечер и почти всю ночь он провел за чтением распечаток, пытаясь понять, как это получается у Эли: проверяет ли он каждый вариант или же знает нечто такое, чего не знает Виктор, видит что-то, чего Виктор не видит. Теперь у него на глазах Митч начал переворачивать распечатки лицом вниз, устраняя из набора одну за другой, пока не осталось всего три. На одной была та синеволосая девушка, на второй – мужчина постарше (их он прочел еще вечером), а вот третья была новой – видимо, недавно вышла из принтера.

– Это, – объявил Митч, – очередные цели Эли.

Холодные глаза Виктора мигнули. Он начал переминаться с ноги на ногу. Его пальцы отстучали четкий ритм.

– Как ты это определил?

– Отличная история получается. Не двигайся, и я тебе расскажу.

Виктор заставил себя неподвижно застыть.

– Ну же, – поторопил он, просматривая имена и лица.

– Так. Вот что я вижу, – начал Митч. – Я все время выхожу на полицейские файлы. На данные полиции Мирита. И мне подумалось, а что, если копы уже работают над собственной базой данных? Может, мы могли бы сравнить ее с нашей? Ты еще раньше говорил про того копа, который знал про ЭО. Или кого-то, кто сотрудничал с копами. И тут я подумал – эй, а может, я просто позаимствую их данные, чем буду утруждаться? То есть мне-то все по силам, но на это нужно время, а что, если они уже проделали за меня часть работы? И я начал просматривать базу данных миритских полицейских участков с пометкой «Подозрительные личности». И тут у меня глаз за что-то цепляется. В детстве я обожал такие задачки, когда надо найти различия. Просто тащился от них. Короче…

– На них флажки, – сказал Виктор, просматривая распечатки.

Митч понурился.

– Старик, ты постоянно портишь концовку. Но… да. И я помог тебе их заметить, – добавил он обиженно. – Я перевернул страницы. Легко заметить закономерность, когда она прямо перед тобой.

– Как это – «флажки»? – спросила Сидни, вставая на цыпочки, чтобы видеть страницы.

– Смотри, – объяснил Виктор, указывая на распечатки. – Что у всех этих людей общего?

Она всмотрелась в бумаги, но вскоре покачала головой.

– Вторые имена, – подсказал Виктор.

Сидни прочла их вслух.

– Элиза, Элингтон, Элисса… Во всех есть «Эли»!

– Вот именно, – подтвердил Митч. – На них поставили флажки. Специально для нашего друга Эли. А это значит…

– Что он сотрудничает с копами, – закончил за него Виктор. – Здесь, в Мирите.

Сидни уставилась на снимок девушки с синими волосами.

– А почему вы в этом уверены? – спросила она. – Что, если это – совпадение?

Митч с самодовольным видом ответил:

– Потому что я не ленился. Я перепроверил эту теорию, подняв их старые профили «Подозрительных личностей», ныне покойных, которые, к моему удобству, оказались в цифровой корзине. Что само по себе флажок, кстати. И я обнаружил совпадения с жертвами Эли за последние четыре месяца. – Он бросил на стол папку данных по погибшим ЭО. – Включая твоего Барри Линча. Того, которого вы этой ночью откопали.

Виктор начал расхаживать по комнате.

– И даже это еще не все, – сказал Митч. – Профили с флажками составлялись кем-то из двух копов. – Он стукнул по правому верхнему углу распечатки. – Сержантом Фредериком Дейном или следователем Марком Стеллом.

У Виктора перехватило дыхание. Стелл! Вот это совпадение! Тот самый коп, который арестовал Виктора десять лет назад, который отслеживал ЭО в локлендском отделении. Тот самый, который лично сопровождал Виктора, оправившегося после множественных огнестрельных ранений, в отделение строгого режима райтонской тюрьмы. Действия Стелла вкупе с показаниями Эли стали причиной, по которой Виктор провел пять лет в камере-одиночке (конечно, в бумагах он не проходил как ЭО – просто как чрезвычайно опасная для себя и окружающих личность), он провел пять лет, старательно не причиняя никому вреда… по крайней мере, сознательно и заметно… Потратил пять лет, чтобы добиться перевода на общий режим.

– Ты вообще слушаешь? – спросил Митч.

Виктор рассеянно кивнул.

– Те люди, которые ставят флажки в личных делах, – они непосредственно контактируют с Эли или контактировали раньше.

– Совершенно верно.

Виктор поднял стакан воды, тостуя, убегая мыслями далеко вперед.

– Браво, Митч, – и повернулся к Сидни. – Проголодалась?

Похоже, Сидни их не слушала. Она взяла папку с мертвыми ЭО и листала ее, почти рассеянно, а потом вдруг замерла. Виктор заглянул ей через плечо – посмотреть, что она увидела. Короткие светлые волосы и прозрачные голубые глаза смотрели вперед рядом с четко напечатанным именем: «Сидни Элинор Кларк».

– Мое второе имя – Мэрион, – тихо сказала она. – И он считает меня мертвой.

Виктор перегнулся через нее и выхватил листок. Сложил его в несколько раз и, подмигнув Сидни, убрал в нагрудный карман рубашки.

– Это ненадолго, – напомнил он ей, постучав по стеклу наручных часов. – Ненадолго.

III

Этим утром

Банк «Тайдингс Велл»

Эли припарковался в полутора кварталах от желтой ленты, ограждающей место преступления, и, поправив на носу бутафорские очки, вылез из машины. Пробираясь к банку за спинами фоторепортеров и многочисленных зевак, страдающих болезненным любопытством, он увидел, что ограбление уже остановлено. Люди не расходились, мигалки работали, но относительная тишина – без сирен, выстрелов, криков – сказала ему достаточно.

При виде следователя Стелла он напрягся, хотя Серена и пообещала, что все пройдет спокойно. Тем не менее следователь приехал в Мирит несколькими месяцами раньше, чтобы разобраться с серией убийств в этом районе (все, конечно, были делом рук Эли), и даже заверения Серены не могли полностью избавить Эли от сомнений относительно лояльности этого полицейского. Стелл, который за эти десять лет успел наполовину поседеть и обзавестись постоянной морщиной между бровями, встретил его позади здания и приподнял ленту, чтобы пропустить. Эли снова поправил очки. Оправа была чуть великовата.

– Настоящий Кларк Кент! – сухо отметил Стелл.

Эли был не настроен шутить.

– Где он?

– Мертв.

Следователь повел его в банк.

– Я же сказал, что он нужен мне живым!

– Выбора не было. Он начал «стрелять»… или как ты там это называешь. Меткость ни к черту. Как будто его способность сбоила. Но это не помешало ему устроить переполох.

– Жертвы среди населения?

– Нет, он всех посторонних выгнал. – Они остановились у черного покрывала, наброшенного на нечто смутно человеческое. Стелл толкнул его носком ботинка. – СМИ желают знать, почему псих, которому полагается быть мертвым, входит в банк с оружием, но не пытается его ограбить и не берет заложников. Он просто всех вышвыривает, палит в воздух и орет, требуя некоего Эли Эвера.

– Надо было остановить ту публикацию на прошлой неделе.

– Нельзя помешать репортерам пользоваться собственными глазами, Эли. Это же ты пожелал устроить спектакль.

Эли не понравился этот тон… и никогда не нравился – он не доверял ноткам воинственности, которые в нем ощущались.

– Мне нужна была демонстрация, – рыкнул Эли.

Ему не хотелось признаваться, но это было не все: ему нужны были зрители. Он был уверен, что первоначально эта идея исходила от Серены.

– Демонстрация – это одно, – возразил Стелл, – но разве нужен был спектакль?

– Им я замаскировал убийство, – ответил Эли, отбрасывая черное покрывало. – Откуда мне было знать, что он не останется мертвым?

Глаза Барри Линча смотрели на него, пустые и мертвые. Доносилось перешептывание других копов, крутившихся рядом: приглушенные голоса гадали, кто он такой и что здесь делает. Стараясь выглядеть официальным лицом, Эли уставился на мертвеца.

– Вы напрасно меня сюда притащили, – сказал он тихо, – раз Линч мертв.

– Извини, но он уже один раз был мертвым, как ты помнишь. И к тому же, – добавил Стелл, – на этот раз он оставил записку.

Стелл протянул Эли пластиковый пакет. Внутри оказался смятый клочок бумаги. Эли извлек листок и осторожно его развернул.

Там оказался примитивный рисунок. Два человека, взявшиеся за руки. Худой мужчина в черном и девочка в половину его роста, с короткими волосами и большими глазами. Голова девочки была чуть наклонена, а на руке – метка в виде маленького красного пятна. Три схожие метки, не больше точек, украшали грудь мужчины. Рот у него был нарисован тонкой суровой линией.

Под рисунком – одна фраза: «Я нашел друга».

Виктор.

– Ты в норме?

Эли моргнул и почувствовал, что коп взял его за локоть. Он высвободился, сложил листок и сунул его в карман, пока никто этого не заметил, и не стал протестовать.

– Избавьтесь от трупа, – приказал он Стеллу. – На этот раз кремируйте его.

Эли ушел тем же путем, каким оказался на месте. Он не останавливался, пока не добрался до своей машины, забрался в нее. В относительном спокойствии миритского переулка он прижал руку к спрятанному в кармане рисунку, а в животе возникла фантомная боль.


Виктор взял нож со стола.

– Ты вызвал копов и обвинил меня в том, что я – ЭО. А я тебя не сдал, кстати. Хотя мог бы. Зачем тебе было говорить им такую глупость? Ты знал, что в полиции есть особые люди, которые выезжают при подозрении на ЭО? Какой-то тип по фамилии Стелл. Ты знал про это?

– Сбрендил? – Эли шагнул в сторону. – Положи нож. Все равно меня ранить нельзя.

Тут Виктор ухмыльнулся. Он сам на себя был не похож. Эли попытался отступить назад, но сзади оказалась стена. Нож вошел ему в живот. Он почувствовал, как острие царапает кожу у него на спине. Боль оказалась острой, неотвязной, нескончаемой – а ведь обычно она просто вспыхивала и растворялась.

– Знаешь, что я сообразил? – прорычал Виктор. – Когда смотрел на тебя в ту ночь на улице, а ты вытаскивал из ладони осколок стекла? Ты не сможешь регенерировать, пока я не выну нож.

Он провернул лезвие, и боль взорвалась у Эли в глазах десятками красок. Он застонал и начал сползать по стене, но Виктор вздернул его вверх рукоятью.

– А я еще не воспользовался своим новым даром, – сказал Виктор. – Он не такой впечатляющий, как твой, но довольно действенный. Хочешь посмотреть?


Эли судорожно сглотнул. Набирая номер Серены, он включил передачу и поехал в сторону отеля. Он не стал дожидаться ее слов и сразу объявил:

– У нас проблема.

IV

Десять лет назад

Локлендский университет

На утреннем холоде Эли сидел на ступеньках перед своей квартирой. Проведя пальцами по волосам, он запоздало понял, что они покрыты кровью. Полицейское ограждение окружало его желтыми лентами – слишком яркое в тусклом зимнем рассвете. Красные и синие огни усеивали промерзшую землю, и всякий раз, как он на них смотрел, приходилось несколько минут смаргивать цветные пятна.

– Если можно, расскажите нам еще раз… – проговорил молоденький коп.

Эли прикоснулся к животу: эхо боли еще сохранялось, хотя кожа уже зажила. Он потер ладони, глядя, как хлопья засохшей крови слетают на заснеженный тротуар. Он вплел в свой голос потрясение, которого вроде бы не испытывал, и начал пересказывать все – с панического звонка Виктора ночью, признания в убийстве Анджи и до внезапного появления в их квартире с пистолетом в руке. Эли не стал упоминать о ножах: он тщательно их отмыл и вернул в соответствующий ящик до приезда полиции. Странно, как его мозг сумел изолировать чахлую панику, помогая рукам и ногам делать все необходимое, несмотря на то что затухающий голос подсознания вопил, а лучший друг лежал на полу гостиной, продырявленный несколькими пулями. Что-то из Эли ушло (страх, как он сказал Виктору) прямо в слив ванной вместе с ледяной водой.

– Значит, вы вывернули пистолет из руки мистера Вейла?

«Вывернул»… это слово принадлежало Эли, а не полицейскому.

– Я в прошлом семестре вел группу самообороны, – соврал он. – Это не так уж и сложно.

А потом он с трудом поднялся на ноги. Эли был покрыт кровью и аккуратно прикрывал согнутыми руками ребра, пряча дыру от ножа на рубашке. Два полицейских уже задавали ему вопрос по этому поводу. Он сказал, что ему повезло. Он не понимал, как оружие могло пройти мимо. Однако оно прошло. Смотрите: дыра в рубашке есть, а в Эли – нет. К счастью, их больше волновало то, что Виктор истекает кровью на дощатом полу, и волшебный трюк Эли их не заинтересовал. «Везунчик», – пробормотали они. Эли не понял, относится ли это к нему или к Виктору, которому пока удалось избежать смерти.

– После чего вы выстрелили в него три раза.

– Я обезумел. Он перед этим убил мою девушку.

Эли подумал, не в шоке ли он – может быть, именно поэтому смерть Анджи не проникает в него так, как проник нож? Ему хотелось переживать, ужасно хотелось переживать, но между тем, что он чувствовал, и тем, что хотел чувствовать, оставался разрыв, словно оттуда вырезали нечто важное. И эта лакуна росла. Он сказал Виктору, что лишился страха, но это было не совсем так: он продолжал бояться. Его пугала эта расселина.

– А потом? – поторопил его коп.

Эли потер глаза.

– А потом он бросился на меня. Я запаниковал. Не знал, что делать. Я старался его не убить. – Он сглотнул, мечтая о стакане воды. – Слушайте, можно мне пойти и привести себя в порядок? – спросил он, указывая на свою погубленную одежду. – Мне надо пойти и увидеть Анджи… ее тело.

Полицейский обратился к кому-то за желтой лентой и получил «добро». «Скорая» давно уехала. Остался только хаос. Полицейский приподнял ленту, пропуская его.

Полоса крови тянулась по гостиной. Эли остановился, уставившись на нее. Вся стычка прошла у него перед глазами, такая же неотвязная, как полицейские мигалки, но он заставил себя свернуть в ванную. Увидев себя в большом зеркале, он подавил смешок. Это был больной, почти рыдающий смешок. Кровь заляпала ему рубашку. Брюки. Лицо. Волосы. Эли старательно начал ее смывать над раковиной, по-хирургически тщательно. Его любимая рубашка, кричаще красная (Виктор говорил, что в ней Эли похож на спелый помидор), была безнадежно испорчена.

Виктор. Виктор ошибался. Не мог не ошибаться.

«Если у меня что-то пропало, то у тебя – тоже. Жизнь – это сплошные компромиссы. Или ты решил, что если предашь себя в руки Бога, то Он сделает тебя таким, каким ты был – и еще чем-то большим?»

– Он сделал! – громко объявил Эли раковине.

Конечно сделал. Должен был сделать. Не мог не сделать. Что бы ни представлял собой этот разрыв, он не случаен, он возник, чтобы сделать Эли сильнее. Он должен в это верить.

Эли умыл лицо и плескал воду на голову, пока она не перестала окрашиваться в красный цвет. Надел чистую одежду и уже собирался поднырнуть под ленту перед входной дверью, когда до него донеслись слова молоденького полицейского, обращенные к коллеге:

– Ага, следователь Стелл уже едет.

Эли замер и шагнул обратно в квартиру.

«Ты знал, что в полиции есть особые люди, которые выезжают при подозрении на ЭО? Какой-то тип по фамилии Стелл. Спорим, не знал?»

Эли повернулся и направился к черному ходу, однако дорогу ему преградил очень массивный коп:

– У вас все в порядке?

Эли медленно кивнул.

– Дверь опечатана. Я просто стараюсь никому не мешать.

Коп кивнул и посторонился. К тому моменту, когда массивный коп дошел до молоденького, Эли уже вышел через черный ход, оказавшись на небольшом дворике. Он сказал себе, что не выглядит виновным. Пока нет.

Виновен Виктор. Тот Виктор, который был ему знаком, умер, и его заменило нечто холодное и злобное. Искореженный, безжалостный вариант прежней личности. Виктор никогда не был добрым или милым, он всегда был резким. Эли в нем привлекла именно эта стальная резкость, но таким он не был никогда. Убийцей. Чудовищем. Ведь он же убил Анджи! Как? Как это произошло? С помощью боли? Разве такое возможно? Врачебная часть его разума пыталась разобраться в этом. Инфаркт? Может ли боль вызвать короткое замыкание, как электричество? Он впился ногтями в ткань брюк. Это же Анджи! Не научный эксперимент. Человек. Та, кто помогала ему чувствовать себя более хорошим, более разумным, удерживала на плаву, когда его психика начинала идти ко дну. Может, в этом и дело? Может, утраченная частица – это Анджи? Ну не чудесно ли будет считать утраченное другой личностью, а не частью самого себя! Но нет, дело не в этом. Анджи помогала, она неизменно помогала, но он ощутил зияние еще до ее смерти – даже до собственной. Это чувство – его отсутствие – приходило только мимолетно, словно облако, проплывающее над головой. Но с того мгновения, как он очнулся на полу в ванной, эта тень легла на него знаком – что-то испортилось.

«Не испортилось, – постарался внушить себе он. – Изменилось».

Эли дошел до своей машины, радуясь, что припарковался в двух кварталах от дома (там было меньше шансов заработать штраф), и включил двигатель. Он проехал мимо технических лабораторий, притормозив ровно настолько, чтобы увидеть и там желтые ленты – метки оставленных Виктором разрушений – и несколько машин экстренных служб. Он поехал дальше. Ему необходимо было как можно быстрее добраться до здания домедицинской подготовки. Необходимо было найти профессора Лайна.

* * *

Эли прошел через автоматические двери в вестибюль трех сообщающихся между собой зданий, отведенных для начальной подготовки будущих медиков. На плече у него висел пустой рюкзак. Стены холла перед лабораторией были покрыты отвратительной светло-желтой краской. Он не понимал, почему лаборатории красят в такие тошнотворные оттенки – может, чтобы подготовить студентов к столь же унылым палитрам большинства больниц, куда они захотят устроиться на работу, а может, ошибочно полагая, что «светлый» означает «чистый». Как бы то ни было, из-за этой краски помещение казалось безжизненным, и сейчас – еще больше, чем когда бы то ни было. Эли с опущенной головой поднялся по двум лестничным пролетам и оказался у кабинета, где проводил почти все свободное время с начала зимних каникул. На двери была закреплена табличка с фамилией и должностью профессора Лайна, буквы на ней сияли. Эли взялся за ручку, но дверь была заперта. Он порылся в карманах в поисках того, чем можно было бы открыть замок, и нашел канцелярскую скрепку. Если ЭО работает по телевизору, то сработает и сейчас. Он встал на колени перед замком.

До возвращения Виктора в университет Эли пришел со своим открытием к профессору Лайну, и по мере подкрепления теории фактами тот перешел от скепсиса к заинтересованности. Эли было приятно, когда он смог вернуть внимание Лайна той осенью, но это было мелочью по сравнению с удовольствием, которое он почувствовал, добившись уважения профессора. Его исследование (теперь ставшее их общим) под руководством профессора получило новую направленность: гипотетические свойства существующих ЭО, ОКС и его физиологические и психологические последствия сменились системой их обнаружения. Некой поисковой матрицей. По крайней мере, таким был намеченный ход, пока приехавший Виктор не предположил, что вместо этого они могли бы создать ЭО. Эли не поделился этой идеей с профессором Лайном. Удобного случая не представилось. После неудачной попытки Виктора Эли был слишком занят своей собственной пробой, а потом, после успеха (а это был успех, если не считать потерявшихся кусков), делиться ни с кем не хотелось. Он видел, как интерес Лайна из любопытства превращается в увлеченность: процесс был Эли знаком достаточно хорошо, чтобы ему не доверять.

Сейчас Эли радовался, что не стал делиться этим новым направлением. Всего за одну неделю исследование оборвало жизнь Анджи, разрушило жизнь Виктора (если тот выживет) и изменило его собственную. И пусть в зловещем повороте курсовой и последовавшей за этим катастрофе был виноват Виктор, его действия также обнажили мрачную суть их открытий и то, к чему они неизбежно приведут. И теперь Эли четко знал, что ему следует делать.

– Я могу вам помочь?

Эли оторвался от взлома замка (который шел не слишком успешно) и увидел уборщика: тот опирался на швабру и переводил взгляд с Эли на выпрямленную скрепку. Выдавив из себя смешок, он встал с колен.

– Надеюсь. Господи, я такой идиот! Оставил папку у Лайна в кабинете. Он мой руководитель. Мне нужна эта папка для курсовой.

Он говорил чересчур быстро: так делали актеры в телесериалах, когда им надо было показать зрителям, что они лгут. Руки у него вспотели. Он замолчал, заставляя себя дышать ровно.

– Кстати, вы его не видели? – Вдох, выдох. – Я могу немного подождать.

Он замолчал и замер, проверяя, поверил ли уборщик его словам.

После долгой паузы тот извлек из кармана связку ключей и отпер дверь.

– Я пока его не видел, но он должен скоро прийти. А на будущее учтите, – добавил он, поворачиваясь, – тут нужны две скрепки.

Эли улыбнулся с неподдельным облегчением, благодарно помахал рукой и зашел в кабинет, плотно закрывая дверь. Услышав щелчок, он медленно выдохнул и принялся за дело.

Бывают моменты, когда чудеса науки ускоряют все процессы, делая нашу жизнь проще. Современные технологии создают устройства, способные опережать мысль человека на пять, а то и семь шагов, устройства, предоставляющие изящные решения, набор запасных планов – Б, В и Г – на тот случай, если А нам не понравится.

А бывают моменты, когда отвертка и немного собственных усилий – это все, что нужно, чтобы дело было сделано. Эли признал этот подход не слишком творческим или эстетически приятным, зато он был результативный. Материалы их исследования хранились в двух местах. Во-первых, в синей папке в третьем ящике стенного шкафа: Эли забрал ее и сунул себе в рюкзак. Вторым местом был компьютер.

Он разобрал компьютер профессора Лайна самым простым и безотказным из известных ему способов: просто извлек жесткий диск и раздавил каблуком, а потом отправил обломки в свой рюкзак, намереваясь позже зашвырнуть все в какой-нибудь мусоросжигатель или измельчитель древесины. Оставалось только надеяться, что профессору Лайну не пришло в голову сохранить копию исследования где-то еще.

Эли застегнул рюкзак на молнию и постарался поставить компьютер так, чтобы на беглый взгляд отсутствие жесткого диска оставалось незамеченным. Закинул рюкзак на плечо, вернулся в коридор и попытался заново запереть кабинет Лайна, когда услышал покашливание и, обернувшись, обнаружил, что путь ему преграждает профессор собственной персоной: со стаканчиком кофе в одной руке и портфелем в другой. Они смотрели друг на друга, рука Эли все еще лежала на дверной ручке.

– Доброе утро, мистер Кардейл.

– Я снимаю свою курсовую, – объявил Эли без всяких предисловий.

Лайн нахмурил брови:

– Но вы же вылетите.

Эли поправил рюкзак и протиснулся мимо него:

– Мне плевать.

– Эли, – сказал профессор Лайн, идя за ним, – в чем дело? Что происходит?

В коридоре они были одни. Эли ответил, не замедляя шага.

– Это надо прекратить, – проговорил он вполголоса. – Немедленно. Это было ошибкой.

– Но мы же только начали! – запротестовал профессор. Эли толкнул дверь на лестницу и вышел на площадку. Лайн потащился за ним. – Открытия, которые ты уже сделал, – добавил Лайн, – и те, которые сделаем мы… они же изменят мир!

Эли резко развернулся к нему.

– Не к лучшему! – заявил он. – Нам нельзя этим заниматься. К чему это приведет? Мы сделаем возможным поиск ЭО – и что потом? Их будут забирать, обследовать, препарировать, объяснять, и кто-то решит прекратить исследование и начать создание.

Его затошнило. Это же произойдет именно так, верно? Он сам – доказательство этому. Очарованный перспективами, возможностями, шансом доказать что-то – вместо того чтобы опровергать.

«Ты не задумываешься?»

– А что в этом плохого? – спросил Лайн. – В создании чего-то ЭкстраОрдинарного?

– Они не ЭкстраОрдинарные, – отрезал Эли, – они неправильные!

Эли чувствовал свою вину. Виктор был прав: он присвоил себе роль Бога, хоть и попросил Его о помощи. И Бог в своем милосердии и могуществе сохранил Эли жизнь, но уничтожил все, что с ней соприкасалось.

– Я ни за что не дам никому инструменты, чтобы создавать новых. Все эти пути ведут к погибели.

– Не надо драматизировать.

– С этим покончено. Я ставлю точку.

Эли стиснул пальцы на лямке рюкзака. Лайн сощурился.

– А я нет, – заявил он, кладя руку Эли на плечо и сжимая пальцы на лямке. – У нас есть обязанности перед наукой, мистер Кардейл. Исследования должны продолжаться. А открытиями такого масштаба следует делиться. Не надо быть таким эгоистичным.

Лайн резко дернул рюкзак, но Эли не поддался – и не успел он опомниться, как они начали драться за рюкзак. Эли оттолкнул Лайна от себя и притиснул к перилам, но в процессе драки тот попал локтем Эли по губе и рассадил ее. Эли стер кровь и вырвал рюкзак у Лайна, отшвырнув в сторону… и в следующий миг заметил, что Лайн прекратил за него сражаться. Профессор застыл на месте, выпучив глаза, а Эли почувствовал то, что тут же прочел во взгляде Лайна. Кожа у него на губе моментально зажила.

– Вы… – Эли увидел, как на лице Лайна потрясение сменяется ликованием, – вы это сделали. Вы – один из них. – В его взгляде Эли уже видел эксперименты, статьи, прессу, одержимость. – Вы…

Лайн не успел договорить: в это мгновение Эли резко отшвырнул его назад, столкнув вниз по лестнице. Фраза закончилась коротким вскриком, который оборвался при первом же ударе, и Лайн покатился вниз по ступенькам. Он упал на площадку с резким треском.

Эли смотрел на тело, изо всех сил приказывая себе ужаснуться. Никаких эмоций. Вот он опять – разрыв между тем, что ему полагается чувствовать, и тем, что он чувствует. Этот разрыв дразнит его, пока он смотрит вниз на Лайна. Эли и сам не знал, намеревался ли он столкнуть профессора с лестницы или просто оттолкнуть. Сделанного уже не исправить.

– Это ведь Виктор придумал проверить теорию! – Он поймал себя на том, что говорит это вслух, спускаясь по лестнице. – Над методом пришлось немного потрудиться, но он заработал. Вот почему я уверен, что это надо прекратить. – Лайн дернулся. Рот у него открылся, издавая звук, похожий одновременно на стон и на вздох. – Потому что он работает. И потому что это неправильно. – Эли остановился на площадке рядом со своим преподавателем. – Я умер, моля о силах, чтобы выжить, и они были мне дарованы. Но это – сделка, профессор, с Богом или дьяволом, и я заплатил за нее жизнями моих друзей. Каждый ЭО платит частичкой себя, которую уже нельзя вернуть. Понимаете? – Он опустился на колени рядом с Лайном. У того дернулись пальцы. – Я не могу допустить, чтобы кто-то так злостно грешил против природы. – Эли знал, что должен сделать, испытывал странную утешительную уверенность. Он почти нежно подсунул ладонь Лайну под щеку, а второй рукой ухватился за его подбородок. – Это исследование умрет с нами.

С этими словами он резко дернул руки.

– Вернее, – тихо договорил Эли, – с вами.

Глаза Лайна потухли, и Эли бережно положил его голову на площадку, освобождая руки, а потом выпрямился. Наступило мгновение идеального спокойствия – такого, которое приходило к нему в церкви: частичка умиротворения, которая ощущалась такой… правильной. Впервые после возвращения к жизни он почувствовал себя собой и даже чем-то большим.

Эли перекрестился.

А потом он поднялся обратно по лестнице, на секунду приостановившись, чтобы взглянуть на труп – согнутый, со сломанной шеей, выглядящий вполне убедительно с учетом падения. Кофе упал вместе с профессором, оставив след на ступеньках, а разбитая чашка валялась рядом с разбитым телом. Эли проследил за тем, чтобы не ступить в жидкость. Он обтер ладони о джинсы, взял рюкзак с площадки, но не смог заставить себя уйти. Он стоял там и ждал – дожидался, чтобы к нему пришли ощущения ужаса, тошноты, вины. Но они так и не появились. Было только спокойствие.

А потом в здании зазвенел звонок, унеся с собой это спокойствие, и с Эли остались только труп и внезапная потребность бежать.

* * *

Идя по парковке, Эли лихорадочно соображал, что делать дальше. Испытанное им на лестнице умиротворение сменилось приливом электризующей энергии, а голос у него в голове шептал: «Уходи». Это не была ни вина, ни даже паника, скорее – чувство самосохранения. Он подошел к машине, вставил ключ в замок на ручке и тут услышал за спиной шаги.

– Мистер Кардейл.

«Уходи!» – прорычал голос у него в голове, такой ясный и такой соблазнительный, но что-то удержало Эли на месте. Он повернул ключ в дверце, запирая ее с тихим щелчком.

– Чем могу быть полезен?

Окликнувший его человек оказался широкоплечим высоким мужчиной с черными волосами.

– Следователь Стелл. Вы приехали или уезжали?

Эли вытащил ключ из дверцы.

– Приехал. Я решил, что мне следовало бы рассказать профессору Лайну. Про Виктора, я имел в виду. Они были близки.

– Я пойду с вами.

Эли кивнул, сделал шаг от машины и нахмурился.

– Оставлю рюкзак здесь, – объявил он, отпирая дверь и бросая рюкзак с папками и жестким диском на заднее сиденье. – Мне сегодня не до занятий.

– Соболезную вашей потере, – механически проговорил следователь Стелл.

Эли считал шаги до корпуса. Он дошел до тридцати четырех, когда услышал сирены и резко вскинул голову. Рядом с ним Стелл выругался и ускорил шаг.

Значит, труп Лайна нашли.

«Беги, беги, беги», – шипело нечто у Эли в голове: скорость и тональность совпадали с сиренами.

И он побежал, но не прочь. Ноги понесли его ко входу в здание и дальше, следом за бригадой «Скорой помощи», спешащей к лестнице. Увидев труп, Эли издал сдавленный стон. Стелл оттащил его прочь, и Эли позволил ногам подогнуться, со стуком ударившись коленями о холодный пол. Он передернулся, ощущая, как под брюками расцветают и блекнут синяки.

– Идем, сынок, – говорил Стелл, пытаясь оттащить его обратно, но взгляд Эли был прикован к происходившему.

Все разыгрывалось как должно, как необходимо было: лишние ниточки обрывались. И тут его взгляд упал на уборщика, привалившегося к стене и хмурящего брови – как хмурятся люди, пытающиеся решить задачу.

«Вот дерьмо!» – подумал Эли, но, похоже, произнес это вслух: Стелл вздернул его на ноги со словами:

– Да уж, дерьмо. Пошли.

Слишком много смертей подряд. Он понимал, что будет под подозрением. Обязательно. «Беги!» – сказала эта штука у него в голове, настоятельно, а потом умоляюще, дергая его мышцы и нервы. Но он не мог бежать. Если он сейчас побежит, его будут преследовать.

И потому он сдержался. И, по правде говоря, неплохо сыграл роль жертвы. Сокрушенной, разгневанной, травмированной… и, что главное, – готовой сотрудничать.

Когда следователь Стелл сказал, что все вокруг него либо мертвы, либо близки к этому, Эли постарался выглядеть убитым горем. Он объяснил, что Виктор ревновал к нему – из-за девушки, из-за успехов в учебе. Виктор всегда отставал на шаг. Наверное, он сломался. Такое бывает.

Когда следователь Стелл спросил Эли о его курсовой, он объяснил, что тема была его собственной, пока Виктор ее не присвоил, тайком от него, и не начал сотрудничать с Лайном. А потом он подался ближе и рассказал Стеллу, что последние дни Виктор был сам на себя не похож: что-то в нем изменилось, стало неправильным, так что, если он выживет (а он все еще находился в реанимации), всем вокруг надо быть очень осторожными.

Эли разрешили не писать курсовую, ввиду травмы. Травма. Это слово преследовало его во всех разговорах с полицией и встречах с университетским руководством – и переехало с ним в выделенную университетом одноместную квартиру, куда его переселили. Травма. Слово, которое помогло ему расшифровать загадку, помогло найти источник ЭО. Слово «травма» превратилось в пропуск. Если бы они только знали, какую травму он перенес! Никто о ней не знал.

Он вошел в новую квартиру, не включая свет, и бросил рюкзак на пол (его никто так и не обыскал, как и машину). Он впервые остался один – по-настоящему один – с той минуты, когда ушел с вечеринки искать Виктора. И на секунду разрыв между тем, что он должен был чувствовать, и тем, что чувствовал, закрылся. Заливаясь слезами, Эли упал на колени на дощатый пол.

– Почему это происходит? – шепотом спросил он у пустой комнаты.

Он не знал, что имеет в виду: внезапную зверскую тоску, убийство Лайна, смерть Анджи, перемену в Викторе или то, что остался посреди всего этого невредимым.

Невредимый. В этом-то и было дело. Он желал силы, молил о ней в тот момент, когда ледяная вода высасывала из него тепло и жизнь, – а получил вот это. Стойкость. Непобедимость. Но почему?

«ЭО – это зло, а я ЭО, значит, я – зло». Это было простейшее уравнение, но оно было неправильным. Почему-то оно было неправильным. В душе он знал со странной и простой уверенностью, что ЭО – зло. Их не должно существовать. Но с неменьшей уверенностью он знал и то, что он – не зло, что в нем нет неправильного, такого же неправильного. Он иной – да, неоспоримо иной, но не неправильный. Он вспомнил то, что сказал на лестнице. Слова вырвались у него непроизвольно.

«Но это сделка, профессор, с Богом или с дьяволом…»

Возможно, разница именно в этом? Эли видел демона в шкуре лучшего друга, но в себе самом зла не ощущал. Скорее, он ощутил руки, сильные и твердые, которые вели его в тот момент, когда он стрелял, когда ломал Лайну шею, когда не бросился убегать от Стелла. Эти мгновения спокойствия, уверенности – они ощущались как вера.

Однако он нуждался в знамении. В последние дни Бог казался слабым огоньком зажигалки рядом с солнцем сделанного Эли открытия, но сейчас он снова почувствовал себя мальчишкой, которому нужны дозволение, одобрение. Он извлек из кармана брюк перочинный нож и раскрыл его.

– Ты ведь это забрал бы? – спросил он у темной квартиры. – Если бы я больше не был Твоим творением, Ты ведь забрал бы эту способность, правда? – У него на глазах блестели слезы. – Ведь забрал бы?

Он сделал глубокий порез, вспоров руку от локтя до запястья, содрогнувшись. Кровь моментально выступила и полилась на пол.

– Ты бы дал мне умереть.

Он поменял руки и прорезал такую же линию по второй, но не успел дойти до запястья, как раны уже начали затягиваться, оставляя только гладкую кожу и лужицу крови на полу.

– Ведь забрал бы?

Эли резал глубже, до самой кости, снова и снова, пока весь пол не стал алым. Пока не вручил свою жизнь Богу сотню раз – и сотню раз получил ее обратно. Пока страх и сомнения не вытекли из него вместе с кровью. И тогда он трясущимися руками отложил нож. Он окунул пальцы в жидкую кровь, перекрестился – и снова встал.

V

Около полудня

Отель «Эсквайр»

Эли припарковался на улице.

Он не доверял гостиничным гаражам после инцидента трехгодичной давности, с устраивавшим землетрясения ЭО. Тогда на регенерацию у него ушло полных два часа, и то уже после того, как ему удалось выкопаться из-под обломков. Да и потом, проверки на въезде и выезде, талоны, шлагбаумы и заграждения… Из гаражей быстро выбраться невозможно. Так что Эли поставил машину, пересек улицу и прошел в стильный вход отеля – портик со световой вывеской, объявляющей о гордости Мирита, «Эсквайре». Отель выбирала Серена, а у него не было настроения идти ей наперекор. Со времени «промашки» с Сидни прошла всего пара дней. Он искренне надеялся, что девчонка умрет в лесу от потери крови, что, может, та пара пуль, которые он отправил ей вслед, встретятся с телом, а не с деревом или воздухом. Однако рисунок у него в кармане и мертвый – немертвый – опять мертвый Барри Линч указывали на обратное.

– Добрый день, мистер Хилл.

Эли только через секунду вспомнил, что мистер Хилл – это он и есть. Тогда Эли улыбнулся и кивнул женщине за стойкой. Серена была лучше любых фальшивых документов. Когда они заселялись, ему не понадобилось предъявлять никаких удостоверений личности или пользоваться кредиткой. От этой девушки и правда была немалая польза. Ему не нравилось полагаться на кого-то еще, однако ему удалось мысленно вывернуть это так, чтобы уверить себя: хоть Серена и упрощает ему жизнь, она просто экономит ему те усилия, которые он при необходимости и сам мог бы затратить. Так она переставала быть необходимой и становилась просто страшно удобной.

На полпути к лифтам Эли разминулся с каким-то мужчиной. Он быстро составил мысленный портрет незнакомца – отчасти по привычке, а отчасти из-за инстинктивного ощущения неправильности, некого шестого чувства, приобретенного за десять лет разгадывания людей, словно они были ребусами. Отель был дорогой, шикарный: большинство постояльцев носили костюмы. На этом мужчине было нечто такое, что могло сойти за костюм, но он был громадный, а из-под вздернутых рукавов и из-за воротника выглядывали татуировки. На ходу он что-то читал и так и не поднял взгляда, но женщина за стойкой выглядела совершенно спокойной, так что Эли отложил в памяти лицо мужчины таким образом, чтобы оно осталось доступным, и отправился наверх.

Поднявшись на лифте на девятый этаж, он зашел в апартаменты. Номер был неплохой, но без шика: кухонный уголок, окна от пола до потолка, балкон с видом на Мирит. А вот Серены там не было. Эли швырнул сумку на диван и сел за секретер в углу, где на сегодняшней газете стоял ноутбук. Он разбудил компьютер и, пока загружалась база данных миритской полиции, вытащил из кармана сложенный листок. Положив его на столешницу, он разгладил углы. Программа тихо пискнула, и он зашел в нее через цифровой задний ход, который для него создали сержант Дейн и следователь Стелл.

Затем он прокрутил папки, пока не нашел нужный файл. Лицо Бет Керк, обрамленное синими волосами, было повернуто к фотографу. Секунду он смотрел на нее, а потом перетащил профиль в корзину.

VI

Десять лет назад

Локлендский университет

Эли сидел в предоставленной университетом отдельной квартире и ел взятое из МОЗЛа китайское блюдо, когда в новостях прошло сообщение. Дейл Сайкс, один из уборщиков локлендского университета, накануне ночью по дороге с работы был сбит машиной, скрывшейся с места происшествия. Эли подцепил очередной кусочек брокколи. Он не собирался этого делать. Точнее говоря, он выехал из дома на машине без намерения убить того уборщика. Однако он действительно добыл график работы Сайкса и действительно сел в машину как раз в тот момент, когда Сайкс закончил свою единственную за неделю ночную смену, и действительно увидел, как он переходит улицу. И нажал на газ. Однако это была цепочка обстоятельств, выстроенная таким образом, что любое звено в считаные секунды могло измениться и этот человек остался бы жить. Эли не смог придумать иного способа предоставить уборщику шанс – или, вернее, дать Богу шанс вмешаться. Сайкс не был ЭО, конечно, но он был зацепкой, и в тот момент, когда машина Эли проехала по нему с глухим стуком, а грудь Эли заполнилась мгновенным спокойствием, он уверился, что поступил правильно.

Теперь он сидел на стуле за обеденным столом перед экраном с новостным сюжетом, глядя поверх еды на две пачки бумаг. Одну из них составляли материалы его курсовой, в первую очередь фактические данные: скриншоты веб-сайтов, свидетельские показания и тому подобное. Во второй пачке было содержимое синей папки от Лайна. Там излагалась теория Эли о причинах появления ЭО, но Лайн добавил собственные заметки относительно обстоятельств и факторов, используемых для выявления потенциальных ЭО. К опыту клинической смерти профессор добавил термин, которого Эли от него еще не слышал, – посттравматическое посмертное нарушение, или нестабильность психики в результате ОКС. И был еще один, совсем новый: «принцип перерождения», то есть желание пациента либо вырваться из той жизни, которую он вел ранее, либо заново определиться на основе своей способности.

Эли поморщился на этот второй термин. Ему неприятно было узнавать себя в этих заметках, однако у него была веская причина читать эти записи. Дело в том, что, переезжая Дейла Сайкса, он испытал то же чувство, как тогда, когда пытался оборвать жизнь Виктора. Предназначение. И он начал догадываться, что это за предназначение.

ЭО – это оскорбление естества и Бога. Это он знал точно. Они неестественны и сильны, но Эли всегда будет сильнее. Его способность служит защитой от их способностей, она – непроницаемый щит. Он может сделать то, чего не могут обычные люди. Ему под силу их остановить.

Только сначала нужно их найти. Вот почему он сейчас прочесывал исследование, объединяя методы Лайна с фактическими данными, надеясь найти отправную точку.

Такие задачки Виктору всегда давались легче. Ему хватало одного взгляда, чтобы увидеть связующие нити, пусть даже тончайшие. Однако Эли не отступался, вчитываясь в файлы, пока новости начинались, заканчивались и начинались снова… и наконец он нашел искомое. Подсказку. Она обнаружилась в газетной статье, которую Эли сохранил на всякий случай. Близкие некоего мужчины погибли при странных обстоятельствах – их раздавило насмерть. Это произошло всего через несколько месяцев после того, как он сам чуть было не погиб под обломками рухнувшего здания. Там упоминалось только его имя – Уоллес, а в газете, выходившей в городе в часе езды от университета, его называли местным жителем. Эли несколько минут взирал на отрывок текста, а потом открыл скриншот одного из онлайн-форумов, где 99,5 процента посетителей – это ничтожества, добивающиеся внимания. Однако Эли был последователен и все равно его распечатал. Он даже нашел список участников этого сайта. Один из них, некий Уоллес47, запостился всего раз в уже заброшенной ветке. Пост был датирован прошлым годом, и дата находилась где-то между его собственным несчастным случаем и гибелью его близких. Там было сказано только: «Рядом со мной в опасности все».

Это было немного, но это было началом. Выбрасывая коробку из-под блюда в мусор и выключая телевизор, Эли испытывал желание идти, бежать – не прочь, а к чему-то. У него появилась цель. Миссия.

Однако он сознавал, что нужно выждать. Он считал дни до выпуска, постоянно ощущая внимание – преподавателей, консультантов, копов, словно летнее солнце. Поначалу оно обжигало, но со временем, по прошествии месяцев, стало уменьшаться, и наконец, к моменту выпускных экзаменов, при его появлении в помещении почти все забывали смотреть на него сочувственно. Когда учебный год наконец завершился, он небрежно сложил вещи, в последний раз лениво прошелся по квартире и запер дверь. Вложив ключ в белый университетский конверт, Эли бросил его в почтовый ящик рядом с комендатурой.

И тогда, только тогда, когда территория локлендского университета осталась позади, Эли отбросил фамилию «Кардейл», сменив ее на «Эвер», и отправился искать свое предназначение.

* * *

Эли не нравилось убивать.

Зато ему очень приятен был момент, наступавший после. Великолепное спокойствие, наполнявшее атмосферу, пока его сломанные кости срастались, порванная кожа заживала, и он в очередной раз убеждался, что Бог одобряет.

А вот само убийство оказалось неожиданно грязным.

И еще ему не нравилось само слово «убийство». Как насчет «устранение»? «Устранение» – гораздо более подходящее слово. Благодаря ему объекты переставали казаться людьми, которыми на самом деле и не были… Семантика. Тем не менее все равно было грязно. Изобилие насилия по телевидению заставило Эли думать, что убийство бывает чистым. Тихий кашель пистолета. Быстрый удар ножа. Мгновение шока.

Камера отключается, а жизнь идет дальше.

Просто.

И справедливости ради надо признать, что смерть Лайна была легкой. Да и Сайкса, по сути, тоже: ведь дело сделала машина. И вот теперь, сдирая с рук залитые кровью резиновые перчатки, Эли жалел, что камера не переключается на что-то более приятное.

Уоллес сопротивлялся. Под шестьдесят, но силен, как медведь. Он даже согнул один из любимых ножей Эли, а потом переломил пополам.

Эли привалился к кирпичной стене, дожидаясь, пока ребра встанут на место, а потом отволок труп к ближайшей куче мусора. Ночь стояла теплая, и он осмотрел себя, чтобы не было пятен крови, а потом ушел из переулка. Спокойствие уже уходило, оставляя после себя странную грусть.

Эли снова ощущал себя потерянным. Лишенным цели. Даже имея зацепку, он три недели потратил на поиски этого ЭО. Преследование шло медленно и неуверенно. Ему нужны были доказательства. В конце концов, что, если он ошибся со своей догадкой? У Эли не было желания увеличивать количество человеческих трупов. Лайн и Сайкс стали исключениями, жертвами обстоятельств: их гибель была прискорбной, но необходимой. И если уж быть откровенным с самим собой, то он был небрежен. Эли сознавал, что способен на лучшее. Уоллес уже стал его шагом вперед. Как и в случае любого занятия, тут присутствовал эффект обучения, однако он твердо верил старинной поговорке: «Повторение – мать учения».

VII

Около полудня

Отель «Эсквайр»

Виктор с Сидни сидели в гостиничном номере, поедая холодную пиццу и просматривая досье, которые им подготовил Митч. Сам Митч ушел по делам, и хотя взгляд Виктора скользил по данным пожилого мужчины по имени Закери Флинч, мысли его занимали не столько бумаги, сколько мобильник, лежащий в готовности и под рукой, и фамилия Стелл. Пальцы его отстукивали на коленке ровный ритм. По другую сторону телефона лежали данные мужчины помоложе, которого звали Доминик Рашер.

Сидни пристроилась рядом на табурете, приканчивая второй кусок пиццы. Виктор заметил, как она косится на газетный снимок Эли, подложенный под уголок третьего листка с данными, снимок принадлежал синеволосой Бет Керк. Он смотрел, как она протягивает руку, высвобождает заметку и вперяет в нее широко распахнутые голубые глаза.

– Не беспокойся, Сид, – пообещал Виктор. – Я заставлю его помучиться.

Секунду она молчала с застывшим маской лицом. А потом маска вдруг треснула.

– Когда он меня убивал, – прорвало ее, – то сказал, что делает это «во имя добра и высших целей». – Эти слова она буквально выплевывала. – Он сказал, что я неестественная. Что я против Бога. Так он объяснил свое намерение меня убить. Мне эта причина не показалась особо уважительной. – Она судорожно сглотнула. – Но ее хватило, чтобы сестра от меня отказалась.

Виктор нахмурился. Вопрос о сестре Сидни, Серене, все еще его тревожил. Почему Эли до сих пор ее не убил? Казалось, он преисполнен решимости убивать всех остальных.

– Уверен, что все не так просто, – сказал он, отрывая взгляд от листка бумаги. – А что может делать твоя сестра?

Сидни задумалась:

– Не знаю. Она мне так и не показала. Считалось, что она это сделает, но тут ее парень меня вроде как застрелил. А что?

– Потому что, – объяснил Виктор, – Эли оставил ее при себе. На это должна быть причина. Она ему полезна.

Сидни понурилась и пожала плечами.

– Однако, – добавил Виктор, – если бы дело было только в пользе, он и тебя бы оставил. Ну, его ошибка мне на руку.

По губам Сидни скользнула слабая улыбка. Она швырнула корку от пиццы черной махине на полу. Дол моментально оживился и поймал подачку, не дав долететь до пола, а потом встал и прошел вокруг стола к Виктору, выжидающе уставившись и на его корку. Виктор скормил пиццу псу и почесал его за ушами. Взгляд Виктора переместился с собаки на Сидни. Он и правда обрастает найденышами!

Зазвонил мобильник.

Он уронил бумагу и схватился за телефон, одним движением включая прием.

– Да?

– Он у меня, – сообщил Митч.

– Дейн или Стелл?

– Дейн. И я даже нашел нам комнату.

– Где? – уточнил Виктор, натягивая куртку.

– Посмотри в окно.

Виктор шагнул к панорамному окну и вгляделся в то, что из него было видно. На противоположной стороне улицы, двумя зданиями дальше виднелся остов высотки. Деревянный забор окружал леса, на передней стене красовался транспарант со словами «Фалкон прайс», но рабочих нигде не было. Стройку или приостановили, или забросили.

– Отлично! – бросил Виктор. – Иду.

Закончив разговор, он увидел, что Сидни уже соскочила с табурета и ждет, прижимая к себе красное пальто. Он невольно подумал, что вид у нее точь-в-точь как у Дола – предвкушение и надежда.

– Нет, Сидни, – сказал он, – тебе надо остаться здесь.

– Почему? – расстроилась она.

– Потому что ты не считаешь меня плохим человеком, – объяснил он, – и мне не хочется доказывать, что ты ошибаешься.

* * *

Виктор пробирался через пленочные занавеси, разделявшие недостроенные пространства первого этажа высотки. Его шаги гулко отдавались от бетона и стали. Тонкий слой пыли на открытых участках наружных помещений говорил о брошенном строительстве, однако качество материалов и удачное расположение указывали на то, что долго оно заброшенным оставаться не будет. Здания, находящиеся в процессе смены собственника, были идеальным местом для встреч такого рода.

Миновав несколько завес, он обнаружил Митча с каким-то мужчиной на раскладном стуле. Вид у Митча был скучающим. А вот мужчина на стуле выглядел возмущенным, а если копнуть чуть глубже, то перепуганным. Виктор буквально ощутил его страх как более слабый вариант волн, вызываемых болью. Мужчина был сухопарым, с коротко подстриженными темными волосами и острым подбородком. Руки у него были сцеплены за спиной клейкой лентой, а воротник надетой на нем полицейской формы заляпали пятна крови. Виктор не смог понять, откуда взялась кровь: из щеки, носа или из обоих мест. Несколько капель даже виднелись на бляхе у него на груди.

– Надо признаться, – сказал Виктор, – что я надеялся на Стелла.

– Ты говорил, что тебя устроит любой из них. Стелла нет на месте. Этого я поймал на перекуре, – объяснил Митч.

Виктор блаженно улыбнулся и сосредоточился на госте:

– Курить вредно, к вашему сведению.

Тот что-то ответил, но из-за заклеенного рта получилось нечто невразумительное.

– Вы со мной не знакомы, – продолжил Виктор. Уперся ногой в бок складного стула, и тот опрокинулся. Дейн вывалился из него и шлепнулся на пол с резким стуком и сдавленным криком, а стул Виктор поймал, ловко поставил прямо и уселся. – Я знаю одного из ваших знакомым. И я был бы глубоко благодарен вам за помощь. – Он подался вперед, упираясь локтями в колени. – Я хочу получить ваши коды доступа к базе данных полиции.

Сержант Дейн нахмурился. Митч – тоже.

– Вик, – прошептал он, нагнувшись, чтобы Дейн ничего не услышал. – Зачем они тебе? Я ведь ее для тебя хакнул.

А вот Виктора, похоже, не волновало, что полицейский их услышит.

– Ты дал мне глаза, и я тебе благодарен. Но я хочу внести данные, а чтобы это сделать, мне нужна имеющаяся идентификация.

Настало время отправить очередное послание, и Виктор желал, чтобы все детали были безупречными. У отмеченных флажками файлов были авторские теги, и они, как это отметил сам Митч, принадлежали только двоим: Стеллу и Дейну.

– И к тому же, – добавил Виктор, легко поднимаясь на ноги, – так забавнее.

Воздух в комнате начал гудеть: открытый остов здания отражал энергию, наполняя все помещение гулом.

– Тебе стоит подождать в сторонке, – сказал он Митчу.

Виктор отточил свое искусство – он мог выбрать одного человека в толпе и заставить его упасть камнем, однако он все равно избегал постороннего присутствия. Просто на всякий случай. Время от времени он немного увлекался, и боль переливалась через край, просачивалась к другим. Митч достаточно хорошо его знал и не стал задавать вопросов – просто отодвинул пленочную занавеску и ушел. Виктор проводил его взглядом, разминая пальцы, словно ему требовалась их подвижность. Ему было немного стыдно из-за того, что он вообще втянул во все это Митча. Конечно, тот оказался в тюрьме строгого режима не просто за хакерство, но все же… Похищение полицейского – серьезное преступление. Не настолько серьезное, как те, которые собрался совершить сам Виктор, но с учетом предыстории Митча выглядеть это будет плохо. Он подумывал о том, чтобы расстаться с другом сразу после того, как они окажутся за тюремной оградой «Райтона», но дело было в том, что Виктор не обладал сверхчеловеческой силой, так что ему нужна была помощь, чтобы избавляться от трупов. К тому же он, пожалуй, привык к обществу Митча. Вздохнув, он снова сосредоточился на Дейле, который пытался что-то сказать. Виктор наклонился и, поставив колено на грудь пленника, отодрал клейкую ленту.

– Ты не соображаешь, что делаешь, – прорычал Дейн. – Тебя за это поджарят.

Виктор спокойно улыбнулся.

– Если ты мне поможешь, то нет.

– С чего это я вдруг захочу тебе помогать?

Виктор снова заклеил ему рот.

– Ты не захочешь. – Гул стал громче – и Дейн дернулся. Его вопль заглушила лента. – Но все равно поможешь.

VIII

Ближе к вечеру

Отель «Эсквайр»

Эли все еще пялился в расчерченный сеткой экран полицейской базы данных, когда услышал за спиной звук открывающейся двери. Он кликнул по экрану, закрывая дело предполагаемого ЭО по имени Доминик Рашер, и в ту же секунду ему на плечи легли изящные руки, а по мочке уха скользнули губы.

– Где ты была? – спросил он.

– Искала Сидни.

Он напрягся.

– И?..

– Пока не нашла, но кое-кого озадачила. У нас появилось еще несколько пар глаз. Как прошло в банке?

– Я Стеллу не доверяю, – заявил Эли уже в сотый раз.

Серена вздохнула.

– Как прошло с Барри Линчем?

– Уже был мертв, когда я там появился. – Он взял со стола примитивный рисунок и не глядя протянул ей. – Но он оставил вот это.

Эли почувствовал, как у него из пальцев вытягивают листок. Через мгновение Серена заметила:

– Не знала, что Виктор настолько худой.

– Сейчас не до шуток! – огрызнулся Эли.

Серена развернула его кресло, чтобы он смотрел на нее. Прямо в глаза – холодные, как лед.

– Ты прав, – согласилась она. – Ты сказал мне, что убил Сидни.

– Я и правда так думал.

Серена наклонилась и сняла с переносицы Эли бутафорские очки. Он и забыл, что все еще носит их. Она засунула очки ему в волосы, словно обруч, и поцеловала – но не в губы, а в лоб между бровями, в то место, которое шло складками, когда он ей противился.

– Честно, думал? – выдохнула она ему на кожу.

Он заставил свой лоб расправиться под ее поцелуем. Ему легче думалось, когда она не смотрела ему в глаза.

– Честно.

Он мысленно перевел дух, когда произнес это. Одно слово (в лучшем случае полуправда), и все. Это было трудно и выпивало из него силы, но сомнений не было: ему все лучше удавалось сопротивляться.

Она чуть отодвинулась, чтобы удержать его взгляд холодными голубыми глазами. Эли видел в них дьявола – сладкоголосого и хитроумного – и не в первый раз подумал, что ему следовало убить ее, пока была возможность.

IX

Прошлой осенью

Миритский университет

Громкость музыки была такая, что картины на стенах тряслись. На лестнице обжимались ангел и колдун. Две шаловливые кошечки перетягивали друг у друга вампира. Парень с желтыми контактными линзами завыл, а кто-то пролил стаканчик дешевого пива, чуть не попав Эли на ноги.

Он утащил рога у дьявола, оказавшегося у входа, и водрузил их себе на голову. Эли видел, как та девица вошла в дом в компании Барби и школьницы-католички (в ее форменном наряде было сразу несколько нарушений). А вот на ней были джинсы и толстовка, и распущенные светлые волосы падали на плечи. Он потерял ее из виду всего на мгновение, и теперь ее подруги были здесь, пробираясь через толпу, высоко подняв сцепленные руки, – а она исчезла. Она должна была бы выделяться: отсутствие костюма на хеллоуиновской вечеринке нельзя не заметить, – но ее нигде не было видно.

Он прошелся по дому, отвергнув заигрывания нескольких симпатичных студенток, которые попытались его задержать. Это было лестно, да и выглядел он соответствующе (он уже десять лет выглядел соответствующе), но сюда пришел по делу. Он несколько раз безрезультатно обошел дома, и она сама его нашла. Рука втянула его на лестницу, в полутень.

– Привет! – прошептала она.

Музыка, крики, и все равно он почему-то ее слышал.

– Привет! – шепнул он ей на ухо.

Сплетясь с ним пальцами, она повела его вверх по лестнице, прочь от оглушительной вечеринки, в спальню, где она не была хозяйкой – судя по тому, как она осмотрелась, прежде чем входить. «Студентки! – весело подумал Эли. – Ну не прелесть ли они!» Он закрыл за ними дверь, и мир в комнате стал благословенно тихим: музыка превратилась в глухое биение. Лампы не горели, и они не стали их включать, так что единственными источниками света оказались луна и уличные фонари.

– Хеллоуин без костюма? – поддразнил ее Эли.

Девушка вытащила из заднего кармана лупу.

– Шерлок, – объяснила она.

Ее движения были медленными, почти сонными. Глаза были цвета зимней воды. А ее способности он не знал. Эли недостаточно долго ее изучал, не дождался демонстрации – или, точнее, изучал и наблюдал уже несколько недель, но так и не смог распознать ее способность, в чем бы она ни заключалась, а потому решил подобраться чуть ближе. Это нарушало его правила, и он это сознавал и все-таки оказался здесь.

– А ты кто? – спросила она.

Эли понял, что из-за его высокого роста ей не видно. Он наклонил голову, указывая на закрепленные на макушке рога. Они были обклеены красными блестками и сверкали в затемненной комнате.

– Мефистофель, – пояснил он.

Девушка рассмеялась. Она училась на отделении английского – это он узнал. И, по его мнению, это было подобающе: один демон приманивает другого.

– Оригинально, – сказала она со скучающей улыбкой.

Серена Кларк. Такое имя значилось в его файлах. Она оказалась красивой, в самом небрежном стиле: очень легкий макияж, похоже, был нанесен в качестве запоздалого жеста. Эли обнаружил, что ему трудно разорвать зрительный контакт с ней. Он привык к хорошеньким девушкам, но Серена оказалась другой – в ней было нечто большее. Когда она притянула его к себе для поцелуя, он чуть не забыл про хлороформ у себя в заднем кармане. Ее ладони скользнули вниз по его спине, и он едва успел перехватить их, прежде чем она нащупает пузырек и сложенную тряпицу. Он отвел ее руки к стене у нее над головой и удерживал там, продолжая ее целовать. У нее был вкус холодной воды.

Он собирался вытолкнуть ее в окно.

Вместо этого позволил ей завалить себя на чужую кровать. Хлороформ впился ему в ногу, но когда он отвел глаза, она вернула его взгляд и внимание всего лишь одним пальцем, улыбкой и тихим приказом. По нему пробежал трепет. Тот, которого он не испытывал уже много лет. Желание.

– Поцелуй меня! – велела она, и он послушался.

Эли никак не смог бы ее не поцеловать – и когда их губы встретились, она игриво завела его руки ему за голову. Ее светлые волосы щекотали ему лицо.

– Кто ты?

Эли заранее решил, что этим вечером станет зваться Гиллом, но когда он открыл рот, то неожиданно сказал:

– Эли Эвер.

Какого черта?

– Как благозвучно, – заметила Серена. – И что привело тебя на эту вечеринку?

– Пришел, чтобы найти тебя.

Признание вырвалось раньше, чем Эли осознал, что говорит. Он напрягся: каким-то уголком сознания он понимал, что все плохо, что ему нужно встать. Однако, когда он попытался высвободиться, девушка проворковала: «Останься, не шевелись», – и тело его предало, расслабляясь под ее прикосновениями, хоть сердце у него отчаянно колотилось.

– Ты заметный, – сказала она. – Я уже тебя видела. На той неделе.

На самом деле Эли следил за ней уже две недели, надеясь подсмотреть ее способность. Ничего не получалось. До этой минуты. Он приказал своему телу двигаться, но оно желало лежать под ней. Он сам желал лежать под ней.

– Ты меня преследовал?

Ее вопрос прозвучал почти шуткой, но Эли ответил:

– Да.

– Зачем? – спросила она, выпустив его руки, но оставшись на нем верхом.

Эли сумел приподняться на локтях. Он пытался проглотить свой ответ, словно жгучую отрыжку. «Не говори – чтобы убить тебя. Не говори – чтобы убить тебя. Не говори – чтобы убить тебя». Он почувствовал, как слова продираются вверх по его горлу.

– Чтобы убить тебя.

Девушка сурово нахмурилась, но не сдвинулась с места.

– Почему?

Ответ удержать было невозможно.

– Ты ЭО, – сказал он. – У тебя есть способность, которая противоречит природе, а это опасно. Ты опасна.

Ее губы изогнулись:

– И это говорит парень, который пытается меня убить.

– Не думаю, что ты поймешь…

– Я понимаю, но ты меня сегодня не убьешь, Эли. – Она произнесла это так небрежно! Видимо, он нахмурился, потому что она добавила: – Не смотри так разочарованно. Ты всегда можешь повторить свою попытку. Завтра.

В комнате было темно, за стенами продолжала грохотать вечеринка. Девушка подалась вперед и сорвала с его темных волос рога с красными блестками, пристроив их на свои – светлые и волнистые. Она была чудесна, ему с трудом удавалось собирать путающиеся мысли, вспоминать, почему она должна умереть.

И тут она сказала:

– А знаешь, ты прав.

– В чем? – спросил Эли.

Его мысли стали ужасно замедленными.

– Я опасна. Я не должна существовать. Но что дает тебе право меня убить?

– Потому что я могу.

– Неудачный ответ, – заявила она, ведя пальцами по его щеке.

А потом она улеглась на него: джинса к джинсе, бедро к бедру, кожа к коже.

– Поцелуй меня снова! – приказала она.

И он послушался.

* * *

Половину времени Серена Кларк жалела, что не умерла, а вторую говорила всем вокруг, что им делать, мечтая, чтобы хоть кто-то не стал этого делать.

Она попросилась, чтобы ее выписали из больницы, – и море медиков расступилось, чтобы ее пропустить, едва успев отключить от капельниц. Поначалу добиваться своего было приятно, хоть и немного странно. Серена всегда была сильной, всегда готова была бороться за то, чего ей хотелось. И бороться стало не нужно, потому что ей никто не противился. Мир вокруг нее обмяк, у всех, с кем она встречалась и с кем заговаривала, глаза стекленели от желания услужить. Отсутствие противодействия, напряжения стало бесить. Когда она объявила родителям, что хочет вернуться к занятиям, те просто кивнули. Преподаватели перестали быть проблемой. Друзья прогибались, прогибались и прогибались перед любой ее прихотью. Парни теряли свой огонь, давали все, чего ей хотелось, – и все, чего даже не хотелось, но о чем она просила от скуки.

Там, где прежде мир Серены склонялся перед ее силой воли, теперь он просто склонялся. Ей не приходилось спорить, не приходилось стараться.

Она чувствовала себя призраком.

И что самое противное, тошно было признаваться, насколько это затягивает и становится необходимым – такое осуществление желаний, даже когда это делало ее несчастной. Стоило ей утомиться от попыток заставить окружающих идти наперекор, и она снова соскальзывала на утешительную власть. Не получалось ее отключить. Даже когда она не приказывала, а только высказывала пожелание, только просила, ее слушались.

Она чувствовала себя божеством.

Она мечтала о людях, которые смогли бы сопротивляться. О воле, которая была бы достаточно сильной, чтобы ей не поддаться.

А потом как-то вечером она разозлилась – очень разозлилась – на парня, с которым встречалась, на его тупой стеклянный взгляд, который стал ей так хорошо знаком, и когда он отказался с ней ссориться, отказался с ней не соглашаться (а по какой-то непонятной выбешивающей причине она не могла приказать ему это: его желание прогнуться побеждало любую попытку направленного на нее насилия), она приказала ему пойти и спрыгнуть с моста.

И он послушался.

Серена помнила, как сидела на кровати, подтянув под себя ноги, и смотрела новости, а подруги сжались на пледе вокруг нее, но не прикасались к ней, потому что их от нее отделяло нечто вроде тонкой стенки – страх или, может, благоговение, и в этот момент Серена поняла, что она не призрак и не божество.

Она – чудовище.

* * *

Эли рассмотрел голубую карточку, которую та девица засунула ему в карман накануне вечером. На одной стороне она написала название кафе при главной библиотеке (оно называлось «Легкий пост») и время, два часа дня. На другой – «Шехерезада», и даже не сделала в этом слове ни одной ошибки. Конечно, Эли понял, что она ссылается на «1001 ночь». Там женщина рассказывала султану истории, никогда не заканчивая их в тот же вечер, чтобы он ее не казнил. Вместо этого она переносила окончание истории на следующий раз.

Пробираясь по университетской территории, он впервые за десять лет чувствовал себя похмельным: тяжелая голова, замедленные мысли. Почти все утро у него ушло на то, чтобы полностью освободиться от принуждения этой девушки, снова счесть ее объектом. Просто объектом.

Он убрал карточку обратно в карман. Он знал, что Серена не появится. Надо быть дурой, чтобы приблизиться к нему после вчерашнего вечера. После того, как он признался в своих намерениях. И все-таки она там оказалась: сидела на летней площадке кафе в темных очках и темно-синем свитере, с распущенными светлыми волосами.

– Ты самоубийца? – спросил Эли, останавливаясь у ее столика.

Она пожала плечами:

– Один раз через это прошла. Наверное, жизнь начала приедаться.

Она приглашающе махнула на пустой стул напротив. Эли взвесил варианты, но убивать ее прямо посреди университетской территории было нельзя, так что он сел.

– Серена, – представилась она, сдвигая очки на макушку. При свете дня глаза у нее оказались даже еще светлее. – Но ты мое имя уже знаешь. – Она отпила немного кофе. Эли промолчал. – Почему ты хочешь меня убить? – спросила она. – И не надо говорить, что просто потому, что можешь.

Мысли соскальзывали у Эли с языка, едва успев оформиться. Он нахмурился, недовольный собственной словоохотливостью.

– ЭО неестественны.

– Ты это уже говорил.

– Мой лучший друг стал таким, и я увидел перемену. Как будто в его тело забрался дьявол. Он убил мою девушку, а потом попытался убить меня.

Он прикусил язык и сумел остановить поток слов. Что его принуждает: ее взгляд или ее голос?

– И потому ты ходишь и обвиняешь всех ЭО, каких только можешь найти, – сказала Серена, – наказываешь их вместо него?

– Ты не понимаешь, – возразил он. – Я пытаюсь защитить людей!

Она улыбнулась из-за чашки. Улыбка получилась невеселой.

– Каких людей?

– Нормальных.

Серена фыркнула.

– Естественных, – не отступал Эли. – ЭкстраОрдинарности не должно существовать. Такие люди не просто получают второй шанс – они получают оружие без инструкции. Без правил. Само их существование преступно. Они ущербны.

С алых губ Серены сбежала улыбка.

– Ты о чем?

– Я хочу сказать, что когда человек оживает в качестве ЭО, он возвращается не целиком. Что-то теряется. – Даже сам Эли, несмотря на благословение, знал, что и в нем что-то исчезло. – Важные вещи, такие как сострадание, равновесие, страх и понимание последствий. То, что может сдерживать их способности, – оно отсутствует. Попробуй меня переубедить. Скажи, что чувствуешь все то же, что и раньше!

Серена подалась вперед, поставив кофейную чашку на стопку книг. Она не стала ему возражать. Вместо этого она спросила:

– А какая способность у тебя, Эли Эвер?

– А почему ты решила, что она у меня есть?

Он старался выплевывать слова как можно быстрее, заполняя потребность ответить. Это была очень маленькая победа – такое парирование, но он видел, что собеседница ее подметила. И тогда ее улыбка стала резче.

– Назови мне свою силу, – потребовала она.

На этот раз он ответил:

– Я исцеляюсь.

Она захохотала – настолько громко, что кое-кто из студентов уставился на нее из-за своих столиков.

– Так вот откуда такое самодовольство!

– Ты о чем?

– Ну, твоя способность не затрагивает больше никого. Она направлена на тебя самого. Так что, с твоей точки зрения, ты не опасен. А остальные – да. – Серена постучала пальцем по стопке книг, и Эли увидел, что среди книг по языку и литературе есть и работы по психологии. – Угадала?

Эли Серена не слишком нравилась. Ему хотелось поведать ей о Божьем Завете, но вместо этого он спросил:

– А как ты догадалась, что я – ЭО?

– Все об этом говорит, – ответила она, снова надевая очки. – Ты переполнен отвращением к себе. Я не осуждаю. Это чувство мне знакомо. – Ее часы пискнули, и она поднялась на ноги. Даже это простое движение было красивым и текучим, как вода. – Знаешь, наверное, мне бы надо было дать тебе меня убить. Потому что ты прав. Хоть мы и возвращаемся обратно, что-то остается мертвым. Пропадает. Мы забываем, кем были. Это страшно, удивительно и чудовищно.

В это мгновение она казалась невероятно печальной, окруженная ореолом света, так что Эли с трудом подавил желание броситься к ней. Что-то в нем дрогнуло. Она напомнила ему Анджи, или вернее – то, что он чувствовал рядом с Анджи, пока все не изменилось. Пока он не изменился. Десять лет он взирал через пропасть на то, чего лишился, и теперь, когда он смотрел на эту девушку, пропасть словно стала сужаться, провал затягиваться, так что его пальцы почти (почти!) коснулись другой стороны. Ему хотелось быть рядом с ней, хотелось сделать ее счастливой, хотелось протянуть руки через разлом и вспомнить… Он прикусил внутреннюю сторону щеки с такой силой, что почувствовал вкус крови, и опомнился. Эти чувства – не его, не естественные, навязанные. Пути назад нет. Он стал таким не случайно. У него есть предназначение. А у этой девицы, у этого чудовища, есть опасный, сложный дар. Это не простое принуждение. Это притяжение. Желание угодить. Потребность угодить. Это ее чувства текут по нему, а не его собственные.

– Мы все – чудовища, – сказала она, собирая свои книги. – Но и ты тоже.

Эли почти ее не слушал, но все равно эти слова начали проникать в него, пока не завладели его разумом. Он резко встал, но она уже отворачивалась.

– Сегодня меня убивать нельзя, – бросила она через плечо. – Я опаздываю на занятия.

* * *

Эли сидел на скамейке рядом со зданием факультета психологии, откинув голову назад. День был отличный: облачный, но не серый, прохладный, но не ледяной, а ветерок, дергавший его за воротник, не давал задремать. Теперь, когда Серена ушла, в голове снова прояснилось, и он понимал, что у него проблема. Ему необходимо убить эту девушку так, чтобы ее не видеть и не слышать. Если она будет без сознания, прикидывал он, то…

– Ну до чего же ты живописный! – Голос был одновременно прохладным и теплым. Прижимая к груди книги, Серена смотрела на него сверху вниз. – О чем ты думал? – спросила она.

– Как тебя убить, – ответил он.

Эта неспособность лгать создавала чувство некой освобожденности.

Серена медленно покачала головой и вздохнула.

– Проводи меня на следующее занятие.

Он встал.

– Скажи-ка, – попросила она, беря его под руку, – вчера на вечеринке, как ты собирался меня убить?

Эли воззрился на облака.

– Усыпить и выпихнуть из окна.

– Как-то холодно, – заметила она.

Эли пожал плечами:

– Но вполне достоверно. Ребятишки на вечеринках напиваются, а сразу после благоразумия теряется именно равновесие. Они падают. Иногда – из окон.

– Вот как, – сказала она, прижимаясь к нему. Ее волосы щекотали ему щеку. – А плащ у тебя есть?

– Издеваешься?

– Значит, предпочитаешь маски.

– Ты к чему это ведешь? – спросил он у следующего здания.

– Ты – герой… – сказала она, поймав его взгляд, – по крайней мере, в твоем толковании. – Она начала подниматься по ступенькам. – Я тебя еще увижу? Ты меня поставил в очередь на преобразование на этой неделе. Я просто спрашиваю, чтобы захватить баллончик с газом. Хотя бы посопротивляться, реализма ради.

Более странной девушки Эли еще не встречал. Он так ей и сказал. Она улыбнулась и ушла в здание.

* * *

Когда Серена снова увидела его на следующий день, глаза у нее засверкали.

Эли ждал ее снаружи, у лестницы, ближе к вечеру, держа в обеих руках по стаканчику кофе. Сумерки пахли мертвыми листьями и далекими кострами. Выдыхая облачка пара, он протянул один стаканчик ей. Она взяла кофе и снова подхватила Эли под руку.

– Мой герой! – сказала она, и Эли улыбнулся понятной только им шутке.

Он почти десять лет ни с кем не сближался. И уж конечно не с ЭО. Однако вот он: гуляет с одной из них в сумерках! И ему это нравится. Он постарался напомнить себе, что это чувство – поддельное, навязанное, попытался убедить себя в том, что это – исследование, что он просто старается понять ее дар и выяснить, как ее устранить… но при этом позволил ей увести себя прочь с университетской территории.

– Значит, ты защищаешь ни в чем не повинный мир от злобных ЭО, – проговорила она, пока они шли рука об руку. – А как ты их находишь?

– У меня есть система.

На ходу он разъяснил ей свой метод. Тщательный отбор объектов на основе трех этапов Лайна. Периоды наблюдений.

– Звучит занудно, – отметила она.

– Так и есть.

– А потом, когда ты их находишь, то просто убиваешь? – Она замедлила шаги. – Без вопросов? Без проверки? Не оценивая, действительно ли они опасны и представляют собой угрозу?

– Раньше разговаривал. Теперь перестал.

– И что дает тебе право играть роль судьи, присяжных и палача?

– Бог.

Ему не хотелось произносить это слово, давать этой странной девушке власть, которую она получила бы, зная о его вере и обладая способностью исказить и прогнуть ее под себя.

Она поджала губы. Это слово повисло между ними в воздухе, но она не стала над ним насмехаться.

– Как ты их убиваешь? – спросила она после довольно долгой паузы.

– Зависит от их способности, – ответил он. – Оптимальный вариант – выстрел из пистолета, но если имеется проблема с металлом, взрывчатыми веществами или обстановкой, приходится искать другой способ. Как с тобой. Ты молодая, и тебя скорее всего хватились бы, что было бы неприятно и исключало преступление. Надо было, чтобы это выглядело, как несчастный случай.

Они свернули в переулок, застроенный невысокими многоквартирными домами и особнячками.

– А какой самый странный способ убийства ты использовал?

Эли задумался:

– Медвежий капкан.

Серена поежилась:

– Подробностей не нужно.

Несколько минут они шли молча.

– Сколько ты этим занимаешься?

– Десять лет.

– Не может быть! – сказала она, покосившись на него. – А сколько тебе лет?

Эли улыбнулся:

– А на сколько я выгляжу?

Они дошли до ее квартиры и остановились.

– На двадцать. Может, на двадцать один.

– Ну, я бы сказал, что по бумагам мне тридцать два. Но я так выгляжу уже десять лет.

– Часть этого твоего исцеления?

Эли кивнул:

– Регенерация.

– Покажи мне! – потребовала Серена.

– Как? – спросил Эли.

Ее глаза блестели.

– При тебе есть оружие?

Эли мгновение колебался, но все-таки достал из-под куртки «Глок».

– Дай мне!

Эли протянул ей пистолет, но у него хватило самообладания на то, чтобы при этом нахмуриться. Серена немного отошла от него и прицелилась.

– Подожди! – остановил ее Эли. Он осмотрелся. – Может, все-таки не на улице? Давай зайдем в дом.

Серена пристально посмотрела на него, а потом, улыбнувшись, повела его внутрь.

X

Днем

Отель «Эсквайр»

– Виктор отправил тебе послание, – заметила Серена, проведя кончиками пальцев по примитивному изображению Сидни. На уголке листка оказалось красновато-коричневое пятнышко, и она на мгновение задумалась о том, чья это кровь. – Ты собираешься отправить ответное?

Она смотрела, как ответ неохотно выкарабкивается по горлу Эли.

– Не знаю как, – признался он тихо.

– Он ведь здесь, в городе, – сказала она.

– А еще – миллионы других людей, Серена, – проворчал Эли.

– И все они на твоей стороне, – напомнила она ему. – Или могли бы оказаться. – Взяв Эли за руку, она заставила его встать с кресла. Положив ладонь ему на спину, она притянула его к себе, так что они соприкоснулись лбами. – Позволь мне помочь.

Она наблюдала за тем, как он стискивает зубы. Эли не мог ей противиться, по-настоящему не способен был – но пытался. Она видела напряжение у него в глазах, морщинки между бровей: он боролся с ее принуждением. Каждый раз, когда она задавала какой-то вопрос. Каждый раз, когда отдавала небольшой приказ. Наступала пауза, словно Эли пытался усвоить ее распоряжение, выкрутить его так, чтобы оно стало его собственным. Как будто он способен был вернуть себе самостоятельность. Он не мог, но ей так нравилось наблюдать за его попытками! Они давали ей точку опоры. Она впитывала их, смаковала его сопротивление. А потом, ради него самого, заставляла склониться.

– Эли, – повторила она ровным непреклонным тоном, – позволь мне тебе помочь.

– Как? – спросил он.

Она запустила руку ему в карман и достала его мобильник.

– Позвони следователю Стеллу. Скажи ему, что нам нужно встретиться с полицейскими Мирита. Со всеми полицейскими Мирита.

В городе был не только Виктор. Тут была и Сидни. Найди одного – найдешь и вторую: рисунок ясно говорил им это.

Эли уставился на телефон.

– Это слишком публично, – сказал он, пытаясь соображать, хотя его пальцы уже сами набирали номер. – Это привлечет к нам слишком много внимания. Я столько продержался только потому, что оставался в тени.

– Это единственный способ их выманить. И потом, тебе тревожиться не о чем. Не забывай: ты ведь герой.

Он сухо засмеялся, но больше не возражал.

– Тебе нужна маска? – поддразнила она его, снимая очки с головы и надевая их ему на нос. – Или очков хватит?

Эли провел большим пальцем по мобильнику, еще секунду помедлив. И пошел звонок.

XI

Прошлой осенью

Миритский университет

Серена Кларк жила одна. Эли понял это сразу, как вошел, когда она снимала туфли у двери. В квартирке было чисто, тихо и однородно. Тут ощущался единый вкус, да и Серена не стала озираться, высматривая чужое присутствие, а сразу повернулась и подняла пистолет.

– Постой, – сказал Эли, скидывая куртку. – Это моя любимая. Предпочел бы не делать в ней дырок.

Он вытащил из кармана цилиндрик и перебросил ей.

– Ты хоть умеешь пользоваться пистолетом? – уточнил он.

Серена кивнула, навинчивая на ствол глушитель.

– Много лет смотрела детективы. А еще как-то нашла отцовский «кольт» и поучилась. Банки в лесу и все такое.

– Меткость приличная?

Эли расстегнул рубашку и снял ее, бросив на столик у двери, куда уже пристроил и куртку. Серена прошлась по нему благосклонным взглядом – с головы до ног и обратно, а потом нажала на курок. Он ахнул и попятился: на плече расплылось красное пятно. Боль была короткой и яркой, пуля прошла навылет и застряла в стене у него за спиной. Он увидел, как у Серены округлились глаза при виде моментально закрывающейся раны и заживающей кожи. Она медленно хлопнула в ладоши, так и не выпустив из руки пистолет. Эли потер плечо и посмотрел ей прямо в глаза.

– Теперь довольна? – буркнул он.

– Не куксись, – сказала она, кладя пистолет на столик.

– Если я исцеляюсь, – ворчливо проговорил он, протягивая руку за рубашкой, – то это еще не значит, что мне не больно.

Серена поймала его за руку, а второй рукой повернула к себе его лицо, удерживая взгляд.

– Хочешь, поцелую, где болит? – предложила она, чуть прикоснувшись губами к его губам. – Станет легче?

И у него в груди снова возник тот странный трепет, похожий на желание, запылившийся и не проявлявший себя уже десять лет, но именно он. Может, это просто фокус. Может, это чувство – эта простая, смертная боль – не исходит от него. А может, и нет. Он быстро кивнул, ровно настолько, чтобы их губы встретились. Она повернулась и повела его в спальню.

– Не убивай меня сегодня, – добавила она, уводя его в темноту.

А он об этом даже и не думал.

* * *

Серена с Эли лежали рядом на смятых простынях лицом друг к другу. Она водила пальцами по его щеке, горлу, груди. Казалось, ее руку заворожило то место, в которое она выстрелила, теперь в почти темной комнате там была только гладкая кожа. А потом ее рука прошлась по его ребрам и достигла спины, остановившись на паутине старых шрамов. Она тихо ахнула.

– Они от прежних времен, – пояснил он тихо. – Сейчас следов ни от чего не остается. – Ее губы приоткрылись, но прежде чем она успела спросить, что случилось, он добавил: – Пожалуйста. Не спрашивай.

И она не стала. Вместо этого она вернула руку на его незатронутую шрамами грудь и остановила ладонь у его сердца.

– Куда ты поедешь, когда меня убьешь?

– Не знаю, – честно ответил он. – Придется начинать заново.

– И с ней ты тоже переспишь? – спросила она.

Эли рассмеялся:

– Соблазнение в мои методы не входит.

– Ну что ж: тогда я чувствую себя особенной.

– Это так.

Он произнес эти слова шепотом. И они были правдой. Особенная. Другая. Завораживающая. Опасная. Ее рука соскользнула на постель, и он решил, что она, наверное, заснула. Ему нравилось наблюдать за ней вот так: зная, что может ее убить, но не желая этого делать. Благодаря этому у него появлялось ощущение, что он снова управляет событиями. Или близок к этому. Встреча с Сереной походила на сон – на интерлюдию. Благодаря ей Эли снова почувствовал себя человеком. Благодаря ей он забывал.

– Должен быть более простой способ, – сонным голосом проговорила она, – находить их… если бы ты смог входить в нужные сети…

– Если бы только, – прошептал он.

И они заснули.

* * *

В залитой солнцем комнате было прохладно. Эли содрогнулся и сел. Постель рядом с ним была пуста. Он нашел брюки, а потом несколько минут безуспешно искал рубашку, пока не вспомнил, что она осталась у входной двери. Он прошлепал по коридору босиком. Пистолет так и лежал на столике, и Эли заправил его за пояс брюк сзади, а потом прошел на кухню сварить себе кофе.

Его всегда интересовали кухни. То, как люди организуют свою жизнь, какими шкафчиками пользуются, где держат продукты и какие именно продукты предпочитают. Последние десять лет он изучал людей – и не переставал изумляться тому, как много о них рассказывают их жилища. Их спальни, ванные, чуланы – это понятно, но и кухни тоже. Кофе у Серены лежал на нижней полке навесного шкафа над столом – у самой мойки, и это показывало, что она много его пьет. Небольшая кофеварка – от двух до четырех чашек – стояла прямо у кафельной стены: очередное указание на то, что она живет одна. Квартирка была слишком хорошей для младшекурсницы, получение такой можно приравнять к выигрышу в лотерее. Вытаскивая фильтр, Эли рассеянно подумал, не добилась ли она и этого с помощью своей способности.

Кофейные чашки он обнаружил слева от мойки – и включил кофеварку, нетерпеливо ожидая, когда кофе будет готов. Как только процесс завершился, он наполнил свою чашку и отпил глоток. Теперь, когда он остался один, разум дисциплинированно возвратился к вопросу о том, как именно он будет устранять Серену, и тут входная дверь открылась, и она вошла в квартиру в сопровождении двоих мужчин. Один был обычным полицейским, а вторым оказался следователь Стелл. У Эли екнуло сердце, однако он сумел сдержанно улыбнуться поверх края чашки и привалиться спиной к шкафчику, чтобы спрятать пистолет, заправленный в брюки сзади.

– Доброе утро, – поздоровался он.

– Утро… – откликнулся Стелл. Эли увидел, как по его лицу разливается недоумение – на фоне оцепенелого спокойствия, которое Эли тут же опознал как воздействие Серены. Прошло уже десять лет, за которые локлендское дело отошло в разряд глухарей, но все это время Эли постоянно вспоминал Стелла и оглядывался, проверяя, не идет ли тот по его следам. Стелл этого не делал – однако сейчас явно узнал Эли (а как же иначе, ведь Эли превратился в фотографию, не меняясь). Однако ни он, ни пришедший с ним полицейский не потянулись за оружием, что уже выглядело многообещающе. Эли посмотрел на Серену: та лучилась улыбкой.

– У меня для тебя подарок, – объявила она, указывая на своих спутников.

– Право, не стоило, – медленно произнес Эли.

– Это – Фредерик Дейн и его начальник, следователь Стелл.

– Мистер Кардейл, – кивнул Стелл.

– Теперь моя фамилия Эвер.

– Вы двое знакомы? – спросила Серена.

– Следователь Стелл работал с делом Виктора, – пояснил Эли. – Тогда, в Локленде.

У Серены расширились зрачки. Эли рассказал ей о том дне. Он выпустил большую часть подробностей, и теперь, глядя на единственного человека, имеющего все основания подозревать его в нечестной игре… возможно, в ЭкстраОрдинарной игре… он пожалел, что не поведал ей всей правды.

– Прошло немало времени, – заметил Стелл, – а вы не изменились, мистер Кар… Эвер. Совершенно.

– Что вас привело в Мирит? – оборвал его Эли.

– Получил перевод несколько месяцев назад.

– Смена обстановки?

– Расследование вспышки насилия.

Эли сознавал, что ему следовало поменять место и образ действия, но все шло по накатанной. Мирит привлекал к себе большое количество ЭО – благодаря большой численности населения и множеству темных уголков. Люди приезжали в этот город, считая, что смогут спрятаться. От него – не могли.

– Эли, – укорила его Серена, – ты портишь мой сюрприз. Мы со Стеллом и Дейном хорошо так поболтали, и все улажено. Они будут нам помогать.

– Нам? – переспросил Эли.

Серена повернулась обратно к полицейским и улыбнулась:

– Присаживайтесь.

Оба мужчины послушно сели за кухонный стол.

– Эли, ты не мог бы налить гостям кофе?

Эли не понимал, как это сделать, не поворачиваясь спиной (и пистолетом) к копам, и вместо этого потянулся к Серене, привлекая ее к себе. Еще одна маленькая демонстрация неповиновения. Со стороны его движение выглядело непринужденным объятием любовника, но он крепко ее ухватил.

– Что ты делаешь? – рыкнул он ей в ухо.

– Я подумала, – ответила она, откидывая голову ему на грудь, – какое это скучное занятие – поиски каждого ЭО. – Она даже не потрудилась понизить голос. – А потом мне пришло в голову, что должен быть способ проще. Оказалось, что в полицейском управлении Мирита существует база данных с подозрительными личностями. Конечно, она не предназначена для ЭО, но поисковая матрица… это ведь так называется, да? – Тут Дейн энергично кивнул. – Ага, так вот: она достаточно широкая, так что и для этого ее можно использовать. – Казалось, Серена очень горда собой. – Так что я пошла в отделение и попросила, чтобы меня отвели к кому-то, кто участвует в расследованиях ЭО (помнишь, ты говорил мне, что некоторых для этого готовят), и дежурный привел меня к этим милым джентльменам. Сержант Дейн – протеже Стелла, и они оба согласились поделиться с нами своим поисковиком.

– Опять тут какие-то «мы», – громко сказал Эли.

Серена проигнорировала его слова.

– Думаю, мы уже все обсудили. Ведь так, сержант Дейн?

Долговязый мужчина с темным ежиком волос кивнул и положил на стол тонкую папку.

– Первая партия, – объявил он.

– Спасибо, сержант, – сказала Серена, забирая папку. – Это на какое-то время нас займет.

«Нас. Нами. Мы. Что тут, к черту, происходит?»

Но в своем смятении Эли все-таки не схватился за пистолет и сосредоточился на тех инструкциях, которые Серена начала раздавать полицейским.

– Мистер Эвер будет охранять покой города, – сообщила она им, сверкая голубыми глазами. – Он ведь герой, правда, сержант?

Сержант Дейн кивнул. Стелл сначала просто смотрел на Эли, но в конце концов кивнул и он.

– Герой! – повторили оба.

XII

Днем

Стройка «Фалкон прайс»

Дейн тихо скулил на полу.

Виктор откинулся на раскладном стуле, сцепив руки за головой. Одна рука некрепко держала раскладной нож, лезвие которого легло на его светлые волосы. В этом особой необходимости не было, однако его способность работала лучше, когда усиливала уже существующий источник боли. Сержант Дейн скорчился на цементном полу: рваная форма, потеки крови… Виктор был рад, что Митч подстелил кусок пленки. Он немного увлекся: так давно не удавалось размяться, дать себе волю. Это проясняло мысли. Успокаивало.

Руки у Дейна были по-прежнему надежно стянуты за спиной, а вот пленка со рта отошла, и рубашка прилипла к мокрой от пота и крови груди. Конечно, он назвал коды доступа в базу данных, и притом быстро – Виктор проверил их через мобильник, чтобы убедиться. А потом, после еще некоторого поощрения, он рассказал Виктору все, что знал о следователе Стелле: о начале карьеры в Локленде, переводе из-за цепочки убийств (несомненно, тут поработал Эли) и обучении самого Дейна. Оказалось, что сейчас все полицейские осваивают правила работы с ЭО, независимо от того, относятся ли они к группе скептиков или верящих, но как минимум один человек в каждом участке знает больше минимальных приемов, изучает характерные показатели – и возглавляет расследование в тех случаях, когда появляются хотя бы подозрения на ЭО.

Десять лет назад в Локленде таким человеком был Стелл, и сейчас здесь он выполняет те же функции, подготавливая Дейна себе на смену. Но это не все: Эли каким-то образом удалось убедить следователя, занимавшегося расследованием дела против него, помогать ему.

Виктор изумленно качал головой, выпытывая у Дейна все подробности. Эли не переставал его удивлять. Если бы они со Стеллом сотрудничали со времен Локленда, это было бы одно, но такая договоренность возникла недавно: Стелл с Дейном помогали Эли, только начиная с этой осени. С помощью какого мошенничества Эли сумел получить поддержку полицейского управления Мирита?

– Сержант Дейн, – сказал Виктор. При звуках его голоса того передернуло. – Вы не расскажете мне о своих контактах с Эли Эвером?

Дейн не ответил. Виктор встал и носком ботинка перевернул его на спину.

– Ну? – хладнокровно спросил он, наваливаясь сержанту на переломанные ребра.

Дейн заорал, но как только крик перешел в хриплое дыхание, сказал:

– Эли… Эвер… герой.

Виктор сдавленно хохотнул и сильнее надавил Дейну на грудную клетку.

– Кто тебе это сказал?

Лицо полицейского изменилось: его выражение стало суровым, но удивительно спокойным:

– Серена.

– И ты поверил?

Сержант Дейн посмотрел на Виктора так, словно не мог понять вопроса.

И тут Виктор вдруг все понял:

– А что еще сказала Серена?

– Чтобы мы помогали мистеру Эверу.

– И вы ее послушались?

Сержант Дейн недоуменно подтвердил:

– Конечно.

Виктор мрачно усмехнулся.

– Конечно, – повторил он, вытаскивая пистолет.

Он потер глаза, тихо выругался и дважды выстрелил сержанту в грудь. Он стал первым человеком, которого Виктор убил после Анджи Найт (если не считать одного заключенного, когда он только осваивал свои методы в тюрьме), и в первый раз убийство было преднамеренным. И дело было не в том, что он избегал убийств: просто от мертвецов никакого проку не было, ведь трупы боли не чувствовали. Что до убийства Дейна, то это было прискорбно, но необходимо, а то, что он практически не испытывал сожалений, могло бы волновать Виктора сильнее (или хотя бы заслужить короткий самоанализ), если бы он не был так занят попытками вернуть мертвеца обратно.

Услышав приглушенные выстрелы, Митч поднырнул под пленку, закрывавшую вход в комнату. Он уже натянул перчатки, а под мышкой принес лишний кусок пленки – на всякий случай. Посмотрев на тело полицейского, он вздохнул, но едва начал поднимать с пола пленку, а вместе с ней Дейна, как Виктор вскинул руку, останавливая его.

– Оставь его, – распорядился он, – и приведи Сидни.

Митч помедлил:

– По-моему, не…

Виктор резко развернулся к нему:

– Я сказал – пойди и приведи ее.

С очень недовольным видом Митч все-таки послушался, оставив Виктора наедине с трупом.

XIII

Прошлой осенью

Миритский университет

Серена проводила уходящих полицейских и вернулась на кухню, где обнаружила бледного Эли, опирающегося на мойку. Он сгруппировался, а напряженность на его лице стала тем выражением, которого она не наблюдала в своем присутствии со своего несчастного случая. Это зрелище необычайно ее взволновало. Казалось, он полон гнева. На нее. Она смотрела, как он вытащил пистолет из-за спины и положил на кухонный стол, но не убрал с него руку.

– Мне надо тебя убить, – прорычал он. – Правда, надо.

– Но ты этого не сделаешь.

– Ты с ума сошла. Стелл ведь расследует мои убийства, а ты взяла и привела его.

– Я не знала про тебя и Стелла, – беззаботно откликнулась Серена. – Но на самом деле так даже лучше.

– Это еще почему?

– Потому что весь смысл был в том, чтобы тебе продемонстрировать.

– Что ты не в себе?

Она надулась:

– Нет. Что я полезнее тебе живой.

– А мне казалось, ты самоубийца, – возразил Эли. – И то, что ты привела человека, от которого я десять лет скрываюсь, отнюдь не располагает меня к тебе, Серена. Тебе не кажется, что Стелл в голове уже складывает кусочки мозаики – где-то там, за теми чарами, что ты на него наложила?

– Успокойся, – просто сказала она.

И на ее глазах гнев начал уходить, как он ни старался удержать ускользающее чувство. Ей было любопытно, каково это – находиться под ее воздействием.

Плечи у Эли расслабились, и он убрал руку с пистолета. Серена начала листать папку, которую им оставил сержант Дейн. Она вытащила из папки листок бумаги, бросив остальные на стол. Ее глаза рассеянно скользили по распечатке. Мужчина лет двадцати пяти, который был бы красив, если бы не шрам, перекосивший один глаз и прочертивший линию до самой шеи.

– А как насчет твоей сестры? – спросил Эли, подливая себе кофе: у него наконец-то перестали трястись руки.

Серена нахмурилась и оторвалась от чтения.

– А что насчет нее?

– Ты сказала, что она – ЭО.

Она и правда сказала? Неужели это стало одним из тех признаний, которые шепчут в полусне, в том состоянии, когда на волю выходят мысли, мечты и страхи?

– Выбирай еще раз, – сказала она, стараясь спрятать беспокойство и кивая на папку.

Ей не хотелось думать о Сидни. Не сейчас. Способность сестры вызывала у Серены тошноту, не из-за самого ее таланта, а потому, что он означал: Сидни повреждена точно так же, как сама Серена, как Эли. Лишилась каких-то частей. Она не виделась с Сидни после того, как ушла из больницы. Ей невыносима была даже мысль о том, чтобы на нее смотреть.

– Что она может делать? – не отступал Эли.

– Не знаю, – соврала Серена. – Она просто девчонка.

– Как ее зовут?

– Не ее! – отрезала она. А потом, снова улыбаясь, она протянула Эли данные, которые держала в руке. – Попробуй с этим. По-моему, будет непросто.

Эли несколько секунд смотрел на нее и только потом протянул руку за листком бумаги.

XIV

Днем

Отель «Эсквайр»

Эли дожидался соединения и смотрел, как Серена идет на кухню. Наконец гудки прекратились и прозвучал отрывистый ответ:

– Стелл слушает. В чем дело?

– Это Эвер, – сказал Эли, снимая идиотские очки.

Серена возилась с кофейником, но по наклону ее головы и бесшумным движениям он определил, что она подслушивает их разговор.

– Слушаю, мистер Эвер, – произнес следователь. Эли не понравилось, как тот произнес его имя, чуть повысив тон в конце. – Чем могу быть полезен?

Даже набирая номер, Эли не смог определиться, действительно ли звонок Стеллу – хорошая идея или ему просто так кажется, потому что ее высказала Серена. Начав говорить со следователем, он понял, что это отнюдь не удачная мысль. На самом деле она очень неудачная. В течение последних девяти с половиной лет Эли был призраком, оставаясь незаметным, несмотря на растущее количество устранений и не меняющееся лицо (совмещать анонимность с бессмертием было очень нелегко). Ему удавалось ускользать от Стелла до тех пор, пока Серена не подключила следователя к его деятельности, но даже после этого все, что бы Эли ни делал, он делал один. Он не доверял другим – ни сведения, ни способность и уж, конечно, ни то и другое одновременно. Риск был высоким – вероятно, даже слишком высоким.

А польза? Промыв мозги всей полиции, он обеспечит себе их поддержку в отношении Виктора и других объектов и получит санкцию на последующие казни… устранения. Однако для этого он должен будет привязать себя к той самой персоне, которой не мог доверять – и перед которой не мог устоять. Копы будут слушаться не его, на самом-то деле. Они будут слушаться Серену. Она встретилась с ним взглядом и улыбнулась, поднимая кружку. Он покачал головой: «Нет». Мелочь, которая вызвала у нее улыбку. Она все равно принесла ему кофе – вложила кружку в пустую руку и загнула вокруг ручки его пальцы вместе со своими.

– Мистер Эвер? – поторопил его Стелл.

Эли судорожно сглотнул. Хорошая это мысль или плохая, одно он знал точно: упускать Виктора нельзя.

– Мне нужно устроить встречу, – сказал он следователю, – со всеми работниками полиции. Как можно скорее.

– Я всех вызову. Но собраться здесь они смогут не сразу.

Эли посмотрел на часы. Было почти четыре.

– Буду в шесть. И предупредите сержанта Дейна.

– Скажу, если смогу найти.

Эли нахмурился:

– Вы о чем?

– Я только что приехал с места преступления в банке с твоим парнем, Линчем, а Дейна не видел. Наверное, вышел покурить.

– Наверное, – отозвался Эли. – Держите меня в курсе.

Он закончил разговор и на секунду задумался, вертя мобильник в руках.

– Что случилось? – спросила Серена.

Эли не ответил. Он смог удержаться от ответа – но только потому, что сам не знал. Может, ничего не случилось. Может, коп ушел обедать или решил пораньше закончить работу. Или, может… Его чувства подавали тревожный сигнал, точно так же, как это было, когда интонация у Стелла изменилась. Точно так же, как тогда, когда он знал, что выполняет волю Серены, а не действует сам по себе. Так же бывало, когда что-то шло не так. Он не задумывался над этим ощущением. Он доверял ему не меньше, чем тому умиротворению, которое наступало после убийства.

Вот почему Эли набрал номер сержанта Дейна.

В трубке шли редкие гудки.

Шли.

И шли.

И шли.

* * *

Виктор расхаживал по выпотрошенной комнате в недостроенной высотке и размышлял над проблемой Серены Кларк, которая, как выяснилось, оказалась весьма влиятельной личностью. Неудивительно, что Эли оставил ее при себе. Виктор понимал, что ее придется убить очень, очень быстро. Он обвел взглядом помещение, оценивая его возможности и варианты своих действий, однако взгляд постоянно возвращался к трупу Дейна, распластанному в центре на защитной пленке. Виктор решил, что следует постараться свести к минимуму признаки пыток – ради Сидни.

Он встал на колени рядом с трупом и начал его распрямлять, укладывать руки и ноги так, чтобы тело выглядело естественнее. Заметил у Дейна на пальце серебряное обручальное кольцо – стянул его и положил Дейну в карман – и уложил руки вдоль тела. Сделать что-то, чтобы тело казалось менее мертвым, он не мог: это будет задачей для самой Сидни.

Спустя несколько минут, когда вернувшийся Митч отодвинул пластик, пропуская Сидни внутрь, Виктор гордо оценил дело своих рук. Дейн казался почти умиротворенным (если не считать порезанной формы и крови), однако Сидни, когда посмотрела на труп, застыла, тихо вскрикнув.

– Это плохо, да? – спросила она, указывая на бляху у трупа на груди. – Убивать копов плохо.

– Только если это хорошие копы, – уточнил Виктор. – А он им не был. Этот коп помогал Эли находить ЭО. Если бы тебя не выдала Серена, это сделал бы вот он.

«Пока находился под чарами Серены», – подумал он, но вслух говорить не стал.

– Ты его поэтому убил? – тихо спросила Сидни.

Виктор нахмурился.

– Не важно, почему я это сделал. Важно, чтобы ты его вернула обратно.

Сидни недоуменно заморгала:

– А зачем мне это делать?

– Потому что это нужно сделать, – ответил он, перенося основной вес тела с одной ноги на другую. – Обещаю сразу же снова его убить. Мне просто надо кое-что проверить.

Сидни нахмурилась:

– Я не хочу его возвращать.

– А мне плевать! – вдруг рявкнул Виктор, и воздух вокруг него загудел.

Митч рванулся вперед, загораживая своим массивным телом Сидни, да и сам Виктор успел опомниться и не потерять власти над собой. Похоже, эта вспышка стала неожиданностью для всех троих, и, глядя на остальных – верного стража и невероятную девчушку, Виктор почувствовал стыд… или, вернее, бледное его подобие. Он не может себе позволить остаться без них (без их помощи, поправился он) – только не сегодня. Он втянул силу в себя и поморщился, отпуская ее.

– Извините, – сказал он, тихо выдыхая.

Митч сделал небольшой шаг в сторону, но Сидни не бросил.

– Чересчур, Виктор, – рыкнул он, демонстрируя нетипичную отвагу.

– Знаю, – признал Виктор, передернув плечами. Хотя он и убрал свою силу, желание причинить кому-нибудь боль осталось, свернувшись в нем тугой пружиной, но Виктор заставил его не проявляться, спрятаться еще ненадолго, пока он не разыщет Эли. – Извини, – снова сказал он, глядя на хрупкую светловолосую девочку, по-прежнему почти заслоненную Митчем. – Я понимаю, что тебе не хочется этого делать, Сидни. Но остановить Эли я смогу только с твоей помощью. Я стараюсь защитить тебя и Митча. И себя. Я стараюсь защитить нас всех, но один я не справлюсь. Нам нужно действовать сообща. Так ты это сделаешь? – Он продемонстрировал ей свой пистолет. – Я не дам копу ничего тебе сделать.

Она чуть помедлила, но все-таки присела у трупа, стараясь не коснуться крови.

– А он заслужил второй шанс? – тихо спросила она.

– Не надо так на это смотреть, – ответил Виктор. – Он получит всего секунду. Только чтобы ответить на один вопрос.

Сидни вздохнула и прижала пальцы к чистому участку на рубашке сержанта. Спустя мгновение Дейн охнул и сел, а Сидни отпрянула к Митчу и уцепилась за его локоть.

Виктор посмотрел на сержанта Дейна.

– Еще раз скажи мне про Эвера, – приказал он.

Сержант посмотрел ему в глаза:

– Эли Эвер – герой.

– Вот досада! – фыркнул Виктор и еще три раза выстрелил в грудь сержанта.

Сидни отвернулась и уткнулась лицом Митчу в рубашку, а Дейн рухнул на застеленный пленкой цемент таким же мертвым, каким был до этого.

– Но теперь мы знаем точно, – сказал Виктор, пихая труп носком ботинка.

Митч посмотрел на него поверх светловолосой макушки Сидни, и на его лице второй раз за эти две минуты отразилась смесь ужаса и гнева.

– На кой хрен это было, Вейл?

– Способность Серены Кларк, – объяснил Виктор. – Она говорит людям, что им делать. – Он снова заправил пистолет за ремень. – Вернее, что думать. – Он махнул на труп. – И похоже, эту связь не разорвала даже смерть.

«Вернее, смерть сержанта», – уточнил он мысленно.

– У нас здесь все.

Сидни застыла совершенно неподвижно. Она отпустила Митча и обхватила себя руками, словно пытаясь согреться. Виктор подошел к ней, но стоило ему попытаться дотронуться до ее плеча, как она отпрянула. Он опустился перед ней на колено, так что заглянуть ей в глаза он мог немного снизу вверх.

– Твоя сестра и Эли думают, что они – команда. Но по сравнению с нами они – ничто. А теперь пошли, – добавил он, выпрямляясь. – Похоже, ты замерзла. Куплю тебе горячего шоколада.

Ее ледяные голубые глаза встретились с ним, и казалось, что она собирается что-то сказать, однако такой возможности ей не представилось, потому что в этот момент Виктор услышал звонок телефона. Это был не его телефон, и не телефон Митча, судя по его лицу. А Сидни свой, наверное, оставила в отеле, потому что даже не потянулась к карману. Обыскав сержанта, Митч нашел мобильник и достал его.

– Брось здесь, – посоветовал Виктор.

– Думаю, на этот раз ты захочешь ответить, – объявил Митч, перебрасывая ему мобильник. На месте идентификации звонящего на экране появилось всего одно слово.

«ГЕРОЙ».

Виктор сверкнул жесткой, мрачной улыбкой, с треском повернул шею и ответил на звонок.

– Дейн, ты где? – рявкнул звонящий.

При звуке этого голоса все в Викторе напряглось, но он не ответил. Он не слышал этого голоса десять лет, но это не имело значения: этот голос, как и все в Эли Эвере, совершенно не изменился.

– Сержант Дейн? – произнесли снова.

– Боюсь, ты его не успел застать, – сказал наконец Виктор.

Говоря, он прикрыл глаза, наслаждаясь секундным молчанием, наступившим в трубке. Если сосредоточиться, то можно себе представить, как напрягается Эли, услышав его голос.

– Виктор! – выдавил Эли.

Это слово прозвучало кашлем, словно звуки застряли у него в груди.

– Должен признать, что это хитро придумано, – сказал Виктор, – использовать базу данных полиции для поиска объектов. Я немного обижен тем, что все еще там не появился, но всему свое время. Я ведь только приехал.

– Ты в городе.

– Конечно.

– Тебе не уйти! – заявил Эли.

Появившаяся в его голосе бравада немного замаскировала потрясение.

– А я и не собираюсь, – ответил Виктор. – Увидимся в полночь.

Он завершил звонок, сломал мобильник пополам и бросил обе части на труп Дейна. В наступившем молчании он несколько секунд смотрел на тело, а потом поднял голову.

– Прошу прощения. Теперь можно заняться уборкой, – сказал он Митчу, который уставился на него с отвисшей челюстью.

– В полночь? – прорычал Митч. – В полночь? Типа этой ночью?

Виктор посмотрел на часы. Было уже четыре.

– «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня».

– Мне почему-то кажется, что Томас Джефферсон имел в виду совсем не это, – проворчал Митч.

Виктор его не слушал. Все утро его мысли метались, но теперь, когда решение было принято и до заключительного момента оставались считаные часы, бушующая энергия утихомирилась, и на него наконец нашло спокойствие. Он снова посмотрел на Сидни:

– Так как насчет горячего шоколада?

* * *

Скрестив руки на груди, Митч провожал их взглядом: у спешившей за Виктором Сидни подпрыгивали пряди светлых волос. Когда она схватила его за руку ледяными пальцами, ее била дрожь. Та глубокая дрожь, которая вызывается не столько морозом, сколько испугом. Ему хотелось что-нибудь сказать, спросить у Виктора, о чем тот думает, напомнить ему, что он ставит на кон не только свою собственную жизнь. Но к тому моменту, как он нашел то самое слово, которое следовало произнести, одно короткое, простое, действенное слово – «СТОЙ!», было уже слишком поздно. Они ушли, а Митч остался один в обтянутой пленкой комнате. В результате он постарался проглотить это слово и то чувство безнадежности, которое к нему прилагалось, и, повернувшись к трупу полицейского, принялся за дело.

XV

Очень давно

Разные города

Митчелл Тернер был проклят.

Так было всегда.

Неприятности следовали за ним по пятам, шли за ним тенью, как он ни старался оставаться в свете добра. В его руках хорошие вещи ломались, а плохие – росли. И этому немало поспособствовало то, что его мать умерла, отец сбежал, а тетка, только взглянув на него, поспешно отмахнулась, предоставив Митчу мотаться между домами опекунов, которые больше походили на гостиницы, – заселяясь и съезжая, нигде не пуская корней.

Большая часть его проблем проистекала из того, что большинство людей считали, будто габариты и интеллект находятся в обратно пропорциональной зависимости. Глядя на него и его мощную фигуру, окружающие решали, что он тупой. А Митч тупым не был. На самом деле он был умным. Очень умным. А когда ты настолько крупный и настолько умный, то влипнуть в неприятности очень просто. Особенно если ты проклят.

К шестнадцати годам Митч перепробовал все, начиная с подпольных боев и кончая избиением бандитов, влезших в долги людям, которые любят деньги. И тем не менее свой первый срок он мотал вовсе не за это. На самом деле в тот раз он был невиновен.

Проклятие Митча – «мальдисьон», как это называла испанка, у которой он какое-то время жил в приемной семье, – заключалось в том, что плохое происходило вокруг него. Та женщина даже не догадывалась о мрачных масштабах (она говорила больше о разбитых тарелках, бейсбольных мячах, влетавших в окна, и оштрафованных водителях), но Митч страдал колоссальным синдромом «не в том месте и не в то время», а если принять во внимание его многочисленные и по большей части незаконные занятия, то алиби ему получать было сложновато.

Вот почему, когда за две улицы от него драка пошла неудачно и появился труп, а у Митча обнаружились ссадины на костяшках, оставшиеся после нелегального боя, выигранного накануне, для него дело выглядело плохо. В тот раз обошлось, но не прошло и двух недель, как все повторилось. Погиб еще один человек. Это было странно и пугающе – и, хоть Митч и сам не хотел себе в этом признаваться, даже интересно. Или было бы, если бы Митч снова не оказался подозреваемым. Это уже становилось проблемой, такая цепочка трупов, потому что, хоть не он их убивал, с точки зрения полиции это выглядело именно так, в результате чего после третьей смерти в столичном отделении полиции решили, что проще будет его запереть. Просто на всякий случай. «Громила». «Обуза общества». «Вопрос времени». Такими фразами перебрасывались люди, игравшие с его жизнью в пятнашки.

Вот так, из-за проклятия и статьи, которую Митчелл Тернер не заслужил, он сел в тюрьму.

* * *

Четыре года.

Сама тюрьма у него особого протеста не вызывала. Он хотя бы был своим. В обычной жизни люди, только посмотрев на него, крепче прижимали к себе бумажники и ускоряли шаг. Копы, только посмотрев на него, думали: «Виновен… или будет». А вот в тюрьме, только посмотрев на него, заключенные думали: «Надо, чтобы он был на моей стороне», или «С ним лучше не связываться», или «Да он мне одной рукой череп расплющит», или еще что-то гораздо более полезное. Его габариты стали статусообеспечивающими, хоть это и лишало Митча радости светской беседы, а надзиратели смотрели скептически, когда он брал книгу в библиотеке или употреблял слово длиннее двух слогов. Почти все время он проводил в попытках взломать всевозможные защиты и брандмауэры тюремных компьютеров – больше от скуки, чем из желания причинить реальный ущерб. Ну, хотя бы проклятие там оставило его в покое.

К моменту выхода из тюрьмы внешне Митч стал еще больше подходить для навязанной ему роли. Внушительный подросток превратился в громадного взрослого, отмеченного первой из своих многочисленных наколок. На свободе он продержался полтора месяца, после чего проклятие опять его настигло. Митч получил работу по развозу товаров – в основном потому, что способен был выгрузить в четыре раза больший вес, чем любой другой грузчик, и потому, что ему нравился физический труд. Пусть умственно он был создан для работы в офисе, однако вряд ли смог бы уместиться за обычным письменным столом. И все шло гладко: дерьмовая квартирка и дерьмовая зарплата, но все по закону… пока кого-то не забили до смерти в нескольких кварталах от того места, где его бригада разгружала персики. Стоило копам увидеть Митча, как его арестовали. Сбитых костяшек не было, и двое из бригады свидетельствовали, что он все это время таскал фрукты, но это не имело значения. Митч немедленно отправился обратно за решетку.

Благодаря хорошему поведению и потрясающему отсутствию улик Митч освободился в считаные недели, но с нетипичным цинизмом решил, что раз уж ему все равно придется возвращаться в тюрьму (а с учетом проклятия, вопрос стоял только о том, когда, а не если), то ему стоит действительно совершить преступление: отсидка за других удовлетворения не приносила. И вот Митч принялся планировать преступление, которое ему всегда хотелось совершить – просто потому, что оно служило темой книг и фильмов, типичное дело, требующее мозгов, а не мышц.

Митчелл Тернер собрался ограбить банк.

* * *

Об ограблениях банков Митч знал три вещи.

Первая заключалась в том, что из-за легко узнаваемой внешности ему нельзя заходить в банк. Даже если он отключит камеры слежения, оказавшиеся в банке люди выберут его из сотни подобранных для опознания лиц (а с его везением – даже если его в этот ряд не поставят). Вторая – при нынешнем прогрессе технологий защиты (многие из которых он изучил в тюрьме с помощью личных наблюдений, но которых было гораздо больше в частном предпринимательстве) немалую роль в успехе грабежа сыграет взлом банковских систем и шифров для отключения хранилища, что можно сделать только удаленно. Третья – ему понадобится помощь, но благодаря двум отсидкам у Митча появился довольно обширный список знакомых, многие из которых наверняка окажутся достаточно тупыми, отчаявшимися или еще по какой-то причине готовыми вооружиться огнестрелом и заявиться в банк.

На что Митч совершенно не рассчитывал, так это на то, что, хотя его часть взлома пройдет без сучка и задоринки, напарники с оружием крупно облажаются, будут быстро арестованы и моментально его сдадут. И почему-то при виде Митчелла Тернера во всей его физической красе полицейские припишут вооруженную сторону ограбления ему, а взлом – трем более щуплым мужчинам, пойманным в момент грабежа и ясно опознаваемым, несмотря на маски и записи камер! И потому на свой третий срок Митч попал не в тюрьму для налоговых мошенников и торговцев информацией, а в «Райтон», тюрьму строгого режима, где большинство заключенных действительно были преступниками и где его габариты, несмотря на всю их внушительность, безопасности не гарантировали.

И там спустя три года ему предстояло познакомиться с человеком по имени Виктор Вейл.

XVI

За шесть часов до полуночи

Полицейский участок

Центрального округа

Эли встал у светло-серой стены конференц-зала полиции и поправил маску, закрывавшую его лицо. Она была простая, короткая, черная, от висков до середины щек. Серена дразнила его, но пока в зале собиралась половина всех полицейских Мирита, оценивающе глядя на новое лицо (второй половине предстояло их слушать по громкой связи), он был рад тому, что скрыл свою внешность. Лицо оставалось тем, что изменить он не мог, и при всех недостатках этой идеи было бы несравненно хуже, если бы вся полиция получила возможность запомнить его черты. Серена встала за кафедру и, улыбнувшись своей ленивой улыбкой, обратилась к собравшимся мужчинам и женщинам.

– Что произойдет в полночь? – спросила она по дороге к отделению полиции.

Эли стиснул руль так, что костяшки побелели.

– Не знаю.

Ему крайне неприятно было произносить эти слова, не просто потому, что это была правда и такое признание означало, что Виктор опережает их на шаг, но и потому, что он не мог их не произнести, – признание выползло из горла раньше, чем он успел его проглотить. Виктор отключился сразу после обещания встречи в полночь, и Эли остался сражаться с желанием разбить телефон о стену.

– Мужчина, стоящий позади меня, – герой, – говорила тем временем Серена. Эли смотрел, как глаза присутствующих начинают стекленеть. – Его зовут Эли Эвер. Он уже много месяцев защищает ваш город, охотясь на преступников, о которых вы не знаете, которых не можете остановить. Он старался защищать вас и ваших жителей. Однако сейчас ему нужна ваша помощь. Я хочу, чтобы вы его выслушали и делали то, что он скажет.

Она улыбнулась и отошла от кафедры с микрофоном, приглашая Эли говорить кивком и ленивой улыбкой. Эли тихо выдохнул и вышел вперед.

– Чуть больше недели назад человек по имени Виктор Вейл сбежал из райтонской тюрьмы вместе с сокамерником – Митчеллом Тернером. Если вы удивляетесь, почему не слышали об этом побеге в новостях: об этом в новостях не говорили.

Эли и сам про это не знал, пока не получил от Виктора записку, не услышал его голос – не связался с райтонской тюрьмой. Его в подробности посвящать не стали, но когда он передал телефон Серене, ей охотно сообщили, что им было приказано замалчивать побег в связи с подозрениями относительно особенностей одного из заключенных – особенностей, которые не принимались во внимание, пока этот человек, мистер Вейл, не вывел из строя немалую часть тюремных служащих, и пальцем их не тронув.

– Причина, по которой вы не слышали об этом побеге, – продолжил Эли, – заключается в том, что Виктор Вейл – подтвержденный ЭО.

В этот момент несколько человек наклонили головы набок, разрываясь между приказом Серены выслушать его и собственным скептицизмом. Эли знал, что на всех участках проводилось однодневное обучение методам работы с ЭО, но большинство всерьез это не принимали. Не могли принимать. Хоть термин и был создан несколько десятилетий назад, ЭО по-прежнему оставались предметом легенд и интернет-форумов, чему способствовали такие происшествия, как в «Райтоне». Огонь гасили, не давая ему распространиться. Самого Эли устраивало то, что инциденты с участием ЭО так охотно замалчивались, вместо того чтобы предавать их огласке: это предоставляло ему свободу действий, однако он не переставал изумляться, насколько охотно власти шли на то, чтобы эти происшествия забывались – и насколько охотно забывали о них сами участники. Конечно, кто-то все равно верил, однако, к счастью, большинство ЭО совершенно не хотели, чтобы в них верили, а те, кто хотел… ну, они просто избавляли Эли от проблем с поисками.

Однако кто знает: может, в ином мире ЭО уже вышли бы из тени, и толпа полицейских слушала бы его сейчас без тени сомнений… вот только Эли слишком хорошо делал свою работу. У него было десять лет на то, чтобы прореживать популяцию, снижать ее численность, так что чудовища оставались по большей части персонажами страшилок. Вот почему из всей этой толпы только Стелл, стоящий у дальней стены зала с устремленным на Эли взглядом, слушал его без удивления.

– Однако сейчас, – продолжил он, – Виктор Вейл и его сообщник, Митчелл Тернер, находятся в Мирите. В вашем городе. Им нельзя позволить скрыться. Их необходимо найти. Эти люди захватили девочку по имени Сидни Кларк, а еще сегодня днем они убили вашего коллегу, сержанта Фредерика Дейна.

Тут его слушатели зашевелились, на их лицах внезапно проявились потрясение и гнев. Они еще не слышали этой новости: Стеллу сказали, но он до сих пор был пепельно-бледным от шока, так что теперь они стали внимательно слушать. Серена способна была их принудить, но подобная новость подействует иначе. Взволнует их. Мотивирует.

– Мне дали понять, что они планируют что-то предпринять этой ночью. Ближе к полуночи. Необходимо найти этих преступников как можно скорее. Однако, – добавил он, – ради безопасности заложницы нам надо захватить их живыми.

Десять лет назад Эли промедлил – и позволил чудовищу выжить. Сегодня он намерен исправить свою ошибку и лично оборвать жизнь Виктора Вейла.

– У нас нет для вас фотографий, – добавил он, – но сейчас вам на телефоны придет описание их внешности. Я хочу, чтобы вы охватили весь город, перекрыли все выезды из него – сделали все необходимое, чтобы найти этих людей до того, как погибнет кто-то еще.

Эли отступил от кафедры на шаг. Серена вышла вперед и, положив руку ему на плечо, обратилась к аудитории.

– Эли Эвер – герой, – снова сказала она, и на этот раз все собравшиеся служащие Миритской полиции кивнули, встали с мест и повторили:

– Эли Эвер – герой. Герой. Герой.

Эхо этих слов последовало за ними из зала. Эли шел за Сереной по участку – и проникался этими словами. Герой. А разве нет? Герои спасают мир от злодеев, от зла. Герои при этом жертвуют собой. Разве он не обагряет кровью свои руки и душу, чтобы вернуть миру порядок? Разве он не жертвует собой всякий раз, когда уничтожает украденную ЭО жизнь?

– Куда теперь? – спросила Серена.

Эли заставил себя вернуться к реальности. Они шли через служебный гараж к переулку, в котором припарковали машину. Он извлек из сумки тоненькую папку и отдал ее Серене. Внутри были сведения о двух остававшихся в районе Мирита ЭО – или, точнее, возможных ЭО. Первым был мужчина по имени Закери Флинч – пожилой шахтер, который в прошлом году задохнулся в обвалившемся штреке. Он восстановился… физически. Вторым был молодой солдат, Доминик Рашер, стоявший слишком близко от мины и оказавшийся в коме два года назад. Он пришел в себя и исчез из больницы. В буквальном смысле. Никто не видел его уходящим. Он появлялся в трех разных городах – без прослеженного маршрута и оставленных следов, просто вот он здесь – и нет, и здесь. А двумя месяцами ранее он возник в Мирите. И, насколько мог судить Эли, еще не исчез… пока.

– Во время звонка Виктор упомянул базу данных, – сказал Эли, когда они подошли к машине, – а это значит, что у него есть доступ к тем же файлам. Что бы он ни планировал, совершенно не хотелось бы, чтобы он подобрал новых заблудших.

– На этот раз я хочу поехать с тобой, – заявила Серена.

Под маской Эли нахмурился. Этой частью он всегда занимался один. Его убийства… его устранения – это не спорт, не порнуха и не покер… не какое-то типично мужское хобби, которым ему просто не хочется делиться. Это – ритуалы, нечто святое. Часть его обета. И больше того – эти смерти становились кульминацией многих дней, а порой и недель расследования, разведки и терпеливого ожидания. Они принадлежат ему. Планирование, исполнение и умиротворение, наступающее после, принадлежат ему. Серена это знала. Она на него давила. У него под кожей разливался гнев.

Он попытался мысленно перевернуть это требование, восстановить контроль. Он знал, что у него не будет времени посмаковать эти убийства. Скорее всего, у него даже не будет времени дождаться демонстрации способностей. Сегодня ритуалы все равно будут нарушены, осквернены.

Он чувствовал, как Серена наблюдает за его внутренней борьбой: казалось, это приводит ее в восторг. И ей ничуть не стыдно. Она взяла у него папку и выбрала данные по Закери Флинчу.

– Всего разок, – сказала она, и эти слова решили дело.

Эли посмотрел на часы. Скоро семь. И она, несомненно, сможет ускорить процесс.

– Всего разок, – согласился он, забираясь в машину.

Серена расплылась в улыбке и скользнула на место пассажира.

XVII

За пять часов до полуночи

Отель «Эсквайр»

Когда Митч вернулся, Сидни сидела на диване, Дол – у ее ног, открытая папка с казненными ЭО на коленях. За огромными окнами садилось солнце. Когда он открыл холодильник, чтобы достать шоколадное молоко, она подняла голову. Он казался усталым: уперся в столешницу из темного камня локтями, вымазанными чем-то белесым и похожим на мел.

– Ты как? – спросила она.

– Где Виктор?

– Вышел.

Митч чертыхнулся себе под нос.

– Он с ума сошел. После этой выходки район так и кишит копами.

– Какой именно выходки? – уточнила Сидни, тасуя бумаги в папке. – Убийства полицейского или ответа на звонок Эли?

Митч мрачно усмехнулся:

– Обеих.

Сидни перевела взгляд на лицо мертвой женщины у себя на коленях.

– Он ведь пошутил? – тихо уточнила она. – Насчет встречи с Эли в полночь. Пошутил ведь, да?

– Виктор не шутил, – ответил Митч. – Но он не стал бы этого говорить, не будь у него какого-то плана.

Митч тяжело оттолкнулся от стола и ушел в коридор, а в следующую секунду Сидни услышала звуки закрывшейся двери ванной и включенного душа. Она вернулась к чтению досье, сказав себе, что делает это просто потому, что по телевизору ничего интересного нет. На самом деле, ей не хотелось думать о том, что произойдет в полночь, или хуже того – что будет происходить после. Ее тошнило от «что, если», которые заползали в голову, как только она хоть немного расслаблялась. Что, если Эли победит, что, если Виктор проиграет, что, если Серена… Она вообще не знала, что думать про сестру, на что надеяться, чего бояться. Какая-то предательская часть ее существа все еще мечтала оказаться в объятиях Серены, хоть Сидни и сознавала, что теперь ей надо бежать прочь от сестры, а не ей навстречу.

Сидни заставила свой взгляд скользить по данным из папки, попыталась сосредоточиться на жизни и смертях этих ЭО, постаралась не представлять себе фотографию Виктора среди этих бумаг с черным крестом поверх его спокойного, ясного лица… и гадала, какие у них были способности, хоть и понимала, что они могли быть какими угодно. Виктор объяснил, что это зависело от человека, от его желаний, воли и последних мыслей.

В конце шли ее собственные данные. Она перепечатала их после того, как Виктор забрал первый экземпляр, и теперь ее взгляд скользил по снимку. В отличие от любительских снимков из остальных дел ее фотография была студийной: поднятая голова, расправленные плечи, взгляд прямо в камеру. Это был снимок для школьного альбома за прошлый год, сделанный примерно за неделю до несчастного случая, и Сидни была от него в восторге: фотограф волшебным образом поймал ее за секунду до улыбки – и гордо вздернутый подбородок и едва заметные складочки в уголках губ делали ее невероятно похожей на Серену.

Единственное отличие между копией и оригиналом состояло в том, что копия не была перечеркнута крест-накрест. Сейчас Эли уже знал, что она здесь, живая. Ей хотелось думать, что Эли стало тошно, когда он услышал, как труп Барри снова вошел в банк, когда он сложил все кусочки мозаики и понял, что это ее рук дело, что несколько выстрелов, направленных в лес, не равняются мертвой девочке. Может, ей должно было быть неприятно видеть собственные данные в папке с мертвыми ЭО… и сначала это так и было, но потом потрясение прошло, а присутствие этих данных в цифровой мусорной корзине говорило, что они ее недооценили, посчитали мертвой. И сама мысль о том, что она жива, вызывала у нее улыбку.

– Ты чего ухмыляешься?

Сидни подняла голову. Митч только что вышел из душа, повесив полотенце на шею. Она даже не заметила, как время пролетело. Это случалось с ней чаще, чем хотелось признать. Один раз моргнешь – и солнце уже стоит в другом месте, или телепередача закончилась, или кто-то завершает разговор, начало которого она пропустила.

– Надеюсь, что Виктор сделает ему больно, – проговорила она жизнерадостно. – Очень больно.

– Господи! Всего три дня прошло, а ты уже говоришь точь-в-точь как он. – Митч рухнул в кресло и провел рукой по бритой макушке. – Послушай, Сидни, ты кое-что должна понять насчет Виктора…

– Он – не плохой человек, – прервала она.

– В этой игре хороших людей нет, – сказал Митч.

Сидни не интересовало хорошее. Она вообще не знала, верит ли в него.

– Я не боюсь Виктора.

– Знаю.

Почему-то он произнес это печально.

XVIII

Пять лет назад

Тюрьма «Райтон»

Когда Митчелл попал в тюрьму в третий раз, проклятие последовало за ним.

Куда бы он ни пошел, что бы он ни делал (или вообще бездействовал), люди умирали. Два его сокамерника погибли от рук других людей, один сокамерник сам себя убил, еще один друг рухнул во дворе во время прогулки. Так что в тот день, когда в камере появился подтянутый и аккуратный Виктор Вейл, казавшийся особенно бледным в темно-серой тюремной робе, он решил, что этот парень пропащий. Наверное, сел за отмывание денег или за финансовую пирамиду. Что-то достаточно серьезное, чтобы влиятельные люди разозлились и отправили его в тюрьму строгого режима, но настолько безобидное, что он казался здесь совершенно неуместным. Митчу следовало бы Виктора сразу списать, но, все еще переживая из-за смерти очередного сокамерника, он принял решение не дать ему умереть.

Он думал, что это будет очень непросто.

Виктор не разговаривал с Митчем три дня. Надо признать, что и Митч с Виктором не разговаривал. Что-то в его сокамернике было такое – что-то неопределенное, но неприятное на примитивном, инстинктивном уровне: он поймал себя на том, что чуть отстраняется, если Виктор подходит ближе. Другие заключенные тоже так делали – в тех редких случаях в ту первую неделю, когда Виктор оказывался в их обществе. Однако, несмотря на неприятные ощущения, Митч ходил за ним следом, вставал сбоку – постоянно высматривал нападающего, угрозу. Насколько Митч мог судить, проклятие было жестко привязано к его нахождению рядом с людьми. Когда он оказывался поблизости, с ними что-то случалось. Тем не менее ему никак не удавалось определить, когда близость становится слишком близкой, насколько тесным должен быть контакт, чтобы грозить смертью, и он решил, что, возможно, если в кои-то веки его близость сможет спасти человека, а не каким-то образом его отметить… может быть, ему удастся снять проклятие?

Виктор не спрашивал, почему он держится рядом, но и не просил этого не делать.

Митч знал, что нападение состоится. Так всегда было. Так старожилы испытывали новичков. Иногда все было не так уж плохо: несколько ударов кулаком, синяки и ссадины. Но в других случаях, когда люди жаждали крови или держали на кого-то зуб, или просто день выдавался поганый, – все могло пойти вразнос.

Он ходил за Виктором в гостиную, во двор, в столовую. За ленчем Митч садился по одну сторону стола, а Виктор, сидя напротив, ковырялся в тарелке – и при этом Митч не переставал следить за помещением. Виктор не отрывал глаз от своей порции. Но на еду он тоже не смотрел, на самом-то деле. Его взгляд был не сфокусированным, словно он находился где-то не здесь, не интересовался клеткой вокруг себя и чудовищами в ней.

Как хищник – внезапно понял Митч. Он просмотрел достаточно фильмов о природе в телевизоре в гостиной, чтобы знать: у тех животных, которые служат добычей, глаза расположены по бокам головы, и они постоянно начеку, а у хищников глаза поставлены близко и смотрят вперед, без страха. Несмотря на то что Виктор был вдвое меньше почти любого заключенного и, судя по виду, никогда даже не участвовал в драке, не говоря уже о том, чтобы выйти из нее победителем, все в нем напоминало хищника.

И Митч впервые задумался о том, нужна ли защита Виктору.

XIX

За четыре с половиной часа до полуночи

Окраины Мирита

Закери Флинч жил один.

Это Серена определила, даже с ним не встречаясь. Двор перед домом зарос сорняками, у машины на мощенной гравием дорожке перед домом было две запаски, сетчатая дверь разорвана, а веревку, привязанную к полуживому дереву, перегрыз кто-то, кто был на нее посажен. Какой бы ни была его способность (если он вообще был ЭО), она явно не приносила ему денег. Серена нахмурилась, вспоминая прочитанные сведения об этом человеке. Вся страница с данными выглядела безобидной, если не считать инверсии (Эли называл это «принципом перерождения») – резкого изменения личности. Такое изменение необязательно было положительным или даже добровольным, но всегда было очень заметным, а эта графа у Флинча была отмечена крупной галочкой. После травмы все в его жизни изменилось. И это были не мелкие перемены, а решительный переворот. Из женатого мужчины с тремя детьми он превратился в разведенного безработного под судебным запретом на встречи. То, что он выжил – а вернее, вернулся к жизни, – должно было бы стать поводом для радости, праздника. Вместо этого все от него разбежались. Или, возможно, он их оттолкнул. Закери побывал у множества психиатров, ему прописали нейролептики – но, судя по состоянию двора, это ему не особо помогло.

Серена постучала, гадая, что могло настолько напугать человека, чтобы он, победив саму смерть, сумел сохранить себе жизнь, но так ее испортить.

Дверь не открыли. Солнце село за горизонт, и при выдохе у Серены вырывались облачка пара изо рта. Она снова постучала. Из дома доносились звуки работающего телевизора. Эли вздохнул и привалился спиной к облупившейся стене рядом с дверью.

– Эй! – крикнула она. – Мистер Флинч! Вы не могли бы открыть дверь?

Тут она услышала шаркающие шаги, и через несколько секунд в дверях появился Флинч в старой тенниске и джинсах. Обе вещи были ему великоваты, создавая впечатление, будто он усох с тех пор, как их надел. За его спиной она успела разглядеть журнальный столик, заставленный пустыми банками. Рядом на полу громоздились коробки из-под еды на вынос.

– Вы кто такая? – спросил он.

Под глазами у него были черные мешки, хрипловатый голос дрожал.

Серена прижала к груди папку с его досье.

– Друг. У меня к вам несколько вопросов.

Флинч хмыкнул, но захлопывать дверь не стал. Она удерживала его взгляд, чтобы он не заметил стоящего в паре шагов справа Эли – по-прежнему в своей маске героя.

– Вас зовут Закери Флинч? – уточнила она.

Он кивнул.

– У вас действительно в прошлом году был несчастный случай? Обрушение в шахте?

Он кивнул.

Она чувствовала нетерпение Эли, но разговор не закончила. Ей нужно было убедиться.

– После несчастного случая что-то изменилось? Вы сами изменились?

Глаза у Флинча изумленно округлились, но он снова ответил кивком. На его лице ясно отразилось недоумение, смешанное с самодовольством. Серена мягко улыбнулась:

– Понятно.

– Как вы меня нашли? Кто вы такая?

– Я уже сказала: друг.

Флинч сделал шаг вперед, переступив через порог. Его ботинки запутались в зеленовато-бурых плетях сорняков, пытающихся отвоевать крыльцо.

– Я не хотел умирать один, – пробормотал он. – Вот и все. Внизу, в темноте, я не хотел умирать один, но и этого я тоже не хотел. Вы можете заставить их прекратить?

– Что прекратить, мистер Флинч?

– Пожалуйста, прогоните их! Дрю тоже их не видела, пока я ей не показал, но они везде. Я просто не хотел умирать один! Но это слишком. Я не хочу их видеть. Не хочу их слышать. Пожалуйста, прекратите это!

Серена протянула руку:

– Почему бы вам не показать, что…

Остаток фразы оборвал пистолет: Эли приставил его к виску Закери Флинча и выстрелил. Кровь потекла по доскам обшивки, попала Серене на волосы, запятнала лицо, словно веснушки. Эли опустил пистолет и перекрестился.

– Зачем ты это сделал? – рявкнула Серена, побледнев от ярости.

– Он просил это прекратить, – объяснил Эли.

– Но я не закончила…

– Я был милосерден. Он болен. И потом – он подтвердил, что он – ЭО, – сказал Эли, уже поворачиваясь, чтобы вернуться к машине. – В демонстрации больше не было нужды.

– У тебя просто комплекс! – огрызнулась она. – Ты всегда всем должен управлять.

Эли тихо и насмешливо засмеялся:

– И это говорит сирена!

– Я просто хотела помочь.

– Нет, – возразил он, – ты хотела поиграть.

Он гневно зашагал прочь.

– Эли Эвер, стой.

Его ботинок зацепился за гравий и застрял. Пистолет все еще оставался у него в руке. На короткий миг Серена полностью потеряла власть над собой, так что ей пришлось прикусить язык, чтобы не приказать ему приставить оружие к его собственному виску. Когда порыв прошел, она спустилась по ступенькам, перешагнула через труп Флинча и подошла к Эли сзади. Обняв руками его за пояс, она поцеловала его в затылок.

– Ты ведь знаешь, что мне не нужна такая власть, – прошептала она. – А теперь убери оружие. – Руки Эли вернули пистолет в кобуру. – Сегодня ты меня не убьешь.

Он повернулся лицом к ней, положил опустевшие ладони ей на спину и притянул к себе, едва касаясь губами ее уха.

– Настанет такой день, Серена, – прошептал он, – когда ты забудешь мне это сказать.

Она напряглась в его объятиях, хоть и знала, что он это почувствует, но ответила ровным и веселым тоном:

– Не сегодня.

Опустив руки, он повернулся к машине и открыл ей дверь.

– Поедешь со мной? – спросил он, уже выехав с гравия на асфальт. – Искать Доминика.

Серена пожевала губу и покачала головой:

– Нет. Развлекайся. Я возвращаюсь в отель, чтобы смыть кровь с волос, пока она не впиталась. Завези меня по дороге.

Эли кивнул с нескрываемым облегчением и нажал на газ, оставляя Флинча на крыльце. Его безжизненная рука свисала к зарослям сорняков.

XX

За четыре часа до полуночи

Центр Мирита

Виктор возвращался в отель, держа под мышкой пакет еды на вынос. На самом деле эта покупка была предлогом, возможностью уйти из надоевших гостиничных апартаментов, возможностью подышать, подумать, составить план. Он брел по тротуару, старательно следя за тем, чтобы не торопиться, сохраняя спокойное выражение лица. После встречи с сержантом Дейном, телефонного разговора с Эли и полуночным ультиматумом количество полицейских на улицах Мирита резко увеличилось. Не все в форме, конечно, – но все начеку. Митч удалил из Сети все фотографии: начиная с личного дела Локлендского университета и кончая тюремными снимками, сделанными в «Райтоне». У миритских копов были только тот примитивный рисунок, собственные воспоминания Эли (устаревшие на десять лет, ведь в отличие от него Виктор с возрастом менялся) и описания, полученные от тюремных служащих. Тем не менее полицию списывать со счета не следовало. Габариты Митча делали его ужасно заметным, а Сидни привлекала внимание как ребенок. И только Виктор, будучи самым разыскиваемым из их компании, имел защитный механизм. Он улыбнулся про себя, проходя мимо копа. Тот даже на него не посмотрел.

Виктор давно убедился в том, что боль – поразительно тонкий инструмент. Внезапный большой ее объем мог, конечно, вывести человека из строя, однако у нее было гораздо больше способов применения, нежели в качестве пытки. Виктор выяснил, что, одаряя едва заметной болью тех, кто оказался от него на определенном расстоянии, он может вызывать подсознательное отвращение к собственному обществу. Люди не замечали боли, однако едва заметно отстранялись. Их внимание тоже словно обходило его стороной, даруя Виктору некое подобие невидимости. Это помогало ему в тюрьме – помогало и сейчас.

Виктор прошел мимо заброшенной стройки «Фалкон прайс» и снова сверился с часами, изумляясь структуре мести – тому, что многие годы выжидания, планирования и стремления сводятся к часам или даже минутам претворения в жизнь. С забившимся от предвкушения сердцем он пошел обратно к отелю.

* * *

Эли высадил Серену у отеля «Эсквайр», посоветовав ей только быть внимательной и связываться с ним, если заметит хоть что-то необычное. Виктор обязательно отправит еще одно послание, вопрос был только в том, когда именно, и пока оставалось время до полуночи, Эли понимал – для него степень контроля будет почти полностью определяться тем, насколько быстро он получит сообщение. Чем позже это произойдет, тем меньше времени у него будет на планирование и подготовку… и он не сомневался, что именно так Виктор и намеревается действовать – держать его в неведении как можно дольше.

Не выключая двигателя, немного постоял у тротуара перед самым отелем: стянув маску, Эли бросил ее на соседнее сиденье и взялся за досье Доминика Рашера. Рашер находился в городе всего несколько месяцев, но уже привлек к себе внимание миритской полиции: список его проступков почти исключительно состоял из обвинений в пьяных дебошах. В подавляющем большинстве случаев местом происшествия была не занюханная квартирка в южной части города, в которой поселился Доминик, а бар. Один конкретный бар. «Три вороны». Эли знал его адрес. Он отъехал от отеля, успев разминуться с Виктором и его пакетом еды.

* * *

Два копа дежурили в лобби отеля, целиком поглощенные какой-то молодой блондинкой, стоявшей спиной к вращающимся входным дверям. Виктор вошел незамеченным и направился к лестнице. В номере он обнаружил Сидни, читавшую что-то на диване (Дол пристроился у нее под ногами), и Митча, который пил прямо из пакета за кухонным столом, второй рукой вбивая шифр в свой ноутбук.

– Проблемы были? – спросил Виктор, ставя принесенную еду.

– С трупом? Нет. – Митч отставил пакет. – Но с копами едва пронесло. Господи, Вейл: они повсюду. Я ведь и так не то чтобы незаметный.

– Вот для этого и созданы подземные парковки. И потом – нам надо продержаться всего несколько часов, – сказал Виктор.

– Да, кстати, об этом… – начал было Митч, но Виктор уже что-то карябал на обрывке бумаги.

Закончив, он придвинул листок к Митчу.

– А это зачем?

– Это логин и пароль Дейна. К базе данных. Мне нужно, чтобы ты подготовил еще один маркированный профиль.

– И кого же мы промаркируем?

Виктор с улыбкой указал на себя. Митч застонал.

– Надо понимать, это связано с полуночью?

Виктор кивнул:

– Высотка «Фалкон прайс». Первый этаж.

– Это же клетка. Ты окажешься в ловушке.

– У меня есть план, – коротко ответил Виктор.

– Поделиться не желаешь?

Виктор промолчал. Митч ворчливо заявил:

– Твой снимок ставить не буду. Я сто лет выскребал его из системы!

Виктор обвел взглядом комнату. Его глаза остановились на последнем томике Вейлов, который он расчерчивал. Он схватил том и продемонстрировал корешок Митчу: там блестящими крупными буквами было написано: «ВЕЙЛ».

– Это сгодится.

Продолжая бурчать, Митч взял книгу и принялся за дело.

Виктор повернулся к Сидни. Взяв картонку с лапшой, он плюхнулся на кожаную подушку рядом с ней и протянул еду. Сидни отложила папку с мертвыми ЭО и взяла упаковку, обхватывая пальцами еще теплый контейнер. Есть она не стала. Он тоже. Виктор смотрел в окно и слушал, как Митч набирает пост. Пальцы у него свербели от желания снова зачеркивать строки, но книгой сейчас пользовался Митч, так что он закрыл глаза и попытался найти покой, мир. Он не представлял себе широкие поля, или голубые небеса, или капли воды. Он представлял себе, как нажмет на спуск три раза – и кровь раскрасит грудь Эли тем же узором, какой был на нем, представлял себе, как будет прочерчивать полосы у Эли на коже и смотреть, как они пропадают, чтобы это можно было повторить еще, еще и еще раз. «Еще не страшно? – спросит он, когда пол станет блестеть от крови Эли. – Страшно?»

XXI

За три с половиной часа до полуночи

Отель «Эсквайр»

– А у тебя и правда есть план? – спросила Сидни чуть погодя.

Виктор с трудом открыл глаза и ответил точно так же, как тогда, на кладбище, когда она спросила, отпустили ли его из райтонской тюрьмы. Точно те же слова, интонации и выражение лица.

– Ну конечно, – сказал он.

– И это удачный план? – не успокоилась Сидни.

Она свесила ноги с дивана и, болтая ими, все задевала собачьи уши. Похоже, Дол не возражал.

– Нет, – признал Виктор, – скорее всего.

Сидни издала невнятный звук – средний между кашлем и вздохом. Виктор пока не очень хорошо понимал ее язык, но решил, что это нечто вроде унылого согласия – детский вариант «понятненько» или «ага». Настенные часы показывали почти девять вечера. Виктор снова закрыл глаза.

– Не понимаю я, – заявила Сидни спустя несколько минут.

Она носком ботинка чесала Долу ухо. Голова пса чуть покачивалась вперед-назад.

– Чего ты не понимаешь? – уточнил Виктор, не открывая глаз.

– Если ты хочешь найти Эли, а Эли хочет найти тебя, то зачем вам все это устраивать? Почему бы просто не найти друг друга?

Виктор моргнул и всмотрелся в блондиночку, сидящую рядом с ним на диване. Ее широко распахнутые глаза были полны ожидания, но уже начали терять невинное выражение. То немногое, что ей удалось прихватить с собой и пронести по той дороге под дождем, блекло, столкнувшись с практичной казнью Виктора, его обещаниями и угрозами. Ее предали, подстрелили, спасли, вылечили, причинили ей боль, снова вылечили, заставили воскресить двух человек – и стать свидетельницей нового убийства одного из них. Ее впутал во все это Эли – а затем Виктор. Она похожа на ребенка – и в то же время ребенком не являлась. И Виктор не мог не задуматься о том, опустошило ли ее превращение в ЭО так же, как его самого, как их всех, – порвав связь с чем-то жизненно важным и человеческим. Он не поможет ей, если будет обращаться с ней как с нормальным ребенком. Она не нормальная.

– Ты спросила, есть ли у меня план, – сказал он, садясь прямее. – Поначалу не было. У меня были варианты – да, были идеи и факторы, но плана не было.

– А теперь план есть.

– Есть. Но из-за Эли и твоей сестры у меня будет всего одна попытка, чтобы его осуществить. Первый, кто начнет действовать, пожертвует элементом неожиданности, а мне сейчас этого делать нельзя. Эли помогает сирена, а это значит, что он способен нагнуть весь город. Может, уже нагнул. А у меня есть хакер, полумертвый пес и ребенок. Арсеналом не назовешь.

Сидни нахмурилась и потянулась за папкой с живыми ЭО. Она развернула папку к нему.

– Так создай его. Или, по крайней мере, сделай свой сильнее. Попытайся. Эли видит в нас – в ЭО – чудовищ. А ты – нет, правильно?

Виктор толком не знал, как он относится к ЭО. До того момента, когда он подобрал Сидни на обочине дороги, он был знаком всего с одним ЭО (не считая себя самого), и это был Эли. Если судить по ним двоим, то все ЭкстраОрдинары были ущербными – и это еще мягко сказано. Но все эти слова, которыми так охотно бросаются люди – человек, чудовище, герой, злодей, – для Виктора были просто вопросом семантики. Человек мог называть себя героем – и при этом разгуливать, убивая людей десятками. А кого-то поименовали злодеем за то, что он пытается ему помешать. Многие люди чудовищны, а многие чудовища знают, как притворяться людьми. Виктор подозревал, что разница между ним и Эли не в их точке зрения на ЭО. Разница в реакции на них. Эли, похоже, был решительно настроен их убивать, а вот Виктор не мог понять, зачем уничтожать полезное умение просто из-за его происхождения. ЭО были оружием – это так, но оружием с разумом, волей и телом! Их можно было сгибать, выворачивать, ломать и использовать.

Однако оставалась масса неизвестных. Остались ли еще живые ЭО – неизвестно. Каковы их способности – неизвестно. Удастся ли склонить их на свою сторону – неизвестно. И хотя у Виктора имелся убедительный аргумент, состоящий в том, что противная сторона хочет их смерти, а ему они нужны живыми, факт оставался фактом: привлекая на свою сторону ЭО, ему придется ввести в свое уравнение непредсказуемые и ненадежные элементы. А если прибавить к этому то, что Эли, скорее всего, старательно уничтожает варианты, доступные Виктору, то дело выглядит слишком затратным.

– Пожалуйста, Виктор! – сказала Сидни, так и не опустив папку.

Чтобы ее успокоить и чем-то себя занять, он взял папку и открыл ее. Страницу с синеволосой девушкой уже убрали, так что осталось всего два досье.

Первые данные принадлежали мужчине по имени Закери Флинч. Виктор уже прочитал посвященную этому мужчине страничку, пока ждал звонка Митча, так что знал: это тупик. Все в этом человеке с подозрением на ЭО было слишком неоднозначным – ЭО-способность, похоже, имела как минимум косвенную связь либо с характером смерти, либо с психическим состоянием человека, но это пока оставалось на уровне догадок – и то, что после несчастного случая от него все сбежали, указывало на проблемы. А Виктору сейчас было не до проблем.

Он обратился ко второму профилю – тому, до которого пока не успел добраться: пробежал глазами страницу и замер.

Доминику Рашеру было под тридцать: он был бывшим военным, который имел несчастье остановиться слишком близко от фугаса во время службы за границей. Взрывом Доминику раздробило множество костей, однако внимание Виктора привлекло не его пребывание в коме и даже не обретенная им способность исчезать. Его взгляд остановился на краткой врачебной справке в нижней части листа. Согласно данным госпиталя, Рашеру прописали 35 миллиграммов метагидрикона.

Это была весьма высокая доза довольно сомнительного синтетического наркотика, однако Виктор одним бесконечно тянущимся тюремным летом занимался тем, что зазубривал довольно длинный список болеутоляющих, которые на тот момент отпускались по рецептам врача: их действие, дозировки и официальные названия, а также непатентованные названия, так что это лекарство он узнал моментально. Больше того, он не сомневался в том, что если Эли не посвятил этому вопросу такого же количества времени, он это вещество не опознает.

Похоже, судьба снова улыбнулась Виктору.

До полуночной встречи оставались считаные часы, так что он прекрасно сознавал: сейчас не время и не место строить отношения доверия или преданности, но, возможно, их можно будет заменить необходимостью. А Виктор успел убедиться в том, что нужда порой бывает не менее мощной, чем любые эмоциональные связи. Эти последние были невротическими и запутанными, а вот нужда может быть очень простой, такой же примитивной, как страх или боль. Нужда может стать основой лояльности. А у Виктора было именно то, в чем нуждался Доминик. Он может ему это предоставить – если способность Доминика будет того стоить. А выяснить все это можно только одним способом.

Виктор сложил лист бумаги и спрятал в карман.

– Хватай куртку, Митч. Нам надо кое-куда отправиться.

– На машине или пешком?

– На машине.

– Совершенно исключено. Ты что, прозевал извещение о копах? Насколько я помню, та машина краденая.

– Ну что ж, просто придется постараться не привлекать внимания.

Митч пробурчал что-то раздраженно, но потянулся за курткой. Сидни побежала за верхней одеждой в спальню, где ее оставила.

– Нет, Сид, – сказал Виктор, когда она вернулась, уже натягивая свое великоватое красное пальто. – Тебе надо остаться здесь.

– Но почему? – заныла она. – И не говори, что это слишком опасно. Ты так говорил про того копа, а потом все равно меня втянул.

Виктор фыркнул:

– Это действительно слишком опасно, но останешься ты здесь не поэтому. Мы и так достаточно выделяемся – даже без пропавшего ребенка. И к тому же мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала.

Сидни скрестила руки на груди и недоверчиво на него уставилась.

– Если я не вернусь до десяти тридцати, – сказал он, – то тебе надо будет кликнуть на «отправить» у Митча на компьютере и загрузить мой профиль в базу данных. Он уже открыл нужное окно и все подготовил.

– Почему в десять тридцать? – поинтересовался Митч, застегивая куртку.

– Достаточно времени, чтобы кто-то его увидел, но, надо надеяться, недостаточно, чтобы подготовиться. И я понимаю, что это риск.

– Не самый большой из тех, на какие ты идешь, – заявил Митч.

– И это все? – спросила Сидни.

– Нет, – заверил ее Виктор. Он охлопал карманы куртки. Одна рука нырнула в карман, а потом появилась с синей зажигалкой. Он не курил, но зажигалка то и дело пригождалась.

– В одиннадцать ты должна начать сжигать папки. Абсолютно все. Клади их в мойку. – Он протянул ей зажигалку. – По одной странице за раз, понятно?

Сидни взяла синенькое устройство и начала вертеть в руках.

– Это очень важно, – добавил он. – Нам нельзя оставлять улики, ясно? Поняла, почему мне надо тебя тут оставить?

Она неохотно кивнула. Дол тихо заскулил.

– Ты ведь вернешься, правда? – спросила она, когда они уже были у двери.

Виктор посмотрел на нее через плечо.

– Конечно вернусь, – пообещал он. – Это ведь моя любимая зажигалка.

Сидни чуть улыбнулась закрывающейся двери.

– Насчет того, чтобы сжечь бумаги, я понял, но зачем по одной? – спросил Митч у Виктора, когда они начали спускаться по лестнице.

– Чтобы ей было чем заняться.

Митч сунул руки в карманы куртки.

– Значит, мы не вернемся, так?

– Этой ночью – нет.

XXII

За три часа до полуночи

Бар «Три вороны»

Эли сидел за столиком у задней стены «Трех ворон» и ждал появления Доминика Рашера. Когда он только приехал, то справился о нем у бармена, и тот заверил, что Рашер заходит каждый вечер около девяти. Эли пришел раньше, но ему нечем было себя занять в ожидании полуночи и того, что она принесет, и потому он заказал пива и ушел на отгороженный столик, наслаждаясь отсутствием Серены даже больше, чем пивом.

Да и, вообще-то, пиво он взял для видимости, поскольку регенерация устраняла воздействие алкоголя, а спиртное без опьянения оказалось гораздо менее привлекательным (к тому же он уже мог доказать свое право пить спиртное, так что и эта новизна давно исчезла). Однако оказываться подальше от Серены было важно (совершенно необходимо, как он успел убедиться) для того, чтобы сохранять хоть какую-то власть над собой. Чем дольше он оставался с ней, тем более нечетким становилось все вокруг: этот вид опьянения организм Эли не преодолевал с такой же легкостью. Ему следовало убить ее, когда у него была такая возможность. Теперь, когда в дело впуталась полиция, все стало гораздо сложнее. Полицейские преданы ей, а не ему – и они оба это осознают.

Сменить город – вот что ему нужно.

Когда минует полночь и он разберется со всей этой историей с Виктором, он подберет себе новый город. Начнет все снова. Подальше от следователя Стелла. И подальше от Серены, если получится. Он даже был согласен вернуться к своим прежним методам, требовавшим времени и упорства: многие недели поисков за считаные мгновения вознаграждения. В последнее время все стало слишком просто, а «просто» – значит «опасно». Простота ведет к ошибкам. Серена была ошибкой. Эли отпил пива и проверил телефон. Сообщений не было.

Эли один раз здесь охотился, несколько лет назад, до Серены: тогда он все еще был призраком, который ничего не задевает. Здесь было шумно и людно: идеальные условия для тех, кто любит окружать себя хаосом, а не тишиной. Фоновый шум составляли звон стекла, крики и музыка, слов в которой разобрать было совершенно невозможно. В таком месте легко стать невидимым, исчезнуть, раствориться в полумраке и гомоне пьяных, пьющих и раздраженных людей. Но даже зная это, Эли никогда не был настолько смелым или глупым, чтобы прибегнуть к публичной казни. Пусть Серена и перетянула полицию на его сторону, завсегдатаи «Трех ворон» не почитали копов и законопослушность. В подобном месте проблема может стремительно перерасти в катастрофу, особенно когда рядом нет Серены, способной успокоить массы.

Эли напомнил себе (снова), что он рад избавиться от ее воздействия, как на других, так и на себя самого. Теперь он способен, в соответствии с желанием и обстоятельствами, действовать по-своему.

Он проверил время. Меньше трех часов до… до чего? Виктор установил срок, чтобы сбить его с толку, заставить нервничать. Он нарушает спокойствие Эли, как мальчишка, бросающий камни в пруд и создающий круги на воде: Эли видел, что он это делает, и все равно волновался, что заставляло его тревожиться еще сильнее. Ну хватит: Эли возвращает себе власть – над своим разумом, над своей жизнью, над этой ночью. Он провел пальцами по влажному кольцу, оставленному пивным бокалом на старом деревянном столе, а потом написал на влажной поверхности одно слово.

«Эвер».

XXIII

Десять лет назад

Локлендский университет

– А почему «Эвер»?

Вопрос задал сидящий по другую сторону стола Виктор. Эли только что умер. Виктор только что вернул его обратно. Теперь они сидели в баре в нескольких кварталах от их квартиры, поймав кайф от выпивки (по крайней мере, Виктор его поймал) и радости от того, что пережили тяжелое обострение идиотизма. Вот только Эли чувствовал себя странно. Не плохо, просто… по-другому. Отстраненно. Ему пока не удавалось четко определиться. Однако чего-то явно не хватало: он ощущал это отсутствие, хоть и не мог распознать форму опустевшего места. Физически (а наверное, это было важнее всего, если подумать) он ощущал себя стабильно и подозрительно отлично, если учесть, что какое-то время сегодня он был бездушным объектом, а не живым существом.

– В каком смысле? – спросил он, отпивая пива.

– А вот в каком, – объяснил Виктор. – Ты ведь мог бы выбрать любую фамилию. Почему ты выбрал «Эвер»?

– А почему бы и нет?

– Нет, – возразил Виктор, размахивая бокалом, – нет, Эли. Так не бывает!

– Как «так»?

– Бездумно. У тебя наверняка есть причина.

– Откуда тебе знать?

– Потому что я знаю тебя. Я вижу тебя.

Эли провел пальцами по кругу из конденсата на столе.

– Не хочу, чтобы меня забыли.

Он произнес это так тихо, что даже не был уверен, услышит ли его Виктор за шумом бара, но тот стиснул Эли плечо. На секунду его лицо стало очень серьезным, но потом он опустил руку и снова откинулся на спинку стула.

– Вот что я тебе скажу, – заявил Виктор. – Ты помни меня, а я буду помнить тебя, и так мы не будем забыты.

– Дерьмовая логика, Вик.

– Безупречная.

– А что будет, когда мы умрем?

– Значит, не станем умирать.

– Тебя послушать, так обмануть смерть проще простого.

– У нас это чертовски хорошо получается, – жизнерадостно объявил Виктор и поднял бокал в тосте: – Будем жить вечно – форэвер!

Эли тоже поднял бокал:

– Чтобы нас помнили.

Они чокнулись, и Эли добавил:

– Всегда… форэвер!

XXIV

За два с половиной часа до полуночи

Бар «Три вороны»

Доминика Рашера жизнь изломала. В буквальном смысле.

Большая часть костей в левой половине его тела – в той, которая оказалась ближе к фугасу, – была на штифтах или винтах, или вообще синтетическая, тело под одеждой покрывали шрамы. Его волосы – три года коротко стриженные по военным стандартам – отросли и свисали неровными прядями на глаза, один из которых был искусственным. Кожа у него была смуглая, плечи – широкие, осанка – слишком гордая, чтобы естественно смотреться среди завсегдатаев этого бара, но, несмотря на все это, он был явно сломлен.

Эли не нуждался в досье, чтобы это узнать: это было видно по тому, как человек подошел к стойке, забрался на табурет и заказал выпивку. Время уходило, и Эли сильнее стиснул бокал с пивом, глядя, как бывший военный начинает вечер с виски с колой. Ему пришлось бороться с желанием бросить свой столик и пиво и выстрелить Доминику прямо в затылок, чтобы долго не возиться. Эли постарался подавить вспышку нетерпения: его ритуалы сложились не просто так, и хотя он готов был время от времени им изменить (а порой изменял их), отказываться от них он не собирался, даже сейчас. Убийство без причины было бы злоупотреблением своими способностями и оскорблением Бога. Кровь ЭО с него смывалась. Кровь невинных людей не смоется. Необходимо было увести Доминика из бара, добиться хотя бы признания, если не демонстрации – и только потом казнить. И потом, из Доминика получится отличная приманка. Пока он сидит в баре, остается у Эли на глазах, он полезнее живым: ведь если Виктор явится искать этого мужчину и окажется здесь до полуночи, то Эли будет его ждать – и будет готов.

* * *

Виктор вел машину, а Митч развалился на заднем сиденье, стараясь стать настолько невидимым, насколько позволяли габариты. Город проносился мимо них: зеленые и красные пятна и белые прямоугольники офисных окон пролетали мимо. Виктор кружил по расчерченным улицам, направляясь из центра к старому городу. Они выбирали маршрут, который проходил по боковым улицам Мирита, а не по основным магистралям, шедшим в город и из него, избегая тех участков, которые вывели бы их к будкам для платы, мосту или какому-то другому месту, где машины могли проверять. Они следили за скоростью, но двигались с основной массой машин, когда те ехали быстрее положенного, потому что слишком медленная езда привлекла бы не меньше внимания, чем быстрая. Виктор вел украденную машину по Мириту, и вскоре пронумерованные авеню и отмеченные буквами дороги сменились улицами с названиями. С настоящими названиями, именованиями по деревьям, людям и местам, и с тесно стоящими зданиями, часть которых была забита досками, заброшена, а часть казалась переполненной жизнью.

– Сверни налево, – сказал Митч, который сверялся с небольшой меняющейся картой на экране своего телефона.

Виктор посмотрел на часы, отметив время, которое они потратили на дорогу до бара, и вычел его от полуночи, чтобы понять, сколько у них в запасе. Опаздывать было нельзя. Сегодня – никак нельзя. Он попытался обрести спокойствие, найти умиротворение, но возбуждение звякало в нем, словно мелочь в кармане. Он побарабанил пальцами по ноге и подавил слабую мысль о том, что все это – неудачная идея.

Нет, так все-таки лучше, чем сидеть на месте. И потом, у них есть время. Масса времени.

– Снова налево, – скомандовал Митч.

Виктор свернул.

Первую половину пути они потратили на обсуждение плана, а теперь, когда он был составлен и оставалось только претворить в жизнь, они ехали в молчании, которое прерывали только указания Митча и беспокойное постукивание Виктора. Дороги стелились им под колеса.

* * *

Пока Виктор вел машину, Митч прикидывал.

Прикидывал, переживет ли эту ночь.

Прикидывал, переживет ли ее и Виктор тоже.

Прикидывал, что принесет им завтрашний день в том случае, если они оба останутся живы.

Прикидывал, чем сможет занять свои мысли Виктор, когда Эли не станет. Если Эли не станет.

Митч прикидывал, что он сам будет делать дальше. Они с Виктором никогда не обсуждали свое партнерство, его условия и прекращение, но все всегда сводилось к этому моменту. К тому, чтобы найти Эли. То, что будет потом, никогда не упоминалось. Он вообще не был уверен, что в голове у Виктора было место для этого «потом».

Движущаяся зеленая точка на его телефоне совпала с неподвижной красной, обозначавшей бар «Три вороны», и Митч сел прямо.

– Приехали.

* * *

Виктор припарковался на стоянке напротив бара, хотя там было тесно и узко, что затруднило бы быстрый отъезд, особенно в случае погони. Однако, учитывая угнанную машину и тревожную готовность копов, выделяться им нельзя было ничем. Он не собирался рисковать арестом за парковочный штраф на угнанной машине. Только не сегодня. Он отключил двигатель, вышел из машины и всмотрелся в кирпичное нечто, провозглашавшее себя баром «Три вороны»: три металлические птицы, взгромоздившиеся на вывеску над входной дверью. Слева от бара шел переулок, и пока они вдвоем переходили улицу, он заметил в грязной кирпичной стене боковую дверь. У тротуара они разделились: он сам пошел в переулок, а Митч – в бар. Мысленным взором Виктор видел, как на доске в форме города выстраиваются элементы его игры: шахматы, морской бой и вист. Его ход.

– Эй! – окликнул он Митча, уже взявшегося за ручку входной двери. – Будь осторожен!

Митч кривовато улыбнулся и вошел.

XXV

Пять лет назад

Тюрьма «Райтон»

– Еще молока хочешь?

Это были первые слова, с которыми Виктор Вейл обратился к Митчеллу Тернеру.

Они сидели в столовой. Митч уже три дня гадал, какой у Виктора окажется голос – если тот все-таки решит заговорить. Если он вообще может говорить. За этим обедом Митч уже начал воображать, что его сокамерник – немой, что под воротником тюремной рубашки по его горлу прочерчен мерзкий шрам-улыбка или за чуть изгибающимися губами отсутствует язык. Это звучало странновато, но в тюрьме было скучно, и Митч обнаружил, что его воображение то и дело заносит куда-то не туда. И потому когда Виктор наконец открыл рот и с безупречной дикцией спросил, не нужен ли Митчу еще пакет молока, тот обнаружил, что разрывается между удивлением и разочарованием.

Он поспешно подбирал слова ответа.

– Угу. Да. Конечно.

Ему было противно, что это звучит так глупо и медленно, но Виктор только с тихим смехом подвинул ему пакет.

– Укрепляет тело, – заметил он и пошел через зал к раздаче.

Стоило ему уйти, как Митч понял, что надо было идти с ним. Он три дня ходил хвостом за своим новым сокамерником, однако этот вопрос застиг его врасплох, а теперь, почти сразу, у него возникло нехорошее ощущение, что он только что пожертвовал возможностью снять проклятие. Он вытянул шею, высматривая Виктора, но в эту секунду кто-то толкнул его к столу и закинул руку ему на плечо. Издали этот жест мог показаться дружеским, но Митч видел заточку в руке у Иэна Пэкера: ее острие было нацелено ему в щеку. Митч был вдвое крупнее противника, но понимал, какие травмы Иэн успеет ему нанести, прежде чем удастся его скрутить. И к тому же Пэкер был из тех, кто, несмотря на тщедушность, обладал здесь властью, влиянием. Слишком большой властью и влиянием для этого тесного местечка.

– Ну-ну, – проговорил Пэкер, обдавая его зловонным дыханием, – отыгрываешь щеночка?

– Чего тебе надо? – прорычал Митч, не сводя глаз с подноса, стоящего перед ним.

– Уже год дожидаюсь, чтобы ты начал играть роль сторожевого пса для моей бригады, был так терпелив и снисходителен к твоему дерьмовому пацифизму. – Митч был удивлен (и даже впечатлен) тем, что Пэкеру знакомо слово «пацифизм». – И тут вдруг появился этот худосочный хер, и ты моментально вжился в роль. – Он поцыкал сквозь зубы. – Я бы мог его трахнуть уже за то, что ты тратишь на него время и способности, Тернер.

Порционный пакетик молока лег к Митчу на поднос, и, подняв глаза, он увидел, что Виктор стоит у стола и с легким интересом наблюдает за происходящим. Пэкер крепче сжал заточку, сосредотачиваясь на вновь пришедшем – и у Митча оборвалось сердце. Очередной сокамерник потерян.

Однако Виктор только с любопытством посмотрел на Пэкера.

– Это самодельный нож? – спросил он, ставя ногу на сиденье и пристраивая руку на колено. – У нас в одиночках таких не было. – «В одиночках?» – изумленно подумал Митч. – Всегда хотел увидеть заточку.

– Сейчас увидишь вблизи, говнючок!

Пэкер снял руку с плеча Митча и рванулся к Виктору. А тот только вернул ногу на пол и сжал пальцы в кулак – и Пэкер на полпути к нему вдруг с воплем рухнул на пол. Митч заморгал, изумляясь тому, что случилось… и чего не случилось. Виктор к этому типу даже не прикоснулся.

Вопль Пэкера заставил всю столовую прийти в движение: заключенные вскочили, охранники кинулись на крик. Митч сидел и смотрел, Виктор стоял и смотрел, а Пэкер выл, извиваясь на полу. Рука у него была в крови: извиваясь и вопя, он стиснул в кулаке остро заточенную полоску металла. За мгновение до того, как к ним успели подбежать, Митч увидел, что Виктор улыбнулся. Это был звериный оскал, узкий и хищный.

– Что тут происходит? – крикнул один из двух подбежавших охранников.

Митч посмотрел на Виктора, а тот молча пожал плечами. Улыбка исчезла, брови были озабоченно нахмурены.

– Понятия не имею, – сказал он. – Парень подходит поговорить. Только что он в порядке, а потом – раз… – тут Виктор прищелкнул пальцами, и Митч вздрогнул, – и начинает корчиться. Вы бы им занялись, пока он себя не поранил.

Охранники прижали дергающегося Пэкера к полу и высвободили из исполосованной ладони заточку. Постепенно его крики перешли в стоны, а потом прекратились. Заключенный потерял сознание. В какой-то момент между тем, как Пэкер напал на Виктора, и тем, когда тот сбил его с ног одним взглядом, Митч выбрался из-за стола и теперь стоял в паре шагов позади своего сокамерника, попивая молоко, наблюдая за развитием событий и изумляясь – отчасти увиденным, а отчасти тем, что в кои-то веки его ни в чем не обвиняют.

Но что, к дьяволу, произошло?

Видимо, Митч задал этот вопрос шепотом, потому что Виктор удостоил его взглядом из-под выгнутых светлых бровей, а потом направился обратно к камерам. Митч пошел с ним.

– Ну что? – спросил Виктор, пока они шли по бетонным коридорам. – Ты не считаешь, что зря тратишь на меня время и способности?

Митч обернулся на странного человека, шедшего рядом. Что-то изменилось. Тот дискомфорт, отторжение, которые он испытывал три дня подряд, исчезли. Все по-прежнему шарахались, пропуская их мимо, а вот Митч чувствовал только изумление – и, надо признать, некоторое опасение. Когда они дошли до камеры, а Митч так и не ответил, Виктор остановился, привалился спиной к решетке и посмотрел на него. Не на широченные плечи, не на массивные кулаки с покрытыми шрамами костяшками, не на шею в татуировках. Виктор посмотрел ему в глаза, хоть для этого ему и пришлось чуть запрокинуть голову.

– Я не нуждаюсь в телохранителе, – сказал Виктор.

– Я заметил, – отозвался Митч.

Виктор отрывисто хохотнул.

– Да, вот только… – добавил он, – мне не хотелось бы, чтобы это все остальные заметили.

Митч не ошибся. Виктор Вейл оказался волком в овчарне. А заставить 463 закоренелых преступника казаться добычей – дело непростое.

– А в чем ты тогда нуждаешься? – спросил он.

Губы Виктора сложились в улыбку – опасную улыбку.

– В друге.

– И все? – недоверчиво спросил Митч.

– Хорошего друга очень непросто найти, мистер Тернер.

Митч молча смотрел, как Виктор отстраняется от решетки, заходит в камеру и, взяв с койки библиотечную книгу, ложится.

Митч не знал, что случилось в столовой, но за десять лет с несколькими отсидками он понял одно: бывают люди, от которых надо держаться подальше – которые отравляют все вокруг. А бывают и такие люди, с которыми хочется сблизиться – со сладкими речами и удачей во всем. А еще есть люди, с которыми ты стоишь рядом, потому что так ты не перейдешь им дорогу. И кем бы ни был Виктор Вейл, чем бы он ни был и что бы ни задумал, Митч твердо знал одно: перейти Вейлу дорогу он ни в коем случае не хочет.

XXVI

За два часа до полуночи

Бар «Три вороны»

Эли вывел телефон из спящего режима и вздрогнул, увидев, который час. Виктор так и не появился, а Доминик словно прирос к стойке. Эли нахмурился и набрал номер Серены, но та не ответила. Когда включился автоответчик, он прервал связь, спеша нажать «закончить» до того, как ее неспешный мелодичный голос успеет дать какие-то инструкции. Он задумался об угрозе Виктора.

«Как умно использовать полицейскую базу данных для поиска объектов. Я немного обижен тем, что там еще не появился, но все в свое время. Я ведь только что приехал».

Эли вошел в базу данных, надеясь найти какие-то зацепки, но было уже больше десяти, и единственный отмеченный флажком файл относился к мужчине, который сейчас сидел за стойкой и неспешно пил уже третью порцию виски с колой. Эли нахмурился и спрятал телефон. Похоже, на его приманку рыба так и не клюнула. Место рядом с Домиником освободилось (его занимали и освобождали за этот час уже три раза), и Эли, устав ждать, допил пиво и стал выбираться из-за столика. Он уже собрался подойти к объекту, когда подошедший к стойке мужчина занял тот табурет.

Эли остановился и замер у столика.

Он уже видел этого человека. В вестибюле отеля «Эсквайр». И хотя здесь его присутствие выглядело менее странным (он гораздо естественнее смотрелся среди посетителей бара «Три вороны», чем среди облаченных в деловые костюмы постояльцев четырехзвездной гостиницы), его вид все-таки заставил Эли насторожиться. В этом мужчине было нечто особенное. Он не задумался об этом, когда в прошлый раз его увидел, но здесь, сразу после встречи с миритской полицией, все стало очевидно. Фотографий Митчелла Тернера, сообщника Виктора, не существовало, но имелось описание типичного бандита: высокий, массивный, лысый, татуированный. Десятки мужчин подошли бы под такое описание, но многие ли оказались у Эли на пути второй раз за два дня?

Эли уже давно не верил в совпадения.

Если этот мужчина – Тернер, значит, и Виктор должен быть неподалеку.

Он обвел взглядом бар, высматривая светлую шевелюру Виктора и его резкую улыбку, но не увидел никого даже отдаленно похожего, а когда его взгляд снова вернулся к стойке, то Митчелл уже что-то говорил Доминику Рашеру. Его громадная фигура нависала над бывшим солдатом тенью, и хотя шум в баре заглушал слова, Эли видел, что его губы быстро двигаются, – видел, как Доминик внезапно напрягся. А потом, через считаные мгновения, Митчелл снова встал. Ничего не заказав, не произнеся больше ни слова. Эли увидел, как он обвел взглядом зал, равнодушно скользнув по его лицу, и остановился на желтой неоновой надписи «ТУАЛЕТ». Митчелл Тернер прошел туда, шагнув между Домиником и остальными посетителями: его внушительная фигура на секунду – на миг – заслонила соседа. А к тому моменту, как он завершил свой шаг, перейдя с одной стороны бывшего военного на другую, Доминик успел исчезнуть.

Эли рванулся вперед.

Барная табуретка, на которой почти час сидел его объект, оказалась пустой, а Доминика Рашера не было видно нигде. «Не может быть», – сказал бы разум Эли. Вот только Эли знал, что такое может быть, очень даже может. Эли интересовало не столько куда отправился этот человек, сколько почему он это сделал – и на этот вопрос мог быть только один ответ. Его спугнули. Предупредили. Эли обвел взглядом зал и увидел, как за Митчеллом Тернером закрывается дверь туалета.

Он бросил купюру на столик рядом с пустым бокалом из-под пива и последовал за Митчеллом.

XXVII

За полтора часа до полуночи

Отель «Эсквайр»

Сидни устроилась с ногами на рабочем кресле, обхватив руками колени и переводя взгляд с настенных часов на часы в компьютере (настенные, как выяснилось, спешили на целых девяносто секунд) и кнопку «отправить», горевшую зеленым на открытой Митчем программе. Над кнопкой находилось то самое досье, которое они составили все вместе. «Виктор Вейл», – было написано в шапке, а в качестве второго имени значилось «Эли». Там, где должна была находиться дата рождения, стояло текущее число. Место, оставленное для последнего известного места проживания, заполнял адрес недостроенной многоэтажки «Фалкон прайс». Все остальное пространство, предназначенное для личных сведений, истории и пометок полиции, заполняло одно слово, повторявшееся в каждой рубрике: «полночь».

Слева от текста располагалась фотография, вернее – место, где она должна была находиться. Вместо этого шли вертикально крупные буквы с корешка книги: «ВЕЙЛ».

Книга, с которой они сделали снимок (та, что Виктор купил накануне во время их прогулки), лежала под кипой бумаг, которые Сидни вскоре предстояло начать жечь, а поверх них ярким цветовым пятном служила синяя зажигалка. Она вытащила массивный том из-под папок и провела большим пальцем по обложке. Она уже когда-то видела эту книгу… или точно такую же. У ее родителей была подборка в кабинете (ни разу не раскрытые томики, конечно). Сидни открыла книгу на первой странице, но она оказалась сплошным черным прямоугольником. Листая дальше, она убедилась, что каждая из первых тридцати трех страниц была старательно замазана черным. Фломастер, заложенный между тридцать третьей и тридцать четвертой страницами, показывал, что остальные уцелели просто потому, что Виктор еще до них не добрался. И только заново перелистывая эти страницы по направлению к началу, Сидни обнаружила два слова, которые избежали вычеркивания.

«Фор» и «эвер».

Между этими словами было несколько страниц: их разделяло и окружало море черного. Больше того: слово «эвер» было явно частью более длинного, и предшествовавшее ему «фор» было тщательно вычеркнуто: значит, Виктор не пытался составить слово «форэвер» из имеющегося текста.

Он явно хотел, чтобы это были два отдельных слова. Разные.

«Фор» – для.

«Эвер».

Для Эвера.

Она провела пальцами по странице, ожидая, что они испачкаются, но этого не произошло. Дол тихо заскулил под креслом, куда он каким-то образом втиснулся (по крайней мере, передней половиной). Сидни захлопнула книгу и снова посмотрела на часы. Оба циферблата – на стене и в компьютере – сказали, что половина одиннадцатого уже есть. Ее указательный палец замер над экраном.

Даже не зная составленного Виктором плана, она понимала, что если кликнет по «отправить», пути назад не будет: Эли найдет Виктора, и, по крайней мере, один из них умрет, и завтра все снова станет ужасно.

Она останется одна.

Так или иначе – одна. ЭО с простреленной рукой и сестрой, которая хочет ее смерти, с тошнотворным, странным даром, отсутствующими родителями… и может, ей придется пуститься в бега, а может, ее тоже убьют – и все это не слишком-то манило.

У нее была мысль не отправлять файл, сделать вид, что компьютер дал сбой. Она может выгадать для них еще один день. Зачем Виктору это понадобилось? Зачем им с Эли друг друга находить? Но, задавая себе эти вопросы, она уже знала ответ. Она знала его, потому что ее собственный пульс по-прежнему протестующе ускорялся, стоило ей подумать про Серену, потому что, хоть разум и требовал, чтобы она убежала от сестры как можно дальше, магнетизм желания тянул Сидни обратно. Она не могла вырваться из его поля.

Однако она способна сопротивляться. А разве Виктор не может – хоть недолго? Разве они не могут остаться на плаву? Выжить? Но тут ей вспомнилось предостережение Митча: «Хороших людей в этой игре нет». И, закрыв глаза, она увидела Виктора Вейла не таким, как в тот первый день под дождем, и даже не таким, как когда она случайно его разбудила, а таким, каким он был сегодня днем, стоя над трупом того копа, когда в окружении потрескивающей боли он приказал ей вернуть этого мертвеца к жизни.

Сидни открыла глаза и кликнула клавишу «отправить».

XXVIII

За семьдесят пять минут до полуночи

Бар «Три вороны»

Виктор привалился к холодной кирпичной стене в проулке сбоку от бара, рассматривая профиль Доминика Рашера, когда мужчина со снимка вывалился из ниоткуда в узкий проход между зданиями. Виктора это впечатлило, особенно если учесть, что дверь бара даже не открылась, однако он постарался спрятать свои чувства ради того, чтобы сохранить за собой преимущество.

Что до Доминика, то он только успел посмотреть на Виктора (оказалось, что один глаз у него черный, а второй – голубой, и по данным досье, голубой был искусственным), он согнулся от боли, схватившись за бок, и не устоял на ногах, громко ударившись коленом о бетон. Вины Виктора в этом не было. Мужчина был в отвратительном состоянии, и его фокус с исчезновением в тенях не пошел ему на пользу.

– Знаете, мистер Рашер, – сказал Виктор, захлопывая папку, – вам не следовало бы мешать метагидрикон со спиртным. А если вам и на тридцати пяти миллиграммах настолько плохо, то выпивка дела не поправит.

– Ты кто? – прохрипел Доминик.

– Где мой друг? – спросил Виктор. – Тот, кто тебя предупредил?

– Еще там. Он только сказал, что там мужчина…

– Я знаю, что он сказал. Я велел ему это сказать. Там мужчина, который хочет тебя убить.

– Но за что?

Убеждение Виктору нравилось гораздо меньше, чем принуждение. На него уходило намного больше времени.

– Потому что ты – ЭО, – объяснил он. – Потому что это неестественно. Что-то в этом духе. И я должен пояснить: этот человек не просто хочет тебя убить. Он тебя убьет.

Доминик с трудом поднялся на ноги и встретился взглядом с Виктором.

– Будто я боюсь помереть.

В его глазах горел упрямый огонь.

– Ну да, – согласился Виктор. – Это же не трудно, так? Ты уже один раз это сделал. Но бояться и не хотеть – это разные вещи. Мне кажется, что ты не хочешь умирать.

– Откуда тебе знать? – огрызнулся тот.

Виктор бросил папку в мусорный бак.

– Потому что ты уже это сделал бы. Ты в жутком состоянии. Ты постоянно испытываешь боль. Каждый миг каждого дня, как я догадываюсь, но ты с этим не кончаешь, что говорит либо о твоей стойкости, либо о тупости, но в любом случае также о твоем желании жить. И поэтому ты сюда пришел. – Он махнул рукой, обозначая проулок. – Митч сказал, чтобы ты пришел сюда, если хочешь жить. Ты мог уйти и рискнуть, хотя далеко ли ты ушел бы в таком состоянии – трудно сказать. Но важно то, что ты не ушел. Ты явился сюда. Так что, хоть я и не сомневаюсь, что ты бы снова встретил смерть с честью воина, мне кажется, ты не торопишься этого делать. – Говоря все это, он представлял себе игровую доску, фигуры на которой передвигались, чтобы учесть только что увиденный им дар – и уже знал, что ему нужно. – Я предлагаю тебе выбор, – добавил он. – Вернуться обратно и ждать смерти. Или уйти домой и ждать смерти. Или остаться со мной и жить.

– А почему тебе это интересно?

– Неинтересно, – прямо ответил Виктор. – Вернее, ты мне неинтересен. Но тот, кто хочет тебя убить… Его смерти я хочу. А ты можешь мне помочь.

– С чего бы это?

Виктор вздохнул.

– Не считая очевидного чувства самосохранения? – Он протянул руку ладонью вверх и улыбнулся. – Я найду тебе достойную награду.

Доминик не принял его руки, и Виктор положил ладонь собеседнику на плечо. Он мог одновременно ощущать и видеть, как боль оставляет тело Доминика, смотреть, как она ускользает из его рук, ног, челюсти и лба… из глаза, который потрясенно распахнулся.

– Что… что ты?..

– Мое имя – Виктор Вейл, мистер Рашер. Я – ЭО и могу забрать твою боль. Целиком. Навсегда. Или… – Его ладонь упала с плеча молодого человека, и в следующую секунду лицо Доминика скривилось: боль вернулась с новой силой. – Я могу ее вернуть и оставить тебя здесь, жить в муках или умереть от руки незнакомца. Не самая хорошая смерть для солдата.

– Нет! – прошипел Доминик сквозь стиснутые зубы. – Пожалуйста! Что мне надо делать?

Виктор улыбнулся:

– Одна ночь работы за всю жизнь без боли. Что ты готов сделать?

Доминик не ответил, и Виктор мысленно щелкнул переключателем. Мужчина содрогнулся и поник.

– Что угодно! – выдавил из себя Доминик. – Все что угодно!

* * *

Митч стоял у раковины, засучив рукава куртки, чтобы вымыть руки. Он включил кран и на фоне шума воды услышал звук открывающейся двери. Его фигура заполняла зеркало целиком, так что он не смог бы увидеть мужчину у себя за спиной, но ему этого и не требовалось. Он слышал, как Эли Эвер перешагивает через порог и закрывает дверь на задвижку, оставляя мир снаружи. Запирая их внутри.

– Что ты ему сказал? – спросил голос у него за спиной.

Митч выключил воду, но остался у раковины.

– Кому сказал?

– Тому мужчине в баре. Ты с ним разговаривал, а потом он исчез.

До бумажных полотенец было не дотянуться, а Митч прекрасно знал, что резких движений делать не следует, и потому он вытер руки о куртку и повернулся к говорившему.

– Это же бар, – сказал он, пожимая плечами. – Люди приходят и уходят.

– Нет! – отрезал Эли. – Он именно что исчез. Растворился.

Митч изобразил смешок.

– Слушай, парень, – сказал он, направляясь мимо Эли к двери, словно не заметив закрытой задвижки, – по-моему, ты маленько…

Он услышал, как Эли вытаскивает пистолет, и замолчал. Его шаги замедлились, а потом и вовсе прекратились. Эли взвел курок. По металлическому скрежету отводимой назад верхней части Митч определил, что это автоматическое оружие. Он медленно повернулся на звук. Эли держал в руке пистолет с уже установленным глушителем, но он не был наведен на Митча, а пока опущен. И это заставило Митча нервничать даже сильнее – то, как небрежно его противник держал оружие, только чуть сжимая пальцы, показывало, что он не просто привычен к нему, но и прекрасно им владеет. И вообще вид у Эли был такой, словно вся ситуация у него под контролем.

– Я уже тебя видел, – объявил Эли. – В отеле «Эсквайр», в центре.

Митч наклонил голову к плечу и приподнял один угол рта в улыбку.

– По мне что, не видно, что я туда не ходок?

– Да. Именно поэтому я и обратил на тебя внимание. – Митч перестал улыбаться. Эли поднял пистолет и прицелился. – Кто-то стер все снимки из тюремных файлов и полицейских досье, но готов спорить, что тебя зовут Митчелл Тернер. Где Виктор?

Митч хотел было разыграть непонимание, но потом решил не рисковать. Он, вообще-то, никогда не умел врать, так что надо было постараться свести ложь к необходимому минимуму.

– Ты, наверное, Эли, – сказал он. – Виктор мне про тебя рассказывал. Говорил, что ты тащишься, убивая невинных людей.

– Они не невинные, – прорычал Эли. – Где Виктор?

– Не видел с тех пор, как мы приехали в город и разбежались.

– Не верю.

– А мне плевать.

Эли судорожно сглотнул, чуть придавливая курок:

– Что ты ему сказал?

В уголке рта у Митча задрожала улыбка.

– Посоветовал бежать.

Эли прищурился. Он закрутил пистолет в руке, поймал его за ствол и с силой ударил рукоятью Митча по голове. Лицо у того исказилось, кровь хлынула из рассеченной брови, заливая глаз. Эли поднял ногу и с силой толкнул противника спиной вперед, опрокинув на пол. Снова перевернув пистолет, он наставил его Митчу на грудь.

– Где Виктор? – жестко спросил он.

Митч посмотрел на него сквозь кровь.

– Скоро увидишь, – ответил он. – Уже почти полночь.

Эли ощерился и наклонил голову. Митчу показалось, что его губы безмолвно произнесли: «Прости меня!» А потом он поднял голову и нажал на спуск.

* * *

Виктор посмотрел на часы. Было уже почти одиннадцать, а Митч все еще не вышел.

Доминик стоял рядом, потягиваясь, крутя головой и поводя плечами, размахивал руками вперед-назад и из стороны в сторону, словно только что избавился от тяжелой ноши. Виктор подумал, что во многом это так и есть. В конце концов, Виктор хорошо разбирался в боли и был искренне поражен тем, насколько высокий у Доминика порог. Однако, хоть тот и способен был функционировать под болью, она явно не шла на пользу его способностям. И потому Виктор эту боль убрал. Полностью убрал. При этом он постарался сохранить как можно большую чувствительность, что было непросто, если помнить, насколько тесно эти два явления переплетены. Тем не менее ему не хотелось, чтобы новейшее приобретение случайно истекло кровью, просто не заметив, что порезалось.

Виктор покосился на часы, а потом опять посмотрел на бывшего военного, который был занят проверкой своего состояния. Обычно люди принимают свое тело и здоровье как нечто само собой разумеющееся, а вот Доминик Рашер словно смаковал каждое безболезненное движение рук, каждый шаг. Он явно понимал, какой подарок ему сделали. «Вот и отлично», – подумал Виктор.

– Доминик, – сказал он, – то, что я сделал, можно отменить. И учти: для этого мне не нужно к тебе прикасаться. Я сделал это ради красивого жеста. Понимаешь? То, что я забрал, можно вернуть обратно в мгновение ока, из другого города, с другого конца света. Так что не иди мне наперекор.

Доминик серьезно кивнул.

На самом деле Виктор мог управлять болевым порогом, только если объект оставался в пределах видимости. В лучшем случае, в тюрьме ему удавалось сбить человека с ног на другом конце футбольного поля, просто направив в его сторону палец. Один раз он сумел свалить заключенного в дальнем конце тюремного блока, видя сквозь решетку только его руку, но на этом все кончалось. С уходом объекта из поля зрения точность быстро терялась. Правда, Доминику об этом знать не следовало.

– Твоя способность, – поинтересовался Виктор, – как она работает?

– Не знаю толком, как это объяснить. – Доминик посмотрел на свои кисти, сгибая и вытягивая пальцы, словно избавляясь от остаточного онемения. – Ага: «Аще бо и пойду посреде сени смертныя…»[2]

– Без библейских цитат, пожалуйста.

– После взрыва мины было ужасно. Я не мог… она была нечеловеческая, та боль. Терзала зверем, была повсюду. А я не хотел умирать. Господи, не хотел! Мне хотелось в тишину и темноту, и… Трудно объяснить.

Ему и не надо было объяснять. Виктор и так это знал.

– Казалось, меня на куски разорвало, так-то. Короче. Меня вернули, но вытянуть до конца не смогли, не совсем. Я несколько недель валялся в коме. И все это время я мог чувствовать мир. Мог его слышать. Готов поклясться, что и видел тоже, но как будто все было далеко. В тумане. И я не мог протянуть руку, не мог ни до чего дотронуться. А потом я очнулся, и все снова стало четким, и ярким, и полным боли, а мне хотелось только найти то место: то приглушенное спокойное место. А потом я его нашел. Я назвал это хождением по теням, потому что других слов не знаю. Я вхожу в темноту и могу переместиться с одного места в другое – невидимо для других. Не тратя времени. Просто так. Наверное, это чем-то похоже на телепортацию, но мне нужно физически двигаться. Я мог бы пересечь город за то время, которое тебе нужно, чтобы моргнуть глазом, но у меня на это уйдет несколько часов. Мне весь путь придется пройти пешком. И это трудно. Словно двигаешься сквозь воду. Мир сопротивляется, когда ты нарушаешь правила.

– А других с собой можешь брать?

Доминик пожал плечами:

– Ни разу не пробовал.

– Ну что ж, – объявил Виктор, беря Доминика за руку и не обращая внимания на то, что тот невольно содрогнулся. – Считай это своим испытанием.

– Куда мы?

– Мой друг еще там, – сказал Виктор, кивком обозначив бар. – Он должен был выйти следом за тобой. Но не вышел.

– Тот здоровяк? Он сказал, что меня прикроет.

Виктор нахмурился:

– От кого?

– От того, кто хочет меня убить, – пояснил Доминик, хмуря брови. – Я же пытаюсь тебе сказать: тот тип сел рядом со мной и сказал, что один человек хочет меня убить, и что он – в баре.

Виктор крепче ухватился за рукав Доминика.

Эли!

– Веди меня внутрь. Сейчас же!

Доминик глубоко вздохнул и накрыл ладонью руку Виктора.

– Не уверен, что это вообще…

Конец фразы улетел – не постепенно заглох, а рухнул в тишину. Воздух вокруг них задрожал и раскололся, пропуская их обоих. Как только Доминик с Виктором прошли в щель, все затихло, потемнело и замерло. Виктор видел мужчину, руки которого он касался, как видел и переулок вокруг них, но на все словно тень упала, не столько как ночью, а скорее как будто с мира сделали черно-белый снимок, а потом фотография постарела, истерлась, посерела. Когда они двинулись вперед, мир пошел тугой рябью, воздух стал вязким. Он наваливался на них, придавливал. Когда они добрались до двери в бар, створка противилась усилию Доминика, но в конце концов медленно поддалась.

Внутри фотомир продолжился. Люди замерли в момент глотка, в момент удара кием, поцелуя и десятков других вещей, застряли между двумя вздохами. И все звуки тоже застыли, так что помещение наполняла ужасная, гнетущая тишина. Виктор держался за руку Доминика, словно слепец, но не мог оторвать глаз от этой картины. Он шарил взглядом, всматривался в застывшие лица посетителей.

А потом увидел его.

Виктор резко остановился, заставив Доминика отшатнуться назад. Он посмотрел через плечо и спросил, что случилось: губы формировали слова, которых не было слышно. Но это было совершенно не важно, потому что Виктор и не заметил, что его губы шевелятся. Он не видел ничего, кроме мужчины, пойманного на ходу в тот момент, когда он пробирался мимо присутствующих, уходил от них к двери, уже готовясь взяться за дверную ручку. Виктор даже удивился, что узнал этого человека, не видя его лица. Дело было в осанке, в широких плечах и надменной посадке головы, повернутой так, что виден был только край четко очерченной челюсти.

Эли.

Пальцы Виктора начали соскальзывать с рукава Доминика. Эли Эвер здесь! Их разделяет всего полкомнаты. Он стоит спиной. Его внимание отвлечено, тело застыло между двумя мгновениями. Виктор может это сделать. Бар битком набит, но если он завалит всех сразу, он сможет выстрелить… Нет. Виктору понадобилось все самообладание, чтобы не выпустить руки Доминика. Он ждал. Так долго ждал. Он не собирается отказаться от своих планов, от своих преимуществ, от контроля над ситуацией. Здесь это не сработает, по крайней мере – так, как должно сработать. Он с трудом оторвал взгляд от спины Эли и заставил себя осмотреть весь зал – Митча там не оказалось. Его глаза еще раз прошлись по помещению и наконец остановились на туалетах. На двери мужского висело объявление – «НЕ РАБОТАЕТ». Крупные буквы, несколько раз подчеркнутые, чтобы донести смысл до всех. Он потащил Доминика вперед, через тяжелый воздух, пока они не добрались до двери и не вошли внутрь.

Митчелл Тернер распластался на линолеуме: щека у него прилипла к лужице крови, стекавшей из ссадины на виске. Виктор отпустил руку Доминика и передернулся, когда на него внезапно обрушилась жизнь: волна цвета, шума и времени. Сам Доминик проявился мгновением позже и, скрестив руки на груди, посмотрел на тело.

Виктор осторожно опустился рядом с Митчем на колени, уже жалея, что решил оставить Сидни в отеле.

– Он что… – начал было Доминик.

Виктор прикоснулся к дыре от пули на куртке Митча. Отнятые пальцы оказались сухими. Протяжно выдохнув, он похлопал Митча по щеке. Тот застонал.

– Сукин… сын.

– Вижу, ты познакомился с Эли, – сказал Виктор. – Вечно он спешит стрелять.

Митч с кряхтеньем сел и прикоснулся к голове. Под засыхающей кровью уже наливался синяк. Он посмотрел на Доминика.

– Ого, да ты все еще жив. Правильное решение.

Он попытался встать, но замер на одном колене, переводя дух.

– Немного поможешь? – попросил он, морщась.

Виктор дернул губами, на мгновение воздух наполнил гул и, стихнув, забрал с собой боль Митча. Тот встал на ноги, пошатнулся, но не упал, удержавшись окровавленной рукой за стену, и потом проковылял к раковинам, чтобы привести себя в порядок.

– Так он что, пуленепробиваемый? – спросил Доминик.

Митч со смехом распахнул куртку, демонстрируя поддетый бронежилет.

– Почти что, – сказал он. – Но я – не ЭО, если ты об этом.

Виктор скомкал несколько бумажных полотенец и постарался оттереть кровь Митча с пола и стены, пока тот умывался.

– Сколько времени? – спросил Виктор, отправляя полотенца в мусор.

Доминик посмотрел на часы.

– Одиннадцать. А что?

Митч поспешно отключил воду.

– Можешь не успеть, Вик.

Но Виктор спокойно улыбнулся.

– Доминик, – предложил он, – давай покажем Митчу, что ты умеешь.

XXIX

За шестьдесят минут до полуночи

Отель «Эсквайр»

Серена вытирала голову, поднося пряди волос к лампе, чтобы убедиться: кровь Закери Флинча их не окрасила. Ей пришлось три раза вставать под душ, чтобы смыть с кожи ощущение мозгов и крови, но даже сейчас, с раздраженной от растирания кожей и испорченными многочисленными смываниями волосами, она не чувствовала себя чистой.

Видимо, когда речь идет об убийстве, чистота нарушается не на уровне кожи.

Это была всего вторая казнь в ее присутствии. В первый раз казнили Сидни. Воспоминание заставило Серену содрогнуться. Может, именно поэтому сегодня ей захотелось поехать с Эли: избавиться от воспоминаний о почти совершенном убийстве сестры, заменить их свежими ужасами, словно один эпизод можно записать поверх другого.

Или, может, она попросилась поехать, потому что знала, насколько неприятно это будет Эли: она знала, насколько ему важны устранения, насколько они становятся его собственностью – и была уверена в том, что он воспротивится. Порой мгновения, когда он боролся, когда она видела искру неповиновения, становились тем единственным, что помогало ей почувствовать себя живой. Ей противно было жить в таком вялом мире, когда каждый остекленевший взгляд и каждый кивок служили напоминанием о том, что нет ничего важного. Она уже готова была отчаяться, и тут Эли принимался сопротивляться, заставляя ее усилить хватку. Она с приятным волнением гадала, не удастся ли ему в один прекрасный день освободиться.

Наконец, убедившись в том, что волосы не окрасились, она высушила их, надела халат и, перейдя в гостиную, разбудила компьютер. Войдя в базу данных полиции, она заполнила окошко «второе имя» в поисковой форме буквами Э-Л-И, ожидая, что результатов не будет: к этому моменту Эли уже должен был покончить с Домиником. Однако поисковик выдал два профиля. Первый принадлежал Доминику.

А вот второй принадлежал Виктору.

Она трижды перечитала профиль, кусая губы, а потом принялась искать телефон, который швырнула на кровать, как только вошла в номер. Он нашелся под грудой одежды и полотенец – и она уже начала набирать номер Эли, когда вдруг замерла.

До полуночи меньше часа.

Это ловушка.

Конечно, Эли тоже это поймет, но пойдет туда все равно. С какой стати ему не ходить? Что бы ни запланировал враг Эли, у этой ночи может быть только одно окончание: Виктор Вейл в мешке для трупов. А Сидни? У Серены заныла грудь. Впервые ее решимость дала сбой: она не была уверена в том, что у нее хватит сил смотреть, как Эли повторяет свою попытку. Пусть даже на самом деле это не ее сестра, а только тень той девочки, которая двенадцать лет к ней липла, самозванка, принявшая форму ее сестры. Все равно.

Ее пальцы замерли у экрана. Она может перетащить профиль в корзину. Эли не успеет его отыскать. Однако это всего лишь отсрочит казнь. Виктор хочет найти Эли, а Эли хочет найти Виктора: так или иначе, они своего добьются. Она в последний раз посмотрела на профиль Виктора и попыталась представить себе человека, который когда-то был другом Эли, вернул его к жизни и сделал тем, кем он стал, спас ее сестру… И, уже набрав номер Эли, она почти пожалела, что у этого человека нет никаких шансов.

XXX

За пятьдесят минут до полуночи

Бар «Три вороны»

Вырвавшись из дверей «Трех ворон», Эли набрал номер следователя Стелла и велел ему прислать копа в бар, чтобы подчистить хвосты.

– Это был ЭО, да? – уточнил Стелл.

Сам вопрос вкупе с прозвучавшим в голосе офицера сомнением очень озаботили Эли, однако ему некогда было заниматься упрямым следователем – не сейчас, когда шел отсчет последних минут.

– Конечно, да! – отрезал он и отключил связь.

Эли приостановился под металлическими воронами на вывеске бара, пригладил волосы рукой и осмотрел улицу в поисках Доминика Рашера или Виктора Вейла, но увидел только пьяниц, бомжей и машины, которые пролетали так быстро, что рассмотреть водителей и пассажиров было невозможно. Он выругался, со всей силы пнул ближайший мусорный бак, получив удовольствие от проявившейся и тут же начавшей уходить боли: какую бы он ни заработал сейчас травму, она стремительно исчезала – кости, ткани и кожа идеально восстанавливались.

Ему не следовало убивать Митчелла Тернера.

Он это понимал. Однако этот человек не был невинным на самом-то деле. Эли видел материалы полиции. Тернер был грешником. А те, кто становится на сторону чудовищ, сами почти ничем не лучше. Тем не менее после сделанного он не почувствовал тишины, мгновений умиротворения – и у Эли заныло сердце из-за того, что его лишили спокойствия, заверения в том, что он не сошел с пути истинного.

Эли склонил голову и перекрестился. Его нервы только-только начали успокаиваться, когда зазвонил телефон.

– Что еще? – рявкнул он в трубку, шагая к своей машине, оставленной на стоянке через улицу.

– Виктор запостился в базе данных, – сказала Серена. – Та стройка, «Фалкон прайс». Первый этаж. – Ему слышно было, как открывается дверь на балкон. – Она тут, напротив отеля. Ты разобрался с Домиником Рашером?

– Нет, – рыкнул он. – Но Митчелл Тернер мертв. Время по-прежнему полночь?

Его гнев постепенно остывал: наличие цели помогало ему вернуть сосредоточенность с той же быстротой, с какой его организм заращивал повреждения кожи. Все шло по расписанию. Не по его собственному, но все-таки по расписанию.

– По-прежнему полночь, – подтвердила Серена. – И как насчет полиции? Мне позвонить Стеллу? Сказать, чтобы он отправил на высотку своих людей?

Эли пробарабанил пальцами по капоту, вспоминая вопрос Стелла и тон, которым он был задан.

– Нет. Только после полуночи. Тернер мертв, а Виктор – мой. Скажи, чтобы пришли туда в двенадцать, не раньше, и вели стоять снаружи, пока мы не закончим. Скажи, что это небезопасно. – Он сел в машину, затуманив стекла своим дыханием. – Я уже еду. За тобой заехать? – Она не ответила. – Серена?

После долгого молчания она наконец сказала:

– Нет-нет. Я еще не оделась. Встретимся там.

* * *

Серена закончила разговор.

Она облокотилась на перила, почти не замечая ледяного холода от металлического ограждения: ее взгляд приковали клубы дыма.

Двумя этажами ниже и через несколько номеров вбок дым струился из открытых дверей балкона, поднимаясь к ней. Пахло горелой бумагой. Серене этот запах был хорошо знаком: в старших классах они с друзьями обязательно разжигали костер в первый день каникул и бросали в него старые сочинения и тесты, предавая прошедший год огню.

Но какими бы хорошими ни были номера «Эсквайра», каминов в них не было.

Она все еще гадала, что это за дым, когда на балкон вышел большой черный пес. Он просунул голову между прутьев решетки, а потом девчачий голос его окликнул.

– Дол! – позвала девочка. – Дол! Вернись.

У Серены мороз пробежал по коже. Этот голос был ей знаком.

А в следующую секунду хрупкая светловолосая девчушка, которую многие раньше принимали за сестру-близнеца Серены, выскочила на балкон и потянула пса за загривок.

– Ну же, – попросила Сидни, – давай уйдем.

Пес повернулся и послушно последовал за ней в помещение.

«Который номер?»

Серена начала считать. Двумя этажами ниже. Тремя номерами дальше.

Она резко развернулась и ушла в комнату.

XXXI

За сорок минут до полуночи

Бар «Три вороны»

Доминик взялся за Виктора и Митча и в тишине и тени вывел их из туалета, провел по залу и доставил в переулок сбоку от здания.

Виктор кивнул, Доминик разжал руки – и мир вокруг них ожил. Даже пустынный переулок воспринимался какофонией по контрасту с гнетущей тишиной перехода. Виктор подвигал плечами и посмотрел на часы.

– Это было… жутковато, – сказал Митч, у которого резко испортилось настроение после того, как его подстрелили.

– Это было чудесно, – возразил Виктор. – Пошли.

– Так я гожусь? – спросил Доминик, снова разминая пальцы.

Виктор прочел в его глазах страх и отчаянную надежду на то, что боль не вернется. Ему понравилось, что желания Доминика настолько хорошо читаются. Так было проще.

– Ночь еще не кончилась, – ответил он. – Но пока ты хорошо справляешься.

Пока они шли к углу переулка, Митч ворчал из-за дыры в куртке. Виктор помнил, что она была первой покупкой Митча после побега: качественная куртка на окрашенном в темный цвет гусином пухе, который теперь вываливался мелкими облачками при движении.

– Думай о плюсах, – посоветовал Виктор. – Ты жив.

– Ночь только началась, – пробормотал Митч, переходя с ними через дорогу.

Он сказал еще что-то… вернее, начал говорить: его прервал внезапный вой сирен.

Полицейская машина вылетела из-за угла и помчалась по улице в их сторону, в красно-сине-белых отблесках и резких волнах шума. Митч развернулся, Виктор напрягся – и время замедлило свой бег. А потом время просто остановилось. Виктор ощутил, как за его локоть ухватились пальцы, за долю секунды до того, как ночь потеряла краски и звуки. Полицейская машина застыла, зависнув между мгновениями в дымке теней Доминика. Вторая рука Доминика держала Митча за запястье, и все трое теперь стояли в темноте его междумирья, застыв так, словно они тоже стали пленниками времени. Виктор признал бы (если бы мог сейчас что-то признавать, если бы его слова имели форму и звучанье), насколько полезным оказался Доминик Рашер, но раз уж он не мог этого сделать, то молча кивком указал на парковку – и все трое побрели в вязком воздухе через улицу.

Виктор сознавал, что у них проблема.

Хотя Доминику и стало гораздо лучше, он был не в том состоянии, чтобы протащить их через город. Им нужна машина. Однако они не смогут воспользоваться машиной, не выйдя из тени, а стоит им это сделать, как патрульный автомобиль снова понесется по улице к «Трем воронам». Виктор повел их к краденому седану (остальные гуськом потянулись за ним), а когда они оказались на месте, жестами приказал встать на колени в промежутке между их машиной и той, которая стояла за ней: когда-то это был автомобиль с откидным верхом, но теперь его превратили в гораздо более крупный грузовик. Он перевел дыхание и тихо чертыхнулся (что для Виктора было равнозначно молитве), после чего кивнул Доминику, чья рука исчезла с его локтя, сорвав полог тишины и снова ввергнув мир в хаос.

Патрульные резко затормозили у входа в бар, не отключая сирену. Виктор затаил дыхание и, прижавшись к металлическому боку машины, выглянул из-за бампера. Сирена резко замолчала, оставив после себя звон в ушах.

Два полицейских выскочили из машины и встретились у входной двери.

Один нырнул в бар, но второй остался на тротуаре, подтверждая их прибытие по рации. Что-то насчет трупа. Они приехали за трупом Митча! Это грозило проблемами, ведь трупа нет, что очень скоро станет совершенно ясно.

«Иди внутрь!» – мысленно умолял он второго копа.

Но тот не двигался с места. Виктор вытащил пистолет и навел его на полицейского, нацелившись прямо в голову. Он бы попал наверняка. Втянув в себя воздух, он задержал дыхание. Виктор не испытывал чувства вины, страха или хотя бы опасения последствий – в отличие от нормальных людей. Все это в нем давно умерло или, по крайней мере, притупилось до полной бесполезности уже много лет назад. Однако он приучил свой разум реконструировать эти чувства на основе воспоминаний и свести их в некий кодекс. Не настолько детально проработанный, как набор правил Эли – просто незамысловатое желание по возможности избегать убийства посторонних. Он не чувствовал неправильности, кладя палец на курок, однако его разум подсказал слово «неправильно». Он чуть опустил ствол, понимая, что, пожертвовав смертельным выстрелом, он пожертвует и стопроцентным шансом успешного побега.

Он выдохнул как раз в тот момент, когда рация затрещала, и хоть Виктору не слышно было слов в приборе, он разобрал вопрос полицейского:

– Что именно не так?.. – Секундная пауза. – То есть как это? По словам Эвера и Стелла… Ладно, забудь. Подожди.

И коп повернулся к двери. Виктор опустил оружие, и его взгляд поднялся к небу, где густые серые облака смягчали черноту ночи. Он никогда особо не верил в Бога, был лишен религиозного пыла Эли, не нуждался в знаках свыше, однако если такие вещи существуют, если существует Судьба или какая-то Высшая Сила, то, возможно, она тоже недовольна методами Эли. Второй полицейский зашел в бар, и дверь едва успела за ним закрыться, как Виктор, Митч и Доминик вскочили и залезли в машину.

Желтый бланк парковки трепетал на ветровом стекле, прижатый дворниками. Виктор высунулся в окно, вытащил его и, смяв, бросил на землю. Ветер моментально подхватил комок и потащил прочь.

– Мусоришь, – отметил Митч.

Виктор завел машину.

– Будем надеяться, что это будет сегодня моим самым серьезным преступлением, – отозвался он, выезжая с парковки, оставляя позади «Три вороны» и патрульный автомобиль.

Под отсчет минут до полуночи он поехал к центру города.

– Позвони Сидни. Убедись, что у нее все в порядке.

Мимо них к бару пролетела машина «Скорой помощи». Она там не понадобится.

– Не знай я тебя, – сказал Митч, набирая номер, – решил бы, что тебе не все равно.

XXXII

За тридцать минут до полуночи

Отель «Эсквайр»

Сожжение бумаг у Сидни заняло неожиданно много времени, а к седьмому или восьмому листку удовольствие от порчи чего-то исчезло, сменившись скукой обязанности. Она стояла у мойки, подложив под ноги книгу Виктора, и скармливала страницу за страницей маленькой синей зажигалке, дожидаясь, чтобы каждая превратилась в слой пепла на дне мойки, и только после этого берясь за следующую. При этом она сильно подозревала, что Виктор дал ей это задание просто чтобы чем-то ее занять. Это было лучше, чем сидеть неподвижно, уставясь на часы и гадая, когда же они вернутся.

И вернутся ли.

Дол стоял рядом с ней: ему почти удавалось положить морду на столешницу возле оставшихся бумаг. Он тихо поскуливал всякий раз, когда она подносила пламя зажигалки к странице. Сидни ждала максимально долго, прежде чем уронить горящий листок в мойку – с каждым разом чуть дольше, а потом смотрела, как перечеркнутые лица жертв Эли чернеют и скручиваются, смотрела, как огонь пожирает их имена, их даты, их жизни.

Сидни передернуло.

Из-за открытых балконных дверей в номере царил холод, и Дол уже один раз вышел на улицу, но она вынуждена была не закрывать их из-за дыма. Он поднимался от обуглившихся остатков, и Сидни все время боялась, что сработают датчики. Ей пришлось бороться с желанием сжечь все зараз и покончить с этим, но страх перед пожарной тревогой помогал действовать медленно и методично. Количества дыма от одного листка оказывалось слишком мало, чтобы включить систему, но если она подожжет сразу всю подшивку, то наверняка датчики сработают.

Дол быстро потерял интерес к ее занятию и снова вышел на балкон. Сидни не хотелось его там оставлять, так что она позвала его обратно и при этом чуть не обожглась, забыв бросить очередную страницу.

У Сидни в кармане зазвонил телефон.

Мобильник ей купил Виктор. Вернее, Виктор сначала его купил, а потом отдал Сидни – когда увидел, какая у нее способность. Телефон, в понимании Сидни, стал приглашением остаться. У нее, Митча и Виктора оказались одинаковые модели, и почему-то Сидни это было очень приятно. Как будто она вступила в какой-то клуб. В школе ей хотелось вступить в какой-нибудь клуб, но особо спортивной она никогда не была, школьное самоуправление ее не интересовало (да и для средних классов это все равно было клоунадой), а после воскрешения школьного хомячка она немного опасалась вступать в клуб любителей природы. Сидни успокаивала себя той мыслью, что в старших классах клубы будут гораздо интереснее.

Если ей удастся столько прожить.

Телефон снова зазвонил. Сидни отложила зажигалку и выудила мобильник из кармана.

– Алло! – сказала она.

– Привет, Сид. – Звонил Митч. – Там все в норме?

– Я почти закончила с бумагами, – ответила она, снова берясь за зажигалку и поднося к огню очередной листок. На нем оказалась синеволосая девушка. Волосы у нее были почти такие же синие, как и сама зажигалка. Сидни смотрела, как лицо девушки сворачивается и исчезает. – Собираетесь придумать мне еще какое-нибудь занятие?

Митч засмеялся, но получилось у него не очень-то весело.

– Ты же девчонка. Просто посмотри телевизор. Мы вернемся попозже.

– Эй, Митч, – сказала Сидни уже тише, – а вы… вы ведь вернетесь, да?

– Как только смогу, Сид. Даю слово.

– Ну смотри. – Она подожгла очередной лист. – Иначе я выпью все твое шоколадное молоко.

– Не посмеешь, – заявил Митч, и перед тем как он повесил трубку, она почти услышала в его голосе улыбку.

Сидни убрала телефон и подожгла последнюю страницу. Свою собственную. Она прикоснулась зажигалкой к краю листа и держала его так, чтобы огонь сначала сожрал одну сторону страницы и только потом проглотил снимок – бумажную версию девочки с короткими светлыми волосами и прозрачно-голубыми глазами. Он прожег ее красным и ничего не оставил. Она позволила огню лизнуть свои пальцы и только потом бросила листок в мойку и улыбнулась.

Та девочка умерла.

Кто-то постучал в дверь номера, и Сидни чуть не уронила зажигалку.

Стук повторился.

Она затаила дыхание. Дол встал, издал нечто вроде рычанья и встал между нею и дверью номера.

Стук раздался в третий раз, а потом кто-то позвал:

– Сидни?

Даже встав на цыпочки, Сидни не смогла бы посмотреть в дверной глазок, но ей и не нужно было. Она знала этот голос – знала даже лучше своего собственного. Она вскинула руку и прижала пальцы к губам, чтобы заглушить удивленный возглас, ответ, звук дыхания – как будто не могла доверять своим губам ни в чем.

– Сидни, пожалуйста, – донесся голос Серены сквозь дверь: ровный, мягкий, негромкий.

На мгновение она чуть не забыла все: отель, стрельбу, треснувший лед, словно они сейчас снова очутились дома и играют в прятки и Сидни слишком хорошо спряталась, а Серена сдалась или заскучала – и умоляет младшую сестренку тоже прекратить игру и выйти. Будь они дома, Серена сказала бы, что у нее есть печенье или лимонад, или почему бы им не включить тот фильм, который Сидни давно хочется посмотреть? Можно приготовить попкорна! Конечно, все это было неправдой. Даже тогда Серена готова была сказать что угодно, чтобы выманить сестру, а Сидни особо не обижалась, потому что она выиграла.

Вот только они не дома.

Они очень далеко от дома.

А игра идет нечестно, потому что ее сестре не нужно лгать, подкупать или жульничать. Ей достаточно просто произнести нужные слова.

– Сидни, ну же, открой дверь.

Она положила зажигалку, слезла с книги Виктора и, пройдя через комнату, на секунду прижала ладонь к деревянной панели – а потом ее предательские пальцы легли на дверную ручку и повернули ее. Серена стояла на пороге в зеленой штормовке и легинсах, заправленных в черные сапоги на высоком каблуке, упершись руками в оба дверных косяка. Одна рука была пустой, а другая держала пистолет. Рука с пистолетом с металлическим шипеньем прошлась по дверной раме и опустилась. Сидни отпрянула от оружия.

– Привет, Сидни, – сказала она, рассеянно похлопывая пистолетом по обтянутой легинсами ноге.

– Привет, Серена, – отозвалась ее сестра.

– Не убегай, – сказала Серена.

Сидни это даже в голову не пришло. Вот только она не могла определить, была ли у нее такая мысль и утекла после слов сестры, или же она настолько отважна, что даже не подумала убегать, или просто достаточно сообразительна, чтобы понимать: дважды от пуль не убежать, особенно если ты не в лесу и у тебя нет форы во времени.

Но какой бы ни была причина, Сидни застыла в полной неподвижности.

Когда Серена шагнула в номер, Дол на нее зарычал, но она приказала ему сидеть – и его задние ноги невольно подогнулись. Серена прошла мимо сестры и, обведя взглядом пепел в мойке и упаковку шоколадного молока на столе (Сидни про себя решила выпить его – или хотя бы часть, если Митч быстро не вернется), только потом повернулась к сестре.

– Телефон у тебя есть? – спросила она.

Сидни кивнула, и ее рука самовольно потянулась к карману и вытащила аппарат, который дал ей Виктор. Он был таким же у Виктора и у Митча, и это превращало их в одну команду. Серена протянула ладонь – и рука Сидни поднялась, отдавая мобильник. После этого Серена прошла на балкон, двери которого так и остались открытыми, чтобы выпускать дым, и вышвырнула телефон через перила в темноту.

Сердце у Сидни ухнуло вниз вместе с падающим металлическим прямоугольником. Ей реально нравился тот мобильник.

Серена закрыла балконную дверь и устроилась на спинке дивана лицом к сестре. Пистолет лежал у нее на колене. Она сидела так же, как любила сидеть Сидни (или, вернее, Сидни сидела так же, как это всегда делала сестра, – бочком, словно ей вот-вот придется вскакивать и бежать. Но если поза Сидни казалась готовностью к рывку, Серене каким-то образом удавалось выглядеть непринужденно и даже лениво, несмотря на оружие.

– С днем рождения, – сказала она.

– Еще не полночь, – негромко ответила Сидни.

«Сможешь приехать и погостить до своего дня рождения», – обещала ей тогда Серена.

Теперь ее сестра печально улыбнулась.

– Ты всегда ждала до наступления следующего дня, хоть мама тебе и запрещала, зная, что на следующий день ты будешь усталая. Ты не спала, читала и ждала, чтобы часы пробили полночь, и тогда зажигала свечу, которую прятала под кроватью, – и загадывала желание.

На спинку дивана было брошено пальто – то красное, которое Сидни скинула, когда Виктор сказал, что ей придется остаться, – и Серена начала крутить на нем пуговицу.

– Это было вроде тайного праздника, – добавила она мягко, – для тебя одной, пока другие не присоединятся к тебе и не начнут отмечать.

– Откуда ты знаешь? – спросила Сидни.

– Я же твоя старшая сестра, – объяснила Серена. – Это моя обязанность – знать всякое.

– Тогда скажи мне, – попросила Сидни, – за что ты меня ненавидишь?

Серена посмотрела ей в глаза:

– Это не так.

– Но ты хотела, чтобы я умерла. Ты думаешь, что я какая-то неправильная. Сломанная.

– Я считаю, что мы все сломанные, – сказала Серена, бросая ей красное пальто. – Надевай.

– Я не чувствую себя сломанной, – тихо проговорила Сидни, продевая руки в слишком широкие рукава. – Но даже если это и так, взамен я могу чинить других.

Серена пристально посмотрела на сестру:

– Мертвых нельзя починить, Сид. ЭО это доказывают. И потом, у тебя нет права пытаться.

– А у тебя нет права управлять жизнью других людей, – огрызнулась Сидни.

Серена с улыбкой выгнула бровь:

– И кто научил тебя так громко петь? Та малышка Сидни, которую я знала, едва могла чирикать.

– Я больше не та Сидни.

Улыбка Серены погасла, а пальцы крепче сжали пистолет.

– Мы идем гулять, – объявила она.

Сидни осматривалась, пока ноги сами несли ее следом за Сереной к дверям, с той же покорностью, с какой ее руки отдали телефон. Предательские конечности! Ей хотелось оставить записку, подсказку – что угодно, но Серена нетерпеливо схватила ее за рукав и потянула на выход. Дол сидел в центре комнаты, поскуливая.

– Можно его взять?

Серена приостановилась, вытащив из пистолета магазин, чтобы проверить количество патронов.

– Ладно, – согласилась она, вщелкивая магазин обратно. – Где его поводок?

– У него нет поводка.

Серена со вздохом открыла дверь.

– Иди за Сидни, – приказала она Долу – и пес, вскочив, поспешно пробежал вперед и прижался к боку девочки.

Серена заставила Сидни с Долом спуститься по бетонной лестнице, которая шла рядом с лифтами, до крытой парковки, притулившейся к главному зданию отеля. Там пахло бензином, освещение было тусклым, а воздух – обжигающе-холодным. По всему помещению то и дело пролетали резкие порывы ветра.

– Мы куда-то поедем? – спросила Сидни, кутаясь в пальто.

– Нет, – ответила Серена, поворачиваясь лицом к сестре. Она навела пистолет Сидни на лоб, прижав дуло к коже между прозрачно-голубыми глазами. Дол зарычал. Сидни подняла руку и положила ладонь ему на загривок, успокаивая, – но не отводила взгляда от Серены, хоть сфокусировать взгляд за стволом пистолета и было непросто.

– Раньше у нас цвет глаз был одинаковым, – сказала Серена. – Теперь твои светлее.

– Я рада, что мы наконец стали разными, – ответила Сидни, борясь с дрожью. – Не хочу быть тобой.

Между сестрами наступило молчание. Молчание, полное перемен.

– А мне и не надо, чтобы ты была мной, – наконец проговорила Серена. – Но мне надо, чтобы ты была отважной. Надо, чтобы ты была сильной.

Сидни крепко зажмурилась.

– Я не боюсь.

* * *

Стоя на парковке с пальцем на спуске и дулом у Сидни на переносице, Серена окаменела. Девочка по ту сторону пистолета была ее сестрой – и не была ею. Может, Эли ошибся, и не все ЭО сломаны – или, по крайней мере, не одинаково. Может, Эли прав, и знакомой ей Сидни больше нет… но все равно эта новая Сидни не была опустошенной, не была темной, не была по-настоящему мертвой. Эта Сидни была такой живой, какой та другая никогда не была. Она буквально светилась жизнью.

Пальцы на пистолете ослабели, и Серена позволила ему скользнуть по лицу сестры. Сидни все так же жмурилась. Пистолет оставил у нее на лице отметину – небольшую впадинку там, где она налегла на оружие. Серена подняла руку и разгладила кожу подушечкой большого пальца. Только тогда Сидни открыла глаза – и читавшаяся в них стойкость дала трещину.

– Почему… – начала она.

– Изволь меня слушать, – прервала ее Серена ровным голосом – тем самым, которому никто, даже Эли, не мог сопротивляться. Голосом абсолютной власти. – Ты должна сделать то, что я скажу.

Она вложила пистолет в руки Сидни, а потом взяла ее за плечи и сжала их.

– Иди, – приказала она.

– Куда? – спросила Сидни.

– Туда, где будет безопасно.

Серена разжала руки и чуть толкнула сестру от себя, назад: когда-то такое движение было бы шутливым, нормальным. Вот только выражение ее глаз, пистолет у Сидни в руках и холодная ночь, сгущающаяся вокруг них, служили ярким напоминанием о том, что теперь ничего нормального нет. Сидни спрятала пистолет в карман, но не отвела взгляда от сестры и не сдвинулась с места.

– Иди! – рявкнула Серена.

На этот раз Сидни послушалась. Она повернулась, схватила Дола за загривок, и они вместе побежали между машинами. Серена смотрела вслед сестре, пока та не превратилась в красное пятнышко, а потом исчезла. У нее хотя бы будет шанс.

В кармане у Серены зазвонил телефон. Она потерла глаза и ответила.

– Я на месте, – сообщил Эли. – Ты где?

Серена расправила плечи:

– Уже иду.

XXXIII

За двадцать минут до полуночи

Стройка «Фалкон прайс»

Сидни бежала.

Она пересекла парковку «Эсквайра», нырнула в переулок, который вел к фасаду отеля, и оказалась в нескольких метрах от главного входа. Какой-то коп стоял в нескольких шагах спиной к ней – пил кофе и говорил по мобильнику. Сидни ощутила тяжесть пистолета в кармане, словно спрятанное оружие могло привлечь больше внимания, чем объявленная в розыск девочка в ярко-красном пальто, цепляющаяся за ошейник громадного черного пса, но коп так и не обернулся. Время было позднее, главная дорога пустовала – на исходе дня движение почти прекращалось, и Сидни с Долом перебежали через дорогу, никем не замеченные.

Она точно знала, куда ей надо.

Серена не сказала, чтобы Сидни шла домой, не приказала ей убегать. Она велела идти туда, где будет безопасно. А за последнюю неделю безопасность для Сидни перестала быть местом и стала человеком.

Точнее, безопасность стала Виктором.

Вот почему Сидни побежала именно туда, где точно должен был находиться Виктор (по крайней мере, если верить данным, которые она ввела для него этим вечером в полицейскую базу данных, она перечитала их десять раз, пока ждала, а потом собиралась с духом, чтобы кликнуть значок «отправить»).

Это была строящаяся высотка «Фалкон прайс».

Стройка в конце квартала была пятном темноты, тенью между уличными фонарями. Заброшенную высотку окружал хлипкий деревянный панцирь, дощатая стена высотой в два этажа из тех, которые так нравятся вандалам, из-за того что они временные и при этом очень заметные. Панцирь был обклеен плакатами и объявлениями, помечен граффити, под которыми еще можно было различить данные о проекте и логотип строительной компании.

Теоретически вход на стройку был только один – через ворота (тоже дощатые), которые последние несколько месяцев стояли закрытыми на навесной замок.

Однако сегодня днем, когда Митч приводил ее оживлять сержанта Дейна, он показал ей другой вход – не через запертые ворота, а с задней стороны здания, через тот участок, где две широкие доски чуть находили друг на друга. Он немного раздвинул щель между досками, чтобы пройти внутрь, а у них за спиной доски снова встали на место. Сидни знала, что сможет протиснуться на стройку, не трогая ограду: даже когда доски не сдвигались, внизу оставался треугольный просвет. Она отпустила загривок Дола, немного опасаясь, что пес сбежит, но он этого делать не стал: стоял и смотрел, как Сидни пролезает в зазор. Похоже, Дола решение Сидни не обрадовало, но он был настроен следовать за ней. Когда она пробралась на другую сторону и выпрямилась, стряхивая грязь с колен, пес припал к земле и проскользнул через зазор между досками.

– Хороший пес, – прошептала она.

Дол выпрямился и встряхнулся.

За деревянным панцирем было нечто вроде двора: широкая полоса земли, усеянная кусками металла, досками и мешками с цементом. На дворе стояла темнота: тени, накладывающиеся на другие тени, делали путь от ограды до здания опасным. Само недостроенное здание уходило вверх: скелет из стали и бетона, обернутый несколькими слоями пленки, словно занавесками.

Однако на первом этаже Сидни различила свет.

Он был очень сильно рассеян, так что, не будь во дворе так темно, она его не заметила бы. Но сейчас заметила. Дол прижался к ее боку. Сидни застыла на дворе, не зная, что делать. Виктор уже там? Но еще ведь не полночь, так? У нее не было телефона, она не смогла бы ничего понять по луне, даже если бы умела определять по ней время, потому что сейчас в небе луны не было – только толстый слой туч, слегка подсвеченный отраженными огнями города.

Что до света внутри высотки, он был ровным, неподвижным – скорее от лампы, а не от карманного фонарика, и почему-то это придало Сидни спокойствия. Кто-то включил его там, приготовился, составил план. Виктор любит планировать. Но когда она шагнула к зданию, Дол преградил ей путь. Она попыталась его обойти, но пес схватил зубами ее предплечье и удержал на месте. Она задергалась, но освободиться не сумела: хоть Дол и не кусал ее, но держал крепко.

– Пусти! – прошипела она.

Пес не послушался.

А потом на другой стороне от здания, за хлипкой деревянной оградой, хлопнула дверь машины. Дол выпустил руку Сидни и резко повернул голову на звук. Хлопок, резкий и металлический, напомнил Сидни пистолетный выстрел и заставил сердце отчаянно забиться. «Бежать, бежать, бежать», – стучало у нее в ушах. Она метнулась к зданию, к пленке, стали и укрытию, споткнувшись по пути о какой-то железный рельс, – и наконец добралась до пустой высотки. Дол последовал за ней, и они нырнули в «Фалкон прайс» в тот момент, когда по ту сторону здания кто-то потащил в сторону створку ворот.

* * *

Митч хлопнул дверью машины и проводил взглядом отъезжающих Виктора и Доминика. Он собирался обойти высотку, отодвинуть плохо прибитую доску и забраться в здание с обратной стороны, но, шагнув к воротам, увидел, что в этом нет необходимости. Цепь перерезали: металл змеей свернулся у его ног. Кто-то уже зашел внутрь.

– Отлично! – прошептал Митч, доставая пистолет, который ему вручил Виктор.

Вообще-то, Митч терпеть не мог огнестрельное оружие, и события этого вечера только усилили его антипатию. Он толкнул створку ворот, поморщившись от протяжного скрипа металлических петель. Двор был темным и, насколько он мог судить, пустым. Митч выщелкнул магазин, проверил его, вернул на место и, нервно похлопывая пистолетом по ладони, прошел в центр двора, остановившись между деревянным ограждением и стальным скелетом высотки на участке, который показался ему максимально открытым.

Слабый свет, исходивший от высотки, почти не достигал Митча, но, учитывая его рост и полное отсутствие других людей, он испытывал неприятную уверенность в том, что его заметят, причем очень скоро. Штабель деревянных балок, закрытых брезентом от дождя, оказался всего в нескольких шагах. Митч устроился на нем, во второй раз проверил пистолет – и стал ждать.

* * *

Телефон у Серены снова зазвонил, когда она переходила улицу, направляясь по почти пустынному кварталу к высотке «Фалкон прайс».

– Серена, – произнес голос в трубке.

Это был не Эли.

– Следователь Стелл, – отозвалась она.

Ему было слышно, как открылась и закрылась дверь какой-то машины.

– Мы уже едем, – сообщил он.

Трубку закрыли ладонью: говорящий отдавал какие-то приказы.

– Помните, – сказала она, – вам надо оставаться за оградой…

– Я знаю, что приказано, – перебил он ее. – Я звоню не поэтому.

Серена уже увидела вывеску заброшенной стройки и замедлила шаг.

– Тогда в чем дело?

– Мистер Эвер велел мне отправить полицейских в один бар для зачистки после происшествия. Предполагалось, что там будет труп.

– Да. Митчелла Тернера, – подтвердила она.

– Так вот, мне только что позвонили оттуда. Трупа не было. И никаких следов трупа тоже. – Серена сначала замедлила шаги, а потом и вовсе остановилась. – Я не понимаю, что происходит, – продолжил Стелл, – но это уже во второй раз все не сходится, и…

– И вы не позвонили Эли, – оборвала она его мягко.

– Простите, если я не прав…

– Почему вы позвонили не ему, а мне?

– Я вам верю, – ответил он, не колеблясь.

– А Эли?

– Я вам верю, – повторил он снова.

У Серены чуть дрогнуло сердце – из-за явной уклончивости следователя, проявившейся в этой непокорности, и от осознания собственной власти над ним. Она пошла дальше.

– Вы все правильно сделали, – сказала она, подходя к деревянной ограде стройки. И там, сквозь приоткрытые ворота, она разглядела громадную фигуру Митча. – Я обо всем позабочусь, – прошептала она. – Верьте мне.

– Верю, – сказал следователь Стелл.

Серена отключила звонок и потянула створку ворот.

XXXIV

За десять минут до полуночи

Стройка «Фалкон прайс»

Митчу показалось, что какой-то шум идет со стороны здания у него за спиной, но когда он попытался прислушаться, то звуки, достигающие двора, оказались настолько отрывистыми и слабыми, что их мог бы издавать ветер, колышущий пленку, или плохо закрепленная труба. Возможно, он отправился бы посмотреть, в чем дело, но приказы Виктора были очень четкими, и даже если бы у него было намерение их нарушить, как раз в это мгновение ворота ограды, окружавшей костяк высотки, со стоном приоткрылись – и во двор вошла девушка.

Митч подумал, что она очень похожа на Сидни. Если бы Сидни вдруг подросла на тридцать сантиметров и повзрослела на несколько лет. Такие же светлые кудряшки лезли в глаза, которые почему-то оказались яркими и голубыми даже в темноте. Это наверняка была Серена.

При виде Митча она скрестила руки на груди.

– Мистер Тернер, – проговорила она, шагая вперед. Ее черные сапоги ловко ступали между строительным мусором. – У вас впечатляющая устойчивость к смерти. Это Сидни поработала?

– Считайте меня котом, – отозвался Митч, поднимаясь со штабеля. – Я еще не потратил свои девять жизней. И к вашему сведению, – добавил он, поднимая пистолет, – мне хочется думать, что в аду приготовлено особое местечко для девиц, которые скармливают своих сестричек волкам.

Серена помрачнела.

– Не стоит играть с огнестрельным оружием, – сказала она. – Рано или поздно вас подстрелят.

Митч взвел курок.

– Новизна пропала еще тогда, когда твой парень превратил мою грудь в мишень.

– Однако вы здесь, – отозвалась Серена. Она говорила медленно, почти со сладкой ленцой. – Его послание явно оказалось недостаточно убедительным.

Митч крепче сжал рукоять и навел пистолет на нее.

Серена спокойно улыбнулась.

– Давайте направим его в более безопасную сторону, – предложила она. – Прижмите дуло к своему виску.

Митч приложил все силы, чтобы справиться с собственной рукой, но она словно перестала принадлежать ему. Локоть ослабел и согнулся, кисть повернулась, меняя положение, так что ствол пистолета уперся ему в голову.

Он судорожно сглотнул.

– Не самая плохая смерть, – сказала Серена. – Да и бывают вещи похуже смерти. Обещаю, что все будет быстро.

Митч смотрел на нее – на эту девушку, так похожую на Сидни, и в то же время совершенно не такую. Он не мог смотреть в ее глаза, одновременно и гораздо более яркие, чем у ее сестры, но при этом отвратительно пустые, мертвые, и поэтому он смотрел, как ее губы выговаривают слова:

– Стреляй.

И он выстрелил.

* * *

Сидни с Долом уже были на полпути к светящемуся центру первого этажа высотки, когда она услышала звук шагов – не своих, не собачьих, а более тяжелых – и замерла на месте. Она провела с Виктором и Митчем всего несколько дней, но их хватило, чтобы выучить те оттенки шума, которые они оба создают. Не только их голоса, но и то, как они звучат, когда не разговаривают: как они дышат, смеются и двигаются, как заполняют пространство и перемещаются в нем.

Митч был громадным, но шаги у него – осторожные, как будто он знает свои размеры и не хочет случайно что-то раздавить. Виктор был почти бесшумным – с шагами плавными и приглушенными, как и весь он.

Те шаги, которые Сидни услышала сейчас сквозь несколько слоев пленки, были более громкими: гордый перестук дорогих ботинок. На Эли в тот день были дорогие ботинки. Несмотря на холодную погоду и то, что он встречался со студенткой и сам выглядел, как студент, при их встрече на нем были джинсы и кожаные ботинки. Ботинки, издававшие резкий звук при ходьбе.

Сидни затаила дыхание и, вытащив данный Сереной пистолет из кармана пальто, сняла его с предохранителя. Серена как-то раз показала ей, как пользоваться пистолетом. Этот был великоват для ее руки, был чересчур тяжелым и неудобным из-за навинченного на него глушителя. Сидни оглянулась, решая, сможет ли пробраться через лабиринт пленочных занавесей и попасть на двор раньше, чем Эли…

Мысли оборвались: она заметила, что шаги прекратились.

Она осмотрела занавеси со всех сторон от себя, выискивая движущиеся тени, но их не оказалось, и она осторожно двинулась вперед, за очередную пленку. Там свет был ярче: от источника ее отделяли считаные слои. Виктор уже должен быть здесь. Сидни его не слышит, но она сказала себе: это просто из-за того, что он такой тихий. Он всегда тихий. И надежный.

«Сидни, посмотри на меня, – сказал он. – Тебе никто ничего плохого не сделает. Знаешь почему? Потому что я раньше сделаю что-то плохое им».

Безопасность. Безопасность.

Она отвела последнюю завесу. Ей просто надо найти Виктора – и с ним она будет в безопасности.

Эли сидел на стуле в центре комнаты, за столом из досок, уложенных на шлакобетонные блоки. На нем был разложен набор сверкающих кухонных ножей. У лампы не было абажура, так что она освещала всю комнату от занавеси до занавеси, и Эли между ними. Он небрежно держал пистолет в опущенной руке, а взгляд его был туманным, рассеянным.

Пока он не увидел Сидни.

– А это что? – спросил он, вставая. – Маленькое чудовище.

Сидни не стала ждать. Она подняла Серенин пистолет и выстрелила Эли в лицо. Оружие было тяжелым, а ее прицел – неточным, и пусть отдача выбила пистолет из ее пальцев, пуля попала Эли в челюсть и заставила отшатнуться, хватаясь за лицо. Между его пальцев видны были кровь и кости. Она развернулась и попыталась убежать, но он резко выбросил руку и поймал ее за рукав. Удержать ее он не смог, но от неожиданного рывка она упала на четвереньки.

Дол рванулся вперед, пока Сидни переворачивалась на спину, а Эли выпрямлялся. Его челюсть с треском и щелчками восстанавливалась, так что на щеке остался только потек крови. Он поднял свой пистолет и спустил курок.

* * *

Щелк.

После нажатия пружина издала тихий звук, заставив боек миновать пулю и удариться о металлический стопор. Потому что пули не было.

Пистолет был разряжен.

Митчу ли не знать: он трижды это проверил, для надежности.

И теперь он смотрел, как по лицу Серены разливается изумление, смотрел, как это чувство превращается в смятение и начинает сменяться чем-то более жестким. Однако этого нового выражения так и не возникло: именно в этот момент темнота раскололась. Тени у Серены за спиной шевельнулись, расступились – и из ниоткуда появились двое мужчин. Доминик стоял, держа красную канистру с бензином, а Виктор шагнул к Серене, прижал нож к ее шее и провел по ней четким движением.

Распустилось алое пятно, ее губы приоткрылись – но он сделал глубокий разрез, так что ни одного звука не получилось.

– «А Одиссей заткнул уши, чтобы не слышать песнь сирены, – процитировал Виктор, вынимая беруши и предоставляя Серене падать на землю, – ибо оно несло смерть».

– Господи! – выдавил Доминик, отводя взгляд. – Это же была просто девушка.

Виктор посмотрел на труп. Кровь собиралась под лицом Серены, блестящая и темная.

– А вот этого не надо, – сказал он. – Она была самой могущественной женщиной города. Не считая Сидни, конечно.

– Кстати о Сидни… – сказал Митч, глядя на мертвую девушку. Теперь она словно стала меньше, и лицо повернулось, запутавшись волосами в воротнике… сходство стало нервирующим. – Что мы можем с этим сделать?

Доминик поставил канистру на землю рядом с трупом.

– Сожги тело, – приказал Виктор, складывая нож. – Не хочу, чтобы Сидни это увидела. И определенно не хочу, чтобы она до него дотрагивалась. Нам совершенно ни к чему, чтобы Серена снова ожила.

Митч только взялся за канистру, когда в здании прозвучал выстрел, осветивший костяк высотки, словно фотовспышка.

– Что за черт? – рыкнул Виктор.

– Похоже, Эли добрался сюда первым, – заметил Митч.

– Но я-то здесь, – возразил Виктор. – Тогда в кого Эли стреляет? – Он схватил Доминика за плечо. – Отведи меня туда. Сейчас же.

* * *

Звук выстрела Эли отразился от бетона. Тело Дола дернулось – и хотя он, кажется, не ощутил боли, но завалился на бок, часто дыша. Его грудная клетка поднялась, опустилась, поднялась, опустилась и… замерла. Эли увидел, как девочка тянется к псу, но снова взвел курок и направил пистолет на нее.

– Прощай, Сидни, – сказал он.

Но тут темнота вокруг нее шевельнулась, из ниоткуда высунулась пара рук – и скрылась с нею в нигде. Эли спустил курок, и пуля ударилась в пленку – там, где только что находилась девочка.

Он досадливо вскрикнул и выпустил еще две пули в то пространство, которым недавно была Сидни. Вот только она исчезла.

XXXV

Полночь

Стройка «Фалкон прайс»

Сидни почувствовала, как ее схватили и утащили в темноту.

Секунду назад на нее смотрело дуло пистолета Эли – и вот она уже стоит рука об руку с мужчиной из досье, которое сама дала Виктору. Она осмотрелась, но не разжала пальцы. Они все еще находились в завешанной пленкой комнате – и в то же время их там не было. Она словно оказалась вне жизни, застряла в слишком неподвижном мире, который испугал ее так, что словами не выразить. Она видела Эли: пуля из его пистолета зависла в воздухе там, где только что стояла она, а на полу лежал безжизненный Дол.

И Виктор.

Секунду назад его тут не было, а теперь он был – стоял в нескольких шагах позади Эли, незамеченный, чуть вытянув руку, словно собираясь положить ладонь Эли на плечо.

Сидни попыталась сказать держащему ее за руку мужчине, что ей надо забрать Дола, но с ее губ не слетело ни звука – а он даже не посмотрел на нее, просто потащил через тяжелый мир, проходя между пленками, пока они не оказались там, где здание сменялось земельным участком. Участок был залит ярким светом, бросавшим тени на металлические кости высотки, но мужчина потащил ее в другом направлении, заводя в затемненный угол позади стройки. Они шагнули обратно в мир: пузырь тишины взорвался вокруг них звуками. Даже простые звуки – дыхания, движения времени – казались оглушительными по сравнению с безмолвием теней.

– Вам надо вернуться! – бросила Сидни, опускаясь на колени прямо в грязь.

– Не могу. Приказ Виктора.

– Но вы должны забрать Дола!

– Сидни… ты же Сидни, да? – Мужчина опустился на колени перед ней. – Я видел пса, ага? Мне очень жаль. Было поздно.

Она удержала его взгляд, как это делала с ней Серена. Спокойно, холодно, не моргая. Она знала, что не имеет дара сестры, ее власти, но и раньше Серена своего добивалась, а она – ее сестра, и он должен все понять.

– Вернись, – сказала она сурово. – Пойди. Забери. Дола.

И у нее получилось: Доминик сглотнул, кивнул – и исчез.

* * *

Эли выпустил весь магазин в воздух, но от них и следа не осталось. Он с рычаньем отсоединил магазин. Тот со стуком упал, а Эли полез в карман за полным.

– Смотрю я на тебя и словно вижу двух разных людей.

Он стремительно обернулся на голос и увидел Виктора, прислонившегося к бетонной опоре.

– Вик…

Виктор не колебался. Он трижды выстрелил Эли в грудь, повторяя рисунок шрамов со своего торса: так, как обещал себе все последние десять лет.

И это было приятно. Он опасался, что после столь долгого ожидания и жажды в реальности расстрел Эли не будет соответствовать мечтам – но все оказалось именно так. Воздух вокруг них загудел, и Эли со стоном оперся о спинку стула, согнувшись от нарастающей боли.

– Вот почему я позволил тебе остаться, – сказал Виктор, – чем ты мне понравился. Столько внешнего обаяния – и столько зла внутри. Там таилось чудовище, задолго до того, как ты умер.

– Я не чудовище, – рявкнул Эли, выковыривая пули из плеча и бросая окровавленный металл на пол. – Я Божий…

Но Виктор уже был рядом и вонзил раскладной нож Эли в грудь. Судя по хрипу, ему удалось пробить легкое. Губы у Виктора дернулись, лицо выражало спокойное терпение, но костяшки сжимающей нож кисти побелели.

– Хватит! – сказал Виктор. Перед его мысленным взором переключатель повернулся. Эли завопил. – Ты не ангел мщения, Эли, – сказал он. – У тебя нет благословения, божественности или креста. Ты – научный эксперимент.

Виктор выдернул нож, и Эли осел на одно колено.

– Ты не понимаешь! – прохрипел Эли. – Никто не понимает!

– Когда никто не понимает, это обычно ясно говорит о том, что ошибаешься именно ты.

Эли пытался удержаться на коленях, хватаясь за самодельный стол, а тем временем его тело заживало.

Взгляд Виктора скользнул к нему, зацепившись за ряд ножей. Точно таких же, как тогда.

– Да у тебя ностальгия!

Он поставил ногу на стол и опрокинул его, рассыпая оружие по бетону. Труп пса, как он заметил, исчез.

– Меня нельзя убить, Виктор, – сказал Эли. – Ты ведь знаешь.

Улыбаясь еще шире, Виктор воткнул нож Эли между ребер.

– Знаю, – громко согласился он. Пришлось повысить голос, чтобы перекричать вопли. – Но ты уж не обижайся. Я так долго ждал возможности попытаться.

* * *

Спустя мгновение Доминик появился снова, наполовину неся, наполовину волоча очень крупного и очень мертвого пса. Тяжело дыша, он рухнул на землю рядом с трупом. Сидни подбежала к ним, поблагодарила его и попросила отодвинуться. Доминик отстранился, глядя, как она ласково гладит бок пса, чуть прикасаясь к ране. Ее кожа стала темно-красной – и она нахмурилась.

– Я же тебе сказал, – выдавил он. – Мне очень жаль.

– Ш-ш! – шикнула она и прижала обе руки с растопыренными пальцами к груди пса. Судорожно вздохнув, она почувствовала, как по рукам струится холод. – Ну же! – прошептала она. – Давай, Дол!

Ничего не происходило. У нее оборвалось сердце. Сидни Кларк давала второй шанс. Вот только у пса этот шанс уже был. Она один раз его исправила, но сомневалась, что у нее получится снова. Она нажала сильнее, чувствуя, как холод что-то у нее забирает.

Пес продолжал лежать, такой же мертвый и неподвижный, как доски на стройке.

Она содрогнулась, понимая, что это не должно было идти с таким трудом, и потянулась не руками, а чем-то другим, словно могла найти внутри искру тепла и разжечь ее. Сидни проникала под шерсть, кожу и неподвижность, и ладони у нее болели, и дыхание перехватило… но она продолжала тянуться.

А потом ощутила ее и ухватилась – и в следующую секунду труп пса как-то обмяк. Его лапы дернулись, ребра поднялись… замерли, опустились, снова поднялись… а потом пес потянулся и сел.

Доминик поспешно вскочил.

– Диос мио! – прошептал он, крестясь.

Тяжело дыша, Сидни села прямо и прижалась щекой к морде Дола.

– Хороший пес!

* * *

Виктор улыбался. Убивать Эли было просто сказочно. Стоило ему решить, что его друг сдался, как тот снова брал себя в руки и давал Виктору возможность сделать новую попытку. Ему хотелось бы растянуть это еще немного, но хотя бы на эти моменты, когда тело Эли сгибалось от боли, он был центром его внимания. Хватая ртом воздух, Эли с трудом поднялся на ноги, чуть не поскользнувшись в крови.

Пол был ею залит. Виктор знал, что большую ее часть пролил Эли. Однако не всю.

Кровь струилась у Виктора по руке и животу: оба неглубоких пореза оставил страшный кухонный нож, который Эли сумел поднять с пола после очередного выстрела Виктора. Сейчас оба пистолета были пустыми, и мужчины стояли друг напротив друга, истекая кровью. Оба были вооружены: Эли – зазубренным ножом, Виктор – пружинным.

– Зря стараешься, – заявил Эли, перехватывая нож удобнее. – Тебе не победить.

Виктор глубоко вздохнул, чуть поморщившись. Ему пришлось включить себе болевые ощущения, потому что он не мог позволить себе истечь кровью: пока не мог, и уж определенно нельзя было допустить, чтобы это случилось незаметно. До него доносилось далекое завывание полицейских сирен. Он бросился на Эли и сумел порезать на нем рубашку, но Эли успел отвести удар и вонзил свой нож Виктору в ногу. Тот зашипел, чувствуя, как подламывается колено.

– На что ты рассчитывал? – укоризненно вопросил Эли, делая рывок не к Виктору, а к стулу – за чем-то, что было там свернуто и чего Виктор не замечал, пока Эли не схватил приготовленный предмет. – Слышишь полицию? Здесь они на моей стороне. Тебя никто спасать не станет.

– Так и задумано, – выкашлял Виктор, наконец разглядев то, что Эли держал в руках.

Металлическая проволока. Острая, как бритва.

– Ты и твои идеи! – прошипел Эли. – Ну так у меня тоже были задумки.

Виктор попытался отпрянуть, но опоздал. Эли свернул проволоку петлей и, зацепив руку Виктора – ту, в которой он держал нож, с силой дернул. Проволока впилась в тело, разрезая кожу и пуская кровь, заставив Виктора выронить нож, стукнувшийся о бетон. Эли крепко ухватил его за свободную руку – и обернул проволокой второе запястье. Виктор подался назад, но проволока только сильнее врезалась ему в тело.

Он запоздало заметил, что проволока была привязана к стулу, а стул Эли, видимо, закрепил на полу, потому что он ни разу не сдвинулся – ни во время схватки, ни теперь, когда Эли дернул за свободный конец, затягивая петлю и прижимая руки Виктора к спинке. Кровь бежала с его запястий слишком быстро. У него начала кружиться голова. Он уже слышал сирены, ставшие очень громкими, и даже видел красно-синие полицейские мигалки сквозь пленочные занавеси. У него перед глазами прыгали разноцветные пятна.

Он мрачно усмехнулся и отключил остатки боли.

– Тебе меня не убить, Эли! – подначил он.

– Вот тут ты и ошибся, Виктор. И на этот раз, – пообещал он, закрепляя проволоку, – я буду смотреть, как из твоих глаз исчезает жизнь.

* * *

Митч смотрел, как горит труп Серены, и старался не слушать звуки выстрелов, доносящиеся из высотки. Он должен доверять Виктору. У Виктора всегда есть план. Но где он? И где Доминик?

Он снова сосредоточился на трупе и своем задании, пока за деревянной оградой не заработали красно-синие мигалки, бросая блики на стены темного здания. Это нехорошо. Копы пока не во дворе, но еще несколько минут – и от них тут будет тесно. Митч не рискнул воспользоваться взломанными воротами перед зданием, прошел к задней стене и дыре в ограде и там обнаружил Сидни, наклонившуюся над полуживым Долом, и Доминика, который возвышался над ними в безмолвной молитве.

– Сидни Кларк! – рявкнул он. – Какого черта ты тут делаешь?

– Она велела мне пойти туда, где будет безопасно, – прошептала Сидни, поглаживая Дола.

«Она», – подумал Митч. Видимо, та самая «она», что сейчас горит по ту сторону от здания.

– И ты заявилась СЮДА?

– Пес был мертвый, – прошептал Доминик. – Я его видел. Он был мертвее мертвого… а теперь…

Митч схватил Доминика за рукав.

– Выводи нас отсюда. Немедленно.

Доминик наконец оторвал глаза от девчушки и собаки и, похоже, только теперь заметил цветные блики на деревянной ограде и стенах. Хлопали двери машин. Топали сапоги.

– Черт!

– Вот именно.

– А как же Виктор? – спросила Сидни.

– Надо будет где-то его подождать. Не здесь, Сид. Нам не полагалось ждать здесь.

– А если ему понадобится помощь? – возмутилась она.

Митч постарался улыбнуться.

– Это же Виктор, – выдавил он. – Он с чем угодно справится.

Однако когда они взялись друг за друга и исчезли в тенях, у Митча возникло мерзкое подозрение, что он ошибся и его проклятие пришло за ним сюда.

* * *

Эли услышал топот и громкие приказы: полицейские спешили к ним через многочисленные комнаты с пленочными занавесями. Виктор скорчился на полу, и вокруг стула все было залито его кровью. Глаза у него были открыты, но уже тускнели. Эли хотел убить его сам, а не руками миритской полиции и, уж конечно, не Серениными.

Сам.

Он увидел нож Виктора на полу в нескольких шагах, схватил его и нагнулся.

– Тоже мне, герой! – прошептал Виктор с двумя последними, судорожными вздохами.

Эли аккуратно приставил нож Виктору под ребра.

– Прощай, Виктор, – сказал он.

А потом вогнал нож в тело.

* * *

Доминик пошатнулся.

Он упал на четвереньки в переулке через четыре квартала от высотки – на безопасном расстоянии от толпы полицейских, от горящей девушки, от пистолетов. Он вскрикнул – и одновременно Сидни схватилась за руку, а Митч потер ушибленные ребра. Боль нахлынула на них, словно прилив, словно выдох: как будто что-то удерживалось в стороне – и теперь вернулось. И один за другим они поняли, что это означает.

– Нет! – вскрикнула Сидни, поворачиваясь обратно к высотке.

Митч поймал ее за талию и, морщась, держал, пока она лягалась, кричала и требовала ее отпустить.

– Все кончено, – шептал он вырывающейся девочке. – Все кончено. Кончено. Прости. Все кончено.

* * *

Эли смотрел, как глаза Виктора сначала расширились, а потом опустели. Его голова завалилась вперед, лбом к металлическим перекладинам стула. Мертв. Как странно, что сам Эли считал Виктора непобедимым! Он ошибался. Эли вытащил нож из груди Виктора и остановился посреди залитой кровью комнаты, дожидаясь привычного умиротворения, мгновений спокойствия. Он закрыл глаза, запрокинул голову – и ждал… и продолжал ждать, когда копы во главе со следователем Стеллом ворвались в комнату.

– Отошел от трупа! – приказал Стелл, поднимая пистолет.

– Все в порядке, – сказал Эли. Он открыл глаза и скользнул по ним взглядом. – Все сделано.

– Руки на голову! – крикнул другой коп.

– Брось нож! – потребовал третий.

– Все в порядке, – повторил Эли. – Он уже не опасен.

– Руки вверх! – потребовал Стелл.

– Я о нем позаботился. Он мертв. – Начиная закипать, Эли обвел рукой залитую кровью комнату и мертвеца, прикрученного проволокой к спинке стула. – Вы что, не видите? Я же герой!

Полицейские наставляли на него пистолеты, кричали и смотрели на Эли, как на чудовище. И тут он вдруг что-то понял. Глаза у них больше не были стеклянными. Чары ушли.

– Где Серена? – спросил он, но слова потонули в вое сирен и криках полиции. – Где она? Она вам скажет!

– Положи оружие! – потребовал Стелл, перекрывая шум.

– Она вам подтвердит. Я – герой! – прокричал он в ответ, отбрасывая нож. – Я вас всех спас!

Но как только нож упал на пол, копы кинулись к нему и сбили с ног. С пола он видел лицо Виктора – и ему показалось, что тот ему улыбается.

– Эли Эвер, вы арестованы за убийство Виктора Вейла…

– Постойте! – закричал он, когда на него начали надевать наручники. – Труп!

Стелл начал зачитывать текст, разъясняющий Эли его права, а двое копов вздернули его на ноги. Еще один коп поспешно подскочил к Стеллу и что-то сказал насчет костра на участке.

Эли принялся вырываться.

– Вы должны сжечь его тело!

Стелл кивнул своим помощникам, и Эли поволокли на улицу мимо занавесок из пленки.

– Стелл! – снова крикнул Эли. – Вы должны сжечь тело Вейла!

Его слова эхом отразились от бетонных стен – и следователь, залитая кровью комната и труп Виктора исчезли из виду.

XXXVI

Спустя две ночи

Кладбище Мирита

Сидни поправила лопату у себя на плече.

Воздух был холодным, но ночь выдалась ясной: луна высоко в небе освещала разбитые надгробия и впадины на траве, так что идти по кладбищу было легко. Дол рысцой бежал рядом с ней. Второй раз вернуть его оказалось сложнее, но теперь он всегда держался рядом, словно его жизнь была действительно связана с ее жизнью.

Митч следовал за ними, неся еще две лопаты. Он предложил забрать ее и у Сидни, но ей казалось важным нести свою самостоятельно. Доминик отставал довольно сильно, оглушенный болеутоляющими и виски, то и дело запинаясь о какую-нибудь кочку или обломок камня. Таким он ей не нравился – совершенно бесполезным от алкоголя и озлобившимся от боли, но она старалась об этом не думать. Старалась не думать она и о собственной боли – об огнестрельной ране, все еще прожигавшей дырку в ее руке: мышцы и кожа заживали медленно. Она надеялась, что у нее останется шрам – такой, чтобы его можно было видеть, который напоминал бы о том мгновении, когда все изменилось.

Не то чтобы Сидни рассчитывала когда-нибудь об этом забыть.

Она снова поправила лопату на плече, пытаясь понять, действительно ли Эли будет жить вечно и какую часть вечности человек способен помнить, особенно если ничто не оставляет следа.

Кстати, по поводу Эли пресса устроила шумный скандал.

Они с Митчем смотрели это в новостях. Псих, который убил в здании «Фалкон прайс» двух человек, утверждая при этом, что он какой-то борец с чудовищами, какой-то герой. Репортеры говорили, что он убил на стройке молодую женщину и сжег ее тело, а потом пытал и убил бывшего заключенного на первом этаже. О личности женщины не сообщалось (ее придется устанавливать по карте стоматолога), но Сидни знала, что это была Серена. Знала это еще до того, как заставила Митча хакнуть результаты вскрытия. Она почувствовала исчезновение сестры – пустое место там, где раньше были связующие их нити. Она не знала только, зачем Эли это сделал. Однако она была намерена это выяснить.

Репортеров не особо интересовала Серена: их внимание занимал Эли.

Оказалось, что Эли стоял над трупом Виктора, весь залитый кровью и держа в руке нож, и кричал, что он – герой. Что он их всех спас. Когда его заявлениям о геройстве не поверили, он попытался утверждать, что у них была драка. Однако, поскольку его противник был весь истерзан, а на Эли не оказалось ни царапины, эта версия тоже не прошла. К этому добавились бумаги, обнаруженные в гостиничном номере Эли: у него явно не хватило предусмотрительности Виктора, чтобы сжечь все, что могло бы оказаться уликой, а в компьютере остались досье, так что счет жертв Эли быстро перевалил за десять. Новости не касались того, что миритское управление полиции само было вовлечено в ряд последних убийств, но теперь Эли ожидали суд и психиатрическое освидетельствование.

Конечно, никаких упоминаний о том, что он – ЭО, не было… но, с другой стороны, с какой стати было сообщать об этом? Для Эли это означало одно: если в тюрьме его кто-нибудь пырнет ножом, он выживет, так что это сможет повториться. Если ему повезет, то он окажется в одиночке, как Виктор. Сидни надеялась, что его не посадят в одиночку. Она рассчитывала, что если другие заключенные узнают о его способности исцеляться, то охотно станут развлекаться, нанося ему раны.

Сидни мысленно пообещала себе позаботиться, чтобы об этом узнали там, куда он попадет.

На кладбище стояла слишком глубокая тишина, которую нарушали только тихие шаги, приглушаемые травой, так что Сидни начала мурлыкать – так, как это делал Виктор, когда они шли откапывать Барри. Однако у нее мелодия получилась неправильная – зловещая и грустная, так что она прекратила и сосредоточилась на поиске маршрута на плане, нарисованным фломастером на тыльной стороне руки. Она рисовала его днем, но Миритское кладбище, как и почти все, ночью выглядело совершенно иначе.

Наконец она увидела свежую могилу и ускорила шаг. На могиле не было никаких опознавательных табличек – только книга Виктора, которую тем утром Сидни положила поверх свежего холмика, дождавшись за каким-то каменным ангелом, чтобы могильщики закончили работу и ушли. Тот следователь, Стелл, тоже присутствовал. Он задержался, глядя, как простой деревянный гроб опускают в могилу и засыпают землей.

Митч поравнялся с ней, и они немного постояли, глядя на могилу, а потом Сидни вогнала лопату в землю и взялась за дело. Дол отошел за пару могил, но не выпустил Сидни из виду, а Доминик наконец добрел до них и сел на одну из ближайших плит, неся стражу, пока они вдвоем копают.

Бух.

Бух.

Бух.

Они вгоняли лопаты в землю, и вскоре воздух стал казаться более теплым, а мрак поредел: свет коснулся дальнего края неба – там, где оно встречалось со зданиями Мирита. Перед самым рассветом лопата Сидни ударилась о дерево, и они соскребли остатки земли с гроба и подняли крышку.

Сидни посмотрела на тело Виктора. Потом она пристроилась на краю гроба и прижала ладони к его груди, стараясь потянуться как можно дальше. Спустя мгновение холод растекся по ее рукам и заморозил дыхание, а под ее ладонями забилось сердце. Виктор Вейл открыл глаза и улыбнулся.

Благодарности

Моим близким – за то, что не стали бросать на меня странные взгляды, когда я рассказала им, что хочу написать.

Моему агенту, Холли, – за то, что не бросила на меня странный взгляд, когда я рассказала ей, что написала.

Патрисии Райли – за то, что ей понравилась вся моя пестрая команда (а в особенности Митч с его шоколадным молоком).

Руте Сепетиз, которая выслушала мой лепет, а потом очень серьезно велела мне «дописать эту книгу».

Джен Барнхардт – за то, что ходила со мной на все фильмы по комиксам, даже не особо удачные.

Рейчел Старк – за то, что всегда задавала сложные вопросы и заставляла меня тоже это делать.

Мэтью Личу и Дианн Морис – за сведения по медицине.

И Софи – за термин ЭО.

Моим читателям – за то, что следовали за мной по пустошам и темным коридорам, а теперь – и в сердце Мирита.

И моему редактору, Мириам, – за то, что сделала каждый шаг этого пути чудесным. Начиная с первых каракулей, изображавших нарвала, и до последних ночных разговоров об этике, смертности и злодействе – я не хотела бы работать над этой книгой ни с кем другим.

Примечания

1

Сирена – в древнегреческой мифологии морское существо, обворожительное, но коварное, с божественным голосом (прим. ред.).

2

Цитата из Священного Писания (прим. ред.).


home | my bookshelf | | Зло |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу