Book: Рождественское благословение (сборник)



Рождественское благословение (сборник)

Донна Ванлир

Рождественское благословение

Donna VanLiere

THE CHRISTMAS SHOES

THE CHRISTMAS BLESSINGS


© Donna VanLiere, 2001, 2003

Школа перевод В. Баканова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

Рождественские туфельки

Трою, который всегда меня вдохновляет, поддерживает и верит

От автора

Спасибо, Трой, что ты воодушевляешь меня на штурм новых высот. Я люблю тебя за то, что ты даешь мне мужество исполнять собственные мечты.

Благодарю Эдди Карсвелла, Билли Гудвина и других участников группы «Ньюсонг». Без вас не было бы этой книги. Ваша прекрасная песня трогает и всегда будет трогать миллионы сердец во всем мире.

Хельга Шмидт, спасибо за твое нежное сердце и за то, что ты поделилась со мной своей удивительной историей. Она изменила нас всех.

С самого начала работы над этой книгой Дженнифер Гейтс неизменно проявляла непоколебимую веру в мои силы, помогала и поддерживала меня. Без тебя ничего не получилось бы… Надеюсь, наше сотрудничество продолжится!

Дженнифер Эндерлин и сотрудники издательства «Сент-Мартинс Пресс», спасибо за ваше воодушевление и усилия, направленные на скорейший выход книги.

Эсмонд Хармсуорт (и агентство Закари Шустера Хармсуорта), Марк Максвелл и Дон Закари, благодарю вас за многие потраченные часы и неоценимую помощь.

Спасибо Деборе Чил, которая не раз перечитывала книгу и давала ценные советы.

Я благодарю судьбу за то, что в мире есть такие люди, как Эдди и Терри Карсвелл. Мы стремимся дорасти до вас… правда.

Огромное спасибо остальным помощникам, родственникам и друзьям: моим родителям, свекру Дэйву и свекрови Викки, которые всегда любили меня как родную дочь, девушкам из «Мандей найт», Винсу Уилкоксу, Брайану Смиту и сотрудникам «Тернинг Пойнт», Бобу и Данне Греш, Полу Гримшоу, а также Джорджу Кингу, Дину Дилю, Джимми Уиллеру, Джеки Марушка, Бенджи Джентри и коллективам «Реюнион Рекордс», «Провидент» и «Джайв Рекордс».

И наконец, хочу поблагодарить Бейли, моего преданного соратника по написанию книги, за то, что он всегда был рядом и неизменно поддерживал меня.

Предисловие

Наши дни

Некоторые умудряются прожить всю жизнь, не замечая маленьких чудес, что случаются с нами ежедневно, – благословений, которые посылает нам с небес Бог, заставляя улыбнуться, рассмеяться или растрогаться до глубины души, чтобы незаметно привлечь нас к себе.

Когда-то я тоже не обращал внимания на эти маленькие благословения: смех моих детей, их первые шаги, крошечные ручки, цепляющиеся за мой палец. Не замечал, как сменяются времена года, весной взрываются пышным цветом ветви кизила, а летом одеваются в густую зелень гигантские дубы, укрывая наш дом прохладной тенью. Не замечал теплых взглядов и звонкого смеха жены. Не понимал, какое это счастье – ее любовь.

Однажды вечером, когда из моей жизни ушла радость, меня коснулась Божья благодать, и я открыл глаза. Я решил написать эту историю, поделиться с вами тем, что понял, хотя должен признать: до того как это случилось, никакие истории не смогли бы достучаться до моей души.

Мы все задаем себе вопросы. Мне потребовалось немало времени, чтобы разобраться, какие из них по-настоящему важны. Оказалось, что терзающие меня «как заработать побольше денег?» и «как получить повышение?» не имеют никакого смысла? Нет, нужно задумываться о другом. Например, о чем размышляют под снегом цветы. Или когда птицы заказывают билеты, чтобы лететь на юг? Чего хочет от меня Бог? О чем мечтает моя жена?

Год назад я наконец смог сложить воедино все кусочки мозаики. Я встретил юношу, который мне все объяснил. Теперь я знаю правду, потому что понял: по жизни меня вела рука Бога.

Кто-то увидит в моей истории простое совпадение – случайную встречу, ничем не примечательное пересечение двух жизней. Было время, когда я сказал бы то же самое. Еще совсем недавно никто не смог бы убедить меня в том, что Бог может изменить чью-то жизнь с помощью пары туфель. Но теперь я верю, всей душой верю.

Пролог

Бог дал нам величайшее доказательство любви, которое когда-либо видел мир.

Эндрю Мюррей

Рождество, 2000 г.

В ту зиму Рождество пришло без снега, что для нашего города весьма необычно. Осень была прекрасна: теплая и солнечная. В День благодарения все еще ходили в футболках. Только с приближением рождественских каникул природа вспомнила о зиме, однако вместо снежных метелей на город обрушился невиданный ледяной шторм, покрывший все коркой льда, поваливший деревья и линии электропередач. После шторма наступил ужасный холод, а снег так и не выпал. Улицы стояли темные и хмурые, и все тщетно ждали снежного Рождества, которое призывал Билл Кросби из всех музыкальных автоматов.

Мой легковой автомобиль буксовал на заледенелом асфальте. Я сдал немного назад, развернул колеса под другим углом и во второй раз попытался взобраться на холм перед кладбищем. Примерно на половине подъема колеса вновь потеряли сцепление с дорогой и закрутились на месте. Я прибавил газу, но это не помогло. Включив нейтральную скорость, я скатился назад к подножию холма и заглушил двигатель.

С дороги мне было видно, что надгробный памятник покрыт сверкающей ледяной коркой. По краям свисали сосульки, к холодному камню примерзли сухие коричневые листья. Придется все это счищать, и только потом украшать могилу. Я решил оставить украшения в багажнике и заняться сначала уборкой.

Ветер пронизывал до костей. Я плотнее запахнул шерстяное пальто и натянул перчатки. Шапку я забыл дома, поэтому ограничился поднятым воротником. Я захлопнул дверцу машины, поежился и двинулся вверх по склону.

Подниматься в гору пешком оказалось не намного легче, чем на машине. Перед каждым шагом приходилось выбирать место, куда поставить ногу, чтобы не поскользнуться. Добравшись до парка, я увидел, что многочисленные тропинки, ведущие в разные стороны, тоже заледенели. Я приблизился к могиле, которую украшал каждое Рождество. Имя на памятнике скрывала наледь. Я принялся соскребать примерзшие листья. Вскоре луч солнца осветил дату смерти: 1985 год.

Прошло пятнадцать лет…

Глава первая

Мы шли, молитвы позабыв,

Сквозь муки без числа.

И в сердце каждого из нас

Надежда умерла[1].

Оскар Уайльд

Декабрь, 1985 г.

Зимой тысяча девятьсот восемьдесят пятого года первая метель пришлась на День благодарения, после чего снегопады обрушивались на город каждые две недели, добавляя всякий раз по тридцать сантиметров снега, а то и больше. Задолго до наступления главного зимнего праздника город стал похож на рождественскую открытку.

Школьные занятия в ту зиму отменяли чаще, чем за предыдущие пять лет, вместе взятые. Почти каждую неделю учительнице второго класса Дорис Паттерсон приходилось заново переписывать учебный план. За двадцать девять лет работы в школе Дорис привыкла к неожиданностям. Там, где другие видели препятствия и нарушение дисциплины, она находила новые возможности. Когда директор объявил по громкой связи, что уроки сегодня заканчиваются раньше обычного, учительница решила дать своим ученикам на дом какое-нибудь интересное задание в дополнение к скучным примерам и упражнениям по правописанию. Например, небольшое сочинение на тему «О чем думают под снегом цветы?» или «Когда птицы заказывают билеты, чтобы лететь на юг?». Такие вроде бы простые задания пробуждали детское воображение и давали замечательный материал для памятного альбома, где Дорис хранила лучшие образцы творчества своих учеников.

Уже пару лет Дорис подумывала о пенсии, но никак не могла решиться. В прошлом месяце она, наконец, уведомила дирекцию школы о том, что этот учебный год будет для нее последним. Муж Дорис, почтальон, вышел на пенсию четыре года назад. Он купил новенький трейлер, голубым и розовым цветами вывел на чехле запаски «Херб и Дорис», и ему не терпелось отправиться с женой в путешествия по неизведанным дорогам. Может, виной тому была нынешняя снежная зима, но в последнее время Дорис тоже потянуло в теплые края.

Дорис старалась относиться ко всем детям одинаково, и все-таки каждый год кто-нибудь из учеников западал ей в душу сильнее остальных. В тысяча девятьсот восемьдесят пятом году таким ребенком стал Натан Эндрюс – светловолосый, голубоглазый мальчик с застенчивой улыбкой. Он и раньше был склонен к задумчивости, но в последние несколько месяцев Дорис заметила, что из его взгляда исчез былой задор. Другие второклассники без конца донимали ее жалобами: «Миссис Паттерсон, а Чарити чихнула мне на голову!» или «Миссис Паттерсон, скажите, чтобы Джейкоб не плевался в меня бумагой!». Натан же тихонько подходил к ее столу и шептал: «Миссис Паттерсон», а затем терпеливо ждал, когда Дорис обернется к нему. По сравнению с остальными детьми – шумными и хулиганистыми – серьезный и сдержанный Натан казался не по годам взрослым.

Некоторые преподаватели считали, что ученики из бедных семей непослушны, болтливы и плохо воспитаны. Дорис придерживалась иного мнения. Она знала, что родители Натана не богаты. Его отец работал простым автомехаником и, как поговаривали, едва сводил концы с концами. Тем не менее, Натан был одним из самых вежливых учеников, которых Дорис встречала почти за три десятка лет работы в школе. Это лишь подтверждало ее мнение, что хорошее воспитание зависит не от размера дома и доходов семьи, а от любви и внимания к детям.

В начале учебного года мама Натана часто вызывалась помочь Дорис в классе. Она вырезала из бумаги цифры и символы для уроков математики, писала на табличках слова для занятий правописанием, украшала класс к праздникам. При виде матери Натан каждый раз гордо и радостно улыбался. Но Мэгги Эндрюс уже давно не появлялась в школе.

А однажды в школу пришел Джек, отец Натана, и сообщил, что его жена тяжело больна: последняя стадия рака. Неудивительно, что мальчик стал часто отвлекаться на уроках. Он был слишком маленьким, чтобы полностью осознать происходящее, и еще не понимал, что его мать умирает, но Дорис видела в его глазах знакомую тоску.

Самой Дорис было двадцать лет, когда ее мать умерла от рака, и это событие оставило неизгладимый след в ее жизни. Теперь она с болью в сердце наблюдала за тем, как мальчик протирает дырку в тетрадке ластиком, маленькой ладошкой размазывает по щеке слезы и продолжает работу. Раньше у Дорис никогда не было учеников, оставшихся без родителей, и она не знала, как вести себя, как утешить ребенка. Детей, потерявших домашнего питомца или дальнего родственника, Дорис успокаивала ласковым словом или освобождала от уроков, но она сомневалась, что это поможет в данном случае. Дорис помнила, что после смерти матери от банальных соболезнований становилось еще хуже. Иногда лучше молчать, – думала она, глядя, как Натан борется с непослушной точилкой, и молилась про себя, прося Бога согреть мальчика в своих объятиях.


Я возмущенно отшвырнул телефонную трубку. В который раз набирая номер, слышал лишь короткие гудки. Итак ничего не успеваю, никакого терпения не хватит!

– Скажет мне кто-нибудь, как работает эта идиотская система? – заорал я через открытую дверь своей секретарше.

Гвен Стедивант, проработавшая со мной уже добрый десяток лет, поспешила на помощь.

– Во-первых, выбери свободную линию, где не горит красная кнопка, – начала она.

– Я знаю, Гвен, – раздраженно перебил ее я. – Мне тридцать восемь лет, и я умею пользоваться телефоном. Лучше скажи, почему я без конца слышу короткие гудки!

– После набора номера нужно дождаться сигнала и набрать код клиента, которому ты звонишь, чтобы он мог оплатить счет за разговор.

Гвен спокойно продемонстрировала всю операцию от начала до конца.

Когда я пришел работать в эту фирму, телефонные счета, коммунальные услуги и офисные принадлежности оплачивались компанией как текущие расходы. Теперь все оборудование – факсы, ксероксы, телефоны – имело особый код. Скоро они закодируют даже мой пейджер. В результате простейшие действия вроде телефонного звонка превратились в многоэтапные манипуляции, чтобы фирма могла выставить клиентам счет за каждый потраченный на них пенни.

– Короче, соедини меня с Дугом Креншо! – простонал я.

Я работал в юридической фирме «Мейтерс, Уильямс и Херст» уже тринадцать лет. Как все выпускники юридического факультета, я пришел сюда с горящими глазами, полный наивного оптимизма. Тогда это была не очень большая контора, всего шестнадцать адвокатов, но мне подходило, что офис расположен в нескольких милях от дома моей матери. Пятью годами раньше от сердечного приступа скончался отец, и я хотел быть поближе к маме, чтобы приглядывать за ней. Родители жены жили всего в трех часах езды, и она очень обрадовалась, когда я устроился в эту фирму.

Мой первый рабочий день в «Мейтерс, Уильямс и Херст» начался с совещания, и мне порой кажется, что вся моя работа – одно непрерывное совещание, которое длится уже тринадцать лет. Совещания с клиентами, совещания с партнерами, совещания с адвокатами противоположной стороны, совещания с секретарями, совещания с помощниками, совещания во время обеда, телефонные совещания. По мере того как мой стол заваливали все новые дела о банкротстве, мечты о том, как мое красноречие повергает в восторг зал суда, постепенно тускнели. Поначалу я не возражал. Мне было интересно помочь владельцам небольших предприятий расправиться с долгами, я искренне радовался, когда внушительная сумма их задолженности превращалась в ноль. Но с годами я превратился в «нашего специалиста по банкротствам» и окончательно осознал, что моей мечте покорить мир скандальными победами не суждено сбыться. Дела о банкротстве, если и доходят до зала суда, сводятся к скучной констатации фактов, а не к битве умов, о которой я мечтал. Справившись с разочарованием, я с еще бо́льшим усердием зарылся в папки с делами, теперь уже с целью зарекомендовать себя перед коллегами. Упрочив свое положение, я сосредоточился на задаче, стоящей перед всеми молодыми юристами: за семь лет стать партнером фирмы.

Если я ставлю перед собой цель и неуклонно работаю над ее достижением, у меня все получается. Это правило сработало и с женой.

Я встретил Кейт Эббот на последнем курсе университета и влюбился в нее с первого взгляда. Она недавно переехала в район, где я снимал дом на время учебы с пятью другими студентами. За книги и обучение платили мои родители при условии, что средства на все остальное – еду, одежду, жилье и старенький автомобиль – я буду зарабатывать сам. Питался я в те дни в основном макаронами с сыром или лапшой быстрого приготовления и только изредка позволял себе роскошь съесть гамбургер по скидке в близлежащем «Бургер Касл». Мой гардероб состоял из костюма, купленного родителями в честь окончания школы, трех пар джинсов, нескольких растянутых свитеров, двух рубашек, пары мокасин с дырой в подошве и едва живых кроссовок. Меня это не смущало, поскольку у всех моих соседей дела обстояли примерно так же.

Я впервые увидел Кейт, когда она выгружала из фургона какие-то коробки и старую мебель. Я сразу решил, что познакомлюсь с ней, и тут же понял, что она должна стать моей женой. Ее блестящие иссиня-черные волосы и прелестные черты лица сразили меня наповал. В ее смехе слышался нежный перезвон колокольчиков. Мы поженились, едва я окончил университет.

Как большинство выпускников, я был беден и по уши в долгах. Пока я искал работу, Кейт трудилась в отделе маркетинга небольшой местной больницы. Ее скромной зарплаты хватало лишь на аренду крошечной квартирки, да еще иногда на бензин для сильно подержанного «плимут-чемпа». Мы оба знали, что в ближайшие пару лет придется трудно, но как только моя карьера начнет набирать обороты, мы заживем.

Когда мое положение в «Мейтерс, Уильямс и Херст» упрочилось, у нас появились деньги. Кейт предлагала остаться в той же квартирке или переехать на несколько лет в небольшой кондоминиум, чтобы начать откладывать средства на будущее. Я не согласился: как я буду приглашать в гости коллег в тесную каморку, обставленную мебелью с благотворительных распродаж? Хочешь быть успешным юристом – надо соответствовать, и мне казалось, что это правило распространяется и на дом.

Мы купили солидный кирпичный особняк в респектабельном районе и обставили его новой мебелью. Мой непритязательный студенческий гардероб быстро сменили накрахмаленные рубашки, дорогие костюмы «Хартмаркс» и туфли из натуральной кожи. Старенький «плимут-чемп» я счел недостойным нового статуса Кейт, продал его за пятьсот долларов и купил ей подержанный «вольво». Она называла его «безликим», и все же он занял место в гараже рядом с моим новым «БМВ».

Оба автомобиля, дом и мебель приобретались в кредит. А Кейт выросла в семье, где никогда ничего не покупали в долг. У ее родителей даже не было кредитной карточки, пока она не поступила в колледж. Когда карточка все же появилась, ею пользовались только при крайней необходимости, а баланс выплачивали в начале месяца. Кейт, как ни старалась, не могла понять, зачем нам нужны новейший проигрыватель компакт-дисков, магнитофонная дека, мощные колонки, дорогущий видеомагнитофон и огромный телевизор. Но я всегда настаивал на своем. Аппаратура была самая дорогая из той, что мы могли себе позволить, и я оправдывал покупки, говоря: «Деньги у нас есть, детей мы еще не завели, так давай побалуем себя, пока есть возможность». А когда Кейт жаловалась на то, что дом слишком велик, я напоминал ей, что скоро нам понадобятся детские комнаты.



Незадолго до пятой годовщины нашей свадьбы Кейт забеременела. Если честно, я бы подождал с детьми еще пару лет. Однако уже через несколько месяцев решил, что надо искать жилье поближе к хорошим школам.

– Роберт, до школы еще далеко, – возражала Кейт.

– Родится ребенок, вещей станет вдвое больше, и переезжать будет в два раза сложнее, – сказал я. – Надо сейчас.

Мы выставили дом на продажу и приступили к поискам нового. Некоторые мои друзья-адвокаты жили в Адамс-хилл – респектабельном районе со старыми домами. Его назвали в честь Томаса Адамса, одного из первых местных жителей, который якобы приходился родственником президенту Джону Куинси Адамсу, чего, впрочем, никто не проверял.

С самого начала века в этом районе селились люди, обладающие достатком и властью. Улицы Адамс-хилл прячутся в тени красных кленов и гигантских дубов, возраст которых превышает возраст самых старых жителей округи. За газонами и кустами ухаживают садовники. Дома построены из кирпича, камня или дерева, здесь не найдешь ни одной виниловой панели. Внушительные викторианские особняки, окруженные по всему периметру верандами, соседствуют с солидными кирпичными зданиями в колониальном стиле. У каждого дома своя история. Рядом с некоторыми даже стоят таблички, сообщающие год постройки здания и иную информацию, которую должны знать счастливчики, удостоившиеся чести приблизиться к входной двери. Недвижимость здесь не продают, а передают по наследству, и купить дом почти невозможно.

Поэтому когда наш агент увидела объявление о продаже особняка в Адамс-хилл, она немедленно бросилась звонить нам. У меня от волнения вспотели ладони. Даже Кейт не удержалась от восхищенной улыбки, когда нам впервые показывали дом нашей мечты. Фасад был выполнен из серого камня и светлого дерева, весь дом опоясывала прекрасная двухъярусная веранда. Приобретение такого огромного дома означало большой ипотечный кредит, но мне хотелось, чтобы Кейт могла развернуться, создавая идеальный дом для нашей растущей семьи. Как у моей матери, где каждое Рождество горит огонь в камине и сверкает великолепная елка.

В фирме меня ценили, и все же время от времени я жалел, что не открыл собственную компанию, как сделали многие мои сокурсники. Они наняли по два-три помощника и вывесили на дверях таблички с золотыми надписями: «Юридическое бюро Джеральда Гриншо», «Адвокатская контора Кертиса Говарда», «Томас Микельсон и партнеры». Тогда, вместо того чтобы вкалывать восемьдесят часов в неделю на чужого дядю, я работал бы на себя, например на фирму «Роберт Лейтон и К». Однако менять что-либо было уже поздно, и это подтвердил наш новенький кредит на покупку дома. Я променял свободу на уверенность в завтрашнем дне.


На седьмом году службы я, как и планировал, стал партнером «Мейтерс, Уильямс и Херст». Произошло это так: меня пригласили в конференц-зал, где за длинным столом вишневого дерева в кожаных креслах восседали владельцы фирмы. Они объявили о своем решении, похлопали меня по спине, поздравляя с новым статусом, пообещали как-нибудь собраться вместе с женами и разошлись по кабинетам. Долгожданное событие обернулось двумя минутами формальностей. Вернувшись в свой кабинет, я захлопнул дверь и углубился в очередное дело о банкротстве.

Остаток дня я был так занят, что даже забыл позвонить Кейт и сообщить ей новость. А когда приехал домой, свет в окнах уже погас. Должно быть, жена, пребывавшая на седьмом месяце второй беременности, утомилась целый день бегать за двухлетней Ханной и легла, не дождавшись меня. Вторую беременность мы тоже не планировали. Честно говоря, я бы не спешил и со вторым ребенком. У меня не хватало времени и на Ханну, и я боялся, что не смогу стать хорошим отцом для малыша номер два… если только за счет общения с Ханной, которая и так почти не видела меня.

Ну, а Кейт, разумеется, пришла в восторг. Рождение дочери принесло ей столько радости, что я не сомневался: второй ребенок станет для нее таким же источником счастья. Роль матери давалась ей гораздо легче, чем мне роль отца. Например, мне приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы разобрать лепет Ханны, а Кейт запросто вела с ней долгие разговоры.

Я открыл дверь в детскую. Меня встретил огонек ночника в виде Винни-Пуха. Подойдя на цыпочках к кроватке спящей дочери, я всмотрелся в ее лицо. Во сне она была удивительно похожа на Кейт, но стоило ей открыть глаза, как сразу становилось очевидным сходство со мной. Моя мать говорила, что в глазах Ханны горит тот же огонек, что горел у меня в детстве. Я поцеловал дочку в лобик, поднял с пола ее любимого одноглазого зайчика Бобо и положил в кроватку. Заглянув в спальню, я увидел, что жена тоже спит, тихонько похрапывая. Я понимал, что она устает, но почему-то подумалось: раньше Кейт всегда дожидалась меня с работы. Пришлось спуститься на кухню и поискать чего-нибудь съестного.

В холодильнике нашлась котлета для гамбургера и немного макарон с сыром. Поставив тарелку в микроволновку, я задумался: когда уже буду питаться нормальной человеческой едой. Дожил: ем макароны, как бедный одинокий студент. Я не стал искать булку для гамбургера и приправы, чтобы не шуметь. В микроволновке забулькало, я поставил тарелку на стол остывать и налил себе молока. Сидя в полумраке за кухонным столом, поднял стакан с молоком и произнес тост за партнера Лейтона. Часы пробили десять, и я начал есть свой одинокий ужин – резиновую котлету с макаронами.


Однажды вечером, незадолго до Рождества, я приехал домой и обнаружил, что свет везде погашен, только в гостиной мерцает телевизор. Восьмилетняя Ханна и ее сестренка Лили, которой недавно исполнилось шесть, давно спали. В третий раз за неделю я приходил домой поздно: перед рождественскими праздниками у нас всегда аврал. Все работали по восемьдесят четыре часа в неделю, в том числе и я. Кроме того, утром Гвен расплакалась прямо у меня в кабинете. Она заявила, что совершенно вымоталась и больше не может, пригрозила уходом, как делала уже раз восемь в рождественский сезон, и я отпустил ее на остаток дня, зная, что утром она придет на работу в хорошем настроении, довольная тем, что смогла наконец пройтись по магазинам.

Я поставил «мерседес» в гараж и прошел в гостиную, бросив по дороге портфель на обеденный стол. Кейт, наверное, уснула на очередной серии «Я люблю Люси». Однако, к моему удивлению, она бодрствовала.

– Девочки спят? – спросил я, перелистывая стопку счетов.

– Ага.

– Как прошел день?

– Нормально. А ты как?

– Как всегда, полно работы. Сегодня отпустил Гвен домой. У нее опять был «рождественский срыв», – сказал я и по привычке направился на кухню, поискать в холодильнике остатки ужина.

Кейт пошла за мной, остановилась у стола, долго молчала, глядя на меня, и наконец проговорила:

– Я устала, Роберт.

– Иди спать. Не стоило дожидаться меня, – равнодушно ответил я.

– Нет, Роберт. Я устала от такой жизни.

Я как стоял, засунув голову в холодильник, так и замер. В глубине души я понимал, что наш брак распался уже давно, по меньшей мере год назад, но не думал, что кто-то из нас наберется смелости произнести это вслух. Логично, что первой заговорила Кейт: она всегда была сильнее меня. В прошлом году жена решила, что я завел любовницу. Какие там любовницы, если у меня и на саму Кейт не хватало времени! Вначале, засиживаясь на работе допоздна, я говорил себе, что делаю это ради семьи, чтобы обеспечить жене и детям все необходимое, чтобы у них была надежная крыша над головой, чтобы девочки учились в лучших школах. Но постепенно понял, что мне не слишком хочется возвращаться домой и смотреть в лицо грустной действительности: мы стали чужими.

Вытащив из холодильника какую-то запеканку, я медленно достал из буфета тарелку. Я не знал, что сказать.

– Прости, Роберт, я больше так не могу, – продолжила Кейт. – Мне надоело притворяться, что у нас все хорошо. Все плохо, и уже давно. Мы живем под одной крышей, но мы чужие. Мне нужен муж, а не сосед, мне хочется большего.

Я невидящим взглядом уставился на запеканку. «Ей хочется большего, – повторил я про себя. – А я не могу дать большего. Я и так отдал ей все, что мог. Работать больше, чем я, просто невозможно». Однако вслух ничего не сказал.

– Давай посмотрим правде в глаза: ты давно нас бросил. Мы проведем вместе праздники, и все, – спокойно сказала Кейт.

Мне показалось, что объяснение далось ей без особых усилий, как будто она много раз репетировала эту сцену.

– Я не хочу портить Рождество своим родителям и твоей матери. Да и девочки страшно расстроятся, если мы разойдемся прямо сейчас. Но сразу после праздников тебе придется подыскать другое жилье.

Вот и все. Кейт постояла секунду на тот случай, если я захочу что-нибудь ответить, но я промолчал. Она поднялась по лестнице и закрыла за собой дверь спальни.

Глава вторая

Чем больше я над этим задумываюсь, тем глубже убеждаюсь, что нет ничего более подлинно художественного, чем любить людей[2].

Винсент Ван Гог

Декабрь, 1985 г.

Дорис Паттерсон любила украшать класс к Рождеству. Вместе с оживленными, веселыми учениками она вырезала из яркой цветной бумаги снежинки, елочки, снеговиков и санта-клаусов, а потом обклеивала их блестками, ватой и тканью. Дорис привезла из дома полутораметровую искусственную елку, и дети увлеченно развешивали на пушистых ветках гирлянды из попкорна и клюквы, пряничных человечков и конфеты. Класс буквально звенел детскими голосами.

Перед Рождеством миссис Паттерсон всегда давала ученикам одно и то же задание: составить список подарков, которые они хотели бы получить от Санта-Клауса. Но в этом году она нарушила многолетнюю традицию. Дорис догадывалась, о чем мечтает Натан, и не могла заставить его встать перед классом и произнести вслух то, чего ему на самом деле хочется. Конечно, он отказался бы от всех подарков, лишь бы мама выздоровела. Поэтому она попросила каждого второклассника вспомнить забавный случай, который приключился с ним на Рождество, и написать об этом небольшой рассказ. Дорис надеялась, что такое задание поможет Натану мысленно вернуться к счастливым дням, проведенным с мамой, и отвлечься от горя.

Когда отец Натана рассказал о болезни жены, миссис Паттерсон предложила подвозить мальчика из школы домой: школьный автобус тратил на дорогу сорок пять минут, тогда как на машине они с Натаном доезжали до его дома за пятнадцать.

– Я не могу на это согласиться, – смущенно отказывался Джек.

Но Дорис настояла на своем. Она помнила, как ей хотелось побыть с матерью несколько лишних минут. Другие учителя считали, что Дорис не обязана усложнять себе жизнь, но она с удовольствием делала крюк в пять миль, зная, что дарит мальчику лишних полчаса общения с матерью.

Обычно они ехали молча. Дорис не заводила разговор, хотя ей очень хотелось знать, о чем думает Натан. Возможно, мальчик все еще мечтает о мамином волшебном исцелении. Миссис Паттерсон тоже когда-то мечтала, что Бог прикоснется к ее матери и прогонит болезнь. Теперь она понимала: чудеса случаются не всегда и не все болезни можно вылечить. Сидя за рулем, Дорис беззвучно молилась за своего маленького пассажира. Пусть Господь дарует ему покой… надежду… утешение.

У своего дома Натан выскочил из машины и побежал к двери. Во дворе кто-то начал лепить снеговика, но так и не закончил, оставив одинокий ком снега с руками-палочками, пластиковой бутылкой вместо носа и сосновыми шишками, заменявшими глаза. Дорожку и тротуар никто не очистил, к двери вела протоптанная в снегу тропинка. Сегодня Натан с мамой собирались печь печенье в форме санта-клаусов, чтобы угостить родных и соседей. Каждый год перед Рождеством они пекли и украшали печенье: покрывали каждую фигурку разноцветной глазурью и серебристыми сахарными шариками, а потом заворачивали в красивую подарочную бумагу.

Натан вбежал в дом и увидел, что бабушка на кухне подготавливает масло, яйца и миски для теста, а мама лежит на больничной кровати в гостиной, опираясь на подушки, и улыбается.

– Мы будем делать печенье? – крикнул он.

– Конечно, – засмеялась Мэгги, – без тебя не начинали.

– Ну, тогда пойдем скорее, – Натан потянул маму за рукав халата.

– Мне надо присмотреть за Рейчел, – указала она на детский манеж, – вы с бабушкой начинайте, а я скоро приду.

Мэгги со слезами на глазах смотрела вслед сыну, помчавшемуся на кухню. В отличие от бабушки, Натан еще не понимал, что мама не придет, у нее нет на это сил.

Эвелин, мать Мэгги, переехала к ним в прошлый четверг. В тот же день в доме появилась приходящая медсестра из хосписа Сильвия и была доставлена специальная кровать для тяжелобольных. До этого Эвелин приходила только днем, но Джек попросил ее пожить у них, потому что Мэгги больше не могла заботиться о Рейчел.

Шестидесятилетняя Эвелин четыре года назад похоронила мужа, смерть которого перенесла гораздо легче, чем известие о неизлечимой болезни младшей дочери. Так не должно быть. По всем законам логики, сначала должны уходить родители. Иногда оставаясь в одиночестве, в ванной или в машине, Эвелин давала волю слезам. Она плакала о внуках, о Джеке, о красавице дочери. Плакала от боли, которая с каждым днем становилась все острее.

Мэгги прислушивалась к тому, как мать разбивает яйца о край миски и замешивает тесто, как радостно смеется Натан. Она любила смех сына. В последние месяцы мальчик притих, хотя взрослые пока не открыли ему страшной правды.

Эвелин обернулась через плечо и подмигнула дочери, потом легонько мазнула нос Натана ложкой, оставив липкий белый след, что вызвало у него новый приступ смеха. Рейчел вытянулась в манеже, чтобы разглядеть, что происходит, и тоже залилась смехом. Мэгги приподнялась на подушках и стала наблюдать за тем, как Эвелин с Натаном вырезают из теста фигурки санта-клаусов. Это ее последнее Рождество. Мэгги не стремилась запечатлеть в памяти запах ванили и специй, смех сына и маленькой дочки. Скорее, ей хотелось как можно полнее ощущать все это, хотелось любить всей душой.


Она встретила Джека Эндрюса, когда ей было двадцать три года. Новенький «форд-эскорт» тысяча девятьсот семьдесят четвертого года, ее радость и гордость, стал издавать при торможении странные звуки, и она поехала показать его в автомастерскую «Сити Авто сервис». Обратиться туда посоветовала ей подруга из пекарни универсама «Фергюсон». Навстречу Мэгги, вытирая полотенцем испачканные руки, вышел молодой человек с небесно-голубыми глазами, которые, казалось, смотрели прямо в душу. На зеленом комбинезоне было вышито имя «Джек». Хорошее, надежное имя.

– Чем я могу помочь? – Он улыбнулся самой искренней улыбкой, которую когда-либо видела Мэгги.

Джек почти никогда не обращал внимания на тех, кто приезжал ремонтировать машины. Но когда стройная симпатичная девушка грациозно выскользнула из «форда», заправила за уши пышные темные волосы и улыбнулась, он заинтересовался ею даже больше, чем ее автомобилем.

– Кажется, у меня что-то с тормозами, – сказала она.

А спустя полгода произнесла:

– Я согласна.

Когда родился Натан, Мэгги стала работать на полставки. Они с Джеком не хотели отдавать малыша в ясли, на попечение чужих людей. Более того, они договорились, что если не удастся составить рабочий график так, чтобы один из них всегда был дома с Натаном, то Мэгги вообще бросит работу. Это означало, что им придется жить на одну зарплату, даже не мечтая о доме в Адамс-хилл или о новой мебели. Однако оба готовы были пойти на такую жертву ради того, чтобы ребенок рос и воспитывался дома.

Когда Натану исполнилось два года, Мэгги с Джеком переехали в неказистый домик в тихом районе, отделанный алюминиевыми панелями. Дому требовался ремонт: над будущей детской протекала крыша, на кухне под раковиной прогнили доски, фундамент повредили термиты и трубы нуждались в замене. Не каждая молодая пара решилась бы приобретать дом в столь плачевном состоянии, но Джек был мастером на все руки, а Мэгги с радостью помогала ему. Снимать старое покрытие она умела не хуже любого мужчины и готова была часами лежать на полу под раковиной, держа фонарик, пока Джек менял ржавые трубы. Ей нравилось наблюдать, как работает муж, и во время ремонта они провели вместе много незабываемых дней. Другие молодожены порой не знали, о чем говорить друг с другом, а Джек с Мэгги не могли наговориться. После работы друзья звали Джека в бар, но он отказывался и шел домой. Над ним подшучивали, называли подкаблучником. Джек не возражал. Больше всего на свете ему нравилось быть с Мэгги. Он любил возвращаться вечерами домой и узнавать, что нового жена сделала в доме, который постепенно превратился из самого неказистого в квартале в самый нарядный.

Перед домом росли два больших вяза, а на заднем дворе высились дуб и клен. Эти деревья казались Мэгги красивейшими на свете. Она всегда мечтала жить в доме, окруженном старыми, ветвистыми деревьями, и теперь ее мечта осуществилась. Понемногу Мэгги стала вскапывать землю вокруг каждого ствола и подготавливать почву для будущей клумбы с тюльпанами и нарциссами. Потом обсадила крыльцо и подъездную дорожку вьющимися флоксами, возле кустов разместила островки гвоздики, рядом с ними нашел место лилейник. Со временем вокруг дома появились клумбы с хризантемами и шалфеем, а остальное пространство заполнили анютины глазки, добавив к многоцветью садика вспышки фиолетового, розового и желтого. Каждый вечер, когда Джек приходил после работы домой, Мэгги вела сына и мужа во двор, рассказывая, какие цветы она посадила и в каком месяце они расцветут.



Когда она обнаружила, что беременна вторым ребенком, глаза Джека наполнились слезами радости. В подобные моменты Мэгги переполняла любовь к мужу. Она была безгранично благодарна Богу за Джека. Натан тогда уже ходил в детский сад, и Мэгги вернулась на полставки в пекарню, однако с рождением второго ребенка готова была оставить работу. Они знали, что снова станут испытывать нехватку денег, но верили, что справятся. Джек получал в автомастерской небольшие, но честные деньги. Поскольку к тому времени он проработал в «Сити Авто сервис» уже пять лет, вскоре ему предстояло очередное повышение зарплаты, и эта прибавка молодой семье оказалась весьма кстати.

Владельцами автосервиса являлись три брата: Карл, Майк и Тед Шейверы. Сначала они так и назвали мастерскую – «Три брата», но потом решили, что похоже на мафию, и сменили название на более респектабельное «Сити Авто». Предприятие было небольшое – всего два наемных работника на полной ставке: Джек в гараже и Джинни в офисе, а по субботам приходил помочь еще один парень. Майк занимался административными вопросами (он сам признавался, что не смог бы зарядить аккумулятор даже под страхом смертной казни), а Карл и Тед работали с Джеком в гараже. Шейверы были порядочные и знающие люди, и Джек многому у них научился. Братья оплачивали работникам страховку, а на Рождество дарили индейку и премию в пятьдесят долларов.

Джек ночами не спал, думая о постоянной нехватке денег. Мэгги всегда его успокаивала:

– Мало ли кому что хочется. У нас есть все, что нужно.

Когда Джек расстраивался, что его жена не может позволить себе одеваться в универмагах, а вынуждена покупать одежду на распродажах и в благотворительных магазинах, Мэгги обнимала его и говорила:

– Это неважно, Джек. Мы здоровы и счастливы. А все остальное – приятные, но не самые необходимые мелочи.

Джек сразу успокаивался. Мэгги умела читать его мысли как никто другой. Несколько лет назад он решил для себя, что, скорее всего, проведет жизнь холостяком. Теперь, вспоминая о тех днях, Джек снова и снова благодарил Бога за то, что Он направил Мэгги в «Сити Авто сервис».

Во время второй беременности жена часто испытывала неприятные ощущения в области живота, особенно после еды. Хотя во время первой беременности она ела за троих, Мэгги объясняла эти симптомы своим положением и надеялась, что после родов они исчезнут сами собой. Родилась Рейчел, однако Мэгги по-прежнему чувствовала себя плохо и наконец упомянула об этом в беседе с врачом-педиатром. Врач согласился, что это могут быть последствия беременности, и все же посоветовал обратиться к специалисту. Мэгги подождала еще месяц, и все-таки записалась на прием к гинекологу, который взял анализы и попросил прийти повторно через две недели, когда будут готовы результаты.


Она пришла на прием, держа на руках Рейчел, которой к тому времени уже пошел шестой месяц.

– К сожалению, сегодня доктор ведет прием с опозданием – все утро принимал тяжелые роды, – сказала неприветливая медсестра в регистратуре. – Присядьте.

Мэгги уселась на стул, а ее место у окошка регистратуры заняла женщина в элегантном темно-синем костюме с дорогим кожаным портфелем в руках.

– Мне нужен доктор Найлендер, – обратилась она к медсестре.

– Он занят, – пробурчала та, не отрывая взгляд от монитора.

– Хорошо, я подожду, – произнесла женщина и внимательно посмотрела на ожидающих своей очереди пациенток.

– Долго ждать придется, – предупредила медсестра, – перед вами три человека.

– Ничего страшного, – спокойно ответила женщина в костюме, присела на свободный стул, как раз рядом с Мэгги, и положила портфель на колени. При виде новой соседки Рейчел издала громкий булькающий звук и улыбнулась.

Из окошка регистратуры донеслось громкое «Мэгги Эндрюс!».

– Как быстро! – обрадовалась Мэгги, подходя к регистратуре.

– Миссис Эндрюс, ваша страховка покрывает только часть проведенных анализов, это значит, что остальное придется оплачивать вам, – медсестра протянула в окошко распечатку.

– Я должна заплатить всю сумму сегодня? – поинтересовалась Мэгги, перекладывая Рейчел на другую руку, чтобы взять счет.

– Услуги оплачиваются в день их предоставления, – громко ответила медсестра, продолжая стучать по клавиатуре.

Мэгги пробежала счет глазами и робко спросила:

– А нельзя ли разделить оплату на несколько месяцев?

– Все услуги оплачиваются в день их предоставления, – громко повторила девушка, так что ее слова услышали все присутствующие в приемной.

– Я понимаю, – прошептала Мэгги, – но мне было бы удобнее оплачивать счет частями.

– Ладно, я узнаю, что можно сделать, – раздраженно рявкнула медсестра и со стуком закрыла окошко.

Смущенная Мэгги вернулась на свое место и стала качать расхныкавшуюся дочку.

– Должно быть, ее взяли на это место за приветливость, – с улыбкой обратилась к ней соседка. – Я здесь не впервые. Возможно, у нее сегодня плохое настроение, однако я еще ни разу не видела ее в хорошем.

Мэгги рассмеялась, и ей стало легче.

– А чем вы занимаетесь? – спросила она.

– Я внештатный сотрудник отдела маркетинга. Беседую с врачами и пациентами, анализирую новое медицинское оборудование, наблюдаю за процедурами и составляю отчеты… Меня зовут Кейт, – сказала она, протягивая руку.

– Мэгги Эндрюс.

Рейчел икнула и завозилась на коленях матери.

– Какая красавица, – протянула Кейт, восхищенная огромными сияющими глазами малышки.

– Когда у нее хорошее настроение, – засмеялась Мэгги.

– Как ее зовут?

– Рейчел.

– Надо же! Я тоже хотела назвать старшую дочку Рейчел, – воскликнула Кейт. – Мы выбирали между Ханной и Рейчел, но когда она родилась, я поняла, что она больше похожа на Ханну.

– А мне всегда нравилось имя Рейчел, – ответила Мэгги, с улыбкой глядя на дочку. – Правда, до него еще надо дорасти.

– Вы правы! – согласилась Кейт. – Сколько ей?

– Пять с половиной, – с гордостью сказала Мэгги. – И еще у нас мальчик, второклассник. А у вас сколько детей?

– У меня две девочки, – улыбнулась Кейт. – Младшая в этом году пошла в садик. Я думала, что не перенесу разлуки, – со смехом добавила она.

– Когда я в первый раз посадила Натана на школьный автобус, то проплакала все утро, – поделилась Мэгги. – А Рейчел всюду беру с собой.

В этот момент девочка, утомленная долгим сидением и уже некоторое время неуверенно хныкавшая, зашлась громким ревом.

– Простите, – извинилась Мэгги. – У нее болит животик.

– Я понимаю, – успокоила ее Кейт. – У обеих моих дочек были колики.

– А вы не думали о третьем ребенке? – спросила Мэгги, похлопывая дочку по спинке.

– Я бы с удовольствием родила еще одного, но думаю, муж будет против.

Мэгги понравилась эта стильная, хорошо одетая женщина. Кейт не была эгоцентричной, что, по мнению Мэгги, свойственно большинству богатых людей.

– А чем занимается ваш муж? – спросила она, стараясь успокоить малютку.

– Он юрист, – погрустнев, ответила Кейт.

Внезапно Мэгги стало жаль красивую собеседницу.

– А ваш что делает?

– Автомеханик.

– Мэгги Эндрюс! – позвала медсестра, появившаяся в дверях кабинета.

– Ой, опять меня, – разволновалась Мэгги.

Рейчел все еще плакала.

– Если хотите, я могу присмотреть за малышкой, – с улыбкой предложила Кейт. – Все равно доктор не сможет уделить мне время, пока не примет всех пациенток.

Мэгги никогда не оставляла своих детей на попечение незнакомых людей, какими бы добрыми они ни казались. Неуверенно поглядывая в сторону кабинета, она промямлила:

– Что вы, мне неловко вас так обременять…

И сделала несколько шагов по направлению к двери.

– Мы здесь все знаем Кейт, – сказала медсестра, – она работает с нами уже много лет. Если вы не против, Мэгги, мы оставим ребенка с Кейт в кабинете доктора Найлендера, пока он беседует с вами. Так вам будет удобнее.

– А доктор Найлендер не будет возражать? – спросила Мэгги.

– Ничуть. После приема ему все равно надо встретиться с Кейт в кабинете.

Мэгги поверила, что с новой знакомой ее дочь будет в безопасности.

– Огромное спасибо, – сказала она и вручила ребенка Кейт.

– Не за что. Как же давно я не держала на руках такую малышку!

Кейт нравилась ее работа. Платили прилично, а свободный график позволял отвозить девочек в школу и садик, справляться с делами и забирать их домой. Ей было интересно встречаться с врачами, обсуждать новинки медицинской техники и современные технологии с экспертами со всего мира; потом по результатам этих встреч Кейт составляла отчеты, давала рекомендации. Ее считали настоящим профессионалом, она умела и любила общаться с людьми, и больница год за годом продлевала ее контракт.

Оставшись одна, Кейт принялась ходить по небольшому кабинету взад и вперед, покачивая Рейчел, похлопывая ее по спине до тех пор, пока девочка не срыгнула. Когда Мэгги вышла из кабинета врача, Рейчел уже спала. Мэгги слабым голосом поблагодарила новую подругу.

– О, я получила море удовольствия, – ответила Кейт. – У вас все в порядке?

– Еще раз большое спасибо, – выдавила из себя Мэгги и закинула на плечо сумку с детскими вещами.

– Пока, малышка, – прошептала Кейт, сжимая крошечную ручку Рейчел.

Мэгги уткнулась лицом в теплое тельце дочки, поцеловала мягкий животик и быстрыми шагами вышла из офиса. Кейт вслед ей предложила выпить вместе кофе, но Мэгги притворилась, что не услышала.

Посещение врача перевернуло все вверх тормашками. Не успела она войти в кабинет, как доктор Найлендер сообщил ей страшную новость: у нее рак яичников.

– Вы не знаете, у вашей бабушки не было этого заболевания? – спросил доктор.

– Нет. То есть не знаю.

– А другие ваши родственницы – тетя, сестра, еще кто-нибудь?

– Нет. Ни у кого ничего такого не было.

Доктор намеревался немедленно приступить к радикальным методам лечения. Опасаясь, что процесс зашел слишком далеко, он позвонил хирургу и договорился об экстренной операции. По словам доктора Найлендера, Мэгги требовалась полная абдоминальная гистероэктомия и еще две процедуры, которые позволят узнать, как сильно распространились раковые клетки.

Дома Мэгги рассказала обо всем Джеку. Он несколько минут сидел молча, прижимая к себе Рейчел, прислушиваясь к тихому дыханию дочери, вдыхая ее молочный запах. Рейчел как две капли воды похожа на мать, такая же красавица. Сердце Джека тревожно билось. Неужели эта болезнь отберет у него Мэгги? Неужели он потеряет ее?

– Что сказал врач?

– В понедельник операция.

Джек слышал стук собственного сердца.

– И сразу после этого начнут курс химиотерапии.

– А какие прогнозы? Они что-нибудь сказали?

– Ничего.

– А говорили, какие обычно шансы у таких пациенток?

– Нет.

Джек догадывался: если врачи ничего не сказали, значит, все очень плохо.


Мэгги открыла глаза и поняла, что на несколько минут забылась, уйдя в воспоминания. Она с трудом села повыше и прислушалась к разговору Натана с бабушкой, возившихся на кухне с печеньем. Когда Эвелин открыла духовку, чтобы вынуть очередную партию выпечки, в гостиную хлынул ванильный аромат. Мэгги отдала бы все на свете, чтобы стоять сейчас на кухне с ног до головы в муке и видеть, как блестят глаза сына. Она закрыла лицо руками.

– О Боже, помоги мне, – взмолилась Мэгги. – Я не хочу оставлять своих детей. Я не хочу бросать их.

Легче вытерпеть страдания, причиняемые болезнью, чем непереносимую сердечную боль. Но тут к ней подбежал Натан с блюдом свежевыпеченных и покрытых разноцветной глазурью санта-клаусов, которое водрузил ей на колени.

– Нет, вы только посмотрите, какая красота! Ты настоящий кондитер! – воскликнула Мэгги, украдкой вытирая глаза в надежде, что сын не заметил ее слез.

Мальчик радостно суетился возле кровати, поднимая изголовье в сидячее положение.

– Пора делать бороды! – крикнул Натан и умчался обратно на кухню за миской с кокосовой стружкой. Потом они вместе посыпали улыбающихся санта-клаусов искрящимся кокосом, болтая и смеясь, вдавливали белые крошки в бороды.

Глава третья

Человек рождается сломанным и всю жизнь пытается починить себя. А Божья милость – это его инструмент.

Юджин О’Нил

Декабрь, 1985 г.

Перед каждым Рождеством моя мать, Эллен Лейтон, устраивала грандиозный праздник в честь украшения елки. Когда мы с братом Хью были маленькими, праздник начинался в субботу, с самого утра. Нас выманивали из постели запахи бекона и оладий, доносившиеся из кухни. Оладьи в этот день были не простые, а в форме снеговиков. После завтрака мы всей семьей садились в машину и отправлялись на ферму Джона Херли, старинного друга моего отца. Там, во владениях Джона, мы шли в лес – выбирать елку. Отец рубил выбранное дерево топором, позволяя и нам с братом сделать один-два удара. Даже тогда, когда папа обзавелся бензопилой, он всегда рубил рождественскую елку старым топором, оставшимся еще от его дедушки, чтобы не нарушать традицию. Вернувшись домой, мы с отцом принимались устанавливать елку, а Хью помогал маме принести с холодного чердака рождественские украшения и елочные игрушки, которые она собирала годами. Потом мы с братом наряжали елку, стараясь не обращать внимания на глупое поведение родителей, которые пели, танцевали и веселились, как дети.

В такие дни мама бывала счастливее, чем когда-либо. Она буквально лучилась радостью, заражая ею и отца: тот обычно начинал клевать носом в половине седьмого, поскольку вставал на работу в пять утра, но в рождественский вечер не ложился допоздна. Мамино настроение передавалось и нам, мы тоже пели и развешивали по дому украшения до тех пор, пока все гирлянды, все до единого стеклянные шары из маминых запасов не занимали свои места.

Мы с Хью выросли, папа умер, но мама по-прежнему устраивала дни украшения елки, теперь вместе с соседкой, тоже вдовой. Оставшись в одиночестве, женщины не перестали радоваться красоте главного зимнего праздника. С появлением внуков рождественские елки вновь обрели былой размах. Правда, мы уже не ездили на ферму Херли, а покупали елку на стоянке возле супермаркета. Это экономило время, а кроме того, магазинные ели были пышнее, гуще и выше тех, что приносил из леса отец.

За пару недель до Рождества мы с Кейт посадили девочек в «мерседес» и отправились к маме. Она жила все в том же кирпичном особняке, отделанном деревом, и продолжала украшать его каждое Рождество, хотя ей недавно исполнилось шестьдесят восемь. Дверной проем оплетали гирлянды из остролиста и плюща, на двери и на окнах по обе стороны висели огромные венки из еловых веток, увитые алыми бархатными лентами. На подоконниках сверкали электрические свечи, в ветвях тисов и можжевельников прятались гирлянды мигающих фонариков. Мама украсила гирляндами даже деревья на лужайке перед домом, до которых без стремянки не добраться. Еще более высокие деревья на заднем плане служили фоном для композиции из деревянных кукол, изображающей сцену Рождества Христова.

В детстве мы с Хью всегда помогали маме расставлять фигуры. Она купила самодельных кукол много лет назад на гаражной распродаже. И хотя в родительском доме хватало ценных антикварных предметов, она всегда говорила, что дороже всего ей именно этот двадцатидолларовый вертеп. Мы с самого раннего возраста понимали, что это не просто куклы, мама каждый год объясняла нам значение Рождества Христова.

– Это самое чудесное событие во всей жизни Христа, – говорила она. – А не то, что Он воскрес из мертвых. Он ведь сын Бога, а уж Богу-то нетрудно было оживить собственного сына. Как вы думаете?

Мы с готовностью кивали.

– Нет, самое удивительное и непостижимое в жизни Христа то, что Он захотел оставить красоту небес, чтобы спуститься на Землю и жить среди людей, как обычный человек. И ведь Иисус, Царь всех Царей, захотел родиться не во дворце, а в грязном сарае. Вот что самое волшебное в жизни Христа! – восклицала мама, поворачивая Иосифа к Марии. – Вот почему Рождество такое особенное. В этот день в Вифлееме появился малыш Иисус – ребенок, которому суждено было прожить жизнь слуги, а не царя.

Включив установленный за спинами пастухов прожектор, освещающий ясли с младенцем, мама продолжала:

– В этом красота и чудо Рождества, и вот почему мы будем устанавливать вертеп год за годом, как напоминание. Правда же, замечательное напоминание?

И мы снова кивали.

После кончины отца маме помогал развешивать украшения ее сосед Далтон Грегори. Он же чистил от снега дорожку и подъезд к дому, хотя мама никогда не просила его об этом, и зимой тысяча девятьсот восемьдесят пятого года ему пришлось попотеть. Далтон с семьей были первыми чернокожими, поселившимися в этом районе. Произошло это двадцать лет назад. Не успели грузовики с мебелью и скарбом подъехать к дому, а моя мать уже стояла у калитки новых соседей с блюдом сэндвичей. Далтон преподавал в старших классах историю, а его жена Хедди работала медсестрой. Позже Далтон стал школьным инспектором, но, несмотря на занятость, всегда находил время помочь моей маме. Двадцатилетняя разница в возрасте не помешала им стать не просто хорошими соседями, а настоящими друзьями. Мы застали Далтона за развешиванием гирлянд на крыльце его собственного дома.

– Счастливого Рождества, Далтон! Очень красиво получилось!

– Надеюсь. Твоя мать чуть до смерти меня не заморозила из-за этих гирлянд.

– А зачем ты каждый год ей помогаешь?

– Потому что в этой жизни я боюсь только трех женщин: маму, жену и Эллен. А на Рождество – в обратном порядке!

Мама распахнула входную дверь и крикнула «С Рождеством!» так громко, что, наверное, разбудила пациентов Хедди в реанимации. Ханна и Лили подбежали к бабушке.

– А вот и мои рождественские малышки! – Мама так энергично набросилась на них с поцелуями, что девчонки завизжали и стали вырываться из ее объятий. Подойдя к забору, она поддела Далтона:

– А где твои рождественские малыши?

– Мои отпрыски никак не соберутся, – грустно покачал головой сосед. – Но я не теряю надежды, что это все же случится, и тогда ты потеряешь звание единственной несносной бабушки в квартале!

– Все равно титул первой бабушки останется за мной!

– Первой и самой шумной, – добавил, смеясь, Далтон.

– А вы с Хедди придете завтра на обед? – спросила мама.

– Нас не приглашали.

– Я же только что вас пригласила!

– Тогда придем, – ответил Далтон и помахал рукой.

Мама повела нас в дом, который в эти дни больше походил на зимний ботанический сад из-за венков, пуансеттий и гирлянд. Когда мы с Кейт вошли в тяжелую дверь вишневого дерева, мама шутливо указала на ветки омелы под притолокой, под которыми положено целоваться. Чтобы избежать неловкости, мы с Кейт, не сговариваясь, чмокнули ее в щеку, каждый со своей стороны.

– Да не меня надо целовать, – возмутилась мама, – а друг друга.

Но мы уже снимали пальто, готовясь приступить к рождественским хлопотам. Впрочем, мне пришлось одеваться снова: мама отправила меня за елкой в универмаг «Фергюсон» на другом конце города.

– Там елки дорогие, но самые красивые, – инструктировала она меня, протягивая деньги. – Поезжай сначала в «Дейли». У них маленькие, но по разумной цене.

– Так куда же мне ехать? – не понял я.

– Давай в «Дейли», так будет быстрее и дешевле.

– Хорошо. Я поехал.

– Нет! Подожди! – закричала мама мне вслед. – Лучше в «Фергюсон». Терпеть не могу маленькие елки. Купи большую и красивую.

– Ты окончательно решила?

Она задумалась на секунду, взвешивая преимущества и недостатки обоих вариантов.

– Да, – наконец выпалила мама, – пушистую и высокую из «Фергюсона».

Когда я закрывал за собой дверь, она уже тащила Кейт, Ханну и Лили на чердак доставать игрушки. Потом они осторожно разворачивали каждое украшение, а мама говорила: «Вот это мне подарил ваш дедушка на наше первое совместное Рождество» или «Это сделал ваш папа, когда был маленьким». Затем девочки показывали бабушке, какие елочные украшения сделали они своими руками с помощью Кейт.

В день, когда они занимались изготовлением игрушек, я пришел домой поздно, и обнаружил в гостиной ужасный бардак. Кейт отлично знала, что я терпеть не могу беспорядок и разбросанные вещи, и я подумал, что она нарочно оставила комнату неубранной.

Кажется, мама сразу почувствовала, что мы с Кейт в ссоре, но не хотим посвящать окружающих в ситуацию, поэтому обращалась больше к внучкам.

– Что вы сейчас проходите в школе? – спросила она у шестилетней Лили.

– Мы учим про жуков, – ответила девочка, поежившись, и, оттянув горловину свитера, пожаловалась:

– Всю шею мне исколол!

– Фу, жуки! Я бы не хотела учить про жуков! – наморщила нос мама.

– Я тоже не хочу, а нам все равно рассказывают, – пожала плечами Лили.

– Как у Роберта на работе? – спросила она у Кейт.

Они отлично ладили. Мама старалась не вмешиваться в наши дела, а Кейт ценила ее деликатность.

– Все так же. Постоянно занят, – ответила невестка, засунув голову в коробку с игрушками.

– У Гвен уже был рождественский срыв?

– Кажется, да, – засмеялась Кейт.

– А у Роберта будут выходные?

– Только один день, на Рождество, – ответила Кейт, не глядя на свекровь. – Ты же знаешь, у него всегда дел невпроворот.

– Папа говорит, что у него вот такая куча дел, – пояснила Ханна, вставая на цыпочки и вытягивая руки над головой.

Мама промолчала, но наверняка решила намылить шею заносчивому эгоисту, то есть мне, когда я вернусь с елкой.


Моя мать запросто могла позволить себе домработницу, которая готовила бы еду и убирала в особняке, но категорически отказывалась прибегать к помощи наемной рабочей силы. «Хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сама», – говорила она. Мой отец в последние годы жизни занимал крупный пост в страховой компании, и его жалованье позволяло обеспечить семью всем самым лучшим, так что и после его смерти мама не испытывала ни в чем нужды. Я всегда подозревал, что она предпочитает делать все сама, потому что это отвлекает ее от тоски по мужу.

Пока готовился ужин, девочки суетились вокруг елки, развешивая полученные от бабушки гирлянды из попкорна, игрушки и мишуру. Публику развлекали Бинг Кросби, Нэт Кинг Коул и Элла Фицджеральд. Когда все украшения были развешаны, Кейт накрыла на стол, а мама принесла тушеное мясо на блюде, по краям которого были выложены картошка, морковка и кольца лука. В дополнение к основному блюду на столе появились дымящаяся миска с зеленой фасолью, густой соус, салат с брокколи, свежие булочки и холодный чай. Почему-то в день украшения елки мама всегда готовила тушеное мясо. Подозреваю, что поводом для семейной традиции стала скидка в «Дейли» двадцать пять лет назад.

За столом говорили в основном о девочках, об их успехах в школе и в танцевальной студии. Ханна с гордостью сообщила бабушке, что ее назначили первой дублершей Клары, исполняющей главную роль в «Щелкунчике». Я предрек, что на следующий год Ханне достанется главная роль, а Кейт заявила, что мы все равно будем гордиться ею, даже если она не станет танцевать ведущую партию. Мама подыгрывала нам, делая вид, что все хорошо. Несмотря на необходимость притворяться, мне все же было приятно, что мы не нарушили мамину традицию. Когда Лили проглотила последний кусочек немецкого шоколадного торта, Кейт поднялась и стала убирать со стола.

– Не надо, дорогая, я сама уберу, – обратилась к ней мама.

– Нет-нет, я помогу.

– Только не сегодня. Лучше возьми девочек и посиди с ними возле елки. Они целый день просят тебя поиграть с ними. А мне поможет Роберт.

Кейт выскользнула из-за стола, радуясь, что больше не надо находиться в одной комнате со мной, и увела с собой Ханну и Лили.

Я собрал грязную посуду и отнес ее на кухню. Мама принялась счищать остатки пищи в измельчитель отходов, а я принес еще грязной посуды. Неожиданно она сказала:

– Что у вас с Кейт?

Я удивленно уставился на нее и пробормотал:

– Ничего особенного.

– Роберт, сколько мне лет? – спросила мама, загружая тарелки в посудомоечную машину.

– На вид – не больше сорока пяти, – попробовал отшутиться я.

– Роберт, сколько мне лет? – нетерпеливо повторила она.

– Не понимаю, почему ты спрашиваешь. Мы оба отлично знаем, что тебе шестьдесят восемь.

– И ты думаешь, я до сих пор не научилась хоть немного разбираться в людях?

– Мы слегка повздорили, – вздохнул я. – Всякое бывает. Вы с папой тоже иногда ссорились. У всех семейных пар случаются небольшие размолвки.

– Ваши с Кейт ссоры мне известны, – заметила мама, включая измельчитель.

– Даже не знаю, что тебе сказать.

– Сядь, Роберт.

– Я же помогаю тебе убирать со стола.

– Мне не надо, чтобы ты помогал. Мне надо, чтобы ты сел.

Я сел за кухонный стол, а мама поставила кофе и вернулась к посудомоечной машине.

– Я знаю Кейт не первый год и вижу, где простая ссора, а где – нечто более серьезное, – заявила она.

Крутя в руках рождественскую открытку, я пытался найти слова, чтобы поведать маме о случившемся. Это было не просто. Она любила Кейт как родную дочь, и я догадывался, что в данном случае мама не встанет на мою сторону. Слишком она честна. Я пришел к выводу, что лучше всего признаться и покончить с этим.

– Мы разводимся, – выпалил я, невидящим взглядом уставившись на открытку.

– Почему? – требовательно спросила мама, перекладывая остатки салата в стеклянный контейнер.

Если бы я знал почему.

– Не знаю.

– Не знаешь чего?

Мне с самого начала было понятно, что от мамы шутками не отделаешься.

– Я не знаю, почему мы разводимся.

– Это ведь твой брак, так что ты должен иметь хоть какое-то представление о том, почему он разрушился, – заявила она и стала раскладывать контейнеры с остатками ужина по полкам холодильника.

– Мама, я делал все, что мог, – запинаясь, проговорил я. – Я работаю, как проклятый. Я обеспечиваю своей семье достойный уровень жизни. У нас отличный дом. У Кейт и девочек есть все, что им нужно, но ей этого мало.

Я сделал паузу, предполагая, что мама захочет что-нибудь возразить, однако она вытирала стол, не глядя на меня.

– За последние два-три года мы с Кейт стали чужими.

Мама вытащила из-под раковины чистящее средство и стала молча тереть старое пятно на столешнице, явно ожидая продолжения. Я неловко поерзал на стуле. Лучше бы она высказала все, что обо мне думает, чем заставляла вот так сидеть и мучиться.

– У нас совершенно не осталось общих интересов, – продолжил я. – Наверное, когда мы поженились, то были, так сказать, в одной лодке. Мы хотели одного и того же, имели общие цели. Но с годами все изменилось. Не знаю почему. Так у многих случается.

Мама вынула из буфета две чашки, налила нам обоим кофе и уселась напротив меня так, чтобы смотреть мне в глаза. Она всегда говорила, что глазами я пошел в отца, и теперь ее, видно, удивляло, что я веду себя не так, как он.

– Ты можешь назвать главную проблему в вашем браке? – спросила мама.

Я задумался. Мне не нравился этот разговор.

– Хм…

– Ты не знаешь, что является главной проблемой в твоих отношениях с женой? – воскликнула она. – А я знаю.

Я посмотрел на нее. Этого я и боялся. Мама никогда не ходила вокруг да около. Лучше не вспоминать, сколько раз в мои юные годы она начинала выкладывать передо мной голую и зачастую неприятную правду. С другой стороны, я всегда мог рассчитывать на ее честность и открытость. По-другому мама не умела.

– Ваш брак разваливается, потому что ты эгоист, – заявила она.

– Спасибо на добром слове, мама, и тебя с Рождеством! – сыронизировал я, приветственно подняв чашку.

– Вы стали чужими? Да меня тошнит от этих слов! Каждый раз, когда я слышу, как люди оправдываются этой пустой отговоркой, мне хочется крикнуть им в лицо: «А что вы сделали, чтобы остаться близкими?»

– Мы перепробовали все.

– «Все» – это что? Ты приходишь домой в восемь-девять часов вечера. Работаешь по выходным. Когда ты общаешься со своей семьей?

Забавно. За все годы, что я проработал юристом, ни один судья, ни один адвокат противоположной стороны не смог положить меня на лопатки так, как это сделала родная мать. Я покачал головой, наблюдая за тем, как вздрагивает и переливается темно-коричневая жидкость в чашке.

– Так что ты сделал, Роберт? Что лично ты сделал, чтобы укрепить свой брак?

– Не знаю. Ну, например, дал Кейт все, что ей нужно.

– Все, кроме себя.

– Я дал ей…

– Ты дал ей вещи, а не себя. Ты пытался купить счастье, а это невозможно. Кейт никогда не хотела жить в большом доме или…

– Но ты же сама всегда жила в огромном доме и при этом была счастлива.

– Счастливой меня сделал не дом, а твой отец, – со значением произнесла она. – С ним я бы с радостью жила в обувной коробке. Дом тут ни при чем. Кейт не просила тебя покупать новую машину, дорогую одежду, антикварную мебель. Она не этого хотела.

– Конечно, зачем ей просить, ведь я давал ей все это до того, как она попросит, – торжествующе выдал я.

– Вот именно! – согласилась мама. – Ты сам хотел, чтобы у нее все это было. Покупать ей вещи оказалось для тебя гораздо проще, чем подарить минуту своего времени. Ты заваливал ее горами вещей, которыми отгораживался от своей семьи. Женщинам нужно не это, Роберт. Им нужно внимание. И детей не надо заваливать игрушками. Им надо, чтобы папа был рядом, играл с ними, обнимал их, смеялся с ними. Так было всегда!

Я обвел взглядом кухню, надеясь, что мама скоро закончит.

– Ты говоришь, у вас нет общих интересов? А откуда ты знаешь, какие у Кейт интересы? Да, вот скажи мне, о чем она мечтает?

– Не знаю, – буркнул я. – Как все – чтобы дети не болели, чтобы закончили школу и…

– Это надежды, – снова перебила меня мама. – Мы сейчас говорим не о них. Так о чем мечтает Кейт?

Она ждала моего ответа, а я молчал, потому что не знал, что сказать. Мечты Кейт – ее личное дело.

– Значит, ты не знаешь, о чем мечтает твоя жена? Ты проводишь с ней слишком мало времени, чтобы спросить об этом. А может, у тебя и правда появились другие интересы? – медленно спросила она. – Другая женщина?

– Да нет у меня никого! – устало простонал я. – И никогда не было. Ну почему женщины чуть что, сразу подозревают, что у мужа есть любовница?

– Наверное, потому, что если ты не уделяешь внимания жене, то ей остается только предположить, что это внимание достается кому-то другому.

Никогда не думал, что буду обсуждать это с матерью.

– Мам, поверь мне. Нет никакой другой женщины. Даже если бы мне и хотелось завести роман, у меня просто нет времени.

– Ты прав, – кивнула она. – Прости, я не подумала. Ты слишком занят, чтобы иметь любовницу. Твоя любовница – работа.

Я уткнулся лицом в ладони.

– Ты из меня всю душу вымотала.

– Сексуальные победы дают некоторым мужчинам ощущение собственной силы.

Не обращая внимания на мои мольбы, мама продолжала рассуждать, как будто цитировала женский журнал.

– Прошу тебя, хватит! – взмолился я.

– Но ты одерживаешь свои победы не в постели.

Я уронил голову на стол.

– Ты побеждаешь на работе, маленькие домашние радости – первый шаг твоего ребенка, первый рисунок, первый визит Зубной феи – для тебя не имеют значения. А для Кейт эти ежедневные мелочи – вся ее жизнь.

Я закрыл лицо руками. Мама видела, что я не хочу ее слушать, но не умолкала.

– Ты не замечаешь этих каждодневных свершений, потому что считаешь их неважными. Тебя интересует работа, а не маленькие девочки, которые дергают тебя за брюки и называют папочкой. Тебе интересны судьбы посторонних людей, а не своих собственных дочерей.

Она остановилась, перевела дыхание и добавила:

– У меня в голове не укладывается, как ты мог с такой легкостью отказаться от своих бесценных малышек и ради чего? Ради того, что не будет иметь никакого значения на смертном одре.

Я взглянул на часы. Мне казалось, что эта словесная порка продолжается несколько часов. Последние слова матери о том, что я с легкостью отказываюсь от детей, казались нелепостью. Я всего лишь старался быть реалистом.

– Ты куда-то торопишься? – съязвила мама.

– Нет, просто проверял, побила ли ты рекорд: ты так долго говорила, не переводя дыхания.

Она засмеялась, налила мне еще кофе и отрезала кусок шоколадного торта.

– Я больше не хочу, – попробовал отказаться я, но не тут-то было.

– Далтон и Хедди не смогут его доесть, на тебя одна надежда.

Когда она отвернулась, чтобы добавить себе кофе, я взял вилку и стал отделять от торта сладкую тягучую кокосовую глазурь.

– Не надо выковыривать самое вкусное, Роберт, – не оборачиваясь, укорила меня мама. – Ешь все подряд.

Я покорно придвинул к торту верхний слой, подцепил вилкой кусок и отправил в рот.

– В вашей молодости все было по-другому, – проговорил я с набитым ртом. – Сейчас людям приходится сталкиваться с куда более сложными проблемами.

– С какими же? – заинтересованно спросила мама. – Власть? Престиж? Продвижение по карьерной лестнице?

После каждого вопроса она поднимала брови, ожидая от меня ответа.

– Если хочешь знать, эти проблемы стоят перед людьми с сотворения мира. Ничто не ново под луной, люди поколение за поколением совершают одни и те же ошибки, и человечеству все труднее понять, в чем они заключаются. А иначе откуда столько работы у твоих коллег – адвокатов по бракоразводным процессам?

Глотнув кофе, я посмотрел на маму.

– Мы с Кейт уже миновали ту стадию, когда можно было что-то исправить. Все зашло слишком далеко. Я понимаю, тебе тяжело это слышать, но так случилось. Мы собирались рассказать после Рождества, чтобы не портить праздник тебе и родителям Кейт.

– Как великодушно с вашей стороны! – фыркнула мама.

– Я правда думал, как можно все исправить, однако пришел к выводу, что не стоит даже пытаться: Кейт больше меня не любит.

Я сам не ожидал, что будет так больно.

– Мне жаль, мама, но это так.

Она со стуком поставила чашку на стол.

– Чепуха! Я знаю Кейт. И знаю женщин. Она любит тебя, и ей не хватает твоей любви. Все, чего хочет от мужчины женщина, это знать, что он ее любит и не может без нее жить. Кейт кажется, что ты живешь из-за обязательств, а не потому, что она тебе нужна. Женщине необходимо чувствовать, что она дорога мужчине, что она – самая важная часть его жизни. А ты ведешь себя так, будто Кейт для тебя на третьем месте, а дети и вовсе на десятом. Ты для них стал посторонним дядей, который оплачивает кабельное телевидение и время от времени проходит через гостиную.

Мамин голос смягчился.

– Я точно знаю: Кейт все еще любит тебя, Роберт. Она не забыла, почему влюбилась в тебя, и ты сумеешь вспомнить, почему полюбил ее, только выпусти из рук то, что ты так крепко сжимаешь.

– Как все просто, да? – усмехнулся я.

– Нет, совсем не просто. Поэтому так много разводов. Проще развестись, нежели прикладывать усилия для сохранения брака. Никто не говорит, что сберечь семью легко.

Мамины глаза блестели.

– Никто еще за всю историю бракосочетаний не напутствовал молодоженов словами: «Поцелуйте друг друга и живите без проблем и забот». Жизнь – не увеселительная прогулка. Жизнь вообще трудная штука. А как только покажется, что все понял, смотришь – тебя уже увозят в катафалке.

Я откинулся назад и заложил руки за голову.

– Мне казалось, вы с папой никогда не ссорились.

Мама расхохоталась.

– Да первые десять лет мы с ним жили как кошка с собакой! Он был упрямый, я тоже любила настоять на своем, и мы зачастую закатывали рукава по локоть, вставали в стойку и колотили друг друга до тех пор, пока кто-нибудь не устанет. Если кто-то рассчитывает, что в семейной жизни все будет происходить только так, как он хочет, то реальность жестоко его разочарует.

– Но вы в конце концов находили общий язык. У нас с Кейт это не получается. – Я уставился в пустую чашку. – Когда папа умер, тебе не пришлось сожалеть о своих поступках.

Мама задумалась на минуту, а потом встала из-за стола.

– Пойдем.

Она отвела меня в спальню, которую делила с моим отцом больше тридцати лет, сняла стеганое покрывало с сундука из кедрового дерева, подаренного на свадьбу ее матерью, и подняла крышку. Оттуда пахнуло ароматом кедра, который я помнил с детства. Порывшись в сундуке, мама вытащила небольшую коробочку. В ней, завернутая в тонкую оберточную бумагу, лежала вересковая курительная трубка с прямым длинным мундштуком. Она протянула ее мне.

– Что это? – спросил я, недоумевая.

– То, о чем я сожалею, – тихо ответила мама. – Английская трубка «Данхилл Бильярд». Твой папа всегда мечтал о такой, а я берегла ее для особого случая. Знаешь, о чем я думала, держа его за руку, когда он лежал в коме после приступа? Об этой трубке, спрятанной в сундуке.

Она взяла у меня трубку, завернула в бумагу и уложила в коробочку.

– Не знаю, для какого такого особого случая я ее хранила, ведь каждый день с твоим отцом был особенным. Каждый день.

Мама замолчала, убрала коробочку в сундук, закрыла крышку и села сверху, потянув меня за руку, чтобы я сел рядом с ней.

– Роберт, всегда относись к жене и детям так, будто они особенные, – прошептала мама со слезами на глазах. – Это самое дорогое, что у тебя есть в жизни.

– Я понимаю.

– Нет, не понимаешь. Может, поймешь, когда их потеряешь. Но постарайся не потерять их, Роберт.

Она обхватила мое лицо ладонями и заговорила, глядя мне в глаза.

– Еще можно все вернуть. Ты можешь это исправить, но сначала должен исправиться сам. Бывает, что хочется изменить других, а не себя. Прежде чем требовать чего-то от Кейт, постарайся уделить ей больше своего времени, внимания, дать больше самого себя.

Мама отпустила мое лицо.

– Ни один человек не живет по-настоящему, если не отдает себя другим. Вот это ты и должен сделать. Что я всегда говорила вам с Хью на Рождество?

Я помнил это наизусть:

– Почему Иисус родился в яслях? Потому что Он в смирении своем готов был отдать жизнь за человечество. В этом смысл Рождества. – Затем я повысил голос, подражая маме: – Так, мальчики?

Она засмеялась и шутливо шлепнула меня пониже спины.

– Ну, хоть что-то вспомнил, чему я вас учила. Осталось применить к себе.

Мама выключила свет, и мы пошли вниз, однако на лестнице нас перехватила Лили.

– Бабушка, чего-то вкусненького хочется!

Мама подхватила внучку на руки и едва ли не бегом направилась на кухню, где отрезала всем, кроме меня, еще по куску торта. Я больше не мог на него смотреть.

Когда девочки доели торт и допили молоко, она сфотографировала их напоследок под елкой, и мы стали, шурша гортексом и нейлоном, собираться домой. Упаковали дочек в теплую одежду, обнялись с мамой у двери. На улице валил снег. Мама велела мне ехать осторожно и позвонить, как только доберемся до дома.

Когда мы уехали, она вернулась на кухню, закончила мыть посуду и завернула остатки торта в пленку, чтобы угостить Далтона с Хедди. Потом погасила свет на кухне и в гостиной, уселась в свое любимое кресло, которое они с отцом купили много лет назад на распродаже, и стала смотреть на елочные гирлянды, неумело, но старательно повешенные внучками. Через несколько минут зазвонил телефон – я сообщил, что мы уже добрались домой, и только после этого мама пошла спать.

Глава четвертая

Нужно идти по жизни, глядя вперед, но понять ее можно, только оглянувшись назад.

Сёрен Кьеркегор

Декабрь, 1985 г.

В понедельник день не задался с самого начала. Рано утром я должен был встретиться с очень важным клиентом, но когда уже выбегал из дома, Кейт напомнила, что я обещал отвезти Ханну в школу. Мы договорились об этом еще на прошлой неделе, чтобы Кейт могла попасть в больницу к восьми утра. Я совсем забыл.

В результате клиенту пришлось ждать меня добрых двадцать пять минут, и ему это совершенно не понравилось. Затем я получил счет из автомастерской, где мне недавно чинили тормоза. Мастерскую, находившуюся у черта на рогах, порекомендовала мне Гвен. Отремонтировали они быстро и сказали, что гарантируют качество, но при виде счета я вскипел. Они думают, если я езжу на приличной машине, то готов сорить деньгами! Они полагают, что могут вписать в мой счет свои рождественские подарки! В обеденный перерыв, вместо того чтобы поесть, я отправился в автосервис. Я им покажу, как обсчитывать клиентов! В мастерской меня встретила секретарша, и я попросил ее пригласить механика, который работал с моей машиной. Она вызвала мужчину, на его комбинезоне было вышито имя Джек.

– Джек, – начала секретарша, – это Роберт Лейтон, и у него есть какие-то вопросы относительно ремонта его автомобиля.

– Спасибо, Джинни. Я к вашим услугам, мистер Лейтон, – вежливо обратился ко мне Джек.

По выражению моего лица он понял, что я недоволен.

– Вы обслуживали мою машину… Джек, не так ли?

– Да, Джек. Мы работали вместе с Карлом.

– Кто такой Карл? – взбеленился я.

– Один из владельцев мастерской. Он занимается «мерседесами» уже более двадцати лет.

– Полагаю, за это время он кое-чему научился, не так ли, Джек?

Бедняга морщился каждый раз, когда я произносил его имя. У меня был плохой день, но с меня взяли огромные деньги за обслуживание, и я хотел знать, за что заплатил. Я никому не позволю водить меня за нос.

– Если с вашей машиной по-прежнему что-то не в порядке, мистер Лейтон, то мы с удовольствием взглянем на нее еще раз.

– Принимая во внимание счет, который вы мне выставили, Джек, я никогда не смогу рассчитаться с вами, если вы еще раз «взглянете» на нее.

Я бросил счет на стол. Секретарша уставилась на телефон, словно мечтая, чтобы он зазвонил.

– Вы не хотите объяснить, откуда взялись эти цифры?

Джек внимательно перечитал счет, сверяя список выполненных работ с прейскурантом.

– Мистер Лейтон, здесь все правильно.

– Все правильно, Джек? – возмутился я. – Посмотрите на общую сумму!

– Наши цены гораздо ниже, чем у большинства конкурентов, – заверил меня автомеханик.

– Ниже, чем у конкурентов? Двести семьдесят пять долларов за ремонт передних тормозов? В автосалоне обошлось бы дешевле!

Джек переминался с ноги на ногу, а Джинни начала рыться в ящике стола.

– У вашего «мерседеса» вышли из строя оба передних тормозных диска, – стал объяснять Джек. – Мы сняли их, вычистили тормозной механизм и поставили новые. Иногда бывает достаточно проточить диски, но в вашем случае это было невозможно: слишком сильно они деформировались. И мы бесплатно отрегулировали развал-схождение колес.

– Ах вот оно что! – Я развел руками. – Если бы я знал, то не поехал бы в такую даль разбираться.

Джинни залезла головой в ящик, а Джек сделал глубокий вдох и еще раз попробовал меня успокоить.

– Если при торможении вы по-прежнему ощущаете вибрацию, то можете оставить машину, и мы все исправим.

– Большое спасибо, – отрезал я, вырывая из его рук злосчастный счет. – Как я уже говорил, ваши услуги мне не по карману. Вы, наверное, решили, что раз на дворе Рождество, то можно поднимать цены, как вам заблагорассудится, особенно если у человека приличная машина…

Уже в дверях я обернулся и добавил:

– Кстати, Джек, не забудьте передать Карлу, что я к вам больше ни ногой.

И с грохотом захлопнул за собой дверь.


Сильвия проверила пульс Мэгги и осторожно погладила исхудавшую руку, лежащую поверх одеяла. Она посмотрела на фотографию, стоявшую на каминной полке.

В этой хрупкой, истощенной женщине лишь с большим трудом можно было узнать жизнерадостную красавицу на снимке. Потом Сильвия поменяла капельницу и аккуратно помассировала руки и ноги пациентки. Массаж не входил в ее обязанности, но Сильвия считала, что ласковые прикосновения бывают нужнее, чем лекарства. Рыжеволосая медсестра была старше Мэгги на десять-пятнадцать лет и обладала добрым, чутким нравом. Мэгги она очень нравилась.

– Спасибо, Сильвия, – с улыбкой проговорила она.

У Сильвии бывали разные пациенты. Некоторые из них яростно сопротивлялись смерти до самого конца: пинались, кричали, метались на постели. Но бывали и другие, которые хотя и огорчались предстоящей разлуке с близкими, но смотрели в лицо смерти без страха и встречали неизбежный конец со странным спокойствием… будто зная что-то. Такой была Мэгги.

– Не за что, малышка. Как ты себя чувствуешь? – спросила Сильвия, заранее понимая ответ.

– Хорошо.

Медсестра знала, что больные на последней стадии рака яичников не могут чувствовать себя хорошо.

– А ты не обманываешь меня, а? – поддразнила она Мэгги. – Не люблю, когда говорят неправду.

– Мне хорошо. Правда.

– Ой, чуть не забыла! – воскликнула Сильвия и кинулась к своей сумке. – Вчера вечером я кое-что нашла. Смотри, это цвета Рождества.

Она сняла с лысой головы Мэгги синий шарф и повязала вместо него новый, красно-зеленый, расправив концы так, что они спадали по плечам.

– Ах, как красиво! Глаза просто заиграли. Сейчас принесу зеркало, посмотришь.

– Спасибо, Сильвия, – сказала Мэгги, улыбаясь своему отражению. – Вчера мне приснилось, что у меня снова есть волосы.

– Да ты что? – засмеялась Сильвия. Другим ее пациенткам тоже снились такие сны.

– Только во сне они были длинные и рыжие, как у тебя, – добавила Мэгги. – Я ехала в кабриолете, а волосы развевались на ветру…

Мэгги запнулась, вспомнив, что у нее больше никогда не будет длинных волос и она никогда не сядет за руль машины с открытым верхом. Сильвия погладила ее по щеке.

К кровати притопала Рейчел и потянулась к маме.

– На ручки, – потребовала она.

Девочка часто просилась к маме, чтобы та погладила ее по спинке или пощекотала ладошки. Поначалу Эвелин беспокоилась: Рейчел будет вертеться и может сделать Мэгги больно. Еще больше она волновалась, когда Сильвия устанавливала капельницу: вдруг Рейчел вырвет иглу. Эвелин пробовала отучить девочку от привычки забираться к маме на кровать, но та проявляла настойчивость. Тогда вмешивалась Мэгги:

– Ничего, пусть посидит.

Довольная Рейчел прижималась к маме и замирала.

– Ладно, крошка, – Сильвия подняла девочку на кровать. – Садись рядом с мамочкой.

Мэгги обняла дочку и начала рассказывать сказку про Золушку и прекрасного принца.

Сильвия отметила что-то в медицинской карте и стала собираться домой.

– До завтра, – попрощалась она с Эвелин.

– Спасибо, Сильвия, – ответила та, провожая медсестру к выходу.

– До свидания, Мэгги, – крикнула Сильвия. – Пока, крошка Рейчел!

Эвелин закрыла дверь за медсестрой, всеми силами души желая не видеть ее ни завтра, ни послезавтра, никогда. Участившиеся посещения Сильвии означали, что Мэгги становится все хуже. Скоро наступит день, когда она не сможет ухаживать за дочерью сама, и Сильвия будет находиться с Мэгги постоянно: давать лекарства, мыть, водить в туалет. Убирая в ванной, Эвелин отгоняла эти мысли. Через открытую дверь она слышала, как Мэгги рассказывает Рейчел сказку за сказкой. Девочка готова была сидеть так вечно. В конце каждой истории она трогала Мэгги за лицо и просила: «Еще, мамочка». И Мэгги вновь пускалась в описание захватывающих приключений Белоснежки, олененка Рудольфа или Иосифа с Марией. Рейчел сидела тихо, как мышка, пока не раздался шум подъехавшего автомобиля.

Когда Мэгги слегла, Джек стал приезжать на обед домой. Он не укладывался в отведенный для обеденного перерыва час, но владельцы сказали, чтобы Джек не волновался и обедал дома, даже если на это потребуется два часа. Раньше, когда «Сити Авто сервис» только открылся, зимой бывало много работы, потому что все меняли летнюю резину на зимнюю, однако в последние годы большинство автомобилистов пересели на внедорожники, и клиентов в декабре стало меньше. Джек теперь видел Мэгги и в середине дня.

– Папочка! – восторженно закричала Рейчел.

Джек прошел в комнату, поднял дочурку на руки и поцеловал в лобик. Усадив ее обратно, наклонился поцеловать жену.

– Как ты?

– Хорошо. Совсем неплохо.

Появившаяся из ванной Эвелин взяла Рейчел на руки.

– Кто хочет обедать?

– Я! – крикнула малышка, ткнув себя пальцем в грудь.

Эвелин опустила внучку на пол и пошла доставать из духовки противень с мясным рулетом. Отрезав несколько толстых ломтей, она сделала Джеку огромный сэндвич с горчицей, положила ему на тарелку две большие ложки картофельного салата и налила стакан холодного чая. Затем, проявляя чудеса дипломатии, уговорила Рейчел проглотить несколько ложек картофельного пюре с яблочным соусом и уложила ее спать, несмотря на отчаянное сопротивление.

– Днем ее просто не уложишь! – вздохнула Эвелин, когда девочка наконец заснула. – Интересно, в кого это?

Она лукаво взглянула на Мэгги. Когда та была маленькой, Эвелин приходилось чуть ли не привязывать ее к кроватке.

Напевая себе под нос, Эвелин заканчивала мыть посуду, как вдруг услышала голос Мэгги:

– Мам, чем ты сейчас занимаешься?

– Прибираюсь.

– Можешь подойти на минутку?

Эвелин уронила мочалку в мойку и бросилась в гостиную. За последние несколько недель она научилась мгновенно реагировать на просьбы дочери. Иногда боль становилась невыносимой, и Мэгги умоляла скорее дать ей лекарство, но в основном такое случалось до посещения Сильвии, а не сразу после ее ухода.

– Что случилось? – спросила она.

– Я просто хотела поговорить с вами, пока дети не слышат.

Эвелин опустилась на диван рядом с Джеком, и оба выжидающе посмотрели на Мэгги.

– Я должна сказать вам одну очень важную вещь, – начала она.

Джек отставил тарелку и подошел поближе.

– Какую, Мэгги?

– Я сегодня рассказывала Рейчел сказки, и мне пришла в голову одна мысль. Я поняла, что мне надо поделиться ею с вами обоими, чтобы вы напомнили друг другу при случае.

– И что же ты хочешь нам сказать? – спросила Эвелин.

– Когда Рейчел будет выходить замуж, не заставляйте ее надевать мое свадебное платье.

Джек и Эвелин переглянулись.

– Что? – изумленно выговорил Джек.

– Не заставляйте Рейчел надевать мое свадебное платье.

– И ради этого ты напугала меня до полусмерти? – воскликнула Эвелин.

– Да, – слабо улыбнулась Мэгги. – Для меня это важно. Обещайте, что через двадцать два года не забудете о моих словах. Не надо настаивать, чтобы на своей свадьбе она в память обо мне надела мое платье. Может, оно ей не понравится или не пойдет. Пусть наденет то, что захочет, и будет счастлива в этот день. Пообещайте мне.

– Обещаю, – посмеиваясь, сказал Джек.

– Мама?

Эвелин скрестила руки на груди. Ей было невыносимо даже думать о смерти дочери, тем более говорить. И она не видела в этом ничего смешного.

– Знаешь, мне не нравятся такие разговоры, – медленно проговорила Эвелин. – И я, скорее всего, не доживу до того дня, когда Рейчел будет выходить замуж.

– Ну, я-то уж точно не доживу, и потому мне хотелось убедиться, что никто из вас не заставит Рейчел идти под венец в старомодном наряде.

– Ладно! Ты же не надевала мое свадебное платье, так зачем мне заставлять Рейчел надевать твое?

– Что ж, я рада, что мы договорились, – засмеялась Мэгги, хотя видела, что матери не смешно.

– Я уж боялся, что мне придется разнимать вас, – сказал Джек и понес тарелку на кухню. Ему тоже было не до смеха.

Мэгги видела, что мать не на шутку разволновалась. Эвелин встала, но дочь остановила ее.

– Подожди, мама, я не хотела тебя расстраивать.

Эвелин похлопала ее по плечу.

– Я не расстроилась. Просто надо помочь Джеку. – И двинулась в сторону кухни.

– Мам, ну что ты? Посмотри на меня, я не могу бегать за тобой по всему дому. Что не так?

Эвелин вздохнула, пытаясь справиться с эмоциями.

– Я и представить себе не могла, что нам придется говорить о таких вещах, – начала она, едва сдерживая слезы. – Мне бы очень хотелось, чтобы Рейчел вышла замуж в твоем платье, но только если она сама захочет его надеть.

Джек сгорбился над плитой. Он знал, что этот момент неизбежен, но не мог заставить себя говорить о смерти жены, о том, что Мэгги не сможет пойти на школьные соревнования, спектакли, футбольные матчи, выпускные вечера, вступительные экзамены и свадьбы. Собравшись с духом, Джек вернулся в гостиную и сел на стул рядом с кроватью жены.

– Послушайте, – сказала Мэгги, пристально глядя на Джека и на мать. – Мы все понимаем, что Рейчел слишком мала, чтобы запомнить меня.

По щеке Эвелин медленно скатилась слеза.

– Это так, мама. Тут ничего не поделаешь. Но мои вещи не заменят ей меня. Я хочу, чтобы Рейчел как можно больше узнала обо мне. О том, почему я полюбила ее папу. О том, как я чуть не плакала, когда чужие люди, увидев ее у меня на руках, говорили: «Какой красивый ребенок!» О том, что я каждый день благодарила Бога за нее. Я хочу, чтобы она знала и помнила это.

Джек смотрел в пол.

– Ты сделаешь это, мама? Ты расскажешь Рейчел, какой я была?

Эвелин вытерла слезы и кивнула.

– Да, – убежденно произнесла она. – Я сделаю это с радостью.

В душе Эвелин знала, что никогда не сможет говорить о своей дочери в прошедшем времени. Ей хотелось обнять Мэгги, как в детстве, утешить и сделать так, чтобы все стало хорошо.


В последнюю неделю перед рождественскими каникулами город еще сильнее засыпало снегом. За много лет работы в школе Дорис поняла: не стоит даже надеяться на то, что ученики смогут сосредоточиться на занятиях, когда до праздника остаются считаные дни. Раздав второклассникам кексы с красной и зеленой глазурью, она попросила детей по очереди прочитать свои рассказы о самом интересном рождественском событии.

Джошуа рассказал, как слепил самого большого снеговика во всем квартале, а какой-то нехороший человек пришел ночью и снес снеговику голову, которая разлетелась на бесчисленное количество кусочков, и младшая сестренка Джошуа плакала целых три дня. Алиса поведала историю о том, как ей подарили на Рождество чудесного щеночка, и он сходил в туалет прямо на мамин новый диван.

Патрику на всю жизнь запомнилась поездка в резиденцию Санта-Клауса. Там он увидел, как упаковывают подарки, а потом грузят на сани, в которые впрягают настоящего оленя. Ему даже разрешили погладить оленя, и оказалось, что тот пахнет какашками. Это сообщение спровоцировало у восьмилетних слушателей приступ смеха.

Десмонд любил на Рождество ездить в гости к своим бабушке с дедушкой и до отвала наедаться сливочной помадки, пока не заболит живот.

Тайлер на прошлое Рождество не спал до четырех утра и обнаружил Санта-Клауса, который вошел в дом не через дымоход, как положено, а через дверь черного хода. Тайлер утверждал, что успел даже сфотографировать Санту на месте преступления, но не смог найти снимок, чтобы показать одноклассникам. Все страшно расстроились.

Натан прочел коротенькое сочинение о том, как однажды на Рождество они с папой и мамой катались на санках, а потом ели курицу и яблоки в тесте, и еще папа с мамой танцевали. Закончив, Натан тихо сел на место и слизнул с упаковки от кекса остатки цветной глазури.

Дорис смеялась и хлопала в ладоши после каждого рассказа. Потом пришла ее очередь. Она вспомнила, что в восемь лет бабушка подарила ей на Рождество пару туфель, украшенных блестящими розовыми бусинками. Дорис надела их и весь вечер кружилась и танцевала, чувствуя себя сказочной принцессой, пока наконец не заснула у дедушки на коленях. На следующее утро она проснулась в своей кровати… по-прежнему в туфлях. «И тогда я подскочила и снова принялась кружиться и танцевать! – воскликнула Дорис, и дети засмеялись. – Никогда в жизни я не чувствовала себя такой особенной».

Затем учительница вместе с учениками спела несколько рождественских песенок и в качестве предпраздничного подарка показала ребятам мультфильм про Рудольфа – красноносого оленя. В конце дня детвора с радостным визгом ринулась к шкафчикам в углу класса, где висела их верхняя одежда. Дорис помогла им надеть теплые куртки, пушистые шапки, шарфы, сапоги и варежки. Каждый полностью одетый ребенок стал походить на толстого пестрого гусенка. Рассадив детей кого в автобус, кого в машину родителей, Дорис подумала, что ни с одним классом ей не было так весело и легко. Весь день царило веселье, Дорис не могла припомнить, чтобы такое случалось раньше. Может быть, причиной тому стало осознание, что это ее последний год в школе, а может, сам Господь наполнил ее класс смехом и песнями, чтобы помочь одному из детей хоть ненадолго позабыть о страшном горе. Так или иначе, Дорис благодарила Бога за этот замечательный день.

Глава пятая

Вера – не рациональное понимание, это осознанное доверие Высшему существу тогда, когда не видно пути.

Освальд Чемберс

Декабрь, 1985 г.

К Джеку, возившемуся с карбюратором, подошли Карл и Тед.

– Как дела, Джек? – начал Тед, засунув руки в карманы.

– С этим почти закончил, Тед. Что-нибудь нужно?

– Нет, ничего, – ответил за брата Карл и сложил было руки на объемистом животе, но затем тоже засунул их в карманы. – Просто хотели сказать тебе, что мы тут поговорили и решили… в общем, тебе необязательно пока приходить в мастерскую.

Карл смущенно поскреб лысину, вернул руку в карман и продолжил:

– Сын Теда как раз приехал на каникулы, пусть поработает с нами. Мальчонке не мешает немного запачкать руки после сидения за партой.

Джек уставился в разобранный двигатель, не зная, что сказать. Он не раз встречал таких людей, которые хоть и не могли целиком снять ношу с твоих плеч, но считали себя обязанными облегчить ее. Братья Шейверы старались как могли, помочь ему справиться с надвигающимся несчастьем.

– Спасибо, я отработаю, – пробормотал Джек, опустив голову.

– Мы знаем, – точно так же не поднимая головы, ответил Карл, – но не нужно.

– Насчет зарплаты не волнуйся, – добавил Тед. – Майк будет высылать тебе чек каждую неделю.

Джек судорожно подыскивал слова благодарности. Ему собирались платить за работу, которую он не сделает.

– А теперь дай-ка я сам разберусь с этим агрегатом, – сказал Тед, – а ты езжай домой.

Джек хотел что-то сказать, но Тед уже нырнул под капот, а Карл молча ушел по своим делам. Джек вымыл руки, переоделся и поехал домой, чтобы провести с женой ее последнее Рождество.

Натан удивился и обрадовался, застав папу дома. Мальчик раздал всем сладости, полученные в школе: шоколадные снеговики и леденцы в виде снежинок. Затем повесил в изножье маминой кровати картонную елку и стал скотчем приклеивать к перилам снежинки, которые вырезал в классе под руководством Дорис. Подошла Рейчел и, заливаясь смехом, сорвала снежинку.

– Нельзя, Рейчел! – завопил Натан, выхватывая обрывки снежинки из липкого кулачка сестры. – Не трогай!

Малышка шустро перебежала к другому краю кровати, оторвала еще одну снежинку и вновь радостно рассмеялась, увидев, как рассердился старший брат.

– Ты все испортишь, – крикнул тот и оттолкнул Рейчел. – Прекрати!

Джек подхватил на руки собиравшуюся заплакать дочку и перевернул ее вверх ногами. Та завизжала от восторга.

– Натан, нельзя обижать девочек, – отчитал он сына.

– Рейчел порвала мои снежинки! – обиженно выкрикнул Натан.

– Не волнуйся, ты очень красиво все украсил, как в сказке, – заверила его Мэгги.

Пока все были заняты в гостиной, Эвелин успела упаковать подарки на кухонном столе. Теперь она должна под предлогом похода в магазин увести детей. Скоро появится Сильвия и введет Мэгги новую дозу лекарства, которое поможет справиться с усиливающейся день ото дня болью. Дети не замечали этой уловки взрослых, а если не хотели идти, Джек говорил Натану: «А кто же поможет бабушке?» И Натан бросался в прихожую одеваться, а за ним семенила Рейчел.

Вечером, после ужина, когда посуда уже была вымыта и убрана, Джек помог Мэгги сходить в ванную. От лекарств она испытывала многочасовые приступы тошноты, которые заканчивались рвотой и еще большей слабостью. В таких случаях Мэгги жестом давала понять Джеку, что ей плохо. Тогда он опускал ее ноги с кровати и помогал подняться. Мэгги хотя и очень ослабла, но все еще могла передвигаться, опираясь на мужа. В ванной комнате Джек обхватил жену и держал, пока ее рвало в раковину. Затем, придерживая Мэгги одной рукой, ополоснул умывальник и отвел ее обратно в комнату, уложил в постель и заботливо подоткнул со всех сторон одеяло. Мэгги казалось, что ее муж – самый сильный мужчина на свете.

Когда Мэгги снова устроилась в кровати, вся семья собралась вокруг нее, чтобы посмотреть по телевизору мультфильм «Рождество Чарли Брауна». Все получили огромное удовольствие, но громче всех смеялась Рейчел, которая обожала Снупи.

– Это моя самая любимая рождественская история, – сказала Эвелин, поднимая на руки внучку.

При этих словах Натан спохватился, вспомнив, что в школьном рюкзаке лежит его собственная рождественская история. Эвелин стала наливать воду в ванну, чтобы искупать Рейчел, а Натан присел рядом с мамой, чтобы прочесть ей свое любимое рождественское воспоминание.

– Миссис Паттерсон сегодня вызывала всех по очереди, и мы читали вслух свои сочинения, – гордо сообщил он родителям. – Тайлер сфотографировал, как Санта-Клаус заходит в дом через дверь, а снеговику Джошуа кто-то оторвал голову.

– Ох, как это ужасно, – улыбнулась Мэгги.

Натан открыл тетрадку и начал читать: «Мое самое любимое Рождество было, когда мы с мамой и папой катались на санках на ферме Уитмена. Папа свалился с санок, потому что мы сидели втроем, и мама смеялась всю дорогу до самого низа горки. Потом мы ели курицу, яблоки в тесте и пили горячий шоколад, а папа с мамой танцевали вокруг елки».

Мэгги сочинение сына очень понравилось. Она с улыбкой смотрела на неровные, но очень старательно написанные буквы. Похвалив Натана за хорошую память, она задумалась: неужели с тех пор прошло три года? А кажется, что это было вчера. Они с Джеком посадили маленького Натана между собой, но не успели проехать и четверти пути, как Джек не удержался на краю санок и свалился. Мэгги хохотала до слез, глядя, как он кувыркается вниз по склону.

– Да, это и мое любимое Рождество, – сказала она, возвращая сыну тетрадку.

– И мое тоже, – вставил Джек. – Правда, я потом две недели хромал.

– А как вы танцевали! – поддразнил их Натан.

Взор Мэгги затуманился. Джек всегда любил танцевать, хоть и не умел. Недостаток грации он восполнял неудержимым задором.

– Твоя мама танцует лучше всех на свете, – сказал сыну Джек.

– Миссис Паттерсон тоже рассказала нам о своем любимом Рождестве. Ей тогда бабушка подарила очень красивые туфли, розовые, с бусинками. Миссис Паттерсон танцевала в них целый день. И даже спала в них, – поделился впечатлениями Натан.

– Наверное, они и правда были очень красивые, – согласилась Мэгги.

Тем временем Эвелин искупала Рейчел, завернула ее в пушистое полотенце и отнесла в детскую. Мэгги посмотрела на милое личико сына. Голубыми глазами и светлыми волосами он походил на отца. В наступившей тишине она почувствовала, что ей надо поговорить с Натаном о скором будущем. Мэгги понимала, что другой возможности побыть наедине с мальчиком у нее может не оказаться, но не знала, как начать разговор.

– Милый, ты не принесешь мне попить чего-нибудь теплого? – попросила она Джека, глазами умоляя его выйти из комнаты.

Догадавшись о намерениях жены, Джек подскочил со стула. Они уже не раз обсуждали, когда, что и как сказать Натану. Состояние Мэгги стремительно ухудшалось. Времени оставалось мало.

– Конечно, – Джек вышел из комнаты.

– Ваша миссис Паттерсон всегда придумывает такие интересные задания, – сказала Мэгги сыну. – Как называлось сочинение, которое мне так понравилось?

– Про лягушек?

– Нет, про лягушек тоже хорошее, но там было что-то о цветах.

– А, да! – просиял Натан. – О чем думают цветы под снегом.

Мэгги улыбнулась. Сын всегда помогал ей ухаживать за цветочными клумбами возле дома. Еще двухлетним малышом она подводила его к крохотным росткам в земле и говорила: «Смотри, Натан, вот растет цветочек», и они день за днем следили за тем, как цветок растет, дает бутоны и наконец расцветает.

Мэгги отвернулась на секунду, пряча слезы, и снова обратилась к сыну:

– Натан, очень скоро многое изменится, – медленно произнесла она, – и тебе не все будет понятно.

По лицу сына Мэгги видела, что ему уже не все понятно.

– Вероятно, когда-нибудь ты станешь винить Бога в том, что я заболела, но прошу тебя, не делай этого.

Натан нахмурился, не зная, что и думать. Почему мама говорит о своей болезни? Она скоро поправится, потому что люди, которые серьезно больны, лежат в больницах.

– Я хочу, чтобы ты помнил: Бог не делал меня больной. Он помогал мне бороться с болезнью, – продолжила Мэгги. – Бог давал мне силы играть с тобой и с Рейчел и поддерживал в самые тяжелые дни.

Натан опустил голову. Ему не хотелось говорить о маминой болезни. Мэгги мучительно искала слова, которые не испугали бы восьмилетнего сына.

– Через некоторое время, – задумчиво проговорила она, – ты услышишь что-нибудь вроде: «Какая жалость! Господь забрал ее такой молодой». Но это неправда, Натан. Не верь им. Всякий раз, когда ты это услышишь, вспомни мои слова: Бог не забрал меня. Он принял меня.

Наморщив лоб, Натан испуганно посмотрел на мать. Может быть, он еще слишком мал, чтобы понять ее?

– Ты имеешь в виду, на небо? – шепотом выговорил мальчик.

У Мэгги чуть не разорвалось сердце.

– Да, сыночек, на небо.

Натан замолчал. На кухне Джек напряженно прислушивался к разговору.

– То есть Бог заберет тебя на небо? – переспросил он, не в силах осознать сказанное.

– Нет, – возразила Мэгги. – Бог не заберет меня, Натан. Он раскроет объятия и примет меня. Между этими словами огромная разница, и я хочу, чтобы ты всегда об этом помнил.

Мальчик покрутил в руках тетрадку. Помолчав, он тихо спросил:

– А что ты там будешь делать?

– Я даже не могу представить себе, – прерывающимся голосом сказала Мэгги. – Я знаю, что буду долго-долго смотреть на Бога и благодарить его за то, что Он послал Иисуса на Землю к людям, и за то, что подарил мне жизнь и вас. Там будет так прекрасно, Натан, что невозможно даже вообразить, что я там буду делать, но одно знаю точно: там я буду здоровой.

Натан взглянул на маму, и она улыбнулась.

– Там я буду совершенно здоровой и смогу бегать, прыгать, играть и танцевать, как раньше, когда не болела.

Натан снова уткнулся взглядом в свою школьную тетрадку. Ему было тяжело говорить о маминой болезни, и вообще все это очень не нравилось.

– А там будут звери? – наконец спросил он.

– Будут. Там будут самые необыкновенные и красивые звери, каких только можно представить, – ответила Мэгги. – Животные, которые обитают на земле, совсем не такие, как на небесах. Зебра и жираф по сравнению с чудесными небесными зверями – обычные домашние кошки.

– И все они добрые и не кусаются? – допытывался Натан.

– Да, они красивые, добрые и ласковые, на них можно кататься верхом или играть с ними хоть целый день.

– А улицы там из настоящего золота?

– Да, улицы из настоящего золота, там текут чистые реки с прозрачными водопадами и растут восхитительные цветы, – улыбнулась Мэгги.

– Красивее, чем твои? – удивился Натан.

– Да, – засмеялась Мэгги, – цветы и деревья на небесах гораздо красивее, чем те, которые Бог создал на Земле.

Она помолчала, чтобы дать сыну время обдумать услышанное.

– А дедушка там будет? – задал следующий вопрос Натан, глядя в пол.

– Да, он будет ждать меня у ворот.

Ее глаза наполнились слезами, и она отвернулась, хотя сын все еще не поднимал взгляд. Через несколько минут раздался еле слышный вопрос:

– Почему ты уходишь?

На кухне Джек сжал голову руками.

– Потому что я больна и не могу выздороветь, – тихо ответила Мэгги.

– Можно мне с тобой? – спросил мальчик шепотом.

Мэгги сжала в кулаке край простыни, по ее щекам полились слезы.

– Нет, сынок, тебе со мной нельзя.

С мокрым от слез лицом Натан подскочил к матери и прильнул к ней.

– Я не хочу, чтобы ты уходила на небо без меня, – всхлипывал он.

Мэгги обняла его и прижала к себе. Скоро и это будет ей не по силам.

– Я тоже не хочу уходить без тебя, – проговорила она сквозь слезы. – Я бы все на свете отдала, чтобы остаться здесь, с тобой, но не могу.

– Нет, мамочка, нет! – умолял Натан. – Я не хочу, останься!

Мэгги вытерла слезы, чуть отодвинула от себя сына, чтобы видеть его глаза.

– То, что я уйду, не значит, что я брошу тебя, – попробовала она утешить Натана.

Мэгги видела, что мальчик ничего не понимает, потому что его губы снова задрожали. Она нежно обхватила его лицо руками.

– Я навсегда останусь с тобой, в твоем сердце, – сказала Мэгги, прикоснувшись к его груди, – как мой папа живет в моем.

Натан положил голову ей на грудь, и она стала гладить его волосы.

– Я хочу, чтобы ты знал, что моя самая большая радость в жизни – это ты.

Мэгги повернула сына к себе лицом и поцеловала в лоб. Она хотела, чтобы Натану запомнился этот вечер, чтобы он когда-нибудь вспомнил о ее словах и ему стало легче. Мэгги обняла его крепко-крепко и покрыла поцелуями все его лицо, пока мальчик не захихикал и не стал вырываться от щекотки.

– А теперь тебе пора ложиться спать, мой маленький мужчина.

Джек стоял на кухне, вытирая слезы полотенцем: ему не хотелось, чтобы сын увидел его плачущим. Но потом ему пришла в голову мысль, что, может, это не плохо. Мальчик должен знать, что плакать можно и нужно, что все иногда плачут.

– Иди к себе, – обратился он к сыну, – я загляну через минутку пожелать спокойной ночи.

– Я люблю тебя, – сказала Мэгги, снова целуя сына.

– Я тоже тебя люблю, мамочка, – ответил Натан и поцеловал ее на прощанье.

Натан еще не осознавал, как повлияет на него этот разговор в будущем, когда он повзрослеет.

Мэгги переполняли эмоции. Джек нежно поцеловал жену и вытер ей слезы. Он постарается все объяснить Натану, когда тот подрастет. Будет объяснять вновь и вновь, пока сын не поймет.

Глава шестая

Бог разговаривает с нами при помощи событий, великих и малых, а искусство жить заключается в том, чтобы понять эти послания.

Малькольм Маггеридж

Декабрь, 1985 г.

– Гвен! – крикнул я через дверь. – Ты перенесла встречу с Альберто Диасом?

Не дождавшись ответа, я нетерпеливо поднялся из-за стола и выглянул в приемную. И только увидев пустой стул, вспомнил, что сам отпустил секретаршу еще три часа назад. Сегодня сочельник, и она отпросилась встретить родственников в аэропорту.

– Семь часов вечера, – объявил я пустому кабинету, со вздохом посмотрев на циферблат. На столе высилась гора бумаг. Поразмыслив, я сунул в портфель пару самых неотложных документов. Сегодня я собирался уйти с работы пораньше, часов в пять, потому что до сих пор не купил рождественские подарки. Погружаясь в дела, я иной раз теряю ощущение времени.

Я выключил свет, запер дверь на ключ и торопливо зашагал по коридору к лифту. Лифт, как назло, не ехал, а пуговицы пальто не желали застегиваться. Меня все раздражало. «Магазины наверняка закрыты», – мрачно думал я.

Два дня назад я решил заехать после работы к матери. С тех пор как Кейт попросила меня уйти, моя жизнь как будто полетела под откос, а мама всегда была хорошим советчиком. Я остановился у ее дома и посмотрел в темные окна. Ну конечно, она уже видит десятый сон – без четверти одиннадцать! Как я могу наладить свою жизнь, если не в состоянии вовремя уйти с работы?

Сидя в машине, я залюбовался маминым домом: мерцающие огоньки, гирлянды у входа, ярко освещенный вертеп. Мои родители превратили особняк в волшебное место. Дни рождения, День благодарения, Пасха и Рождество были для нас с братом чудесными праздниками. Как-то я в шутку признался Кейт, что верил в Зубную фею до двадцати одного года, потому что ни разу не сумел поймать маму, сующую мне под подушку четвертак. Родители хотели, чтобы дом стал для нас с братом самым замечательным местом на земле. Чтобы наши воспоминания о детстве не были омрачены ссорами, обидами и горестями. Они сумели превратить наше детство в счастливую сказку. Я облокотился на руль и вновь обвел взглядом особняк. А что будут вспоминать о своем детстве мои дочери? Скажут ли они мне спасибо за свои детские годы? Я покачал головой и поехал домой, размышляя, как вернуть волшебство.

Я мчался по празднично освещенному городу в сторону центра. В витринах сверкали огни, но магазины уже закрылись. Снова пошел снег, в воздухе танцевали крупные пушистые снежинки. На улицах почти никого не было, даже вездесущие ребята из Армии спасения разошлись по домам со своими красными котелками[3], и я чувствовал себя единственным человеком в мире, кто не сидит сейчас в окружении семьи.

Подъехав к универмагу «Уилсон», я с облегчением убедился, что он еще открыт. В обед я пробовал составить список покупок, но ничего не получилось: я не знал, что хотели бы получить в подарок мои родные.

Расталкивая немногочисленных покупателей, я поспешил в отдел игрушек, где обнаружил целые стеллажи с сотнями кукол Барби. Интересно, Лили не маловата для Барби? Не потеряла ли к ним интерес Ханна? Какие Барби считаются хорошими? Я бросил в тележку одну куклу, рассчитывая, что Кейт подскажет мне, кому из девочек ее подарить. В отделе электроники мой взгляд упал на плеер, и я решил, что Ханна уже должна интересоваться музыкой. А вот какая музыка ей нравится? В женском отделе я схватил красный свитер из кашемира – отличный подарок для мамы, но вспомнил, что у нее уже есть почти такой же. Я со стоном швырнул свитер на полку, затем снова взял его в руки, прикидывая, подойдет ли он Кейт. В прошлом году я подарил ей бриллиантовое колье стоимостью почти пять тысяч долларов, потому что Кейт жаловалась, что я не обращаю на нее внимания. Я хотел доказать, что она важна для меня, но мне это не удалось. Я не собирался повторять свои ошибки. Свитер отправился обратно на полку.

У меня в голове гудели голоса. «Как она могла?», «Давно пора!», «Если все кончено, забудь и иди дальше», «Но ты же любишь ее, и она тебя любит. Разве этого недостаточно?». Может быть, расставание пойдет нам на пользу, даст возможность посмотреть на все со стороны? Может, Кейт соскучится и придет в себя?

Снуя по магазину, я заметил, что из отдела в отдел носится какой-то странный мальчишка, снимает с полок вещи, вертит их в руках и кладет обратно, к явному неудовольствию продавцов. Один раз, когда я выбирал вязаный шарф для мамы, парнишка даже налетел на меня. «Простите, сэр», – не глядя, пробормотал он, и помчался дальше. Я нахмурился. Куда смотрят его родители! Мальчик продолжал перебирать вешалки с одеждой, разглядывая блузки, юбки и жакеты. Он задел рукой вешалку, и та качнулась вперед. Я снова огляделся по сторонам, и, не заметив никого, похожего на родителей, решил призвать его к порядку.

– Аккуратнее, мальчик, смотри, что делаешь!

Раздосадованный и усталый, я не глядя бросил в тележку еще несколько вещей и повернул к кассам. Проходя мимо отдела женской обуви, я снова заметил того парнишку. Он озабоченно перебирал все подряд туфли, босоножки и сапоги, выставленные на полках. Вдруг его внимание привлекла пара туфель на полке с уцененной обувью. Застыв как зачарованный, он долго разглядывал серебристые лодочки, украшенные красными, синими и зелеными стразами, потом сунул туфли под мышку и метнулся к кассе. «Везет как утопленнику», – сердито подумал я, становясь за ним. Впереди стояли еще несколько человек, накупившие кучи подарков, а кассир засыпал на ходу.

Я снова обвел взглядом магазин, пытаясь определить, где же родители сорванца. И наконец, понял, почему мальчик так взволнован: он не хочет, чтобы мама увидела подарок раньше времени. Я взглянул на свои покупки. Меня вдруг поразила мысль: я уже и не помнил, когда в последний раз волновался, выбирая идеальный подарок.

В детстве мы с братом до боли в руках вытряхивали из копилки все накопленное за год. Набив карманы монетами, вприпрыжку бежали в магазин «Все по десять центов» и искали на подносах с заколками самые крупные фальшивые бриллианты, затем переходили в отдел подарков для мужчин и выбирали самый нарядный галстук для папы. А однажды решили подарить ему не галстук, а длинную ложку для обуви, чтобы ему не приходилось нагибаться, надевая ботинки. Как весело было ходить за подарками! Мы носились по магазину, суетились, кричали, спорили и чуть не лопались от гордости при мысли о том, как обрадуются родители, получив наши подарки.

Наконец подошла очередь мальчика. Кассир отсканировал туфли и назвал цену: четырнадцать долларов двадцать пять центов. Мальчуган выковырял из карманов поношенных джинсов несколько мятых банкнот и горстку мелочи. Кассир пересчитал деньги.

– Здесь только четыре доллара шестьдесят центов, сынок.

– А сколько стоят туфли? – встревожился мальчик.

– Четырнадцать двадцать пять, – повторил кассир. – Попроси у мамы или папы еще немного денег.

– А можно, я принесу остальные деньги завтра? – упавшим голосом спросил мальчик.

Кассир улыбнулся, покачал головой и отдал ему деньги.

На глаза мальчика навернулись слезы. Он посмотрел на меня и дрожащим голосом произнес:

– Сэр, мне очень нужно купить эти туфли для мамы.

Я с ужасом понял, что ребенок обращается ко мне.

– Мама очень больна, а за ужином папа сказал, что сегодня вечером она уйдет от нас к Иисусу.

Я стоял не двигаясь, не зная, что сказать.

– Я хочу, чтобы мама была самой красивой, когда увидит Иисуса, – мальчик с мольбой всматривался мне в глаза.

Почему он просит у меня? Я что, похож на легкую добычу – на богача, которому некуда девать деньги? Я вскипел, заподозрив, что столкнулся с новым видом жульничества: родители подсылают своих детей выпрашивать деньги перед Рождеством, играя на лучших человеческих чувствах. А зачем тогда мальчик пообещал кассиру, что принесет недостающие деньги завтра?

Я понятия не имел, как себя вести и что говорить. Посмотрев ему в глаза, я внезапно со всей ясностью осознал, что парнишка не притворяется. Пара туфель для встречи с Иисусом. Его мать умирает.

Я молча вытащил бумажник и протянул кассиру пятидесятидолларовую банкноту, чтобы заплатить за туфли.

Наблюдая за кассиром, отсчитывающим деньги, мальчик привстал на цыпочки. Затем схватил пакет с туфлями и побежал к выходу, но остановился и обернулся ко мне.

– Спасибо!

Я стоял и смотрел ему вслед.

– Выкладывайте товары, сэр! – обратился ко мне кассир. Я стоял как истукан.

– Сэр, – повторил он, – вы будете оплачивать?

Я пришел в себя и посмотрел на содержимое тележки.

– Нет, – ответил я. – Извините, мне надо начать все сначала.

Оставив полную тележку у кассы, я медленно вышел из универмага. Сел в машину, доехал до Адамс-хилл и остановился возле дома. В спальне Кейт на втором этаже горел свет.

Всю дорогу домой я придумывал, что сказать жене, но ничего не приходило в голову. Одно мне было ясно: надо что-то делать. Я должен вернуть волшебство. От этого зависит вся моя дальнейшая жизнь. Кейт права: не она меня выгоняет, я сам их бросил. Когда это случилось? Как я мог? Слово «дом» внезапно наполнилось для меня новым смыслом. Дом не просто стены и крыша. Дом – это радость, любовь, убежище от печали и горя. Я должен вернуться домой.

Не в силах справиться с собой, я с порога закричал, как ненормальный:

– Кейт! Кейт!

Она сбежала вниз по лестнице и зашикала, боясь, что я разбужу дочерей. Не говоря ни слова, я провел ее к дивану и опустился перед ней на колени.

– Что с тобой? – спросила Кейт.

– Послушай, – медленно заговорил я. – Я ничего не купил тебе и девочкам на Рождество.

– Я и не ожидала от тебя подарков, – резко ответила она и скинула мои руки со своих плеч. – Но родным дочерям мог бы подарить хоть что-нибудь.

Кейт попыталась встать с дивана, однако я не дал ей подняться, схватив за руки.

– Что ты делаешь, Роберт? – воскликнула она, вспыхнув румянцем.

– Кейт, умоляю тебя. Я не знаю, что сказать, но мне очень нужно, чтобы ты меня выслушала.

Она вырвала руки и сложила их на груди.

– Слушаю.

Собравшись с мыслями, я приступил к объяснению.

– Я ничего не купил, потому что не знал, чему вы обрадуетесь.

Кейт вздернула подбородок и повела плечами, но все же слушала меня, а именно этого я и добивался.

– Я не знал, что вам купить, потому что я не знаю вас. Я позволил вам уйти из моей жизни, мы стали чужими.

Кейт сидела неподвижно, мои слова явно не тронули ее.

– И что? – удивленно спросила она.

Я поднялся и сел напротив жены на кофейный столик.

– Понимаешь, я поехал в магазин. Чтобы купить подарки тебе, детям, маме. Я уже встал в кассу, и вдруг до меня дошло…

Я не знал, как выразить словами то, что со мной случилось. Кейт подняла брови, ожидая продолжения.

– Вы для меня – самое главное в жизни, – сказал я, тщательно подбирая слова. – Но я обращался с вами так, как будто вы ничего для меня не значите.

Кейт неловко заерзала, не совсем понимая, как реагировать на услышанное.

– Я понял, что лучшим подарком для вас был бы я сам. Я должен подарить тебе уважение и любовь, которых ты заслуживаешь, а дочерям – свое время и внимание. Катать их на спине, водить в зоопарк, на карусели и не знаю куда еще, – сказал я и обхватил голову руками.

– Им нужен отец, а у них есть человек, который их обеспечивает, – продолжил я, – который вроде бы приходится им отцом, но на самом деле у них нет отца. Я хочу быть с ними, а не просто жить в одном доме, я хочу делить вместе все радости и горести. Хочу быть рядом, когда им нужна помощь. Хочу, чтобы рядом с ними были мы оба – ты и я.

Я искал в глазах Кейт хотя бы малейший намек на понимание и сочувствие. Но она смотрела на меня скептически, что и понятно: нас разделяли долгие годы обид и раздражения.

– Кейт… – Я замолчал, потом начал снова: – Не знаю, что ты чувствуешь…

Я облокотился руками на колени и сцепил пальцы рук.

– Не знаю, может, ты готова вычеркнуть меня из своей жизни, но… но я… я, кажется, не готов.

– Почему ты так внезапно изменил свое мнение? – недоверчиво спросила она.

– Не знаю. Просто приближается Рождество.

Кейт непонимающе подняла брови.

– Приближается Рождество, и я понял, что хотел бы получить в подарок только одно – свою семью.

Кейт покачала головой и отвернулась. Я нежно обнял ее за плечи и повернул к себе. В ее глазах читалось желание мне верить.

– Мне ничего не нужно, Кейт, – сказал я, крепче сжимая ее плечи. – Ничего. Ни карьера, ни машины, ни дом. Единственное, что мне нужно, – это ты, Ханна и Лили, потому что…

Я замолчал, испугавшись, что она не поверит моим словам, но мне все равно нужно было это сказать:

– Потому что я люблю вас.

После этих слов мы оба замолчали. Я напряженно следил за выражением ее лица: Кейт смотрела на меня с изумлением. И вдруг я вспомнил: точно так же она смотрела на меня в первые месяцы нашего знакомства, когда я говорил что-нибудь, на ее взгляд, сумасшедшее. От этого взгляда я почувствовал себя увереннее.

– Люблю, Кейт, – прошептал я. – Люблю тебя и не хочу терять.

Она вглядывалась в мое лицо. Что Кейт хотела увидеть? Надежду? Прощение? Покой? Я отпустил ее плечи, и она откинулась на спинку дивана, не сводя с меня внимательного взгляда. А я не рвался разобрать почту или убежать в офис, наоборот: меня до краев переполняла радость. Радость. Не беспокойство, не раздражение, не тревога. На меня впервые за много лет снизошло умиротворение.

Кейт села поудобнее и задумчиво спросила:

– С тобой что-то случилось сегодня вечером?

– Это долгая история, – с улыбкой ответил я.

Мы проговорили полночи.


Мэгги едва дышала, но оставалась в сознании. Сильвия приготовилась поменять лекарство в капельнице: утренняя порция обезболивающего уже подходила к концу, и надо было ставить новую, чтобы хватило на весь вечер. Но Мэгги остановила медсестру, приподняв руку.

– Тебе будет легче, дорогая, – прошептала Сильвия.

– Нет, – неслышно шевельнула губами Мэгги.

– Спасибо, Сильвия, не надо, – вмешался Джек. – Она хочет посмотреть, как дети будут разворачивать подарки, а от лекарства уснет.

– Хорошо.

Сильвия погладила руку Мэгги и поправила шарф у нее на голове.

– На всякий случай я все подготовила, – добавила она, подвешивая упаковку с раствором на штатив капельницы. – Если что, просто откроете зажим, договорились?

Мэгги еле заметно кивнула, и Сильвия улыбнулась.

– Если понадоблюсь, крикните, – сказала она Джеку и скрылась в комнате Рейчел, где обычно коротала время за вышиванием или чтением, чтобы дать возможность Джеку и Мэгги побыть наедине. Последние две недели Сильвия проводила у них по десять-двенадцать часов в день, уходя домой лишь поздно вечером. Через тридцать минут ее дежурство закончится, и Эндрюсы останутся праздновать Рождество в семейном кругу.

Обычно Джек и Мэгги доставали с чердака припрятанные там подарки, когда Натан засыпал. Однако в этом году Джек предложил не ждать до утра, а устроить церемонию вручения подарков накануне. Они с Эвелин завернули и положили под елку немногочисленные подарки, которые смогли купить детям, еще три дня назад.

Эвелин сходила в ванную и принесла дочери ее косметичку: Мэгги совсем ослабла и уже не могла краситься сама, и мать ей помогала. Вот и сейчас Эвелин решила немного освежить макияж, наложенный утром: мягкие серые тени на веки, немного румян на впалые щеки, бежево-розовая помада. Закончив, она припудрила дочери лицо и поднесла зеркальце.

– Спасибо, мама, – слабым голосом поблагодарила Мэгги.

Натан на цыпочках вошел в дом через черный ход и незаметно проскользнул в свою комнату. После обеда он сказал папе, что ему надо сходить к приятелю, живущему через несколько домов. Джек решил, что Натан с другом собрались делать подарки на Рождество, и больше ни о чем не расспрашивал сына. Спустя несколько минут Натан выглянул в коридор, убедился, что там никого нет, и бегом понесся к елке, чтобы положить под нее еще одну коробку с подарком.

Джек готовился к этому вечеру, отчаянно надеясь, что он никогда не наступит. Никакие молитвы не помогали примириться с тем, что это будет их последнее Рождество с Мэгги. После обеда он сидел у кровати жены и наблюдал за тем, как она спит. Разве может умирающая быть такой красавицей? Как он будет просыпаться в этом доме и каждый раз заново осознавать, что ее нет? Джек прислушивался к хриплому дыханию жены. По глазам Сильвии он видел, что осталось недолго, что Мэгги вот-вот уйдет. Двумя днями раньше медсестра усадила Джека в сторонке и поговорила с ним о том, что надо помочь жене уйти – дать ей знать, что все будет в порядке, что ей больше не нужно цепляться за жизнь.

Мэгги проснулась и увидела глаза мужа, в которые влюбилась двенадцать лет назад.

– Я люблю тебя, – шепнула она.

Мэгги и Джеку не хватало времени в сутках, чтобы повторять друг другу эти слова.

– И я люблю тебя, Мэгги, – нежно ответил Джек. – Всегда любил и всегда буду любить.

Она улыбнулась одними глазами. Джек встал, взял в руку ее хрупкие пальцы и прикоснулся к ним губами.

– Твой сломанный «форд-эскорт» принес мне самое большое счастье в жизни, – медленно сказал он.

Глаза Мэгги засияли. Как же ей повезло с мужем! Они поговорили о детях, об Эвелин, о том, что надо будет сделать весной на цветочных клумбах. Джек говорил обо всем, что приходило в голову, запинаясь, с трудом подбирая слова, а Мэгги слушала и улыбалась. Он гладил ее лицо, целовал ей руки, повторял, что любит, пока она не уснула под звук его нежного голоса.

На ужин Эвелин разогрела фаршированную индейку, которую принес кто-то из прихожан местной церкви, вместе с подливкой и клюквенным соусом. После еды Джек подошел к елке и начал раздавать подарки. Первому повезло Натану, и пока он снимал оберточную бумагу, Рейчел, сидевшая у бабушки на коленях, подпрыгивала и хлопала в ладоши.

– Джек, скорее вручи подарок Рейчел, а то она сейчас лопнет от нетерпения! – засмеялась Эвелин.

Мэгги улыбнулась, когда дочка прижала к себе толстопузого плюшевого Винни-Пуха. Глаза Натана озарились счастьем при виде набора машинок, о котором он давно мечтал.

Джек подмигнул Мэгги и взял ее за руку: Рейчел нетерпеливо срывала бумагу со следующей коробки. Увидев куклу, умеющую открывать и закрывать глаза, девочка заверещала от восторга. А Натан сиял: ему достался еще и набор фломастеров.

Эвелин развернула пакет с мягким шарфом в сиреневую и черную полоску: его выбирали для бабушки Натан с Рейчел.

– Какой он теплый и уютный! – воскликнула она, целуя довольных внуков.

Потом Эвелин нашла среди оставшихся подарков небольшой плоский пакет и вручила его Джеку.

– Я не знал, что тебе подарить, – неловко пробормотал Джек, смущенный тем, что не купил ничего для Эвелин.

– Не страшно, – ответила она и обернулась к дочери. – Я просто случайно нашла это и подумала: надо подарить зятю.

Джек вытащил из пакета вставленный в рамку детский рисунок, на котором была изображена девочка с красными щеками и волнистыми волосами в синем платье с огромными желтыми цветами. В руках-палочках она держала красный воздушный шарик, ноги повернуты в одну сторону, одна заметно короче другой. Рядом с девочкой стояла улыбающаяся собака с четырьмя тонкими лапами, торчащими в разные стороны, как у паука. Под жизнерадостной собакой крупные красные буквы сообщали имя автора рисунка: МЭГГИ. Джек широко улыбнулся и поблагодарил Эвелин, затем протянул рисунок жене, чтобы она тоже посмотрела.

– Ей тогда было лет шесть, – пояснила Эвелин. – Я нашла его, когда убирала на чердаке, и решила подарить тебе.

Джек держал рисунок в руках, представляя себе маленькую Мэгги, сосредоточенно перебирающую разбросанные по столу карандаши в поисках самых красивых оттенков для цветов, платья и шарика. Он наклонился к жене и поцеловал ее.

– Я бы повесил это рядом с картиной да Винчи.

Натан дрожал от нетерпения, с тревогой ожидая момента, когда мама откроет его подарок. Оставалось всего три неоткрытых свертка, он пересчитывал. Джек взял самый маленький и стал разворачивать так, чтобы Мэгги было хорошо видно. Из бумаги показалась маленькая коробочка. Джек поднял крышку. В центре, на синей бархатной подушечке, лежал изящный золотой медальон с выгравированной на нем розой. Внутри медальона были две фотографии: на одной – смеющаяся Рейчел в нарядном красном платьице, на другой – Натан, сидящий на крыльце на фоне цветов.

– О-о, – восхищенно протянула Мэгги.

– Я знаю, что тебе всегда очень нравились эти фотографии, – проговорил Джек, надевая медальон на шею жены.

– А это, – объявила Эвелин, взяв в руку предпоследний сверток, – то, что тебе больше всего хотелось получить.

Мэгги вопросительно посмотрела на мать. Та неторопливо развернула бумагу, и перед восхищенными взглядами детей предстала малиновая шелковая шаль. Эвелин получила ее в подарок от своей матери на свадьбу.

Свадебная фотография так и запечатлела молодую Эвелин: в пышной юбке, тонкой блузке, шляпке и шали. Мэгги с детства обожала эту шаль, и сейчас ее глаза радостно засияли.

– Да, ты всегда была к ней неравнодушна, – поддразнила она дочь, накидывая на нее подарок.

– Спасибо, – одними губами произнесла Мэгги.

Эвелин поцеловала ее в лоб и расправила шаль на плечах.

Наконец, Натан мог вручить свой подарок. Он взял неумело завернутый пакет и положил его маме на колени. Эвелин и Джек переглянулись, не зная, чего ожидать. Мальчик помог Мэгги развернуть простую упаковочную бумагу, снял с обувной коробки крышку и вынул оттуда пару блестящих туфель. Мэгги рассматривала их, восхищенно улыбаясь. Натан перебежал к изножью кровати, откинул одеяло и с торжествующим видом надел маме новые туфли.

– Это были самые красивые туфли в магазине, – сообщил он ей.

– Это лучшие туфли на свете, – прошептала Мэгги.


Отмечать Рождество мы поехали к маме. Она распахнула дверь и выбежала нам навстречу.

– Счастливого Рождества!

Дом благоухал ароматами жареной индейки, горячего сидра, пирога с орехами, хвои и дубовых поленьев, потрескивающих в камине. Ханна и Лили с радостным визгом бросились в объятия бабушки. Им не терпелось начать разворачивать подарки, которые ждали их под елкой.

– Счастливого Рождества, мама! – со смехом крикнула Кейт, еле поспевая за Ханной, тащившей ее за руку в дом, к елке.

– С Рождеством, мама, – сказал я, нагибаясь, чтобы поцеловать ее. Я горел нетерпением по другому поводу: хотел рассказать маме о том, что случилось прошлой ночью.

– Пойдем скорее! – крикнула Лили, обхватив меня за ноги.

– Хорошо, хорошо, – сдался я. – Начнем с главного.

Лили захлопала в ладоши, когда я вручил ей гигантскую коробку. Ханна ахнула при виде золотого пакета, перевязанного золотой ленточкой. Я раздавал подарки, пока наконец перед каждым не образовалась целая стопка: свитера, серьги, посуда и книги для Кейт; кукла, книжки-раскраски, одежда и еще кукла для Лили; настоящие взрослые бусы, настольные игры, набор бумажных кукол и самые модные аксессуары для Барби – Ханне. Любимой свекрови Кейт приготовила подарок уже давно, и сейчас мама развернула великолепную золотую брошь с драгоценными камнями, соответствующими месяцам рождения внучек.

– Я всю жизнь о такой мечтала! – воскликнула она, прикрепляя брошь к свитеру. – Буду носить ее, не снимая!

Оказалось, что украшение отлично подходит и к новому сиреневому блейзеру, и к блузке из красного шелка.

– Какое все красивое! – восторгалась мама. – Я теперь самая модная бабушка на свете!

Я разложил перед собой лосьон после бритья, книги, носки и, как всегда, трусы. Почему мама до сих пор дарит мне нижнее белье?

– Мне показалось, что тебе не помешают новые трусы, – заявила она под неудержимый смех девчонок.

– Спасибо, мама, ты всегда знаешь, что подарить, – ухмыльнулся я и взял в руки свой последний подарок – маленькую коробочку, заклеенную полоской скотча. Я снял скотч, поднял крышку, отогнул оберточную бумагу и с недоумением посмотрел на маму. Внутри оказалась та самая трубка «Данхилл Бильярд». Рядом лежала карточка с лаконичным пожеланием: «Чтобы не пришлось сожалеть».

– Что это? – спросила Кейт.

– Напоминание, – с важным видом произнес я.

Когда я вошел на кухню, мама как раз открывала дверцу духовки.

– Мам!

Она вздрогнула от неожиданности и захлопнула дверцу.

– Ты напугал меня, Роберт.

– Я не хотел, – извинился я и потащил ее к кухонному столу.

– Мне надо посмотреть, как там индейка, – упорствовала мама.

– Индейка никуда не улетит. Сядь.

Она села.

– Мама, вчера мы с Кейт проговорили до половины пятого утра.

– О чем? – ахнула она. – Да ты же, наверное, совсем без сил.

– Ага, – подтвердил я, растирая виски. – С ног валюсь. Тошнит от недосыпа.

– Ну так сядь же, не стой! – засмеялась мама.

Я сел, глядя на нее сияющими глазами.

– Мам, вчера случилось невероятное.

Она наклонилась ко мне.

– Это было как прозрение, как удар молнии! Я пошел в магазин за подарками для всех, а потом решил, что никому ничего покупать не буду. Да, кстати, это Кейт заказала тебе брошь, и все остальное купила тоже она, – вспомнил я. – Я тут ни при чем.

– Ну, спасибо, – рассмеялась мама.

– В общем, если в двух словах, то мы с Кейт решили попробовать начать все сначала.

Мама торжествующе стукнула кулаком по столу:

– Я знала, что она любит тебя.

– Кажется, да, – смущенно проговорил я. – А я ее точно люблю.

– Отлично! А теперь иди, – скомандовала она, выталкивая меня из кухни. – Иди, иди! Поиграй с девочками, сегодня же праздник. Я тут все закончу и тоже приду.

Мама шутливо подтолкнула меня к двери, а сама вернулась к плите.

– Слава тебе, Господи! – Уже сидя в гостиной, услышал я ее возглас. Потом заскрипела дверца духовки, гулко стукнул о стол противень. – Слава тебе, Господи, – доносилось из кухни вместе со звоном тарелок. – Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Глава седьмая

Нет сомнений, что Бог сделает так, как лучше для нас, вопрос лишь в том, насколько болезненным окажется это лучшее.

Клайв Льюис

Декабрь, 1985 г.

Приближалась полночь. Елочные гирлянды горели, дети давно уснули. Натан, наверное, уже слишком взрослый, чтобы видеть во сне Санта-Клауса, а Рейчел слишком мала. Джек безотрывно смотрел в голубые глаза жены, пока у нее были силы держать их открытыми.

– Я люблю тебя, Мэгги, – снова и снова повторял он. – Спасибо за то, что ты есть. Спасибо за твою любовь.

Она уже не могла отвечать, но не сводила с него глаз.

– Не бойся, дорогая, мы справимся, – сказал Джек, гладя ее лицо. – Мы все любим тебя, и мы справимся, так что можешь идти.

Эвелин держала дочь за руку.

– Не мучайся, иди, все будет хорошо, – успокаивал жену Джек.

– Папа ждет тебя, – добавила Эвелин. – Хочешь к папе? Иди, детка, не волнуйся за нас.

Глаза Мэгги, наконец, закрылись, однако Эвелин и Джек продолжали разговаривать с ней еще около двух часов. Ее дыхание становилось все реже. Эвелин открыла историю Рождества в Евангелии от Луки:

– «Пошел также и Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из дома и рода Давидова… – прочла она, а Джек тем временем поправил шаль на плечах Мэгги и передвинул медальон так, чтобы он лежал посередине, – … записаться с Мариею, обрученною ему женою, которая была беременна. Когда же они были там, наступило время родить Ей; и родила Сына своего Первенца».

Эвелин погладила Мэгги по руке и продолжила:

– «И спеленала Его, и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице».

Дочитав стих про пастухов, Эвелин вспомнила, что в Евангелии от Луки не упоминаются волхвы. Она перелистнула несколько страниц, нашла Евангелие от Матфея и отыскала нужный абзац.

– Вот этот стих, Мэгги, – сказала Эвелин, придвигая Библию ближе к дочери. – «Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: где родившийся Царь Иудейский? Ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему».

Эвелин положила Библию на колени. В детстве Мэгги никак не могла поверить, что никто, кроме волхвов, не заметил на небе той огромной звезды.

– Помнишь, дорогая? – спросила Эвелин, лаская лицо дочери. – Теперь ты должна найти эту звезду. О нас не волнуйся. Натан и Рейчел спят в своих кроватках. Мы справимся, а ты найди звезду и следуй за ней. Следуй до тех пор, пока не увидишь Иисуса. Он ждет тебя, девочка моя.

Джек и Эвелин провели в воспоминаниях еще целый час. Они поговорили о свадьбе Мэгги и Джека, о рождении Натана и Рейчел. Джек снова и снова повторял Мэгги, как она красива, как он рад ее присутствию в своей жизни и как он ее любит. В два часа сорок три минуты Мэгги издала последний вздох и умерла. Боль исчезла. Ее страдания закончились.

Эвелин неподвижно стояла у кровати, дрожащей рукой прикрывая рот.

– О господи, нет, – простонала она, уткнувшись головой в плечо дочери. – Мэгги ушла! Я не верю.

Джек сгорбился у изголовья, все еще держа жену за руку, его плечи содрогались от сдавленных рыданий.

– О, мой ангел, – Эвелин покрывала поцелуями лицо и руки дочери. – Мой единственный, милый ангел…

Джек обхватил тело Мэгги и стал качаться вместе с ним взад и вперед. Шарф у нее на голове сбился в сторону и сполз на подушку.

– Я думал, что могу отпустить тебя, Мэгги, любовь моя, но нет, – плакал он, уткнувшись ей в шею.


В начале четвертого утра Джек разбудил Натана и объяснил, что мама ушла на небо. Испуганный мальчик побежал в гостиную, где увидел, что мать мирно лежит в постели, а рядом сидит бабушка с мокрым от слез лицом. Натан встал у кровати и тихонечко прикоснулся к маминой руке. Рука осталась лежать на белой простыне. Натан посмотрел Мэгги в лицо. Казалось, что она просто спит.

– А мама уже на небе? – спросил он робко, пытаясь понять, дышит мама или нет.

– Да, милый, – улыбнулась сквозь слезы бабушка, – она уже там.

До прихода людей из похоронной конторы они успели попрощаться с Мэгги, поцеловать ее, погладить в последний раз ее руку.

– Я люблю тебя, мамочка, – всхлипывал Натан.

В свои восемь лет он не в силах был осознать, что больше никогда не увидит Мэгги.

Кое-кто из соседей потом поговаривал, что со стороны Джека жестоко было будить Натана той ночью. Однако много лет спустя уже взрослый Натан не раз благодарил бабушку и отца за то, что они дали ему возможность проститься с мамой. Той ночью он увидел спокойствие на ее лице – и понял, что она говорила ему правду.

Кто-то постучал. Джек как во сне прошел в прихожую и открыл дверь. В комнату вошли двое мужчин с тихими голосами. Эвелин прижала Натана к себе, они молча стояли и смотрели. Мужчины обернули тело Мэгги в простыню и перенесли на складную каталку. Джек держал руку жены до последнего мгновения, когда каталку вывезли на ночной холод и погрузили в автомобиль похоронного бюро. Натан остался стоять у пустой кровати, а его бабушка безвольно опустилась на стул, привлекла к себе внука, обняла его крепко-крепко и зарыдала. За окном падал снег. Джек стоял во дворе и смотрел на удаляющийся автомобиль.


Телефон зазвонил в одиннадцать утра, когда Дорис вместе с сыном и невесткой, приехавшими в гости на Рождество, разбирала гору подарков под елкой. Извинившись, она ушла на кухню и сняла трубку. Услышав голос на другом конце провода, учительница переменилась в лице. Дорис потом так и не вспомнила, кто звонил – не то родственница, не то соседка ее ученика. Единственное, что она поняла – ночью умерла Мэгги Эндрюс. Она скончалась у себя в доме в присутствии мужа и матери.

К часу дня дом Натана заполнился друзьями, родственниками и соседями, а кухня уже не вмещала еду. На всех поверхностях громоздились блюда и миски с индейкой, соусами, зеленой фасолью, горошком, кукурузой и картофелем во всех видах.

Натан вынул из банки, куда бабушка сложила рождественское печенье, одного Санта-Клауса и тихо уселся на пол в уголке. Из спальни вышли отец с бабушкой, вынесли одежду, в которой должны были похоронить Мэгги: ее любимое платье, которое она надевала в церковь и на свадьбы, шаль, подаренную бабушкой, и блестящие туфли – те, что купил для нее Натан. Он молча наблюдал за тем, как гости утешали папу и бабушку, обнимали Джека за плечи, сжимали его руку. В толпе посетителей Натан узнал кое-кого с работы отца, ближайших соседей и нескольких человек, которых встречал в церкви, но многих он видел впервые в жизни. Сквозь лес ног пробиралась Рейчел, волоча за собой нового Винни-Пуха. Она отыскала отца и залезла к нему на колени. Несколько женщин окружили Эвелин. Они тихо переговаривались, качая головами, и ласково поглаживали бабушку по руке или по спине.

Многие тихо входили в дом, оставляли на кухне еду или подарки, а затем молча уходили, не сказав ни слова. Лица, имена, голоса людей сливались, но Натан на всю жизнь запомнил их великодушие. Одна пожилая женщина в свитере, на котором было написано «Рождество – это любовь», вымыла все тарелки и кастрюли, вынесла мусор и навела порядок на кухне, никем не замеченная. Потом (Натан видел, он специально выглядывал из своего укромного уголка) она прошлась по гостиной, собирая чашки и блюдца, отнесла посуду на кухню, перемыла и расставила по местам. Затем взялась за холодильник: выбросила испорченные продукты, протерла полки и загрузила их принесенными запеканками и пирогами. Когда все было сделано, она надела пальто и ушла.

Двое немолодых супругов, появившись в дверях, обменялись несколькими словами с Джеком, одели Рейчел, подхватили Винни-Пуха и новую куклу и исчезли. Джек успел только чмокнуть дочь в пухлую розовую щечку. Натан обрадовался, что его никуда не увели. Хотя мамы рядом с ним не было, он уже тогда понимал: все, что происходит сейчас в доме, совершается ради нее.

Вдруг Натан услышал хорошо знакомый голос. Это пришла миссис Паттерсон, которую он не ожидал увидеть до начала занятий в школе. У Натана сжалось горло. Все те дни, что учительница подвозила его домой, они мало разговаривали, но он всегда с радостью ждал того момента, когда надо было садиться к ней в машину. Рядом с миссис Паттерсон стоял добродушный на вид мужчина, которого Натан никогда раньше не видел. Мальчик вскочил на ноги и вслед за отцом и бабушкой приблизился к миссис Паттерсон.

– Здравствуй, Натан, – сердечно сказала Дорис.

Мальчику показалось, что она недавно плакала.

– Здравствуйте, миссис Паттерсон, – негромко ответил он, взмахнув рукой, в которой был зажат Санта-Клаус.

– Натан, познакомься, это мистер Паттерсон, – представила мужа Дорис.

– Очень рад нашей встрече, Натан, – улыбнулся мужчина.

Натану было приятно, что в этот день к нему в гости зашли учительница и ее муж. Дорис провела мальчика на кухню и села вместе с ним за стол. Натан положил перед собой надкушенное печенье.

– Натан, – сказала Дорис, – я совсем забыла об этой пленке. Я нашла ее, когда прибиралась в своем столе перед каникулами, и подумала, что надо напечатать для тебя несколько снимков.

С этими словами она вытащила из сумки рамку с фотографией, сделанной в начале учебного года, когда Мэгги с Натаном помогали миссис Паттерсон оформлять стенгазету. Перед тем как щелкнул фотоаппарат, смеющаяся Мэгги успела сделать сыну «рожки» из двух желтых проволочных ершиков.

Затем Дорис протянула мальчику конверт с двумя другими снимками. Один из них запечатлел Мэгги, когда она проводила конкурс по арифметике. Она показывала однокласснику Натана табличку с примером, который надо было решить. Мальчик сосредоточенно вглядывался в цифры, а Мэгги, заметив, что ее фотографируют, повернулась к объективу и подмигнула. На втором снимке она прижималась щекой к тому же мальчику и широко, радостно улыбалась.

– Эти фотографии сделаны в прошлом году, – напомнила Дорис.

Натан рассматривал их, перебирал, как колоду карт: сначала снимок в рамке, потом два из конверта, а затем в обратном порядке, он изучал их, снова и снова вглядываясь в мамино лицо. Мама здесь выглядела как-то не так… и вдруг он понял почему. Эти снимки были сделаны до того, как Мэгги заболела, когда она еще бегала с ним по траве, и танцевала под радио, и помогала в школе. Он запомнит маму такой, какой она была на этих снимках.

Они молча посидели еще несколько минут, потом Дорис встала и собралась уходить.

– Спасибо, миссис Паттерсон, – проговорил Натан, сжимая в руках фотографии.

Дорис обернулась, желая как-нибудь утешить мальчика, но не нашла слов. Они с мужем уже прощались с Джеком и Эвелин, когда Дорис заметила серебряные туфли, лежащие на стопке одежды возле входной двери. Она посмотрела на Натана, который в ответ застенчиво улыбнулся.

– Я купил их, чтобы мама знала: она самая особенная и самая красивая, – проговорил он.

В глазах Дорис показались слезы.

– О, милый, она это знала. Я уверена, она это знала.

Дорис отпустила руку мужа и обняла Натана. Через мгновение дверь за ними закрылась.

Натан наблюдал в окно, как Паттерсоны сели в машину и уехали. Из коридора доносились обрывки фраз. Он не мог разобрать всех слов, но понял: мама не хотела бы, чтобы он это слушал. Мальчик снова взглянул на улыбающееся лицо на фотографии и стал смотреть в небо, надеясь разглядеть маму среди облаков.


Сияющее в небе солнце играло своими лучами на сугробах и подсвечивало согнувшиеся под снежными шапками деревья. Мы с Ханной и Лили играли в прятки, как вдруг меня позвала Кейт:

– Тебя к телефону. Это Далтон.


Далтон и Хедди с грустными заплаканными лицами ждали нас на крыльце. Я распахнул дверцу, выскочил из «мерседеса», не дожидаясь Кейт, и бросился в дом. Обежав гостиную, кухню, второй этаж, отчаянно надеясь найти маму и не найдя ее, я спустился вниз, где уже собрались Далтон, Хедди и Кейт.

– Нет, Далтон, – взмолился я, опускаясь на диван. Мой голос срывался на крик. – Не говори, что ее нет!

Кейт присела рядом, обняла меня, положила голову мне на плечо.

– Она пригласила нас на завтрак, – тихо сказал Далтон. – Мы постучали, никто не ответил. У нас был запасной ключ, и мы открыли дверь. Ваша мама сидела в кресле возле елки. «Скорая помощь» приехала быстро, но…

Он замолчал. Далтон очень любил мою мать. Шагнув ко мне, он протянул мне листок бумаги.

– Это было у нее в руках.

Я сунул листок в карман.


Натан стоял у двери и наблюдал, как грузчики выкатывают из гостиной больничную кровать и поднимают в фургон, припаркованный возле дома. Встревоженный и испуганный, он следил за действиями грузчиков. Когда дверцы фургона захлопнулись, его сердце забилось сильнее. Машина отъехала, и Натан понял, что все кончено. Он захлопнул дверь, прижался к ней носом, и по его щекам покатились слезы.

Поплакав, Натан глубоко вздохнул и задумался. Бывало, сидя в классе или играя с друзьями, он старался представить, где находятся в этот момент его папа и мама. Какую машину чинит папа? Что делает мама – играет с Рейчел? Или печет печенье к его приходу из школы? А может, катит тележку по универсаму, покупая продукты? Раньше Натан часто рисовал в уме, чем занимается мама в течение дня, но больше ему не придется гадать. Теперь он точно знает, где она и что делает. Мама бегает, прыгает и играет – как тогда, когда в их доме еще не было больничной кровати. И каким-то необъяснимым образом это видение успокоило заплаканного мальчика, стоявшего у окна, и подарило ему надежду.


В тот же вечер мне позвонили из коронерской службы и сообщили, что моя мама умерла от аневризмы головного мозга. Голос в трубке объяснил, что она скончалась мгновенно, не испытывая боли. Я позвонил брату и сделал еще несколько звонков родственникам и друзьям, а затем пошел пожелать Ханне и Лили спокойной ночи.

Потом мы с Кейт сидели в гостиной, освещенной лишь огоньками елочных гирлянд.

– Думаю, надо похоронить ее в новом сиреневом блейзере, – сказал я, глядя на огни. – И в новой блузке. И с брошью.

Я прокашлялся, потому что голос мой срывался, и тихо продолжил:

– Она бы обязательно захотела надеть эту брошь и никогда не простила бы мне, если бы я похоронил ее без этого украшения.

Кейт откинулась на спинку дивана, размазывая слезы по щекам.

– И надо попросить Далтона сказать на похоронах несколько слов, – добавил я. – Они ведь так дружили.

– Кому, как не Далтону, – согласилась Кейт.

Я взглянул на часы.

– Хью вылетает в десять, значит, будет здесь где-то в половине шестого утра. Завтра придет пастор, обсудим с ним, как проводить службу.

Я уперся локтями в колени и потер усталые глаза. Кейт прильнула ко мне, взяла мою руку в свою и не выпускала ее, пока не уснула. Я прикрыл жену покрывалом и молча сидел в тишине, глядя на елку, как любила делать мама. Я вспомнил день, когда Ханна и Лили наряжали бабушкину елку, как их маленькие ручки ныряли в коробки с украшениями, выбирая самые красивые шары. Для мамы елка была не только украшением, но и напоминанием о времени, которое она провела со своими детьми и внуками. Я снова вытер набежавшую слезу и сказал сам себе, растирая виски:

– Как же тяжело потерять маму в Рождество.

Под утро я тоже начал клевать носом и решил сходить за пледом. Затем переложил Кейт поудобнее и стал выкладывать содержимое карманов на стол. И вдруг нащупал письмо, которое передал мне Далтон. За печальными хлопотами я совсем забыл о нем.

Повернув листок к ярко освещенной елке, я прочитал: «Дорогой Роберт, я знаю, что самое трудное для тебя еще впереди, но однажды ты поймешь, что все это было не напрасно…»

Читая незаконченное письмо, я не мог сдержать слез.

Глава восьмая

Власть смерти не безгранична – она не может стереть воспоминания или убить любовь. Она не может разрушить даже слабую веру или заставить навсегда утратить надежду на Бога. Она не в силах проникнуть в душу и не в силах ослабить дух. Она просто разделяет нас на время. Это единственное, что может смерть. А больше ничего.

Донна Ванлир

Рождество, 2000 г.

Поздно вечером раздался телефонный звонок. Мы с Кейт одновременно рванулись к телефону, и она меня опередила. Я следил за выражением ее лица: напряженное волнение вдруг сменилось безграничной радостью.

– Мальчик! – завопила она.

«Я – дедушка. Мы теперь – бабушка и дедушка!» – пронеслось у меня в голове под бешеный стук сердца. Кейт передала мне трубку.

– Она хочет поговорить с тобой.

– Привет, малышка, поздравляю! Как ты?

– Спасибо, папа, хорошо, – ответила Ханна бодрым, уверенным голосом.

– Ну а как наш внук? – Я не мог сдержать радость.

– Он – чудо, папа, только у него ноги, как у дяди Хью, – воскликнула Ханна.

– Да ты что? Такой маленький и уже мозоли? – пошутил я.

– Нет, он просто косолапенький… но знаешь, ему идет! – засмеялась моя дочь.

– Ну, а имя у мальчугана уже есть?

После секундной паузы Ханна сказала:

– Да. Мы назвали его Эван Роберт. В честь тебя, папа.


К нам приехал Эван Роберт! Весил он на тот момент три с половиной килограмма, а росту в нем было пятьдесят три сантиметра. Круглым розовым личиком и пучками мягких волосиков по обе стороны головы он удивительно напоминал облысевшего старичка.

Ханна и ее муж Стивен живут в небольшом городке в четырех часах езды от нашего. Ханна преподает в местной школе, а Стивен – полицейский. Старшая дочь – точная копия Кейт в молодости: те же блестящие черные волосы, тот же мелодичный смех и то же доброе сердце. Лили заканчивает колледж, после прошлогодней стажировки в моей фирме она собирается стать адвокатом. Лили любит подначивать старика-отца, говорит, что мне не повредит небольшая конкуренция. Пару лет назад я наконец открыл собственную фирму, и мы даже выиграли несколько относительно громких дел. Ханна – стопроцентная брюнетка, а Лили – блондинка, и при этом настоящая красавица, хотя сама, похоже, совершенно этого не осознает, в отличие от парней из студенческого городка. И вот теперь Ханна привезла сына к нам, отмечать первое в его жизни Рождество.

Кейт сбилась с ног, готовясь к приезду дочерей и внука.

– Передвинь-ка этот столик, Роберт, – говорила она, но уже через минуту меняла решение:

– Нет-нет, поставь обратно. Здесь он как-то не вписывается.

Я едва поспевал за ее указаниями, помогая готовить, доставать с чердака рождественские украшения, покупать подарки для малыша.

– Подумать только, наше первое Рождество с внуком, – визжит Кейт мне в ухо.

Я на собственном опыте убедился в справедливости расхожего выражения: «С появлением внуков люди превращаются в сумасшедших». Наш холодильник полностью обклеен фотографиями улыбающегося Эвана в ванне, улыбающегося Эвана на полу, улыбающегося Эвана в кроватке, улыбающегося Эвана в машине. В принципе, это одна и та же фотография, просто на разных фонах.

Когда мы услышали звук подъезжающего автомобиля, Кейт чуть не сбила меня с ног, бросившись открывать дверь. С криком «Счастливого Рождества!», нелепо размахивая руками, она понеслась к машине, торопливо обняла Ханну и Стивена и трепетно подхватила сверток с внуком.

– А вот и он! – воскликнула Кейт. – Вот он, бабушкин мальчик!

Ханна чмокнула меня в щеку, взяла с заднего сиденья сумку с детскими вещами и прошла вслед за Кейт в дом, где они принялись охать и ахать над Эваном, закрыв за собой дверь. Мы со Стивеном переглянулись и захохотали.

– И вам счастливого Рождества! – крикнул я им через дверь, но ответа не получил.

– Похоже, мы здесь лишние, – обратился я к зятю. – Не хочешь съездить со мной в аэропорт встретить Лили?


Когда мы втроем вернулись, весь дом сиял рождественскими гирляндами, которые я развешивал в первый выходной после Дня благодарения. Руководила процессом Кейт, стоявшая под лестницей и кричавшая снизу вверх: «Эта гирлянда слишком провисла!» или «Роберт, передвинь чуточку венок, он висит не по центру». К концу дня мы навели такую красоту, которой гордилась бы даже моя мама. На лужайке перед домом стоял знаменитый рождественский вертеп с распродажи.

Лили влетела в дверь, подхватила малыша на руки и прижала к себе, восторженно повторяя:

– Вы только посмотрите на него! Какой славный малыш!

Я вынул свою «Данхилл Бильярд», набил табаком, пахнущим сосновым лесом, и поднес спичку.

– Папа! – возмутилась Лили. – Тебе обязательно сейчас дымить этой штукой?

Но Кейт не сказала ни слова. Я так никогда и не объяснил ей, почему время от времени курю трубку, да она и не расспрашивала. Кейт чувствовала, что это как-то связано с моим возвращением в семью, и этого ей было достаточно.

Эван у бабушки на руках заливался счастливым смехом. Кейт то поднимала его вверх, то опускала вниз и зарывалась лицом в мягкий животик.

– Кто бабушкин ангел? – ворковала она. – А? Кто бабушкин ангел?

Малыш смеялся и пускал пузыри, болтая в воздухе ручками и ножками. Лили протянула ему свой палец, Эван схватился за него и стал похож на маленького дирижера.

А я сидел в кресле, пыхтел трубкой и улыбался своей семье, думая, где сейчас тот маленький мальчик с туфлями, который навсегда изменил всю мою жизнь.

Эпилог

Рождество, 2000 г.

Пряча лицо от пронизывающего ветра, я сидел на корточках и руками отскребал с надгробия примерзшие листья. «Эллен Кэтрин Лейтон, – показалась наконец надпись на памятнике. – 15 августа 1917 года – 26 декабря 1985 года. Любимой маме». Очистив от снега и льда небольшой участок перед памятником, я поспешил обратно к машине. В багажнике лежали мамины любимые украшения: пуансеттии, остролист и хвойный венок. Вешая через плечо венок, я краем глаза заметил идущего по дорожке человека. Странно, подумал я: на кладбище в Рождество не ходят. За все те годы, что я приезжаю сюда украшать мамину могилу, я не встретил ни души. Пожав плечами, я посочувствовал бедняге, которому в такую непогоду тоже приходится мерзнуть на улице, и захлопнул крышку багажника.

Возвращаясь к маминой могиле, я втянул голову в плечи и поднял воротник, спасая щеки от колючего мороза. В ушах завывал ветер. Поднявшись вверх, я снова увидел того человека – высокого симпатичного юношу с коричневым бумажным пакетом в руках, одетого в толстый темно-синий пуховик и шерстяную шапку с университетским логотипом.

– Доброе утро, – крикнул я, помахав рукой, насколько позволяла поклажа.

– Доброе утро, – ответил незнакомец. – Счастливого Рождества!

– И вам, – бодро отозвался я.

– Вы первый человек, которого я встречаю здесь в такой день! – перекрикивая ветер, воскликнул он.

– Я подумал о том же! – отозвался я.

Ветер немного стих, выглянуло солнышко, на обледенелых ветках и надгробиях заиграли его лучи, все кладбище вдруг засверкало.

– Вы учились в университете? – спросил я, указывая на его шапку.

– Я и сейчас учусь, – улыбнулся он.

– А я закончил в семидесятом, – сообщил я. – Мы еще пользовались чернильницами. Что вы изучаете?

– Онкологию, – смущенно ответил он.

– Здорово! Это очень сложный курс. Дороги сегодня ужасные, да? Я не смог заехать сюда на машине, – поделился я.

– Да, сэр. Я ехал из больницы по трассе, ее песком посыпали, но все равно очень скользко. Надеюсь, солнце поможет.

– Вы уже практикуете? – пошутил я.

Порывы ветра вновь усилились. Я поежился, запахивая пальто.

– Пока нет! – засмеялся молодой человек. В его голубых глазах светилось дружелюбие, щеки раскраснелись от мороза. – Я на каникулах, помогаю в больнице на добровольных началах.

– Это замечательно. Конечно, больница – не лучшее место для проведения рождественских каникул, но думаю, пациенты вам благодарны. Что ж, приятно было поговорить с вами. Еще раз счастливого Рождества, – сказал я и заторопился к могиле матери.

– Спасибо и вам, – ответил юноша.

Я украсил надгробие остролистом, повесил посредине венок, а справа и слева поставил пуансеттии. Соскреб с букв остатки инея и полюбовался плодами своего труда.

– Вот так, теперь ей понравится.

Все люди украшают могилы в родительскую субботу, однако моя мать любила Рождество, а не родительскую субботу, и поэтому я приезжал на кладбище в этот день каждый год, в любую погоду.

– В этом году Рождество страшно холодное, мама, и я знаю одного человека, которому повезло, что не надо украшать твой дом, – усмехнулся я, представив вышедшего на пенсию Далтона балансирующим на шаткой стремянке, выполняющим мамины указания по развешиванию гирлянд.

– Ханна привезла к нам Эвана, и, должен признать со всей объективностью, он очень похож на своего дедушку: такой же красивый и обходительный молодой человек… женщины от него без ума. И тоже очень скромный. Когда вы с ним встретитесь, ты сама увидишь, что Эван – моя копия.

Я помолчал, взглянул на дату ее смерти и сказал на прощание:

– Я так скучаю по тебе, мама.

Поднявшись с колен, я увидел, что парень уже ушел. Наверное, замерз, решил я. Обхватив себя руками, чтобы согреться, я пошел было к выходу с кладбища, как вдруг заметил на могиле, возле которой стоял юноша, яркое пятно. Я сощурился, напрягая зрение, и мое сердце забилось сильнее: там стояла пара новеньких, вышитых бисером и бусинами туфель. Я подошел ближе и прочитал надпись на памятнике: «Маргарет Элизабет Эндрюс. 17 марта 1952 года – 25 декабря 1985 года. Любимой жене, матери, дочери».

Я посмотрел туда, где стояла машина молодого человека, но ее уже не было. Тогда я вернулся к маминой могиле, взял одну пуансеттию и поставил рядом с туфлями. Домой я ехал, улыбаясь.

Послесловие

Сегодня

Если ты чист сердцем, то Бог может изменить твою жизнь при помощи самых простых вещей… Чтобы достичь цели, Ему достаточно смеющегося ребенка, неисправных тормозов, скидки на тушеное мясо, безоблачного неба, поездки на ферму за елкой, учительницы, курительной трубки… или даже обычной пары туфель.

Некоторые люди никогда в подобное не поверят. Им все это покажется слишком банальным, мелким, незначительным, чтобы навсегда изменить чью-либо жизнь. А я верю. И всегда буду верить.

«Рождественские туфли»

Эдди Карсвелл и Леонард Альстром

В радостный день Рождества

Мне было не до волшебства.

С тягостной думой на сердце

Я подарки родным покупал.

Прямо передо мною

Маленький мальчик стоял,

Сам не свой от волнения,

Он туфли в руках сжимал.

В поношенной старой курточке,

Растрепанный и неумытый,

Долго он рылся в карманах

И медяки пересчитывал.

Припев:

Маме я хочу купить эти туфли, сэр,

Пожалуйста, скорее, это ее размер.

Папа сказал, времени осталось мало,

Мама очень сильно захворала.

Я знаю, эти туфли ей понравятся,

И в небеса она красавицей отправится.

Они с кассиром медяки считали,

Но их на туфли явно не хватало.

Мальчик рылся в карманах, на дне,

И вдруг обратился ко мне.

На Рождество нас мама баловала,

А на себя ей денег не хватало.

Скажите, сэр, ну как теперь мне быть?

Я должен эти туфли ей купить!

Я деньги выложил не глядя,

Хоть редко людям помогал.

Мамочка будет самой красивой!

Радостно мальчик сказал.

Припев:

Маме я хочу купить эти туфли, сэр,

Пожалуйста, скорее, это ее размер.

Папа сказал, времени осталось мало,

Мама очень сильно захворала.

Я знаю, эти туфли ей понравятся,

И в небеса она красавицей отправится.

Меня согрели, словно луч Любви Небесной,

Скупые благодарности слова.

Господь послал мне этого ребенка,

Чтобы напомнить смысл Рождества.

Рождественское чудо

Посвящается Грейси.

Ты – наш крошечный бесценный дар

От автора

Как всегда хочу искренне поблагодарить моего мужа, Троя, который первым прочел рукопись и честно высказал свое (иногда нелицеприятное) мнение. Спасибо тебе, Трой, за помощь и поддержку. Твой энтузиазм заразителен.

Мы полюбили Грейси, нашу дочь, задолго до того, как впервые взяли ее на руки – в тот день ей исполнилось десять месяцев. Спасибо тебе, Грейси, за радость, счастье, смех и улыбки, танцы с игрушками и поцелуи, которые ты даришь нам.

Я много раз ездила к родителям в Огайо – они присматривали за Грейси, пока я работала. Это была дальняя дорога, но я всегда знала, что о моей дочери заботятся любящие дедушка с бабушкой. Мама и папа, спасибо вам за угощения и помощь.

Благодарю моего литературного агента, Дженнифер Гейтс, которая всегда верила в меня. С Дженнифер мне работалось очень легко и приятно. Спасибо тебе. За короткими фразами и недописанными главами ты сумела увидеть целую книгу и помогла мне воплотить мечту. Благодарю Эсмонда Хармсуорта за помощь и комментарии, а также всех сотрудников литературного агентства «Закари Шустер Хармсуорт».

Дженнифер Эндерлин, мой редактор, вдохновила меня написать продолжение книги «Рождественские туфельки». Я очень ценю твою помощь, Дженнифер, и восхищаюсь твоей верой в эту книгу. Благодарю Джона Карли и всех работников отдела продаж в издательстве «Сент-Мартинс Пресс» – вы сделали все, чтобы книга и читатели встретились.

Бетти Гроссбард – ты маленького роста, но видишь далеко и веришь всем сердцем! Спасибо тебе, Бетти, и тебе, Крейг Андерсон – вы помогли воплотить мои мечты в жизнь.

Огромное спасибо Байрону Уильямсону, Робу Биркхеду, Дереку Беллу и всем-всем в издательстве «Интегрити Паблишерз» за вашу помощь в распространении книги для Ассоциации христианской литературы.

Работая над рукописью, я обращалась за разъяснениями к трем докторам. Без них книга никогда не увидела бы свет. Если читатель обнаружит ошибки в описании болезней, знайте – это только из-за моей невнимательности.

С доктором Хаган мы встретились в Китае, когда поехали вместе с Мелиссой за моей приемной дочерью Джейни. Доктор был очень занят в отделении скорой помощи, но все же нашел время ответить на мои вопросы. Спасибо вам, доктор Хаган, за помощь и дружбу.

Джекки Расселл познакомила меня с доктором Анной Кавано-МакХью из отделения кардиологии в детской больнице Вандербильта. Анна, спасибо, что щедро поделились знаниями и рассказали обо всем: начиная с диагностики сердечного заболевания до способов лечения. Спасибо, Джекки!

Моя кузина Пола Росс представила меня доктору Анне Уилкерсон. Доктор Уилкерсон подробно рассказала о процессе обучения будущих медиков в наши дни и о том, как студенты проходят практику в больницах. Анна оказала мне неоценимую помощь – все подробности учебы будущих врачей в книге совершенно реалистичны. Огромное спасибо, Анна! И спасибо, Пола!

Сэнди Айви помогла нам удочерить нашего первого ребенка и теперь снова ведет нас к цели. Спасибо за помощь, Сэнди! Без тебя нам не справиться.

Бо́льшую часть этой книги я написала в Огайо, в библиотеке округа Медина. Все работники библиотеки были добры ко мне, помогали и, конечно, вели себя очень тихо. Спасибо вам.

Мне посчастливилось встретить в жизни многих учителей, которые всегда стремятся к совершенству. Глядя на них, я тоже шла вперед. Спасибо вам, Тим Кук, Уэс и Ребекка Бейкер, Пол Диксон, Дороти Элрик, Дэвид Фостер, Джим Лейтхаймер, Диана Мерчант, Джим Фиппс, Рик Пауэрс, Дэвид Роуби и Джон Скиллман.

Не могу не поблагодарить Еву Аннунциато, Дженни Баумгартнер, Джеффа Брока, Эдди и Терри Карсвелл, Дебби Кук, Ребекку Доррис, Дейва и Джуди Лейтвейлер, Уилла Марлинга, Барбару МакГи, Шерил Риз, Тамми Рич, Пегги Риксон, Пегги Старр, Лори Уэйли, а также Винса и Шерон Уилкокс за вашу доброту, поддержку и дружбу.

И конечно же, спасибо тебе, Бейли! Ты всегда был рядом и напоминал мне об отдыхе и прогулках.

Пролог

Мы созданы для долин, для будней, и именно в буднях обязаны проявить себя.

Освальд Чемберс[4]

24 декабря, наши дни

Вот и сочельник, канун Рождества. Озеро покрыто толстой коркой льда, присыпано по краям хрустящим снегом. Солнце медленно катится к горизонту, и заснеженные деревья отбрасывают на мощеную дорожку длинные тени. Бегуны, совершающие пробежку вокруг озера, старательно огибают редких пешеходов. Я бездумно смотрю на озеро, стоя на знакомом месте под огромным дубом. За те три года, что меня не было, город почти не изменился. В зимнем воздухе плывут светлые, почти невидимые облачка пара – мое дыхание. Надо приниматься за дело. Открываю кузов и хватаюсь за ножки тяжелой деревянной скамьи, которую совсем недавно с трудом поместил в пикап.

В детстве отец будил меня по субботам рано, еще до рассвета. Мы отправлялись на озеро – оно было куда больше этого – и сталкивали на воду лодку. Доплывали до нашего любимого места и забрасывали удочки, а потом в полной тишине ждали, не шелохнется ли поплавок. Говорили мы почти всегда шепотом. Отец уверял: рыба боится малейшего шороха, и заговаривал со мной, только чтобы напомнить:

– Потерпи, Натан. Скоро заклюет.

Или:

– Сиди тихо, Натан. Не шевелись.

Возвращались мы с уловом – правда, отпускали обратно в воду рыбы больше, чем оставляли себе. По пути к берегу отец иногда делился со мной своими надеждами и мечтами, спрашивал, о чем я думаю.

– Даже малейший промысел Бога о нас больше, чем наше самое великое желание, – сказал он однажды, вытягивая лодку на берег.

Не знаю, почему я запомнил эти слова. В детстве я молился о чуде, которое так и не произошло, просил, чтобы мама осталась жива. Когда мне было восемь лет, она умерла от рака. Это случилось в первый день Рождества, рано утром. Накануне, в сочельник, я сбегал в городской универмаг и купил ей в подарок туфли, украшенные разноцветными стразами. Теперь я понимаю, что выбрал едва ли не самую безвкусную пару обуви в магазине, но тогда я не сомневался, что в тех туфлях мама будет в раю самой красивой. Я не знал, что ей суждено было умереть той же ночью. Помню, как забрался в кровать, завернулся в одеяло и молил о чуде.

И когда я рука об руку с отцом тащил лодку на берег, то размышлял: неужели можно верить, что Бог уготовил нам необыкновенную участь, если он не совершил чудо даже в ответ на самые отчаянные мольбы.

За год до маминой смерти, зимой, мы с ней поехали навестить бабушку с дедушкой. Дорога вилась по склону холма, и сквозь голые ветви деревьев я увидел далеко внизу нашу долину – такую странную с высоты, гораздо меньше, чем я ее себе представлял. Мы вышли из машины, и мама, взяв меня за руку, склонилась над обрывом вместе со мной.

– Мне больше нравится смотреть из долины вверх, на холм, – сказал я. – Отсюда все кажется очень маленьким.

Мама опустилась на колени и крепко меня обняла.

– Жизнь в долине сделает из тебя настоящего мужчину, Натан. С сильным характером.

Я бросил взгляд вниз и вновь посмотрел на маму. Я не понимал, как можно стать мужчиной, бродя по долине взад-вперед. Заметив мой озадаченный вид, она рассмеялась и встала.

– Все кажется маленьким только с вершины. Понимаешь? – спросила мама, снова взяв меня за руку.

Я покачал головой.

Она опять опустилась на колени и погладила меня по щеке.

– Когда-нибудь ты поймешь. Вот увидишь. Я очень надеюсь, Натан, что ты не отправишься сразу же на вершину горы. Пройди всю долину, научись любить, чувствовать и сострадать. Если жизнь обойдется с тобой жестоко, пусть это случится из-за твоей любви к людям, а не оттого, что ты к ним плохо относился.

Я не понимал ни слова. Мама улыбнулась и поцеловала меня.

– Помни, Натан, когда-нибудь все будет хорошо. Тебя ждет счастье. Обещаю.

Мама от всего сердца надеялась, что моя жизнь сложится удачно – это я понял лишь спустя годы. И говорила она в тот день не мне, а от моего имени, как бы странно это ни звучало.

Многие любят порассуждать о поворотных, решающих моментах в жизни. Я думаю, правильнее говорить не об одном событии, а о нескольких или об обстоятельствах, которые создают или определяют наш характер. Жизнь ведет нас вперед, мы понемногу меняемся, идем к чему-то большему или неожиданному, иногда заходим в тупик… и однажды наступает решающий момент, который подводит нас к неизбежному, к судьбе. Разговоры с отцом на озере и с мамой на холме над долиной стали для меня такими моментами.

Я знаю, что у каждого в жизни есть предназначение, цель, которая часто неясна или в лучшем случае едва различима. Мы упрямо ищем свое призвание, желая убедиться, что бродим по свету не просто так, а ради какой-то цели. Возможно, мы не сразу поймем, какова наша судьба, надолго застрянем в долине и пройдем через множество испытаний, но если мы будем терпеливы и внимательны, то обязательно обнаружим подсказки. Мы увидим крошечные вспышки откровений, которые подтолкнут нас к дороге судьбы – к неизбежному. Конечно, в пути не миновать тягот и лишений, однако, как много лет назад обещала мама, в конце нас ждет счастье.

Глава первая

Всякая перемена представляется чудом, но подобные чудеса совершаются ежеминутно[5].

Генри Торо[6]

Конец октября, 2000 г.

Я поддал газу, вывел пикап со стоянки и, не сбавляя скорости, промчался между многоэтажными домами, выбираясь на шоссе. На обочине женщина подхватила на руки карапуза и возмущенно посмотрела на меня. Я постучал по циферблату наручных часов, и секундная стрелка дернулась, хоть и не сразу. Опаздываю! Как же я опаздываю! Я бросил взгляд на электронные часы на передней панели авто. Невероятно. Я еще никогда не опаздывал. Пару дней назад я заметил, что наручные часы слегка врут, и поставил в ванной комнате другие, чтобы не задерживаться в душе. Наверное, сегодня утром, пока брился, я случайно задел провод, и новые часы встали.

Шины взвизгнули на повороте, и садовник, подстригавший кусты у дороги, недовольно на меня посмотрел – два сердитых взгляда за утро!

Если не застряну на светофорах, то доберусь до больницы за четверть часа. Заезжая на стоянку, я вновь посмотрел на часы – прошло четырнадцать минут. Мой новый личный рекорд! Искать место поближе ко входу было поздно, и я припарковал машину в дальнем углу, а потом со всех ног бросился к зданию больницы. Может, он еще не начал обход? Да кого я обманываю… Доктор Гёрц никогда не задерживается. Я прибавил шагу.

В этом году меня, студента-медика третьего курса, отправили на практику к доктору Крофорду Гёрцу, лучшему кардиологу в больнице. Обычно студенты не проходят практику в кардиологии, но в этом году университет сделал исключение, чтобы обогатить нас новыми знаниями. Теперь мне еще месяц работать под руководством доктора Гёрца. Он окончил Гарвард, изучал медицину в Университете Вандербильта и сейчас заведовал у нас отделением кардиологии. У него четверо детей и двое внуков, а для меня он стал занозой в одном месте. Доктор Гёрц специализировался по детской кардиологии, однако детей, страдавших болезнями сердца, в нашей больнице было немного, и он, как заведующий отделением, наблюдал за лечением и взрослых пациентов.

По правилам медицинской практики, каждого студента прикрепляли к группе из лечащего врача, трех-четырех студентов и ординатора. В группе доктора Гёрца ординатором был Питер Вашти. Мой планшет с записями обходов одиноко висел на сестринском посту. Питер и другие студенты дружно шагали за доктором Гёрцем из палаты в палату. Схватив планшет, я догнал группу в первой по списку палате и спрятался за спину Уильяма Радклифа, моего старого приятеля, ростом шести футов пяти дюймов.

Доктор Гёрц присел на край кровати пациента, мужчины сорока семи лет, который недавно перенес операцию.

– Сердце работает как у тридцатилетнего, – заметил врач.

– А как его общее самочувствие? – спросила жена пациента, забрасывая в рот подушечку жевательной резинки.

Доктор Гёрц рассмеялся. Он легко находил общий язык с больными и их родственниками, хотя со студентами держался строго.

– Значит, чувствуете себя хорошо? – похлопав пациента по плечу, спросил он.

– Капризничает, недоволен всем на свете, – ответила за больного жена, надув и лопнув пузырь из жвачки.

– Это хорошо или плохо?

– Не знаю. Он всегда такой, – пожала плечами она.

Мужчина на кровати смутился. Бедняга. Такая доведет и до сердечного приступа. В покое не оставит.

– Вот и хорошо, Джейсон, – улыбнулся доктор Гёрц. – Можете отправляться домой.

Мужчина пожал доктору руку и шмыгнул носом. Он начал было что-то говорить, но сбился и замолчал, явно не желая расплакаться перед студентами. Пациент снова тряхнул руку доктора, кивнул и уставился на белую простыню, которая накрывала его до пояса. Доктор Гёрц похлопал больного на прощанье по плечу и направился к выходу, кивком приглашая нас не отставать.

Супруга Джейсона уже принялась за работу – доводить беднягу до второго инфаркта.

– То есть как это не наденешь парик? Может, сердце у тебя и работает как часы, но волосы от этого на голове не вырастут! Надевай! Сию минуту. Иначе не выйду с тобой на улицу. Ты меня знаешь. Я с места не сдвинусь!

Искренне надеюсь, что лысина Джейсона засияет на солнце ярче новенькой монеты, когда он выйдет из дверей больницы.

– Кто у нас следующий? – спросил заведующий отделением, отмечая что-то в истории болезни Джейсона. – Эндрюс?

Я посмотрел на свой список.

– Пациент в две тысячи первой палате.

– Мистер Эндрюс, – прогрохотал доктор Гёрц, словно обращаясь к аудитории в пять сотен слушателей, – при рождении дают имя, а не номер. Надеюсь, вы вскоре усвоите, что и у пациентов есть имена. А также выясните, как их зовут, а не только где они находятся.

У меня над верхней губой выступили капельки пота. Я и не думал унизительно отзываться о больном.

– Я не хотел… – начал было я, но слишком поздно. Доктор Гёрц уже выяснил имя пациента и повел нас по коридору.

– Напоминаю вам, мистер Эндрюс, что практические занятия начинаются в шесть утра, а не в восемнадцать минут седьмого.

Я с трудом перевел дыхание. Конечно, он заметил мое опоздание. Иначе и быть не могло.

В перерыве я забрел в комнату отдыха и плюхнулся на мягкий диван. Запрокинув голову и закрыв глаза, потер виски. Знай я раньше, что на моем пути встретится доктор Гёрц, ни за что не пошел бы на медицинский.

Наручные часы снова остановились, и секундная стрелка не шелохнулась, даже когда я щелкнул по циферблату. Расстегнув ремешок, я решил переставить батарейки. На обратной стороне часов была надпись: «С огромной любовью. От мамы».

Мама умерла примерно через год после памятного разговора на холме. Наверное, она уже тогда знала, что не увидит, как я расту, и готовила меня к долгому пути через долину в одиночестве, без нее. А может быть, сама готовилась к смерти, не теряя веры в Бога.

Помню, как в первый день Рождества отец перед рассветом вошел ко мне в комнату и сказал, что мама вознеслась на Небеса. Он не стал будить Рейчел – сестра была слишком мала, чтобы понять, что произошло. Я побежал в гостиную, где на специальной больничной кровати лежала мама. Рядом с ней сидела бабушка. Она сжимала в ладонях мамину руку и плакала. Я бесконечно долго смотрел на мамино лицо и безмолвно молился, чтобы она шевельнулась, коснулась меня рукой и сказала: «Возвращайся в постель, малыш», но она уже не могла двигаться, и я это понимал. Маме было тридцать четыре года.

Городской универмаг закрывался, когда я вбежал в его двери в сочельник и поспешно, переходя из отдела в отдел, бросился искать подарок. Мой взгляд упал на блестящие туфли с пометкой «скидка». Я схватил их и помчался к кассе, вытаскивая из кармана мятые банкноты и пригоршню монет. Кассир сказал, что моих сбережений не хватит. У меня подкосились колени. Я должен был купить маме эти туфли!.. Я повернулся к мужчине, который стоял за мной в очереди, и он, выслушав меня, заплатил недостающую сумму. И я побежал домой. Когда мама развернула подарок, она прижала туфли к груди и посмотрела на меня так, будто я вручил ей ключи от рая. В тех туфлях мы ее и похоронили. С шестнадцати лет я каждый год оставлял на ее могиле новую пару туфель. По моей просьбе владелец универмага заказывал из года в год почти такие же туфли, как те, что я подарил маме на Рождество.

Перед смертью она написала нам с Рейчел несколько писем. В одном из них есть такие строки:

«Дорогой Натан!

В моей жизни было много радости, но самое больше счастье мне принесли вы с Рейчел. Каждый день я любила вас все сильнее. Прошу тебя, Натан, никогда не бойся Рождества. Помни, чудеса случаются. Иногда их сложно разглядеть, но Рождество – особенное время, полное волшебства».

И подпись: «С огромной любовью. Мама».

За год до того как мама заболела, я помогал ей развешивать лампочки на кустах вокруг дома, и она впервые заговорила со мной о Рождестве и чудесах.

– В Рождество появился на свет младенец Иисус, – сказала мама, оборачивая гирлянду вокруг тисового деревца. – Он оставил райские кущи, чтобы жить на земле.

Она склонилась и протянула лампочки под веткой. Я помог ей распутать гирлянду, и мы вместе протянули ее вокруг кустов.

– Вот мы и живем, как черви в земле, – продолжила мама, вытирая испачканный нос. – Любовь снизошла к нам на Рождество, Натан. Именно любовь – волшебство, истинный дар Рождества – потому в это время и случаются настоящие чудеса.

Она придирчиво оглядела кусты и деревья, увитые гирляндами, и вздохнула:

– Зажжем свет – и станет гораздо красивее. – Мама вытянула из коробки новый моток проводов. – Порой мы слишком заняты и не замечаем чудес, которые происходят совсем рядом, – заметила она, меняя в гирлянде разбитую лампочку.

Незадолго до смерти мама приготовила для нас с Рейчел подарки и попросила отца отдать их нам в шестнадцатый день рождения. Рейчел получила золотой медальон, а я – часы «Таймекс» с золотым циферблатом на простом черном ремешке. Надпись на обороте была ответом на вопрос, который я так часто задавал маме.

– Ты меня любишь?

– Да.

– Твоя любовь такая же большая, как Техас?

– Больше, – отвечала она.

– Большая, как все Соединенные Штаты?

– Еще больше.

– Как весь мир?

– Больше, чем целый мир! Если собрать всю любовь в мире, ты увидишь, как сильно я тебя люблю. Огромной-преогромной любовью! – сказала мама.

Отец исполнил мамину просьбу, подарив мне часы на шестнадцатилетие. С того дня я носил их не снимая.

Вскоре после смерти мамы я объявил отцу и бабушке, что хочу стать врачом. Когда меня спрашивали в школе, кем я хочу работать, я всегда отвечал одно и то же. Я хотел лечить людей, таких как моя мама. Время пролетело незаметно. Я окончил колледж, поступил на медицинский факультет.

– Стать врачом в память о маме – что может быть лучше! – восклицала тетушка.

– Лечить людей – как это благородно! – твердили друзья семьи.

От их ожиданий мне становилось не по себе. Все надеялись, что я стану врачом в память о маме. Однако за три месяца практики я насмотрелся на страдания и смерть, а после недели под руководством доктора Гёрца подумал: а не ошибся ли я в выборе профессии? Если говорить начистоту, то каждый раз, когда при мне умирал человек, из меня будто вынимали душу. Я словно возвращался в то утро, когда умерла мама. Я часто чувствовал себя в больнице, будто случайно забредший туда чужак.

Открыв глаза, я вспомнил, что пора возвращаться к работе. Мы собрались у палаты следующего по списку пациента, и Мика – еще один студент-третьекурсник – вышел вперед и прочел вслух первую страницу карты больного. Он перечислил пульс, кровяное давление, частоту сердечных сокращений, результаты кардиограммы, снятой предыдущим вечером. Мику мы в шутку называли выскочкой – он первым отвечал на вопросы, первым вызывался сделать анализ, лез с ответами о чужих пациентах и доводил нас до белого каления. Выскочками таких студентов начали называть задолго до того, как мы поступили в медицинский. Мы с Уильямом переглянулись, принимая от Мики ксерокопии страниц из учебника с описанием ангиопластики. Сегодня это была уже двенадцатая страница от Мики. Предыдущие одиннадцать мы незаметно оставили по пути в мусорных корзинах. Мы с Уильямом страдали молча. Ничего не поделаешь: выскочки вечны.

Следующей пациенткой была Хелен Уэйман. Женщина пятидесяти двух лет с жалобами на боли в груди и с заболеванием межпозвонковых дисков в шейном отделе. Я обследовал Хелен, когда она поступила в больницу менее суток назад. Стоя у палаты, я просмотрел новые записи о ее состоянии. Когда мы входили к пациенту все вместе, студентам полагалось держаться позади, смотреть и слушать, что скажет руководитель группы. Однако мне захотелось поздороваться с моей больной.

– Доброе утро, Хелен, – сказал я, останавливаясь у ее постели. – Дочь принесла вам вязание? Надеюсь, вас это подбодрит. – Доктор Гёрц посмотрел на меня. – Что вы вяжете? – спросил я.

– Одеяльце для внучки. Она у меня уже третья. Я каждой связала по одеяльцу. Малышка родится через неделю или две.

Я повертел одеяло в руках.

– О, да вы и имя ее здесь вышили! – Доктор Гёрц с нетерпением ждал, когда я закончу разговор. – Давайте послушаем ваше сердце. – Я послушал сердцебиение и пульс. Похоже, я чересчур задержался. – Сейчас заведующий отделением вас тоже послушает. – Я отошел в сторону, уступая место руководителю.

Проверяя сердцебиение и пульс, доктор Гёрц расспрашивал Хелен о детях и внуках, где они живут, как давно она замужем и вяжет ли мужу теплые тапочки на зиму. Она смеялась, а я смотрел, как доктор Гёрц завоевывает симпатии пациента. Выходя из палаты, я похлопал Хелен по плечу и сказал, что загляну к ней попозже.

Когда мы шли с Уильямом в столовую, у меня на поясе зазвонил пейджер. Я бросился в палату к Хелен. Она все еще сжимала в руках недовязанное одеяльце. Рядом с ней сидела ее дочь Мэри, на последних месяцах беременности, явно очень взволнованная.

– Как вы себя чувствуете, Хелен? – спросил я.

– Да вот, спина разболелась, – ответила она, наклонившись вперед и потирая поясницу.

Я помог ей сесть поудобнее.

– Вы долго лежали без движения. Гораздо дольше, чем обычно. Возможно, позвоночным дискам это не нравится. Как вам в таком положении? Удобнее?

Она помолчала, прислушиваясь к ощущениям.

– Да, спасибо. Уже лучше.

– Так значит, с ней ничего серьезного? – спросила Мэри.

– Скорее всего, воспаление межпозвонковых дисков. Но мы хотим проверить все как следует, – ответил я, подавая Хелен вязание. – Почти готово? Вы быстро вяжете.

– Дня через два закончу, – улыбнулась она.

Я вышел из палаты и направился на сестринский пост, хотел попросить дежурную проследить за Хелен и вызвать ординатора, но в коридоре до меня донесся крик Мэри.

– Помогите!

Медсестра обогнала меня и первой влетела в палату. Когда я вошел, она крикнула:

– Вызовите доктора Вашти!

Я беспомощно смотрел, как Питер увозит Хелен в операционную. Мне велели оставаться на месте и зайти к остальным пациентам по списку.

Осмотрев всех, я бегом бросился на два этажа выше – в операционную. Возле лифта стоял Питер.

– Как все прошло? Где Хелен Уэйман? – воскликнул я.

– Умерла несколько минут назад, – ответил Питер.

Не может быть. Несколько минут назад Хелен вязала детское одеяльце.

– Что произошло?

– Она умерла. Расслаивающаяся аневризма аорты, – сказал Питер.

Перед нами раскрылись двери лифта, но я не мог сдвинуться с места, ноги не слушались. Питер шагнул в лифт и придержал для меня дверь.

– Натан, ты идешь?

Я молча смотрел на него. В голове крутились разные мысли. Если Хелен умерла от расслаивающейся аневризмы аорты, значит, спина у нее болела от разрыва в аорте, а воспаление межпозвоночных дисков совершенно ни при чем.

– Она пожаловалась на боли в спине. Я решил, что это межпозвоночные диски. Я как раз шел на сестринский пост…

Питер кивнул, прерывая мой поток слов.

– Понимаю. Зная ее историю болезни, я предположил бы то же самое, – произнес он.

Я молча шагнул в лифт.

Когда доехали до нужного этажа, мы вышли и вместе направились к отделению кардиологии.

– Хелен давно страдала от болей в спине, Натан. И ее состояние было гораздо хуже, чем мы предполагали. Иногда ничего нельзя сделать. Сегодня выдался как раз такой случай.

Проходя мимо палаты, в которой недавно лежала Хелен, я увидел, как медсестра собирает ее вещи. Я прислонился к стене в коридоре и уперся ладонями в колени, пытаясь восстановить дыхание. Мне вдруг вспомнилось, как в первые недели практики в хирургическом отделении к нам доставили молодого человека, который попал в аварию. Ему было двадцать семь лет. Правая рука у него едва держалась, изрезанная автомобильными стеклами. Чтобы спасти руку и восстановить поврежденные нервы, пострадавшего сразу отвезли в операционную.

Все шло хорошо, пока на двадцать второй минуте у него не остановилось сердце. Это была первая смерть, которую я увидел, и она потрясла меня сильнее, чем я ожидал. Умом я понимал, что в больнице люди иногда умирают, а вот сердцем принять этого не мог. Я представлял, каково пришлось родным, когда они получили известие о смерти близкого человека. Был мысленно с ними, когда они звонили в похоронное бюро.

В тот день я долго стоял в операционной, глядя в мертвое лицо молодого человека, на его руки. Проснувшись в тот день утром, он и не подозревал, что джинсы и майка, которые он натягивает, станут его последней одеждой. Он не знал, что в последний раз берется за руль. Я пытался представить, что он сказал в тот день жене, матери, детям. Были ли у него дети? Я думал о нем даже после того, как тело увезли в специальный бокс. Несколько дней я не мог уснуть. Казалось, из всей группы студентов я один так тяжело переживал его смерть. И от этого становилось еще хуже.

После смерти Хелен я решил поделиться мыслями с Уильямом, когда мы вышли во двор сыграть один на один в баскетбол.

– Все из-за того, что мы работаем по две смены кряду, – заключил Уильям. – Нас бросили в омут и ждут, утонем мы или выплывем. Если бы ты не выматывался на дежурствах, смотрел бы на все другими глазами. – Уильям послал мяч в сетку, я поймал его и удержал одной рукой. – Ты принимаешь слова Гёрца слишком близко к сердцу. Он на всех кидается.

Я обежал Уильяма и подпрыгнул, целясь в корзину. Мяч попал в сетку, и Уильям подхватил его внизу.

– Гёрц ни при чем, – возразил я, пытаясь выбить мяч. – Сегодня у меня умерла пациентка.

– Пациентка не твоя. Ты всего лишь студент в группе, которая отвечала за ее лечение, – справедливо заметил Уильям. Он прижал мяч к бедру и вытер со лба пот. – Ты ничего не мог сделать. Равно как и никто другой. Хватит себя винить.

Уильям снова застучал мячом о землю. Я обманным движением отобрал у него мяч и отправил его в корзину чистым ударом на два очка. Уильям поймал мяч и бросился к центру поля.

– Хелен мне поверила. – Я пытался объяснить, почему ее смерть так меня поразила, но не мог подобрать слов.

– Только не говори, что решил стать врачом, чтобы спасать всех и каждого. Выдохнешься – и глазом моргнуть не успеешь. Пациенты тебе верят, это самое главное. Ты их понимаешь, знаешь, как найти к ним подход. Хелен Уэйман ни на минуту в тебе не усомнилась.

Мне хотелось воскликнуть: «Вот именно! Она мне верила! Надеялась, что я ее вылечу, а я не смог!»

– Знаешь, мне порой кажется, что я пациентам не нравлюсь, – пожаловался Уильям, снова обходя меня слева.

Я отобрал у него мяч и отвернулся, не давая приблизиться.

– Они тебя боятся, – сказал я, быстро поворачиваясь кругом. – Ты слишком высокого роста. Кто знает, пришел ты их осмотреть или ограбить? Такого темнокожего громилу всякий будет сторониться.

Я промчался мимо Уильяма и подпрыгнул. Мяч скользнул по сетке, и я разочарованно присвистнул. Уильям уже забрал мяч и теперь молотил им о землю в двух шагах от меня.

– А что, похож я на детектива Шафта[7]? – поинтересовался Уильям, не подпуская меня к мячу.

– Даже хуже. Ты умеешь ставить капельницы.

Он рассмеялся и попробовал меня обойти.

– Ты хоть иногда в чем-нибудь сомневаешься? – спросил я, размахивая руками у него перед носом.

– Конечно. – Уильям снова запустил мяч в корзину у меня над головой.

Я не поверил ему. Однако в одном Уильям прав: работали мы на износ, по две смены. Я уставал физически и эмоционально. А доктор Гёрц к тому же намеренно превращал практику в кошмар. Если я хочу и дальше плыть, а не тонуть, пора выбираться на мелководье, пока руководитель группы меня не утопил.

В ту ночь я так и не уснул. Часы показывали 10:30, 11:45, 01:20, 03:00. В 04:45 утра я вылез из постели. Простоял полчаса под горячим душем, надеясь смыть воспоминания о Хелен, но ее лицо все равно было перед глазами, а рядом с ней я видел маму и не знал, как разорвать этот заколдованный круг.


Меган Салливан, студентка первого курса, просунула голову в дверь больничной палаты и посмотрела на двенадцатилетнего Чарли Беннетта. Убедившись, что мальчик не спит, она зашла внутрь и плюхнулась на кровать рядом с ним.

– Я тебя везде искала после соревнований. Твой отец сказал, что тебя увезли в больницу. Что случилось?

– Спроси у мамы, – ответил Чарли, взглядом указывая на мать. – Это она притащила меня сюда.

Лесли Беннетт улыбнулась, поднимаясь, чтобы выйти в коридор.

– Он никак не мог отдышаться после забега.

– И совсем недолго, – возразил Чарли, закатывая глаза.

– Вполне достаточно, чтобы я чуть не поседела, – ответила Лесли.

Она взяла пустой стаканчик из-под кофе и вышла из палаты.

– Как ты? – спросила Меган.

– Отлично. Мне здесь делать нечего.

Когда Чарли родился, у него обнаружили порок сердца – работал всего один желудочек. В первые годы жизни Чарли перенес три операции, и в конце концов поток крови перенаправили в легкие без помощи второго желудочка. Операции прошли успешно, и Чарли ничем не отличался от других детей своего возраста. Уставая, он присаживался отдохнуть, однако быстро возвращался к игре.

Вот только в последние полгода Чарли все чаще чувствовал себя неважно.

– Как ты сегодня пробежала? – спросил он, усаживаясь на кровати.

– Пришла первой, – похвасталась Меган.

– Какое время показала?

– Пятнадцать тридцать, – опустив глаза, она улыбнулась.

Мальчик с восторгом посмотрел на нее и хрустнул пальцами.

– Эх! Жаль, я не видел! Когда следующий забег?

– В пятницу.

– Хорошо, – серьезно кивнул он. – Срежь пару секунд.

– Две секунды? С ума сошел? Я и так пришла быстрее, чем в прошлый раз. Никогда так быстро не бегала.

Чарли уперся подбородком на кулачки.

– А ты попробуй.

Меган вздохнула. Чарли опять хрустнул пальцами.

– Не своди глаз с финишной черты. Если смотреть по сторонам, никогда не добежишь до конца!

– Никогда не своди глаз с цели! – вместе с Чарли проскандировала Меган. – Знаю. Ты постоянно твердишь об этом.

– Помни – две секунды! – Мальчик снова заговорил голосом сурового тренера.

Меган поднялась и чмокнула его в щеку. Он тут же стер ее поцелуй.

– Ты придешь в пятницу или тебя не выпустят? – спросила она.

– Приду, – пообещал Чарли. – Я здесь ни за что не останусь.

Меган познакомилась с этим мальчишкой за два с половиной года до окончания школы. Чарли обожал легкую атлетику, особенно бег, и всегда смотрел по телевизору Олимпийские игры. Однажды он уговорил маму отвезти его на юношеские соревнования по бегу, которые проходили в их городке. Лесли не знала, куда деваться от смущения, когда ее сын помчался вдоль беговой дорожки, то и дело рявкая на спортсменов, как заправский тренер. Он подгонял их и велел не сводить глаз с финиша. Чарли быстро выделил Меган среди остальных атлетов.

– Ты тут быстрее всех, – заявил он ей после соревнований.

Выходя на старт, Меган каждый раз искала на трибуне знакомую фигурку. Она познакомила Чарли и Лесли со своими родителями, и с тех пор они болели за нее все вместе.

Меган перебросила сумку через плечо, достала деревянную дощечку-планшет и зашагала к сестринскому посту.

– Дениза, можно я оставлю здесь свой спонсорский список? Если вдруг пройдут доктора или медсестры, с которыми я не встречалась, предложи им подписать, ладно?

Дениза улыбнулась и кивнула. Она отлично знала, что делать. Ее имя красовалось в списке спонсоров одним из первых. Меган запланировала благотворительный забег, чтобы собрать средства для детской кардиологии. Деньги пойдут в трастовый фонд, и каждый год правление фонда будет назначать стипендию пациенту на учебу в колледже.

– Если они не подпишут, я им впрысну особый спонсорский коктейль. Где-то у меня завалялась пробирочка, – пошутила Дениза, открыв верхний ящик стола.


Я шел к посту медсестер, просматривая записи, как вдруг на меня налетела девушка – и дощечка с историями болезней упала на пол.

– Ой, простите! – Она наклонилась за планшетом, прежде чем я успел шевельнуться.

Девушка рассмеялась, ее синие глаза весело блестели. У нее были светло-каштановые волосы до плеч, а на лице сияла улыбка. Такие красотки мне встречались нечасто.

– Ничего страшного, я сам виноват, – ответил я. – Нечего ходить по коридору для бегунов.

Она рассмеялась еще заразительнее и подала мне планшет.

– Не повторяйте своих ошибок! – Девушка еще раз улыбнулась и побежала к лифту.

Я оставил планшет на сестринском посту и потер глаза. Голова наливалась свинцовой тяжестью.

– Что, доктор Гёрц спуску не дает? – поинтересовалась Дениза.

Я тихо застонал и посмотрел на нее сквозь пальцы.

– Он тут самый умный. Это точно.

Я оперся ладонями о столешницу.

– Все так говорят. Однако от его подчиненных я такого не слышал.

– Как знаешь, – пожала плечами Дениза. – Я тут много чего насмотрелась. Люди его обожают.

– О студентах этого не скажешь.

– Студенты не люди, – бесстрастно сообщила медсестра.

Я посмотрел ей в лицо, и Дениза расхохоталась. Рядом с планшетом я заметил спонсорский список.

– Что это?

– Собираем на благотворительный забег в пользу пациентов детской кардиологии. – Она принялась что-то печатать на компьютере. – Будем каждый год бегать через весь город и собирать средства. Деньги пойдут в трастовый фонд, а когда пациент вырастет и поступит в колледж, мы выплатим ему стипендию, поможем материально. – Дениза пододвинула мне список. – Сделай доброе дело. Поставь свою подпись.

– Ты всех так уговариваешь?

Она подала мне ручку.

– Конечно. Давай, помоги детишкам.

– Кто проводит забег? Какая организация? – спросил я, выводя на листке свое имя.

– Нет никакой организации. Все устраивает Меган Салливан. Самая быстрая бегунья нашего штата. Ну, одна из…

– Она здесь работает?

– Нет, Меган – пациентка кардиологии.

Глава вторая

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Л. Н. Толстой, «Анна Каренина»

Услышав телефонный звонок, Меган проснулась и поспешила по темному коридору в гостиную, к аппарату. Звонила Дениза из детского отделения. Аллисон, мать Меган, тоже вышла и расслышала обрывки разговора.

– Во сколько? Как она? – Меган кивнула и ответила: – Ничего, мы все равно не спим.

Она повесила трубку и посмотрела на Аллисон.

– Есть сердце для Хоуп.

Хоуп Рид – девочка пяти лет – уже полгода ждала пересадки сердца. У нее диагностировали дилатационную кардиомиопатию, ее сердечко постоянно увеличивалось, в то же время теряя способность сжиматься. Сегодня на рассвете за пять сотен миль от городка в автокатастрофе погиб пятилетний мальчик.

Меган молча надела спортивные шорты и стянула волосы в хвост на затылке.

– Я скоро вернусь, – сказала она, закрывая за собой дверь.

Утренний воздух еще не прогрелся, солнце только пробивалось сквозь оранжево-багровую осеннюю листву. Бегать осенью Меган любила больше всего. Она быстро дошла до парка и размяла мышцы, оглядываясь в поисках бегуньи в неоновой бейсболке. Завидев знакомый головной убор, Меган бросилась следом.

Она изо всех сил старалась держаться рядом со своим кумиром, наматывая круги вокруг озера.

– Она бежит очень красиво, как антилопа, – призналась однажды Меган отцу. – По сравнению с ней я скачу, как коза.

– Просто она выше ростом, – возразил отец.

– Нет, папа. Ты не понимаешь. Она как будто летит.

Джим Салливан погладил дочь по щеке.

– Ты тоже бежишь красиво, Меган. Все это видят.

Меган только покачала головой. Разве отец может оценить ее беспристрастно?

Джим обнял дочь за плечи и усадил рядом с собой на диван.

– Почему ты каждый день ее ждешь?

– Она лучше всех. Я хочу бегать рядом с тем, кто лучше меня.

Осенний воздух обжигал легкие, но Меган не сдавалась. Когда бегунья в неоновой бейсболке, наконец, перешла на шаг и направилась к машине, Меган, тяжело дыша, остановилась и вытянула руки над головой.

– Когда-нибудь я тебя догоню, – сказала она пустой тропинке, по которой ушла бегунья. – А потом – обгоню! – Меган села на мокрую траву на берегу озера и подтянула колени к подбородку. – Господи, помоги Хоуп, – шепнула она. – Пусть операция пройдет удачно. Пусть новое сердце ей подойдет.

Меган замолчала, оглядывая озеро. Несколько минут она отдыхала, бросая в воду мелкие камешки и желуди и глядя на круги на воде. Потом встала, отряхнулась и побежала домой, чтобы помочь матери проводить Люка и Оливию в школу. Многие студенты в первый год учебы жили в общежитии или снимали квартиры, однако Меган решила остаться дома, с родными.


Сначала я подумал, что для пробежки слишком холодно – все-таки я уже не первокурсник, и моя тяга к спортивным достижениям слегка остыла, однако потом решил съездить в парк. Я стоял возле своего пикапа и разминал мышцы, когда увидел вдали двух бегуний: молодую женщину в черном обтягивающем спортивном костюме и неоновой бейсболке и другую, в вязаной шапочке.

Первая бежала вокруг озера серьезно и сосредоточенно. «Ни дать ни взять – выскочка, – подумал я. – Бегунья-выскочка». Она бежала красиво, ее движения плавно перетекали одно в другое. Потом я посмотрел на вторую девушку, она старалась не отставать от первой. «Эта знает, что делает. Нашла себя», – подумал я. Девушки остановились, и я пошел к озеру. Бегунья в вязаной шапочке опустилась на траву под огромным дубом неподалеку. Похоже, для нее это привычный ритуал. Набегается до изнеможения, а потом приводит в порядок мысли. Надо бы и мне так. Однако, пробежав несколько раз вокруг озера, я отправился домой. Сегодня опаздывать было нельзя.

Я приехал на практику за полчаса до назначенного времени, чтобы поговорить с Питером. В нашей группе я мог рассчитывать только на его помощь.

– Я подумал… нельзя ли мне перевестись в другое отделение. – Мой голос прозвучал неуверенно, но я надеялся, что убедить Питера все же получится.

Ординатор рассеянно оглянулся, и я почувствовал, что разговор не клеится. Питер смерил меня удивленным взглядом.

– Доктор Гёрц прекрасный специалист. Можно сказать, лучший во всей больнице.

Я потер лоб. О, нет. Опять эта песня о «самом лучшем, самом-самом» докторе на свете.

Питер снял очки.

– Это из-за Хелен Уэйман? Пойми, будут и другие пациенты, которые неожиданно умрут, не считаясь с твоими нежными чувствами.

Ясно. Ничего не выйдет. Ординатор меня никуда не переведет.

– Мне не просто приспичило, Питер, это не каприз. Мне действительно нужно сменить руководителя.

– Почему?

– Потому что, если я останусь у доктора Гёрца, то, скорее всего, брошу медицинский.

Наступило долгое молчание. Неприятно, конечно, втягивать Питера в мои дела. Он был у нас в группе старшим, но вытирать студентам сопли в его обязанности не входило.

– Я посмотрю, что можно сделать.

У меня словно гора свалилась с плеч.

Я взглянул на часы – пора бежать. Нам с группой еще мыться перед операцией. Сегодня мы присутствуем при пересадке сердца пятилетней девочке.


Меган открыла дверь и сразу же увидела Люка и Оливию. Брат с сестрой завтракали на кухне.

– Неоновая леди прибегала? – спросил Люк, едва завидев сестру.

– Да.

– Ты ей показала, кто в доме хозяин? – спросила Оливия, старательно размазывая яичницу по тарелке.

Меган опустилась за стол рядом с ними.

– Нет. Я уступила ей дорогу. Знаешь, мне ее очень жаль. Такая красивая, так быстро бегает… Чего ей еще желать? Если бы я не позволяла ей выигрывать каждое утро, она бы давно пала духом.

После завтрака Меган помогла Оливии надеть школьную форму.

– Я и сама могу, – сказала девочка, когда Меган натягивала на сестренку пушистый свитер.

– Конечно. Мне просто нравится тебя одевать.

Оливия вздохнула, позволяя Меган поправлять, подтягивать и застегивать блузку и юбку. На самом деле младшая сестра с удовольствием купалась в лучах внимания старшей. Меган всегда с радостью возилась с братом и сестрой, не отказывала им в помощи. Стоя у двери комнаты, Аллисон слушала, как разговаривают ее дочери. Подумать только, они с Джимом и не надеялись, что когда-нибудь у них будет настоящая семья. Меган родилась только на восьмой год их брака, в тысяча девятьсот восемьдесят первом.

Когда она была совсем маленькой, Джим часто выносил ее по вечерам на террасу за домом и показывал дочери звезды.

– Вот Большая Медведица, – говорил он, поднимая малышку к небу. – Не путать с большим медведем… твоим папой. – Он рассказывал ей о созвездиях, а потом, выбрав точку поярче, восклицал: – Смотри, Мег! Там – ты! Ты – звезда! Папина звездочка.

Однажды утром, беря дочь из кроватки, Джим заметил, что Меган вялая и как будто его не слышит. В следующую минуту он уже выезжал с автомобильной стоянки, не успев сказать жене ни слова. Джим притормозил, и Аллисон, как была в домашних тапочках, села рядом с дочерью.

В больнице Меган сделали рентген, и она разревелась. Взяли из вены кровь – и малышка закричала еще громче.

– Нужно показать ее кардиологу, – сказали в отделении неотложной помощи.

От ужаса Джим и Аллисон потеряли дар речи. Не может быть. Они так долго мечтали о ребенке, а дочка родилась больной.

Доктор Крофорд Гёрц взял готовую опять расплакаться крошку на руки и ласково гукнул ей в ухо. Меган взглянула на врача и неуверенно улыбнулась.

– У нее в сердце окно – отверстие, – сказал он родителям, поглаживая щечку Меган мизинцем.

– О господи! – охнула Аллисон.

– Да, и очень необычного размера. Как правило, если окно слишком большое, мы делаем операцию и убираем этот дефект. Маленькие окна мы не трогаем – со временем они зарастают сами. – Джим и Аллисон молча ждали. Доктор Гёрц покачал Меган на руках. – Мне кажется, отверстие в сердце вашей дочери довольно маленькое.

– И оно зарастет само? – уточнил Джим.

– Надеюсь. Хотя и не до конца.

– А если оно не зарастет? – спросил Джим.

– Ваша задача – следить, чтобы девочка не напрягалась и не уставала.

– Она может жить, как все дети? – спросила Аллисон, забирая дочь у врача.

– Почти. Возможно, она не станет первой среди сверстников в гонке на велосипедах и не прыгнет двадцать раз без отдыха в бассейн или не сможет весь день играть в салочки… пока рано давать прогнозы. Мы будем следить за ее состоянием и, если что-то изменится, примем меры.

Джим и Аллисон начали было обращаться с дочерью как с хрустальной вазой, однако малышка отчаянно сопротивлялась. Она танцевала с отцом по комнате, стоя крошечными ножками на его широких ступнях, и весело смеялась.

– Осторожнее, Джим! – охала Аллисон.

– Посмотри сама – ей нравится!

– А вдруг у нее закружится голова?

Джим поднимал Меган к потолку и без устали кружил ее, а девочка только весело дрыгала ножками. Если Меган и была больна, то даже об этом не подозревала.

Когда ей исполнилось пять лет, Джим и Аллисон пришли к доктору Гёрцу, и он снова сделал ей рентген сердца. Отверстие не уменьшилось ни на миллиметр, однако врач всегда приветствовал Меган улыбкой – она не оправдала всех его прогнозов, и он был несказанно рад. Девочка росла сильной и здоровой – настоящий чертенок. Слушая через стетоскоп ее сердечко, доктор только прищелкивал языком:

– Хорошо стучит! Громко!

После школы Меган часто каталась с друзьями на велосипеде. Аллисон следила за дочерью из окна, кусая от волнения губы.

– Оставь ее, – говорил Джим.

– А вдруг что-нибудь случится, она упадет, а мы не заметим? – Аллисон вытягивала шею, держа дочь в поле зрения.

– Она хочет играть с друзьями, Аллисон. Мы не можем ей этого запретить.

– Доктор говорит, что мы должны следить за ее состоянием.

– Ну, он же не сказал трястись над каждым ее шагом.

Аллисон занялась домашними делами, в то же время чутко прислушиваясь к голосу дочери.

Когда Меган перешла во второй класс, а родители смирились, что у них больше не будет детей, родился Люк. Спустя еще четыре года на свет появилась Оливия. Салливаны переехали в дом побольше, чтобы всем хватало места. Новый дом располагался на другом краю городка, и Меган была безутешна. Ведь ее ожидало расставание с друзьями и любимой учительницей.

– Меган, – сказала Аллисон однажды вечером, укладывая дочь спать, – только представь, сколько у тебя появится новых друзей!

Глаза девочки наполнились слезами.

– Я не хочу новых друзей.

– Ты даже не знаешь, сколько нового и интересного тебя ждет, – улыбнулась Аллисон, гладя дочь по голове. – Все к лучшему. У нас начнется новая жизнь. Вот увидишь.

Девочка кивнула, а когда мать вышла из комнаты, разрыдалась.

На новом месте Меган не стала ездить в школу на велосипеде – она решила ходить пешком. Аллисон каждый день провожала ее, одновременно гуляя с маленьким Люком, пока Джим не сказал:

– Нельзя же постоянно водить ее за ручку. Пусть ходит с другими детьми.

На следующий день Аллисон помогла дочери забросить на спину рюкзак с книгами и помахала ей на прощание. В то утро Меган ни с кем не познакомилась, и в школе друзей не завела, поэтому сразу же после звонка сбежала с лестницы и помчалась домой, нигде не останавливаясь. С тех пор она добиралась до школы и домой только бегом. Конечно, Аллисон, глядя на пробежки дочери, сходила с ума, однако Джим только пожимал плечами:

– А может, она родилась, чтобы бегать!

– Бегуны не рождаются с пороком сердца!

– Доктор Гёрц сказал, что сердце у нее сильное. Пусть бегает, если хочет.

Сердце у Меган действительно было выносливым и становилось сильнее день ото дня. Маленькая болезненная девочка выросла в упорную спортсменку.


Застегнув на Оливии последнюю пуговку, Меган приняла душ и привела себя в порядок, стянув волосы в хвост.

– Мама, сегодня соревнования в три часа, – напомнила она, заталкивая в рюкзак книги.

– Мы там будем, в четвертом ряду, – ответил Люк.

– Рядом с рупором! – добавила Оливия.

Чтобы Меган легко могла их найти, мама и брат с сестрой всегда садились на одно и то же место – в четвертом ряду с правой стороны, возле тренера, который выкрикивал команды в рупор.


Я тщательно отмыл каждый дюйм кожи от пальцев до локтей, а потом медсестра помогла мне облачиться в хирургический халат и шапочку и натянуть резиновые перчатки. Доктор Кеннет Джонан, хирург-трансплантолог, сегодня главный. Ассистирует доктор Барри Манн. Доктор Гёрц провел нашу группу в операционную, и мы заняли свои места, затем он что-то прошептал девочке на ухо и ободряюще похлопал ее по коленке. Теоретически мы, студенты, надеялись поучаствовать в операции, но доктор Гёрц не подпустил нас слишком близко, позволив лишь подавать хирургу инструменты.

Время от времени доктор Джонан обращался к нам, не поднимая глаз. Доктор Гёрц несколько раз склонялся к девочке и шептал ей на ухо:

– Все в порядке, Хоуп. Все хорошо.

Новое сердце Хоуп в пластиковом пакете, залитое стерильной жидкостью, лежало в ледяной воде. Операция увлекла меня даже больше, чем я ожидал. При виде крошечного сердца в груди девочки у меня сжалось горло. Доктор Джонан остановил сердце и вынул – распухшее, темно-бордового цвета, потом передал его медсестре, и она положила его на полотенце. Несколько раз сердце дрогнуло и остановилось.

Невероятно! Доктор Джонан взял новое сердце, розовое и блестящее, и вложил его в грудь девочки. Мы внимательно следили, как хирург соединяет сосуды. Через полчаса сердце было на месте. Доктор убрал зажимы, и кровь хлынула в коронарные артерии. Сердце забилось. Мне захотелось подпрыгнуть и издать победный клич, как на стадионе. Я никогда не видел ничего подобного.

– Великолепно, – выдохнул доктор Гёрц, глядя на бьющееся сердце. – Никогда не устану удивляться. – Он похлопал доктора Джонана по спине, и я увидел, что под маской наш наставник улыбается.

Доктор Джонан склонился над девочкой и продолжил работу.

– Зажим. – В операционной повисла тишина. Я поднял глаза и увидел, что доктор Джонан смотрит на меня. Он протянул ко мне руку. – Зажим. – Я оглядел инструменты, боясь выбрать не тот. – Зажим, – повторил доктор Джонан, повернувшись к Уильяму. Тот шагнул вперед и подал доктору инструмент, так и оставшись почти у самого стола.

Во время операции доктор Джонан и доктор Гёрц держались собранно и профессионально. Все относились к доктору Гёрцу с уважением, которого я в себе не находил. Может, он и правда хороший кардиолог… самый лучший.

Вымыв руки, доктор, заведующий отделением, собрал нас, чтобы обсудить пересадку сердца и ответить на вопросы. Я опустил голову и посмотрел на часы – секундная стрелка снова примерзла к циферблату.

– Вам неинтересно, мистер Эндрюс? – поинтересовался доктор Гёрц, и мне стало нечем дышать.

– Интересно.

– Искренне надеюсь, что пациентам вы дарите свое безраздельное внимание. – Он вынул из кармана очки и принялся протирать платком стекла. – Скажите, мистер Эндрюс, вас действительно влечет эта профессия?

– Что, простите?

– Вы изучаете медицину по зову сердца или потому, что так надо?

Я впал в ступор. Доктор Гёрц отчитывал меня при всех, к тому же он явно чувствовал мои неуверенность и страх – не знаю, что поразило меня больше.

– Пора уже разобраться.

Во время операции я проникся к наставнику уважением. Теперь от этого чувства не осталось и следа.

Когда дежурство закончилось, я поплелся на стоянку, едва передвигая ноги. Сил не осталось даже ползти, а машина темнела где-то в дальнем углу, и до нее еще нужно было добраться.

– Купил бы ты новые часы, что ли, – вздохнул Уильям. – Усложняешь себе жизнь.

– Дело не в часах.

– Сегодня – как раз в часах! – усмехнулся он.

Хоть кто-то смеется над моими несчастьями.

– А для тебя медицина – призвание или профессия?

– Вопрос задали тебе, а не мне, – улыбнулся Уильям, застегивая куртку.

Зажав ладони под мышками, я прибавил шагу, чтобы не отстать.

– К чему вообще все эти рассуждения о призвании?

– Не знаю, – пожал плечами Уильям. – Наверное, доктор Гёрц заметил, что иногда ты ведешь себя так, будто обязался стать врачом, обещал кому-то… – Уильям остановился возле своей машины. – Слушай, если хирург просит зажим – дай ты ему зажим! Это же не вопрос жизни и смерти. – Он сел в машину и включил зажигание.

– И что, мы не должны искренне заботиться о пациентах? – крикнул я ему вслед. – Так, что ли?

Уильям махнул рукой и вырулил со стоянки.


В пятницу к концу дня я так вымотался, что мечтал только об одном – добраться до постели и отключиться. По дороге домой я заметил множество автобусов и машин, выстроившихся вдоль зданий университета. Огромные буквы на стенде для объявлений сложились в слова: «Легкая атлетика – кросс». Несмотря на пульсирующую боль в голове, я улыбнулся – писал явно ребенок, буквы у него забавно пошатывались. Я свернул на стоянку, оставил пикап в длинном ряду автомобилей и пошел по лужайке к трибунам. На старте как раз собрались юноши – все подтянутые, мускулистые. Выстрелил пистолет, и зрители – родители и однокурсники атлетов – вскочили на ноги, подбадривая друзей и родственников. Для небольшого соревнования по легкой атлетике толпа собралась изрядная, гораздо больше, чем во времена моего детства, когда я выходил на старт. Много лет назад на таких же трибунах до хрипоты кричали и свистели отец, бабушка и сестра, когда я боролся за первое место в районе.

Первый забег завершился победой атлета из соседней школы. На поле вышли девушки, готовясь мчаться вперед, через луг к рощице вдали. Маленькая девочка в самой гуще толпы вдруг сложила ладошки рупором и что-то крикнула. Я не понял ни слова, но мать смущенно прикрыла ей ладонью рот.

Бегуньи уже мчались по утоптанной земле, вперед вырвалась высокая стройная девушка с коротким хвостиком русых волос. Зрители в унисон кричали ее имя, которое мне никак не удавалось разобрать. Похоже, девушку здесь хорошо знали. Скорее всего, она выступала за сборную университета. Я подскочил и закричал вместе со всеми: «Давай! Давай! Быстрее!» Девушка стремительно удалялась к рощице, не сбавляя шагу. Соперницы изо всех сил старались ее догнать, но безуспешно. Зрители кричали так громко, что почти заглушили комментатора, который объявлял результаты.

– …прибежала на три секунды быстрее, чем в прошлый раз. Промчалась пять километров за пятнадцать минут и двадцать семь секунд, – донеслось до меня сквозь гомон толпы.

Потрясающе. Она пробежала пять километров за пятнадцать минут! Никогда такого не видел. Понятно, почему ее так бурно приветствовали. Это же звезда университетской команды. Я опустился на скамью и оглядел ряды болельщиков. От них исходила та же напряженная, хорошо знакомая мне по участию в похожих соревнованиях энергия. В старших классах школы и в колледже я тоже занимался легкой атлетикой и всегда искал на трибунах папу, бабушку и сестру. Бабушка приветственно сжимала руки над головой, как боксер на ринге. Я смеялся ей в ответ и думал о маме – вот если бы и она смотрела на меня!

Голова разболелась не на шутку, и я отправился домой.


Мишель Норрис, тренер женской команды, перехватила Меган с родными у выхода со стадиона. Она сжимала в руке большой конверт из плотной коричневой бумаги.

– Я не хотела тебя отвлекать перед стартом, – обратилась Мишель к Меган. – Сегодня звонили из Стэнфорда. Тебе предлагают стипендию.

Джим с победным кличем вскинул руки. Меган от смущения лишилась дара речи.

– Это уже второе предложение за последнее время, – заметила Аллисон.

Неделю назад Меган получила такой же конверт из Джорджтауна.

– Возможно, и не последнее, – сказала Мишель. – Не удивлюсь, если скоро позвонят из Университета Колорадо. Они выбирают лучших, а в прошлом году их тренер тебя проглядел, теперь кусает локти. Знает, что упустил лучшую бегунью в стране. – Тренер обняла Меган за плечи. – Самое сложное – сделать правильный выбор.

Меган уставилась на конверт, а Джим схватил дочь под мышки и подбросил вверх, радостно улюлюкая.

– Если бы не вы, меня бы никто не заметил, – выдохнула Меган, обращаясь к тренеру.

– Ты все сделала сама, – ответила Мишель. – Я просто рассказала о тебе кому следует.

Джим снова подпрыгнул от радости, а потом подхватил Меган и принялся трясти ее в воздухе, как тряпичную куклу.

– Вот потому-то мне и не везет, – простонала Меган. – Какой холостяк обратит на меня внимание, если всякие женатики то и дело берут меня на руки?


Лесли Беннетт отвезла Чарли в больницу до того, как Меган вышла на старт. Чарли умолял мать съездить на соревнования, однако дышал так тяжело и с присвистом, что Лесли не поддалась на уговоры. Доктор Гёрц поместил Чарли в палату и оставил на ночь, чтобы понаблюдать за его состоянием. Мальчик принял лекарства и уснул, а Лесли осталась у его постели. В последнее время Чарли спал больше обычного и быстро уставал. Вечером, после работы, к нему приехал отец, Рич Беннетт, и Чарли открыл глаза.

– Пап, ты поезжай домой, – зевнул он. – Я все равно буду спать.

Рич присел у постели и сжал руку сына.

– Ничего. Я посижу тут, – ответил он.

Чарли закрыл глаза и уснул.

Мальчик родился веселым крепышом и даже после всех операций ничем не отличался от обычного здорового ребенка. Когда Рич и Лесли начали встречаться и потом, в первые годы семейной жизни, когда Рич служил в авиации, они, как и многие семьи военных, часто переезжали с одной базы на другую. Уволившись из армии, Рич увез Лесли в городок, где они оба выросли. Это время стало самым сложным в их жизни. Найти работу оказалось непросто, и Рич хватался за любые предложения. В конце концов его взяли водителем грузовика в местную компанию по доставке посылок.

Лесли работала воспитательницей в детском саду, но недавно уволилась – приходилось все чаще возить Чарли в больницу, оставляя его десятилетнего брата Мэтью с дедушкой и бабушкой. Страховка, которую получал по контракту Рич, покрывала только малую часть больничных расходов. Рич подрабатывал где мог, в надежде оплатить быстро множащиеся счета, но сил не хватало. Лесли выглядела гораздо старше своих тридцати пяти лет, усталость и тревога оставили на ее лице заметный отпечаток. Когда-то Лесли любила делать по утрам прическу и приводить себя в порядок, однако, поспав у постели сына на узкой больничной кушетке, наутро о красоте она и не вспоминала.

Меган подошла к сестринскому посту на четвертом этаже и кивнула Клаудии.

– Чарли оставили на ночь, – сообщила ей медсестра.

– Что с ним?

– Поменяли дозу лекарств. Он сейчас спит. Хоуп отлично перенесла операцию. Ее перевели в отделение интенсивной терапии.

Меган на цыпочках вошла в палату к Чарли. Рич и Лесли улыбнулись ей. Меган села на стул и склонилась над маленьким пациентом, стараясь не задеть паутину проводов. Чарли подключили к аппарату, который постоянно измерял сердцебиение, кровяное давление, пульс и уровень кислорода в крови.

– Чарли, – шепнула она. – Я срезала не две секунды, а три! – Меган поцеловала мальчика в лоб. Рич и Лесли ей улыбнулись. – Жаль, что ты не видел. Без тебя я бы не справилась. Спасибо.

– Поздравляем, – сказал Рич.

– Когда следующий забег? – спросила Лесли.

– В четверг.

– Он захочет поговорить с тобой до соревнований.

– Этого-то я и боюсь!

Спустя час Чарли с трудом открыл глаза. Рич и Лесли вздрогнули и склонились над сыном.

– Ты еще здесь, – шепнул Чарли отцу.

– Если надо, я буду ждать вечно.

Этими словами они с Чарли обменивались уже много лет. Услышав знакомый пароль, мальчик улыбнулся и снова уснул.

Глава третья

Кто-то бежит дистанцию, чтобы узнать, кто быстрее. А я бегу, чтобы узнать, у кого сильнее характер.

Стив Префонтейн[8]

Направляясь в комнату отдыха, я прошел мимо палаты Хоуп. Со дня операции по пересадке сердца мы с группой время от времени навещали девочку, но заходили ненадолго, только чтобы проверить, как идет процесс заживления. С ней всегда была мать – Бетти. В палате Хоуп впору открывать цветочный магазин, столько здесь цветов, воздушных шариков и мягких игрушек. Гейб, отец Хоуп, работал в банке неподалеку, и большинство подарков прислали его клиенты, которым он помог оформить кредит. Я остановился у двери и заглянул через окошко в палату. Хоуп заметила меня и помахала рукой, приглашая войти. Девочка лежала на постели, опутанная проводами, а рядом пикали медицинские аппараты. Она улыбнулась, и ее глаза радостно заблестели.

– Даже если не задался день с утра, есть всегда Надежда, – начал я, подбирая на ходу рифмы. – Хоуп[9] улыбнулась и посмотрела на мать. – Ну, а времени в обрез, как вчера – есть всегда Надежда! – Девочка снова взглянула на маму, пряча улыбку. – Если надо настроение поднять – я ищу Надежду! – Я остановился у ее постели. – И не знаю, как бы день провел опять – если б не Надежда! – Хоуп засмеялась, держа мать за руку.

– Доктор Эндрюс! – воскликнула Хоуп. – Вы мой любимый доктор.

– Я пока не доктор, – сказал я, склоняясь к ней. – Я только учусь. На медицинском. Все дело в халате. Смотри. – Я снял белый халат и повернулся кругом. – Я снимаю белый халат и превращаюсь… в бухгалтера! – Я снова продел руки в рукава. – Некоторые думают, что надо учиться в колледже, потом на медицинском факультете, проходить практику… А на самом деле надел белый халат, и все!

Хоуп покачала головой.

– Нет, вы настоящий доктор. И мой самый любимый.

– Как же так? А я? – в дверях показался доктор Гёрц.

– Вы оба мои любимые, – улыбнулась девочка, протягивая к нам ручки. – Только остальным не говорите. Еще обидятся.

Доктор Гёрц приложил палец к губам, обещая хранить секрет. Выскользнув из палаты, я направился к комнате отдыха.

– Вы идете к пациенту? – раздался у меня за спиной голос заведующего отделением, и я обернулся.

– Нет. – Я покачал головой, проклиная себя за то, что не умею думать на полшага вперед.

– Вот и хорошо, – сказал доктор Гёрц. – Пойдете со мной к Чарли Беннетту.

Лучше не бывает. Повезло так повезло. Мне не особенно нравилось ходить за наставником с группой студентов, а уж делать что-то с ним вдвоем и подавно не входило в мои планы.

Когда мы вошли в палату к Чарли, мальчик сидел на кровати и смотрел телевизор. Синие завязки больничной одежды падали ему на плечо. Рядом с Чарли стояла его мать, Лесли. Доктор Гёрц остановился посреди палаты и широко раскинул руки. Он явно ждал от мальчика каких-то слов.

– Пока бьется, – только и сказал Чарли.

– Болит? – Врач присел на край его кровати.

– Нет.

Доктор Гёрц притворился, что рисует в истории болезни Чарли огромный крест, как будто отмечая правильный ответ, и Чарли расхохотался.

– А как дышится?

– Отлично, – ответил мальчик.

Два больших креста. Даже Лесли улыбнулась.

– Сон в норме?

– Да.

Врач поставил огромный восклицательный знак с круглой точкой. Разговор доктора с маленьким пациентом произвел на меня неизгладимое впечатление. Весело покачивая планшет на коленке, заведующий послушал сердце мальчика, измерил давление и пульс.

– Ты всем доволен? – спросил доктор Гёрц. – Кормят вкусно?

– Мороженое не дают, – пожаловался Чарли.

Лесли рассмеялась и встала.

– Это я попросила не давать ему мороженое. Не знаю, можно ли.

– Давай я разрешу тебе мороженое, а ты останешься в больнице еще на одну ночь. Мы проверим, подходят ли тебе новые лекарства. Идет? – склонившись к мальчику, спросил доктор Гёрц.

Чарли кивнул, хотя все в палате знали, как сильно ему хотелось домой.

Из угла, где стоял телевизор, донесся ужасающий рев – борец медвежьим ударом свалил противника на пол.

– За кого болеешь? – спросил я Чарли, показывая на экран.

– За Айсберга, – не раздумывая, ответил мальчик.

– Да ты что! Он же растает! – в отчаянии воскликнул я. – Скала каждый раз его побеждает, разбивает на куски!

Чарли выпрямился на кровати и нахмурился, с хрустом сжав кулачки.

– Вода превращается в лед и замораживает скалы!

Я пожал плечами, как будто его ответ меня не убедил.

– А лед тает и превращается в воду. И что остается? Угадай! Скала, конечно!

– Он вас переспорит! – рассмеялась Лесли.

Доктор Гёрц погладил мальчика по растрепанным волосам и встал.

– Мороженое скоро принесут. Жди.

Чарли помахал нам, и я улыбнулся ему на прощание.

– Не знал, что вы интересуетесь борьбой, – сказал мне в коридоре заведующий.

– Я и не интересуюсь. Слышал как-то об одном парне по прозвищу Скала.

Доктор Гёрц направился в следующую палату, и я зашагал рядом с ним.

– Натан, я видел, как вы общаетесь с пациентами, особенно с детьми. У вас особый дар. Этому нельзя научить. – Может, мне показалось, но он только что меня похвалил.

– Можно обучить медицине, – продолжил доктор Гёрц, – но не общению с больными. Это врожденное – либо есть, либо нет. Вы, Натан, часто принимаете жалобы пациентов слишком близко к сердцу… – Он сложил руки на груди и посмотрел мне в глаза. – Я видел, как дети смотрят на вас – они вам доверяют. Скажите, вы не задумывались о выборе специальности? Не хотите стать врачом-педиатром или даже детским кардиологом?

– Не задумывался, – честно ответил я.

– А вы подумайте. Можете пройти дополнительную практику у меня в кардиологии.

От этих слов доктора Гёрца я будто оглох. Я видел, как шевелятся его губы, но не слышал и не понимал ни слова. Дополнительная практика в кардиологии? С ним? Нет, спасибо.

– На следующей неделе меня переводят к доктору Хейзельману, – отрывисто произнес я.

– Что ж, хорошо. – Доктор Гёрц и бровью не повел. Он зажал планшет под мышкой и добавил: – Если понадобится моя помощь – обращайтесь.

Заведующий скрылся за поворотом, а я застыл посреди коридора. Потом привалился к стене и закрыл глаза. А вдруг я ошибся? Может, сказать Питеру, что я передумал, и остаться в группе доктора Гёрца? Выбросив из головы эту бредовую мысль, я направился к сестринскому посту.


К группе доктора Хейзельмана в хирургии, в отделении срочной медицинской помощи, меня приписали уже на следующий день, гораздо быстрее, чем я рассчитывал. Я начал практику на новом месте в конце октября. Мне предстояло проработать в неотложке два месяца, и я с головой погрузился в новые обязанности. Наверное, хотел доказать Питеру и себе, что не зря ушел из кардиологии.

В первый же день доктор Хейзельман провел при нас экстренную операцию по удалению камней из желчного пузыря.

– Многие женщины ее возраста сталкиваются с болезнью желчного пузыря, – говорил он, не отвлекаясь от пациентки. – Как вы думаете, почему?

– Существует четыре основные причины, – первой подала голос Мелани, наша выскочка. – Камни в желчном пузыре чаще всего образуются у женщин старше сорока лет, с лишним весом, в детородном возрасте. Камни также часто образуются при беременности. Наша пациентка не беременна, однако остальные параметры совпадают.

Доктор Хейзельман одобрительно кивнул. Мелани прижала к груди планшет и вздохнула, восхищенная своим непревзойденным умом.

Спустя несколько дней медсестра попросила меня зайти в палату к пациенту, который жаловался на боли в нижней части спины. Мне предстояло провести предварительный осмотр, прежде чем за больного возьмется врач. Когда я вошел в палату, пациент, мужчина шестидесяти шести лет, постанывая, потирал поясницу.

– Добрый день, мистер Славик, – сказал я. – Меня зовут Натан. Я проведу предварительный осмотр.

Мужчина наклонился вперед и снова застонал.

– Вы врач?

– Нет, я студент-медик.

– Позовите врача. Настоящего. Очень больно. Я больше не могу!

Я подошел к пациенту, чтобы начать осмотр, и остановился. Нас два года учили проявлять искренний интерес к каждому больному. Штатный врач или врач-ординатор иногда не в состоянии уделить пациентам достаточно времени, и наша роль как раз в этом – разговаривать с больными, располагать их к себе. Нам без устали повторяли, что тщательно проведенный предварительный осмотр очень важен, однако с этим пациентом что-то было не так.

– Он раньше никогда не жаловался на боли, – сказала его жена с грустью.

Я попытался прослушать брюшную полость мужчины, но он схватил меня за руки и попытался оттолкнуть. Когда тебя дергают из стороны в сторону, стетоскопом много не наслушаешь.

– Сейчас позову врача, – сказал я.

Помочь мне вызвался доктор Рори Ли, которого я обнаружил на сестринском посту.

– Жалобы на боль в нижней части спины, – сказал я доктору Ли, входя за ним в палату к Славикам.

Рори приставил стетоскоп к брюшной полости мистера Славика, свободной рукой пощупал его живот и тут же толкнул каталку с пациентом к двери, выкрикивая приказы дежурной медсестре. Я поспешил следом за доктором.

– Звони в операционную. Скажи, у нас пациент – аневризма брюшной аорты на грани разрыва.

– Куда вы его? – спросила миссис Славик, когда мы остановились у лифта.

– Будем срочно оперировать, – ответил Рори, заталкивая каталку в кабину.

– Что с ним? – успела она крикнуть в закрывающиеся двери.

Медсестра вложила мне в руки планшет с новой историей болезни, однако я даже не взглянул на нее. Спотыкаясь, я вышел на улицу и присел у стены. Ужасный день. Конечно, прятаться глупо, но я едва держался на ногах. Время тянулось очень медленно. Прошло минут двадцать или почти час. Не знаю, сколько я сидел, съежившись у стены, пока меня не нашел Рори.

– Он умер? – спросил я.

– Нет.

– Я не слышал, как кровь пульсирует в аорте.

– Тебе не хватает опыта, – заметил доктор Ли. – Нельзя прочесть о чем-то в книге, а потом с первого раза поставить верный диагноз.

– Мистер Славик жаловался на нестерпимую боль, – сказал я. – Какой же я врач, если не могу понять источник боли. Он мог бы умереть. Он бы умер, если бы не ты.

– Натан, если мы не можем быстро выявить источник боли или если пациент умирает, это не значит, что виноват врач. Когда я на третьем курсе проходил практику в интенсивной терапии, у меня за одну ночь умерли четыре человека! Прошлой ночью двое умерли в отделении неотложки. Иногда такое случается, даже если мы все делаем правильно. Не все больные поправляются и при самом лучшем уходе – постарайся это осознать. Люди умирают – прими как данность. Мы делаем, что умеем, но не все зависит от нас. – Рори посмотрел на дорогу, по которой к больнице один за другим подъезжали автомобили. Помолчав, он спросил: – Натан, может, тебе сделать перерыв в учебе? Закончишь практику позже.

Одно дело признаться Рори, что я не оправдываю ожиданий, и совсем другое – узнать, что он со мной согласен.

– Возьми академический отпуск. Проветри мозги, – предложил доктор Ли. Я молча смотрел на него, чувствуя, как стекают по спине струйки пота. – Не ты первый… Многие так делают.

Я не знал, что сказать.

– Что ты посоветуешь, Рори? – спросил я.

Он покачал головой и отвел взгляд.

– Ты прекрасный врач, Натан. Умный, много знаешь, вот только слишком боишься дать неправильный ответ. Ты отлично ладишь с пациентами, лучше всех в группе. Однако ты слишком строг к себе, особенно если пациент умирает. Люди умирают, Натан, и никто, даже самый лучший в мире доктор ничего не может поделать.

В тишине я слышал собственное дыхание.

– В твоих метаниях нет ничего плохого, – продолжил Рори. – Возможно, это знак, и тебе стоит на время оставить медицину. Возьми отпуск, вернешься, когда решишь, подходит ли тебе эта профессия. – Он встал. – И все же я надеюсь, что ты разберешься со своими тараканами и найдешь правильный путь, увидишь свое предназначение.

Похлопав меня по плечу, Рори вернулся в больницу. А я остался сидеть и думать – что делать и как жить дальше.

Вечером, посидев перед телевизором, перещелкивая с канала на канал, я отправился к Уильяму. По моим расчетам, даже если он уже поужинал, все равно не откажется перекусить еще разок, с его-то габаритами. Я не ошибся. Уильям был рад прогуляться в пиццерию на углу.

– Как денек в неотложке? – спросил он, натягивая шерстяную шапку.

– Не спрашивай.

– Кого-то стошнило?

– Если бы только стошнило… там столько разного натекло.

Уильям притворно захихикал.

Студентов-медиков в пиццерии было битком, но каким-то чудом в этой толпе меня разглядела Мелани, наша выскочка, и приветственно замахала руками. Мелани – перфекционистка в крайнем проявлении, она всегда и во всем стремится быть лучше всех. И не просто лучше, а гораздо лучше. Она честолюбива, слишком общительна и невероятно назойлива – мне бы и в голову не пришло пригласить ее на ужин.

– Мы ее не видим, – сказал я Уильяму, глядя в противоположную сторону.

Однако было поздно. Мы заказали пиццу и обменялись всего парой слов, когда подлетевшая Мелани забросала нас вопросами и рассказами о пациентах, осмотрах и докторе Хейзельмане. Говорить о больнице мне хотелось меньше всего, и я надеялся, что Уильям меня поддержит.

– Вы только подумайте, сколько всего мы делаем! – воскликнула Мелани. – Случаются просто потрясающие дни, и ни один не обходится без чего-нибудь необыкновенного. Невероятно, правда?

– Да, необыкновенного больше раз в десять, чем в обычной жизни, – кивнул Уильям, растопырив все десять пальцев.

Я искоса посмотрел на приятеля, и он улыбнулся.

– Мне иногда не верится, сколько всего мы узнаем и как быстро учимся, правда? – снова спросила Мелани.

Я молча кивнул.

– А мне не верится, какой я, оказывается, умный, – ответил Уильям.

Я укоризненно взглянул на него, надеясь слегка остудить его пыл, но безуспешно. Уильям развлекался напропалую.

– Натан, можно тебя кое о чем спросить? – снова начала Мелани.

– Конечно.

– Ты доведешь когда-нибудь осмотр до конца спокойно, без истерик? Или для тебя это на грани фантастики?

Она от души расхохоталась и так широко раскрыла рот, что я заметил у нее в зубе мудрости серебристую пломбу. От этого вопроса и от ее смеха у меня по спине побежали мурашки. Принесли пиццу, и Уильям сменил тему. Весь ужин он подробно рассказывал о своей бабушке, служившей медсестрой в армии во время Второй мировой войны. Однажды, по его словам, ей пришлось самой ампутировать солдату ногу, потому что докторов поблизости не оказалось. Мелани он больше не дал вставить ни слова.

– Спасибо, что не отдал меня на растерзание Мелани, – поблагодарил я приятеля по дороге домой.

– Не за что. Она, в сущности, безобидная, обычная болтушка.

– Не знал, что твоя бабушка была медсестрой на фронте.

– На самом деле она была прачкой и всю жизнь провела в Филадельфии.

Я уставился на него, раскрыв рот.

– Мелани не единственная, кто умеет жонглировать словами. Если надо пустить пыль в глаза – обращайся.

В квартире я рухнул на диван, прокручивая в голове вопрос Мелани. Когда мы с отцом ловили рыбу, он иногда на меня злился. Я, бывало, перегибался через борт лодки и звонко шлепал ладонью по воде. Отец, не повышая голоса, говорил:

– Натан, ты или рыбу лови, или сматывай удочки.

Наверное, пора решать: остаться на медицинском и закончить курс или бросить университет и начать все сначала.

Глава четвертая

Когда принимаются наиболее важные решения в жизни, фанфары молчат. Судьба вершится в тишине.

Агнес де Милль[10]

На другой день после работы я забрал в кондитерской торт, который заказал утром. Он был покрыт белой глазурью, украшен желтыми лилиями из сладкого крема, а слова «С днем рождения, бабуля!» ярко зеленели в самой середине. Бабушка переехала к нам незадолго до маминой смерти. После смерти дедушки она хотела съездить с одной из своих сестер в круиз, но когда мама заболела, бабушка отдала свой билет другой сестре, которая жила в Фениксе, и переехала к нам.

– Я не хочу, чтобы о Мэгги заботились чужие люди, – сказала она моему отцу. – Это моя дочь. Когда тебя нет дома, за ней буду присматривать я.

С тех пор бабушка и жила с нами.

Дверь мне открыла Лоррейн, бабушкина подруга, одетая по случаю праздника в разноцветный брючный костюм, расшитый туканами и другими тропическими птицами. Завершали ансамбль розовые кеды. Лоррейн дружила с бабушкой уже много лет – они обе обожали бейсбол.

Лоррейн болела за команду «Атланта Брейвз», но никто не мог понять, почему она ее выбрала. Бабушка всегда поддерживала самую слабую команду сезона или противников Атланты.

Когда по телевизору показывали игру, Лоррейн с бабушкой разыгрывали целый спектакль. Бабушка просила подругу не сквернословить при детях, и Лоррейн подчинялась ровно до тех пор, пока судья не удалял с поля игрока ее любимой команды.

– Лоррейн! Здесь мои внуки! Не смей так выражаться! – стыдила ее бабушка.

Однако та, позабыв обо всем, ругала судей на чем свет стоит.

– Подумай о детях! – кричала бабушка.

Лоррейн оборачивалась к нам, смущенно улыбаясь.

– Простите, зайки! – говорила она.

Мы с сестрой, расхохотавшись, убегали из комнаты. Стоило нам выйти за дверь, как неистовая болельщица разражалась новой порцией ругани.

Лоррейн чмокнула меня в щеку и посмотрела на большую белую коробку, которую я держал в руках.

– Натан, ну зачем было тратить деньги на торт? – укоризненно воскликнула бабушка, когда я вошел на кухню.

Рейчел уже вернулась из колледжа и помогала бабушке.

– Бабуля, тебе семьдесят семь лет. Торт стоит пятнадцать долларов. Пятнадцать разделить на семьдесят семь – получается, что в год всего несколько центов. Я вполне могу себе это позволить.

От плиты тянулся знакомый аромат.

– Ой! Лазанья! – воскликнула бабушка, всплеснув руками. – Надо подставить еще один противень, не то сыр закапает всю духовку! – И она направилась к плите, не очень уверенно ступая на левую ногу – бабуле недавно заменили тазобедренный сустав.

– Лазанья – это любимое блюдо Натана! – напомнила Рейчел. – Сегодня твой день рождения. Разве нельзя подать на стол то, что любишь ты?

– Я всю жизнь только и делаю, что ем, – проворчала бабушка, подсовывая противень под лазанью, на которой плавился сыр. – Я уже столько вкуснятины напробовалась, а вот вы наверняка давно не ели как следует.

Бабушку не проведешь. В последние месяцы я довольствовался сэндвичами на бегу. Усмехнувшись своим мыслям, я принялся накрывать на стол.

– Подожди, – остановила меня бабушка. – Присядьте на минутку, – сказала она нам с Рейчел. – Хочу вам кое-что сказать. – Ее глаза заблестели. Бабушка явно что-то задумала.

Мы с Рейчел сели, и бабушка вместе с Лоррейн опустились на стулья напротив нас.

– Я подыскала вашему отцу жену. – Бабушка хлопнула ладонью по столу и рассмеялась. – И представьте – он даже не подозревает, что я затеяла! – Она снова хлопнула по столу, гордясь тем, как удачно провернула тайную операцию.

– Кто же это? – Мне стало любопытно.

Бабушка склонилась к нам и ответила шепотом, как будто кухня кишела шпионскими устройствами и нас подслушивали.

– Ее зовут Лидия, мы познакомились в церкви. У нее трое взрослых детей и один внук. Она вдова, муж умер пять лет назад. В воскресенье, перед службой, она села со мной рядом, и мы разговорились. С тех пор она всегда садится на то же место, и мы болтаем. Представьте: она у меня по левую руку, а ваш отец по правую. Я – единственная преграда между ними. Но это ненадолго.

– Какая она? – спросила Рейчел.

– Прелесть какая милая. – Бабушка задумалась. – Иногда, потеряв супруга, люди черствеют душой, а она очень добрая… Твой отец такой же. Не знаю, как вы, а я считаю, что надо, по крайней мере, дать им шанс.

– Она симпатичная? – поинтересовался я.

– Да, но до вашей мамы ей далеко.

Сколько я себя помню, до нашей мамы всем было далеко.

– И вот что я придумала, – продолжила бабушка. – Лидия каждую неделю садится в церкви на одно и то же место. И ваш отец садится на одно и то же место. А я всегда между ними. На следующей неделе я просто не приду на службу! И тогда Лидия спросит вашего отца, куда я пропала, а он ответит, что я разболелась, и не успеем мы и глазом моргнуть, как зазвонят свадебные колокола! – Зазвенел кухонный колокольчик, напоминая, что лазанья готова, и бабушка подскочила.

– Сиди, бабуля, я сам достану, – опередил я, открывая духовку.

– И не вздумайте сказать отцу, что я задумала, – заворчала у меня за спиной бабушка. – Хочу хоть раз сохранить свой план в секрете.

Наверное, надо было рассказать бабушке о моих сомнениях по поводу медицинского факультета, но мне не хотелось ее беспокоить. Она непременно вообразит самое худшее. Бабушка изо дня в день смотрела бесконечные телешоу и наверняка ответила бы что-то вроде:

– Знаешь, Натан! Вот одна девушка бросила медицинский, и ее застрелили на стоянке возле универмага. А не бросила бы, ничего бы не случилось.

Или по-другому:

– Недавно в порту нашли одного юношу, он жил там с пьяницами, совсем опустился. Представь себе, бросил медицинский!

И я решил подождать, пока соберется вся семья.

Вернулся отец, а за ним тянулся знакомый запах автомастерской. После работы от него всегда пахло машинным маслом и бензином. Папа много лет работал в одной и той же мастерской, с тех пор когда меня еще на свете не было. Хозяева – братья Карл, Майк и Тед Шейверы – относились к отцу хорошо, а когда мама заболела, даже оплачивали ему те дни, когда он не мог выйти на работу. Папа любил мастерскую. Пожалуй, ему и в голову не приходило искать ни другую работу, ни другую жену.

За ужином я старался увести разговор подальше от моей практики в больнице и дразнил Рейчел, спрашивая, когда она познакомит нас со своим женихом.

– А где длинная очередь из милых девушек, которые жаждут пойти с тобой на свидание? – парировала сестра. – То-то и оно! Гуляют с другими!

– Хоть бы кто-нибудь из вас завел жениха или невесту, – вздохнула бабушка, пристально разглядывая ничего не подозревающего отца.

После ужина мы пусть не очень стройно, зато от души спели «С днем рождения тебя!». Бабушка задула свечи на торте, и я положил перед ней подарок.

– Натан, не трать на меня деньги, сколько раз я тебе говорила?!

Я забавно уставился на нее и принялся резать торт. Бабуля разорвала упаковку и достала деревянную коробочку с выгравированными на крышке лилиями.

По совету бабушки, мы с Рейчел давно писали маме письма: в день ее рождения, на Рождество, в День матери… Иногда мы писали ей просто так, о всяких пустяках. Бабушка собирала наши письма в коробки из-под обуви, обязательно помечая их: «Письма для Мэгги».

Когда мне было девять лет, я написал вот что:

«Дорогая мама,

больше всего я люблю жевать в школе на переменах сырные палочки. Еще мне понравился фильм «Инопланетянин». Жаль, что мы с тобой не сможем посмотреть его вместе.

Я тебя люблю.

Натан».

Картонные коробки постепенно заполнялись письмами. Я часто видел, как бабуля заботливо складывала наши каракули, читая короткие и длинные письма у себя в комнате. При виде деревянной коробки с надписью «Письма для Мэгги» бабушка едва не расплакалась. Она подняла крышку и взяла письмо, которое я оставил для нее на дне коробки.

Эти строки я написал утром:

«Дорогая мама,

сегодня бабушке исполнилось семьдесят семь лет. Когда я принес ей подарок, она смахнула слезы, а когда прочла это письмо – заплакала опять.

Она любит тебя очень сильно, и я тоже.

Натан».

Бабушка рассмеялась, вытирая глаза салфеткой, и легонько шлепнула меня по руке за то, что довел ее до слез. Она принялась было собирать тарелки, но отец ее остановил.

– Мы с Натаном все уберем, – сказал он. – Иди с Рейчел в гостиную.

Бабушка не послушалась.

– Ты всегда убираешь посуду, – возразила она. – Сегодня я сама. А ты посиди с детьми.

Отец забрал у нее вилки и ложки и отвел в комнату, усадив в кресло у камина.

– Ты готовишь, я убираю. Такой уговор, – напомнил он.

Я смотрел на них с улыбкой. Этот разговор повторялся при мне сотни раз. Я быстро счистил остатки еды в ведро и подал тарелки отцу, чтобы он поставил их в посудомойку.

– Как дела в больнице? – поинтересовался он.

– Отлично!

Отец расставил посуду по-новому, чтобы освободить побольше места.

– Ладно, с посудой разобрались, – сказал он, забирая у меня стаканы. – Рассказывай, как дела в больнице. На самом деле. – Опершись о стол, отец смотрел мне в глаза и ждал честного ответа.

– Скажи, тебе никогда не хотелось сменить профессию, стать не автомехаником, а кем-то другим? – спросил я.

Он засмеялся и закрыл посудомойку.

– Конечно, а как же… Копаюсь иногда в моторе, а мысли так и крутятся.

– Почему же ты не ушел?

Отец пожал плечами и налил в раковину воды, добавив жидкое мыло.

– Не знаю. Временами жаль, что мне не хватает деловой смекалки, не то открыл бы свою мастерскую. Хотя вряд ли из меня выйдет хороший хозяин. – Он поставил кастрюлю сушиться и потянулся за сковородой с остатками пригоревшего соуса. – Я могу разобрать и собрать мотор любого автомобиля. Не знаю, зачем мне это… Разве что так я зарабатываю деньги, чтобы содержать семью. За долгие годы в мастерской я познакомился со многими клиентами, ко мне обращаются, если нужна помощь. Приходят пожилые пары и одинокие матери, которые точно знают, что я их не обману. Быть может, мое предназначение в том, чтобы помогать таким людям.

Я вспомнил, как часто отцу звонили: то у пожилой соседки не заводился мотор, то у одинокой женщины ломалась машина посреди дороги. Он собирал инструменты и спешил на помощь. Иногда отец брал меня с собой. Часто он платил за недостающие детали из своего кармана. Закончив ремонт, отец захлопывал капот, вытирал руки и смотрел вслед отъезжающему автомобилю. А я, сидя в нашем пикапе, не сводил с него глаз. Что бы делали без моего отца водители сломанных машин?

– К тому же не будь я механиком, я никогда не встретил бы твою маму. Наверное, всему есть причина. – Он отжал губку для посуды и вытер стол. – А что, ты хочешь стать автомехаником?

Я покачал головой.

– Я больше не знаю, кем хочу стать…

Я ждал долгой и нудной лекции, ждал, что отец вскинет руки отчаянным жестом и спросит, не сошел ли я с ума, однако ничего такого не последовало. Если он и расстроился, услышав мои слова, то никак этого не показал. Все советы и проповеди отец оставил при себе.

– У каждого в жизни есть предназначение, – заметил он. – Когда-нибудь ты найдешь и свое.

– Похоже, такое время пришло, – сказал я, с ужасом представляя дальнейший разговор.

Отец выключил свет на кухне, и мы вернулись в гостиную. Он сел в свое глубокое кресло, а я опустился на диван рядом с сестрой, надеясь на поддержку с ее стороны.

– Мне надо двигаться… – начал было я.

Бабушка тут же вскочила и направилась на кухню.

– Я приготовила тебе кое-что с собой. – Она вернулась с целой охапкой пластиковых коробочек и поставила их мне на колени. – Вот, хоть недельку поешь нормально.

– Гм, – прочистил я горло. Если разговор начинается с «гм» – жди беды. – Вчера наш ординатор кое-что мне сказал. – Все трое внимательно смотрели на меня, уже догадавшись по моему голосу, что новость я принес невеселую. – Он предложил мне оставить медицинский, уйти в академический отпуск.

– Что еще за сумасшедший нашелся? – взвилась бабушка.

– Он не сумасшедший, просто ординатор в нашей группе.

– Почему он предложил тебе уйти из медицины? – спросил отец.

Я заерзал на диване, башня из коробок с едой угрожающе наклонилась.

– Что-то у меня не получается, папа. Не пойму почему.

Все молчали, только телевизор нудно вещал в тишине. Бабушка посмотрела на отца, который с начала разговора не сводил с меня глаз.

– Ты передумал становиться врачом или как? – спросил он.

– Не знаю. – Я уставился в пол, надеясь, что выгляжу не слишком глупо.

– Скажи тому ужасному доктору, что он своими советами сводит тебя с ума, – потребовала бабушка. Она кивнула отцу, как будто передавая ему эстафету в разговоре.

– Бабуля, он сказал, что из меня выйдет хороший врач.

– Так в чем же дело? – Она в гневе воздела руки. – Люди всю жизнь ищут, чем бы им заняться, как найти себе применение, а ответ вот он – у них под носом! Делай то, что у тебя получается!

– Но у меня не получается…

– Чепуха! Ты прекрасно справляешься, – заявила бабушка.

– Выходит, этот ординатор предлагает тебе бросить медицину и… что потом? – спросил отец.

– Может, перейду на работу в лабораторию, займусь исследованиями или подыщу место в администрации.

Отец молча кивнул. Бабушка хлопнула по подлокотникам кресла-качалки и качнулась взад-вперед. Она явно ожидала от отца других слов.

– У тебя был один путь – стать врачом, – заявила она. – С самого твоего детства я знала, что из тебя выйдет отличный доктор.

Напрямую мне ничего не сказали, однако я чувствовал, что родные расстроены. Как же так? Доучился до третьего курса – и бросаю медицину? Мы старательно не смотрели друг на друга.

– Вот что, – наконец произнес отец. – Скоро праздники. Сначала День благодарения, а там и Рождество. Многие врачи уйдут в отпуск, и ты очень пригодишься на своем месте, в больнице. Отработай практику до конца и подумай, как поступить.

Медицинская практика в больнице заканчивалась двадцать третьего декабря, потом нас отпускали на каникулы. К тому времени я должен принять решение.

Направляясь домой, я вздохнул с облегчением. По крайней мере, я поделился своими мыслями и планами с родными, и отец дал мне хороший совет. Надо отработать до конца, так будет честно. Оглядываясь назад, я понимаю – оставь я тогда медицину, займись чем-то другим, моя жизнь не перевернулась бы с ног на голову. Отец был прав – на все есть причина.

Глава пятая

В жизни нам встречаются только необыкновенные люди.

Клайв Льюис[11]

Меган проснулась раньше всех, побежала в парк и принялась разминаться возле огромного дуба. Уже скоро… А вот и она! Меган наклонилась, будто проверяя, хорошо ли завязаны шнурки, а бегунья в неоновой бейсболке нажала на кнопку секундомера и помчалась вперед. Меган подскочила и бросилась вдогонку. У спортсменки в бейсболке ноги длиннее, она сильно отталкивалась от земли, бежала плавно и быстро. Меган напрягла все силы, ускоряя бег.

Бегунья постепенно перешла на шаг и направилась вверх по холму, к выходу из парка. Меган потрясла руками и ногами и медленно прошлась вдоль озера, прежде чем рухнуть на землю. «Наконец-то! Получилось!» – смеялась она, катаясь по траве.


Когда Меган вошла в палату, Чарли выключил телевизор. Сегодня в больнице устраивали парад в честь Хэллоуина, и Меган нарядилась в костюм футболиста. Чарли тоже участвовал в параде – Меган собиралась толкать его кресло на колесиках.

– Ты бегала утром в парке? – не теряя времени на приветствие, спросил Чарли.

Меган кивнула.

– А она? – Меган снова кивнула.

– Ты ее обогнала?

Меган виновато опустила голову.

– Ох, ну ладно, – разочарованно протянул Чарли. – В следующий раз.

Меган взглянула на него и улыбнулась.

– Да.

Чарли присвистнул и взмахнул руками.

– Я так и знал! Следующая остановка – Олимпийские игры!

– Сегодня у нас следующая остановка – парад в честь Хэллоуина! Надевай костюм. К тому же как я буду тренироваться, если ты лежишь в больнице? Чтобы выступить на Олимпиаде, мне нужен первоклассный тренер, который будет со мной на стадионе.

– Я выберусь, меня уже почти выпустили, – сказал Чарли, похрустывая пальцами.

– Прекрати, – поморщилась Меган. – Так у тебя руки вырастут, как у гориллы или у сумасшедших рестлеров.

Родители Меган и брат с сестрой приехали в больницу пораньше, чтобы помочь организовать праздник. Люк был в костюме пожарного, а Оливия бегала по кардиологии в красных лосинах и в черной шляпке с белой веревкой, торчавшей сверху.

Меган привезла Чарли кресло-каталку. Мальчик оделся в костюм Чарли Чаплина. Лесли с гордой улыбкой смотрела на сына. Чарли устроили в кресле, и Меган покатила его в отделение педиатрии по коридорам, заполненным детьми и взрослыми. Врачи и медсестры выстроились вдоль стен и аплодировали детям в костюмах диснеевских персонажей, ужасных чудовищ и супергероев. Студенты-медики прятались в пустых палатах с кульками конфет, чтобы ответить на традиционное «сладость или гадость».

Я стоял за дверью и ждал. Вот из коридора постучали, и я открыл. На меня смотрели маленький мальчик в костюме пожарного и девочка с торчащей из шляпы веревкой. Я попытался угадать, кого изображает девочка.

– Ты кто?

– Петарда, – гордо улыбнулась она.

Ее мать, стоявшая рядом, кивнула.

– Да? Я думал, что петарды очень громкие и от них болит голова, но ты совсем другая – тихая и очень красивая. – Девочка смущенно открыла рот и вцепилась в мать. – Как тебя зовут?

– Оливия.

Я положил ей в сумку пригоршню конфет.

– Подходящее имя для принцессы. Ты случайно не принцесса?

Оливия покачала головой и уткнулась в мамину юбку. Женщина поблагодарила меня за конфеты, и они с дочерью направились к следующей двери. Оливия оглянулась и крикнула:

– Как тебя зовут?

– Натан.

– Пока, Натан! – весело ответила она.

Откуда мне было знать, что эта малышка запомнит мое имя, подтвердив тем самым, что иногда Господь посылает нам крошечных вестников, чтобы указать на что-то очень важное.


На следующее утро я натянул свитер с капюшоном и спортивные штаны. Потом позвонил Уильяму и позвал его на пробежку. Сначала Уильям отказался. Он ненавидел бег. Я его все же уговорил, и вскоре он стоял передо мной в коротких ярко-оранжевых шортах, надетых поверх спортивных леггинсов. Я недоуменно оглядел приятеля. Новая шуточка?

– Что-то не так? – спросил Уильям. – Настоящие спортсмены всегда бегают в шортах поверх леггинсов.

– Вообще-то нет.

– Клянусь, я видел точно такие же на каком-то знаменитом бегуне. Назови мне пару олимпийских чемпионов, и я скажу, кто из них позировал журналу в таком костюме.

Я рассмеялся и взял ключи от машины.

– Ни один известный бегун никогда такое не наденет!

Уильям посмотрел на себя в зеркало и вышел следом за мной.

– Все равно я похож на Шафта! – крикнул он мне в спину.

– Даже Шафт в таких трусах не вышел бы из дома, – усмехнулся я, усаживаясь за руль пикапа.

Мы приехали в парк и вышли на беговую дорожку.

– Подожди, друг, – придержал меня Уильям. – Не спеши. Куда нам торопиться?

Я покачал головой. Уильям присел и развязал шнурки.

– Что-то попало в кроссовку. Ты беги, я догоню.

Похоже, Уильям на сегодня уже набегался.

Я несколько раз обежал озеро, заставляя ноги двигаться все быстрее, чувствуя, как по спине струится пот. Хорошая пробежка всегда помогала мне успокоиться, отогнать дурные мысли, вот только в последнее время расслабиться становилось все труднее. Я бежал и удивлялся про себя, почему мы с отцом такие разные. Этот вопрос я задавал себе с детства.

Помню, однажды я даже написал об этом маме. Мне тогда было лет десять.

«Дорогая мамочка!

Когда я вырасту, то хочу стать похожим на папу и работать с ним вместе в мастерской. Иногда он дает мне поиграть с гаечными ключами и домкратами, и у меня здорово получается!

Я тебя люблю.

Натан».

Я рассмеялся. Работать в гараже было бы гораздо легче, чем учиться на врача. Мне часто говорили, что я напоминаю отца, такой же неторопливый и рассудительный, но я чувствовал, что характер отца куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Часто, просыпаясь по ночам, я видел в гостиной свет. Подкравшись к двери, я находил там отца. Он в одиночестве листал семейные альбомы с фотографиями, смотрел на маму. Время от времени он откидывался на спинку дивана и закрывал глаза. Я воображал, что отец исчезает в таинственных провалах во времени, где фотографии оживают, где мама снова смеется. Иногда я на цыпочках входил в комнату и садился рядом с ним, однако чаще всего возвращался в кровать, не показываясь ему на глаза. Даже в детстве я понимал, что для отца эти мгновения священны, и он выбирал время, чтобы побыть с мамой наедине.

– Бог не забрал твою маму на Небеса, – говорил он, эхом повторяя мамины слова. – Он ее принял. Ты чувствуешь разницу?

Наверное, он пообещал маме, что будет объяснять мне это до тех пор, пока я действительно не пойму. Однажды в субботу отец чинил возле нашего дома машину Лоррейн, и соседка упомянула, что Господь забрал маму на Небеса.

– Он не забрал маму, – возразил я. – Он ее принял.

Отец выглянул из-под машины и посмотрел мне в глаза. В тот день он вздохнул с облегчением. Я понял то, что он так долго пытался мне втолковать. И отец был прав. Я знал, что Господь не наказывает нас болезнями, потому что Он любит всех. Перед смертью мама рассказала мне об этой любви. А когда ее не стало, отец неустанно показывал мне божественную любовь, хоть и не мог объяснить все так красиво, как мама. И все же я не понимал, почему ей пришлось умереть, почему нельзя было иначе.

– Бог очень любил твою маму, – говорил отец, когда я, проснувшись посреди ночи, бросался к нему за утешением. Мне часто снились кошмары, я видел во сне, что умираю. – Он любил твою маму так сильно, что прекратил ее страдания, – объяснял отец.

Он разрешал мне лечь с ним рядом и целовал в макушку.

– Спи, – говорил он.

Я честно пытался уснуть, но обычно просто лежал с открытыми глазами и думал о маме. Если Бог знал, что она заболеет, почему Он не вылечил ее? К чему молиться, если люди все равно умрут? Почему умирают те, кого мы так любим? И сколько бы я ни задавал себе эти вопросы, ответа я не дождался. Я лишь понял, что мне никогда не стать сильным, как отец.

Уильям преградил мне дорогу, отвлекая от грустных мыслей.

– Куда ты так несешься? – спросил он, разминая мышцы. – За тобой кто-то гонится?

– Эй, чемпион, – подмигнул ему я, – давай кружок наперегонки?

– Осторожнее, ноги переломаешь, – охладил мой пыл Уильям.

Пробегавшая мимо девушка оглянулась и остановилась.

– Вы уверены, что докторам здесь бегать разрешается? – улыбаясь, спросила она. Я никогда не видел улыбки прелестнее. – Мы с вами недавно столкнулись в больнице, вы шли по запрещенной стороне коридора.

И тогда я ее вспомнил. Обычно женщины первыми со мной не заговаривают.

Уильям запрыгал на месте, высоко подбрасывая колени.

– Мне надо двигаться, – сказал он, – не то потеряю темп. – Склонившись ко мне, Уильям прошептал: – Не спугни эту птичку.

Он знал, что с девушками у меня дела так себе. Я не умел ни обворожить, ни поразить. Проводив приятеля взглядом, я чуть было не рассмеялся. В баскетбол Уильям играл мастерски, а вот бегал ниже среднего. Мы с девушкой медленно пошли вокруг озера.

– Я Меган Салливан, – представилась она, протягивая руку.

– А я Натан, – ответил я.

Уильям на другом берегу озера остановился и болтал с двумя бегуньями. Он везде находил себе новых знакомых, девушки в нем души не чаяли.

– Похоже, ваш друг потерял темп, – улыбнулась Меган.

– Ничего, до финиша когда-нибудь доберется.

Меган рассмеялась, и я увидел, какая она красивая даже утром, без косметики. Засунув руки в карманы, я вдруг подумал, что недавно слышал ее фамилию.

– Вы случайно не из тех Салливанов, которые организуют забег для больничного фонда?

Глаза девушки весело заблестели.

– Вы слышали о нашем забеге?

– Я подписал обязательство и теперь тоже спонсор забега. – Посмотрев на нее, я припомнил кое-что еще. – Дениза сказала, что вы лучшая бегунья в штате.

Меган смутилась и ничего не ответила.

– И еще – что вы пациентка кардиологии.

– Скорее, мы с доктором Гёрцем старые друзья.

Я улыбнулся, удивляясь про себя, что кому-то хочется дружить с доктором Гёрцем.

– И с чего же началась ваша дружба? – спросил я, подыгрывая ей.

– С дефекта межжелудочной перегородки, который всегда со мной. – Проще говоря, дыра в сердце.

Я испытующе посмотрел на Меган, и она словно прочла мои мысли.

– Я не знаю, как мне удается бегать. С самого детства врачи говорили, что я смогу жить, как обычный ребенок, но рекомендовали не перенапрягаться.

– Разве бег не попадает в категорию «перенапряжения»? – спросил я, предугадывая ответ.

– Все так. И доктор Гёрц говорил, что бегать я не смогу.

– А летать, как стрела, вам не предлагали?

Меган улыбнулась и подавила смех.

– Только если медленно…

– Парить, как крылатая стрела?

Мы весело смеялись, перебрасываясь шутками.

– Тебе не бывает страшно, когда ты бежишь? – спросил я.

Она покачала головой.

– Умом я понимаю, что в сердце у меня дыра, я видела ее на рентгеновских снимках. Но когда я бегу, мое сердце забывает обо всем. Наверное, бегать – мое предназначение. Понимаешь?

– Да, – поколебавшись, ответил я.

Своего предназначения я пока не нашел.

– Если что-то случится, значит, так тому и быть. Как у тебя на работе. Бывают отличные дни, когда все выздоравливают, а бывает, что ни делай, больным только хуже. Белая полоса, потом черная… но хорошего в жизни все равно больше, чем плохого.

И опять я подумал, что не могу с ней полностью согласиться.

– А какая у тебя специальность? – спросила Меган.

– Пока никакой. Я всего третий год на медицинском.

– Учишься на кардиолога?

Я ответил, что нет.

– А почему? В сердце – все самое главное. Без сердца ничего не работает.

– Так нам и в университете говорят. Куда сердце лежит, туда и око глядит.

Меган снова рассмеялась. Похоже, я сегодня был в ударе.

– Ну и каково это – проходить практику в больнице?

– Да так… с утра до вечера плохой кофе, ну и всякое такое.

– Понимаю. Ставить капельницы, выносить утки… сплошной гламур по-медицински.

– Присоединяйся! Вот только учиться долго… всю жизнь.

С Меган было легко. В кои-то веки у меня при разговоре с девушкой не заплетался язык.

– А ты когда заканчиваешь колледж? – Я решил, что ей остался год, не больше.

– Я только поступила. Сдаю первую сессию.

Я удивленно смотрел на нее. Не может быть. Она выглядит значительно старше, чем студентки-первокурсницы, с которыми я общался.

– Я думал, ты гораздо старше, – заметил я.

– Мне девятнадцать лет. Я пошла в первый класс на год позже, потому что родилась в самом конце декабря.

И все же… я был уверен, что ей двадцать два или двадцать три.

– Что ты изучаешь?

– Пока только общие курсы. Подумываю стать учителем.

– Физкультуру преподавать? Физруком?

Меган рассмеялась.

– Что? Глупо звучит? Или физруков теперь принято называть специалистами по спортивной подготовке?

– Нет такого слова «физрук»! Уже сто лет, как нет! Такое придет в голову только студенту, до ушей наполненному плохим кофе!

– Да, вот чему меня научили за мои же деньги, – притворно вздохнул я.

– Я хочу преподавать в старших классах и работать тренером. Может, буду вести обществознание или социологию… или что-нибудь о здоровье…

– У нас в восьмом классе был такой предмет… о здоровье. Учебник назывался «Здоровый образ жизни и Ты». – Меган скептически посмотрела на меня. Я поднял руки, будто защищаясь. – Святая правда! Насколько я помню, учительницу звали мисс Прыггл. Она была маленького роста и едва пролезала в двери.

Меган закрыла лицо руками и помотала головой, сдерживая смех.

– Представь, вот такая мисс Круглое Печенье учила нас, как заботиться о здоровье.

– Не может быть!

Я приложил руку к сердцу.

– Торжественно клянусь – так и было! А прыгать она не могла и даже не пыталась, несмотря на фамилию.

Мы расхохотались, и я подумал, что мне совсем не хочется расставаться с Меган. С холма к нам спускался Уильям. Я потряс головой, силясь понять, как можно в оранжевых шортах поверх леггинсов привлечь с утра пораньше сразу двух девчонок.

– Мне пора в больницу, – сообщил Уильям, тяжело дыша, будто после длинной дистанции.

– Возвращение в мир гламура? – спросила Меган.

Я кивнул и пошел навстречу другу.

– Да, пора. Надеюсь, мы еще встретимся, мисс Прыггл!

Я взбежал на холм под смех Меган. Даже не помню, когда я в последний раз так здорово проводил утро в парке.


В тот день Меган разминалась на стадионе с командой легкоатлетов. Она очень любила тренировки и всегда ждала их с радостью во многом благодаря тренеру Мишель Норрис. Мишель умела достучаться до каждого спортсмена, вытащить на свет его или ее лучшие качества. Тренеру Норрис уже за тридцать, однако она никак не выйдет замуж, и бегуны подшучивают над ней, предлагая в женихи своих родственников и знакомых. Мишель остановилась рядом с Меган и спросила:

– Чарли не просил тебя срезать еще одну секунду?

Меган подтянула правую ногу к груди, разогревая мышцы бедра.

– Нет.

– Как же так? – Мишель изобразила негодование. – Скоро важные соревнования. Он давно должен был потребовать от тебя лучших результатов!

Тренер похлопала бегунью по плечу и скомандовала всем строиться. Выпрямившись, Меган вдруг почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Ей с самого утра было не по себе, хотя обычно пробежка вокруг озера наполняла ее энергией на целый день. Меган встряхнула ногами и покрутила головой, разминая шею. Когда она побежала, ей стало легче. На бегу Меган всегда чувствовала себя лучше.

Она ходила по полю, дожидаясь, когда объявят ее забег. Меган оглянулась на трибуны и помахала родителям и брату с сестрой. Люк и Оливия радостно закричали, размахивая обеими руками.

Тренер Норрис положила ладонь ей на спину.

– Готова? – Меган кивнула, не поднимая головы. – Беги, как в прошлый раз, и Чарли будет доволен.

Объявили ее номер, и Меган смешалась с группой у старта. Когда выстрелил пистолет, она мгновенно вырвалась вперед. Джим Салливан вскочил и закричал ей что-то ободряющее. Люк и Оливия завопили:

– Давай, давай, давай, давай!

Они следили за ней, пока сестра не скрылась в рощице.

– Десять минут, – сказал Джим, глядя на часы. – Десять с половиной минут, – произнес он спустя тридцать секунд. – Одиннадцать ноль две. Одиннадцать десять.

– Хватит, Джим, – прервала его Аллисон. – Я и так едва держусь.

Джим замолчал, не сводя глаз с циферблата.

– Одиннадцать сорок пять, – прошептал он на ухо Люку.

Аллисон покачала головой. Она не любила смотреть соревнования вместе с мужем. Своими комментариями он доводил ее до бешенства. Джим заметил двух бегунов в дальнем конце поля. Он вскочил, стараясь разглядеть Меган – а вот и она! – и посмотрел на часы.

– Тринадцать минут! – восхищенно воскликнул Джим. – Аллисон, она бежит быстрее, чем в пятницу!

При виде мрачного лица жены он устыдился и молча сел. Аллисон неотрывно следила, как дочь продвигается к финишу, поглядывая на мужа. Однако Джим молчал.

– Ну же! Какое у нее время? – крикнула Аллисон.

Джим вскочил и показал жене часы.

– Тринадцать сорок, – взволнованно произнес он. – Она никогда не бегала так быстро!

Зрители поняли, что на их глазах вершится история, и трибуны заходили ходуном. Меган первой пересекла финишную линию под громкие аплодисменты и овации.

– Пятнадцать двадцать! – кричал Джим так громко, чтобы его слышали все соседи.

Аллисон пыталась его утихомирить, стыдясь, что муж и дети не могут похвастаться хорошим воспитанием. Меган отошла к кромке стадиона и согнулась, переводя дыхание. Аллисон выпрямилась, беспокойно вглядываясь в дочь. «Давай, милая, дыши, – мысленно шептала она Меган. – Выпрямляйся. Пора». Меган встряхнулась и пошла к тренеру Норрис.

– Вот так и выигрывают забег! – Мишель крепко обняла спортсменку.

– Надеюсь, Чарли одобрит мой новый результат, – сказала Меган, тяжело дыша.

Шагая рядом с тренером к команде, Меган внезапно потеряла сознание.

– Я прекрасно себя чувствую, – в сотый раз повторила она.

Доктор Гёрц вставил ей в рот термометр и приложил к груди стетоскоп.

– Боли в груди? Боли при дыхании?

Меган покачала головой.

– Полгода назад на осмотре тебя подташнивало, и мышцы болели. Сейчас то же самое?

– Просто устала, и ноги болят, – ответила Меган, пытаясь не выронить термометр. – У меня голова закружилась. С кем не бывает!

Доктор Гёрц взял термометр и внимательно взглянул на него.

– Температура нормальная, – протянул он.

Вымыв руки, доктор наклонился над раковиной, стряхивая воду с пальцев.

– Повышенная температура, конечно, могла бы спровоцировать обморок. Боюсь, не дошло бы до аритмии.

Меган вздохнула. Этот термин она уже слышала, так называли нерегулярное сердцебиение.

– При аритмии сердце работает хуже, что и приводит к потере сознания.

– С аритмией я не пробежала бы дистанцию, – возразила Меган.

– Давай-ка оставим тебя на ночь, снимем телеметрические данные и проверим, как работает твое сердечко.

– На ночь? – расстроилась Меган. – Зачем?

– Поскольку мне слишком хорошо известна твоя история болезни и к тому же ты моя любимая пациентка, я мечтаю подольше насладиться твоим обществом.

– Что такое телеметрические данные? – спросила Аллисон.

– Мы наклеим Меган на грудь кусочки пластыря с проводами – как при электрокардиограмме – и будем получать сведения о том, как бьется ее сердце, на мониторе. Так мы увидим возможные отклонения. Заодно сделаем анализ крови, чтобы исключить всякие неожиданности, – пояснил доктор Гёрц.

Меган застонала и упала навзничь на стол для обследования.

– Опять кровь! Почему в больнице из меня обязательно высасывают кровь?!

Врач вышел и вскоре вернулся в палату к Меган, держа в руках рентгеновские снимки.

– Никаких физических изменений в состоянии сердца я не вижу, – сказал он. – Однако на ночь ты все-таки останешься. Посмотрим, нет ли сбоев в работе сердца.

Меган грустно опустила голову.

– А можно я буду в палате Чарли, раз уж сегодня мне домой не вернуться?

– В детском отделении? – уточнил доктор Гёрц.

– Всего на одну ночь, – попросила Меган, и заведующий сдался.

– Хорошо! Я пойду на все, лишь бы вернуть твое расположение, – театрально заявил он и вышел в коридор вместе с Джимом и Аллисон.

– Я почти совершенно уверен, что завтра она отправится домой.

– Я боялся, с ней что-то серьезное, – поделился с ним Джим.

Доктор Гёрц улыбнулся, скрывая свои опасения.

Когда я приехал в больницу после обеда, то сначала пошел к своему шкафчику, повесить куртку. Шкафчик заело – дверь не открывалась. Подергав ручку и постучав по нижнему краю железной дверцы, я уговорил ее распахнуться. По дороге к сестринскому посту меня остановила дежурная:

– Клаудия из педиатрии уже несколько раз тебя спрашивала.

Я подошел к телефону и снял трубку.

– У нас в тысяча двести шестнадцатой тебя дожидается одна малютка, – услышал я голос Клаудии.

Странно, в том отделении я познакомился только с Чарли.

– Какая малютка?

– Судя по всему, твоя поклонница. Приехала час назад и уже три раза о тебе спрашивала. Если выкроишь минутку, зайди с ней поздороваться.

Я дал отбой, прихватил со столика банку газировки и осушил ее по пути в детское отделение. В тысяча двести шестнадцатой совершенно точно лежал Чарли, однако сестры у него, насколько я помнил, не было. Я остановился у двери и прислушался.

– Какое твое любимое слово? – послышался детский голос.

– Любовь, – теперь женский.

– А какое самое нелюбимое?

– Гадость.

– Мама, я тоже часто говорю «гадость», – засмеялась обладательница тоненького голоска.

– Да, солнышко.

Я просунул голову в палату и увидел Чарли, его мать и еще одну женщину, с которой прежде не встречался.

– Ты пришел! – воскликнул тоненький голосок.

Я обернулся – мне улыбалась Оливия.

– Конечно! Разве я мог не прийти к Оливии?

Девочка удивилась, что я запомнил ее имя, и даже приоткрыла ротик. Помедлив, она закрыла его обеими руками и ткнула в меня крошечным пальчиком.

– Какое твое любимое слово?

– Бронтозавр. Люблю раскатистые «р-р-р».

Девочка захихикала и тряхнула головой.

– А самое нелюбимое слово?

– Яйцо, – невозмутимо ответил я. – Звучит отвратительно. Только послушай… яй-цо. Фу! А некоторые еще и коверкают его, говорят: и-цо. Кошмар! – Все засмеялись. – Чарли, у тебя день рождения?

– Нет. Они пришли к Меган.

Я развернулся и увидел Меган на кровати в больничном халате с завязочками.

– Что случилось? – спросил я, старательно скрывая беспокойство.

Я потянулся за больничной картой, которая висела на спинке кровати, но Оливия схватила меня за пальцы и дергала мою руку из стороны в сторону.

– Представь, меня положили в больницу, потому что у меня нормальная температура. Доктор Гёрц раздул эту историю до невероятных размеров и требует, чтобы я осталась здесь на ночь! Меня удерживают против воли, – заявила Меган, пристально следя за выражением моего лица.

Оливия отпустила мою руку, и я наконец прочел больничную карту. Доктор Гёрц подозревал у Меган аритмию.

– Ты потеряла сознание? – спросил я.

Она только пожала плечами.

– Устала, вот и все. Доктор Гёрц зря напридумывал ужасов.

– Он прав. Тебе лучше остаться в больнице, – подтвердил я.

Меган недовольно скривилась.

– Вы, врачи, вечно преувеличиваете!

У меня запищал пейджер, и я выключил его надоедливый сигнал. Каждый студент-медик мечтает получить собственный пейджер, небольшое устройство, по которому можно получать вызов в любую точку больницы, однако спустя месяцы работы в больнице писк этой коробочки наводит на практикантов нешуточный страх. Разговор с Меган пришлось отложить. Я пошел к двери.

– Вы еще зайдете? – спросил Чарли.

– Пожалуйста, возвращайтесь, – попросила Оливия, взяв меня за руку.

– Мы будем ждать, – улыбнулась Меган.

Я вышел из палаты и подумал, что ее улыбка будет радовать меня весь день. Вечером я вспомнил, что обещал Оливии ее навестить, то есть зайти к Меган. Просунув голову в дверь, я увидел Чарли – он крепко спал. Меган с улыбкой приподнялась мне навстречу. Я вошел и задернул плотную штору между кроватями, чтобы не тревожить мальчика.

– Куда все подевались?

– Скоро вернутся. Оливия заявила, что умирает с голоду, и они отправились ужинать. Девчушка любит покомандовать. – Меган пригласила меня сесть. – Посидишь со мной?

Я взглянул на часы – они снова встали. Я потряс рукой и постучал по циферблату, подгоняя секундную стрелку. Скоро запищит пейджер, но пока можно поговорить с Меган.

– Как самочувствие?

– Отлично. Ничего не болит. Честное слово.

– Я тебе верю, но все же доктор Гёрц прав…

Она подняла руку, не давая мне договорить.

– Если ты еще раз скажешь, что доктор имел все основания оставить меня в больнице на ночь, я закричу.

Я только улыбнулся.

– Меган Салливан… – протянул я, меняя тему. – Это ирландское имя?

– Когда-то фамилия звучала как О’Салливан, но сто лет назад никто не хотел выделяться из толпы, и первую букву отбросили. К тому времени, как на свет появился мой папа, ирландской крови в нашей семье почти не осталось. Мы теперь просто американцы, как все.

– И совсем не вспоминаете о семейных корнях?

– Мой прапрадед был последним чистокровным ирландцем. Он умер от цирроза печени до того, как родился мой отец. Дед тоже умер, прежде чем появилась на свет я. Отравился алкоголем. Мой папа бросил пить перед самой женитьбой на маме. Он любит повторять, что выпивка чуть было не свела его в могилу, а маленькая хрупкая женщина вытащила буквально с того света. Он до сих пор ходит на собрания анонимных алкоголиков, помогает людям начать новую жизнь.

Мы заговорили о музыке. Меган восхищалась голосом Эллы Фицджеральд[12].

– А как насчет рэпа и хип-хопа? Первокурсникам обычно нравится.

– Да кто там может нравиться?

– Не знаю. Какой-нибудь Снуп-Догг и компания?

Меган рассмеялась. Мы заговорили о фильмах. Ей нравились картины, снятые до середины шестидесятых годов. Теперь понятно, почему я решил, что она старше – в ее юном теле душа взрослого, если не пожилого, человека.

– Какой у тебя любимый фильм? – спросил я.

– «Убить пересмешника».

Мама заставила нас с отцом посмотреть этот фильм, когда я пошел в первый класс. Она видела «Убить пересмешника» раз двадцать, но все же сидела рядом с нами и не могла сдержать слез. Наверное, Меган понравилась бы маме.

– Твоя семья живет неподалеку? – поинтересовалась Меган.

– Отсюда примерно час на машине. В доме остались папа с бабушкой. Сестра уехала в колледж.

– А твоя мама? – Меган села на кровати.

– Она умерла, когда мне было восемь лет.

– От какой-то болезни?

– Рак.

– И поэтому ты решил стать врачом?

– Пожалуй, тогда я об этом впервые задумался.

– Ты учишься на онколога?

Я улыбнулся, и Меган внимательно на меня посмотрела.

– Ты не похож на онколога.

Я тоже взглянул на себя.

– А на кого я похож?

– Ты напоминаешь мне доктора Гёрца.

От удивления я громко выдохнул и схватился за голову.

– Нет, правда!

Может, кто и обрадуется такому сравнению, только не я!

– Ты учишься на педиатра?

Мысленно застонав, я собрался рассказать Меган правду и покончить с этим допросом.

– Вообще-то я намерен отработать практику и бросить медицинский.

– Но почему? У тебя так хорошо получается!

Я покачал головой, и Меган улыбнулась.

– Просто… мне это не подходит.

– Прекрасно подходит, – к моему удивлению, заявила Меган. – Уж поверь, я знаю, как врачи ведут себя с детьми, и у тебя отлично получается. Мою сестру ты очаровал за пять минут. Может, тебе и кажется, что это не для тебя, но что станет с теми, кому нужен врач? Ты обязан доучиться ради них! – Меган улыбнулась и сложила руки на груди. – Ладно. Хватит. Навыступалась.

– Уф, – вздохнул я, притворно стирая со лба пот. – Лучше расскажи о себе. Что у тебя там с приглашениями в разные университеты, о которых я столько слышал? – Меган посмотрела на меня, как будто не понимая, о чем речь. – Как тебе удается быть лучше всех?

– Я нахожу достойного соперника, – раскрыла она свой секрет. – Всегда беги рядом с тем, кто лучше тебя.

Мне вдруг стало стыдно. Я работал с доктором Гёрцем, который, бесспорно, лучше меня. Он мог бы многому научить меня, однако я испугался и трусливо сошел с дистанции. Я в раздражении постучал по циферблату.

– Что у тебя с часами?

– Иногда барахлят. Если постучать по стеклышку или с другой стороны, они идут снова.

– Почему ты не купишь новые?

– Эти часы мне подарила мама. Они работают, только приходится их иногда подталкивать.

Я расстегнул ремешок и щелкнул по корпусу над батарейкой.

– Я понимаю, они тебе очень дороги, но это всего лишь часы.

В палату вошел доктор Гёрц, и я поднялся со стула.

– Что, нашли ключ к сердцу другой моей любимой девушки?

Я шутливо попятился к двери.

– Эй, мне не нужны неприятности. Я не знал, что это ваша девушка!

– Ох, ну, не надо! – вздохнула Меган.

Я улыбнулся ей, желая поскорее выбраться из палаты.

– Ты еще зайдешь?

– Было время, когда таким вопросом провожали меня! – Доктор Гёрц картинно повесил голову.

Я с улыбкой вышел в коридор. Похоже, день удался.

К Чарли и Меган я выбрался только поздно вечером. Решил, что пожелаю им спокойной ночи, если они еще не уснули. Я заглянул в палату, и мне показалось, что оба пациента спят. Закрывая дверь, я различил тихий плач, доносившийся с кровати Меган.

– Что-то болит? – шепотом спросил я, присаживаясь рядом.

Она вытерла слезы и помотала головой.

– Что случилось?

– Так. Жалею себя. – Меган грустно посмотрела на меня. – Не обижайся, но я так устала от больниц!

– И почему никто не любит больницы? Не заходит просто отдохнуть на недельку, как на курорт? – Она криво улыбнулась. – Завтра тебя выпишут.

– Завтра будет слишком поздно. – Меган явно расстроилась.

– Почему?

– Сегодня в университете благотворительный вечер… танцы до утра. Все мои друзья там, веселятся. Я, правда, танцую не очень, но все равно обидно лежать здесь… одной…

Я подал ей салфетку и тихо вышел из палаты. На сестринском посту нашелся небольшой CD-плеер, и я перенес его в приемный покой. Поговорил с медсестрами, и одна из них отправилась к Меган, чтобы снять у нее с груди провода. Я вернулся к ней в палату с креслом на колесиках и подмигнул медсестре. Она обещала сохранить все в тайне.

– Что это? – спросила Меган, показывая на кресло.

– Как что? Лимузин, конечно! – Я набросил ей на плечи белый халат. – А это платье тончайшего шелка из нашей гардеробной.

Она улыбнулась и села в кресло. Прихватив из плеера Меган диск с записями Эллы Фицджеральд, я покатил кресло в приемную, где все стулья были отодвинуты к стенам. Медсестры поглядывали на нас из-за стола, пока я вставлял диск в плеер. Зазвучала музыка, и я подал Меган руку.

– Могу я пригласить вас на танец?

Она смущенно согласилась. Я кружил Меган по комнате, пока смех не осушил ее слезы. Медсестры хихикали, глядя на наши танцевальные па. На последних аккордах песни я наклонил партнершу почти до самого пола, и Меган, вытянув руку, коснулась ковра.

В одном из писем, которые мама оставила нам с сестрой, были такие строки:


«Дорогой Натан!

Я знаю, сейчас тебе это кажется странным и глупым, но придет время, и ты встретишь девушку. Она улыбнется тебе – и твое сердце на мгновение остановится. Так было со мной, когда я впервые увидела твоего отца. Потом ты поймешь, что влюблен, и если это настоящая любовь, то не сможешь прожить без этой девушки и дня. Не слушай тех, кто станет говорить, будто в наши дни любовь скоротечна. Настоящая любовь не проходит, и я уверена, что ты полюбишь свою избранницу однажды и на всю жизнь».


Я притянул Меган к себе, и она потеряла равновесие. Я прижал ее крепче и посмотрел ей в глаза. И в это мгновение мое сердце замерло. Меган молча ответила на мой взгляд, а потом смущенно убрала руки. Я усадил ее в кресло и опустился на одно колено, помогая ей ставить ноги на подставку.

– Пора в палату.

Она подняла на меня глаза.

– Обязательно? Если нет никаких медицинских противопоказаний, я бы еще погуляла.

Прочистив горло, я сел на стул неподалеку.

– Надеюсь, доктор Гёрц нас не осудит, – пробормотал я.

– Оливия никогда меня не простит, – сказала Меган. – Я танцевала с ее избранником. Этот танец мне понравился куда больше, чем пляски с однокурсниками. Спасибо.

– Всегда к вашим услугам. – Я улыбнулся.

– Я не шучу. – Она опустила голову и покрутила пуговицу на белом халате, подыскивая, что бы сказать. – Ты хороший врач.

– Я не врач. Я даже почти не студент… Да и откуда ты знаешь? Тебя я никогда не лечил.

– Я с детства провожу много времени в больнице и могу отличить хорошего врача от плохого. У тебя это в крови. Дар.

Я покачал головой.

– Да! Не спорь! Отец говорит, что свой дар мы часто не замечаем, пока кто-нибудь на него не укажет.

Я недоверчиво склонил голову к плечу, и Меган засмеялась.

– Правда. Ты прирожденный доктор.

Я ничего не сказал. Она замолчала, устав меня убеждать.

– Ты выйдешь на старт в моем благотворительном забеге?

– Обязательно. И колокольчики надену, – ответил я.

Я посмотрел на часы и постучал по циферблату. Меган пожала плечами.

– Жизнь пробегает мимо, пока ты подгоняешь часы.

Я отвез ее в палату и помог лечь в постель.

– Спасибо, Натан.

Я с улыбкой повернулся проверить, как там Чарли. Мальчик спал, и я потихоньку вышел в коридор. По дороге я напомнил медсестре, что Меган нужно снова подключить к телеметрии. Уходя домой, я знал, что буду думать о Меган всю ночь.


После полуночи Чарли заворочался в постели. Рич, спавший рядом на маленькой кушетке, сразу же проснулся и подошел к сыну.

– Ничего не болит?

– Просто устал, – ответил Чарли.

– Ты поспи, а когда проснешься, я буду здесь.

– Пап, я устал, а спать не хочется. Расскажи мне про Аляску.

Первые годы службы в военной авиации Рич провел на Аляске, и Чарли очень любил слушать истории о том, как отец бродил по горам, встречал лосей и северных оленей, видел медведей, ловил палтуса и смотрел, как играют в воде выдры и проплывают моржи.

– Когда-нибудь мы с тобой туда поедем, – пообещал Рич. – Будем ловить рыбу и смотреть, как подплывают к берегу киты-белухи.

Через пять лет после женитьбы Рич уволился из армии. Позже он говорил, что это было худшее решение, которое он принял в жизни. Рич безуспешно искал работу, а счета за лечение Чарли все росли.

– Я только и делаю, что хожу по собеседованиям, а моя работа достается другим! – раздраженно говорил он.

Родители часто ссорились, и их споры пугали Чарли.

– Папа, расскажи мне про Аляску, – попросил как-то Чарли посреди особенно ожесточенной ссоры. Наверное, он надеялся отвлечь отца от мыслей о деньгах и счетах.

– Чарли, мы никогда не попадем на Аляску! У нас просто не будет на это денег!

Рич тут же пожалел о сказанном. Он бы с радостью пообещал сыну, что отвезет его куда угодно, но не хотел лгать. Им никогда не накопить денег на путешествие. Лесли работала неполный день, и на ее доходы семье было не прожить, а счета за лечение все множились. В почтовом ящике появились первые письма от судебных приставов, и Рич не выдержал. Он ушел из дома, когда Чарли было пять лет, а Мэтью – три года.

– Все образуется, – уговаривала его Лесли, однако Рич укладывал сумки и не слушал ее. Ему казалось, что без него мальчикам только лучше. Он станет посылать им столько денег, сколько заработает, но жить они будут порознь. Рич не находил в себе сил и ответственности содержать семью.

Спустя пять месяцев Рич позвонил Лесли.

– Я хочу вернуться домой. – Она молча слушала. – Лучше жить в бедности, но вместе с тобой и с мальчиками, чем сходить с ума без вас.

В конце концов, Рич нашел постоянную работу – стал водителем грузовика. Однако дом им купить не удалось – банк отказал в ссуде, потому что глава семьи работал в последние годы от случая к случаю.

– Я так устал ждать! Терпеть не могу эту конуру, – пожаловался однажды Рич. Он сидел на кровати рядом с Лесли, а Мэтью устроился между ними. Чарли остановился у открытой двери, слушая отца. – Мы же порядочные люди, Лесли. Мы много работаем. Почему нам отказали?

– Давай будем это делать вместе, папа! – Чарли запрыгнул на кровать и втиснулся между родителями, раскачивая под Мэтью матрас.

Мама и папа однажды расстались, и Чарли был готов на все, лишь бы не дать им разойтись снова.

– Делать что? – спросил отец.

– Ждать вместе! Я могу ждать сколько угодно, хоть вечно… если надо.

Когда Чарли был совсем маленьким, Рич и Лесли с ужасом ждали, когда врачи поставят ему диагноз, потом мучились вместе с сыном от операции к операции. Затем Чарли стало лучше, и несколько лет он почти ничем не отличался от своих ровесников. Только в последнее время начались ухудшения. Пять месяцев назад доктор Гёрц, заподозрив неладное, оставил Чарли в больнице на несколько дней, чтобы сделать анализы и кардиограммы, а потом пригласил родителей мальчика на консультацию.

– Сердце Чарли бьется нерегулярно, – сообщил им доктор.

Лесли стиснула руку мужа.

– Что это значит? – спросил Рич.

– Возможно, ему будет достаточно принимать лекарства.

– А если недостаточно? – спросила Лесли, чувствуя, что доктор недоговаривает.

– Тогда это будет означать, что его сердце слабеет.

По щекам Лесли потекли слезы. Когда родители взяли себя в руки, доктор Гёрц привел Чарли и рассказал мальчику кое-что о его диагнозе. Посмотрев на мать, Чарли догадался, что она плакала.

– У вас были когда-нибудь пациенты с такой болезнью, как у меня? – спросил врача Чарли.

– Да, и много.

Мальчик снова посмотрел на родителей и на доктора.

– Что самое худшее в приеме лекарств?

– Ждать, когда они подействуют, – ответил доктор.

Чарли триумфально улыбнулся.

– Это не страшно! Мы умеем ждать!

Слушая рассказ Рича об Аляске, Чарли уснул. Когда он открыл глаза, отец сидел рядом и читал.

– Все ждешь, пап? – спросил Чарли.

Рич взглянул на сына поверх книги.

– Если надо, я буду ждать вечно.


Доктор Гёрц сдержал слово и утром отпустил Меган домой.

– Аритмии нет, – сказал он, проводя осмотр. – Однако я прошу тебя немного отдохнуть, всего несколько дней. Будем надеяться, что все пройдет само собой.

Меган собралась было возразить, но врач покачал головой.

– И не бегать. Совсем.

– Сколько дней?

– Неделю.

– Почему? Мне гораздо лучше! Вы сами так сказали…

– Не совсем. Я сказал, что у тебя нет аритмии, но отчего-то же ты упала в обморок? По правде говоря, я надеюсь, что расстаюсь с вами обоими надолго, если не навсегда.

– Мне тоже можно домой? – спросил Чарли.

Доктор Гёрц показал на дверь.

– Уходи! И побыстрее! Бегом!

Чарли сбросил одеяло и уселся на кровати, болтая ногами.

– Знаешь, Чарли, радуйся, что я не принимаю твое веселье на свой счет!

Лесли рассмеялась и помогла сыну собрать одежду. Аллисон смотала шнур от плеера Меган и спрятала его в сумку.

Меган обняла доктора.

– Не обижайтесь, док!

Он остановился у двери.

– Не буду. Но если ты не станцуешь со мной при лунном свете, точно обижусь!

– Откуда вы знаете? – задохнулась от удивления Меган.

Доктор Гёрц улыбнулся и вышел из палаты.

– У меня всюду глаза и уши, – сказал он уже из коридора.

Меган подбежала к двери и крикнула ему вслед:

– Медсестры-болтушки!

Глава шестая

Величайшее счастье в жизни – это уверенность в том, что вас любят[13].

Виктор Гюго

Ранним утром, еще до завтрака, пациента неотложки стошнило прямо мне на брюки. Я переоделся и вернулся в приемный покой. У стойки посетителей дожидались Меган и Чарли.

– Нас выписывают! – радостно бросился ко мне мальчик.

Меган улыбнулась.

– Мы хотели тебе сообщить, – сказала она. – То есть напомнить, что в той палате нас больше не будет, если вдруг…

Меган замолчала, подыскивая слова. Я с улыбкой ждал, пока она скажет, что уезжает домой и хотела бы встретиться со мной снова.

– Ну, если… тебе потребуется нас найти по какому-нибудь делу.

Чарли растерянно взглянул на нее. Он не понимал, к чему ведет Меган.

– Хорошо, – ответил я. – Если понадобится обсудить результаты анализов или кардиограмм, я с вами свяжусь.

Мальчик забавно скривился.

– Полагаю, номера телефонов есть в наших больничных картах, – широко улыбнулась Меган.

Они ушли, и, глядя им вслед, я подумал, что у меня впереди замечательный день.


Меган лежала на диване в гостиной, обложенная подушками, и отдыхала.

Прошло уже два дня – пришлось пропустить две тренировки. А на вечер были назначены соревнования, в которых ей тоже не придется участвовать. Меган устала от безделья. В последние дни никто не подписал ее спонсорский лист забега в фонд больницы, и от этого ее настроение испортилось еще сильнее.

– Ты не пойдешь на соревнования, и точка, – сказала Аллисон.

– Мама, я не устану. Мне нужно только переезжать с места на место и спрашивать зрителей, не согласятся ли они спонсировать мой забег.

Аллисон сложила высохшее полотенце и покачала головой.

– Меган, доктор Гёрц велел тебе отдыхать.

– Я пропустила два дня тренировок. Лежу здесь как бревно. Кто захочет спонсировать бегунью, которая не встает с кровати?

Аллисон вышла на кухню и вернулась с толстой телефонной книгой и телефонным аппаратом.

– Вот. Спонсоров можно искать и лежа на диване, – заявила она, кладя книгу на колени дочери.

Меган посмотрела на книгу, потом на мать.

– Помощи мне не дождаться, – пробормотала она, но все же раскрыла телефонный справочник. А вдруг получится.

Меган взяла трубку и набрала первый номер.

– Здравствуйте, я организую благотворительный забег в фонд пациентов кардиологии. Может быть, ваша компания поддержит это мероприятие?

Не поддержит. Меган разочарованно положила трубку. Могли бы хоть дослушать мою речь, а не давать отбой на полуслове. Но, если честно – разве такими словами заинтересуешь потенциального спонсора? Поразмыслив, Меган снова взялась за телефон.

– Добрый день, я участвую в благотворительном забеге, чтобы собрать средства для пациентов кардиологии, и ищу спонсоров для этого мероприятия.

Трубку снова повесили. Меган грустно фыркнула. Да, это не просто. К тому же очень раздражает. Она позвонила еще по нескольким номерам. Десятым в ее списке оказалась юридическая фирма, и Меган неожиданно улыбнулась удача.

– «Лейтон и партнеры», – ответили на том конце. – Говорит Джоди.

Меган снова произнесла свою маленькую речь. Джоди Гэвин работала в компании Роберта Лейтона пять лет. Сначала она отвечала на звонки по два-три часа в день после занятий в колледже, а когда получила диплом, поступила на должность секретаря. Джоди никогда не беспокоила Роберта по пустякам, однако этот случай чем-то ее тронул: девушка говорила о благотворительности так искренне… Джоди решила ей помочь.

В трубке щелкнуло, и Меган удивленно подняла брови.

– Роберт Лейтон.

Услышав мужской голос, Меган едва не выронила трубку. Раньше она разговаривала только с секретаршами.

– Кто участвует в забеге? – спросил Роберт.

Получив столько отказов, Меган не рассчитывала, что кто-то заинтересуется забегом.

– Ну, я и некоторые доктора из больницы.

Роберт спросил о чем-то еще, и Меган, к своему удивлению, ответила уверенно и четко. Тревога улетучилась.

– Запишите меня спонсором. Я внесу пятьсот долларов.

Джоди улыбнулась и закрыла дверь в кабинет Роберта.

Рот Меган сам собой раскрылся от изумления. Она записала данные Роберта, продиктовала ему свое имя и номер телефона и попросила звонить, если появятся вопросы. Повесив трубку, Меган скинула с коленей теплый плед.

– Мама! Ты не поверишь!


На следующий день я позвонил Меган, и мы договорились встретиться в субботу после моего дежурства. Однако к субботе я так и не смог придумать, куда ее пригласить.

В обеденный перерыв я заглянул к Хоуп. Малышка лежала одна, вопреки обыкновению очень грустная и бледная. Я присел на край ее кровати и улыбнулся. Девочка посмотрела на меня и смахнула со щеки слезинку. Она протянула ко мне руки, и я осторожно ее обнял.

– Что случилось, Хоуп? – прошептал я, вытирая ей слезы. – Позвать доктора Гёрца?

Она покачала головой и уткнулась мне в грудь.

– Мне грустно, доктор Эндрюс, – сказала Хоуп.

Я улыбнулся. Что бы я ни говорил и как бы старательно ни объяснял, что я не доктор, убедить Хоуп мне не удалось. Я отстранился и посмотрел ей в лицо.

– Отчего ты грустишь?

– Тот мальчик умер… ради меня. – Хоуп снова расплакалась, и я протянул ей салфетку. – Он умер, и поэтому мне грустно. – Я вытер ей щеки и опять обнял девочку. – А я даже не могу сказать «спасибо»…

– Ты благодаришь его каждый день, – ответил я и погладил Хоуп по голове.

Она удивленно посмотрела на меня.

– Как это?

– Ты открываешь глаза и дышишь.

– И так я говорю «спасибо»?

– Да, это самое большое «спасибо» на свете, Хоуп, потому что ты жива.

– Но почему я жива, а он – нет? Не понимаю.

Я помог девочке лечь на подушку и взял ее за руку.

– Он знает, – сказал я. – Он теперь все знает, и этот мальчик очень рад, что помог тебе.

Хоуп помолчала.

– Его маме и папе грустно?

– Да, – ответил я. – Они всегда будут печалиться о сыне. Когда умирает тот, кого мы любим, у нас на сердце открывается незаживающая рана. Со временем становится легче, но рана никогда не затягивается до конца. Понимаешь? – Хоуп кивнула и крепко обняла мягкую игрушку Винни-Пуха. – Родителям мальчика очень плохо, но они рады, зная, что где-то на свете есть девочка, которая обнимает Винни-Пуха.

Хоуп чмокнула медвежонка в мягкий, черный нос.

– Почему они решили мне помочь? – прошептала она.

– Они знают, что такое настоящая любовь. И даже не подозревая, что сердце нужно именно тебе, эти люди решили помочь.

– Хотя им было так тяжело?

– Да, в самые мрачные минуты они чувствовали, что кому-то нужна помощь.

– И это была я!

– Правильно.

Я укутал Хоуп вместе с Винни-Пухом одеялом, и девочка поманила меня поближе, будто собираясь открыть мне тайну. Я склонился над ней, и Хоуп обхватила меня за шею крошечными ручками, чмокнув в щеку.

– Доктор Эндрюс, я вас люблю! – тихонько засмеялась она.

И мне вдруг стало невыносимо тяжело даже представить, что скоро я больше не увижу таких детишек, как Хоуп. Я погладил ее по руке и обернулся – в палату вошла мать девочки с чашкой кофе и целой стопкой детских книг, которыми она надеялась развеселить дочку. Увидев на лице Хоуп улыбку, она удивленно посмотрела на меня, недоумевая, как мне это удалось.

Я решил перекусить кофе с сэндвичем, но больничный кафетерий закрыли – прорвало трубу, случился настоящий потоп. Я перешел через улицу в кафе «Макбет» и увидел там доктора Гёрца. Я впервые встретил его вне больницы. Мне было невдомек, что заведующий отделением кардиологии обедает в забегаловках вроде «Макбет». Я отвернулся в надежде остаться незамеченным, но доктор Гёрц меня окликнул. Я помахал ему в ответ и подошел.

– Присаживайтесь, – указал он на стул.

Я сел.

– Как практика?

Неужели еще не слышал? Я-то думал, что доктора знают, кто из студентов первый кандидат на вылет.

– Мне нравится работать с новыми пациентами, – сказал я, избегая прямого ответа на вопрос.

– Я заметил. Хоуп от вас в восторге. А на нее непросто произвести впечатление.

Я отпил кофе и покачал головой.

– Не знаю, как вам удается не привязываться всей душой к пациентам, таким как Хоуп, Чарли и Меган.

– А кто сказал, что я не привязываюсь? – Доктор Гёрц вытер пальцы салфеткой. – Я держал Меган на руках, когда ей было всего несколько дней от роду. И не описать, каким глубоким стариком я себя чувствую, когда вспоминаю об этом. Родители носили Меган на прием к семейному доктору, а потом заходили ко мне, чтобы проверить диагноз, узнать мое мнение о новых лекарствах. Дошло до того, что Меган приносили ко мне, едва родителям казалось, что с ней что-то не так.

Я слушал и думал, что ни один заведующий отделением кардиологии большой больницы никогда не согласился бы вот так запросто принимать пациентов.

– А почему вы не отправили их обратно к семейному врачу?

Доктор снял пластиковую крышечку с картонного стаканчика с черным кофе и сделал большой глоток.

– Не знаю. Когда Меган впервые посмотрела на меня огромными голубыми глазами… я просто понял, что нужен ей и должен стать ее врачом. Дети, у которых больное сердце… не такие, как все. Они слушают сердцем и чувствуют жизнь сердцем. Когда ребенок смотрит на меня, я точно знаю, что он видит не дипломы и награды, висящие на стенах, а просто врача в белом халате. И от этой мысли становится страшно.

Я и представить себе не мог, что доктору Гёрцу не чуждо чувство юмора.

– Вы помните всех пациентов, которых лечили за годы работы?

– Взрослых не вспомню, а вот детей помню всех. – Он помолчал. – Всех до одного. – Сейчас он говорил о тех, кого не смог спасти. – Сколько детских лиц встает перед глазами… и над каждым – вопросительный знак. Почему у этого ребенка было больное сердце? Почему он не родился с сильным и здоровым сердцем, как другие дети? Девочка умерла в прошлом году спустя две недели после трансплантации сердца. Ей было четыре года. И я не могу объяснить, почему так случилось и почему она сейчас не скачет по детской площадке возле дома.

Я впервые почувствовал, что доктор Гёрц мне нравится. Он не считал себя лучше, достойнее других. Он осознавал свое место в жизни куда лучше, чем я свое.

– Вам никогда не хотелось бросить работу?

Доктор Гёрц откинулся на спинку стула и улыбнулся.

– Было дело. Я уходил из больницы.

– Когда?

– Восемнадцать лет назад. Взял отпуск на целых шесть лет.

Я не мог себе представить, что такой врач решился оставить медицину. С первого дня я чувствовал, что он всегда был выскочкой, даже в студенческие годы.

– Почему вы ушли из больницы?

– Устал. Устал от горя и боли. Каждый вечер я возвращался к семье мрачнее день ото дня. Я насмотрелся на умирающих детей и стал садовником. Проектировал сады. Никакого отношения к медицине. Работал каждый день до седьмого пота, но не беспокоился о том, что из-за меня кто-то умрет.

– Почему вы вернулись?

– По той же причине, что и ушел.

Не знаю, с чего доктор Гёрц так со мной разоткровенничался. Может быть, слышал, что я собираюсь бросить медицинский, или просто хотел показать, что черная полоса бывает у многих? Я вышел из кафе и вернулся в больницу, размышляя о разговоре с заведующим, о Хоуп и Чарли и о других детях в отделении кардиологии. Разве можно прятать голову в песок, когда маленькие дети каждый день смотрят в лицо своим страхам? Я не смог ответить себе на этот вопрос и трусливо решил, что подумаю об этом после.

В пять часов вечера я вышел из больницы. Мы с Меган договорились, что я заеду за ней в шесть. Я позвонил ей в обед, и Меган подтвердила, что будет очень рада меня видеть, потому что устала отдыхать.

– Когда ты в последний раз ходил на свидание? – спросил Уильям.

– Не помню. Ничего хорошего тогда не вышло, поэтому с Меган надо придумать что-то новенькое.

– А куда ты раньше водил девушек?

– В музей.

Уильям покачал головой.

– Смотреть на динозавров?

– Не помню.

– Отведи ее в приличный ресторан и очаруй, – посоветовал Уильям, толкая дверь в палату. – И никаких птеродактилей! – крикнул он мне вслед, выглянув в коридор.

По дороге домой я думал о том, как очаровать Меган. С девушками у меня не клеилось, Уильям дал бы мне сто очков вперед. Мне вдруг пришла интересная мысль, и я раскрыл телефонную книгу. В соседнем городке был небольшой кинотеатр, в котором показывали фильмы, ставшие классикой кинематографа. Я позвонил им. Сегодня шел фильм с Кэтрин Хепберн в главной роли «Однажды в Филадельфии». Идеальный выбор.

Оливия открыла дверь и улыбнулась.

– У вас с Меган свидание? – спросила она.

Я кивнул. Меган взяла сестру за плечи и отодвинула ее от двери. Я до сих пор помню, что было на Меган в тот вечер: джинсы и темно-коричневый свитер с косами, который ей очень шел. Оливия притащила к двери отца.

– Так вот кто похитил сердце моей крошки, – сказал он, раскачивая младшую дочку взад-вперед.

– Папа, ну зачем ты? – смутилась Оливия.

– Лет через десять, когда придет твое время, я буду вести себя раз в сто хуже, чем сейчас, – ответил Джим Салливан.

Он мне сразу понравился. Напомнил моего отца. Они оба сначала проверяли, подходит ли дочерям избранник, и только потом отпускали своих малышек на свидание. Я немного поговорил с Джимом и Аллисон. Им хватило нескольких минут, чтобы разузнать мой возраст, планы на будущее, наличие родственников и номер социального страхования, прежде чем позволить нам с Меган уехать на моем пикапе.

– Извини, – сказала Меган. – Легче прорваться в Пентагон, чем пригласить на свидание дочь Джима Салливана.

Я хотел было отвести Меган в итальянский ресторан, который славился своей кухней на весь городок, но она вдруг спросила:

– Почему бы нам не пойти в «Макбет» или другое местечко… попроще?

Да, бабушке Меган точно понравится. Я зарулил к ресторанчику «У Чака».

– Что здесь такое? – спросила Меган.

– Лучшие чизбургеры и молочные коктейли во всей Америке! – провозгласил я, показывая на неоновую надпись над входом, в которой горела лишь половина букв. Меган прочла и рассмеялась: «ЛУЧШИЕ ЧИЗБУРГЕРЫ И КОКТЕЙЛИ В АМЕРИКЕ».

Не помню, о чем мы разговаривали в тот вечер. Помню, что с Меган было очень легко. Она была умная и красивая… самая лучшая для меня.

«Дорогой Натан!

Идеальных девушек не существует, поэтому, пожалуйста, не надейся встретить такую. Однако ты найдешь ту, которая станет самой лучшей, идеальной для тебя. Она не просто станет олицетворением всего самого прекрасного, она будет даже лучше. Отдай ей самое лучшее, что сможешь – твое сердце и любовь, крепче которой нет на свете!

Мама».

В кинотеатре я не держал Меган за руку, я даже не обнял ее. В конце концов, это наше первое свидание, а я никогда не отличался храбростью. К вечеру похолодало, и, когда мы вышли из кинозала, я набросил свою куртку на плечи Меган. Мы доехали до ее дома, и я довел Меган до двери, отворачиваясь от сильного ветра. Она вынула из кармана ключ и, дрожа от холода, повернулась ко мне.

– Оставь куртку у себя, – сказал я. – Заберу в другой раз. – Нерешительно улыбнувшись, я развернулся, чтобы уйти. – Я тебе позвоню, – сказал я на прощание.

– Можешь меня поцеловать, если хочешь.

Я снова обернулся к Меган, зажав ладони под мышками, и удивленно посмотрел на нее.

– То есть если ты ничего такого не хотел, то я только что ляпнула огромную глупость, и…

Я обнял ее и поцеловал, позабыв и о холоде, и о пронизывающем ветре, и о том, что завтра мне вставать в пять утра.

Спустя несколько дней, на следующем забеге Меган, я сидел на трибунах рядом с Оливией и «человеком с рупором». Меган посмотрела на нас с поля и улыбнулась. Дул прохладный ветер, и она надела длинные спортивные штаны и футболку с длинными рукавами и эмблемой университета на груди. Я застегнул куртку и стал ждать, когда объявят ее забег. Едва грянул стартовый выстрел, как Джим вскочил со скамьи. Он поднял руки и закричал:

– Давай, малышка, беги! Давай!

Меган помчалась по полю и исчезла в рощице. Аллисон смущенно дернула плечами, и я улыбнулся. Мне вдруг показалось, что так они приветствовали каждый забег дочери. Меган бежала невероятно быстро – догнать ее не было ни малейшей возможности. Она первой пересекла финишную прямую, и Джим восхищенно стукнул меня по спине и потряс за плечи.

После соревнований я помог Меган собрать вещи, и мы пошли к моей машине. С той ночи в больнице я ни разу не упоминал о приглашениях, которые Меган получила от других университетов. Однако, увидев ее на поле, я понял, что молчать нельзя.

– Когда ты едешь в Стэнфорд или в Джорджтаун?

Меган вздохнула и откинулась на сиденье машины.

– Еще не решила. Мне нравится мой тренер, университет, и я не знаю, что делать. – Она взяла меня за руку и улыбнулась. – В нашем городке мне нравится все.

– Но ты не можешь остаться здесь.

Меган отвернулась и выглянула в окно. Я положил руки ей на плечи и заставил посмотреть мне в глаза.

– Когда ты бежишь… это невероятное зрелище. Я никогда не видел ничего подобного. Меган, ты – звезда! Тебе судьбой предначертано сиять! В Стэнфорде и Джорджтауне прекрасные команды легкоатлетов, лучшие во всей стране! – Она молчала. – Ты ведь всегда мечтала бегать быстрее всех, правда?

– Да, но у меня есть и другие мечты, – сказала Меган.

– Какие?

– Я хотела устроить забег для больницы, собрать деньги на стипендию пациентам.

Я кивнул.

– Ты сможешь это сделать в любом университете.

– Я хочу изменить мир… пусть хоть немного.

Я вновь кивнул и улыбнулся.

– Это ты уже сделала. Что еще?

– Я хочу влюбиться.

– У тебя обязательно получится, – сказал я.

Она пристально посмотрела на меня и сжала мою ладонь.

– Уже… получилось.

Наверное, надо было тогда сказать Меган, что тоже люблю ее, однако я промолчал. Не знаю почему. Подумал, что времени у нас достаточно.


На следующий день мы с Меган хотели встретиться, но она устала, у нее разболелись мышцы и голова. Даже по голосу было ясно, что Меган плохо себя чувствует.

– Только не говори доктору Гёрцу, – попросила она. – Он затащит меня в больницу и привяжет к кровати на неделю.

Мы договорились встретиться через день. Когда я заехал за ней, Меган выглядела прекрасно. Она не сказала, что чувствует себя отвратительно и ее по-прежнему мучают боли.

Мы отправились в городок, где жили мои родные. По пути мы въехали на высокий холм, где когда-то жили мои бабушка с дедушкой. Я давно не был в этих местах и забыл, как бушует здесь осенью ветер. Мы добрались до вершины холма, и я открыл перед Меган дверцу пикапа. Ноябрьский ветер растрепал ее прическу, и она потуже запахнула пальто.

– Изумительное место, – выдохнула Меган.

С тех пор как умерла мама, я впервые забрался на вершину холма не один. Меган смотрела вниз, на долину. Ветер швырял пряди волос ей в лицо, и она сначала отбрасывала их назад, а потом стянула в хвост на затылке. Я любовался ее точеными скулами и тонкими чертами лица. Меган была прекрасна.

Ветер распахнул ее пальто, она вскрикнула, стягивая полы покрепче, и уткнулась головой мне в грудь. Меган обняла меня, и я ощутил аромат ее духов. До Дня благодарения оставалось всего три недели, а там и Рождество… И хотя я не знал, как повернется моя жизнь после практики в больнице, я не сомневался, что с Меган мне удивительно повезло.

Глава седьмая

Самые лучшие и прекрасные вещи в мире нельзя увидеть, к ним нельзя прикоснуться. Их просто надо чувствовать сердцем.

Хелен Келлер[14]

Меган вытащила из ящичка с таблетками в ванной комнате обезболивающее и налила стакан воды. Две таблетки, которые она выпила несколько часов назад, ничуть не облегчили головную боль, а валяться в постели на День благодарения не хотелось. Меган почистила картошку и поставила ее вариться на плиту.

– Только это и осталось приготовить к столу?

– Да, больше ничего, – ответила Аллисон.

– Давайте я что-нибудь дочищу, – сказала Мишель, вставая у раковины рядом с Меган.

– Вы сегодня наша гостья, – сказала Аллисон. – Вам положено отдыхать. – Она достала из ящика скатерть с индейками. – Вот, – подала Аллисон скатерть гостье. – Постелите на стол, если не сложно.

Меган краем глаза заметила скатерть.

– Ой, мам! Только не эту! У первых поселенцев и то были лучше!

Мишель развернула скатерть над столом.

– Вы индеек обычно раскладываете вот так, вдоль стола? – спросила она.

– Самую жирную – в середину, – посоветовала Аллисон, искусно расправляя складки.

Джим порезал индейку и поставил ее в центр стола.

– А я знаю, за что буду благодарить сегодня, – сказала Оливия.

Каждый год на День благодарения Салливаны начинали обед со слов благодарности. Аллисон придумала эту традицию, когда Меган была совсем малышкой. Джим щедрой рукой отрезал кусочек мяса индейки и положил на тарелку перед Оливией.

– Хорошо, – сказал он. – В этом году Оливия первой скажет нам, за что она благодарна.

– Я благодарна вот за это, – сказала Оливия, показывая на индейку.

Люк был благодарен за то, что скоро выпадет снег и уроки в школе будут заканчиваться раньше обычного. К глазам Аллисон подступили слезы, и она сказала, что благодарна за то, что ее муж и дети с ней и здоровы.

– Мама, ты каждый год плачешь, – смущенно пробормотал Люк.

– Папа, а ты за что благодарен? – спросила Оливия.

– За то, что вы все здоровы и все здесь, за нашим столом, – ответил Джим.

Они посмотрели на Мишель, которая как раз положила себе индейку. Тренер развернула на коленях салфетку и заметила, что на нее устремлены все взгляды.

– Вам необязательно что-то говорить, – сказал Джим.

– Ничего. Я прекрасно знаю, за что я благодарна. Отец предупреждал, что когда я стану тренером, то денег не заработаю, трудиться буду от зари до зари и не найду в работе удовлетворения. Однако я считаю, что опровергнуть хотя бы одно утверждение из трех – совсем не плохо! Я получаю огромное удовольствие от работы. Я люблю студентов, люблю работать с юными спортсменками, люблю всех моих девочек. А еще я познакомилась с прекрасными людьми, которые открыли мне двери своего дома на День благодарения.

По щекам Аллисон снова покатились слезы.

– Ваш отец, наверное, очень вами гордится, – сказала Аллисон, сморкаясь в салфетку. – Очень, очень гордится!

– Твоя очередь, Мег, – обратился Джим к старшей дочери. – Индейка заждалась. За что ты благодарна в этом году?

– За то, что мы вместе и любим друг друга, – сказала Меган. – Не каждая семья может этим похвастаться, а мы так живем каждый день, а не только на День благодарения.

Аллисон едва успевала утирать слезы.

– Дорогая, ради всего святого! – простонал Джим. – Возьми полотенце и вытри как следует лицо. Давайте ужинать. – Аллисон всхлипнула и расплакалась еще сильнее.

Я заехал за Меган после дежурства. Бабушка позвонила мне в тот день дважды, чтобы уточнить, придет ли Меган со мной на ужин в День благодарения. Когда я открыл дверь в отцовский дом, бабушка и Рейчел ждали нас в коридоре. Я вздохнул и сурово посмотрел на них, надеясь, что они отступят хоть чуть-чуть подальше. Они не поняли намека. Я попытался провести Меган в гостиную, но бабушка остановила ее, забирая пальто.

– Ах! Что за прелестное пальто! – сказала она. – Это шерсть? – Меган кивнула. – Обожаю шерсть. Шерстяная одежда такая теплая, правда?

Я улыбнулся бабушкиным попыткам завязать разговор. Рейчел повела Меган к дивану. Не знаю, как женщинам удается извлечь из новых знакомых максимум информации за минимум времени, но этот процесс всегда приводит меня в восхищение. Меган улыбалась, однако в ответ на бесконечные вопросы моей сестры смогла произнести только «хм» и «угу». Впрочем, бабушка и так узнала все, что нужно.

– Она просто прелесть, – шепнула бабуля мне на ухо по пути на кухню.

Если я и беспокоился о том, как встретят Меган у меня дома, то за ужином все мои тревоги улетучились. Уильям назвал бы Меган обворожительной. Она заразительно смеялась, даже отец рассмеялся в ответ. Каким-то чудом Меган впихнула в себя второй праздничный ужин за вечер, охая и восхищаясь каждым блюдом.

Когда я собрался везти Меган домой, бабушка вскочила, обняла ее и пригласила почаще приезжать в гости. Я довел Меган до двери ее дома и заметил, что она выглядит неважно.

– Что-то я сегодня переела, – засмеялась Меган. – Посплю – и утром буду в форме. Ты завтра зайдешь?

– Да.

– И послезавтра?

– Конечно.

– И послепослезавтра? – Она улыбнулась, и мое сердце замерло. – С Днем благодарения, – сказала Меган, подставляя мне губы для поцелуя.

Поистине настоящий День благодарения!


Дома я застал бабушку и отца в гостиной. Бабуля задремала в кресле, а отец смотрел футбол. Рейчел, наверное, ушла спать.

– Меган очень милая, – заметил отец.

Я сел рядом с ним на диван. Мне всегда нравилось разговаривать с отцом, но только не о девушках и свиданиях. Тут я никогда не знал, что отвечать.

– Ты видел ее родителей?

– Они замечательные, – сказал я. – Очень приятные люди.

Под пристальным взглядом отца мне стало не по себе.

– Меган действительно красавица, – повторил он.

Я кивнул.

– Ты поцеловал ее на прощание?

– Пап, я хочу посмотреть игру, – сказал я.

Отец ухмыльнулся. Я точно знал, что он просто подшучивает надо мной. Он встал и взял куртку.

– Ты собираешься в магазин? Я мог бы зайти…

– Ничего. Я ненадолго выйду, – тихо ответил он.

– Я сбегаю, пап, мне не сложно.

– Я схожу выпью кофе.

Бабушка тут же выпрямилась в кресле. Отец ссутулился и недовольно закатил глаза. Да уж, слух у бабули острее, чем у совы.

– Где это ты собрался выпить кофе? – полюбопытствовала она.

– У Лидии. – Отец натянул перчатки и вышел.

Бабушка победно вскинула руки и заболтала ногами, оглашая гостиную радостными криками.

– И понадобилось-то всего пятнадцать лет!

Я пошел к Рейчел, чтобы сообщить ей радостную новость – бабушкин план сработал. Сестра сидела в бабушкиной комнате и читала письма, которые мы когда-то написали маме.

Мне всегда казалось, что на Рейчел смерть мамы повлияла не так сильно, как на нас с отцом и бабушкой. Сестра почти не помнила маму, она знала ее по нашим рассказам и по фотографиям в альбоме. И еще, конечно, были письма. Я сел рядом с Рейчел на пол и пробежался по страничкам, исписанным разноцветными маркерами, цветными и простыми карандашами и обычными шариковыми ручками. На полях встречались изображения человечков или животных – наши иллюстрации.

Это письмо я написал в тот день, когда маме исполнилось бы тридцать пять лет:

«Дорогая мамочка!

Сегодня твой День Рождения, и я надеюсь, что в раю тебе подарили самый башой на свете торт. Мы с баушкой посадили возле дома низабудки. Бабуля сказала, что ты очень любила эти цвиты, и они будут цвисти все лето. Я хочу, чтобы ты их увидила».

Заметив ошибки в некоторых словах, я улыбнулся и просмотрел еще несколько писем. Одни я помнил очень хорошо, другие уже стерлись из моей памяти.

Вот это я написал на Рождество, спустя год после маминой смерти. Тогда мне было девять лет.

«Дорогая мамочка!

Когда я вырасту, я хачу быть врачом, чтобы всех личить. Я решил сказать тебе об этом на Рождество.

Счастливого Рождества!

Я все еще тебя люблю.

Натан».

Если бы все было так просто, как кажется в детстве…

– Я часто думаю, какой она стала бы сейчас. А ты об этом думаешь? – спросила Рейчел.

Я кивнул. В шевелюре отца каждый год прибавлялось седых волос, и я задумался, поседела бы мама или ее волосы остались бы того густого, темного цвета, какими я их помнил.

– Еще я думаю, что бы мы делали с ней вместе, – проговорила сестра.

Эти мысли будут преследовать нас с Рейчел до конца жизни. Я взял письмо, написанное карандашом, когда мне было десять лет. Здесь были только буквы – никаких кривоногих собак и уток по углам.

«Дорогая мама!

Сегодня бабушка сказала, что ты знаешь, почему ты умерла. Она говорит, что Бог позаботился о тебе, сделал так, чтобы с тобой не случилось слишком плохого. Она сказала, что когда-нибудь я все пойму. Хочу, чтобы так и было.

Я тебя люблю.

Натан».

Мы с Рейчел были совсем маленькими, когда я нашел на тумбочке у отцовской кровати мятый клочок бумаги, на котором были написаны от руки строки из Библии: «…Ибо только Я знаю намерения, какие имею о вас… намерения во благо, а не на зло, чтобы дать вам будущность и надежду»[15]. Я не раз перечитал эти слова, но так ничего и не понял. Тогда я показал мятый клочок бумаги бабушке, она посмотрела на него и притихла.

– Положи на место, туда, где взял. Эти слова поддерживают твоего папу в горе.

Я направился в отцовскую спальню, но на полпути обернулся и сказал:

– Я не понимаю, что значат эти слова.

Бабушка взяла меня за руку и отвела в отцовскую спальню. Там она сама положила странный клочок бумаги на стопку книг, которые папа хранил на тумбочке рядом с постелью. Потом села на кровать и поставила меня перед собой.

– Твой отец положил этот листок рядом с собой как напоминание о том, что наша жизнь – нечто большее, чего мы разглядеть не в силах. Мы видим лишь то, что прямо перед нами.

Я еще раз прочел странные слова.

– Все равно не понимаю.

Бабушка обняла меня.

– Наверное, если бы у твоего папы не осталось надежды, ему было бы слишком тяжело жить дальше.

Я в замешательстве смотрел на нее.

– Он никогда не поймет, почему твоя мама оставила нас. Никто из нас никогда этого не поймет. Но она – знает.

Я посмотрел бабушке в глаза.

– Как только твоя мама ступила в рай, она увидела всю свою жизнь, как огромное полотно, и я точно знаю, что, увидев это, она принялась крутить колесо, стоять на голове и делать все, что вы с ней вытворяли у нас на заднем дворе.

Я снова прочел слова, написанные отцовской рукой.

– Как эти строчки помогают папе?

Бабушка вздохнула и усадила меня рядом.

– Если бы твой отец не верил в это, он сошел бы с ума.

Я посмотрел на листок бумаги.

– Мама была хорошей, правда?

– Самой лучшей на свете, Натан.

– Тогда почему она заболела и умерла?

Бабушка крепко сжала губы.

– Потому что она была человеком, – прошептала бабушка. – Другой причины нет.

Она встала и поманила меня за собой.

– Идем, покажи мне, как ты умеешь крутить колесо и стоять на голове.

Мы выбежали на задний двор, и бабушка восхищенно ахала, пока я вертелся на траве, ненадолго выбросив из головы мысли о маме.

Рейчел взяла еще один листок и рассмеялась. Письмо было написано цветными карандашами на бумажном пакете.

«Дарагая мамочка!

Натан мне болше не нравицца. Пришли мне, прошу, из рая новава братика. А если нет братика, то сабаку. Даже лушше.

Любю тибя.

Рейчел».

Я выхватил у сестры странное письмо и прочел.

– Когда ты это написала?

– В прошлом году! – расхохоталась Рейчел.


Праздники были в самом разгаре, врачи и медсестры уходили в отпуск, доверяя студентам все больше обязанностей. Мы принимали больше пациентов, чем обычно. Некоторые студенты даже вызывались украшать целые этажи больницы к Рождеству, чтобы отдохнуть. Сегодня и мне велели поучаствовать и указали «мой» этаж. Я был только рад ненадолго вырваться из неотложки. Как правило, я забывал о приближающемся Рождестве и перед самым праздником рыскал по магазинам в поисках подарков, однако в этом году все воспринималось иначе. Не помню, когда я в последний раз так ждал Рождества. Наверное, когда мама была еще жива.

Я открыл коробки с мишурой и гирляндами и помог Денизе и Клаудии украсить сестринский пост в детском отделении. Я даже повесил над столом витые лампочки-сосульки.

– Пусть висят хоть до июля, – заявила Дениза.

– А, так вы живете рядом со мной! На соседнем балконе новогодние украшения не снимают все лето! – воскликнул я, спрыгивая с лестницы.

В одной из коробок с украшениями нашлась маленькая елка, которую я поставил на стол, аккуратно расправив зеленые ветки. Сначала я хотел оставить ее на сестринском посту, но потом меня осенило. Порывшись в коробках, я нашел гирлянду из разноцветных маленьких лампочек и отправился к Хоуп.

– Тук-тук!

Хоуп помахала мне в ответ. Рядом с кроватью сидела ее мать.

– Кому рождественского настроения?

– Можно мне эту елочку? – попросила Хоуп.

– Можно, только укрась ее сама.

Я поставил деревце на столик и подкатил его к кровати. Мама Хоуп помогла малышке сесть и подмигнула мне. Девочка дотянулась до гирлянды и принялась рассматривать лампочки. Я ушел за другими игрушками.

– Любимчиков заводишь? – подколола меня Дениза.

Я оторвался от коробки с елочными украшениями и посмотрел на медсестру.

– А что, нельзя?

Дениза подала мне крошечного Санту.

– Да я и сама такая. Отдай малышке все, что ей понравится.

Когда я зашел к Хоуп после обеда, то не смог удержаться от смеха. Елочка на столе кренилась под весом украшений, с ламп и торшеров свисали красные ленты, кровать, дверь, окно и даже телевизор утопали в елочной мишуре. На тумбочке у кровати примостилась рождественская композиция с изображением Рождества Христова, а Санта гордо возвышался рядом с елочкой, покачивая бедрами под веселую песенку.

– Дениза весь день приносила новые украшения, – пожала плечами мать Хоуп.

– А что, пластиковой травы для лужайки перед яслями у нее не нашлось? – спросил я.

– Она ищет, – улыбнулась Хоуп.


Салливаны втащили в дом огромную елку, и Джим довольно крякнул.

– Вот это работа для настоящих мужчин, да, Люк?

Люк стянул теплую куртку, перчатки и бросил их на пол.

– Да-а-а, – сказал мальчик, кряхтя, как отец.

– Три удара топором, и малышка не устояла. – Джим попытался поставить дерево вертикально.

– Скорее – тридцать ударов, – поправила мужа Аллисон. – Бедная елочка умоляла: «Ах, поскорее, пожалуйста, поскорее!»

Из-за густых ветвей донесся смех Джима.

– Сейчас я ее подниму, а вы придвигайте подставку, – скомандовал он.

Меган хотела было помочь отцу, но у нее совсем не осталось сил. Утром Меган сильно стошнило, и она весь день чувствовала себя разбитой. Родителям Меган не жаловалась – мать впадала в панику из-за обычной простуды.

– Иголки будем собирать до августа, – заметила Аллисон, придвигая подставку.

– До следующего Рождества, Аллисон! – прогремел Джим из-за еловых веток. – Эта штуковина меня задушит!

Аллисон закрепила металлические стержни, и тут начался обычный в таких случаях обмен указаниями: левее, нет, правее, теперь назад, поверните к окну, отодвиньте от окна, подоприте, выдвиньте вперед, еще, еще, еще, нет, верните обратно.

Когда дерево, наконец, установили и осталось его лишь украсить, Джим поднял Оливию к потолку, чтобы малышка прикрепила на верхушку ели ангела. Оливия потянулась ручками к колючим ветвям.

– Какая красивая елка! – воскликнула она, натягивая пониже майку, чтобы прикрыть живот и не уколоться.

Джим выключил свет, и Салливаны опустились на диван, восхищенно оглядывая дерево.

– Впору продавать билеты тем, кто пожелает взглянуть на нашу красавицу, – устало предложила Меган.

Аллисон подняла бокал с сидром.

– За новое Рождество в семье Салливан! За прекраснейший из праздников!


Меган разбудила родителей в час ночи. Когда Джим включил свет и увидел ее лицо, то, не говоря ни слова, подхватил дочь на руки и бросился к машине.

В отделении неотложной помощи было тихо. Дежурил Рори. Увидев Меган, он на мгновение замер – ее кожа и белки глаз сильно пожелтели.

– По-моему, я отравилась, – проговорила Меган. – Или это грипп.

Рори измерил ей температуру – высокая. Печень увеличена и твердая на ощупь.

– Возьмем кровь на анализ, – сказал Рори, и Меган застонала.

– Доктор Гёрц уже брал у меня кровь всего пару дней назад. Можно взять те результаты?

Рори покачал головой.

– Тогда у тебя не было желтухи.

– Прошу прощения, что заставил вас ждать, – сказал Рори, отодвигая штору возле кровати. Он был не один. – Я решил показать результаты анализов доктору Лукас, нашему гастроэнтерологу, а еще специалистам по инфекционным заболеваниям.

Аллисон и Джим молча смотрели на Рори и доктора Лукас.

– Я доктор Лукас. – Меган пожала руку второму врачу. – Анализ крови показывает, что уровень ферментов печени повышен. – Меган молча слушала. – Нужно сделать биопсию печени, чтобы исключить наличие гепатита.

– Когда? – спросила Меган.

– Прямо сейчас.

Прижимая к груди папку с историей болезни Меган, доктор Лукас вошла в палату, где Салливаны ожидали результатов биопсии.

– Анализ показал наличие недифференцированного гепатита.

– Что это значит? – спросила Меган.

Доктор Лукас на мгновение замолчала и глубоко вздохнула.

– По неизвестным причинам ваша печень воспалена. Как правило, мы идентифицируем типы гепатита А, В и С, но в вашем случае это невозможно.

Меган и ее родители молча слушали, пытаясь уяснить смысл сказанного.

– Она никак не могла подхватить гепатит, – возразил Джим. – Откуда взялась эта болезнь?

– Это вирусный гепатит, – объяснила доктор Лукас. – Полгода назад во время ежегодного осмотра у доктора Гёрца Меган упомянула, что ее несколько дней тошнило, а потом все прошло. – Пациентка кивнула. – Предположительно, именно в тот период гепатит впервые поразил ее печень.

– Но откуда он взялся? – спросила Аллисон.

– Мы не можем выяснить источник инфекции. Это могло быть все что угодно. Болезнь передается различными путями.

– Что вы предлагаете? – спросил Джим.

Эту часть работы доктор Лукас не любила больше всего. Она еще сильнее прижала к груди папку и посмотрела на Меган.

– Судя по результатам биопсии, болезнь стремительно прогрессирует. Нужно как можно быстрее встретиться с трансплантологом. – У Меган перехватило дыхание, но она не отвела взгляда от доктора. – Я уже договорилась с хирургом, он примет вас, как только освободится.

Аллисон вскочила со стула.

– О господи! Нет! – крикнула она. – Должен быть другой путь…

– Это единственный способ спасти Меган, – ответила доктор Лукас.

Я приехал в больницу к шести. Подумал, что позвоню Меган попозже, когда она проснется. В десять утра, набирая ее номер с телефона на сестринском посту, я вдруг увидел на столе папку с ее именем. Пробежав глазами последние записи, я кинулся к Рори. Он уже застегивал куртку, собираясь уходить домой. Недослушав объяснений ординатора, я бросился вверх по лестнице.


– Я снова здесь, – приветствовала меня Меган. – В моей любимой больнице. Как на курорте.

Джим и Аллисон, сидевшие у ее постели, постарели за последний день лет на десять, не меньше.

Я взглянул на медицинскую карту, висевшую на спинке кровати, и мое сердце забилось быстрее, когда я прочел написанное рукой доктора Лукас: «Состояние стабильное, желтуха прогрессирует; биопсия показывает скоротечный гепатит». В тишине я слышал свое дыхание. Резко выраженный гепатит. Меган поманила меня присесть на кровать.

– Доктор Лукас говорит, что есть вероятность найти живого донора.

Я кивнул. Печень способна восстанавливаться, достаточно пересадить Меган лишь часть этого органа. Надежды Аллисон и Джима вскоре развеялись: выяснилось, что ни один из них не может быть донором, как и никто из родственников. Я тоже сдал анализы… даже доктор Гёрц надеялся стать донором для Меган. Ни один из нас не подошел.

– Вы, доктора, всегда такие серьезные, – сказала Меган, пытаясь меня утешить. Она крепко взяла меня за руку. – Не забывай, наступает Рождество – время чудес. – Я посмотрел Меган в глаза. – На Рождество случаются настоящие чудеса.

У меня к горлу подкатил ком. Не все так просто. Сколько раз я молил о чуде? Просил Господа вылечить маму? Чудеса случаются, я знаю… Но иногда небеса молчат.

Глава восьмая

Надежда, как и вера, ничего не стоит, если в ней нет мужества; она ничто и тогда, когда в ней нет нелепости.

Торнтон Уайлдер[16]

Доктор Гёрц вкатил в палату Меган кресло-каталку.

– Карета подана, – воскликнул он.

– Я дойду сама.

Врач повелительно указал на кресло.

– Таков закон. Садись.

– Меня повезете вы? Поручили бы подчиненным.

– Я никому не доверю прокатить на коляске мою любимую пациентку, – ласково ответил доктор Гёрц.

Он провез Меган по длинному коридору до лифта и, спустившись на первый этаж, выкатил коляску на улицу, прямо к машине, которую Джим остановил у дверей. Врач помог Меган встать, придерживая за руку, чтобы она не поскользнулась на припорошенном снегом тротуаре.

– Я не упаду, доктор Гёрц, – заверила Меган.

– Конечно, – ответил он. – Это меня ноги не держат.

Доктор Гёрц с улыбкой усадил ее в машину, а потом наклонился и поцеловал в лоб. Прежде он никогда так не прощался с пациентами. Врач закрыл дверь, и Меган с улыбкой помахала ему. Чувствуя, как давит подкативший к горлу ком, доктор Гёрц опустил голову, пряча глаза, и покатил кресло в больницу.

Я бродил как во сне, выполняя просьбы, обходя пациентов, проводя осмотры и заполняя бумаги. Меня неотступно преследовала одна мысль – я проснусь и выяснится, что произошла чудовищная ошибка и Меган здорова. Не помню, сколько раз я говорил себе то же самое, когда болела мама. Надо было смириться с тем, что Меган действительно больна и скоро, если не поспешить с операцией, ей станет еще хуже. Собираясь домой, я попытался открыть мой шкафчик в раздевалке. Дверь заклинило. Я дернул ручку, но замок не поддавался. Разозлившись, я дергал и дергал неподатливую ручку, а потом прислонился лбом к прохладной металлической дверце. Неужели опять… Дверь не поддавалась. Я в ярости сжал кулаки и замолотил по шкафчику. Почему я встретил Меган? Как мне пережить это еще раз? Я не хочу видеть, как женщина, которую я люблю, слабеет день ото дня и умирает.

В одном из маминых писем были такие строки:

«Натан, жизнь никогда не была и не будет справедливой. Ты потеряешь не только меня, уйдут и другие. Ты будешь стоять у их смертного ложа или у могилы, и тебе придется делать выбор: найти опору в Боге или отвергнуть его. Это твой выбор, Натан. Бог не решит за тебя».

Я закрыл глаза. Мама никогда не отвергала Бога. Даже умирая, она шла через боль и страдания с именем Господа на устах. Я не знал, хватит ли у меня мужества поступить так же.


Бывают дни, когда я помню каждую мелочь из того, что мы с Меган делали в те три недели, а иногда не могу вспомнить ничего. Она выключала свет в гостиной, оставляя гореть лишь гирлянды на елке, и мы сидели в темноте, часами разговаривая обо всем на свете, или просто смотрели на украшенное дерево и молчали. Иногда мы ездили в парк и гуляли вокруг озера. Меган нетерпеливо оглядывалась в поисках бегуньи в неоновой бейсболке, однако мы ее так и не встретили.

– Мы слишком рано… или слишком поздно, – говорила Меган. – Вот бы увидеть ее еще разок.

Времени, отпущенного Меган, оставалось все меньше.

Однажды мы прогуливались вокруг озера медленнее обычного. Я держал Меган за руку, чтобы она не поскользнулась. Под большим старым дубом Меган остановилась и оглядела покрытое льдом озеро. Она очень любила это место. В тот день Меган смотрела вокруг, будто в первый раз. Мы молча провожали взглядами бегунов у озера, и я знал, что Меган отдала бы что угодно, лишь бы пробежать с ними рядом.

В самом последнем письме мама напутствовала меня так:

«Дорогой Натан!

Как быстро ты вырос… Иногда мне кажется, что ты появился на свет только вчера. Каждый день, пока ты рос, я напоминала себе, что наша жизнь лишь туман. Мы здесь ненадолго, и улетим, оставив в память о себе лишь частички воспоминаний в тех, кому мы дороги. Скоро ты вырастешь, станешь взрослым, как твой отец, и я всей душой надеюсь, что ты не позволишь жизни пролететь мимо. И на каждом крутом вираже и при каждом падении ты не закроешь глаза. Ведь жизнь так коротка… И не стоит зажмуриваться даже на мгновение».

Я не зажмуривался. Я впитывал каждую минуту.


Меган проснулась, услышав, как мать гремит чем-то на кухне.

Прокравшись на цыпочках через гостиную, она осторожно заглянула за угол. Аллисон, стараясь не шуметь, открывала и закрывала ящики, доставала миски и сковородки.

– Мама, что ты делаешь? – спросила Меган, заставив Аллисон подскочить от неожиданности.

– Не пугай меня, Мег! Я уже стара для таких шуток. Я тебя разбудила?

– Нет. Что ты готовишь?

– Помадку с арахисовым маслом.

Люк обожал помадку с арахисовым маслом. Аллисон готовила ее каждое Рождество, вместе с финиковыми шариками для Джима, песочным печеньем для Оливии и ее одноклассников и домашними карамельками для Меган.

– Я переоденусь и помогу тебе. – Меган развернулась, чтобы бежать в спальню, но Аллисон остановила ее.

– Не надо, Мег. Я сама. А ты ляг на диван и отдыхай.

Меган задумчиво посмотрела на мать. Родители в последнее время обращались с ней как с хрустальной вазой, и она здорово от этого устала.

– Мам, мне не два годика, я уже выросла.

– Я знаю. Просто хочу, чтобы ты отдохнула. – Аллисон старалась обращаться с дочерью, как обычно, хотя удавалось ей это плохо.

– Ты опять уходишь от ответа. Никогда не говоришь о том, что происходит.

Аллисон достала из холодильника сливочное масло и положила его на стол.

– Мама, посмотри на меня.

Аллисон стиснула в руках коробочку с рецептами и посмотрела на дочь.

– А если донора так и не найдут?

К глазам женщины подступили слезы.

– Не надо, Меган. Не говори так.

– Мама, ты слышала, что сказали врачи. Мне или пересадят печень, или…

По щекам Аллисон заструились слезы.

– Пожалуйста, Меган, не произноси этого вслух, – прошептала она. – Я даже подумать не могу… – Аллисон замолчала и уткнулась в салфетку.

– Мама, если я умру, ты же не будешь плакать вечно. – Аллисон не ответила. – Ты посмотришь в окно и увидишь, что жизнь продолжается. Уж так заведено.

Аллисон хотела сказать, что для родителей, переживших ребенка, ничто не будет прежним, но промолчала.

– Знаешь, чего мне сейчас хочется больше всего на свете?

– Чего?

– Приготовить вместе с тобой помадку с арахисовым маслом.

Аллисон попыталась улыбнуться и протянула дочери миску.

Они все утро разговаривали и смеялись, готовя одно рождественское лакомство за другим. Когда после обеда Меган прилегла отдохнуть, Аллисон убрала кухню и включила телевизор, чтобы заглушить свои рыдания.

Меган достала папку, в которую складывала все сведения о предстоящем благотворительном забеге. Вместе с родителями она перебрала все документы, проверила все подробности, начиная с того, как ей хотелось бы организовать присуждение стипендии, и до самого забега на стадионе.

– Что-то рановато мы за это взялись, – произнес Джим. – Забег только в июне.

– Папа, надо все проверить и выяснить, что еще осталось не сделанным.

– Куда пойдут деньги, когда ты их соберешь? – спросил Джим. – Не на мой же банковский счет? – Он пытался рассмешить слишком серьезно настроенную дочь.

– Вот здесь мне нужна твоя помощь. Когда деньги будут перечислены в трастовый фонд, понадобится адвокат или какой-нибудь юрист, чтобы правильно все оформить. – Меган написала слово «юрист» и обвела его в кружок. Придется искать адвоката, которому она сможет довериться.

Когда они все обсудили, Меган сложила бумаги в папку и объявила:

– Я хочу, чтобы первую стипендию получил Чарли. – Она посмотрела на родителей. – Пожалуйста, запомните мои слова – это очень важно.


Однажды после дежурства я заехал к Меган и увидел за домом на качелях Чарли. Было так холодно, что снег у меня под сапогами скрипел и похрустывал. Застегнув куртку до верха, я присел рядом с мальчиком.

– Холодно сегодня, – сказал я.

– Мне холод не мешает, – ответил Чарли, глядя на след, который оставляли в снегу его сапоги, когда он раскачивал качели.

Я поглубже засунул руки в карманы.

– Приехал навестить Меган?

Чарли кивнул.

– Как она?

Он пожал плечами.

– Как ты думаешь, донора найдут? – произнес мальчик так тихо, что я едва расслышал вопрос.

– Как только появится кто-то подходящий, ее сразу же отвезут в больницу.

– А его точно найдут?

Я помолчал, оглядывая засыпанный снегом дворик.

– Не знаю.

Он кивнул и склонился еще ниже, глядя вниз.

– Почему не все хотят быть донорами?

– Не знаю. Может, боятся накликать смерть? Как будто если они скажут, что готовы стать донорами, с ними что-нибудь случится.

– Глупости, – фыркнул Чарли. – Люди умирают каждый день, потому что им нужно сердце, почки или печень, а донора нет. – Он перестал раскачиваться и посмотрел на меня. – Меган говорит, что на Рождество случаются чудеса. Ты в это веришь?

Сердце у меня замерло. Я не хотел отвечать, но понимал, что Чарли не проведешь.

– Если не верить в чудеса, то зачем вообще верить?

Он снова опустил голову.

– Ты ее любишь? – спросил мальчик и замолчал, дожидаясь ответа.

– Между нами – мужчинами? – уточнил я.

– Ясное дело.

– Да.

– Тогда скажи ей об этом побыстрее, потому что я тоже ее люблю. И если ты этого не сделаешь, то я признаюсь первым.

Я улыбнулся. Чарли – удивительный мальчишка. Я обнял его за плечи, мысленно умоляя небеса подарить Меган чудо, которого она так ждет.

Глава девятая

Чудо, друг мой, это событие, которое рождает веру[17].

Бернард Шоу

Меган лежала на диване. Ее все утро тошнило, и, как раз перед тем как пришли гости, она едва оправилась от приступа рвоты. Чарли сел на стул, а подруги Меган устроились с обеих сторон на подлокотниках. Лесли улыбнулась, заметив, как Чарли покраснел в ответ на шутки девушек. Они называли мальчика тайным тренером Меган.

– Скажи, Меган тебя по голове гладит перед забегом? – спросила одна из девушек, взлохмачивая мальчику кудри.

– Или, может, целует? – спросила другая, чмокая Чарли в щеку.

Его глаза расширились, и Лесли ретировалась на кухню, чтобы не рассмеяться при сыне.

Меган выспрашивала у подруг, сколько денег им удалось собрать на забег.

– Поверь мне, – сказала Мишель, – Они трудятся изо всех сил. Твой фонд соберет больше средств, чем ты можешь себе представить.

Подруги Меган ушли, потрепав Чарли по макушке на счастье. После каникул они надеялись увидеть Меган на тренировках. Меган молчала. С ней всегда разговаривали так весело… так осторожно обходили вопросы о болезни… и, кроме обычного «Как ты себя чувствуешь?», никто не поинтересовался подробностями. Никто, кроме Чарли. Он сел рядом с ней и спросил:

– Тебе каждый день все хуже?

Солгать Чарли она не имела права.

– Да.

– Когда ты возвращаешься в больницу? – спросил мальчик, немного помолчав.

– Не знаю, – ответила Меган, понимая, что это произойдет очень скоро.


Аллисон и Лесли слышали из соседней комнаты смех Чарли и Меган, болтовню гостей.

– Все эти годы я боялась, что откажет ее сердце, – призналась Аллисон. – Я и представить себе не могла, что нас ждет такое… – По щекам Аллисон покатились слезы, и Лесли крепко сжала ее ладонь. – Мне надо было предвидеть, что ее сердце выдержит… Ее большое, доброе сердце…

Лесли молча слушала. Она знала, что иногда необходимо просто молчать и слушать. Можно было, конечно, сказать что-то вроде «донора обязательно найдут», но уверенности в этом не было даже у врачей.

– Иногда я готовлюсь… – прошептала Аллисон и замолчала. – К тому дню, когда…

– Не надо, Аллисон. Меган пока с нами.

Аллисон смахнула со щеки слезинку.

– Каждый день я смотрю на нее и говорю: «Господи, прошу тебя! Пожалуйста, спаси мою девочку!»

Она закрыла лицо руками, и слезы потекли по ее пальцам. Лесли коснулась плеча Аллисон.

– Меган еще с нами. Каждый день она с любовью смотрит на вас с Джимом, и пока Меган здесь – есть надежда. Она еще здесь, – повторила Лесли, и Аллисон кивнула, не вытирая слез.

– Пока… но надолго ли? – прошептала женщина.

Лесли и Чарли надели теплые куртки, собираясь уходить.

– Помни – не своди взгляда с финишной черты, – велел мальчик и хрустнул пальцами. – Смотри вперед, потому что твое чудо обязательно случится. Я точно знаю.

Меган взяла его за руки.

– Прекрати, – сказала она. – У тебя пальцы вырастут длинные и страшные.

Аллисон и Лесли удивленно смотрели на своих детей. С такой огромной разницей в возрасте Чарли и Меган стали настоящими друзьями. Меган обняла мальчика на прощание.

– Спасибо, что зашел, – шепнула она ему на ухо.

– Я буду приходить каждый день, – пообещал он, опустив голову и не глядя на нее. – Ты мой самый лучший друг, Меган. – Чарли бросился к двери, прежде чем она успела ответить.

– Я хочу сдать анализы, проверить – возьмут ли меня донором для Меган, – заявил он по дороге домой.

Лесли посмотрела на сына – он говорил совершенно серьезно.

– Я знаю, ты любишь Меган, Чарли, но ты не можешь этого сделать. С твоим сердцем такую операцию не пережить.

– Я так и знал, что ты будешь против, – возмутился Чарли, отворачиваясь к окну.

– Доктор Гёрц тебе не позволит, – добавила Лесли. – Ты и сам это знаешь. – Мальчик делал вид, что не слышит. – И Меган не согласится. – Чарли посмотрел на мать. – Ты и сам все знаешь. – Мальчик промолчал.

– Мама? – Лесли повернулась к сыну. – Я так долго не мог молиться, чтобы случилось чудо, потому что кто-то должен умереть, чтобы она жила. Ведь живого донора так и не нашли. – Мальчик глубоко вздохнул. – А теперь нам обязательно надо молиться. Кто-то должен умереть. Иначе умрет Меган.


Однажды я приехал к Меган поздно вечером. В тот день я задержался в больнице, готовил материалы для одного пациента и каждую секунду чувствовал, как убегает сквозь пальцы время. Когда я вошел, Меган лежала на диване в гостиной.

– Отвезешь меня на озеро? – попросила она.

Мы доехали до парка, и, когда я открыл дверь, Меган вдруг остановила меня.

– Не хочу выходить. Просто взгляну отсюда, – сказала она и посмотрела на озеро, по которому катались на коньках дети.

На другом берегу виднелась беседка, украшенная к Рождеству алыми бантами, еловыми ветками и гирляндами с яркими лампочками. К другой гирлянде, обвившей пушистую ель посреди парка, липли снежинки.

– Скоро Рождество, – вздохнула Меган. – Невероятно. – Мы молча смотрели на двух бегуний, пронесшихся мимо нас по берегу. – Скажи, твоей маме было страшно умирать?

Вопрос застал меня врасплох.

– Нет.

Меган не сводила глаз с девушек, бежавших вдоль озера.

– Когда ты думаешь о маме, ты вспоминаешь, как вы жили или ее последние дни?

– Как жили.

Меган кивнула. Она следила за бегунами, пока к ее глазам не подступили слезы.

– Я больше никогда не смогу бегать, – сказала Меган. – Смешно. Мы все выдумываем, планируем… – Ее голос окреп. – А потом что-нибудь происходит – и ничего не поделать, не изменить.

Меган расплакалась, и я притянул ее к себе, обнимая за плечи.

– Нам отпущено так мало… кому восемьдесят, кому шестьдесят пять… а кому девятнадцать. – Ее плечи дрожали. – Я не хочу расставаться с родителями, – всхлипывала Меган. – И с тобой, Натан. – Она посмотрела мне в глаза в поисках ответа.

– Будем надеяться на чудо, Мег, – сказал я, не выпуская ее из объятий.

Я подхватил Меган на руки, спустился с холма и пошел вдоль озера.

– Что ты делаешь? – спросила она.

Я обнял ее покрепче и пошел быстрее, а потом побежал. Бегуны шарахнулись в сторону, удивленно оглядываясь на нас с Меган. Она подняла руку к небу и прищурилась, подставив лицо ветру. Меган улыбалась. Она бежала вокруг любимого озера.

Глава десятая

Лишь жизнь, прожитая ради других, имеет смысл.

Альберт Эйнштейн

В четверг Меган привезли в больницу. Девушке становилось все хуже, и врачи решили, что ей не следует оставаться дома. В больнице о Меган заботились, следили, чтобы она не подхватила даже насморк.

Держа за руки Люка и Оливию, Аллисон шла по коридору в палату к Меган.

– Это доктор Гёрц уложил тебя в больницу? – спросила Оливия, запрыгивая к Меган на кровать.

Меган покачала головой и поманила Люка поближе. Глубоко вздохнув, она, как могла, просто и ясно рассказала брату и сестре, что с ней происходит.

Я хотел перебраться на Рождество к отцу, однако Меган стало хуже, и я передумал уезжать. Двадцать третьего декабря, когда я закончил обход и собирался домой, меня вдруг нашел Питер Вашти. Мы не виделись с ним после моего ухода из кардиологии. Поговорили о Меган, и я рассказал, что собираюсь оставить медицину. Питера мое признание не удивило – он повидал довольно студентов, бросивших учебу на третьем курсе.

– Наверное, тебе придется трудно… вот так уйти и обо всем забыть, – произнес Питер. Он склонился ко мне и посмотрел прямо в глаза. – Ты только не уходи из-за обиды на слишком строгих наставников. Такое часто бывает. Я сам на третьем курсе ненавидел некоторых докторов.

Я улыбнулся, догадавшись, о чем он думает.

– Я ухожу не из-за доктора Гёрца или из-за кого-то еще. Я просто знаю, что некоторым предначертано быть врачами, а некоторым – нет.

– Просто кто-то выдержал испытание «черной полосой», а другие испугались. Многие мои однокурсники жалеют, что ушли тогда… на третьем году обучения. Не хочу, чтобы ты тоже пожалел.

У меня не было времени размышлять над тем, что сказал Питер. Я собрал вещи, попрощался со всеми и пошел к машине. Двери больницы закрылись за мной, и я остановился. Мне показалось, что двери захлопнулись навсегда, отделяя меня от прошлого, но думать об этом времени не было. По крайней мере, сейчас.


Я пришел к Меган, когда Аллисон увела Люка и Оливию домой. Присев на край кровати, я почувствовал, что девушка переменилась. Она не смотрела на меня. Я попытался взять Меган за руку, но она отстранилась. В последние дни Меган отдалялась от меня.

– Ты не… – начал было я.

Она посмотрела на меня. На ее лице блестели слезы.

– Я не могу поступить с тобой так, – сказала Меган.

– Как? – в замешательстве переспросил я.

– Не хочу, чтобы ты пережил это снова. – По ее щекам струились слезы.

– Меган…

– Я не хочу, чтобы ты сидел и ждал, когда я умру, как твой отец ждал возле кровати твоей матери. Никто не должен переживать такое снова. – Она отвернулась и не позволила мне посмотреть ей в лицо. – Уходи, Натан. Пожалуйста.

Я нежно повернул ее голову и посмотрел Меган в глаза.

– О чем ты говоришь? Позволь мне решать, что делать и как поступать.

– Я не хочу, чтобы ты видел меня здесь. Не хочу! – Она всхлипнула.

В палату вбежал Джим и вопросительно посмотрел на нас.

– Папа, уведи Натана.

Джим взял меня за плечо, и я послушно вышел в коридор.


Спустя час я приехал в отцовский дом – меня не ждали. Бабушка уже легла спать. Отец сварил нам кофе и сел рядом со мной. Я так устал, что мечтал уронить голову на стол и проспать всю ночь на кухне.

Я избегал встречаться с отцом взглядом, чтобы не выдать своих чувств. Покручивая кружку, я смотрел, как черный кофе с одной стороны поднимается к ободку чашки, а с другой опускается.

– Как Меган? – спросил отец.

– Не очень. Слабеет с каждым днем.

Я замолчал.

Отец не забрасывал меня вопросами и «пузырями надежды», как называла их бабушка, и не обещал невозможного. Таких «пузырей» мы наслушались, когда заболела мама. «Мэгги скоро поправится», – говорили отцу. «Все будет хорошо, Натан!» – уверяли меня. Отец многое повидал в жизни и отлично понимал, что Меган может и не поправиться.

– Как ты? – спросил он.

Я укусил себя изнутри за щеку и опустил голову, сдерживая слезы. Я не хотел показывать, как мне плохо.

– Меган сказала, что больше не хочет меня видеть, – тихо произнес я. – Она не хочет, чтобы я снова пережил смерть близкого человека.

– А что думаешь ты? – спросил отец.

Я по-прежнему не поднимал головы.

– Я выдержу, – прошептал я.

– Значит, ты сам знаешь, где тебе следует быть.

– Папа, – начал я, – как ты думаешь, можно ли влюбиться в того, с кем знаком всего два месяца?

– Я полюбил твою мать с первого взгляда, – ответил он. – Два месяца – долгий срок.

– Я все время думаю: почему я с ней встретился? – Я обхватил чашку ладонями. – Почему?

– Потому что это судьба, – ответил отец.

При этих словах я дернулся, как от удара. Неужели я встретил Меган только для того, чтобы полюбить ее перед смертью? Мои плечи задрожали, по лицу покатились слезы, но я не издал ни звука. Отец обнял меня, и я, всхлипнув, уткнулся ему в грудь.

– Люби ее, пока можешь, – прошептал мне на ухо отец. – Люби, сколько сможешь.

Я вернулся в квартиру и достал из коробки мамины письма, отыскивая одно – особенное.

«Дорогой Натан!

Однажды, пройдут, быть может, месяцы или даже годы, ты посмотришь на женщин (коллег по работе, знакомых) и удивишься, почему я не дожила до их лет. Ты пожелаешь, чтобы я познакомилась с твоей невестой, поправила тебе галстук в день свадьбы, обняла твоих детей… Не мучай себя, иди вперед. Думай о счастье, которое приносит тебе каждый новый день, и помни, что я была счастлива. Даже если бы мне было отпущено еще пять, десять или сорок лет, я вряд ли стала бы счастливее, чем за тридцать четыре прожитых года. Неважно, как долго ты живешь, важно – как ты живешь и кого любишь. А я любила тебя. Больше, чем можно вообразить».

По моим щекам потекли слезы. Я уже давно понял, что никогда не смогу читать мамины письма спокойно, с улыбкой. Еще она написала вот что:

«Боль, которую ты чувствуешь сейчас, Натан, научит тебя заботиться о других, научит тебя любить в самые трудные времена. Знай – любовь побеждает все. Помнишь, как в прошлом году мы смотрели с холма на долину? Даже если в долине тебе придется испытать боль и страдания, в конце пути тебя ждет любовь. Дорога будет трудной, но Бог не оставит тебя. Так будет, я знаю».

Я вложил письмо в конверт и взял ключи от машины.


В отделении интенсивной терапии стояла тишина. Меган спала. В приемном покое дремал Джим. Заметив меня, он открыл глаза. Я сел с ним рядом.

– Пусть она говорит, что хочет. Я никуда не уйду, – заявил я.

Джим похлопал меня по плечу. Мы сидели молча всю ночь и задремали лишь под утро.

Услышав, как медсестра просит мужа по телефону зайти за продуктами, я проснулся. Джим спал, неудобно скорчившись в кресле. Я подошел к комнате Меган и заглянул внутрь. На кушетке у стены спала Аллисон. Я вошел в палату и остановился рядом с Меган. Она открыла глаза.

– Пришел тебе сказать, – прошептал я, – что я тебя переупрямлю и никуда не уйду.

Меган слишком ослабела, чтобы спорить. Она улыбнулась и уснула.


Меган никогда не оставалась одна. Рядом с ней всегда кто-то был. Медсестры нарушали больничные правила, пропуская в палату интенсивной терапии посетителей, чтобы Меган не скучала.

– Мы тебе не надоели? – спрашивала Аллисон, причесывая дочь.

Меган улыбалась. Ей было все труднее сидеть и разговаривать. Когда она засыпала, Аллисон и Джим ненадолго выходили из палаты, чтобы поплакать в одиночестве, пройтись по коридорам, разглядывая трещинки в полу – не спряталось ли где долгожданное чудо?

Я сел рядом с Меган и взял ее за руку. Неужели отец прошел через это, когда умирала мама? Сидел с ней рядом, когда она спала, и знал, что ей осталось совсем недолго?

Меган открыла глаза и улыбнулась.

– Мне снилось, что мы танцуем, – сказала она. – Приемный покой украшен к Рождеству, на мне золотистое шелковое платье, а не какой-то дешевый докторский халат…

Я рассмеялся.

– Это лучшее, что я мог себе тогда позволить! – ответил я.

Меган улыбнулась и закрыла глаза. Ей снова снились сны.


Джим принес маленькую искусственную елку и установил ее в палате дочери на столе-каталке. Оливия внесла две огромные сумки, за которыми ее почти не было видно, а Люк шагал, повесив на шею длинную гирлянду с разноцветными лампочками. Заметив ужас, с которым Аллисон наблюдала за этой процессией, Джим поднял руки вверх и скороговоркой выпалил:

– Клянусь, с этой елки не упадет ни единой иголки!

Деревце нарядили, и Джим принес огромный мешок с подарками. До Рождества оставалось всего два дня.

Чарли и Лесли зашли к Меган утром. Меган показала на подарок под елкой, и Чарли взял его в руки.

– Открой, – сказала Меган. – Это тебе.

– Так нечестно! – воскликнул Чарли. – Я же не принес тебе подарка!

– Не спорь со мной перед Рождеством. Открывай.

Чарли разорвал упаковочную бумагу и достал из коробки медали на лентах и кубки.

– Моему любимому тренеру, – сказала Меган, наблюдая за Чарли.

– Почему ты отдаешь мне медали и кубки?

– Сколько ты терзал меня невозможными требованиями?! Вспомни, что ты говорил: «Срежь еще пару секунд! Нет, я передумал. Срежь десять!»

Чарли улыбнулся.

– Такая у меня работа. – Он сел на край кровати Меган и притих. – Уже скоро, да?

– Что скоро? – спросила Меган.

– Случится твое рождественское чудо.

– Я надеюсь.

– Так и будет. Я точно знаю, – кивнул Чарли.

Меган улыбнулась. Мальчик так хотел верить в чудеса… увидеть настоящее волшебство. Она посмотрела на Лесли и подумала, что однажды родители все объяснят Чарли. Притянув мальчика поближе, Меган поцеловала его. Чарли тут же вытер щеку, стирая поцелуй.

– И почему девчонки вечно лезут целоваться? – возмутился он.

Я и не надеялся остаться с Меган наедине рождественским утром и отдал ей подарок, когда Джим увел Люка и Оливию домой, а Аллисон отлучилась за кофе.

– Твой подарок под деревом, – сообщила Меган.

Там я его и нашел – коробочку в красной упаковочной бумаге.

– Ты открываешь первая, – сказал я.

Меган поддела пальцем клейкую ленту, стянула бумагу и удивленно уставилась на подарок.

– Я случайно увидел в витрине какого-то магазинчика…

Однажды в выходной я шел пешком в магазин спорттоваров, чтобы купить отцу новые лески и поплавки в подарок. Начался снег и поднялся ветер, я шел, не поднимая головы до самого универмага. Случайно взглянув на витрину, я уже не мог оторвать от нее глаз. Как? Откуда? Почему именно здесь?

Я вбежал в магазин и попросил продавца показать мне картину. Разглядеть имя художника в углу не удалось, на обороте тоже ничего не было.

– Кто нарисовал этот пейзаж? – спросил я продавца, но он в ответ только пожал плечами.

Картина была великолепна. Огромный дуб, облепленный снегом, замерзшее озеро с едва заметными следами на берегу… даже беседка, украшенная к Рождеству была на месте.

– Этот парк совсем недалеко, всего в часе езды. Откуда у вас эта картина? – Продавец снова пожал плечами и пробормотал, что они картинами не интересуются и работы неизвестных авторов не приобретают.

– Какая красота, – выдохнула Меган, любуясь пейзажем.

Потом, приподняв брови, она указала на подарок в моей руке. Я снял упаковку и открыл коробочку. На подушечке лежали спортивные часы с секундомером. На карточке Меган написала: «Если не найдешь, с кем шагать в ногу». Я улыбнулся и взял часы в руки. Потом склонился к Меган и поцеловал ее.

– Я нашел, с кем шагать в ногу, – произнес я.

И в тишине больничной палаты я сказал Меган, что люблю ее.


Утром в первый день Рождества я смотрел, как Салливаны по очереди открывали подарки. Все словно забыли о болезни Меган. Джим проплыл по морю упаковочной бумаги и достал из-под елки книжки-раскраски для Оливии, гоночную машинку с дистанционным управлением для Люка и одинокую коробку с именем Меган.

– Еще один подарок, – сказал Джим.

– Отправитель не указан. Наверное, от Санты! – улыбнулась Меган.

Она развернула зеленую фольгу, мягкую папиросную бумагу и увидела прекрасную серебряную рамку со звездами из разноцветного стекла. На фотографии в рамке было ночное звездное небо с тысячами сияющих звезд.

– Если вдруг в Стэнфорде или Джорджтауне у тебя не будет времени взглянуть на небо, – сказал Джим, – подними эту фотографию повыше, как будто мы с тобой смотрим на звезды. – Меган улыбнулась отцу. – Ты – моя звездочка, – прошептал Джим, целуя дочь. – Навсегда.


Ранним утром в Рождество Лесли Беннетт отвезла десятилетнего Мэтью к своим родителям. Они договорились поехать к бабушке с дедушкой пораньше, открыть у них дома подарки и отпраздновать первый день Рождества. Однако Чарли в семь утра еще крепко спал… не проснулся он и в половине восьмого. Лесли устала слушать просьбы Мэтью и повезла его к дедушке с бабушкой. Он очень хотел открыть подарки, страшно завидуя брату, который получил первый подарок вечером в больнице.

Когда Чарли был у Меган, в палату зашла Дениза и вручила ему конверт с подарочным сертификатом, на который Чарли удивленно уставился.

– Четыре билета на соревнования по рестлингу! В августе! – восхищенно воскликнул мальчик. – Это правда?

– Правда, – Дениза пожала ему руку.

– Спасибо, мы очень тронуты, – сказала Лесли, не ожидавшая такого подарка.

Врачи и медсестры давно знали, что семья Чарли едва сводит концы с концами, оплачивая бесконечные медицинские счета, и часто дарили мальчику подарки на день рождения и на Рождество.

– Это его любимый спорт, – пожала плечами Дениза. – Когда я узнала, что в августе к нам приезжают рестлеры, то не удержалась и купила билеты.

Лесли, с трудом проглотив ком в горле, обняла медсестру и пожелала ей счастливого Рождества. Мэтью подарок привел в не меньший восторг, чем старшего брата.

Рич ополоснул после завтрака чашки и достал тарелки из посудомоечной машины, когда в дверь постучали. Пока он вытер руки и прошел через гостиную к входной двери, гость исчез. Распахнув дверь, Рич увидел простой белый конверт с большим красным бантом. Он разорвал конверт и достал деньги – тысячу долларов. Сбежав с крыльца, Рич огляделся, но никого не увидел. На улице было пусто. Он вернулся в дом и позвонил Лесли, и тут в дверь снова постучали. Положив телефонную трубку на стол, Рич помчался к двери, и вновь опоздал. На пороге его поджидал еще один белый конверт с алыми лентами. Рич схватил его и опять выбежал на улицу, вертя головой во все стороны. И в этом конверте лежали деньги. Пересчитав их, то и дело сбиваясь, Рич позвонил жене.

– Тысяча долларов! – крикнул он в трубку.

Лесли едва сдержала слезы.

– Что происходит? – шепотом спросила она.

– Я не знаю! – грохотал Рич. – Ничего не знаю!

Раздался стук в дверь.

– Стучат! – крикнул он и бросился к двери.

Он выскочил на улицу, чтобы не упустить таинственного гостя, и вновь никого не застал. На пороге белел еще один конверт. С бешено колотящимся сердцем Рич вернулся к телефону.

– Лесли, принесли еще один конверт, – сказал он жене.

Дрожащими руками он разорвал бумагу, и на стол посыпались деньги.

– Опять деньги, – задыхаясь, произнес он. – Две тысячи долларов.

Лесли расплакалась. Меган была права – на Рождество случаются чудеса. Теперь они смогут оплатить счета за последние два месяца.

Лесли села, прижимая к уху телефонную трубку и утирая слезы.

Они перебрали всех, кто мог бы устроить им такой сюрприз. Все – от врачей в больнице до школьных друзей Чарли и их соседей – всегда относились к ним очень хорошо. Им никогда не узнать, кто оставил деньги на пороге, и не поблагодарить щедрого дарителя. Некоторые помогают искренне, по зову сердца, и не ждут благодарности.


Чарли зашел к Меган после обеда и принес фотографию, сделанную после одного из забегов, где они сфотографированы вместе.

– Так я и знала – твой подарок самый лучший! – воскликнула Меган, и Чарли улыбнулся.

Они заговорили о каких-то мелочах, и посреди разговора Меган внезапно уснула. Чарли испуганно посмотрел на меня. Я взял его за руку и отвел в приемный покой.

– Это из-за лекарств, Чарли, – сказал я, пытаясь успокоить мальчика.

Он долго молчал.

– Как ты думаешь, она пробежит через райские врата? Или так не положено?

– Мне кажется, там разрешается проходить как угодно.

Чарли задумался.

– Тогда я точно пробегу. – Он улыбнулся мне. – Там мне не придется останавливаться и отдыхать – я просто побегу.

Я обнял мальчика за плечи. Мы молча слушали, как тикают часы на стене. Время неумолимо летит вперед, когда мы готовы отдать все что угодно, лишь бы замедлить его ход.

Меган проснулась, и Лесли сфотографировала их с Чарли: мальчик присел к Меган на кровать, а она обняла его за плечи.

– Ты так и не отойдешь сегодня от моей постели? – спросила Меган ближе к вечеру.

– Что, пытаешься от меня избавиться? – Я воздел руки к небу.

– Пожалуйста, съезди домой, – попросила она, когда я сел рядом.

– Они знают, что я здесь.

– Но сегодня Рождество! Прошу тебя, поезжай, поздравь всех… Ты доберешься к ним за час. Или за полчаса, если поедешь, как обычно. Здесь тебе все равно нечего делать.

– Она упрямая, – сказал Джим. – Вся в мать. Их не переспоришь. – Он положил руку мне на плечо. – Поезжай к своим.

Все во мне кричало, что я должен остаться, но Меган уже приняла решение.

– Поужинай дома, а к десяти вернешься, – предложила она.

– К восьми.

– Ты не успеешь доехать до дома, открыть подарки, съесть праздничный ужин и вернуться к восьми. Жду тебя в десять.

– В девять. – Я наклонился к ней и поцеловал. – Я тебя люблю.

Она погладила меня по щеке.

– И я тебя. Поезжай.


Когда в праздничный день умирает дорогой вам человек, этот день навсегда теряет привычный ореол торжества. Отец и бабушка делали все возможное, чтобы Рождество осталось для нас с Рейчел прежде всего праздником. Вспоминая рождественские дни прошедших лет, я вижу столы, ломившиеся от вкусной еды, слышу смех и веселые разговоры. Однако я помню, как отец, рассмеявшись, вдруг замолкал и отворачивался к окну, сжимая чашку с кофе. Даже в детстве я понимал, что в те мгновения он думал о маме. А бабушка, мурлыкавшая на кухне рождественские песенки, вдруг замолкала, глядя в окно или в миску. Она вспоминала маму: как они вместе готовили обед или ужин. Постояв так в тишине, бабушка шумно сморкалась и заводила новую песенку.

Мы взрослели, и Рождество постепенно превращалось в тихий семейный праздник. Бабушка в эти дни навещала детей – тетю Кэти и дядю Брайана, а мы с Рейчел и отцом праздновали втроем. В последние два года бабушка оставалась дома, ей становилось все сложнее путешествовать одной. Совсем недавно я надеялся, что в этом году Меган встретит Рождество у нас дома. Я покачал головой. И зачем я согласился уехать из больницы? По дороге домой я свернул к кладбищу.

Каждое Рождество мы все вместе приходили на мамину могилу, но в тот день мне захотелось побыть там одному. Я въехал в ворота и понял, что по обледеневшей дороге, вьющейся через кладбище, моему пикапу не проехать. Я выключил мотор и взял с переднего сиденья рюкзак.

Дойдя до маминой могилы, я обнаружил, что памятник совсем заледенел. Все могильные камни серебрились, покрытые льдом и снегом после недавнего бурана. Я скинул рюкзак и принялся очищать могилу от сухих листьев и веток. Подняв голову, я заметил неподалеку мужчину. Он нес рождественский венок и пуансеттию. Мы поздоровались, кажется, я пожелал ему счастливого Рождества… не помню. Он остановился у какой-то могилы, и я склонился над маминым памятником.

– Я принес тебе новые туфли, мама, – сказал я, доставая из рюкзака блестящую пару обуви. – Я знаю, они тебе больше не нужны. Но мне так легче.

Поднялся ветер, и я потуже замотал шарф и натянул вязаную шапку с символикой университета на уши.

– Знаешь, мама, ты писала, что когда-нибудь я встречу девушку, без которой не смогу жить. Так вот, я ее встретил. – В горле у меня пересохло, и я погладил надпись на надгробии. – И я не могу без нее жить.

Мои слова утонули в завываниях ветра. Бабушка предупреждала, что ужин в шесть. Мои часы показывали половину пятого.

– Наверное, мне пора домой, ужинать, точно не знаю – часы, которые ты мне подарила, едва ходят. – Я постучал по циферблату и секундная стрелка шевельнулась. – А я все не могу с ними расстаться.

Я развернул туфли так, чтобы они сияли, отражая тусклый солнечный свет.

– Как жаль, что тебя нет с нами, мама. Я буду тосковать по тебе всю жизнь.

Бабуля втянула меня в коридор и помогла снять куртку. Она погладила меня по щеке и пристально посмотрела мне в глаза, прежде чем чмокнуть в щеку.

– Ты мог бы не приезжать, – сказала она.

– Мег велела поздравить тебя с Рождеством.

Бабушкины глаза наполнились слезами, и она снова поцеловала меня. После маминой смерти бабушка часто плакала.

Сражаясь с индейкой, картофельным пюре и горошком, я не мог отделаться от мысли, что зря уехал из больницы. Сердце подсказывало, что я должен быть рядом с Меган. Мы убрали со стола и по очереди развернули подарки. Бабушка получила от нас с Рейчел широкий алый шарф – похожий она подарила маме на ее последнее Рождество. Тот шарф бабушка получила на свадьбу, и мама с детства мечтала в нем покрасоваться.

Бабуля достала подарок из коробки и нежно погладила тонкую ткань.

– Когда же мне носить такую красоту? Королевский подарок!

– А ты надень его на чай с королевой, – предложил отец.

– И чем же я стану ее угощать? – рассеянно спросила бабушка, рассматривая шарф. – Не представляю… когда это носить?

– Носи дома, – посоветовала Рейчел.

Бабушка только отмахнулась.

– Ни за что! Соседи решат, что я зазналась.

Она всегда боялась дать повод для сплетен. Отец достал из-под елки огромный подарок и подал его бабушке.

– Тогда отправляйся в круиз и носи новый шарф там!

– О чем ты, Джек?! Что подумают соседи? Лоррейн мне все уши прожужжит…

Отец положил подарок к бабушкиным ногам.

– Что, сегодня Рождество только у меня? – спросила она, разрывая бумагу.

Покопавшись в волнах хрустящей папиросной бумаги, бабушка вытащила со дна коробки белый конверт. Она открыла его и задохнулась от изумления.

– Что это?!

Рейчел засмеялась и села рядом с ней на диван.

– Это билет на семидневный круиз!

В кои-то веки бабушка лишилась дара речи.

– Это от всех нас и от тети Кэти с дядей Брайаном.

Бабушка смотрела на билет, как на драгоценный камень.

– Я не могу поехать в круиз одна, – наконец прошептала она.

– С тобой будет Лоррейн, – ответила Рейчел.

Папа открыл дверь, и в дом триумфально вплыла Лоррейн в ярко-красном спортивном костюме с улыбающимся оленем на спине. Бабушка вскочила на ноги и обняла подругу. Они плакали и смеялись, как девушки перед свадьбой, которые выбирают наряд и украшения. Меган была права – мне стоило это увидеть.


Роберт Лейтон поднял телефонную трубку и набрал номер.

– Пола? Это Роберт.

Пола Харли работала в местной газете с тех пор, как Роберт себя помнил. Ее отцу принадлежала ферма, на которую Роберт с родителями приезжал каждый год в поисках самой лучшей рождественской елки.

– Роберт, сегодня Рождество. Только не говори, что тебе нужна помощь.

– Мне очень нужна твоя помощь. И именно сегодня.

– Что случилось?

– Найди мне, пожалуйста, некролог пятнадцатилетней давности о женщине по имени Маргарет Элизабет Эндрюс.

– Только не говори, что твой клиент судится с покойниками.

– Нет. Подозреваю, что я нашел старого друга.


Я сложил обрывки упаковочной бумаги и пустые коробки в мешок для мусора и собрался было отнести его на задний двор, когда в дверь позвонили. На крыльце стоял мужчина, ровесник отца, в коричневой кожаной куртке и с клочком бумаги в руке. Наверное, клиент автомастерской, ищет папу.

– Вас зовут Натан?

Я кивнул и жестом пригласил его войти. Мужчина оглядел меня с головы до ног и протянул руку.

– Я Роберт Лейтон. Мы с вами уже встречались.

Услышав голоса, отец вернулся из кухни, и мне показалось, что сейчас он узнает гостя и заговорит с ним. Однако он, по всей видимости, не был знаком с этим человеком.

– Я Роберт Лейтон, – снова представился тот, пожимая отцу руку. – Извините за беспокойство, но мне очень хотелось застать вас дома, – сказал он мне.

В комнату вошли Рейчел с бабушкой, и Роберт в третий и последний раз произнес свое имя.

– Простите, что заявился к вам на Рождество, я не надолго. Это очень странная история – пятнадцать лет назад я встретил Натана в универмаге.

Я попытался вспомнить лица продавцов хорошо знакомого мне магазина.

– Я заплатил за туфли со стразами.

Бабушка прижала ладонь к губам. Я стоял как громом пораженный. Он дал мне денег на туфли для мамы, я всегда о нем помнил, но лицо его полностью стерлось из моей памяти. В тот вечер я лишь схватил туфли и убежал.

– Так это были вы! – воскликнул я. – Как вы меня нашли?

Он протянул мне клочок бумаги.

– Я увидел вас сегодня на кладбище.

Тот человек с венком и пуансеттией…

– Заметил блестящие туфли на могиле, переписал имя с памятника и попросил старую приятельницу-журналистку вас разыскать. Надеюсь, вы не в обиде. Однажды на Рождество я вас не догнал и не хотел упустить снова.

По бабушкиной щеке скатилась слеза.

– После похорон Мэгги Натан рассказал, как ему достались те туфли, – прошептала она. – Вы появились рядом с ним, как ангел.

Роберт улыбнулся и откашлялся.

– Поверьте, меньше всего я походил на ангела. Когда мы с Натаном встретились, я был на грани развода.

Затаив дыхание, мы выслушали историю семейной жизни Роберта и Кейт.

В тот вечер жена сказала Роберту, что между ними все кончено, и в универмаг он зашел, чтобы купить подарки дочерям на последнее семейное Рождество.

– Встреча с Натаном изменила мою жизнь. Не знаю, как это объяснить… Я внезапно понял, что семья важнее всего на свете. И пошел домой. Впервые за много лет я все бросил и вернулся домой. – Роберт снова откашлялся. – Неважно… я просто хотел тебя поблагодарить. – Он обнял меня и похлопал по спине.

– К кому вы приходили на кладбище? – спросил я.

– В тот год умерла и моя мама – на следующий день после Рождества. Она очень любила этот праздник, и каждый год я украшаю ее могилу и ставлю пуансеттию на могилу отца. Он к елкам и мишуре относился не так трепетно.

Бабушка рассказала, как я подарил тогда туфли маме.

– Натан был очень горд собой, – сказала она. – Он сам надел туфли на ноги Мэгги, и когда она улыбнулась, засветился от счастья! Я никогда не забуду те мгновения.

Не дожидаясь, пока мы утонем в слезах, отец предложил сварить Роберту кофе. Бабуля с Рейчел ушли на кухню, и мы с Робертом остались вдвоем. Я заметил возле дома его машину – «БМВ».

– Хорошая машина, – оценил я, кивая на автомобиль.

– Это у меня всего лишь вторая, – ответил он. – В тот год, когда умерла мама, я как раз купил машину и продал ее только шесть лет назад. Я часто возил маму на первой машине, и мне было жаль с ней расставаться.

Я спросил Роберта о работе.

– У меня небольшая юридическая контора. Было время, я мечтал об огромной фирме, толпе помощников и партнеров, кабинете в небоскребе с видом на реку… Глупо, конечно…

Роберт показал мне фотографии внука, Кейт и дочерей. Он не скрывал, что любит свою семью.

– Я слишком долго не замечал главного, – признался он, перебирая фотографии.

Мы обсудили все, от футбола (Роберт болел за «Нью-Йоркских гигантов») и до кабельного телевидения («Восемьдесят семь каналов, а смотреть нечего!»). Он перетасовал фотографии – наверху оказалась карточка его матери.

– Когда ты вспоминаешь о маме, чего тебе больше всего не хватает? – спросил я.

Роберт ответил не раздумывая:

– Ее присутствия. – Он сложил фотографии в конверт. – Мне до сих пор ее не хватает. Спустя месяцы после похорон я набирал ее номер телефона или ловил себя на том, что еду к ней в гости.

– Я помню, как приходил из школы и бежал на кухню, искал чего-нибудь поесть, – сказал я. – Иногда мама встречала меня там – готовила обед, но чаще всего она была где-то в доме, меняла подгузник Рейчел, стирала белье… Я редко знал, где мама и что делает, я просто чувствовал, что она дома, рядом. А когда мама умерла, я приходил из школы и бродил по комнатам, пытаясь ее найти.

– Но не мог.

– Нет.

– На кладбище ты сказал, что учишься на врача, – вдруг произнес Роберт.

Не припоминаю, чтобы я говорил об учебе так подробно. Я ответил коротко, признавшись, что не планирую возвращаться к занятиям после праздников, потому что не вижу себя врачом.

– Знаешь, я люблю свою работу, – улыбнулся Роберт, – но бывают дни, когда мне совсем не хочется видеть клиентов. После нашей встречи на Рождество меня потянуло домой, к семье. К тому времени я забыл, что такое любить, думаю, и у Кейт не осталось ко мне нежных чувств. Чтобы спасти наш брак, пришлось его заново наполнить, прогнать горечь, гнев, разочарование… останови меня, когда надоест слушать.

Мы рассмеялись.

– Просто хотел сказать… всякое бывает, и однажды ты передумаешь. Не принимай поспешных решений. Жаль, что мы не познакомились гораздо раньше, хоть мне и казалось, что мы знаем друг друга давным-давно.

Роберт говорил искренне, в этом у меня не было сомнений.

– А девушка у тебя есть? – поинтересовался он. – Что она думает о твоем решении?

Я опустил голову и посмотрел на часы. Пора было ехать, но я все же рассказал Роберту о Меган. Я торопился, часы показывали половину восьмого. Узнав о благотворительном забеге Меган, Роберт кивнул, будто уже слышал об этом, но ничего не сказал, давая мне договорить.

Мы обменялись телефонными номерами и пообещали друг другу вскоре созвониться.

– Вам всем обязательно нужно познакомиться с Кейт. Она будет очень рада пригласить вас на ужин.

Я проводил Роберта и пожал ему на прощание руку. Он сел в машину, развернулся, зарулив на нашу подъездную дорожку, и уехал. Только тогда я закрыл дверь.

Глава одиннадцатая

Надеюсь, когда я предстану перед Господом, у меня не останется ни капли таланта, и я смогу сказать: «Все, что ты дал мне, я истратила».

Эрма Бомбек[18]

Телефон зазвонил в восемь часов. Я собрался ехать в больницу и уже стоял на пороге, но потянулся к трубке. Иногда достаточно секунды, чтобы понять, кто звонит и что случилось. И в эту секунду больше всего хочется сбежать как можно дальше. Отец нагнал меня на крыльце. У него было такое же выражение лица, как в ту ночь, пятнадцать лет назад, когда умерла мама. Он сел за руль и довез меня до больницы гораздо быстрее, чем я доехал бы сам.

Меган стало хуже.


Часом раньше доктор Гёрц вошел в палату Меган. Он остановился у ее кровати и погладил ее по щеке тыльной стороной ладони.

– Зачем вы пришли? – спросила она. – Сегодня Рождество.

– Разве я мог не поздравить мою любимую пациентку с праздником?!

Меган задумчиво посмотрела на врача.

– Спасибо вам, доктор Гёрц. Спасибо, что заботились обо мне. Я все понимаю.

Он улыбнулся и похлопал ее по руке. Сердце в его груди забилось быстрее – так бывало всякий раз, когда пациент осознавал, что медицина бессильна.

– Меган, тебе увеличат дозу антибиотиков…

Она сжала его ладонь.

– Доктор Гёрц, пожалуйста, расскажите обо всем моим родителям. – Меган искала в его глазах подтверждение своим догадкам, признание того, что конец близок. – Пусть они услышат это от вас.

Меган открыла глаза. У ее кровати стояли Джим и Аллисон.

– Я всегда знала, – прошептала она.

Аллисон погладила дочь по щеке и склонилась к ней.

– Что ты говоришь?

– Я всегда знала, что вы меня любите.

Джим поцеловал ее в лоб.

– И о том, что вы любите друг друга, я тоже знала. Многие дети о таком и не мечтают.

Аллисон держала Меган за руку, по ее лицу текли слезы.

– Я очень рада, что мы переехали в новый дом. Здесь я полюбила бегать, встретила Чарли и Натана. У меня началась новая жизнь. Помнишь, ты всегда мне об этом говорила?

Аллисон кивнула. Меган посмотрела на отца и сжала его руку.

– Пусть мама немного погрустит, а потом напомни ей, что жизнь не закончилась.

Джим с трудом улыбнулся и поцеловал дочь.

– Я люблю тебя, папа. Я всегда знала, что ты тоже любишь нас и никогда не оставишь семью.

Джим осыпал поцелуями ее ослабевшую руку.

– Ты – наш волшебный дар, о котором мы столько молились, – сказал он, поглаживая дочь по щеке. – Ты принесла нам столько счастья… – Он посмотрел на жену. – Мы часто слышим о милости Господа, не понимая смысла этих слов. В каждом твоем взгляде, в каждом слове любви твоей матери я вижу и слышу его истинную милость. Я не заслужил счастья быть рядом с вами, не заслужил этого дара Господа.

– Папа, ты никогда не был о себе высокого мнения, считал себя обыкновенным автомехаником… но для меня ты лучше всех на свете.

Джим склонился к дочери и обнял ее.

– Я не стану прощаться, – говорил Джим, и его слезы капали на плечи Меган. – Я буду держать тебя крепко-крепко и никогда не отпущу.

– Покажи звезды Люку и Оливии, – попросила Меган. – Оливии, наверное, будет скучно, но ты все равно покажи.

Меган высвободилась из объятий отца и посмотрела на Аллисон.

– Мама, передай малышам, что я их люблю, ладно? И почаще напоминай им об этом.

Аллисон улыбнулась и пригладила дочери волосы.

– А когда Оливия спросит, почему меня нет дома, объясни ей, хорошо?

Аллисон кивнула, и по ее лицу заструились слезы.

Когда я вошел в палату, Меган спала. Она была очень красива… Даже не верилось, что болезнь грызет ее изнутри. Я взял руку Меган и нежно поцеловал ладонь, приложив ее к своей щеке.

Вот почему доктор Гёрц и ушел из медицины… а потом вернулся.

Меган открыла глаза и улыбнулась.

– Как съездил? – спросила она. Ее голос заметно ослаб.

– Мне не надо было оставлять тебя.

Она подняла руку.

– Надо. Расскажи, что вы делали?

Я сел с ней рядом и рассказал о подарке для бабушки и о том, как они с Лоррейн прыгали и смеялись, как девчонки, и Меган улыбнулась. Она хотела узнать все подробности, и я рассказал о встрече с Робертом.

– Натан, это чудо! – воскликнула Меган.

Я ответил ей удивленным взглядом.

– Роберт нашел тебя в Рождество! Я же говорила, это время чудес! – Ее глаза сияли. – Вот зачем ты поехал сегодня домой! Чтобы не пропустить чудо! – Она снова попыталась убедить меня.

– А где же твое чудо, Мег? – Она погладила меня по щеке.

– Со мной.

Я покачал головой.

– Натан, твоя любовь стала моим чудом. Я не могла покинуть этот мир, не полюбив, и Господь привел тебя ко мне.

У меня из глаз покатились слезы. От слов Меган разрывалось сердце. Каким-то чудом меня избрали из всех живущих на земле, и я встретил и полюбил эту необыкновенную девушку.

– Господь привел тебя ко мне, потому что ты умеешь любить, Натан. Ты знаешь, как сопереживать.

Я вспомнил строки из маминого письма: «Боль, которую ты испытал, Натан, научит тебя заботиться о других». Меган провела ладонью по моей щеке.

– Тебе предназначено стать врачом, Натан, потому что ты слушаешь вот отсюда. – Она коснулась моей груди, положив руку мне на сердце. – Твоя судьба – лечить детей, потому что их нужно слышать сердцем. Это умеют не многие, это твой дар. – Меган сжала мою ладонь и улыбнулась.

Она была по-прежнему прекрасна. Я попытался ответить, но в горле пересохло, и я не издал ни звука. Меган подняла руку, не желая слушать.

– Хорошего без плохого не бывает. За белой полосой идет темная. Помнишь?

Я склонился к Меган и прижался щекой к ее щеке. «Пусть она останется со мной, – молил я. – Господи, не дай ей уйти!»

Мы разговаривали обо всем и ни о чем, пока Меган не уснула. В палату вошли Джим и Аллисон, и мы молча смотрели на спящую Меган. А что нам еще оставалось?


За час до полуночи доктор Гёрц вбежал в палату и сообщил, что донор для Меган найден. Медсестры торопливо покатили кровать с Меган по коридору. Все закружилось, мы выбежали в коридор, однако доктор Гёрц нас остановил и сообщил, чью именно печень пересадят Меган. Чудо, доставшееся дорогой ценой.

Поздним вечером Чарли сидел с отцом на диване в гостиной и листал новую книгу об Аляске. Мальчик уже несколько раз посмотрел все иллюстрации и теперь попросил отца:

– Папа, расскажи мне об Аляске.

– О чем ты хочешь услышать?

– Обо всем! О водоплавающих птицах с яркими клювами, о дельфинах и китах, о горах… обо всем!

– Однажды мы туда отправимся, и ты сам все увидишь.

– Расскажи, папа, – прошептал Чарли. – И я увижу.

Рич обнял сына и положил его голову себе на плечо. Он рассказывал одну историю за другой, пока мальчик не уснул. В ту ночь смерть подкралась неслышно. Рич почувствовал, что Чарли перестал дышать, и закричал, призывая Лесли. Приехала «скорая», но было поздно. Сердце мальчика остановилось. Я никогда не устану восхищаться силой духа моего отца и бабушки в те дни, когда умирала мама. Убитые горем родители Чарли нашли в себе такое же мужество. Рич и Лесли обняли сына, поцеловали на прощание и передали врачам желание Чарли – он хотел проверить, не подойдет ли его печень Меган, а остальные здоровые органы просил отдать тем, кому они нужнее. Рич думал, что печень сына повреждена лекарствами, однако она идеально подошла Меган.

Мы сказали Меган о Чарли лишь спустя несколько дней после операции. Это было невероятное чудо, хотя и с очень горьким привкусом. Думая о мальчике, мы плакали и улыбались, горевали и верили в лучшее.

Когда маму похоронили, бабушка нацарапала несколько строк на розовой страничке, вырванной из блокнота, и приклеила ее липкой лентой к зеркалу в ванной комнате. Я снова и снова читал те слова, но так и не смог понять их до конца: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан… А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше»[19].

Это и был тот самый взгляд с высоты, о котором пыталась рассказать мне бабушка. Когда-нибудь мы все узнаем, а пока будем жить и задавать вопросы, которые останутся без ответов.

Мама говорила, что под Рождество на землю нисходит любовь. И это величайшее из чудес. Рождественское благословение. С любовью мы совершаем невозможное. Любовь сподвигла скорбящих о сыне родителей вспомнить о других и помочь им.

Когда я думаю о Риче, Лесли, Меган, обо всех, кто знал Чарли, мое сердце разрывается от боли. Как Рич и Лесли нашли силы вспомнить о Меган, обнимая холодеющее тело сына? Я нашел ответ. Я вспомнил те самые слова: «… А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

Глава двенадцатая

Мир действительно полон опасностей, и в нем очень много темного, но в нем есть немало и справедливого. И хотя во всех странах любовь сейчас соседствует с горем, возможно, любви скоро станет больше.

Джон Толкин, «Братство кольца»

В дверь постучали. На пороге стоял Уильям.

– Ты новости смотришь? – спросил он, проходя в комнату и включая телевизор.

На экране появилась Меган – она бежала к финишу, опередив соперниц. Эти кадры наверняка снимали в сентябре, на одном из первых осенних соревнований. Я переключил канал – здесь тоже рассказывали о Меган и Чарли.

– Как вам удается развивать такую скорость? – спрашивал Меган репортер.

– Не знаю, – ответила она, положив руку на плечо Мишель. – Возможно, нам всем что-то дано от рождения… дар, который мы в один прекрасный день открываем и делимся им со всем миром. Наверное, мне просто повезло – посчастливилось бегать быстрее всех.

Я откинулся на спинку дивана, слушая Меган.

– И как же вы собираетесь делиться вашим даром со всем миром? – спросил репортер.

Меган смущенно опустила голову.

– Я хочу основать фонд для пациентов детской кардиологии и помочь им поступить в колледж. Эту цель не назовешь грандиозной, однако, если мне удастся изменить к лучшему чью-то жизнь, я буду очень рада.

Меган, прищурившись, посмотрела в камеру. Журналист подробнее рассказал о благотворительном забеге, который организовывала мисс Салливан, на экране появились фотографии детей из отделения кардиологии. Возникло лицо Чарли, и репортер рассказал о дружбе мальчика с Меган. В конце снова показали запись соревнований, на которых Меган с улыбкой пересекает финишную черту.

На похороны я пошел вместе с Уильямом. Мы доехали на машине до церкви, но место для стоянки нашли только за несколько кварталов. Там мы встретили доктора Гёрца – он помогал жене выйти из машины. В церкви не осталось свободных мест. Здесь были и родственники, и знакомые Чарли, команда легкоатлетов в спортивных костюмах – подруги Меган, которые всей душой любили мальчика. Дениза, Клаудия и другие медсестры и врачи из детского отделения сидели вместе. Мы с Уильямом сели неподалеку от Джима, Люка и Оливии. Аллисон осталась в больнице с Меган. На панихиде выступили школьная учительница Чарли, доктор Гёрц, произнес положенные слова и священник. Чарли наверняка бы смутился, узнай он, сколько добрых слов сказали о нем в тот день. Я представил, как мальчик нетерпеливо хрустит пальцами и смущенно озирается.

Когда служба окончилась, мы с Уильямом направились к выходу. Открывая дверь, я услышал, как воет ветер. Кто-то взял меня за руку – это была Оливия.

– На улице очень холодно, Оливия, – сказал я. – Может, тебе посидеть внутри?

– Мама говорит, что Чарли здесь нет. Он уже на небесах.

– Правильно, так и есть.

Ветер растрепал ее кудри, и девочка зажмурилась. Я набросил ей на голову капюшон.

– А правда, что Бог забрал Чарли на небеса, чтобы Меган осталась жить?

Я присел на ступеньку и посмотрел Оливии в лицо.

– Нет, – ответил я, вспоминая мамины слова. – Бог не забрал Чарли. Он его принял. Чувствуешь разницу? – Девочка вглядывалась в меня, пытаясь понять. – Чарли забрала у нас жизнь.

– Почему?

– Потому что он – человек.

После похорон я поехал в отцовский дом, но никого там не застал. На бабушкиной кровати лежали альбомы с фотографиями и открытая коробка с письмами маме. Наверное, бабушка разбирала шкаф и отвлеклась. Присев на кровать, я просмотрел старые альбомы. В одном из них был отчетливо заметен переход – в первой половине на всех фотографиях счастливая семья, с мамой, а вторую, без мамы, пришлось заполнять три года. Под руку попалось письмо – его написал я еще подростком:

«Дорогая мама!

Я часто думаю, как обращались с тобой в больнице врачи? Заботились ли они о тебе? Может, тебе было страшно? Или доктора держали тебя за руку и ты ничего не боялась? Как бы мне хотелось узнать, о чем они с тобой разговаривали. Интересно, они знали, какая ты замечательная мама и как ты умеешь рассмешить папу? Было ли врачам грустно, когда ты умерла, или они об этом даже не узнали? Я хочу верить, что они поняли, как нам всем будет тебя недоставать.

Я скучаю по тебе каждый день.

Люблю тебя.

Натан».

Сквозь подступившие слезы я перечитал письмо. В этих строках я давным-давно признался, ради чего мечтал стать врачом: не для того чтобы спасать больных, я лишь хотел заботиться о каждом пациенте до самого конца. Мама научила меня состраданию – боль жизни без нее помогает мне заботиться о других. Это не слабость, как я думал. Это мой дар. И Меган его почувствовала.

Глава тринадцатая

Силу, смелость и уверенность приобретают только тогда, когда смотрят страху прямо в глаза. Делайте то, чего, казалось бы, сделать не можете.

Элеонора Рузвельт

Прижимая одной рукой к груди внука, Роберт Лейтон заглянул в записную книжку и набрал телефонный номер.

– Привет, Аллен, – сказал он, покачивая малыша Эвана. – Ты еще не растерял рождественскую щедрость?

Повесив трубку, Роберт что-то записал в блокнот и набрал следующий номер.

– Ларри? Привет, это Роберт. У меня к тебе дело.

Поговорив с несколькими знакомыми, Роберт отправился на кухню и приготовил Эвану бутылочку молочной смеси.

– Давай его мне, папа, – сказала Ханна, старшая дочь Роберта и мать малыша, однако Роберт покачал головой.

– И не подумаю. Мы с Эваном лучшие друзья. – Роберт дал малышу бутылочку. – Ты же друг дедушке, правда? – шепнул он. – Пошли, за работу! – И они вернулись в кабинет.

– Что ты там делаешь, папа? – спросила Ханна.

– Никаких комментариев. Совершенно секретно, – ответил Роберт, прижимая к уху телефонную трубку.

– Грей! Привет, это Роберт Лейтон, – закричал он. – Роберт Лейтон! Ты меня слышишь? Вот и хорошо. Есть минутка? Мне нужна твоя помощь.

Кейт услышала голос Роберта и заглянула в кабинет. Заметив жену, он взмахом руки попросил ее закрыть дверь.

Роберт повесил трубку, записал что-то в блокнот и улыбнулся. Вскоре он снова взялся за телефон.


Я принял душ и потянулся к часам, которые оставил на полке. Мамин подарок. Помедлив, я взглянул на циферблат. Часы отстали на десять минут. Я не стал щелкать по стеклышку, а перевернул часы и прочел надпись: «С огромной любовью. От мамы». Погладив надпись, я вынул из рюкзака лист бумаги и написал:

«Дорогая мама!

Пришло время расстаться с часами, которые ты мне подарила. Не думай, что я не люблю тебя. Просто пора двигаться вперед.

С огромной любовью,

Натан».

Я положил письмо и часы рядом с фотографией мамы на комоде и взял другие – подарок Меган. Потом застегнул на запястье ремешок и вышел из квартиры. Практика в больнице закончилась, и я направился к знакомому кабинету в кардиологии.

Спустя несколько минут пришел доктор Гёрц с чашкой кофе в руке.

– Прошу, – сказал он, отпирая дверь.

Выглядел доктор Гёрц неважно – неделя выдалась тяжелая. Приняв приглашение, я сел и расстегнул куртку. Заведующий, наверное, удивился моему визиту.

– Скажите, пациенты понимают, что скоро умрут?

– Некоторые – да.

– А он знал?

– Скорее всего. Потому-то и жил так, как жил.

– К этому можно привыкнуть?

Доктор Гёрц откинулся на спинку стула и вздохнул, глядя в потолок.

– Нет. – Он посмотрел на меня. – Только смириться. Иногда это очень трудно.

– Я хочу еще раз пройти практику в вашем отделении. – Эти простые слова дались мне с трудом, хоть я и отрепетировал их еще дома.

Доктор Гёрц помешал кофе и внимательно посмотрел на меня.

– Зачем?

Похоже, получить его согласие будет гораздо сложнее, чем я надеялся.

– Мне недавно сказали, что успеха можно добиться, только если бежать рядом с тем, кто лучше тебя. – Заведующий улыбнулся. Быть может, узнал слова Меган. – Если я хочу стать хорошим врачом, мне нужно работать с лучшими.

Он отхлебнул кофе.

– Неплохой совет.

– А еще мне говорили, что нельзя отводить взгляд от цели… иначе никогда не доберешься до конца.

Доктор проглотил ком в горле и посмотрел мне прямо в глаза.

– Будет непросто.

– Я знаю.

– Почему вы решили, что выдержите на этот раз?

– Я не могу просто взять и уйти. Иначе давно ушел бы… И всю жизнь сожалел о сделанном.

Доктор Гёрц все так же сверлил меня взглядом. Он мне поверил.

– И еще… хочу ответить на ваш вопрос… медицина для меня – призвание.

Он кивнул, и уголки его губ едва заметно приподнялись.

– Мистер Эндрюс, я очень требователен к своим студентам. Если вы опаздываете, значит…

Я поднял руку, прерывая доктора.

– Этого больше не повторится. У меня новые часы.

Заведующий улыбнулся и откашлялся.

– Доктор Гёрц, я прошу у вас прощения. Я наделал столько ошибок и…

– Вы пришли тратить мое время, перечисляя свои ошибки, или желаете начать сначала?

– Начать сначала, – улыбнулся я.


Наконец Меган перевели из отделения интенсивной терапии, и однажды утром к ней в палату заглянула Дениза.

– Нам отовсюду звонят с пожертвованиями на благотворительный забег, – сообщила медсестра, сжимая в руке блокнот. – Две юридические фирмы прислали чеки на пять тысяч долларов. – Джим и Аллисон молча слушали. – А всего за последние дни мы получили двадцать пять тысяч.

Меган изумленно ахнула. Аллисон разрыдалась, закрыв лицо руками. Благотворительный фонд будет даже больше, чем надеялась Меган.

Однажды она упомянула о разговоре с юристом из Джефферсона. Он пожертвовал пятьсот долларов. Что, если это был Роберт Лейтон? Я вышел из палаты следом за Денизой и посмотрел на ее записи. Так и есть, компания «Лейтон и партнеры» прислала чек на пятьсот долларов. Я позвонил Роберту, и он пригласил нас с отцом и бабушкой на ужин в воскресенье.

Дверь нам открыла Кейт. Я сразу понял, почему Роберт влюбился в эту красавицу тридцать лет назад. Заключив меня в объятия, она воскликнула:

– Ты действительно существуешь! Я столько лет мечтала узнать, что с тобой случилось! – Кейт говорила так же искренне, как Роберт. – А теперь посмотрите на него – пришел к нам в гости!

Из гаража вернулся Роберт, сгибаясь под тяжестью дров для камина. Отец бросился хозяину на помощь.

– Посиди, Джек, – вскочила Кейт. – Ты гость. Роберт справится.

Опуская дрова в ящик у камина, Роберт застонал.

– У меня руки отваливаются, Кейт, а добрый человек помощь предлагает… не мешай ему!

Роберт обнял каждого из нас и сказал:

– Сейчас принесу закуски и чего-нибудь выпить!

Кейт отправилась на кухню вслед за мужем.

– Я помогу, – сказал я, догоняя Роберта.

Я хотел спросить его о юридических фирмах, которые пожертвовали в фонд Меган столько денег, но не знал, как начать разговор.

– Как там Меган? – спросил он.

– Отлично. С каждым днем все лучше.

– Ей сказали о Чарли?

– Родители ей все рассказали примерно через неделю после похорон Чарли. Рич и Лесли тоже пришли. Меган было очень тяжело об этом услышать. И я ее понимаю.

Роберт ничего не ответил. Что тут скажешь? Я подыскивал предлог, чтобы перевести разговор на благотворительность, и тут Роберт мне помог.

– А в остальном как? – спросил он.

– В последнее время благотворительный фонд Меган получил очень много пожертвований от юридических фирм и от компаний, о которых раньше в больнице никто не слышал. Многих дарителей не знают и Салливаны.

Роберт с интересом слушал. Он явно понимал, к чему я клоню.

– Похоже, кто-то рекламирует благотворительный фонд, и весьма успешно.

Роберт ничем себя не выдал, молча слушая мой рассказ.

– Быть может, постарался кто-то из друзей Меган?

– А мне кажется, Салливаны с этим таинственным помощником не знакомы.

Роберт достал из шкафчика бокалы и наполнил их льдом.

– Меган и ее родители сейчас придумывают название для благотворительного забега. Я подумал, может, стоит взять имя того, кто собрал в фонд такую кучу денег?

Роберт поставил коробку для льда в холодильник и улыбнулся.

– Пусть название выберет Меган.

– Однако людям не помешает узнать, кто…

Хозяин дома поднял руку, прерывая мою речь.

– Это дело Меган. Пусть она сама все решит.

Я посмотрел Роберту в глаза и задал вопрос, который давно вертелся у меня на языке.

– А почему вы решили поддержать этот забег?

– Однажды моя секретарша, Джоди, попросила меня взять трубку – звонила Меган. Я сразу понял, что для Джоди это очень важно, она увлекается бегом, и я согласился выступить спонсором.

– Салливанам понадобится помощь с юридическим оформлением фонда. Им нужно создать траст или что-то вроде того.

Роберт кивнул.

– Я знаю несколько фирм, которые с радостью им помогут. Джоди подготовит сведения по каждой из них.

Некоторым в жизни всегда мало – они изо всех сил хватают все, до чего могут дотянуться. Однако есть и другие – однажды соприкоснувшись с добром, они стараются наградить им других. Таков был Роберт. Никто никогда не узнает, сколько сил он потратил, собирая средства на благотворительность, и его это ничуть не тревожило. Меган была права. Возвращение Роберта в мою жизнь стало настоящим рождественским чудом.

Я позвонил помощнице Роберта, чтобы узнать, готова ли информация о юридических фирмах.

– Все готово, – ответила Джоди. – Как мне передать вам папку?

– Я заеду к вам попозже и заберу.

– Наш офис довольно далеко от университета. Вы живете в общежитии?

– Я снимаю квартиру рядом с учебными корпусами, но на этих улочках легко заблудиться.

– По вечерам я заезжаю в парк «Бриан». Вы знаете, где это?

Мы договорились встретиться вечером в парке. Я объехал стоянку, однако в припаркованных автомобилях никого не было. Тогда я остановился и стал ждать, глядя на фигуристов на катке.

Вдруг мелькнула неоновая бейсболка – знакомая бегунья стремительно огибала озеро. Я хотел выйти и заговорить с ней, но побоялся разминуться с Джоди. Рядом остановилась машина. Из нее выбрались двое малышей и заскользили по склону к озеру, кататься на коньках. За ними едва поспевала их мать. Бегунья в неоновой бейсболке сделала еще один круг и медленно пошла к стоянке. Она сплела руки и потянулась, сдвинув кепку на затылок. Я отвернулся, чтобы не встречаться с ней взглядом, и покрутил колесико радиоприемника. В окно постучали, и я подпрыгнул от неожиданности. На меня смотрела бегунья в неоновой бейсболке. Я опустил стекло и удивленно уставился на молодую женщину.

– Вы Натан? – Откуда она знает мое имя? – Друг Роберта?

– А вы Джоди? – прошептал я.

– Да. Рада познакомиться. – Я пожал ее руку и радостно засмеялся.

Глава четырнадцатая

Там, где большая любовь, всегда есть место для чуда.

Уилла Кэсер[20]

В июне перед зданием городского суда собралась целая толпа в спортивных костюмах. На растянутом во всю ширину улицы транспаранте крупными буквами было написано – «ФОНД ЧАРЛИ БЕННЕТТА». Название выбрала Меган. Медсестры и врачи больницы оделись в желтые футболки с названием фонда и отделения больницы, которое они представляют. Дениза и Клаудия опекали самую шумную группу – врачей из педиатрии. Доктор Гёрц, держась за уличный столб, разминал мышцы.

– Донесите меня до финиша, – говорил он, обращаясь к ногам, – и я торжественно обещаю не мучить вас целый год.

Отец вместе с Лидией, бабушкой, Рейчел и Лоррейн (сегодня она надела леопардовый костюм, наверное, надеялась, что хотя бы рисунок будет напоминать о скорости) стояли рядом с Уильямом, Робертом, Кейт и Джоди в неизменной неоновой бейсболке.

– Я побегу рядом с тобой, бабуля, – сказала Рейчел.

– Глупости! Беги с отцом и с Лидией. Мы с Лоррейн не пропадем. К полуночи-то уж до финиша доберемся.

– К полуночи? – взвилась Лоррейн. – Меня никто не предупреждал, что это надолго!

Бабушка мгновенно обернулась к подруге.

– А понадобится, останемся до рассвета!

– Эвелин, но я не дойду! Мои колени…

– Твои колени в полном порядке, Лоррейн, хватит выдумывать!

Лоррейн надулась, засунув руки в карманы. Наверное, жалела, что согласилась прийти.

Детские ручонки обхватили меня за пояс – это подкралась Оливия. С каждым днем она все больше походила на Меган. Джим привез старшую дочь в кресле на колесах, и они медленно пробирались сквозь толпу. Врачи разрешили Меган участвовать в забеге, но не вставая с кресла. Бегать ей позволят не раньше чем через год.

В то утро мы с Джимом съездили в парк «Бриан» и установили под старым дубом скамью с памятной табличкой. Рич, Лесли, Меган и отец с бабушкой тоже пришли. Меган пыталась что-то сказать, но у нее перехватило горло. Вспоминая Чарли, она всегда плакала, а в день забега тем более не могла сдержать слез. Меган стиснула мою руку, моля о помощи, – слова были не нужны. Лесли прочла табличку на скамье, и к ее глазам подступили слезы. Меган долго думала, что написать. Она хотела передать не только свои чувства, но и мысли Чарли. В конце концов, написала так:

ПАМЯТИ ЧАРЛИ БЕННЕТТА

САМОЕ УДИВИТЕЛЬНОЕ ЧУДО НА СВЕТЕ – ЛЮБОВЬ ВЕРНОГО ДРУГА

– Я так хочу сказать ему «спасибо», – прошептала Меган, склонившись к Лесли.

– Он знает. – Лесли вытерла слезы со щек Меган.

Джим выкатил дочь в первый ряд, и кто-то подал ей микрофон. Она поблагодарила всех собравшихся на первый ежегодный благотворительный забег для сбора средств в фонд Чарли Беннетта и замолчала. Ее душили слезы.

– Мне невероятно повезло – сегодня я здесь, с вами! – сказала Меган. – Я счастлива, что судьба свела меня с Чарли Беннеттом и мы стали друзьями.

Она опустила микрофон и снова замолчала. Ей столько хотелось сказать, но губы ее не слушались.

– Давайте помнить о Чарли!

Меган выстрелила из стартового пистолета, и университетский духовой оркестр заиграл торжественную мелодию. Собравшиеся бросились вперед, исполняя давнюю мечту Меган.

Мы пробежали через центр города и остановились в парке «Бриан». Лесли подкатила коляску с Меган к скамье под дубом, и они вместе смотрели на озеро. Я несколько раз обежал, останавливаясь на каждом витке, чтобы поцеловать Меган и увидеть ее улыбку. Оливия взяла меня за руку, и мы побежали вместе. Облака расступились, пропуская солнечные лучи, золотившие воду в озере.

– Смотри! – воскликнула Оливия, радуясь солнечным зайчикам на воде. – Небеса отворились, и Чарли нам улыбается.

И я с ней согласился.

Участники один за другим пересекали финишную прямую, и я улыбнулся, вспомнив мечты Меган – она изменила мир… пусть совсем чуть-чуть. В тот день фонд Чарли Беннетта пополнился на целых сто тысяч долларов.

Эпилог

…и с терпением будем проходить предлежащее нам поприще[21].

Апостол Павел

Ветер взвивает над озером мелкий снег. Рождественский хор прячется в беседке – певцы греются перед вечерним концертом. Установив под деревом скамью, я протираю табличку и перечитываю посвящение: «Меган Салливан и всем, кто верит в чудеса». Отсюда открывается прекрасный вид на замерзшее озеро. За три года, что меня не было, парк ничуть не изменился, здесь по-прежнему красиво. Закончив медицинский факультет под руководством доктора Гёрца, я уехал на три года в ординатуру – в детскую больницу Кливленда и ненадолго вернулся в родной город, прежде чем отправиться на два года в Бостонскую детскую больницу, где я надеялся получить специальность детского кардиолога. Все же Бостон от нас куда ближе, чем Кливленд. Потом я приеду домой и буду работать в нашей больнице с доктором Гёрцем, пока он не уйдет на пенсию.

Меган вернулась к занятиям в университете спустя несколько месяцев после операции. Она не поехала ни в Стэнфорд, ни в Джорджтаун – осталась дома и по-прежнему выступает за университетскую команду. Мишель Норрис говорит, что благодаря Меган об их команде знает весь мир. Меган надеется преподавать в школе и стать тренером. У нее все получится. Я верю.

Маленькие фигуристы со смехом выписывают на льду восьмерки. На скамью, которую мы установили в память о Чарли, взбираются девочки-близняшки лет трех, не старше. Мотая смешными кисточками на вязаных шапочках, они смотрят на меня, и одна из них весело здоровается:

– Привет!

– Привет.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает другая.

– Скамью ставлю.

– Для кого?

– Для Меган Салливан.

Их глаза загораются, как лампочки.

– Наш брат с ней дружил. Наверное, был с ней в университетской команде. Он отправился на небеса, когда она получила новую печень.

Да это дочки Лесли и Рича! Вскоре после смерти Чарли Лесли обнаружила, что снова беременна. Рич и Лесли не надеялись, что вновь станут родителями, и несказанно удивились. В тринадцатый день рождения Чарли Рич и Лесли отнесли цветы на его могилу, и Лесли ощутила первые движения малышей.

– Малышки шевельнулись, и тьма рассеялась, – говорила потом Лесли. – Дочки принесли нам столько счастья!

Глядя на девочек, я понимаю Лесли. Они очень симпатичные, даже красивее, чем на фотографиях, которые мне посылала Меган.

– Эй! Где вы застряли? – доносится недовольный голос.

Это подросток лет четырнадцати, высокий, выше меня. Он зовет девочек. Мальчик очень похож на Чарли – те же глаза, нос, щеки. Да это Мэтью, брат Чарли!

– Вам помочь? – обращается он ко мне.

– Спасибо, не надо.

Мэтью я видел только один раз, давным-давно. Он меня не помнит, а я и не представлял, что брат Чарли за четыре года так вырастет. Я хочу сказать, что помню, каким удивительным парнем был его брат, но не успеваю.

– Скоро приедут родители, а мне еще переодевать этих красоток, не то нам всем здорово влетит, – поясняет он.

Я улыбаюсь. Они торопятся туда же, куда и я. Я пожимаю Мэтью руку, и девочки машут мне на прощанье.

– Как тебя зовут? – спрашивает одна из них.

– Натан. А вас?

– Меня – Абигейл, а ее – Элли.

– Прекрасные имена. Вы принцессы?

– Я – да, – кивает Абигейл, – а она – нет.

Смеясь, я бросаю взгляд на скамью Чарли. Интересно, пробежал ли он через райские врата, как собирался? Скорее всего, пробежал. Как же иначе.

За последние годы я не раз видел, как умирают дети. Я знал их совсем недолго, но лишь убедился в правдивости маминых слов: важно не сколько ты прожил, а как! Жизнь коротка… Те дети прожили мало, но каждый из них, пусть хоть немного, изменил мир. А я, врач, глядя на них, сочувствуя и сопереживая, сам становился лучше. Если хочешь изменить мир хотя бы чуть-чуть, надо погрузится в него, ощутить все беды и страдания… этому и пыталась научить меня мама.

Проехав через весь город, я оставляю машину у обочины и вхожу в огромное здание. Бабушка и Рейчел со слезами на глазах спешат ко мне, чтобы поправить галстук.

– Мы уж думали, ты сбежал, – говорит отец.

Лидия молча сжимает мою руку. Они с отцом поженились почти год назад и теперь наслаждаются семейным счастьем. Лидия – замечательная женщина. Она сразу поладила с бабушкой. Теперь они вместе возятся на кухне и гуляют. Иногда Лидия даже смотрит спортивные передачи с бабулей и Лоррейн, поддерживая команды из Кливленда. Сегодня, впервые на моей памяти, Лоррейн облачилась в юбку и блузку.

– Лоррейн, а где же твой спортивный костюм и кроссовки?

– Я сегодня никуда не бегу, – хохочет она.

Рядом с отцом я иду к алтарю, украшенному белыми и алыми пуансеттиями. Сияет огнями елка, наряженная золотыми лентами и алыми гирляндами. Деревянные скамьи увиты сосновыми ветками и остролистом. Я улыбаюсь Роберту и Кейт, доктору Гёрцу, Хоуп – девочке исполнилось девять лет, она растет красавицей, Салливанам и Беннеттам, Мэтью и близняшкам рядом с ним. Малышки смотрят на меня, раскрыв рты.

Одна из них запрыгивает на колени к Ричу и что-то торопливо ему шепчет, но Лесли возвращает непоседу на скамью, приглаживая ей кудри. Я занимаю свое место у алтаря вместе с отцом и с Уильямом, который прилетел из Техаса, где заканчивает ординатуру.

С того дня, когда мы с мамой стояли на высоком холме над городом, прошло двадцать лет. «Жизнь в долине сделает из тебя настоящего мужчину, Натан, – сказала тогда мама, – с сильным характером. Пройди всю долину, научись любить, чувствовать и понимать. Если жизнь обойдется с тобой жестоко, пусть это случится из-за твоей любви к людям, а не оттого, что ты к ним плохо относишься». Так она меня благословила. И в самые тяжелые дни я чувствовал ее любовь.

В первые годы после маминой смерти я думал, что мне никогда не познать счастья в долине, и лишь со временем я понял истинное значение ее слов. Боль и печаль учат нас жизни. Чтобы по-настоящему оценить бесценный дар – нашу жизнь, нужно пройти через страдания и потери, поставить на карту сердце и душу, отдавая все и не боясь проиграть. Каждый из нас идет своей долиной: мужчина борется с алкоголизмом и клянется никогда не приносить своим близким горя, которое сам испытал в детстве, родители смертельно больной девушки молятся о чуде у ее кровати, умирают жены и мужья, оставляя горевать несчастных супругов, распадаются семьи, случаются аварии, умирает мальчик, оставляя о себе добрую память.

Раньше я не верил, что в нашем несчастном мире еще живы Бог и надежда, однако сейчас, видя счастливые лица, я чувствую, что мы здесь ради какой-то великой цели, пусть пока неизвестной.

Торжественная музыка заполняет зал, и у дверей церкви появляется моя невеста. У нас не очень много гостей, не все приглашенные выбрались в наш городок в конце декабря. Мы знали, что так будет, но Меган очень хотела обвенчаться на Рождество, в память о моей маме и о Чарли.

Много лет назад, вытягивая лодку на берег, отец сказал: «Даже малейший промысел Бога о нас больше, чем наше самое великое желание». Я и сегодня не понимаю, почему Господь не спас маму или Чарли… и никогда не пойму. Меган идет ко мне, и я улыбаюсь, слыша смех близняшек.

У каждого своя дорога, и не всегда она усеяна лепестками роз. Быть может, нас ждут печали и страдания, и все же я верю, что все закончится хорошо. Обязательно.

Сноски

1

Перевод Нины Воронель. – Примеч. пер.

2

Перевод Полины Мелковой. – Примеч. ред.

3

Контейнеры для сбора пожертвований в канун Рождества.

4

Освальд Чемберс (1874–1917) – христианский служитель, учитель, проповедник. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

5

Перевод Зинаиды Александровой. – Примеч. ред.

6

Генри Торо (1817–1862) – американский писатель, общественный деятель, натуралист.

7

Детектив Шафт – персонаж одноименного американского кинофильма.

8

Стив Префонтейн (1951–1975) – американский бегун на средние и длинные дистанции.

9

Хоуп – англ. Hope – надежда.

10

Агнес де Милль (1905–1993) – американская танцовщица и хореограф.

11

Клайв Льюис (1898–1963) – английский и ирландский писатель, ученый и богослов.

12

Элла Фицджеральд (1917–1996) – американская певица, одна из величайших вокалисток в истории джаза.

13

Перевод Деборы Лившиц. – Примеч. ред.

14

Хелен Келлер (1880–1968) – американская писательница, лектор и политическая активистка. В полтора года заболела предположительно скарлатиной и навсегда лишилась зрения и слуха.

15

Книга пророка Иеремии, глава 29, стих 11, синодальный перевод.

16

Торнтон Уайлдер (1897–1975) – американский писатель.

17

Перевод Ольги Холмской. – Примеч. ред.

18

Эрма Бомбек (1927–1996) – американская писательница-юмористка.

19

Первое послание святого апостола Павла Коринфянам, глава 13, стих 12, глава 13, стих 13, синодальный перевод.

20

Уилла Кэсер (1873–1947) – американская писательница, прославившаяся романами о жизни первых поселенцев на Великих равнинах.

21

Послание к Евреям апостола Павла, глава 12, стих 1, синодальный перевод.


home | my bookshelf | | Рождественское благословение (сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу