Book: Воображаемые девушки



Воображаемые девушки

Нова Рен Сума

Воображаемые девушки

© Прокопьева Е., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Моей младшей сестре Лорел Роуз и Эрику, неизменно


1

Руби говорила

Руби говорила, что я никогда не утону – ни в глубоком океане, ни при кораблекрушении, ни даже если упаду пьяной в бездонный бассейн на чьем-то заднем дворе. Она говорила, что видела, как я могу задерживать под водой дыхание на несколько минут. Но если бы вы слышали, как она это говорила, то могли бы подумать, что речь идет о целых днях. Что я могла бы жить там, если нужно, спуститься к самому дну за ракушками и блестящими крышками от бутылок с газировкой и лишь время от времени поднимать голову, проверяя, не показались ли огни спасателей, даже если ждать их придется целую вечность.

Это казалось невозможным, и, говори это кто-то другой, а не Руби, никто бы не поверил. Но Руби оказалась права – и тело, которое нашли той ночью, не было и не могло быть моим.

Мы даже представить себе не могли… а потом пульсирующий синий свет; яркое пятно на воде; и мы хватали обувь и одежду – любую обувь и одежду… Потом бежали сквозь кусты, и острые ветки резали наши босые ноги. Мое сердце колотилось, как бешеное, а в голове крутилась одна и та же мысль: Неужели это происходит на самом деле? Но все было по-настоящему. А мы всего лишь хотели поплавать.

Руби стояла у самого края водохранилища, окруженная парнями – кто-то подобрался поближе, кто-то светил фонариками, и их танцующие лучи порой опускались ниже ее лица, но Руби не шлепала их по рукам – сегодня у нее не было желания.

Чуть поодаль тоже стояли парни, и несколько девчонок с ними, компания растянулась вдоль берега, исчезая где-то в ночи, но центр всеобщего внимания был здесь. На месте, где стояла Руби. Она вытянула загорелую ногу и опустила накрашенный жемчужным лаком палец в воду. Позволяя парням смотреть, что она делает. Смотреть, как разлетаются в стороны брызги воды.

Я тоже была там и тоже смотрела на нее, но никто не обращал на меня внимания до тех пор, пока она не назвала мое имя.

– Хлоя может переплыть всю эту штуку туда и обратно, – сказала Руби парням.

Она перехваливала меня, как часто любила делать. Сказала, что я могла бы переплыть все водохранилище – от нашего берега до смутно очерченного противоположного, – проверяя, станет ли кто-то из собравшихся опровергать это. Я переплыву, сказала она, а потом добавила, что еще и прихвачу с собой сувенир.

Тем летом уровень воды был ниже обычного: дожди обходили нас стороной вот уже несколько недель. Если знать, куда смотреть, то над водой можно было разглядеть крыши домов, оставшиеся от городков, в прошлом рассыпанных по долине. Там, где мы стояли, когда-то была окраина одного такого под названием Олив, и Руби говорила, что я могу заглянуть туда в гости, когда буду переплывать водохранилище. Что я спущусь вниз, ко дну, к еще сохранившимся руинам Олив, пороюсь в оставленных платьях и вернусь на берег, увешанная драгоценностями. Если кто-то и способен на это, говорила Руби, то только ее сестра.

Мальчишки засмеялись, но кому, как не им, знать, что Руби не шутила.

– Клянусь, – говорила она, – окуните ее в воду, и она станет наполовину рыбой. Ей не нужен воздух, как всем нам. Я сама видела. Кто, думаете, купал ее, когда ей было три?

Она на пять с половиной лет старше меня, так что у нее много воспоминаний, которых нет у меня, и, по ее словам, я бывала в куче мест, о чем, клянусь, даже понятия не имею (Лоллапалуза[1], Ниагарский водопад, Ольстерская окружная тюрьма – вроде бы там мы как-то раз навещали нашу мать). Поэтому если Руби говорила, что я могу переплыть водохранилище, нырнуть до дна, до которого никто никогда не доставал, найти то, что осталось от Олив, коснуться половиц домов, затопленных в тысяча девятьсот четырнадцатом году, и всплыть на поверхность с занозой в пальце как доказательством – значит, наверное, я могу. Я должна. У Руби получалось превращать меня из обычной девчонки, на которую никто бы и не взглянул дважды, в ту, на которую стоило посмотреть. В особенную, даже мифическую.

Вот что значило быть ее младшей сестрой.

Чем больше Руби говорила обо мне, тем больше парней поворачивалось в мою сторону. Произнося мое имя, она оживляла меня, ее слова меня расцвечивали, развевали мне волосы. О чем думали парни, было понятно по тому, как лучи их фонариков падали на меня, куда они падали и как долго задерживались. О чем слова Руби вдохновляли их думать.

– Верно, Хло? – сказала Руби. – Скажи им, что ты это можешь. Давай, скажи.

Мне не видно было ее лица, но даже в темноте я знала, что она улыбается. Поддразнивает меня.

Я пожала плечами – ну да, наверное, я могла бы сделать это.

Я стояла на камне, который почти скрывала вода, – спустись с него, оттолкнись и плыви. Отсюда, казалось, можно разглядеть едва уловимые силуэты старых каменных фундаментов, по-прежнему стоящих на своих местах. Рассыпавшуюся стену. Оставленную открытой дверь в подвал. Возможно, выглядывающую из-под воды трубу камина или церковный шпиль. С берега, в темноте ночи, казалось, что я могла бы перейти водохранилище вброд, но это была всего лишь иллюзия, ибо дно уходило вниз на несколько футов. Водоем был глубоким настолько, что мог бы затопить целые поселения – что и на самом деле произошло. Он уничтожил девять. Руби знала; именно она мне об этом рассказала.

Я могла бы стоять на этом камне в воде, потом зайти по колено, не дальше. Я могла бы ничего не делать, и завтра Руби бы даже не сердилась на меня. Но о чем бы мы тогда говорили?

Мне было четырнадцать, гораздо меньше, чем всем этим парням, которые тыкали в меня лучами своих фонариков. Тусоваться с друзьями Руби означало быть осторожной в том, кто на тебя смотрел, чью бутылку ты украдкой взяла, чтобы сделать глоток, кому разрешила сесть рядом с собой в темноте, где Руби не могла увидеть. Само по себе водохранилище было куда безопаснее, слишком большим, чтобы следить за ним в ночи, – нефтяное пятно вместо нанесенного на карту и измеренного со всех углов океана.

Поэтому, когда сестра встала во весь рост на груде камней, показала куда-то во тьму и сказала, что прямо сейчас, в эту самую минуту, я смогу переплыть его, я не возразила. Руби показывала на водохранилище протяженностью около двух миль, но казалось, что она показывает на само ночное небо, на иную вселенную вне времени, которую я могу пересечь.

Многие были не в курсе истории нашего водохранилища. Они никогда не задумывались о том, что было там прежде. Ночью оно было чем-то неопределенным, без формы и цвета. Можно было лишь почувствовать его вокруг себя, входя в воду, подгибая колени, жадно вдыхая воздух и позволяя водоему проглотить твое сердце. А когда ты нырял, все звуки исчезали. Чем ниже ты погружался, тем плотнее смыкалась над тобой вода – о том, что было в ней, мы не думали, не хотели знать. Приходилось следить за пальцами на ногах, чтобы не пораниться о занозистое дно, и за своей одеждой тоже: водохранилище славилось тем, что забирало что хотело и когда хотело. В этих старых водяных воронках терялись не только монеты и ключи от машины, но и верх бикини или сережки от пирсинга. Руби однажды потеряла кольцо, подаренное ей одним мальчиком, кольцо ручной работы, сделанное его отцом, клятву, которую она не собиралась сдерживать. Так что в случае с Руби водохранилище забрало то, что хотела она, как будто между ними существовало своего рода взаимопонимание. Всем остальным нужно было быть куда более осторожными.

Водохранилище не принадлежало нам, хотя его воды доходили до наших задних дворов. Оно пересекало многочисленные городки в долине реки Гудзон, тянулось вдоль наших дорог. Оно было там, за деревьями, цепями и знаками «Проход запрещен», огражденное дамбой и укрепленное, но сверкающее в любую погоду, так и манящее нас сбросить одежду и прыгнуть в воду. Оно – часть водосбора, снабжающего город Нью-Йорк, – так и умоляло нас воспользоваться этой возможностью.

Я любила плавать в нем, Руби это знала. Нам нравилось думать о них, горожанах, считавших, что их жизнь куда лучше нашей, хотя им приходилось ютиться в своем сером городе, запираться в своих коробушках, дышать спертым воздухом и принимать ванну с водой, в которой мы только что купались.

Плавать в водохранилище было противозаконно, но я все равно это делала – все мы это делали, и даже кое-что еще. Мы блевали в эту воду, когда напивались так, что едва могли держаться на ногах; писали, когда никто не видит, в темноте; кое-кто из девчонок поддавался там искушению, считая, что презерватив им не понадобится; в этой воде глупые девчонки делали глупые вещи.

Я приходила сюда с самого раннего детства. К тому же я знала, что не утону, если попытаюсь переплыть водоем, – так сказала Руби.

И вот я встала в полный рост, сняла футболку, шорты и вошла в воду по колено.

Я знала, чего она хочет, – устроить шоу для всех остальных. Руби сказала, что я могу сделать невозможное и мне нужно было лишь притвориться, что именно это я и собираюсь совершить – и заставить их изумиться и поверить. Ее друзья были явно нетрезвыми, и завтра они бы вспоминали всё так, как хотелось бы ей.

Я двинулась дальше, погрузилась в воду до талии. Руби подначивала их:

– Хлоя переплывет его от края до края, легче легкого. Хлоя принесет нам что-нибудь из Олив, вот увидите. Верно, Хло?

И кто-то из парней кричал:

– Да, Хлоя, думаешь, ты справишься?

А остальные парни орали:

– Да ни за что!

– Давайте посмотрим, пусть попробует!

Вокруг меня прыгали лучи фонариков. Парни звали меня по имени, и оно разносилось над водой. Мое имя.

Ощущение было такое, что на меня смотрели все. Теперь это была моя ночь, словно сестра передала мне ее из рук в руки, просто из любопытства, чтобы посмотреть, что будет.

Все началось с того, что Руби позвала с собой на водохранилище нескольких парней, потом по городу пополз слушок, как и всегда, новости о вечеринке передавались из машины в машину на Виллидж-Грин[2], жужжали телефоны, летали сообщения, мальчишки и девчонки, с которыми мы бы даже не стали разговаривать при свете дня, трепались: «Слышали? Руби хочет пойти купаться».

Я поняла, как много народу пришло, только тогда, когда обернулась к берегу. И тут же мои глаза нашли его, единственного мальчишку на скалах, который не кричал. Он стоял на самом высоком валуне: щетинистый силуэт, по которому было заметно, как сильно отрос его ирокез, твердый подбородок отвернут в сторону. Красная вспышка, когда он затянулся сигаретой своего брата, темнота, когда он растоптал окурок о землю, и все, больше никакого света. Он был единственным, кто не смотрел. Его брат тоже был там, наверху, и с ним еще какая-то девчонка в белой футболке, настолько белой, что она ярким пятном выделялась на темном берегу. И они оба наблюдали за мной. Их головы были повернуты в мою сторону. Но не его.

Я отвернулась. Нужно было продолжать играть комедию, раз это было тем, чего хотела Руби.

– Конечно, я смогу! – закричала я парням, собравшимся у воды. – Еще как смогу!

Руби, похоже, совершенно не волновалась. Ни капельки. Как будто я совсем недавно не пила «Роллинг Рок»[3], которое мне сунул один из ее друзей, как будто не допила ее бутылку вина, когда она не смотрела. Как будто я была олимпийской чемпионкой по плаванию и уже делала это не раз – ныряла на глубину, чтобы порыться в разбухших шкафах… как будто история, которую она рассказывала обо мне или о затонувших городах на дне водохранилища, была правдой.

– Так ты плывешь или нет? – крикнул мне один из друзей Руби.

– Да, – ответила я. – За двадцать баксов.

И Руби в знак одобрения улыбнулась своей едва заметной улыбкой и протянула руку, чтобы забрать деньги.

Я видела Руби в свете фонарика. Тем летом ей исполнилось девятнадцать. Она была красивой, все так говорили, но это не всё. Ее волосы были насыщенного каштанового цвета и доходили до поясницы. На носу у нее была россыпь веснушек, немного, но достаточно, чтобы посчитать. Она носила ботинки каждый день, даже с сарафанами, и никогда не выходила из дома без солнечных очков с огромными черными стеклами, какие носят знаменитости, когда прохлаждаются на каком-нибудь далеком тропическом пляже. Когда Руби поднимала очки на лоб, чтобы волосы не падали на глаза, когда можно было увидеть ее лицо целиком, у людей была такая же реакция, как если бы они увидели какую-то фотомодель, показавшую им то, что у нее под футболкой. Машины останавливались, прохожие таращились. Руби излучала какой-то особенный свет, который не описать словами – чтобы понять, надо было ее увидеть.

Я казалась ее эхом. У нас обеих были длинные темные волосы и иногда проявлялись веснушки. У нас не только была общая мать, но и любовь к сладостям и медленным печальным песням; нас обеих укачивало в транспорте, и обе мы разговаривали во сне; когда было холодно, наши коленки становились фиолетовыми; мы обе могли икать днями напролет; по телефону нас почти невозможно было различить, так что она могла притворяться мной, а я – ею, если мы хотели одурачить кого-нибудь.

А еще у нас были одинаковые ушные мочки, мизинцы и пальцы на ногах. Но это все малозначимые детали. Кто будет называть девушку красавицей только из-за ее пальцев на ногах? На самом деле я была лишь как карандашный набросок копии полароидного снимка моей сестры: наше сходство было заметным лишь при определенном свете, да и то, если вы нарочно пытались его увидеть, потому что понравились мне и я сказала вам об этом.

И только тогда, находясь в воде, под взглядами всех собравшихся на берегу, я задумалась – вот, значит, каково это – быть моей сестрой. Когда все всегда смотрят на тебя. Видят тебя.

Руби в этот момент тоже глядела на меня, издалека, но прямо мне в глаза.

– Готова? – спросила она и улыбнулась улыбкой, предназначенной только мне.

Понятия не имею, с чего она решила, что я могла бы вернуться с сувениром из Олив, но мне нельзя было спрашивать ее об этом, не на глазах у всех. Я знала, что она уже начала собирать по кусочкам историю, которую рассказывала бы всем назавтра – Руби обожала свои истории, – и в ней я была звездой.

– Готова, – ответила я.

Это должна была быть история о том, как я переплыла водохранилище и как благодаря заработанной мной двадцатке мы могли бы забыть о просроченном счете за телефон и поужинать в «Литтл Беар».

И никак не история о том, как я утонула в самом глубоком месте водохранилища в то лето, когда мне исполнилось четырнадцать, – Руби никогда бы не позволила этому случиться.

– Давай, Хло, – крикнула мне Руби, – покажи им, на что ты способна. Захвати нам что-нибудь классное!.. Вперед!

Парни у края воды гнали волны в моем направлении, давая ход течению, которое должно было подтолкнуть меня. И они смотрели на меня так, как смотрели на нее. Потому что было темно и поздно, потому что они либо находились в недоумении, либо под кайфом, либо были пьяными, либо всё вместе. Но меня это не напрягало, а скорее мне даже нравилось.

Я поплыла.

Была ночь, и они никак не смогли бы увидеть, насколько далеко я оказалась от берега. С моей скоростью меня не выловил бы ни один луч фонарика. Я быстро проплыла мимо той линии, где галька, до которой можно было достать пальцами ног, исчезала, и ее уже больше нельзя было почувствовать, как будто дна не было совсем. Я стремительно плыла к самому глубокому месту, где никто не смог бы увидеть меня.

До меня доносились голоса с берега, а потом перестали. Я продолжала плыть.

Вокруг меня была вода, знакомая, теплая. Мне даже можно было не открывать глаза – я знала дорогу. Но вдруг стало холодно, градусов на десять ниже, и я поняла, что приблизилась к тому месту, где, как говорила Руби, был центр Олив. Его сердце, по ее словам, находилось посреди водохранилища, в самой глубокой, бездонной его точке.

Когда я доплыла до места, где вода стала холоднее, ноги словно налились свинцом. Вода будто уплотнилась и потянула меня вниз.

До затопления здесь действительно находился городок под названием Олив; это есть в учебниках по истории, это не выдумка Руби. Олив был одним из девяти городков, стертых с лица земли, потому что в какой-то момент Нью-Йорку стало не хватать воды. Мегаполис выкупил эту землю и построил плотину. Вырубил все деревья и выкопал эту здоровую яму. У людей забрали дома и фермы и сровняли их с землей. Олив снесли, уничтожили, словно его и не было никогда на этой равнине. Словно стерли ластиком.

Руби знала об Олив больше других. Она знала такое, о чем никто и понятия не имел. Она говорила, что жители городка не хотели уезжать, что Нью-Йорк пытался выкупить их дома, церкви и школы, фермы и магазины, но люди не стали ничего им продавать. Жители других городков забрали деньги и разъехались кто куда. Только в Олив игнорировали уведомления о выселении, поступали так же, как Руби, которая, когда ярко-оранжевым извещением опечатали дверь нашей квартиры, просто-напросто разрезала его и вошла внутрь. Все было точно так же, говорила она мне, «но только представь, что как будто наступил конец света, потому что в городе не осталось ни одного дерева, ревели огромные машины, вытаскивая землю прямо у нас из-под ног, а нам некуда бы было пойти».



Жители Олив не передумали, даже когда девятнадцатого июня тысяча девятьсот четырнадцатого года целый час свистел паровой свисток – показать им, что строительство дамбы завершилось. Лишь только люди из Олив остались на той земле, на которой родились, и ждали, когда придет вода и затопит их.

– Но они же ушли, – помню, говорила я Руби, когда она рассказала мне эту историю. – Они должны были.

– Думаешь? – всё, что она ответила.

Проплывая над Олив, я задумалась.

Руби говорила, что там, где когда-то стоял Олив, можно до сих пор отыскать жителей, которые так и не покинули городок. Будто они смотрят в мутное небо и ждут, когда увидят днища наших лодок, наши лески, считают наши проплывающие ноги.

Они не были привидениями, уверяла она меня, когда я вздрагивала от страха; они были всё теми же живыми людьми, только вместо легких у них выросли жабры. И старели они намного медленнее, потому что там, внизу, в иле, время почти остановилось. Когда я была маленькой, она специально пугала меня, говоря, что они всё обо мне знают, что они заметили меня, как только мы впервые вторглись в их владения, чтобы поплавать. Они знают меня по моим ногам, говорила она, и помнят, как я двигаю ими; они только и ждут, когда же я раскапризничаюсь, закачу истерику, в надежде, что ее терпение лопнет и она позволит им забрать меня.

Если она толкнет меня прямо сейчас, то их холодные перепончатые руки сразу же утянут меня вниз за лодыжки. Но не надо волноваться, успокаивала меня сестра, там, внизу, у меня будет все, что нужно. Мороженое в водохранилище было зеленым, а значит, с мятным вкусом, моим любимым. Под водой куда веселее качаться на качелях. И не нужно тратить время на дыхание.

Те времена, когда она угрожала бросить меня в Олив, давно прошли. Да и Руби никогда не говорила этого всерьез. Ясное дело, сестре было четырнадцать, мне девять, и ей приходилось везде таскать меня с собой. Иногда она жаловалась на это за закрытыми дверями, не зная, что я подслушиваю. Говорила маме, что это та должна учить меня завязывать шнурки и разогревать лапшу на ужин, подписывать разрешение на поход в музей динозавров. Да, она все это говорила, но я знала: на самом деле Руби не хотела, чтобы я вдруг исчезла из ее жизни.

Как и сейчас.

Руби отправила меня сюда, зная, что Олив больше не существует, – ей просто хотелось сделать свои истории интересными. И с ее подачи я в кои-то веки оказалась в центре всеобщего внимания.

Она же стояла на берегу и наблюдала. Я ощущала на себе ее взгляд, взгляды ее друзей… но еще и другие взгляды, снизу.

Я обернулась, вернее, попыталась, но увидела лишь воду.

Наверное, все думали, что я еще плыву. А я уже остановилась – хотя не помнила, чтобы останавливалась или чтобы замедляла темп. Я дрейфовала в открытом пространстве, мои ноги еще были тяжелыми.

Вода здесь была намного холоднее. И вдруг что-то возникло у меня на пути, как будто специально. Маленькая лодка покачивалась на волнах, невидимая в темноте ночи. Я положила на нее руку, зацепляясь за ржавый бок, чтобы выровнять дыхание. В небе сияла половинка луны, а звезд было столько, что не пересчитать и до утра.

Я ждала, расслабив ноги, в круге из мокрых волос, и прислушивалась к тому, что происходило на берегу. Смех. Всплески воды. Кто-то тащил каноэ из леса. Кто-то разбил бутылку о камни.

Но никто не звал меня.

Может, они забыли о моем существовании? Может, меня уже слишком долго нет? А может, они поняли, что я и не собиралась переплывать водохранилище. Я не всегда делала так, как говорила мне Руби. Я делала то, что сама хотела. Я делала, а потом оборачивалась посмотреть, что она скажет.

Может, все поняли, что это была лишь шутка, обман. Потому что, конечно, Руби шутила – мне нужен был воздух, как и всем остальным; у меня всего две ноги и нет никаких жабр. Если среди нас и затерялось мифическое создание, то это была Руби – на нее мы все смотрели, ее мы все слушали; только ее любили все парни и дрались между собой за то, чтобы быть с ней; но ее нельзя было взять в плен или посадить в клетку. Истории, которые она рассказывала обо мне, не имели никакого значения. Парни хотели лишь одного – получить шанс оказаться в какой-нибудь истории вместе с ней.

Откуда-то издалека до меня донесся голос Руби. Казалось, она за много-много миль от меня. Я услышала ее смех – узнала бы его где угодно – натянутый, сухой, который обычно обрывался почти сразу, остальные смеялись дольше. Для нее по-настоящему смешным было лишь то, что говорила она сама, ну, или я. Она смеялась ради меня.

В животе плескалось вино, зубы стучали от холода, из носа текло. Почему она не звала меня вернуться?

Больше я ее смех не слышала. Вообще ее не слышала. Как будто просто вообразила себе, как она смеется, стоит на берегу и ждет меня. Может, если я приплыву обратно, то найду на берегу ее одежду, свою двадцатку в ней, а Руби просто… исчезнет.

Я уже собиралась оттолкнуться от лодки и поплыть обратно, когда вдруг мои пальцы нащупали что-то странное. Моя рука была перекинута через борт лодки и свисала на ее дно. И что бы там ни почувствовала я своими пальцами, оно было намного холоднее воды, холоднее горного воздуха. Оно было ледяным. Мертвенно-ледяным.

Я начала двигать рукой, пытаясь на ощупь определить, что это, «увидеть» его своим прикосновением, и оно стало обретать форму. Что-то длинное и мягкое, переходящее в плоское и нежное. Пять тонких отростков расходились в разные стороны. Они заканчивались… о боже, ногтями!

И тут наконец я услышала свое имя.

– Хло! – кричала Руби. – Хлоя! Хло!

В любое другое время мое сердце затрепетало бы от того, как звала меня сестра: так сильно ей хотелось, чтобы я вернулась, так громко она кричала, чтобы слышали все, но сейчас оно даже не билось. Я не могла говорить, не могла издать ни звука, чтобы крикнуть в ответ.

В лодке лежала чья-то рука. Чья-то холодная, мертвая рука.

Тут показался свет фонариков. Достаточно близко, чтобы выхватить меня из темноты – все-таки, наверное, я заплыла не так далеко, как мне казалось. Лучи прыгали по моему лицу, шее, плечам – вот она я, здесь, в воде, держусь за лодку, живая и здоровая. Но они осветили еще и то, что находилось в лодке, и я увидела: пара плеч, длинная шея, лицо. Не мое лицо.

Девушки, чей безжизненный взгляд уперся в половинку луны. Девушки, которая оставила здесь свое тело, чтоб я нашла его. Девушки с бледными волосами и бледными щеками, которые казались еще бледнее на фоне белой футболки.

Меня схватили чьи-то руки – больше, не руки Руби, а значит, она послала за мной парней – и сначала сжали меня сильно, но потом их обладатель, кто бы это ни был, увидел девушку в лодке, отпустил меня и кричал, хватаясь за лодку, но не за меня.

Это лицо в лодке могло бы быть моим; эта мысль молнией пронеслась в моем сознании, исчезнув быстрее, чем появилась.

Но это было все то же лицо другой девушки. Я запомнила два открытых глаза и закрытые, треснувшие губы. Я узнала ее. Мы были знакомы.

Ее звали Лондон, вдруг выскочило в памяти. Лондон Хейз. Мы обе ходили на французский, стоявший в расписании седьмым уроком: ей было столько же лет, сколько и мне.

Потом произошло столько всего, да так быстро, что это невозможно было осмыслить.

Я помню, как меня крепко схватили за руку и потащили к берегу. Как все кричали. Как притянули к берегу лодку. Помню свет, которого вдруг стало явно больше, чем мог дать рой карманных фонариков. Свет, в котором можно было утонуть. Я помню холод, который остался внутри меня, сковав льдом все тело.

Мы пытались сбежать, но некоторых из нас все равно поймали. Поймали и меня. А когда они поймали меня, моя сестра позволила им поймать и себя. Нас обвинили в незаконном проникновении на частную территорию, задержали для допроса, потому что сначала, до вынесения решения о том, что произошла передозировка наркотиками, в полиции считали, что произошло убийство.

Никто не признался в том, что дал Лондон наркотики. Никто не признался в том, что положил ее тело в лодку. Никто не знал подробностей происшествия.

Я же продолжала видеть ее лицо, даже после того, как Лондон вытащили из лодки и увезли. Продолжала слышать плеск воды, как будто в ней по-прежнему плавали люди, хотя все уже вылезли на берег и ушли далеко от водохранилища.

И вот я повернулась к своей сестре, сидевшей рядом со мной на заднем сиденье полицейской машины, в которой мы вдруг оказались. Моя сестра, раньше никогда не бывавшая в полицейской машине, не сопротивлялась, не хваталась за решетку, не предпринимала никаких попыток вырваться на свободу.

В ее глазах застыли ночные звезды, волосы сияли в свете полицейских огней, и она вела себя так, как будто ничего не случилось – пока не посмотрела на меня.

– Что такое, Хло? Ты выглядишь такой… напуганной.

Я потрясла головой, не в силах передать эмоции словами. Мы сидели рядышком в машине, но часть меня бултыхалась в том холодном месте водохранилища, хваталась за борт лодки и дрожала. Я как будто все еще была там.

Руби взяла мои волосы и отжала на пол машины, оставив копам большую лужу; потом она положила мою голову себе на колени, ничуть не переживая о том, что я намочу ее юбку, и сказала мне закрыть глаза и поспать.

Что было после этого, я почти не помню. Вернее, стараюсь не вспоминать.


Тем летом я перестала жить с Руби. Мой отец забрал меня в Пенсильванию, мои волосы отросли, и я потеряла девственность на заднем сиденье «Субару», но Руби не было рядом, чтобы рассказать ей об этом. Руби рядом не было.

Иногда я звонила ей, попадала на голосовую почту и слушала ее голос на автоответчике – почти неотличимый от моего собственного голоса, – который говорил: «Оставьте сообщение, если посмеете».

Я не смела.

Вместо этого я думала о других вещах. Например, о том, что все-таки смогла бы доплыть до другого берега, если бы не остановилась, чтобы перевести дыхание.

О том, что тогда могла получиться совершенно другая история – как я переплыла водохранилище глубокой ночью, в четверг, летом, когда мне исполнилось четырнадцать. Как я нырнула, чтобы совершить путешествие под водой, словно субмарина в смиксованном бикини, торпеда из волос и взбивающих за мной воду ступней. Доказательство, как она сказала бы, того, что я создание, которому не нужны легкие – внутри меня сейф, наполненный воздухом и рассеянными облаками: в случае крайней необходимости разбейте стекло и вдохните.

В воде мои ноги превращались бы в хвост, а руки в плавники. Руби говорила, что она видела такое не раз – много лет назад, когда купала меня, когда наша мать была за решеткой. Она видела серебристую плоть под пузырьками воздуха, быстрое изменение кожи – видела это своими собственным глазами.

Как и хотела Руби, я могла бы доплыть до холодного места и уйти на глубину. Коснулась бы руками потемневших половиц и заброшенных дорог городка, жители которого так и не смогли его покинуть, оставила бы везде свои отпечатки. А потом я бы поднялась на поверхность с частичкой Олив: ржавой вилкой, которую взяла бы с проплывающего мимо обеденного стола, и покрытым водорослями гребнем, который Руби могла бы высушить и расчесывать им свои волосы.

Как никто не верил, как все считали это невозможным, но лишь до тех пор, пока не посветили бы своими фонариками на другой берег и не увидели там меня. А я бы стояла и размахивала гребнем, как будто я особенная, даже мифическая – как Руби говорила.

2

Руби не говорила

Руби не говорила мне остаться. Вслух, так, чтобы я услышала. Она подошла к обочине, когда я села в папину машину, и просто стояла и смотрела, как мы уносимся прочь, даже не подняв с лица солнечные очки.

Она словно не замечала моего отца, приехавшего из другого штата, чтобы забрать меня. Руби разговаривала только со мной, как будто он был пятнышком на линзах ее блестящих очков, которое она, не задумываясь, стерла – а до того она смотрела сквозь него, как будто его и вовсе не было.

Она сказала мне лишь одну фразу: «Как бы я хотела, чтобы тебе не пришлось этого делать, Хло». А потом ее голос сорвался на сдавленный всхлип, она попятилась от машины и больше не произнесла ни единого слова.

Две темные линзы между нами, опущенное окно машины, крутой поворот направо. А потом мили автострады, молчащие телефоны, и затем – годы.

Папа, с которым я уехала, не был папой Руби. У нас были разные отцы, так что фактически мы были сестрами наполовину, но мы с ней половин не признавали. Она была рядом со мной с самого момента рождения – в буквальном смысле, «в той же комнате», сказала бы она и вздрогнула. Она видела, как я появлялась на свет, в нашем доме, на диване-футоне, и пусть это напугало ее до чертиков, сестра никогда этого не забудет. Как и я.

– Я никогда не оставлю тебя, – обещала мне Руби.

Клялась, положа одну руку на сердце, а другой крепко сжимая мою ладонь.

– Я никогда не оставлю тебя, – говорила она. – Никогда-никогда.

В отличие от мамы, но этого ей и не нужно было говорить. В отличие от моего отца, который оставил меня, и ее отца, который оставил ее. Нет, обещала она. Никогда.


Оказавшись далеко от нашего городка, я пыталась забыть о своей жизни с Руби. Теперь у меня была новая жизнь. По средам я больше не устраивалась калачиком на диване, чтобы поиздеваться над фильмами для девчонок, не надевала старые ролики, чтобы покататься по рампам за Молодежным центром; нет, теперь я сидела в одиночестве и делала домашнюю работу. По уик-эндам больше не было веселых походов по магазинам за солнечными очками, не с кем больше было вырезать ножницами накрашенные губы и глаза моделей из глянцевых журналов, чтобы потом налепить их на стены. После последнего звонка меня больше не ждала белая машина – никаких объездов по старому шоссе, тянувшемуся вдоль новой магистрали, никаких открытых окон, в которые врывался ветер и делал мои волосы похожими на солому, торчащую из головы пугала. Мне приходилось ездить на автобусе.

Но я постоянно думала о Руби. О том, как мы были вместе, что мы делали.

Например, о том, как мы сидели на каменных скамейках на Виллидж-Грин, в самом центре нашего городка, наблюдали за проезжающими на машинах, смотрели, как они смотрят на нас… И только теперь я задумалась: почему Руби любила сидеть там? Чтобы быть у всех на виду? Знала ли я, что вселенная вращается вокруг того места, где находилась Руби, будь то на Грин или дома, или притворялась, что не знаю? Что она была как солнце, которому стало все лень и которое спустилось с неба, чтобы полежать на крыше в своем любимом белом бикини только потому, что ей так захотелось?

Я старалась не задумываться об этом.

Я вспоминала о нашем городке. О ясной синеве наших гор и яркой зелени наших деревьев. О круглосуточном магазинчике «Камберленд Фармс» при автозаправочной станции, где работала Руби, заливая бензин, пробивая чеки на кассе, запуская руку в ящик с наличными, надувая туристов. О ее квартирке у Мельничного ручья, о ее огромной, как у старушенции, машине. О магазине, где она покупала свою фирменную помаду цвета красного вина, и о том, как они держали ее под прилавком, чтобы никто больше не смог носить такой же цвет. О стадионе, где мы качались на качелях, о водосливной плотине, куда ходили на вечеринки. И о водохранилище, что было хуже всего. Каждую ночь я шла незаметной тропинкой к Олив и не могла остановиться, даже если пыталась.

Там в моих снах всегда было темно. Звезды на небе всегда рассыпались одним и тем же узором, потому что это была все та же ночь и время повернулось назад, чтобы позволить мне занять свое место, вернуться туда, где мне суждено было быть.

Я ощущала тот же привкус вина во рту, слышала те же голоса, доносящиеся с берега. Мое тело двигалось, чтобы переплыть это огромное расстояние, пусть я и знала, что вскоре все равно окажусь в том холодном месте.

Пусть я и знала, что скоро доплыву до лодки. И до нее.

Но холод каждый раз удивлял меня. Страх ощущался такой же сильный.

Потому что она была там, та девочка в лодке, именно в той самой точке водохранилища, где я остановилась в ту первую ночь и останавливалась каждую ночь в своих снах. Руби всегда говорила, что защитит меня, но я не могла перестать думать о худшем, а ее не было рядом, чтобы заставить меня подумать о чем-то другом.

Той ночью она не смогла защитить меня.

Я могла быть той девушкой, которую похоронили.

Чем больше проходило времени с тех пор, как я уехала, тем больше я думала о девчонке, которая сидела на последней парте на французском, о Лондон Хейз. О том, как она обрезала волосы перед началом лета и сделала стрижку, как у мальчишки. Но я уверена, что раньше у нее были длинные волосы, без челки, которую носили все девчонки в нашем городке, потому что с челкой ходила Руби. И я вспоминала о том, как топорщились уши Лондон после того, как она обрезала волосы, – может, ей вообще нужно было хорошенько подумать, прежде чем делать такую стрижку, но, похоже, никто ее не надоумил.

Однажды мисс Блант, наша учительница французского, вызвала Лондон к своему столу, потому что увидела, как та рисовала в своей тетради. Она заставила Лондон показать свой набросок всему классу: на фоне перекрестных штрихов и растушеванных каракулей была нарисована обнаженная девушка с кровожадными глазами и острыми, зазубренными ребрами, ее соски свисали, как еще одни пальцы, ногти были черные, как от болезни.



Он, этот рисунок, был гротескным, в чем-то даже оскорбительным. Мисс Блант смотрела на разлинованную страницу, сердито тыча в нее синей шариковой ручкой, оставляя в ней дырки, и на своем резком, нарочито громком французском спрашивала Лондон: «Qui est-ce?»[4] Снова с негодованием тыкала в страницу. И снова спрашивала, с еще большим выражением: «Qui est-ce?»

Мы напрягали мозги, силясь вспомнить, что это значит – что-то из другого французского, который не нужен был нам для экзамена, – но Лондон знала этот вопрос и знала, как на него ответить. Она печально покачала головой и сказала: «C’est moi». Это я.

У этой девчонки явно были какие-то проблемы.

А так я почти ничего о ней не знала. Ходили слухи, что как-то раз она приняла пять доз ЛСД и нарочно пришла в школу, типа такой ходячий биологический эксперимент, который, как по мне, провалился, потому что она не досидела и до четвертого урока, которым стояла физкультура. Еще народ говорил, что она пила с шестого класса, но это скорее был комплимент.

Я наверняка видела ее и за пределами школы. Она знала друзей Руби, и ее можно было заметить на задних сиденьях их машин, когда они катались вокруг Грин. Кроме того, она дружила с Оуэном – это уже невозможно было не заметить, – парнем, которого я изо всех сил старалась забыть, ибо он едва замечал меня. И еще, я уверена, как-то раз она одолжила у меня ручку, но так и не вернула.

Я знала, что той ночью она тоже была у водохранилища, хотя ее никто не приглашал.

Это все, что я знала.


Через несколько недель после того, как я переехала в дом папы и мачехи в Пенсильвании, мне пришла посылка от матери. Она снова бросила пить и, наверное, решила показать, что скучает по мне, типа такой жест ради меня. Но он никак не исправил ситуацию. Это был пакет с хламом, а не посылка с гостинцами: россыпь перьев и бус из магазина товаров для рукоделия, где она работала по выходным; камешек из, как я полагала, Мельничного ручья, на котором был слой пыли нашего городка; какой-то менструальный чай (серьезно?); потрепанная книга о тотемных животных (ее тотемом была воробей, говорила она, и взяла себе название птицы в качестве нового имени; Руби же говорила, что на самом деле ее тотем – вампир, летучая мышь); и ничего от Руби.

Со стороны моя мать могла показаться совершенно невинной. Волосы ниже талии, словно она собиралась установить мировой рекорд, ожерелья из бисера, цыганские юбки. Она совершенно серьезно заставляла людей в городе называть ее Воробей. Но это была лишь роль, которую ей нравилось играть на публику, еще не успевшую выскользнуть через черный ход; это была ее ария в душе для тех, кому нужно было пописать и ничего не оставалось, как слушать.

На самом же деле моя мама была жесткой, словно утоптанная консервная банка, любые эмоции отскакивали от нее во многом благодаря яду, который она заливала себе в глотку. Именно поэтому она добавила в посылку еще кое-что: газетный некролог. Как будто хотела, чтобы я не забывала.

Руби скорее отправила бы мне свой отрезанный палец, чем такое. Она бы догадалась о моих кошмарах после того случая на водохранилище: покачивающаяся лодка, осознание того, что в любой момент подводные жители Олив утянут Лондон вниз, на свой затопленный Виллидж-Грин, за ее гниющие черные пальцы, а потом потянут вниз мои пальцы, а следом и всю меня. Она без лишних слов и разговоров поняла бы, что напоминание – последнее, что мне нужно.

Моя мама едва меня знала. Если бы Руби своими глазами не видела, как я появилась на свет из тела матери на диване-футоне, я бы подумала, что меня подобрали на обочине Двадцать восьмого шоссе, в том же самом месте, где мы нашли тот диван.

Некролог был аккуратно вырезан из газеты, которую издавали в городке, расположенном по другую сторону границы округа. Маме пришлось постараться, чтобы достать ее для меня: пересечь мост Мид-Гудзон и прочитать местные газеты. В сообщении о смерти была фотография Лондон, еще с длинными волосами, без намека на улыбку. Зато не видно было ее ушей. Текст под снимком был коротким и общим: что она погибла слишком молодой, имена тех, кто скорбит по ней, что вместо цветов предпочтительны пожертвования и все такое. Никаких упоминаний того, как она умерла и где.

Точно так же там не было ни слова о наркотиках, на которых она сидела; должно быть, было непорядочно сообщать такие вещи о покойниках. И еще непорядочно было со стороны моей матери высылать мне этот некролог.

Руби разорвала бы его на мелкие кусочки и сожгла в камине. Она бы врубила магнитофон, чтобы забыть обо всем, включила бы что-то старое, типа Рика Джеймса или 2 Live Crew, что-то пошлое, громкое и несомненно живое, чтобы эти слова раз и навсегда вылетели из наших голов. Так бы все и было, если бы я осталась.


После этого я больше не слышала о Лондон. Мама ничего мне не присылала: она вдруг исчезла с радаров, как обычно, а случайные сообщения от Руби заставляли меня думать о совершенно других вещах.

мне приснилось, как мы скакали на диких лошадях вниз с горы. ты потеряла свою шляпу, но я нашла ее, не волнуйся

мне приснилось, что у нас был один на двоих вымышленный парень и его звали Джорджи. классный, но из дыма. пах лимонами

мне приснилось, что мы жили в огромном голубом аэростате. на облаках росли ягоды, и ты все время была голодная

мои ботинки скучают по твоим ногам

моя голова скучает по твоей щетке для волос

моя машина скучает по твоей теплой заднице

И иногда посреди ночи, зная, что я сплю, она присылала просто два символа: хо[5].

Я тоже по ней скучала.

Папа никогда не заговаривал о том, что толкнуло меня переехать к нему спустя столько лет. Но все же иногда он косился в мою сторону, как будто ждал первого признака мутации. Словно в любую минуту я могла начать икать, свалиться в судорогах, отрастить вторую голову, и тогда бы ему пришлось кормить еще один рот. Это была терапия, временная – приятный бонус к общению со школьным психологом – и еще была работа по дому. Выносить мусор. Чистить гараж. Мыть посуду, горы посуды. Отвлечение, типа того.

Физический труд какое-то время помогал, хотя, когда я стояла по локоть в мыльной пене, оттирая упрямую кастрюлю, невольно вспоминала, как мыла посуду Руби: складывала ее в стопки в раковине и на плите до тех пор, пока не оставалось лишь одно – оттащить все это в ванну хорошенько отмокнуть. А потом о том, как, искупав посуду в ванной, мы бросали ее, словно диски фрисби, на диван, и если какая-то тарелка не долетала и разбивалась – что ж, в следующий раз приходилось мыть меньше.

Такой могла бы быть моя жизнь. В новой школе я не была какой-то особенной; не была родственницей кого-то особенного. Я могла бы остаться там, получать В, изредка В с плюсом[6], заниматься в часы для самоподготовки, бросать мячи через спортзал, забывать код замка на своем шкафчике, пройти курс алгебры первого уровня, пройти курс землеведения, чуть не завалить курс по искусству. Сидеть на трибуне и не танцевать на балу в честь Хэллоуина, стоять в углу и не танцевать на выпускном. Ничего интересного.

Время шло, и вскоре я позволила себе забыть детали той ночи. Почему я так испугалась. И почему вообще уехала из нашего городка.

Именно тогда она и решила действовать.

Однажды Руби дотянулась до меня и встряхнула. Она смогла сделать это даже через границы штатов.

Тот день начался как любой другой (по дороге в школу заглох автобус; на первом уроке писали контрольную; на физкультуре мне в лицо прилетел мяч), но потом звезды сдвинулись. Декорации подняли и перенесли за кулисы, сцена поменялась. Должно быть, Руби решила, что время пришло, и сила этого решения выплыла из нашего городка в горах Катскилл, взмыла над нашей рекой и дорогами и нашла меня в этой плоской равнине автомагистралей, где реклама фастфуда возвышалась над кронами деревьев, в этом новом городе, куда я переехала, чтобы жить дальше.

И день перестал быть похожим на любой другой.

Во время ланча мне улыбнулась какая-то девчонка из команды по чирлидингу. Учитель по изобразительному искусству назвал мой комок глины «впечатляющим». Мой шкафчик открылся с первой попытки.

Ближе к концу дня я вышла из кабинета музыки и столкнулась с мальчишкой, в «Субару» которого я оставила свое белье.

Мы не разговаривали несколько недель, и все же, несмотря на то что прошло так много времени, он был тут. Ждал меня.

А как он на меня смотрел! Как будто я переселилась в тело Руби с длиннющими ногами и зеленющими глазами. Как будто я завладела ей, ну или она завладела мной.

– Привет, Хлоя, – сказал он.

Мои одноклассники вываливались из кабинета, обходя меня, оставляя меня одну в коридоре у музыкального класса. Он придвинулся ближе, я отошла назад и так оказалась прижата спиной к стене. Было ли это сексуальным? Нужно ли было мне принять это как данность, выгнуть спину и определенным образом приоткрыть губы? Я пыталась мысленно связаться с Руби, но потеряла ее, как только его глаза встретились с моими.

– Давно не виделись, – произнес он.

Я собиралась сказать: «Знаю». И спросить: «Как дела?» Глупости, глупости, глупости! Не знаю, что соскочило бы с моего языка, не подумай я в тот момент о Руби. И я вдруг ответила:

– Правда?

Как будто и не заметила вовсе, как много времени прошло.

Она словно стояла рядом и шептала мне на ухо. Не рассказывай ему, как три недели сидела и ждала у телефона. Не говори, что плакала.

Я вспомнила о ветреном февральском вечере на шоссе Купер-Лейк, когда у ее огромного белого «Бьюика» закончился бензин. Раньше у нас никогда не заканчивался бензин, даже когда стрелка на шкале застревала на «Е»[7] и мы понятия не имели, сколько топлива в бензобаке, так что это было странно. Но еще более странным было то, как настаивала Руби, чтобы мы на своих двоих дошли до ближайшей автозаправочной станции – как будто ей хотелось, чтобы мы замерзли. Я вспомнила, как от кусающего ветра у нас покалывало, а потом начало жечь ноги под длинными пальто. Как мы пробирались через снежные сугробы, и наши бедра перестали ощущать холод, онемев.

Мы словно неслись по дороге вдоль замерзшего озера на крыльях. Будто у нас вообще не было ног.

Казалось, что мы могли добраться до станции за считаные секунды, прилететь туда и вернуться к машине с канистрами бензина, наши ресницы блестели от мороза, наши кости стали невесомыми от холода. Но потом рядом с нами остановился грузовик – за рулем был какой-то парень, которого Руби знала. Жар в кабине вернул к жизни наши конечности, зубы перестали стучать. Нам не пришлось ампутировать обмороженные пальцы; ни одна из нас не потеряла кончик носа.

Мы были благодарны за то, что нас подвезли, но должна сказать, что в невесомости (которую я почувствовала перед этим), когда тело уже перестало ощущать холод, что-то было. Что-то такое, что я буду помнить всегда. Когда ты забываешь, как тебе больно, к тебе приходит свобода.

Вот о чем я думала, пока стояла в коридоре у музыкального кабинета. Я сделала свое сердце бесчувственным, слушала ветер, и в нем было то, что она хотела от меня.

– Ты не звонила, – сказал он.

Я продолжала слушать.

– А сказала, что позвонишь.

И тут стена из шлакобетона за моей спиной стала скользкой от собственного пота – или от моего: я вспомнила. Возможно, я обещала позвонить. Возможно, он говорил, что позвонит, но я пообещала, что позвоню сама.

В любом случае Руби сделала бы именно так.

Он все стоял, преграждая мне выход вместе с нагроможденными в кучу пюпитрами и старым фаготом.

Я смотрела на него, так смотрела бы Руби, окажись она сейчас у противоположной стены, рядом с треснувшей скрипкой и ящиком с покрытыми пылью нотными тетрадями. Баллы за волосы, точно. Они были подстрижены по косой и падали ему на глаза. Но его штаны… слишком обтягивающие, болтающиеся слишком низко. И еще он держался чересчур самоуверенно, как будто тот раз между нами что-то значил.

Он говорил о том, что это я игнорировала его, а не наоборот. Вел себя так, как будто это только парни могут перестать разговаривать с девушкой после того, что обычно происходит на заднем сиденье машины. Он явно не встречал таких, как моя сестра.

– Что случилось? – спрашивал он. – Ты не хотела?

Я пожала одним плечом. (Руби, мне сказать, что хотела?)

– Ты не говорила, что не хочешь, – напомнил мне он.

Я пожала вторым плечом. (Руби, мне сказать, что да, не говорила?)

– Ну, – он сделал вдох, – что будем делать сегодня вечером?

И именно в этот самый момент в моем кармане завибрировал телефон. Мне удалось проскользнуть под его рукой, пробраться мимо груды пюпитров, старого фагота и выйти в центр коридора, на свободу. Я вытащила телефон и увидела новое сообщение.

не расслабляйся тут. я приехала вызволить тебя. ps что с твоей комнатой? где колеса

Это была Руби – и ей каким-то образом удалось выяснить, где я жила у отца: в маленьком автофургоне без шин, поставленном на заднем дворе, с кроватью в углублении над рулем, смотревшим на цветочный сад, где от пчел меня спасала сетка. Там было неплохо, вполне себе удобно, и я даже протянула из гаража кабель, чтобы смотреть телевизор.

Понятия не имею, как она узнала. Может, поговорила с моим папой, или с моими единокровными братом и сестрой, или с моей мачехой и выведала, что, как только на улице потеплело, я переехала в фургон из своей комнаты в доме.

И что значит – она собиралась вызволить меня? Она была здесь?

Я тут же получила ответ на свой вопрос – на экран выскочило новое сообщение:

мои розовые очки! хло, я искала их целую вечность!

Никто не рассказывал ей про фургон. Она была внутри его, рылась в моих вещах и нашла очки, которые я стащила тем летом, когда уехала – те самые, с розовыми линзами, которые, по словами Руби, делали человека счастливым, типа наркотика, но таскаешь ты его на своей голове.

Парень, его звали Джаред, с подозрением пялился на мой телефон, с видом покровителя даже. Только вот с чего он взял, что может так себя вести?

– Кто это?

– Мне пора. – Вот и весь мой ответ, потому что Руби была здесь.

Все изменилось, для всех, поэтому как мы могли продолжать этот разговор, как вообще кто-то мог о чем-то разговаривать, как я могла притворяться довольной этой обычной жизнью, в этом обычном коридоре, рядом с этим обычным парнем, когда она была здесь?

3

Руби пыталась

Руби пыталась убедить моего отца. Она испробовала все способы: даже пристально смотрела на него до тех пор, пока ему не оставалось ничего, кроме как смотреть прямо на нее в ответ.

Она пыталась вводить его в заблуждение, проявляла всю свою изворотливость, как когда никто ничего не замечал, а потом бах! через несколько дней они принимались искать свой кошелек, и им казалось, они помнят, как в один быстрый миг он был широко открыт в руке Руби. Она пыталась говорить тихо, пыталась говорить громко. Она старалась быть милой; она пробовала быть грубой. За закрытой дверью, где я не могла ее видеть, но знала – она пыталась.

Я ждала у папиного кабинета вместе со своей мачехой. Она не представляла собой ничего особенного – если мы с Руби случайно вспоминали ее в разговоре, то избегали называть по имени.

У нее было двое детей, и так как у нас с ними один отец, в их венах текла наполовину та же кровь, что и в моих, в точности как у нас с Руби, в таком же самом объеме, но только с ними я не чувствовала никакой связи.

Я могла бы пройти мимо них в школьных коридорах, как мимо любых других. Мальчишка и девчонка. Увидишь их, помашешь рукой. Может, на вас будут свитера одинакового цвета и вы скажете: «Эй, ты смотри-ка, у нас свитера одинакового цвета». Но больше сказать друг другу вам нечего, и вы идете дальше по своим делам. И едва вспомните об этом когда-нибудь потом, потому что чужие друг другу.

Вот как я узнала, что кровь не имеет никакого значения, а семейные связи во многом напоминают старую жвачку – ее можно больше не жевать, выплюнуть и прилепить под столом. И потом уйти.

Руби была моей сестрой, но значила для меня куда больше. Она любила меня. Любила меня так, как никто в целом мире. Больше матери, больше отца. Больше друзей. Больше любого из парней, с которыми встречалась, потому что никого из них она на самом деле и не любила. Неважно, что между нами стояли эти два года в разлуке – Руби, бесспорно, продолжала меня любить.

Мачеха покашляла. Она всегда так делала, вернее, ей приходилось – иначе я забывала, что она рядом.

– Ты уверена, что хочешь уехать с этой Руби?

– Руби – моя сестра. Она фактически вырастила меня.

– Что ж, я вижу ее впервые.

У меня не было настроения рассказывать ей, почему Руби никогда не покидала штат Нью-Йорк, что уж говорить про наш лесистый округ. Она предпочитала оставаться в нашем городке, где все ее знали, где достаточно было лишь произнести ее имя, как каждый на расстоянии слышимости вытягивался по стойке «смирно», гадая, не притаилась ли она за углом и не покажется ли вот-вот.

Это касалось не только парней, но и девчонок. Эта песня понравилась Руби? Тогда все начинали ее слушать. Руби надевала эту куртку? Всем тут же хотелось нацепить ее.

Я привыкла, что дома люди знали Руби, забрасывали меня вопросами о ней, например, говорили, что как-то обсуждали с ней старые французские фильмы, и спрашивали, упоминала ли она об этом и нравится ли ей Годар? Рассказывали о том, что она заправила их машину в прошлый вторник; что она запретила им курить, но они не возражали; что много лет назад Руби видела их живое выступление в старом отеле «Рейнклифф» и потом, после шоу, они разрешили ей погреметь на ударной установке.

Пенсильвания была странным штатом. Никто здесь не знал Руби.

– Удивительно, что до этого она ни разу не приезжала к нам, а тут вдруг объявилась, – сказала моя мачеха.

– Да, наверное. Но в этом вся Руби.

– Мы приглашали ее на Рождество – она не приехала.

– Ей не нравится Рождество. Руби говорит, оно слишком банальное. Ко всему прочему, она терпеть не может сочетание красного с зеленым.

– Она никогда не звонила…

– У Руби есть такая штука в ухе. От телефонов она жужжит. Я не против, что она пишет мне вместо того, чтобы позвонить. Я знаю про ее ухо.

Защищать сестру было естественным порывом. Обычно никто не задавал таких вопросов о Руби, но, похоже, у меня были заготовлены ответы на всякий случай.

Однако моя мачеха не отступала.

– Она вдруг ни с того ни с сего приехала сюда, без предупреждения, появилась на нашем пороге в этой… прости, комбинации? Она что, даже не потрудилась утром одеться как следует? А потом промаршировала к твоему отцу и заявила, что забирает тебя с собой. Вот так запросто?

– Угу. Как я уже сказала, в этом вся Руби.

– И она даже не поинтересовалась у тебя, хочешь ли ты уехать вместе с ней? – продолжала допытываться мачеха.

(Не поинтересовалась.)

– Ей не приходило в голову, что ты переехала жить к нам по определенным причинам?

(Причины были… но какие?)

– И почему именно сейчас? Почему сегодня?

(Об этом я тоже Руби не спрашивала.)

– Хлоя?

Руби не было рядом, чтобы подсказать мне, что говорить, или чтобы напомнить, чего я хотела. Может, ей все-таки стоило подготовить меня, прежде чем отправляться к моему отцу.

Я знала лишь одно: она вдруг оказалась в Пенсильвании, в моем фургоне, в толстовке с капюшоном поверх летней комбинации, с новыми веснушками на носу, на лбу те самые розовые очки, которые я стащила и которые она вернула себе. Она стояла там, посасывала через трубочку пунш из тропических фруктов, который отыскала в моем мини-холодильнике, а я так и не смогла решить, что чувствовала по этому поводу.

Хотелось ли мне уехать вместе с ней?

Если бы мне разрешили уехать вместе с ней, я бы поехала?

Но я не успела ответить, потому что из кабинета отца вышла Руби. Кабинет находился в подвале дома, обшитого деревянными панелями и освещаемого тусклыми лампочками, отчего возникало ощущение, что мы затерялись в каком-то незнакомом лесу и со всех сторон нас окружали ставшие плоскими деревья.

Она вышла и встала рядом со мной и мачехой у дивана желтушного цвета. Садиться Руби не стала. На такие диваны она никогда не садилась.

По ее мрачному выражению лица я поняла, что разговор не получился. Она казалась… удивленной, по-другому не сказать. Должно быть, отец отказал ей, а с ней такое случалось нечасто. Наверное, она понятия не имела, как на это реагировать.

Помню, как-то раз один парень, с которым Руби вроде как встречалась, попытался отказать ей, когда она сказала, что умирает как хочет кусочек чизкейка и он должен поехать и привезти ей его, прямо тогда, в ту самую минуту. «Где продаются лучшие чизкейки в штате?» – спросила она у него, а когда он ответил, что в центре города, сестра сказала, что в таком случае ему придется поехать туда. Она проверяла его, я знала. Руби делала все это, потому что могла. Но парень ответил, что утром ему нужно рано вставать на работу. А потом добавил, что уже слишком поздно, чтобы ехать два с половиной часа в город только ради чизкейка, а потом два с половиной часа обратно, особенно если она не собирается ехать с ним.

Сначала она посмотрела на него своими зелеными глазами. Самыми зелеными в мире, настолько зелеными, оглушающе зелеными, зелеными, как яд.

Она подсела к нему ближе, убавила звук телевизора. Потом подняла палец, всего один, и провела им вдоль его подбородка – как напоминание, что ему пора бы уже побриться и с кем он имеет дело, кто она.

– Тебе не нравятся чизкейки? – невинно спросила Руби, и я пытаюсь вспомнить, как звали того чувака – Раф, Ральф или Рэй, потому что Раф, Ральф или Рэй ответил:

– Ты же знаешь, что нравятся.

– Знаю ли?

Она прильнула к его плечу и прошептала ему что-то на ухо. Но что именно, я не могла расслышать, потому что находилась в другом конце комнаты.

Он был уже согласен, как только она прикоснулась к его подбородку. Я знала, что он думает. Бедняга уже несколько раз опаздывал на работу из-за моей сестры. Нормальные люди в таком случае переживают, как бы их не уволили. Но сама Руби всегда опаздывала на заправку «Камби», где работала. Она ела «М&М’s» прямо со стеллажа с конфетами, заливала в свою машину полный бак топлива, но ее не увольняли. Даже не думали об этом. Но опять же, в нашем городке никто не жил так, как Руби.

Раф, Ральф или Рэй мучительно размышлял. Потом он увидел, что я наблюдаю за ними.

Тогда мне было лет тринадцать, может быть, двенадцать. Он взглянул на меня и улыбнулся. Тут я поняла, что ради Руби он рискнет рабочим местом. Почти все парни в городе поступили бы точно так же.

– Хочешь чизкейк, Хлоя? – спросил он меня, потому что, если парень не хотел упустить свой шанс с Руби, ему следовало сначала понравиться ее младшей сестре.

Я сказала, что да, конечно, я хочу чизкейк, и обязательно с вишнями, и мы глазом не успели моргнуть, как он уже ехал на юг, к мосту Мид-Гудзон, чтобы успеть в «Вениро» (та самая кондитерская на Манхэттене, где, по его заверениям, продавали лучшие в штате чизкейки) до закрытия, а по выходным они закрывались в час ночи. Мы даже не дали ему денег на бензин, хотя Руби пожертвовала ему пять центов на оплату дорожной пошлины.

Честно говоря, я не знаю – да и плевать мне было, – уволили его на следующий день или нет.

Но как же легко было уговорить его. Он мог бы отказать Руби, даже героически попытался. Но в конце концов это оказалось ему не под силу. Буквально физически. И мне кажется, чизкейки ему не особо-то и нравились.

Однако мой отец обладал внутренней силой, какой не было у того парня. Или Руби утратила свою магию за те два года, что мы жили раздельно. Папа вышел из кабинета, бородатый, с большой головой и с таким видом, словно вся власть была у него в руках, словно никто не мог диктовать ему, что делать, и я возненавидела его, чуть-чуть… нет, сильно возненавидела за то, что он смог отказать Руби в том, чего она хотела.

– Итак, мы всё решили, – сказал папа. – Полагаю, Руби остается на ужин?

– О, нет, – ответила Руби. – Я остаюсь, но не на ужин. Я сижу на жидкой диете, ну, вы знаете, чтобы очистить желудок. Пью одни коктейли, фруктовые или молочные. Но мне не хочется создавать вам лишние проблемы и ставить за блендер.

Она вежливо кивнула мужчине, который приходился мне отцом, хоть и бросил меня, когда я еще даже не умела ходить, потом вежливо кивнула женщине, которая вышла замуж за мужчину, приходящегося мне отцом, а затем потянула меня за рукав из подвала, чтобы убраться от них обоих ко всем чертям.

Я могла бы догадаться, что рано или поздно она приедет за мной. Мне следовало ждать. Руби была импульсивной. Это было вполне в ее духе: выйти к почтовому ящику у калитки, надев лишь резиновые сапоги, толстовку на летнюю комбинацию с пятном от джема на кружевном подоле, а потом вдруг оказаться в другом штате, в часах езды от дома, и заявить моему отцу, что хочет получить надо мной опеку.

Понятия не имею, что такого случилось по дороге к почтовому ящику, из-за чего она решила, что хочет немедленно вернуть меня. Руби ничего мне не сказала. Но, должно быть, произошло нечто очень важное, иначе она абсолютно точно надела бы поверх комбинации платье.

Только вот когда Руби что-то решала, в ее голове это становилось реальным, у этого вырастали ноги. Она могла написать на бумаге цвет моего нижнего белья, которое я надену завтра, сложить записку в несколько раз и спрятать ее в носке своего ботинка, и потом оно действительно каким-то немыслимым образом оказывалось красным, даже если я рылась в своем ящике наугад, даже если выбирала белье, которое не надевала сто лет. Как будто просто написав название цвета, она повелела ему оказаться на моем теле.

– Что сказал отец? – спросила я.

Мы пришли в фургон, чтобы поболтать наедине, и забрались на кровать, расположенную в отделении над рулем, хотя там было очень сыро.

– Он сказал, что ты должна ходить в школу, – сморщив нос, ответила Руби.

Она прижала ладонь к стеклу маленького окошка, выходящего в сад моей мачехи, и снаружи к нему тут же подлетел шмель, но мигом упорхнул прочь. Сестра постучала по окошку, но он больше не возвращался, даже близко не подлетел.

– Мне нужно ходить в школу, – сказала я, – еще чуть больше трех недель.

– Он сказал, у тебя выпускные экзамены, и если ты не явишься на них, или провалишь, или еще что-нибудь, то тебе придется заново учиться в десятом классе. – Она повернулась, чтобы посмотреть на меня. – У тебя больше нет челки.

– Она отросла где-то год назад, – произнесла я тихим голосом, потому что не злилась. Я думала, что вот в этот самый миг она видела меня без челки впервые за столько лет и что я все время представляла себе это, гадая, понравлюсь ли ей.

– Я могу снова подстричь тебе челку, если хочешь.

Руби приподняла мои волосы надо лбом, создавая иллюзию челки, которая занавесом падала на глаза и скрывала вещи, которые не хочется видеть. Мир съежился, перестав давить со всех сторон, с ним стало легче справляться – одно движение ее руки, чтобы заставить меня заскучать по челке.

– Когда мы вернем тебя домой, то первым делом подстрижем тебе челку, – сказала Руби, – а потом отправимся в «Вок-н-Ролл» за вегетарианским ло-мейн[8], и я, как всегда, отдам тебе всю маленькую кукурузу. А то некому было ее есть, и мне приходилось всё выкидывать.

– Я думала, ты на жидкой диете. Очистка желудка.

– Мне не нужно будет ничего чистить, как только я верну тебя.

Она опустила руку, и мои волосы снова стали прежней длины. Мои глаза снова видели всё. Я поморщилась. Задумалась о поездке в городок, где находился тот самый «Вок-н-Ролл», о том, кого мы могли там встретить – или не встретить.

– Нам не обязательно есть ло-мейн…

– Что? Ты не хочешь китайскую кухню? Может, тогда блинчики из «Свит-Сью»?

– Туда надо ехать, – ответила я. – Ты же имеешь в виду то местечко за зданием старшей школы, да?

Руби странно посмотрела на меня.

– Ты не помнишь «Свит-Сью»? Блинчики в «Свит-Сью»? Бананово-клубничные блинчики?

Я помнила – помнила обо всем, что было связано с городком или с Руби. По крайней мере раньше. Может, всему виной то, что я теперь была так близко от нее, но мне казалось, что меня кружат-кружат-кружат, надев на голову сетку от комаров, а потом спрашивают, как попасть в такое-то место.

– Я помню…

Я собиралась поднять эту тему. Лондон. Это про нее мы говорили, завуалированно, а не про стрижки и что поесть на ужин.

Про девочку, которая умерла.

Про главную причину, по которой я жила здесь.

Про Лондон.

Но я никак не могла заставить себя произнести это имя.

Поэтому ответила Руби:

– Да. Конечно, я помню «Свит-Сью».

Мы разговаривали так, как будто я уже вернулась, как будто мой папа разрешил мне уехать. Как будто у меня вообще не было папы, а в мире не существовало слова «нет». Как будто я собиралась полакомиться блинами прямо завтра утром.

– А еще… – она пристально смотрела на меня, заглянула во все мои морщинки и уголки, проникла взглядом под одежду, – в тебе что-то изменилось, и дело не только в прическе.

Я не мешала ей разглядывать меня, хоть и умирала от любопытства – интересно, что она видела?

– Какой у тебя сейчас размер, B? – спросила Руби.

– Э-э-э, да, – покраснев, ответила я. Она смотрела на мою грудь.

Сестра нежно улыбнулась.

– Ну, тебе только шестнадцать. Не волнуйся, все еще поменяется.

Я перевернулась на живот, чтобы она больше не пялилась на меня. Но Руби сидела и продолжала изучать изменения во мне, ее тело находилось между мной и лестницей – единственным путем вниз.

– Не говори мне его имя, – сказала она. – Я не хочу знать.

– Чье имя?

– Не произноси его. Подумай о том, как сильно я хочу убить его. Смотри, Хло, нам нельзя оказаться в одной и той же комнате! Иначе я за себя не отвечаю.

– Руби, о чем ты говоришь?

– Я говорю о том парне, с которым ты потеряла свою девственность – не называй мне его имя – о чем еще? Или мне нужно убить не только его?

Я отвела глаза. Она тоже. Мы обе смотрели в маленькое окошко и сидели так очень долго.

– Почему ты ничего не сказала мне? – наконец спросила Руби.

– И как ты себе это представляешь? Написала бы тебе сообщение? «Привет, я только что переспала с более-менее горячим парнем Джаредом, с которым вместе хожу на шестой урок по самоподготовке. Поговорим позже»?

– Я же просила тебя не называть его имя, – ответила сестра. – Мне ни в коем случае нельзя знать его имя.

– Упс, – сказала я, хотя мы обе понимали, что я сделала это специально.

– Более-менее горячим. – В ее голосе послышался интерес. – Насколько более-менее?

– Ну, ты знаешь, он из тех, кто симпатичнее в темноте.

– А так не про всех можно сказать?

И пока она не успела забросать меня еще дюжиной вопросов, я добавила:

– Подумаешь, ничего особенного. Я про то, что случилось. Я рада, что сделала это.

Руби вздохнула. Ясно было, что она-то как раз не рада, ни капельки. И вот настал момент для вопросов, которые задают все старшие сестры, когда открывается подобный секрет – например, о защите и обо всех этих противных вещах, о которых никто не хочет говорить. Они заставляют себя произнести слово «презерватив», убедиться, что мы им воспользовались. Спрашивают, как он с тобой обращался. Спрашивают, как ты сейчас себя чувствуешь, всё ли в порядке? Говорят, что в следующий раз будет лучше. В следующий раз не будет так больно, в следующий раз тебе не захочется дать ему в глаз за то, что он замедлил темп.

Старшим сестрам приходится делать все это, потому что матери напиваются в хлам и не могут связать и пяти слов, чтобы объяснить это.

Но Руби вместо всего этого рассказала мне историю:

– Мой первый раз случился прямо у воды, на валунах. У меня в ушах были те маленькие серебристые колечки, по три в каждом, и когда мы стали это делать, они начали болтаться, и мое ухо – гореть, как в тот раз с утюгом на кровати, когда ты думала, что отключила его, и не делай такое лицо, как будто это не было больно, – а потом сережки вылетели из моих ушей. Эти блестящие серебристые колечки завертелись в воздухе над водой, словно ожили, – вот это было зрелище, скажу я тебе!

– Так ты потеряла свои сережки?

– Да, они пропали. Наверное, поэтому я больше не ношу серьги. Вся эта история разрушила для меня их концепцию. Ну, раз мы всё время теряем их, так зачем носить их вообще?

Я не совсем понимала, что она хотела мне этим сказать. У историй Руби не всегда была мораль. В свете дня они означали одно, в темноте ночи – другое, а кроме того, воспринимались совершенно иначе, когда на ней были солнечные очки. Но если она была разочарована во мне из-за того, что я сделала в той «Субару», сестра никак это не показала.

– Это произошло у водохранилища? – спросила я.

Она не обратила внимания на мои слова.

– Я помню, как посмотрела наверх и увидела эти серебристые колечки в небе, они сияли, словно звезды, ярче луны, которая той ночью была полной… ну, почти. Готова поспорить, они перелетели через горы – а что там, на другой стороне? Огромный торговый центр в Пафкипси? – и их можно было увидеть за много-много миль. – Руби вздохнула. – Лучшая часть той ночи.

– С кем ты была? – спросила я. Она никогда не рассказывала мне про это.

– С одним парнем. Так, короче, твой папа зациклился на этих выпускных экзаменах и еще, чтобы ты знала, назвал меня безответственной, а я ответила, что это про нашу пьяницу-мать, а не про меня, а он сказал, что наша мама алкоголичка, и это болезнь, и мы не должны насмехаться над ней, потому что у нее проблемы, а я добавила, что он понятия не имеет, какие большие у нее проблемы, и он ответил, что я смогу увезти тебя из штата только через его труп, а я высказала ему, что ты не его собственность, а он ответил, что вообще-то его, что в этом суть опеки над ребенком, а ты еще фактически ребенок, пока тебе не исполнится восемнадцать, и тогда я показала ему язык, вот так. – Она замолчала, чтобы показать мне, как именно.

– Не может быть!

– Шучу, но только про язык.

– Что еще он сказал?

– Сказал, что я плохо на тебя влияю и, чего доброго, подсажу тебя на наркотики. Я сказала, что ты не станешь принимать наркотики, потому что я не позволю тебе, и если бы он знал меня, то понял бы это сам.

Я закатила глаза. Но она была права.

– Потому что если кто-то и знает, как о тебе позаботиться, то только я. Он понятия не имеет, на что я готова ради тебя. Ни малейшего понятия.

Это было правдой. И в то же время нет. Это было правдой, потому что мне этого хотелось, потому что я сделала так, повесив в рамку на стене своего сознания, где хранились мои напоминания о разных вещах – о том, что я знала о Руби, о том, что знала о себе. Все висело на одной и той же стене. Но это не было правдой, потому что я была здесь. Она позволила остаться мне в Пенсильвании, и ей потребовалось два года, чтобы приехать за мной.

– Если он говорит, что я не могу поехать, значит, я не могу, – говорила я ей. – Ему достаточно происшествия с Лондон.

Ну вот, я произнесла ее имя – и клянусь, Руби сидела и непонимающе смотрела на меня, как я сама несколько минут назад, когда она упомянула «Свит-Сью». Сестра просто сидела и смотрела на меня.

– Лондон, – напомнила я ей.

Ничего. Руби смотрела на меня так пристально, как будто пыталась передать в мою голову шумовые помехи – но я прекрасно соображала и слышала.

Я попробовала снова:

– Ну, то, что случилось… с Лондон?

Сестра моргнула, отвела глаза и произнесла:

– А, точно. Это.

– Именно поэтому он не хочет, чтобы я жила с тобой. Даже только летом.

– Пф, с тобой такое никогда бы не произошло. Сколько можно повторять, я бы этого не допустила!

Я отвернулась от нее, каким-то образом мне удалось это сделать на узкой кровати, втиснутой в пространство над рулем, такой маленькой, что четыре наши ноги с нее свешивались. Но Руби не позволила мне сидеть отвернувшись, ей нужно было смотреть мне в лицо. Она хотела, чтобы я смотрела на нее, на ее рот, когда она говорит. Сестра взобралась на меня, перекатилась вместе со мной, сделала какие-то быстрые движения из джиу-джитсу, и я оказалась в ее крепком захвате – локоть к локтю, одна ее голая нога держала меня за шею, – и потом спокойно, почти даже не запыхавшись, Руби сказала:

– Я бы. Не допустила. Чтобы с тобой. Произошло то же самое.

Она скатилась с меня. Этого хватило, чтобы мне сразу захотелось ее вернуть.

– Я хочу поехать домой с тобой, – сказала я, и эти слова стали правдой, стоило мне произнести их. Я делала не все, что хотелось ей, далеко не все. Но этого я хотела. И повторила: – Хочу.

– Я знаю, – сказала она.

– Тогда едем.

– Не сегодня. Но тебе придется сбежать. Сразу после экзаменов. В любой момент, когда будешь готова, когда они не будут следить за тобой – вот когда ты уедешь.

– И как?

– Не знаю. Угонишь воздушный шар? – пошутила она.

У Руби была слабость к высоте – подняться ввысь и смотреть оттуда вниз. Ей нравилось представлять себе, как она взлетает в небо все выше и выше, так высоко, что ей становится нужен телескоп, чтобы увидеть землю.

Но, несмотря на эту слабость, она никогда не летала на самолете. И в нашем городке не было высоток, а соответственно, и окон, из которых ей можно было свеситься, чтобы посчитать точки машин и людей там, внизу. И уж тем более она не стала бы взбираться на одну из наших многочисленных высоченных и тонких сосен, ибо это сложно проделать, когда постоянно ходишь в платье.

Самым высоким местом, где доводилось бывать Руби, была гора Оверлук, с вершины которой, с высоты птичьего полета, открывался вид на наш городок, но не более того, поскольку дальше вид закрывали деревья. Как-то раз ей захотелось взять в аренду воздушный шар, чтобы проверить облака над нашим городом, хотя я и пыталась убедить ее (спасибо урокам естествознания), что она не сможет проткнуть в них дырки, словно в пончиках, как надеялась. Она ответила, что просто хочет следить за всеми из облаков и стрелять в них струями дождя, когда они плохо себя ведут.

Помню, как я говорила ей, что мы могли бы отправиться куда угодно. Если бы воздушный шар оказался в нашем распоряжении на целый день, даже представить страшно, докуда бы мы долетели. Возможно, мы добрались бы до океана, а может, мы полетели бы в какой-нибудь северный штат, типа Мэна, и наблюдали бы за облаками над ним.

Но Руби не нравилось путешествовать далеко: сестра говорила, ей нужно видеть дом. Ей нужно быть рядом, просто на всякий случай.

Она так была в этом убеждена, что для меня оказалось настоящим шоком увидеть ее здесь, в Пенсильвании, решившую освободиться от пут, привязывавших ее к дому в другом штате. Так что вполне понятно, почему ей так хотелось побыстрее вернуться. Со мной.

– Будь серьезной, – сказала я ей. – Пожалуйста.

– Ладно, – ответила сестра. Она в последний раз подняла глаза вверх, и я проследила за ее взглядом, как будто мы могли посмотреть ввысь вместе – и найти способ убраться отсюда, но над нашими головами был пластмассовый обезображенный потолок автофургона, а сам он стоял на шлакоблоках, а не на колесах.

Руби снова посмотрела на меня, и на ее губах появилась улыбка.

– Забудь про шар, – сказала она. – Знаешь… ты всегда можешь поехать на автобусе.

– Автобусе? А во сколько обойдется билет?

Руби улыбнулась еще шире.

– Об этом не волнуйся. Помнишь, «Трэйлвэйз» останавливаются прямо на Грин?

Может, она и потеряла былую власть над всеми, кто оказывался рядом с ней, может, Руби, которую я помнила, была не той Руби, что сидела сейчас здесь со мной, но ее влияние на меня еще не ослабло. Я собиралась вернуться. На воздушном шаре, или на автобусе, или автостопом, но приехать к ней.

Тогда я не знала, что она ничего не потеряла. Ни меня, и уж точно не свои способности. Дело было лишь в физическом расстоянии. Чем дальше уезжала она от голубых гор, от зеленых деревьев, тем меньше в ней оставалось ее. Здесь она не могла ничего поделать, как бы сильно ни хотела.

Но дома всё было совершенно иначе.


И вечером нам не удалось убедить моего папу, а мачеха – на самом деле нам было плевать на это – поддержала его. Услышав его окончательное решение, Руби больше не стала заходить в дом. Но и не уехала. Сказала, что поедет, только когда будет готова – как это понравится моему отцу?

После этого мы с Руби отправились в «Вэнди», потом в «Ки-Эф-Си», потому что рядом с Восьмидесятым шоссе в Пенсильвании выбор не ахти, а потом вернулись в мой фургон, чтобы допить молочные коктейли – мы обе заказали шоколадный – и кормили друг друга с ложки картофельным пюре, решив, что оно достаточно жидкое, чтобы соответствовать диете Руби. Мы провели ночь в фургоне, настежь распахнув защитные сетки, прислушиваясь к писку комаров, которые сменили пчел, как только стемнело, а наутро она исчезла, оставив после себя вмятину на простыне и длинный волос. Как будто все это было лишь сном.

Я бы не поверила, что она действительно приезжала, если бы не получила вот это сообщение:

посмотри у себя под подушкой хо

И под моей подушкой, как раньше, когда она вытаскивала оттуда мой зуб и клала на его место подарок, оказалось, пожалуй, все, что нашлось у нее в сумке: шесть двадцаток, две пятерки, одиннадцать бумажек по доллару, семь четвертаков, десять монет по десять центов, одна – в пять, двадцать семь пенни, итого сто сорок четыре доллара и семь центов. Не хватит, чтобы взять в аренду воздушный шар, но для покупки билета на автобус до дома более чем достаточно.

4

Я хотела

Я хотела сбежать, не прощаясь. Перепрыгнуть через все вечерние часы, через целых три недели.

Время гнало вперед, маня меня к Руби, но все равно недостаточно быстро. Дома у отца казалось, будто она и вовсе не приезжала. Туманное видение в ботинках и комбинации с пятном от джема, выпившее мой сок. Лишь пачка наличных в моем кармане напоминала о том, что она по-настоящему была здесь.

Я хотела, чтобы школа скорее закончилась и мне можно было уехать. Пропустить экзамен по математике, по естествознанию и все эти подсчеты, кто сколько присядет и сколько подтянется на физкультуре.

И уж точно я хотела пропустить ссору на кухне по поводу моих оценок после того, как мои сводные брат и сестра постучали в дверь автофургона и спросили, почему не хочу поужинать в доме. И тот момент, когда Джаред наконец позвонил бы или не позвонил, а мне, словно я сделалась Руби, было бы все равно в любом случае.

Я бы пропустила последнюю ночь в своем фургоне, возвышающемся на шлакоблоках, потому что не могла заснуть. Пропустила бы то, как на следующее утро тайком перелезла через забор.

Пропустила бы самую долгую в моей жизни поездку на автобусе… пожалуйста!

Пропустила бы все свои размышления о Лондон, по крайней мере, постаралась бы.

Я бы все это пропустила, если бы смогла.

Куда легче было не думать о моей матери, потому что в те дни она ночевала бог знает где, да у меня и не было желания звонить ей и сообщать, что я возвращаюсь домой.

Я прибыла в Портовое управление города Нью-Йорка, чтобы пересесть на другой автобус. А значит, до встречи с Руби оставалось меньше трех часов.

Я хотела бы пропустить и эту пересадку. Никогда не видеть женщину, которая мылась в раковине. Пропустить те несколько часов, проведенных на нижнем уровне автовокзала, и никогда не встречать продавца кренделей, который пытался полапать меня. Хоть он и дал мне бесплатный крендель, когда я пригрозила закричать.

Чтобы покинуть город, пришлось ехать через тоннель Линкольна, пересекающий реку Гудзон. И я бы пропустила свой страх оказаться заточенной в этом тоннеле и облегчение, которое испытала, увидев свет в его конце.

Вообще пропустила бы весь Нью-Джерси.

Скоростную магистраль штата Нью-Йорк ночью, хотя именно в это время там лучше всего.

Знакомый поворот на Девятнадцатый съезд.

Круговой перекресток, где Руби однажды остановил коп, но она убедила его не обыскивать ее, а потом, когда он отпустил нас, смеялась, как ненормальная.

Мы приближались.

Автобус повернул на первое шоссе, ведущее к нашему городку, и проехал мимо того места, где у Руби спустило колесо, остановилось три машины и три парня предложили ей поменять его, но в итоге они наблюдали, как она меняла колесо сама, а потом – как уехала прочь. Автобус повернул на второе шоссе, где Руби предпочитала игнорировать все знаки ограничения скорости и иногда, когда в пределах видимости не было фур, давила на педаль газа и неслась по дороге с выключенными фарами, управляя рулем лишь кончиками пальцев.

Автобус повернул налево к городку.

Мы проезжали мимо тату-салона, где Руби проколола себе бровь, потом решила, что не хочет ходить с проколотой бровью, и проколола нос, а потом решила, что лучше всего обойтись вообще без пирсинга, и перестала носить сережки даже в ушах.

Вот показался «Камби», работающий круглыми сутками, без выходных. Но какой смысл просить водителя остановиться здесь? Машины Руби там все равно не было.

Затем появились ряды витрин, закрытые ставнями и темные – Руби могла войти в любой из этих магазинчиков и выйти с какой-нибудь вещью, которую ей захотелось, вроде как купленной в рассрочку, но для нее это означало забрать вещь и никогда не заплатить за нее.

Вскоре автобус остановился на Виллидж-Грин, в центре городка, в котором я родилась и в котором по-прежнему жила Руби. Двери автобуса открылись, я спустилась по ступенькам с сумками в руках, а потом достала свой чемодан. Двери автобуса закрылись, я осталась на Грин со своим багажом у ног. Автобус уехал.

Стояла субботняя ночь, самый конец июня, и здесь не было ни души.

Я написала Руби:

угадай, где я

Молчание.

Я решила написать Руби ответ сама:

я здесь

едва пережила поездку на автобусе

у водителя была очень маленькая голова. интересно, как ему удается следить за дорогой

из-за него мы съехали с моста

Потом подождала еще и решила попытаться еще раз.

про мост была шутка. ты еще живешь рядом с Мельничным ручьем?

мне идти туда? или заберешь меня???

Но мой телефон молчал. Ни сигнала, ни вибрации.

Когда-то давно у нашей матери была каморка за WDST, местной радиостанцией, но Руби говорила, что классический рок, который все время ставили диджеи, вызывал у нее уныние и тоску, а в отдельных случаях даже вгонял ее в сон, несмотря на то что она стояла – а это было ужасно опасно, как в тот раз, когда ей нужно было забрать почту у края тротуара и снова заиграла Stairway to Heaven. Поэтому Руби решила арендовать себе жилье в противоположном конце городка, рядом с ручьем – ну, и еще потому, что она не переносила нашу мать. Во всех школьных документах было указано, что я живу с мамой, но на самом деле все мои вещи были у Руби. Раньше точно.

Меблированные комнаты в «Миллстрим Апартментс» находились недалеко от Грин, но у меня были сумки и чемодан, да еще этот холм впереди.

Вот я и ждала, когда Руби приедет за мной. Она должна была приехать. Она знала, что сегодня та самая ночь. К тому же мое возвращение домой было ее идеей.

Я сидела на центральной скамейке, в самом сердце ромба, образовывавшего Грин, и осматривалась: деревья, тротуар, это место было просто пропитано воспоминаниями о Руби, словно она оставила повсюду отпечатки своих запачканных в машинном масле ладоней и прошлась по лужайке и лавкам в грязных ботинках.

Только вот сегодня здесь было очень тихо. Мне никогда не доводилось видеть Грин пустым, особенно в теплую погоду, ни разу в жизни. Летними ночами кто-то все равно тут ошивался: какой-нибудь местный житель, еле перебиравший ногами и находившийся в том состоянии, в котором лучше не садиться за руль; какой-нибудь турист в разноцветной одежде, который приковылял сюда из бара «Бернинг Мэн», чтобы свалиться в наши кусты; ребята из католической старшей школы соседнего городка, которых мы никогда не приглашали на наши вечеринки, но которые все равно с надеждой заявлялись сюда; или парень по имени Дов-Из-Ниоткуда, который жил где-то в окрестных лесах, но никто не знал, где именно. Он заботился о городских бродячих псах, собирал палки, которые можно было использовать как трости, и всегда давал верный прогноз насчет дождя. А еще он иногда начинал вдруг лаять и бросать свои палки в машины, поэтому, столкнувшись с ним ночью, лучше было быть поосторожнее.

Но той ночью не видно было даже Дова.

Я бы подумала, что время остановилось и городок остался каким был с тех пор, как мне пришлось покинуть его, но порыв ветра выхватил из моей руки корешок автобусного билета и, пронеся через Грин, бросил его на окно пустой пиццерии, а потом перевернул и погнал обратно по ступеням, где он затрепыхался, после чего бумажку прибило к моим ногам.

Остановись время, ветра бы не было. А время бы остановилось, чтобы Руби успела встретить меня у автобуса. Так где же ее носило?

Мой чемодан вдруг сам быстро покатился с холма, который вел к Мельничному ручью, и мне пришлось бежать за ним. Я знала, где Руби прячет ключ, потому что им, спрятанным на подоконнике, она пользовалась чаще, чем тем, что висел на кольце в связке. Но когда я открыла дверь в ее квартирку, то увидела пустую комнату, по полу которой были раскиданы меню «Вок-н-Ролл» и индийского ресторанчика. На окнах не висели занавески, а в раковине не было грязной посуды. В ее спальне валялся матрас, но без постельного белья.

Это напоминало мне дом, покинутый за минуту до того, как должны были открыть шлюзы и пустить воду. Она ушла и больше не возвращалась. Она ушла и не сказала, где мне ее искать.

Мне попалось несколько забытых ею вещей: на крючке за дверью висел оранжевый свитер на молнии; в стоке раковины лежало кольцо для пальца ноги; валялась коробка спичек с темным отпечатком ее губ, в котором остался еще целый ряд спичек.

По темнеющим отпечаткам на ковре можно было догадаться, где стояла мебель. Вот тут стол, а там диван. Воздух в квартире был спертым, удушливым. Холодильник отодвинули от стены, с него свисал толстый черный шнур. Внутри лежала идеально сохранившаяся слива, замерзшая, с отметинами ее зубов – Руби откусила маленький кусочек и оставила сливу, словно через пару дней она стала бы слаще. Сестра часто пробовала так фрукты, даже в супермаркетах.

– Руби? – позвала я.

Ее имя эхом прокатилось по пустой квартире, отскакивая от потолка, а когда я посмотрела туда, то увидела сделанную ее рукой надпись:

«Руби».

Как будто кто-то когда-то смог бы позабыть, что она здесь жила.

И тут я услышала визг шин. На парковке под окнами резко остановилась машина. Я вышла из квартиры на галерею второго этажа с бешено колотящимся сердцем. Нет, это был не дышащий на ладан старый ржавый «Бьюик», машина даже не была белой, да и Руби там не было. Но я узнала того, кто высунулся из автомобиля со стороны водителя, выкрикивая мое имя.

Один из бывших бойфрендов Руби, которых было немало. Парня звали Пит, у него были лохматые волосы, а одет он был в драную футболку с логотипом группы Pixies, старую настолько, что я могла видеть через нее блестящие капельки пота на его коже. Руби бросила его сто лет назад, как бросала всех их, но он, похоже, до сих пор этого не понял и не сваливал куда подальше.

– Она сказала, что, если на Грине тебя не будет, посмотреть здесь, – говорил он. – И сказала привезти тебя на вечеринку, там она тебя встретит.

– Руби послала тебя? – Но все-таки стала спускаться по лестнице.

– Ну спасибо, – ответил он, когда я подошла, – большое спасибо.

– Почему она не приехала сама?

Он отмахнулся от моего вопроса, словно это была какая-то головоломка, на которую он не знал ответа, одна из тайн Вселенной, которую ученые пытаются разгадать на протяжении всей своей жизни, типа Большого взрыва и того, насколько реально он может произойти, или есть ли жизнь на Марсе.

– Ты же знаешь Руби, – сказал Пит. – Давай садись в машину. Вечеринка – в карьере, так что нам лучше успеть туда до того, как закончится все пиво.

Я знала Руби. Я знала ее лучше, чем кто-либо, лучше любого парня, с которым она была, и неважно, как долго длился их роман и что он там, за закрытыми дверями, себе об этом романе воображал.

Я видела ее такой, какой не видел никто. Я слышала имена, которыми она за глаза награждала каждого парня, с которым встречалась, и если бы парни их узнали, то эти прозвища преследовали бы их целую вечность. Я видела ее счастливой. Я видела ее грустной. Я видела, как смесь из ила, паприки и яичного желтка капала с головы Руби, окрасив ее уши в оранжевый, когда мы решили покрасить в рыжий наши волосы. Я видела, как она смеялась так сильно, что немного обмочилась. Я видела, как в ярости она пробила дыру в стене. И как после этого, с поцарапанными и опухшими костяшками, но с ясным взором широко раскрытых глаз, сказала, что это не имеет значения – ничего не имеет значения, кроме нее и меня.

Да, я знала Руби. Но даже я не могла понять, почему она не приехала за мной сама, а послала какого-то бывшего в потной футболке с логотипом группы, популярной в девяностых.

Только подойдя совсем близко к машине, я поняла, что в тени, рядом с водителем, сидит кто-то еще.

– Ты должна помнить Оуэна, – показав на своего младшего брата, сказал Пит. – Вы, ребята, учились в одном классе, да?

– Не совсем, – разглядывая силуэт Оуэна, ответила я. – Он на год старше меня.

– Да какая разница, – отозвался Пит.

Я ощутила это сразу же, как только закинула свои сумки на заднее сиденье и уселась туда же сама, прямо за Оуэном. Непреодолимое желание оказаться на его орбите, близко настолько, чтобы можно было даже просто смотреть на него – пусть и из-за угла. Я почувствовала, как внутри расцветает надежда. Сердце заколотилось. В глазах вспыхнули горячие звездочки, а вокруг моей головы затянулось лассо.

Ох, Руби.

Интересно, это ее рук дело?

Должно быть. Она отправила за мной брата Оуэна, Пита, решив, что он тоже наверняка окажется в машине. Хоть я и была осторожной и никогда не говорила вслух о своих чувствах к нему, сестра, видимо, всегда знала. От нее ничего нельзя скрыть, точно нет, – не это ли она хотела мне сейчас сказать?

Руби наверняка знала, что я буду сидеть всего в нескольких дюймах от него, на протяжении всей дороги до карьера, сколько времени она бы ни заняла. Что, может, я заговорю с ним, и он поддержит разговор. Я даже видела в воздухе над сиденьем рядом со мной ее улыбку, самодовольную и радостную.

Но только было кое-что, чего Руби не знала точно. Что даже она не в силах сделать так, чтобы я понравилась Оуэну.

– Оу, – сказал Пит, – помнишь Хлою? Сестру Руби?

Оуэн ответил лишь через секунду. Он вздохнул, и я не была уверена в том, как это понимать – то ли как раздражение, то ли как невнятное подтверждение, кто его знает. А потом, словно это стоило ему огромных усилий, он повернул голову буквально на миллиметр и сказал мне одно слово, всего лишь одно:

– Привет.

Оуэн не шевелился, и мне было видно только часть его профиля и затылок. Пока меня не было, он, должно быть, отказался от очередного ирокеза и отрастил волосы – они торчали в разные стороны, где-то длиннее, где-то короче. Но было темно и не видно, в какой цвет он красит их сейчас.

– Привет, – ответила я.

Его брат надавил на газ и выехал с парковки.

Руби захотела бы послушать историю о нашей поездке к карьеру, она ждала бы ее. Ей хотелось бы чего-то фантастического – и не без динамичных приключений, от которых наши сердца начали бы биться быстрее.

Мне следовало выдумать что-то, здесь, прямо в машине. Вообразить достойную историю.

Первым делом, нам нужно было избавиться от Пита – так или иначе. Руби бы не хотелось, чтобы в этой истории был и Пит, так что… может быть, мы бы остановились заправиться и он стоял бы со шлангом целую вечность. Или мы бы ехали себе спокойно, как вдруг небо над нами разверзлось и нечто, чему мы не знали названия, темное, размахивающее крыльями, налетело бы на нас, схватило его за горло, и Оуэну не оставалось бы ничего другого, как сесть за руль самому. Да, что-то невероятное, типа такого, чистый вымысел. Что-то, что завладело бы вниманием Руби.

Пит исчез бы, кому какое до него дело, а я пересела бы на пассажирское сиденье рядом с Оуэном, и нас разделяли бы только большой стакан с газировкой в подстаканнике и рычаг переключения передач.

И тут, пока мы неслись бы по Двести двенадцатому шоссе, Оуэн посмотрел бы на меня, по-настоящему посмотрел, впервые за все время. Может, он бы вспомнил, как игнорировал меня в школе, и устыдился этого.

Мне должно было быть все равно, конечно. Я была как моя сестра, разве нет? Созданная ее едкими шпильками в адрес всех парней, ее кирпичными стенами, которые она возводила, чтобы не впускать ни одного из них в свою душу. Мне нужно было поступить так же, как Руби поступала с любым парнем, к которому теряла интерес, – словно ее сердце выползало из грудной клетки, чтобы умереть, но другой даже не подозревал об этом, не ощущал запах его разложения.

Но я так не хотела.

Если пришло время мне рассказывать историю, то это была бы моя история, и Руби позволила мне поведать ее. Оуэн повернулся бы и сказал…

Раздался звук вибрации. Я посмотрела на свой мигающий телефон.

не забыла про тебя, хло. просто хотела, чтобы ты увидела

Увидела что? Я сидела на заднем сиденье, Пит по-прежнему был за рулем, и перед моими глазами маячил лишь затылок Оуэна.

Мы подъехали к карьеру, и он выскочил из машины сразу же, как только она остановилась. На гравийной площадке, не видимой с дороги, в беспорядочной мешанине стояла целая уйма автомобилей, но большого белого «Бьюика» Руби среди них не было. Должно быть, она попросила какого-нибудь тюфяка быть трезвым водителем и подвезти ее, а потом отвезти домой нас обеих.

В воздухе витал запах дыма – слабый, но застревающий в горле – а сквозь деревья просачивались всполохи теплого света. Большой костер.

Я оставила свои сумки в машине Пита. Иначе никак: вечеринка была в самом карьере, и единственным способом добраться туда была недавно протоптанная тропинка через деревья. Пит шел впереди, показывая дорогу, я за ним, а затем Оуэн. Когда я вдруг резко остановилась, он, оказавшись ближе, чем я ожидала, наступил на задник моей туфли.

– Извини, – пробубнил Оуэн.

– Прости, – пробубнила я в ответ.

И этой ночью, под дубами, соснами и другими деревьями, названия которых я так и не удосужилась выучить, мы с ним оказались так близко друг от друга, как никогда раньше, и эта близость длилась три, четыре, пять секунд, пока он не отошел в сторону и не проскользнул мимо меня, и его рука коснулась моей руки. От него пахнуло сигаретами, и мне захотелось, чтобы от него пахло по-другому. А потом он исчез.

Я потеряла Пита, и мне пришлось идти самой, на ощупь, вытянув вперед руки, пока деревья наконец не расступились. Под моими ногами зашуршал гравий, стало шумно, и я заскользила вниз по склону. Это была яма, просторная и глубокая, заполненная людьми, которых я знала. А может, людьми, которые знали Руби, поэтому им приходилось как минимум притворяться, что они меня знают, потому что я была ее сестрой. Здесь, дома, я прежде всего была именно ее сестрой.

Руби была рядом – где-то неподалеку. Я ощущала ее в темноте.

Оказавшись на дне ямы, я посмотрела на другой склон, где в ночи сверкал красный гребень – горящий костер, – и там увидела ее.

Она ждала меня.

Ждала услышать о том, как я без сожалений оставила штат Пенсильвания. Она спросит, я отвечу, и мы снова будем жить в своем ритме, а потом начнется лето, с того самого момента, где остановилось два года назад, когда в одну теплую ночь, подобную этой, все пошло наперекосяк.

Я уже почти взобралась на противоположный склон, когда меня остановили. Чья-то рука схватила меня за лодыжку и потянула вниз.

– Хлоя! Я слышала, что ты будешь здесь! – воскликнула какая-то девчонка.

Она растянулась на покрытом гравием склоне в компании своих друзей, наверное, мы знали друг друга или когда-то знали. Там были другие девчонки, и парни тоже. Началось обычное «а помнишь это?», «а помнишь то?», «ты теперь будешь жить с Руби?», и «правда?», и «вау!», и «эй, хочешь пива?».

Мой карман завибрировал. Снова Руби.

ты здесь!

Она была где-то в ночи – могла видеть меня, а я ее нет.

Потом пришло еще одно сообщение:

ОЧЕНЬ хочу пить

И еще одно:

встретимся у кега хо

Что было странно, потому что пиво ей не очень нравилось – из-за пены. Наверное, поэтому мне сразу же стоило догадаться, что она решила подставить меня. Я должна была понять, что наша с ней встреча здесь никак не связана с вечеринкой, потому что на самом деле вечеринки были Руби до лампочки, даже ее собственные.

Но на тот момент меня занимало лишь одно – найти в темноте тот кег, а потом, отыскав, взобраться по склону, мимо развалившихся на нем людей, и не наступить на чью-нибудь руку.

Когда я оказалась у кега, мои глаза уже привыкли к тусклому освещению. Стало более-менее понятно, где мы: либо на старой стройплощадке, либо там, где хранили гравий. Вдалеке виднелся кран, заблокированный сложенными в кучу бетонными плитами. Воздух казался плотным из-за пыли, поднимавшейся от ног проходящих мимо людей. Нас окружали деревья, и где-то там, в темноте, были горы – жалкое подобие того, что можно увидеть днем.

Я видела все четко и в то же время нет.

Казалось, словно я смотрела на поверхность откуда-то снизу. Откуда-то из глубины, которая всасывала меня все сильнее, а вокруг выступали пузырьки из-за моего сопротивления, и легкие жгло от удушливого воздуха. Такое знакомое ощущение, как будто я уже бывала здесь раньше.

Время разлилось вокруг меня, закрутило меня, как барабан стиральной машинки, а потом резко остановилось. И я снова оказалась здесь, как ни в чем не бывало. Я была здесь.

Как и она.

– Привет, Хлоя. Давно не виделись.

Она стояла у разливочного носика кега. Я видела ее руку с пластиковым стаканом, наполняющимся пивом. Красный пластик, поднимающаяся пена, белая пена, наклон стакана, чтобы пена слилась, держащая его рука, со всеми пятью пальцами.

– Держи, – сказала она, протягивая мне красный стакан. – Все равно там почти уже ничего не осталось, так что лучше забирай ты, пока ребята на него не накинулись.

Уж кого-кого, но ее я точно не ожидала увидеть – ни сейчас, ни здесь.

Но вслух я об этом не сказала. Взяла стакан, поднесла его к губам. Приоткрыла рот. Высунула язык. Наклонила стакан. Сделала глоток.

– Еще увидимся, да? – спросила она.

– Да. – Это все, что я смогла ответить. Потому что даже представить себе не могла, что когда-нибудь снова заговорю с девушкой, с которой говорила сейчас.

Я точно была в карьере? Стояла на краю этой ямы с гравием? Держала в руках этот стакан?

Я развернулась и шагнула куда-то в сторону, и вдруг вокруг меня обвились две знакомые руки, в ухе раздался знакомый голос.

– Хло! Ты здесь! – закричала Руби.

Она отстранилась, чтобы взглянуть на меня.

Должно быть, на моем лице застыло какое-то странное выражение, потому что сестра засмеялась, вырвала из моей руки стакан и вылила остатки пива.

– Что ты делаешь! Ты же ненавидишь пену.

Руби выглядела точно такой же, как я ее запомнила, точно такой же, как три недели назад, но вдруг стала для меня какой-то чужой, не в себе, в свете костра ее глаза отливали красным.

– Это… – с трудом произнесла я, – это…

Я показала в сторону кега, не в силах заставить себя произнести имя.

– «Пабст», – подсказала Руби. – На вкус как блевотина, знаю. Но не волнуйся, тебе не обязательного его пить.

– Нет, нет. Я не про пиво.

– О, нет! Поездка в автобусе оказалась еще хуже, чем ты написала? Вы правда чуть не разбились? Потерялись на магистрали? Сбили стадо оленей?

Она отвлекала меня, пыталась заставить говорить о чем угодно, только не о том, что я видела только что прямо здесь и сейчас.

Лондон.

Но Лондон не могла наливать себе из кега стакан пива, в этом я была уверена. Это не Лондон болтала с каким-то парнем. Это не Лондон с полосками на рукавах прикрывала рот рукой, пряча смех. Это не ее волосы были неровно отрезаны, еще больше топорщась клочками, чем я помнила, обесцвеченные еще сильнее, чем раньше, и по-прежнему открывающие оба ее уха. Нет. Это не смех Лондон, хотя и похожий на ее, поднимался над костром и эхом раскатывался по яме карьера. Темная ночь и шум вечеринки играли с моим сознанием, огонь костра вызывал галлюцинации. Я единственная, кто тут был не в себе.

Но потом Лондон подняла глаза и встретилась со мной взглядом. Улыбнулась. Это была она, она, и никто другой.

Лондон, которую похоронили два года назад, каким-то образом все еще была жива и стояла прямо передо мной.

Я взглянула на Руби, чтобы услышать подтверждение, но мы больше не были одни и не могли говорить обо всем на свете.

– Пити, – протянула сестра, – следи за рукой.

К нам присоединился Пит. Он тряс рукой, как будто его только что шлепнули, и говорил:

– Парень может и попытаться, верно?

Руби пристально смотрела на него.

– Нет, – сказала она. – Не дважды. Не со мной.

– Но Руби, – вмешалась я, говоря совсем не о Пите и не о том, куда он положил свою руку.

Она поняла. Потому что тоже смотрела на кег. Потом громко, для Пита, ответила мне:

– Ты же знаешь ту девчонку, Лондон? Из школы? – Ее рот произносил слова, но глаза говорили совершенно другое. В них поблескивал красный огонек. Они предупреждали меня не произносить то, что я хотела произнести.

Теперь историей управляла я, могла повернуть ее в любом направлении, в каком вздумается. Спуститься ко дну карьера, метнуться прямиком к костру или подняться выше самых высоких деревьев. История, которую ты выбрал для рассказа, – не всегда та история, в которую ты веришь. Поэтому я тоже громко ответила:

– Да, я знаю ее.

И Руби, успокоившись, улыбнулась, а потом закрыла глаза. И вдруг вид у нее сделался усталый, она слегка пошатнулась, как будто ей срочно нужно присесть. Пит вытянул руку, несмотря на то что мог снова получить по ней – вдруг Руби решит опереться на него. Но она быстро встряхнула головой и открыла глаза. Зеленые, как я помнила, по ним, ярким и пронзительным, ее узнавали. И сказала:

– Так я и подумала. Вы вместе ходили на французский, верно?

– Верно, – слабым голосом подтвердила я.

– Пива хочешь? – спросил Пит.

– Хлоя не пьет, – огрызнулась Руби, заставляя его замолчать.

Она подошла ближе. Ее руки снова обвились вокруг меня: локти, запястья, пальцы повисли на моей шее, чтобы не отпускать. Сестра могла бы закрыть мой рот ладонью, но в этом не было необходимости: я не собиралась ничего говорить.

Она прижала меня к себе и, клянусь, выдохнула слова в мои волосы:

– Видишь, Хло? Всё опять по-прежнему.

И – вдруг, без всяких объяснений тайн неизвестных уголков вселенной – все просто стало опять по-прежнему, хоть я и понятия не имела, каким образом.

Смотрите сами: Лондон была там, как будто все вернулось на круги своя. Как будто ничего и не было. В точности как сказала Руби.

5

Лондон не знала

Лондон не знала, что должна была быть мертвой. Иначе не смеялась бы так громко, широко открыв рот, так свободно. Девчонка из могилы не стала бы опрокидывать в себя «Пабст», наплевав на то, какой у него вкус, не улыбалась бы пьяной улыбкой, когда пиво стекало по ее подбородку.

Она выглядела счастливой, я ни разу не видела ее такой. Лондон стояла рядом с костром с тремя другими девчонками. Ее кожа светилась, хотя, наверное, это было из-за пламени, потому что те три девчонки тоже светились. Мы все светились. Она была такой же живой, как и я.

– Думаю, я… – начала было я, – думаю, она…

Но Руби не дала мне закончить.

– Хочешь пить? – спросила она, давая понять, что мы обсудим всё позже. – Я принесу тебе воды. Пити, пригляди за моей младшей сестренкой и не позволяй ей близко подходить к огню, ладно?

Он кивнул, и Руби словно испарилась. Вот она была здесь, идя через гравий в своих высоких ботинках, и вот ее нет, сарафан растворился в ночи.

Именно такой я ее и помнила.

– Мне нужно сесть, – сказала я.

Пит сразу же подскочил ко мне и отвел к откосу, покрытому щебнем. Он согласился позаботиться обо мне не без корысти – явно рассчитывал, что будет вознагражден Руби (что вряд ли), рисовал себе эту награду, пока помогал мне сесть, снова и снова прокручивал эту картинку в своей голове. Это так затянуло его, что когда Пит протянул руку, чтобы погладить меня по голове, то промахнулся и толкнул меня в грудь.

Прощай, награда.

– Блин, – сказал он, – я только что ударил тебя в сиськи?

Да, но я не собиралась признавать этот факт.

– Не волнуйся, – услышала я собственный голос. Мои глаза по-прежнему были прикованы к костру.

– Ты в порядке? Уверена? Тебе не больно? – Его голос был полон подобострастного сожаления, как будто он только что переехал моего щенка, но на самом деле тревожился Пит исключительно из-за Руби.

Руби, которая убила бы его, лишь подумав, что он мог бы обидеть меня, и плевать ей на все, что между ними было. Руби, которая примотала бы его скотчем к дереву, спустила бы штаны к лодыжкам и оставила бы на растерзание лесным существам. Енотам и скунсам, черным медведям, обитавшим в горах, и другим животным с острыми когтями и пропитанными бешенством зубами, которые выходят только по ночам.

Пит, должно быть, все это понимал. И готова поспорить, решил, что если переманит меня на свою сторону, то получит второй шанс с Руби. Так было всегда: все они считали, что путь к сердцу Руби лежит через ее маленькую сестру – вот как я получила свой самый первый iPod. Но ни разу в жизни не замолвила словечка ни за одного из ее поклонников. Это все равно бы не сработало. В сердце Руби место было только для меня одной.

Я поняла, что Пит наблюдал за мной.

– Ты так сильно похожа на нее… особенно с такой прической, – сказал он. Ему не следовало этого говорить, мы оба это понимали, и Пит по-быстрому сменил тему: – Джона ее не заслуживает, понимаешь? И как только ему так повезло?

Тогда я впервые услышала про Джону. Очевидно, у моей сестры появился новый бойфренд.

Пит с хмурым видом продолжал говорить:

– Только успел переехать в наш город, так сразу же прибрал к рукам мою девочку, и… – Он резко умолк. – Не говори ей, что я назвал ее «моей» девочкой. Я знаю, что это не так.

Я пожала плечами.

– Она ничья.

Пит не стал спорить. Я снова перевела взгляд на костер. На девушку рядом с ним. На Лондон.

– Ты видишь ее? – спросила я у Пита. Руби не было, чтобы запретить мне. Она сама ушла.

Костер был построен из ветвей деревьев, выставленных пирамидой над горячим пламенем, которым рано или поздно суждено было рухнуть. Вокруг него собрался народ. Я узнала кое-кого с того времени, когда еще жила в городке до лета после восьмого класса и начала старшей школы.

Имена всплывали, выскакивали в памяти. Дэмиен такой-то. Аша такая-то. Ванесса как-ее-там. Эллисон и Элисон. Кэт и Кейт. И конечно, Лондон Хейз.

Я указала на нее пальцем, чтобы не произносить имя вслух.

– Вон ту, с полосками.

Полоски на ее рукавах были горизонтальными, черно-белыми. Как на тюремных робах.

Пит выгнул шею, чтобы присмотреться.

– Та девчонка по имени Лондон? Ну да… а что с ней?

– Ты видишь ее?

– Э-э-э, да.

– Ты видишь ее? Скажи мне, что видишь.

– Елы-палы, я только что сказал, что вижу ее. Вот она.

Пит по-прежнему стоял. Надо мной разговаривала его голова. На ней возвышались холмы гравия, словно горы блестящего черного угля. А над ними вздымались настоящие горы, Катскилл, нечеткие и мерцающие в ночи, словно помехи на экране телевизора.

На этом месте была строительная площадка. Здесь планировали что-то построить, именно на этом участке гравия, где я сидела; были готовы чертежи и рассчитаны размеры комнат, намечены дороги. Здесь, в ночи, я ощущала, что могло бы быть тут. Стены, полы и окна обретали форму, опускалась крыша, автоматические двери автоматически закрывались.

Может, предполагалось, что тут будет какой-нибудь огромный магазин типа «Таргет». Или отель типа «Рэдиссон».

Это место существовало в каком-то другом временном отрезке, где Лондон лежала в своем гробу. Сосредоточившись, я могла почувствовать, как меня топчут ногами, как люди в этой другой реальности ходят по этому самому месту, не догадываясь, насколько они близки к тому, чтобы стать ничем. Женщина вонзала каблуки в мою печень. Дети катались по асфальтовой дороге, выделывая трюки на бордюрах. Мужчина вез свой чемодан по моим ребрам. Их жизни бросили в крематорий, чтобы у меня была моя.

Пит наклонился ко мне. Он собирался что-то сказать, но я не могла сконцентрироваться.

Там, вдали, смех. Там, вдали, музыка. Там, вдали, огонь, свет и все, что я оставила, переехав в Пенсильванию. Я могла бы пойти на свет, на смех, на музыку – могла бы отыскать Руби, и все стало бы хорошо. Но вдруг, повернувшись, я все равно увидела бы Лондон? Что тогда?

Может, она вот-вот рассыплется на части? Может, я досчитаю до десяти, посмотрю на костер и увижу, как порыв воздуха превращает ее в туман? Или моргну и увижу, что на том самом месте, где были ее кости, вытягиваются стволы деревьев?

Потому что девочки не могут возвращаться из мертвых. Ни здесь и нигде. В любую секунду мы могли увидеть, как…

Пит наклонился ко мне уже совсем близко, его холодная влажная рука схватила меня за коленку. Неуклюже толкнув ее, он спросил:

– Серьезно, ребенок, с тобой все нормально?

– Ты нарываешься на неприятности, Пит, – произнес чей-то голос. Голос девушки. Она подошла к нам, и отражения от полосок на ее одежде в свете костра запрыгали по всей ее коже.

– Ты же знаешь, что это сестра Руби, да? – спросила Лондон, и потом добавила: – Как дела, Хлоя?

Я ничего не ответила. Потому что это шок, когда мертвая девчонка произносит твое имя. Как будто в тебя бросили кирпичом, и он разбил окно твоей спальни.

Свет шел из-за ее спины, оставляя лицо в тени.

– Помочь тебе подняться? – спросила Лондон, вытянув руку и помахав ладонью перед моим лицом. Так близко, что я могла сосчитать все пять ногтей на ее пальцах. Я видела их даже в темноте.

Наши взгляды встретились. (Ее глаза смотрели на половинку луны.)

Она криво улыбнулась. (Из ее губ словно выкачали весь цвет.)

Я отвела глаза.

– Не прикасайся ко мне, – услышала я собственный голос. – Со мной все в порядке.

– Ты не выглядишь так, как будто с тобой все в порядке, – сказала она.

«А ты не выглядишь мертвой», – не сказала я.

– Пусть она тебе поможет, – сказал Пит.

Значит, он тоже видел и слышал ее.

Рука по-прежнему маячила перед моим лицом, шевеля пальцами. Ее ногти были выкрашены в разные цвета. Три были черными, как если бы их оставили гнить в земле. Но еще три были покрашены в мадженту. А остальные – в желтый. Как будто их красили наугад.

Я схватилась за ее руку. Ее теплую, живую руку. Она схватилась за меня. Воздух не хлестнул по коже, как если бы моя рука прошла сквозь ее; я не упала лицом на гравий и не лежала, выплевывая камешки. Мои пальцы определенно за что-то держались. И оно, используя свой вес, помогло мне подняться.

Она не была призраком. Остальные тоже ее видели. К ней можно было прикоснуться; она говорила цельными предложениями; от нее несло, но не могильными червями, а обычным плохим пивом. Не было ни дыма, ни зеркал. Если Руби каким-то образом сделала это, то фокус действительно удался, и не только со мной, но со всеми, кто тут находился.

Руби появилась, как только я встала на ноги. Она подошла ко мне, чтобы я могла прислониться к ней, как будто все время была рядом и всегда будет. Ветер играл ее волосами, разбрасывая их по ее голым плечам. Губы были накрашены фирменной помадой, ровно и аккуратно. В ее глазах сверкали ночные звезды, как будто она взяла их прямо с неба, ну или так казалось. Даже светлячки слетелись, чтобы одолжить ей свой свет, порхая вокруг нее.

Я была не единственной, кто таращился на нее.

– Привет, – сказал Пит.

– Привет, Руби, – робко произнесла Лондон, мельком взглянув на меня, словно не зная, разрешено ли ей здороваться с моей сестрой.

– Это заняло целую вечность, прости, Хло, – сказала она и протянула мне бутылку с водой, а потом внимательно следила за тем, как я открутила крышку и сделала большой глоток.

Когда я закончила пить, Руби взяла мои руки в свои, чтобы все видели. А потом сказала, изображая, как будто говорит в микрофон, спрятанный в ее платье:

– Лондон, как ты? Моя сестра интересуется. Скажи ей. Скажи ей, как ты.

Я интересовалась? Хотя да, мне было интересно. Руби знала, что я сгорала от любопытства.

Лондон странно посмотрела на Руби. Потом повернулась и так же странно посмотрела на меня, понимая, что я могла спросить об этом у нее сама.

– Спасибо, у меня все хорошо. – Но ее голос дрожал, как будто она не была уверена. Как будто Руби могла сказать, что у нее все плохо, и ей пришлось бы изменить своей ответ.

– Видишь? – сказала мне сестра. А потом обратилась к Лондон, и ее голос изменился: – Что ты делаешь здесь, с Хлоей? Что случилось с кегом?

– Пиво кончилось, – ответила Лондон.

– Проклятье, – пробурчал Пит за нашими спинами.

Лондон переминалась с ноги на ногу.

– Я должна вернуться к костру, – сказала она, делая шаг в сторону своих друзей.

– Должна ли? – спросила Руби, глядя на нее в упор. Ее взгляд превратился в две шпаги, нацеленные на Лондон.

Я прямо видела, как они пронзают ее. Видела, как вздрогнула Лондон, а потом, в последний раз попытавшись защититься, сказала:

– Я сказала им, что скоро вернусь.

– Неужели? – спросила Руби. Она всецело владела этим разговором, подбрасывая его, словно мячик, вверх, перекидывая с ладони на ладонь.

Лондон наморщила лоб. Положила руку на голову, раздумывая. Светлячки были похожи на пьяных, их беспорядочные огоньки стремительно снижались к земле.

– Я не знаю, – слабым голосом вымолвила Лондон. – Я не помню.

Что-то происходило здесь, между этой девушкой, вернувшейся к жизни, и моей сестрой, которая, возможно, приложила руку к ее воскрешению, но я никак не могла понять, что именно.

– Эй, – окликнул нас Пит, глухой ко всему миру, как обычно, – тут что, все, кроме меня, под кайфом?

Руби отвела взгляд от Лондон.

– Да, все, кроме тебя.

Пит, раздавленный этим ответом, опустил глаза. Его так легко было обидеть.

– Ох, Пити, – смягчившись, сказала Руби, – иди сюда.

Она притянула его в объятия, длившиеся несколько секунд. Когда моя сестра отстранилась от него, Пит, похоже, успокоился, все еще поглощенный этим моментом и близостью Руби, и, казалось, он вот-вот рухнет. И тут Руби решила добить его.

– У меня осталась одна доза, – сладким голосом сказала она. – Но предупреждаю тебя, Пит… Пити, посмотри на меня, чтобы я могла говорить с тобой… предупреждаю тебя… ты еще никогда такого не пробовал. Ты можешь не понять, где находишься, когда придешь в себя. Можешь потерять голову.

Он клюнул на ее удочку.

– Ты не хочешь? – спросил он. – Уверена?

Она кивнула.

Глаза Пита расширились от предвкушения, когда Руби сунула руку в один из маленьких кармашков своего сарафана. Они были треугольной формы, чисто декоративные. В них могла поместиться пластинка жвачки, сложенная пополам, ну или ключ, маленький ключ для маленького замка. Но моя сестра неторопливо рылась в этом кармашке, как будто то, что она обещала Питу, упало куда-то глубоко вдоль ее ноги.

И вдруг она вытащила руку, сжимая сокровище в кулаке.

– Думаю, ты можешь это взять, – сказала Руби Питу.

– Круто, – ответил Пит, хотя и понимал, что это мог быть всего лишь катышек с платья.

Руби прижала кулак к груди, как будто раздумывала, не оставить ли спрятанное внутри себе. Но потом улыбнулась.

– Ладно, Пит. Вот, держи.

Он открыл рот и высунул влажный розовый язык. Руби, стараясь не задеть язык, положила на него «таблетку» и приказала закрыть рот. Пит сделал, как велено, и проглотил. Потом немного подышал и сглотнул снова.

Он был таким доверчивым, таким простодушным с моей сестрой. Пит был готов сделать все, что она ни попросит, всегда. Он единственный был здесь самим собой.

– На вкус как… мел, – сказал он. – Что это?

– Сам увидишь, – пропела Руби. – Иди туда, Пити, – она показывала на ржавый бульдозер, стоявший вдалеке от костра, его едва освещал свет пляшущего пламени, – закинь голову и закрой глаза. Подожди немного. Думай о чем-нибудь хорошем. Открой глаза. И вот тогда ты увидишь.

– Клево, – сказал Пит и, запинаясь, побрел в темноту, следуя инструкциям моей сестры.

Руби вздохнула.

– Иногда мне приходится отвлекать его.

Я показала на бульдозер.

– С ним все будет в порядке?

– А нам не все равно? – спросила Руби.

– Все равно, – призналась я. – Что ты дала ему?

Она вытащила из своего маленького кармашка оставшуюся фольгу от жевательных конфет.

– Для экстремальных случаев и чрезвычайных ситуаций.

Мы засмеялись над изгнанным к бульдозеру Питом, который будет сидеть там, закрыв глаза, и ждать кайфа, который никогда не наступит. Засмеялись, впитывая в себя темную ночь, полную светлячков и запаха дыма от костра. Зная, что это наша ночь и что я наконец вернулась туда, где должна была быть, мы смеялись и смеялись.

Я не могла остановиться.

Мы смеялись над всеми, кто был в яме карьера. Смеялись над тем, что закончилось пиво. Смеялись над этим шоу, которое Руби устроила к моей первой ночи дома. Смеялись, как раньше, без причины и по тысяче всевозможных причин. Руби и я.

И тут я поняла, что с нами рядом по-прежнему есть кто-то еще, но он молчит. Лондон не смеялась, даже не улыбалась, но она стояла совсем близко, словно хотела, чтобы мы немножко расступились и позволили ей войти в наш маленький круг.

Лондон была словно горячая сердцевина лампочки: если посмотреть прямо на нее, режет глаза. Но даже отвернувшись, я не могла ее не замечать. Она была словно вытравлена на внутренней части моих век, хотела я того или нет.

Руби говорила с ней, спрашивала, не устала ли она, не хочет ли поехать домой.

И вдруг Лондон начала зевать, словно по команде, прикрывая рот рукой.

– Который час? – промямлила она.

– Уже поздно, – ответила Руби. – Очень, очень поздно.

Она произнесла это, даже не посмотрев на часы на своем телефоне. На самом деле, мне кажется, было всего-то часов десять. Казалось, Руби хотела, чтобы Лондон ушла, и, просто пожелав этого, добилась своего.

Глаза у Лондон закрывались. Я гадала, что будет, если она уснет прямо здесь, на гравии под нашими ногами, и проснется ли. Может, это был сон кого-то из нас, и тот, кто очнется утром, увидит всю правду.

– Тебе пора домой, – сказала я, глядя на ее пальцы, торчащие из сандалий, а не на лицо. – Раз ты так устала.

– Да… да, мне пора.

Ночь вдруг стала тихой. Треск костра больше не слышался. Ребята рядом с ним замолчали. Ветер перестал шуршать гравием и завывать в деревьях. Лишь камушки хрустели под ногами. И тут, в этой полнейшей тишине, я услышала вдох и выдох. Услышать ее.

Лондон, живая, дышит: таинственный подарок Руби мне.

– Лон, – сказала Руби, – не волнуйся. Мы отвезем тебя домой.

Моя сестра окинула взглядом тусовку, как будто оценивая, стоит ли она того, чтобы остаться. Я сделала то же самое, стараясь увидеть, что видела она. Но тут мои глаза метнулись в другом направлении, перестав следовать за Руби.

Она не смотрела на другую сторону, не видела фигуру в темноте. В отличие от меня. Я нашла его, даже не пытаясь искать. Руби смотрела мимо него и его друзей и не заметила, как его голова повернулась ко мне, как встретились наши взгляды, сокращая расстояние между нами. По какой-то необъяснимой причине, несмотря на то, что между нами могли поместиться два вагона, той ночью он впервые, по-настоящему, ощутил мое присутствие.

По крайней мере, так мне казалось. Но я была слишком далеко, чтобы понять наверняка.

Зато все парни, стоявшие вдалеке, и девчонки тоже, ощущали присутствие Руби, их взгляды то и дело скользили по ее ногам, спине, изгибу шеи, как будто они ничего не могли с собой поделать. Где бы ни были, что бы ни делали, они смотрели на нее, чтобы проверить, где она и что делает. Но Оуэн относился к ней как к черному блоку цензуры на экране, через который ничего нельзя увидеть, и поэтому ее просто игнорировал. Она стояла рядом со мной, но, я клянусь, он смотрел прямо на меня.

К Лондон никто не проявлял особого интереса. Я не могла определить, что из всего происходящего самое странное.

Тут Руби решила, что уже хватит, и сказала мне об этом надутыми губами и быстрым кивком. Эта вечеринка могла бы длиться всю ночь и стать темой для разговора на все лето. Могла бы – но Руби захотела уйти.

Она повернулась ко всем спиной, и, как только сестра это сделала, я поняла, насколько тут тухло. Пиво кончилось. Над костром поднимался черный шипящий дым. В воздухе висела пыль от гравия. Народ сидел в грязи.

С этой вечеринкой было покончено. Мы пришли посмотреть на других и себя показать, а теперь уходили.

Но только не вдвоем. Похоже, мы забирали с собой и Лондон.

6

Руби уводила нас

Руби уводила нас с вечеринки. Она держала меня за руку и тащила к деревьям. Вторая ее рука сжимала полосатый локоть Лондон, чтобы та следовала за нами. Как только мы вышли на тропинку, сестра отпустила ее, и Лондон, уже сама, шла рядом, покидая своих друзей.

Мы ни с кем не прощались. Просто взяли и ушли с вечеринки и помчались через лес, окружавший карьер. Мы с Руби крепко держались за руки, не отпуская друг друга, ни разу не споткнулись, ни разу не врезались в торчащие ветки, и нам ни разу не попал в глаз светлячок. Мы снова были вместе, вдвоем, если не обращать внимания на девчонку, которая тащилась за нами.

Мы очень быстро вышли к машинам. И так же быстро Руби открыла дверцу машины Пита (он не позаботился запереть ее) и сказала нам устраиваться поудобнее. Мои сумки и чемодан по-прежнему лежали там, где я их оставила, – на заднем сиденье.

– Где твоя машина? – спросила я у Руби.

– Я оставила ее у дома.

Когда она произнесла это слово – «дом» – меня вдруг осенило, что раньше мы никогда не жили в целом доме. Дом стал еще одним сюрпризом этого лета, наряду с девчонкой, которая забиралась на сиденье.

Я села на пассажирское кресло рядом с водителем, свое законное место в машине Руби, неважно, с кем мы ехали и чьей была машина. Через секунду двигатель ожил, и я в шоке повернулась к сестре.

– Ты замкнула провода, чтобы завести машину?

Она странно посмотрела на меня, словно сейчас было не время этому удивляться.

– Я же не какой-нибудь криминальный авторитет. Просто стащила ключи у Пита.

Она рванула с места, до упора выжав газ, и наш автомобиль заносило из стороны в сторону среди припаркованных машин. Мы спускались с горы, из-под колес вылетал гравий, и Руби дерзко вела машину, как раньше, когда она сидела за рулем другой тачки, другим летом, выбрав эту же самую дорогу.

Руби обожала ездить на машине ночью. Она любила, когда ветер развевал наши волосы, и неважно, что потом они страшно путались и ломали зубья наших расчесок. Она любила проезжать под каждый красный сигнал светофора, который встречался на пути. Помню, когда я была маленькой, а сестра еще не сдала экзамен на получение водительского удостоверения, она будила меня среди ночи и тащила в мамину машину, чтобы покататься.

Но дело в том, что мы особо-то никуда не ездили. Мы могли бы отправиться в город и вернуться – говорили, что Таймс-сквер горит огнями всю ночь, в отличие от нашего городка, где почти все магазины закрываются в семь вечера, – но Руби было по кайфу даже просто ездить кругами по нашей деревне. Она увозила нас к поросшим лесом окраинам, обожала узкие, извилистые дороги и крутые горные перевалы, на всей скорости проезжала мосты через водохранилище, а потом, резко развернувшись, гнала обратно. Далеко мы никогда не уезжали. На магистрали была точка, которую она никогда не пересекала. У нее были свои границы, которые она решила не нарушать.

Мы часто ездили по дороге, по которой сейчас уезжали с вечеринки. Я могла бы высунуться в окно, навстречу ветру – упиваться окрестностями, пока Руби проверяла, какую можно выжать скорость, не обращать внимания на слезы от сильного ветра, которые все равно через мгновение высыхали, – и мне снова стало бы девять. Или одиннадцать. Или даже четырнадцать.

Только вот не стало бы.

Потому что с нами в машине висело нечто холодное, что нельзя выразить словами. Я бы хотела, чтобы это лето было в точности таким, как раньше, но оно было совершенно другим, и никакой ветер, обдувающий мое лицо, не в силах этого изменить.

Примерно каждую милю я украдкой бросала взгляд на Лондон, замечая то, что никогда не замечала раньше, когда она была живой в первый раз.

У нее были длинные руки, очень длинные, и, наверное, она была выше, чем мне помнилось, или просто выросла.

Она все время ерзала, не могла сидеть спокойно на месте.

А потом она уснула, положив щеку на мой чемодан, и у нее изо рта вытекла слюна. Вид у Лондон был совершенно невинный.

– Она, ну, ты знаешь… в порядке? – спросила я.

Я не могла найти слов, чтобы описать, кем она была. Не могла понять, как лучше спросить.

Руби щелкнула языком.

– Настолько, насколько от нее можно ожидать, наверное. В смысле, как думаешь, как бы ты себя чувствовала, вернувшись из… – Сестра, резко умолкнув, с напряжением посмотрела в зеркало заднего вида. – С ней все отлично.

– А как, ты считаешь…

– Да, я считаю, нам нужно заехать за ло-мейн, когда мы высадим ее, – ответила Руби, в равной степени себе и мне. – Огромную коробку, с палочками для меня и вилкой для тебя. Они всегда забывали про вилку. Только… «Вок-н-Ролл», наверное, уже будет закрыт, да?

Она взглянула на меня.

– Я не помню, когда они закрываются.

– Поговорим про ло-мейн позже, Хло, – сказала сестра таким тоном, как будто это я предложила поехать за ним. – Я не хочу, чтобы она что-нибудь подумала.

– Она же спит, – ответила я. – Посмотри на нее. В отключке.

– Во сне все равно можно все слышать. Стены сна очень тонкие, голоса легко проникают сквозь них. Вот, например, я говорила с тобой через мамин живот, рассказывала тебе о себе, чтобы ты узнала меня. Я делала это каждый день. А потом ты родилась и полюбила меня больше ее. То же самое.

– Но я ничего такого не помню.

– Помнишь, где-то глубоко.

Пока я наблюдала за Лондон, она снова начала ерзать, словно в моих глазах были маленькие острые иголки, которые царапали ее. Потом она вдруг села, наши взгляды встретились, и я подумала, что, может, ей и правда был слышен весь наш разговор.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я Лондон. – Не слишком много выпила?

– С ней все в порядке, я же сказала тебе, – ответила за нее моя сестра. – Оставь ее в покое.

Я думала, что мы направляемся прямиком в центр города и потом отвезем домой Лондон, но Руби, резко повернув налево, на мост, выехала на совершенно неожиданную дорогу.

– Где ты живешь, Лондон? – спросила я.

– Я не… я… это… э-э-э… – Она умолкла.

Неужели девчонка настолько пьяна, что даже не может вспомнить, где живет?

– Я знаю, куда ее везти, – сказала Руби.

Она вела себя с Лондон как курица-наседка, словно мы должны ходить вокруг нее на цыпочках, хотя раньше Руби заботилась исключительно обо мне.

Мы проехали совсем немного, когда Руби вдруг остановила машину. Но не рядом с каким-нибудь домом, а на темном отрезке дороги, идущей вдоль густых зарослей деревьев. Я знала, где именно мы были, но не хотела говорить.

Оказалось, Лондон жила не так уж далеко от того места, где она умерла. Как раз за этой лесной чащей скрывалось водохранилище. Подозревала ли она об этом? Помнила ли?

Руби повернулась, чтобы посмотреть на Лондон.

– Здесь пойдет? – спросила она.

Лондон открыла рот и тут же закрыла. Может, все-таки она о чем-то догадывалась. Может, она все помнила, но не знала, помнила ли я.

– Я спросила, ты хочешь выйти здесь? – повторила Руби.

– Да, тут пойдет, – ответила Лондон. По ее лицу с отсутствующим выражением ничего нельзя было прочитать. – Дальше я дойду пешком.

Над нами висела какая-то недосказанность, но прежде чем я успела спросить, что происходит, Лондон соскользнула с заднего сиденья, дверца за мной распахнулась и тут же захлопнулась. На секунду задержавшись на асфальте, она в нерешительности повертелась, словно не знала, где ее дом. Одна ее нога была босой – наверное, Лондон, из-за того что торопилась выйти, потеряла сандалию, но казалось, даже не собиралась искать ее.

Я повернулась к сестре.

– Может, нам лучше отвезти ее прямо к дому?

– Не, – ответила Руби. – Лондон хочет пройтись пешком. Здесь недалеко.

Лондон кивнула и отозвалась эхом:

– Здесь недалеко. Вон там. – Она показывала куда-то в темноту ночи, и, может, там действительно был проезд, мне не было видно. Может, она предпочитала, чтобы ее высаживали посреди дороги, потому что не хотела тревожить своих родителей.

– Но как же твоя сандалия? – окликнула я Лондон.

Она пожала плечами и пошла.

Я пребывала в полнейшем недоумении. Часть меня до сих пор ждала, что Лондон исчезнет в облачке дыма, оставив после себя сандалию, полосатую футболку и мелочь из карманов, а потом моя сестра переедет все это на машине.

Но Руби лишь помахала ей рукой, и мы поехали.

– Ты бы не позволила, чтобы я шла до дома пешком в одной туфле, – сказала я.

– Ты это ты, – ответила сестра. – А она это она.

Я развернулась на сиденье, чтобы посмотреть вслед Лондон, но темнота уже проглотила ее.

– Забудь про ло-мейн, – сказала Руби, как будто я только что спросила о нем. – Прежде чем мы приедем домой, мне нужно сказать тебе две вещи.

Она уезжала от города, от меблированных комнат в «Миллстрим Апартментс», где жила раньше, от «Вок-н-Ролл», где хотела купить нам ужин. Она ехала по дороге, по которой мы обычно не ездили.

– Первая: Джона абсолютно безобиден, даже если шумит своей циркулярной пилой. Это так, на случай, если тебя разбудит ее звук.

– Циркулярной пилой?

Сестра кивнула.

– А Джона… он твой новый парень?

– Так он себя называет.

– И ты типа… живешь с ним?

Может, другие люди и съезжаются со своими парнями или девушками, но за все годы, что я знала Руби, то есть за всю мою жизнь, она никогда ни с кем не жила. Иначе парень мог бы подумать, что имеет на нее права. Жаря тосты в одной кухне, было бы сложнее морочить ему голову, отталкивать его, возвращать, отталкивать снова.

– Конечно, я живу с ним, – сказала она. – По сути, это его дом.

Я переваривала услышанное.

– Это все, что ты хотела мне сказать?

Руби тарабанила пальцами по рулю. У нее были блестящие, идеальной формы ногти, и им не нужен был никакой лак, чтобы сиять ярче лунного света.

– Нет, – ответила сестра. – Есть еще кое-что.

Она с такой силой вдавила педаль газа в пол, как будто хотела, чтобы мотор машины Пита взорвался и нам пришлось ехать в клубах черного дыма.

– Ты доверяешь мне? – спросила она, перекрикивая свист ветра.

Я доверяла ей всегда, слепо, на всю жизнь. Руби и раньше задавала мне этот вопрос, например когда поднимала меня за пальцы и делала вид, что сейчас бросит в озеро Купер, но не отпускала, потому что обещала этого не делать. Я доверяла ей тогда и доверяла сейчас.

Я доверяла ей, хотя и проделала весь этот путь из Пенсильвании, а она даже не удосужилась встретить меня на автобусной остановке. Я доверяла ей, хотя сегодня она показала мне ходячую мертвую девчонку, как будто это какой-то пустяк. Я доверяла ей, и меня не нужно было спрашивать об этом.

– Ты доверишь мне свою жизнь? – спросила она.

Дорога перед нами скрывалась в абсолютной темноте, потому что Руби выключила фары, но скорость не снизила.

– Руби, что ты делаешь? Включи фары!

– Так ты доверяешь мне, доверяешь? Закрой глаза.

– Только если ты включишь фары.

– Закрой глаза, и я их включу.

Я закрыла глаза, и тут же возникло такое ощущение, словно мы несемся по дороге сквозь время. Мимо нас пролетали века, и если бы я выглянула в окошко, то могла бы увидеть собственное будущее, детей, которых родили дети моих детей и которые, одетые в тонкую, похожую на татуировки, одежду своей космической эры, эры солнечных панелей, позабыли о своих корнях.

Машина продолжала мчаться вперед. Деревья расступались перед нами. Горы раздвигались. Не было ни разделительных полос, ни встречных машин – ничего не могло встать у нас на пути.

Наверное, я вернулась в городок, только чтобы погибнуть в ужасной аварии, как та девчонка, которую впечатало в дерево, когда я училась в начальной школе, и все жители нашего городка несли цветы к этому дереву, клали под него мягкие игрушки, черепах, потому что, похоже, ей нравились черепахи. И у нас с Руби было бы собственное дерево, но что принесли бы туда люди? Какие мягкие игрушки хранили бы память о нас?

Мне не суждено было узнать.

Машина остановилась, мотор заглох, ветер стих. Я осторожно открыла глаза.

Руби сидела с широкой улыбкой.

– Ты доверяешь мне, – прошептала она.

Свет из дома осветил ее лицо. У нее появилось еще больше веснушек – как минимум на три больше.

Сам дом, из бледной древесины, непокрашенный, стоял чуть поодаль от дороги. Это был дом, где она сейчас жила, где предстояло теперь жить мне, нам вместе.

Руби убрала с моего лица взъерошенные ветром волосы и аккуратно заправила их мне за уши. Триумфально взглянув на меня, с раскрасневшимися после гонки щеками, она отстранилась и сказала:

– А вот и то, о чем я еще хотела тебе сказать. Давай посмотри.

Я смотрела – на дом. Но сестра говорила не про дом. А про то, что находилось за ним.

То, что разливалось на тысячи миль, уничтожало наши деревья, стирало горы, рассеивалось в ночи, и нельзя было понять, где оно кончалось, если кончалось вообще. Бесформенное, безразмерное нечто, которое вдохнуло, когда я посмотрела на него, и выдохнуло, когда я отвела глаза. Я старалась держаться от него подальше. Я убежала от него. Но вот оно, на расстоянии вытянутой руки, мерцает в свете фар. Водохранилище.

То самое, которое я так и не переплыла.

7

Олив находился здесь

Олив находился здесь, прямо за холмом. Там, за двухполосной дорогой, за стеной из деревьев, его жители, привлеченные светом фар, стояли и наблюдали.

Может, когда-то Руби и говорила мне все это, чтобы хорошенько припугнуть, но сейчас я знала, что они там. Я ощущала их.

Я знала, что они там, точно так же, как знала, что промокну под дождем, если не взяла зонтик. Глубоко на дне водохранилища, под водой, куда никому не пришло бы в голову заглядывать, был другой городок, и люди, когда-то гулявшие по его улицам, теперь бродили по тому, что от них осталось.

Моей сестре уже не нужно было ничего говорить. Выдумывать истории – я могла делать это сама. Например, прямо сейчас – представляя себе их, жителей Олив, всплывающих на поверхность под покровом ночи.

Они ждали глубокой ночи, чтобы подглядывать за нами. Интересно, сколько их сегодня? Может, они выстроили цепь со дна, цепляясь перепончатыми пальцами за запястья друг друга, и самый легкий смог подняться к поверхности, вынырнуть из воды, хватая ртом воздух, и разглядеть машину Пита?

Я задумалась о том, знали ли они, чья это машина. Заметили ли они ее, а рядом с ней – меня?

Опустился ли после этого наблюдающий, чтобы рассказать остальным? Стали ли они перешептываться, передавая из одного заложенного уха в другое, как в игре в «глухой телефон», слова: «Она вернулась. Она снова дома»?

Водохранилище ничуть не изменилось за то время, пока меня не было. Оно существовало уже лет сто, а города, затопленные им, и того больше. Оно было здесь еще до того, как я появилась на свет. До того, как моя сестра появилась на свет, до того, как наша мать появилась на свет, до того, как мать нашей матери, которую я никогда не видела, появилась на свет. Это водохранилище было здесь еще до того, как на этой земле появился кто-то похожий на нас.

И они хотели, чтобы мы знали. Это слышалось в ветре, порывы которого поднимались от воды и обрушивались на нас. В ветре, который врывался в наши окна, холодные руки которого сжимали наши шеи, а ледяные пальцы – залезали под наши рубашки.

Я обернулась к Руби. Она позволяла ветру, дующему с водохранилища, касаться себя везде, где ему вздумается, и ничего не делала. Сестра смотрела на воду, но без всякого страха.

Она была муравьем перед медведем. Девчонкой перед несущейся на нее фурой. И все равно сестра вела себя как ни в чем не бывало. Это было второе по глубине водохранилище штата, но она, в отличие от многих, кто смотрел на него, не выказывала никакого благоговейного трепета. Она не вздыхала и не говорила, что это сокровище. Она вела себя так, словно это вызов. Как будто ждала, кто из них первый отведет глаза. Руби смотрела на него так, как будто в засуху оно высохнет, а она будет радостно шлепать по оставшейся от него слякоти.

У меня возникло ощущение, что вот-вот что-то произойдет, и тут Руби отвернулась.

– Вот о чем я хотела тебе рассказать, – сказала она, как будто мы не прерывали наш разговор. – О водохранилище. О том, как оно близко.

– Можно дойти до него пешком, – сказала я.

Когда мы жили в центре города, до водохранилища нужно было ехать минут десять; а потом нам приходилось прятать машину в каком-нибудь укромном месте и идти пешком через лес. Но этот новый дом, где теперь жила Руби, был построен настолько близко к воде, насколько это позволял закон о городской границе. Водохранилище и земля вокруг него все-таки принадлежали Нью-Йорку, хотя городские власти не особо за всем этим следили. В отличие от Руби.

– Это только так кажется, – сказала она. – Чтобы дойти до него, тебе придется перейти дорогу, просто отсюда не видно. В заборе есть дырка, и я знаю маленькую тропинку через камни, но… – Тут она вдруг стала серьезной. Ее руки, обхватившие мои запястья, вдруг стали холодными, кожа – ледяной, как ветер. – Но, Хло, не ходи туда. Просто не ходи, и все.

– Ладно, – ответила я.

– Обещаешь?

Я кивнула.

– Ты даже близко к нему не подойдешь, – заявила Руби. – Даже близко. А теперь пойдем, покажу тебе дом.

Мы оставили машину Пита там же, где она ее припарковала, в паре дюймах от крутого склона холма. Тема водохранилища была закрыта и похоронена, как и другие масштабные темы, типа матерей, которых избегают, и девчонок, вернувшихся с того света. Эта ночь была полна странностей, не казалось странным одно – то, что мы с сестрой снова вместе. Это казалось естественным.

Мы шли по тропинке из камней, Руби указывала дорогу и говорила: «Смотри, куда идешь, наступай только на камни, их для этого сюда и положили. Нет, на этот не наступай, наступай на вот тот, правильно, на тот камень». Так мы подошли к коротким, низким и большим ступенькам крыльца, а затем и к двери. Она была не покрашена и не заперта, а вместо ручки на ней зияла дырка. И тем не менее сестра широко распахнула ее и пригласила меня внутрь.

В свете нескольких ламп оказалось, что это еще не совсем дом. Вокруг нас шло полным ходом строительство. Полы и стены, собранные из деревянных панелей и обрезков, были готовы лишь наполовину, сверху свисали провода для бог знает чего. И все-таки в комнате стояла мебель: стол и несколько стульев, диванчик для двоих с одной стороны и большой диван с другой. Такое ощущение, что кому-то очень хотелось побыстрее въехать в дом. Или сначала поставили мебель, а потом вокруг нее возвели стены.

Руби ничего не сказала про состояние дома. Она ловко перешагнула яму в полу, показывая, куда мне наступать, чтобы не упасть ненароком, а потом быстро рассказала про первый этаж: кухня справа, большая гостиная слева, ванная по коридору за углом. Дверных проемов было, пожалуй, больше, чем нужно, тем более она упомянула только три комнаты, но когда я спросила, куда ведут остальные двери, Руби улыбнулась и ответила, что иногда нам бывает нужно больше одного выхода.

Джону, нового парня, чьим домом Руби распоряжалась как собственным, мне так и не представили. Сестра лишь сказала, что он где-то тут, но у нее нет настроения его искать, познакомимся завтра. Она попросит его сделать нам завтрак.

Поднявшись по лестнице, с резкими поворотами и без перил, мы оказались на втором этаже, где в дыре в полу, предназначенной для потолочного светильника, сияла полоска света. На месте стен пока стояли только каркасы, но я как будто видела дом насквозь – словно у меня появилось рентгеновское зрение. Узнать, где комната, казалось возможным только пройдя до конца коридора – мы прошли до конца одного, и там не было ничего, мы прошли до конца другого, и там оказалась дверь.

– Это твоя комната, – сказала Руби.

Я подошла к двери, но не стала ее открывать, потому что она была лишь прислонена к косяку, не навешенная на петли. Достаточно было легонько толкнуть, и дверь могла опрокинуться.

И сейчас, впервые за весь вечер, Руби высказалась по поводу состояния дома. Может быть, ее обеспокоила моя реакция.

– Джона построит настоящий шедевр, – сказала она. – Точно тебе говорю. Но на это нужно время. Правда, я твердила ему, постоянно твердила: «Моей сестре нужна собственная комната». И он ее сделал. Хотя первым делом ему нужно было, конечно, установить дверь.

– Спасибо, – ответила я. Но сама думала о том, что Джона уже знал обо мне, начав строить эту комнату, хотя никогда прежде меня не видел, а я услышала о нем лишь сегодня вечером.

– Я хотела, чтобы у тебя была своя комната, Хло. Там есть ванная и все такое. И она гораздо больше твоей старой комнаты в «Миллстрим». И там твоя старая кровать и остальная твоя мебель.

Руби приподняла дверь обеими руками и отодвинула ее в сторону, чтобы мы смогли войти. Она рукой показала мне входить первой, а сама двинулась следом, да так близко, что почти наступала мне на пятки.

– Знаю, эта комната совсем не такая, как тот автофургон, в котором ты жила у своего отца, но ты же не уедешь сейчас из-за этого, правда? – поддразнила меня сестра. Она практически прошептала мне это в волосы, так что я не могла видеть улыбки на ее лице – но зато я ее чувствовала. Эту улыбку.

И вдруг Руби попятилась, осторожно, даже робко.

– Ты же не уедешь потому, что теперь все как было… тем летом? До того… как все случилось. Правда, Хло?

Она, конечно, имела в виду Лондон, а никак не таинственного нового парня и недостроенный дом.

– Она жива? – резко выпалила я. – Все ее видят?

– Пит видел ее, ты видела ее, я видела ее, все, кто был на вечеринке, ее видели.

– Значит, она жива.

Руби открыла рот, но молчала. А когда через пару секунд заговорила, то ничего не отрицала:

– Она не привидение, если ты об этом. Мы же не верим в привидения, глупенькая.

– Тогда как? – спросила я.

– Что как?

– Как так получилось, что она жива?

Но Руби вдруг подняла руку, чтобы я больше ничего не говорила, и бросила предупреждающий взгляд на открытую дверь за моим плечом. В коридоре послышались шаги, а потом глухой звук, как будто бросили что-то тяжелое.

Это был Джона?

Руби отправилась проверить, а я осталась стоять и боялась шелохнуться.

Но вот она вернулась из темного коридора, держа в руках зеркало в раме – должно быть, оно упало со стены, но каким-то чудом не разбилось.

– Наверное, у нас тут все-таки есть привидение, – пошутила Руби.

– Это был не Джона?

Она покачала головой.

– Это просто усадка дома.

Руби держала раму зеркалом в мою сторону, и на один короткий миг в нем отразился лишь пустой угол комнаты, без меня – как будто я и была тем самым привидением. Но дело было лишь в угле отражения. Стоило мне переместиться, и меня стало видно в зеркале, как обычно. Сестра опустила его на пол, но осторожно, чтобы оно не треснуло – ведь это к беде, – и спросила меня о том, о чем уже спрашивала:

– Ну, так ты остаешься?

– Да, – ответила я. – Конечно.

Как я могла уехать? Вернувшись, я уже не могла представить себя в каком-то другом месте. Словно мое сознание в буквальном смысле очистили от всех городов, расположенных отсюда до Восьмидесятого шоссе. Все другие места утратили названия. Здесь был дом, потому что тут была Руби.

– Кстати, ты заметила? – спросила она. – Я немного украсила комнату, тебе нравится?

На стенах красовались наши с ней фотографии, прикрепленные кнопками. Мы широко улыбались, надували губы и высовывали цветные языки над розетками. Снова мы, на оконном стекле, прижимались друг другу лицами, нос к носу, щека к щеке, наши глаза озорно блестели. Ближе к потолку был снимок, где я сидела у Руби на коленках, мне на нем было уже двенадцать лет. Над выключателем мы сидели в ее белой машине, нацепив солнечные очки, в линзах которых отражалось слепящее жгучее солнце. На этих фотографиях не было ни единого мальчишки. И, само собой разумеется, нашей матери.

Последние фотографии были сделаны тем летом, когда мне исполнилось четырнадцать. Например, вот мы прохлаждались в нашей квартирке в «Миллстрим», Руби сидела на краю подоконника с пятном грязи в виде ромба на носу, я в центре, вся в пятнышках грязи, готовая вот-вот забрызгать ее.

Это был последний снимок. На стене отсутствовали те два года, что мы провели вдали друг от друга – это время не было запечатлено ни на фотографиях, ни на пленках. Но мы обе промолчали об этом.

– Очень здорово! – ответила я. – Классные фотографии.

– Принесем твой чемодан попозже, – сказала Руби.

Вдруг я вспомнила, что хотела кое-что проверить. Меня, как магнитом, притянуло к окну. Комната, которую сестра попросила сделать для меня, находилась в передней части дома, из окна открывался вид лишь на подъездную дорожку. Но в какой бы точке комнаты я ни стояла, водохранилище увидеть не могла. А значит, и оно не могло увидеть меня.

Это был ответ на мой вопрос.

– А ты покажешь мне твою комнату? – спросила я сестру.

Она кивнула и повела меня за собой.

«Коридор» до комнаты Руби представлял собой листы фанеры, выложенные из одного конца дома в другой. Посмотрев вниз, я увидела первый этаж. Идти по ним было как по трапеции в темном цирке, когда все уже ушли домой и захватили с собой сетку, так что если ты упадешь, то прямо на твердый пол внизу.

Руби балансировала на листах, не глядя вниз. Она не опиралась на стенку, чтобы сохранить равновесие. Так мы оказались в ее комнате. Повсюду была разбросана ее одежда, в центре стоял стул, на котором лежали только солнечные очки, а ящики комода были доверху забиты ее вещами. Они были в точности как их хозяйка – взрывоопасными, разноцветными, и невозможно было просто взять и переступить через них, потому что они была повсюду.

Сама по себе комната была маленькой, но зато кровать – огромной, с четырьмя столбиками и перекладинами для балдахина, хотя пока на них висели лишь несколько футболок и длинная цветастая юбка. Кровать была высокой, казалось, что без стремянки туда не забраться, но я не увидела никакой стремянки и представила себе, как Руби прыгает на стул с очками, а потом, сделав сальто в воздухе, приземляется на матрас. Она бы точно так делала – мы бы обе так делали, будь это наша кровать.

Я подошла к ее стороне, где на смятых простынях лежали ночная рубашка, коротенькая и усыпанная кроваво-красными божьими коровками, и белый носок.

На верхней части носка шариковой ручкой было нацарапано:

шоколадные шарики средство для мытья посуды

птичий корм тампоны

сыр «косичкой» – побольше

Список покупок. Она всегда составляла их в самых неожиданных местах.

Я обошла кровать и встала у другой стороны кровати, где, похоже, спал этот ее новый парень.

Судя по всему, он жил в этой же комнате: тут были и его вещи. На комоде лежал мужской кошелек и большая связка почерневших от грязи ключей. На спинке стула висели рабочие штаны, с кучей карманов на брючинах. Зачем кому-то вообще столько карманов? Но, видимо, Джоне, ее парню, они были нужны. На полу валялись его боксеры. Простыни на его стороне кровати были смяты.

Мне было не по себе представлять его здесь, как он спит на этой высокой кровати рядом с моей сестрой. Думать о том, как какой-то парень, которого я никогда не встречала, снимает перед ней штаны и кладет свою голову на подушку рядом с ее головой.

Я отвернулась от кровати и снова окинула взглядом комнату.

– Ты какая-то тихая, – сказала Руби. – Что ты ищешь?

– Ничего. Я не знаю.

То, что я пыталась найти, казалось бредом даже мне. Произошло нечто волшебное – Лондон была тому живым доказательством – и, наверное, я подумала, что обнаружу какие-то свидетельства этого в комнате сестры. Может, Руби выронила что-то из кармана. Она бывала ужасной растяпой.

Как вдруг бы стоило мне поднять ступню, я нашла бы под ней объяснение всему.

Я заметила в спальне Руби два огромных окна. И выходили они на задний двор, на водохранилище. Сейчас была ночь, окна были темные, но на них не было ни штор, ни жалюзей, и когда солнце всходило, отсюда открывался прекрасный вид на воду.

– Сегодня ты будешь спать здесь, – объявила сестра. – Со мной. Но с той стороны, которая ближе к стене, а не к окнам.

То есть на стороне Джоны. Сказав это, Руби хлопнула в ладоши – это решено, хоть бойфренд пока не в курсе, но зачем нам говорить ему об этом?

Это было решено, а вскоре и случилось – моя первая ночь под крышей нового дома сестры. Мы делили подушки, и она была так близко, что ее локоть упирался мне в бок, а коленка ударила локоть. Мы снова были друг у друга, ничто и никто не мог встать между нами.

Все было так, как оно должно быть, – за исключением одного.

Девчонки у кега, которую мы высадили посреди дороги.

Мертвой девочки, которая больше не была мертвой.

И это не давало мне покоя.

Пока меня не было, ее каким-то чудом вернули к жизни, накачали воздухом, чтобы она снова могла дышать, как мы. Моя сестра была связана с ней – а значит, и я тоже.

Лондон вернулась, как и я, – но вот только она-то не должна была возвращаться.

– Тебе удобно, Хло? – раздался голос Руби с другой стороны кровати, словно она знала, чье лицо висело у меня перед глазами.

– Да, Руби, – ответила я со своей стороны.

– Тогда спокойной ночи, – сказала она, почти выдавила из себя, словно в ее горле застрял сухой шершавый комок. Словно мое присутствие, здесь и сейчас, вызвало у нее шквал эмоций.

Я ждала, что она скажет еще что-нибудь, но сестра молчала. Руби лежала ко мне спиной, но через какое-то время ее рука похлопала мою руку, как будто она хотела убедиться, что я еще здесь. Я похлопала ее в ответ.

А потом мы обе уснули, и моя первая ночь дома постепенно превратилась в день.

8

Руби скользнула

Руби сползла во сне на мою сторону кровати и не шевелилась, хотя я изо всех сил старалась ее разбудить. Уже было утро, я проснулась куда позже обычного, но Руби продолжала спать. Ее длинные волосы раскинулись по спутавшимся простыням и свисали сбоку кровати до потемневших от пыли тапочек-кроликов, стоящих под ней. Ее рука обнимала одну из моих подушек, ее ноги вытеснили мои.

– Руби? – позвала я, убирая прядь волос с ее щеки.

– Нет, не надо, – ответила она, а потом перекатилась на живот, и мне больше не было видно ее лица. Сестра всего лишь говорила во сне.

Бывало, я говорила с Руби, когда она спала. Мы могли даже поболтать по-настоящему, ее скрытые мысли, о существовании которых она даже не подозревала, вылетали на свободу. Интересно, знал ли об этом кто-то из ее бойфрендов?

Мне не хотелось будить ее, хотя было уже довольно поздно для завтрака, а она наверняка проголодалась. Я стала вылезать из-под простыней и тут же почувствовала это – нечто холодное и рыхлое там, в ногах. Приподняв простынь, я увидела, что все изножье кровати запачкано в грязи, как на моей стороне, так и на ее. Она покрывала ноги Руби, полоски грязи доходили почти до колен. На ступнях сестры тоже засохла коричневая грязь, да так много, что даже не было видно, какого цвета лак на ее ногтях.

Но я уверена: когда мы ложились спать, ноги у Руби были чистыми.

– Руби? – ткнув ее в бедро, сказала я. – Ты выходила куда-то, пока я спала?

– Тебе нельзя туда ходить, – пробормотала она, по-прежнему не открывая глаза.

– Я не про себя, – ответила я. – А про тебя. Куда ты ходила?

Она лишь вздохнула, и я поняла, что она по-прежнему не проснулась и даже не собиралась.

В доме уже было не так тихо, как накануне. Откуда-то снизу доносился шум: конвульсивный, приглушенный, скулящий рев…

Циркулярная пила, как и обещала сестра. Должно быть, она.

Но Руби по-прежнему спала. Она могла спать и под завывание пожарной сигнализации, и под грохот вечеринки в соседнем доме. Однажды сестра даже спала во время жуткого шторма, который чуть не разрушил нашу квартиру столетним дубом, как металлическим ядром, какое используют для сноса зданий. Она спала бы и дальше, несмотря на угрозу быть раздавленной, но проснулась, только чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Ведь быть раздавленной самой – это одно, и совсем другое – жить, помня, что из-за тебя раздавило твою сестру.

Спуститься на первый этаж оказалось не так-то просто даже при свете дня: на ступенях не было перил, стен тоже не было, и мне приходилось цепляться за воздух. На кухне меня не ждал завтрак, а на посуде в раковине был недельный налет.

Я нашла Джону на заднем дворе и решила немного понаблюдать за ним: выглянув из-за угла его дома, прижимаясь спиной к непокрашенной обшивке, цепляясь пальцами за щепки.

У него были черные курчавые волосы. Обе руки покрывали татуировки.

Он был худым, но сильным, мускулистым – таким, какие нравились Руби. Я смотрела, как двигаются его плечи за работой, как он наваливается на пилу, чтобы распилить деревянный блок.

Мне стало понятно, чем он привлек ее. Джона был в ее вкусе, физически. Но должно быть, тут было что-то еще – что-то, что я не заметила. Если Руби называла парня своим бойфрендом, значит, она находила его достаточно интересным для того, чтобы тратить на него свое время больше одной недели. Значит, она была не против проводить с ним утро понедельников, стирать свое белье в одной машинке с его и обмениваться слюной на углах улиц, где все горожане могли их видеть. Значит, он был этого достоин.

Это было почти невозможно для нашего городка, как комета. Или как когда Пит божился, что видел на стадионе живую рысь, и рассказывал об этом всем, кто готов был слушать, но мы знали, что он просто напился.

Я стояла далеко, на другом конце покрытого грязью участка, который, видимо, был задней лужайкой Джоны, между нами – заросли из кустов и хилые деревца, но когда он повернулся лицом к дому, было невозможно не увидеть его глаза за защитными очками. Они увеличивали его глазные яблоки. Радужка была водянисто-голубого цвета, и это казалось неправильным, слишком невинным для него. Это меня насторожило.

Он заметил, что я наблюдала за ним, и остановил пилу. Внезапная тишина заставила меня выйти из-за угла его дома и поскользнуться на грязной лужайке.

Он медленно снял очки и оставил их висеть на своей шее.

– Стало быть, это есть та самая Хлоя, – сказал он. – Та, что заняла мою кровать.

Я не стала ничего отрицать, но подошла ближе, настолько, что стали видны красные овалы вокруг его бледных глаз. Интересно, как долго они не проходили, могла ли Руби целовать его, когда он так выглядел? Наверное, она заставляла его ждать, пока его лицо придет в норму, и только потом подпускала к себе.

Он потянулся, чтобы размять спину, потом вытер опилки о штаны. На обтягивающих штанинах остались два отпечатка его ладней с широко расставленными пальцами.

– Знаешь, а ты очень похожа на нее, – сказал Джона. – Но готов поспорить, тебе это часто говорят.

Я пожала плечами. До прошлой ночи давно такого не слышала.

– Ну, и как тебе дом? – спросил он.

– Хороший.

– Просто хороший? – явно забавляясь, спросил Джона. – Он еще не закончен, но все и так видно. – Он показал большим пальцем на деревянный блок, который распиливал. – Это для веранды. Руби сказала, что хочет веранду, и вот я делаю ее. На самом деле это скорее заднее крыльцо. Ей хочется, чтобы оно простиралось до самого конца нашего участка, настолько, насколько позволено.

– Ты всегда даешь ей то, о чем она просит? – поддразнила я его, хотя, конечно, именно так все и было. Ее парни все так делали. Иначе какой от них толк?

– Угу.

– И этим ты занимаешься целый день? Делаешь всякую всячину для моей сестры?

– Нет. – Похоже, мои слова задели его. – Я работаю. У меня есть работа. Вот она.

Он показал на ангар, заставленный наполовину собранной мебелью и неряшливо выглядящими грудами древесины.

– Ты делаешь столы, – не впечатлившись, сказала я.

– А еще комоды, шкафы… и прочую фигню. Я продаю их. А над домом работаю между делом.

Я подошла и вытащил ящик одного из комодов. Внутри увидела неровную надпись, вероятно сделанную темно-серым карандашом для глаз:

Руби передает привет

Я закрыла ящик, пока Джона не увидел.

– Мило. Ты не здешний, верно?

– Я живу здесь уже пару лет…

– Значит, нет.

– Нет. Я из…

– Это не так уж важно. Как ты познакомился с моей сестрой?

– Она заправляла мою машину на заправке с магазинчиком. Я проезжал через город, мне нужно было заправиться, и вдруг появилась она. И она, черт… таких, как она, еще нужно поискать. Хотя уверен, ты часто слышишь это про свою сестру, так что мне не нужно ничего объяснять. Я бывал во многих местах. Многое повидал. Но увидел ее на заправке и… – Он засмеялся, как будто это смешно. Как будто раньше в нее никогда не влюблялись проезжающие мимо парни.

– И?

– И я не мог отвести от нее глаз. Она заправила мою тачку и сказала, что это за ее счет, потому что я ей понравился.

Я сморщила нос.

– Она говорит так всем, знаешь ли. В этом нет ничего особенного.

Он улыбнулся, едва заметно, как будто вспомнил еще о чем-то, о чем не собирался мне рассказывать, о чем-то, что доказывало, что он в самом деле понравился ей.

– А потом – не знаю, где-то неделю спустя – я купил эту землю, перевез сюда свой бизнес и стал строить дом, и эта девчонка с заправки стала моей девушкой. И все потому, что мне нужно было заправить машину.

Наверное, Джоне это казалось романтичным.

– И сколько тебе лет?

– Двадцать семь. Достаточно, как, по-твоему?

– Посмотрим. Может, ты слишком стар. – Я вздохнула. – По правде говоря, Руби почти ничего мне про тебя не рассказывала, – сказала я. И я так сказала, потому что подумала, что ему это может не понравиться. Ему следовало бы понять, какое место он занимает в ее мире, особенное теперь, когда стал его частью. Ему следовало знать, для чего он здесь и чего ждать. – Руби вообще о тебе не упоминала.

Он опустил глаза и снова вытер руки о штаны. А потом посмотрел мне прямо в глаза.

– Ты готовишь ей завтраки по утрам? – спросила я.

– Не каждое утро.

– И кофе со льдом, как она любит?

– Да, конечно. Иногда.

– Ты отвечаешь на телефонный звонок, чтобы ей не нужно было подходить к телефону? Ты делаешь ей поп-корн по средам? Ты стираешь ее одежду и развешиваешь ее платья, чтобы они высохли?

Джона отошел от пилы, немного приблизившись ко мне.

– Ты это делаешь со всеми ее парнями? Задаешь им вопросы, пока они не сломаются?

– Не похоже, что ты сломаешься.

Видимо, он считал, что я просто шучу.

– И не похоже, что ты как следует заботишься о ней, – сказала я. – Ты не делаешь ничего из того, что должен делать.

– Послушай, я люблю твою сестру. Ты ведь это хочешь услышать, да?

Вообще-то, нет. Все это было очень печально. Я уже слышала эти слова сотни раз, они смешались в моей памяти, словно рты каждого парня слились в один и произносили они это так, как будто у них за щеками были листья, камешки из аквариумов и придорожная грязь.

Если бы Руби сказала те же самые слова в ответ, тогда, может быть, мне бы не было все равно.

Джона попытался еще раз.

– Ты рада? Знать, что я люблю ее?

– Я рада за тебя, – вежливо ответила я.

Я обернулась на дом, надеясь заметить Руби. Окна ее спальни выходили на задний двор. Может, она была там, за стеклом, и наблюдала.

Он увидел, куда я смотрела, и сказал:

– Она еще спит? Наверное, потому, что легла вчера поздно.

– Да, я знаю, – соврала я, хотя знала только одно: Руби уснула вместе со мной, так что он понятия не имеет, поздно это было или нет. Но потом мне вспомнились полосы высохшей грязи на ее ногах, и я невольно выдала себя: – Эй, а ты видел, куда она ходила ночью?

– Ты имеешь в виду, когда вышла прогуляться? – Джона показал туда, куда ходила Руби.

Я заметила ярко-зеленую змею, толстыми кольцами обвивавшуюся вокруг его вытянутой руки. Татуировка была такой выцветшей, что либо он сделал ее еще в юношестве, либо в домашних условиях, как в тюрьме, когда чернила из шариковых ручек смешивают со слюной.

Он показывал за край холма, на то место, которое вчера вечером показала мне Руби. Машина Пита стояла на том же самом месте, но Джона имел в виду не машину. А тропинку, что спускалась через прореху в кустарнике с холма и вела к дороге. А через дорогу поджидало водохранилище.

– Она ходила туда? – спросила я.

– Думаю, да. А почему тебя с ней не было?

Я пожала плечами.

– Не было настроения, типа того.

Я повернулась к нему и увидела, что он пялится на меня. Стоит и пялится. На мне была майка и боксеры, когда-то принадлежавшие одному из бывших парней Руби. Она любила забирать их себе и пользоваться ими как бельем для сна. Мы обе так делали. Еще мы иногда пользовались их рубашками и кредитками.

А может, это были его боксеры. И именно поэтому он пялился на меня.

– Наверное, мне следует пойти разбудить сестру, – сказала я. – И заодно одеться.

– Да, не помешает, – ответил Джона.

Он находился на опасной территории, вот так рассматривая меня.

Я пошла к дому, но не успела отойти далеко, как раздался сигнал автомобильного клаксона. Из какой-то машины, остановившейся на подъездной дорожке, выскочил Пит с обалделым видом, как будто в жевательную конфету, которую ему вчера сунула в рот Руби, действительно было подмешано что-то наркотическое.

– Это моя машина, – сказал он, показывая на тачку, которую стащила Руби, чтобы уехать с вечеринки.

Из машины вылез кто-то еще, кто-то, кого Пит, должно быть, попросил подбросить его сюда. А потом показался еще один парень. Оуэн. И, увидев его, я подумала, что сейчас совсем не время стоять на лужайке в мужских трусах.

Я уже собиралась улизнуть в дом, когда Пит направился прямиком ко мне.

– Зачем вы забрали мою машину? – жалобно спросил он.

– Я твою машину не забирала.

– Тогда зачем она понадобилась твоей сестре? Ты хоть представляешь, как мне пришлось добираться домой? Думаешь, это смешно, Хлоя? Нет, это не смешно.

– Нас подвезли, – вступил в разговор Оуэн, практически защищая меня. – Вот как мы добрались вчера домой.

Пит сердито посмотрел на него.

– Надо было вызвать копов. – Но потом в его глазах появилось бессилие, он смягчился и быстро добавил: – И я бы вызвал. Будь это кто-то другой, а не Руби.

Услышав ее имя, Джона сделал шаг вперед и стал внимательно слушать. Парень, который привез Пита, смотрел на дом, словно ждал, что Руби вот-вот выйдет на корявое крыльцо, откроет дверь без ручки и предложит им войти. Но такое вряд ли бы случилось. Даже если она и проснулась, то не стала бы себя утруждать.

Я повернулась к Питу, снова ощутив ту уверенность, которая рождалась во мне лишь потому, что я была сестрой Руби – я по-прежнему была ей, и сейчас – больше, чем когда-либо.

– Ты сам отдал ей свои ключи, – сказала я. – Сказал ей, чтобы она взяла твою машину, помнишь?

Он застыл на месте.

– Нет, не помню.

– Не помнишь? – Я попыталась посмотреть на него так, как посмотрела бы Руби, но не была уверена в том, что это сработает.

– Да не знаю! – Он мельком взглянул на брата, потом на своего друга, потом на Джону, который, похоже, был совсем не рад происходящему, и, наконец, произнес: – Может. Может, так и было.

– Чувак, да какая разница? – вмешался его друг. – Забери уже ключи и поехали.

И тут все посмотрели на меня.

– Вы имеете в виду, у Руби? – спросила я. – Но она еще спит.

Между нами повисла тишина, все ждали, что будет делать Пит. Особенно этого ждал Джона – войдет ли Пит в дом, поднимется ли в комнату, где спала Руби, схватит ли ее и начнет ли трясти, чтобы она проснулась и нашла ключи? Или пороется в ее карманах? Или попросит Джону или меня?

И тут я ощутила холод за спиной. Она была где-то рядом, может, подслушивала, притаившись за деревом и накручивая волосы на бигуди.

Может, она пыталась сказать мне что-то.

Руби, бывало, подкрадывалась ко мне сзади и нашептывала в волосы какое-нибудь послание, а потом исчезала, и ее слова, словно пушинки одуванчиков, залетали мне в уши. «Высунь язык», – говорила она мне – и бах! Я вляпываюсь в неприятности с водителем автобуса. Или что-то типа: «На воротах не было предупреждения, что проход запрещен. Клянусь своей матерью, офицер!»

Она точно была где-то поблизости, мысленно передавал мне слова, которые нужно было сказать. Я прямо-таки ощущала, как они щекочут мне ухо. Мы так долго были в разлуке, что я и забыла, каково это говорить за нее – точно так же, как она делала это за меня, и никто не чувствовал разницы.

Но еще я всем телом ощущала Оуэна, который на один короткий миг встретился со мной взглядом, а потом быстро опустил глаза, как будто его ужалили, и уставился на свои ботинки.

– Ладно уж, – сказала я Питу. – Я пойду поищу ключи. Только не двигайся с места. Жди здесь.

Руби не хотела, чтобы он заходил в дом. Она хотела, чтобы я обошла его и скрылась за углом, где парни не могли видеть нас. Она хотела и кое-что еще, например горячих вафель, но я решила, что это может подождать до тех пор, пока мы не разберемся с Питом.

Я обошла дом, который был похож на дерево: его углы торчали в разные стороны, как ветки, и он тянулся вверх, к небу.

Руби была внутри, за раздвижной стеклянной дверью, выспавшаяся, в сарафане и ботинках, и выбирала начинку для вафель. Ее ноги сияли чистотой, от грязи не осталось и следа. Я уже даже начала сомневаться, не приснилось ли мне это, настолько неуместными казались воспоминания о том, что я видела.

– Пахта или черника? – спросила она меня. – Ты первая выбираешь.

– Черника, – не задумываясь, ответила я. – Значит, ты слышала? Про ключи?

– Слышала.

Руби закинула две вафли в тостер и наблюдала, как краснеют спирали. Она отодвинула в сторону каталоги с обувью и невскрытые конверты, чтобы я могла поставить на стол тарелку. Сестра даже умудрилась откопать где-то чистую вилку, но только одну, и значит, кому-то из нас предстояло есть вафли руками.

– Я бы очень хотела отдать Питу его ключи, – сказала Руби, – ибо это бы быстро избавило нас от него.

– А почему ты не можешь?

– Потому что.

Она вытянула кулаки и разжала их. Никаких ключей.

– Они выпали, – сказала она. – Ключи. Их больше нет.

– Где выпали?

Тостер резко дзинькнул, и Руби повернулась к нему, чтобы достать вафли. Мою она положила на тарелку, а свою принялась есть прямо с руки, и вскоре ее рот был так набит, что вряд ли бы она смогла ответить что-то внятное.

Я ела свою вафлю, решив не донимать ее расспросами. Мне не хотелось, чтобы она рассказывала мне подробности, не хотелось знать, куда именно она ходила прошлой ночью.

Наконец, закончив жевать, сестра сказала:

– Интересно, что он будет делать? – Она слизала крошки со своих пальцев. – Бедный Пити. Он был одним из самых первых моих парней – ты помнишь. Вообще-то, даже самым первым. Может, мне стоит пойти извиниться или типа того? Быть милой?

Я кивнула, но Руби даже не пошевелилась.

– Кстати, о парнях… Я так подозреваю, ты уже познакомилась с Джоной?

Я снова кивнула, но ничего не сказала.

– Он здорово работает руками, да?

Я скорчила рожицу.

– Он полезен, Хло. Так что пока не груби ему. А кто там еще? Не хочу выходить к ним, пока не узнаю.

– Какой-то парень, друг Пита, наверное. И… ах, да, по-моему, я еще видела с ними брата Пита, Оуэна.

Мои щеки вспыхнули так сильно, как будто на кухне включили духовку и стало жарко. Не знаю, заметила ли сестра.

Руби никогда в жизни так не вспыхивала. Ей не доводилось останавливаться в дверях, чтобы выровнять дыхание, после того как она просто постояла рядом с каким-нибудь парнем. Не замедляла шаг, чтобы проверить, не следует ли он за ней. Но за мной, в отличие от моей сестры, мальчишки не ходили по пятам. Один раз какой-то парень бегал за ней по всему городу, ехал за ее машиной, катил ее тележку в супермаркете, а когда она обернулась и спросила, что ему нужно, он ответил, что всего лишь хотел поздороваться.

Да, кстати, по-моему, это как раз был Пит.

Руби подошла к двери и выскользнула наружу. Ее долго не было. Так долго, что я успела принять душ, одеться, слегка подкрасить губы ее помадой и приготовить себе еще одну вафлю. Так долго, что я начала думать: может, она ждет, что я выйду к ней, а я упустила ее сигнал или типа того.

Но потом я выглянула в большое, во всю ширину комнаты, окно гостиной, из которого открывался вид на водохранилище во всей его красе, словно оно составляло весь наш мир. И там, во дворе, Пит, друг Пита, брат Пита и Джона работали все вместе, поднимали доски на линию сборки, видимо вдохновленные немного поработать над верандой.

Моя сестра стояла ко мне спиной, прямо в грязи. Ветер раздувал подол ее сарафана, который, словно мощный поток воды, обтекающий камень, облеплял ее чистые голые ноги. Должно быть, она почувствовала мой взгляд, потому что обернулась и улыбнулась мне одной из своих улыбок. Улыбкой, предназначенной только мне. Ни один парень не видел эту улыбку. Они считали, что были близки с моей сестрой, что она любила их, но на самом деле не могли стать ей такими же близкими, как я.

Руби вошла в дом через раздвижную стеклянную дверь и сказала:

– Сегодня среда. Будем смотреть фильмы.

Потому что именно это мы обычно делали летом по средам, а потом, по четвергам, устраивали стирку, но только если у нас было настроение, а по пятницам мы ходили по магазинам и по дороге заходили в городской бассейн.

А сейчас мы сидели на подушках под вентилятором на потолке и переключали кабельные каналы.

– Забыла сказать тебе. Я не хочу, чтобы ты выходила на задний двор, даже когда светло, – вдруг заявила Руби. Она подняла лицо к вентилятору, висевшему довольно высоко, и ветерок от него обдувал ее щеки.

– Почему? – спросила я. – Боишься, что я обгорю?

– Нет, – ответила сестра, – хотя это ты верно подметила: ты действительно легко обгораешь на солнце, твоя кожа намного светлее моей. Готова поспорить, что мой отец был латиноамериканцем, откуда-нибудь из Панамы или Пуэрто-Рико… разве Воробей не рассказывала, что он говорил по-испански? Уверена, что он вернулся в свою страну – а там так круто, так солнечно, и поэтому мы больше никогда его не видели. А твой отец говорит только по-английски, и он такой же бледный, как новорожденный крысенок.

– А крысята бледные?

Руби передернуло.

– Они всю жизнь живут в темноте, так почему нет? Просто не выходи на задний двор днем. Любой может там тебя увидеть. И знаешь что? Если пойдешь туда ночью, то сделай мне одолжение и оставайся на веранде. А то вдруг наступишь на гвоздь. И еще мне не нравится тот мальчишка. Почему он спрашивал, выйдешь ли ты снова на улицу? Я сказала ему, что сегодня среда, а по средам мы смотрим фильмы, так что нет, ты на улицу больше не выйдешь. И, – ну вот, она посмотрела на сарафан, короткий, голубой, который я позаимствовала из ее шкафа, – тебе очень идет это платье. Оно твое. Я хочу, чтобы ты взяла его себе.

– Спасибо.

Я все еще находилась под впечатлением от того, что тот мальчишка спрашивал про меня. Но она больше не упоминала его. Руби просто спросила:

– Ты все поняла?

И я ответила:

– Да.

Хотя не поняла даже половины.

А потом Руби положила свою холодную руку на мою, а от ветерка вентилятора она стала еще холоднее, и сказала:

– Сегодня среда, Хло. Какой фильм будем смотреть?

И так жизнь опять стала такой, какой была раньше, а это лето стало похоже на любое другое. Единственным исключением стало наше новое место жительства. Когда я поднялась, чтобы сделать попкорн – а по средам, когда мы смотрели кино, то всегда готовили попкорн в микроволновке, – то увидела воду, неспокойную, все время в движении, пусть даже едва заметном, и так близко. Воду было видно из каждого окна на первом этаже, из каждой комнаты в доме, кроме той, которую Руби назвала моей спальней.

И кто знает? Может, там, внизу, куда я не могла заглянуть, обитатели Олив жили в своем собственном лете, ждали легкого ветерка, приносимого течением, а потом бежали играть в горелки с потерянными ключами Пита.

9

Лондон не существовало

Лондон не существовало где-то пару дней. Мы не выходили из дома, и было легко позабыть о ней, о том, что она где-то там что-то делает.

Вернее, нет, было такое ощущение, словно она существовала как раньше, как два года назад, когда я даже думать не думала о том, что могу уехать из города, особенно без своей сестры, и когда я знала Лондон Хейз как девчонку, которая сидела на задней парте на французском, и не более того. Как когда она была просто девчонкой, которую я иногда видела на Грин или на задних сиденьях машин друзей Руби и с которой мы даже не здоровались.

Я знала, что она где-то поблизости, и это отгоняло воспоминания.

Утром в пятницу я почти забыть забыла про Лондон. Руби заняла меня блинчиками из «Свит-Сью», потому что мы решили, что до конца лета будем питаться только завтраками, а потом пропускать два основных блюда и переходить сразу к десертам. Мы не стали скромничать и заказали себе фирменные блинчики «Красная обезьяна», сдобренные клубникой и бананами, ибо Руби сказала, что два фрукта в одном блюде еще полезнее.

Возвращаясь из «Свит-Сью», мы проехали мимо муниципальной старшей школы – по словам Руби, именно туда мне предстояло пойти учиться в одиннадцатый класс, когда она убедит моего отца раз и навсегда отказаться от меня, – а потом свернули в объезд по знакомой дороге через старое шоссе, тянувшееся вдоль действующего, опустив стекла, чтобы ветер спутал наши волосы.

И все было по-старому – за исключением того, что Руби так пока и не подстригла мне челку и мои волосы постоянно лезли мне в рот, отчего мне приходилось все время выплевывать их, чтобы не подавиться ими и не выблевать их, как выблевывают свою шерсть кошки. И еще я заметила, что в машине кончился бензин, и либо стрелка датчика уровня топлива уже навсегда застряла на «Е», либо Руби действительно поднялась на другой уровень бытия и теперь могла управлять машиной лишь силой разума, точно так же как она приказала парню построить для нее дом, и он все ночи провел с молотком и пилой в руках.

В городе Руби ехала под красный сигнал светофора, словно он разрешал проезд. Остальные машины позволяли ей проезжать, и никто даже не посигналил ей, когда она выехала на встречную полосу и чуть не устроила аварию. Проезжая мимо Грина, мы видели тусующихся на лавочках парней и девчонок, как бывало в любой летний день, и все они смотрели на нашу машину, словно мы были частью кортежа какой-нибудь суперзвезды или президента – как будто Руби была и тем и другим одновременно. Но когда кто-нибудь замечал, что в машине действительно она, то быстро отводил глаза, как будто не хотел быть пойманным на том, что пялился. Это была волна резко поворачивающихся шей и взглядов, вдруг устремленных на уличные знаки и фонарные столбы. Даже если Руби и замечала все это, то ничего не говорила.

Сестра остановила машину рядом с магазинчиком сладостей, где раньше покупала мне вишнево-мятные скрученные леденцы. Это было нашим ритуалом: сначала покупаем конфеты, а потом идем за солнечными очками. Затем мы отдыхали на каменной скамье в самом центре Грин, где Руби флиртовала с местными жителями, туристами и любопытными белками. И мы всегда старались избегать «Виллидж-Таверн», бара на противоположной улице, любимого места нашей матери, и если доводилось проходить мимо, мы шли, затаив дыхание, как суеверные ходят мимо кладбища. А потом, если было жарко, мы плавали в бассейне. Вернее, это я плавала, а Руби вытягивала ноги в мелкой части и наблюдала. После этого мы ехали домой.

Сейчас же сестра сказала, что мы можем не ходить за конфетами – к «ланчу» мы еще не готовы – и она собирается мне купить собственную пару солнечных очков, чтобы я больше не брала ее.

Мы оставили «Бьюик» с опущенными окнами, потому что все равно никто бы не посмел даже прикоснуться к машине, и перешли через Тинкер-стрит к бутику, в котором был лучший в городе выбор солнечных очков. Когда мы проезжали мимо, он был вроде бы открыт, но когда мы подошли, то обнаружили, что стеклянная дверь заперта, свет погашен и висит записка с ошибками: «Закрыто на инвентаризацию Простите!»

Руби была недовольна.

Она постучала по стеклу, и через секунду появились две продавщицы, которые сразу же начали извиняться, при этом одна испепеляла взглядом другую, как будто та написала записку, и колокольчик звякнул над дверью, когда она открылась, впуская нас. Мы вошли и через несколько минут вышли с покупками: пара темных очков, как в «Завтраке у Тиффани», для меня и пара вызывающе золотых «авиаторов» для Руби, которые она тут же нацепила на лоб. Каждые стоили по пятнадцать долларов, но Руби предложила купить их вместе за пять, в итоге столько и заплатила.

Пока мы шли к машине, Руби молчала. Она не захотела посидеть на Грин и не захотела дать мне примерить свои «авиаторы».

– Все должно было быть идеально, – сказала она. – Я не понимаю. Что сегодня за день такой?

– Все идеально, – успокоила я ее.

– Думаешь, я перестаралась? – спросила сестра, опуская очки на глаза. – С ними?

Очки были в золотой тонкой оправе, в которой отражалось солнце – но слишком большие для ее головы. Но она была лучше всех на свете даже в этих «авиаторах». В этом и заключалась магия моей сестры.

– Можешь сказать мне.

– Я…

– Ты считаешь, что они ужасные, – сказала она за меня, но, как будто в наказание, не стала их снимать и включила указатель поворота, чтобы выехать на дорогу. Но потом вдруг выключила сигнал, машина так и осталась стоять. – Я в них выгляжу как-то гадко? Как какой-нибудь психопат?

Я кивнула, неохотно, потому что к таким комплиментам Руби точно не привыкла.

Она широко улыбнулась и сказала:

– Тогда я пойду.

– Куда пойдешь?

В своих новеньких темных очках я едва видела вывеску «Виллидж-Таверн» напротив магазинчика сладостей. А может, я просто привыкла не замечать ее, привыкла воображать, что на месте этого бара образовалась огромная воронка.

– Да, – сказала Руби. – Туда.

– Но что, если она, ты знаешь… внутри?

– Ох, а где же ей еще быть! Разве ты не узнала вон ту развалюху? – Она махнула рукой на коричневый хетчбэк, припаркованный на углу. Одна из задних фар была разбита, и я помнила, как это случилось: замах ноги Руби и один хорошо рассчитанный удар ее остроносого черного ботинка.

Во мне что-то опустилось. Я была в городе вот уже несколько дней, но еще не встретилась с матерью. Она не звонила. Вполне возможно, она думала, что я по-прежнему живу в Пенсильвании. Все это время Руби ограждала меня от нее. Но теперь вдруг решила отдернуть занавес и вытолкнуть меня вперед.

– Но… – начала было я.

Мне не пришлось ничего говорить. Руби угадывала ход моих мыслей еще до того, как слова слетали с моего языка. Она все понимала еще до первого слога. Сестра покачала головой и нежно сказала мне сидеть на месте. Войти должна была только одна из нас.

Руби перешла улицу и вошла в кабак, пропав там на несколько минут. Я не знаю, что она сказала нашей матери, как обрушила новость о том, что я снова дома, но, должно быть, нашла слова. Может быть, она сказала, что я сижу в машине, но заходить внутрь и говорить с ней не собираюсь – ха, как тебе это понравится, женщина-которая-называет-себя-Воробьем? Но еще, должно быть, Руби сказала ей что-то хорошее, потому что, когда она залезла в машину, на ее лице сияла довольная улыбка, словно ей довелось увидеть нечто поистине красивое и этот момент навсегда останется в ее памяти. Но сестра не стала ничего мне объяснять: порой прекрасные воспоминания могут превращаться в ничто, если облечь их в слова. Этому меня научила Руби.

Когда мы отъезжали, дверь бара открылась, и на пороге показался человек. Мигающая, теплых тонов вывеска с изображением пива подсвечивала этого человека цветными пятнами, то загораясь, то угасая, его лицо то пылало, то нет. Этот человек наблюдал, как мы уезжаем. Потом, смирившись, вошел обратно. Я чувствовала себя совершенно чужой этому человеку, который приходился мне матерью.

Руби не сказала мне, что она говорила внутри. Вместо этого она, как обычно, рассказала мне историю.

– А ты знаешь, что в детстве я ходила по городу и всем говорила, что ты мой ребенок?

– Правда? – Я не стала останавливать ее, мне понравилось начало.

– Мне тогда было… сколько, семь? Или восемь? – Она вела машину по улице, а потом повернула на знакомом повороте к стадиону, рядом с которым был городской бассейн. – Помню, что была маленькой, катила тебя в коляске, и люди останавливали меня на улице. Они говорили: «Как мило!» или «Вы обе та-а-акие хорошенькие!». Но потом они всегда спрашивали: «А где твоя мама, малышка?» А мне так не хотелось говорить им, что она закидывает рюмку за рюмкой в баре. Или что в последний раз я видела ее в тачке какого-то незнакомого нам парня. Мне очень хотелось сказать, что наша мама вон там, покупает сережки в магазине, понимаешь меня? Что наша мама в библиотеке. Что наша мама в прачечной. Где-нибудь, куда ходят все мамы.

Руби вздохнула.

– Но, – продолжила она, подрезая медленную машину, – я решила, что, раз все равно придется врать, пусть хотя бы это будет весело. Поэтому я говорила: «Что значит, где ее мама? Я ее мама». Каждый раз я отвечала по-разному, все зависело от того, кто спрашивал. Например, что я рано вышла замуж, а теперь вдова. Или что я залетела, когда состояла в организации герлскаутов и продавала печенье. Ну, а когда меня спрашивал кто-нибудь из церкви, я отвечала, что мне тебя подарил Иисус. Люди так странно ведут себя, когда ты говоришь про Иисуса. Типа единорогов не существует, а Иисус был на самом деле – глупость какая-то. – Сестра покачала головой. – Короче говоря, я всем говорила, что ты моя. А когда ты повторяешь одну и ту же ложь несколько раз, она вроде как становится правдой. И значит, ты даже и не врешь больше.

Истории Руби менялись каждый раз, когда она рассказывала их – становились все более невозможными, с физической и юридической точки зрения, типа как она забирала меня из школы в маминой машине, сидя на словаре Вебстера, чтобы видеть дорогу. Или как мы целое лето жили у моря и почти не вылезали из ванны. Но каким бы волшебным образом ни выживали мы в ее историях, наша мать всегда очень кстати в них отсутствовала. И честно говоря, это было намного лучше правды.

Руби припарковала машину у стадиона и сняла золотистые «авиаторы». Я думала, что мы начнем переодеваться – под одеждой на нас уже были купальники, достаточно было лишь стянуть через головы платья и взять полотенца – но ее внимание привлекло что-то на той стороне широкой, заросшей травой лужайке. Она не могла оторвать глаз.

Я же видела лишь протяженную спортивную площадку. Качели, песочницу, игровой городок, горки, огромную лужайку спереди и поле для софтбола позади. Как раз шла игра, но Руби не любила спорт, значит, смотрела она точно не туда. За полем для софтбола праздновали чей-то день рождения, судя по шарикам, привязанным к беседке и качающимся на ветру.

– Что? – спросила я. – Ты хочешь съесть кусочек праздничного торта?

– Я просто думаю… – застыв на месте, ответила Руби.

– Думаешь что?

Что-то в выражении ее лица напугало меня. То ли дело было в изумрудной зелени ее глаз. То ли в том, как сильно она стиснула зубы. А может, в костяшках, побелевших от той силы, с которой она сжимала руль, хотя двигатель был заглушен и его больше не нужно было держать.

– Как думаешь, что сделают все эти люди, все детишки на празднике, все мамочки и папаши… как думаешь, что они сделают, если я подойду и отпущу их?

– Кого отпустишь? Детей?

Руби покачала головой. Она смотрела на связку воздушных шариков, с напряжением наблюдала, как их длинные ленты обвиваются вокруг столба беседки, как высоко поднимаются их яркие разноцветные головы. Ее по-настоящему тревожило, что они вот так привязаны.

– Наверное, первым будет красный, – сказала сестра. – А если я разрежу, разорву их путы и отпущу их на волю? Что думаешь?

– Не знаю даже, – ответила я. – Кто-то из детей может заплакать.

Но ее, похоже, это совсем не волновало, она лишь смотрела вдаль, поглощенная чем-то, что я была не в состоянии понять, как будто проживала в своей голове операцию по спасению этих шариков.

А может, она пыталась сделать это прямо сейчас. Пыталась освободить их лишь силой своего желания.

Но воздушные шарики, конечно же, остались на месте, как бы сильно ни дул ветер – а он, казалось, действительно каким-то чудесным образом стал сильнее; пока Руби смотрела в ту сторону, со стола для пикника слетело несколько бумажных тарелок и кое-кто из малышей остался без своих тортов – но ни один шарик так и не вырвался на свободу. Они были крепко привязаны и оставались на месте, вынужденные быть гостями на вечеринке и ждать, когда кто-нибудь разрежет ленты, или лопнет их и оставит умирать.

– Руби?

Услышав свое имя, произнесенное моим голосом, она очнулась.

Я и глазом моргнуть не успела, как сестра уже стянула с себя платье и хлопнула дверцей машины.

– Пойдем плавать. Будешь нарезать свои круги. Я заставлю всех вылезти из бассейна, чтобы он весь был в твоем распоряжении, если хочешь.

– Нет, не нужно.

Когда мы шли по лужайке, ветер уже успокоился. А когда мы приблизились к огороженному забором бассейну под открытым небом, я увидела, что, кроме городских ребят, которые обычно приходили сюда, чтобы освежиться летними деньками, у нас есть и другая компания.

Она тоже была там. Ее голова с белесыми волосами виднелась в мелкой части бассейна. Она стояла там по пояс в воде, дрожа в солнечном свете. Она была такой тощей, что я могла пересчитать ее ребра.

– Она знает, что по пятницам мы ходим сюда плавать? – спросила я. – Ты сказала ей?

Руби пожала плечами.

– Может, я и упоминала об этом. – Она закричала: – Привет, Лондон. Осторожно, моя сестра собирается поплавать.

Когда народ увидел Руби, то сразу освободил для нее место на лесенке в мелкой части бассейна. Люди знали, что ей нравится там сидеть, опустив ноги по колено в воду, разбрызгивая ее пальцами, и, подставив лицо солнцу, наблюдать за тем, как я плаваю. Никто, похоже, даже не удивился, что мы снова здесь, после такого долгого отсутствия. Никто не спрашивал меня о том, где я пропадала.

Руби, как всегда, уселась на краю спускающихся в воду ступенек и вытянула свои длинные голые ноги настолько далеко, насколько могла – получалось довольно далеко. На ее лодыжке блестел браслет и, как и ее золотистые «авиаторы», отражал блики воды. Сегодня на ней было черно-белое бикини, верх белый, низ черный, «авиаторы» она опустила на глаза, чтобы никто в них не заглядывал.

На мне был цельный купальник темно-синего цвета, а свои новые солнечные очки я забыла в машине.

– Привет, Руби, – сказала Лондон, пробираясь к нам. – Привет, Хлоя.

Я старалась не смотреть на ее голые руки и ноги. Даже в свете дня ее кожа была нездорового синеватого оттенка, как будто ей нечем дышать, она тонула, а мы за этим наблюдали.

Я пробормотала что-то про то, что хочу поплавать. Я нырнула в глубокой части бассейна. Сначала в теплую воду вошли мои пальцы, потом лицо, плечи, а после и все остальное. Плавный, умелый нырок.

В бассейне не было пусто, но я с легкостью лавировала между людьми, проплывая из глубокой части в мелкую, потом снова в глубокую. Под водой мне были видны их мельтешащие ноги. Я ощущала их движения, ветер. Оставаясь под водой, я могла слышать их крики откуда-то издалека, словно между нами стены, закрытые двери, дома и даже целые города.

Я все еще была под водой, в самой дальней части глубоководья, когда поняла, что у меня больше нет настроения плавать. Зацепившись за фильтр, я осталась там, предоставленная течению воды. Проходили секунды, которые казались минутами. Минуты казались часами.

Нет, правда, я могла бы оставаться там до самой ночи, разве нет?

Руби говорила, я могу.

Я подумала, могла ли моя сестра сделать что-то лишь силой мысли. Например, как прямо здесь и сейчас я проводила рукой по дну этого грязного общественного бассейна. Может быть, я могла бы остаться под водой на всю свою жизнь, ну или хотя бы на все лето, и мне не нужен был воздух, чтобы дышать. Я бы питалась чем попало, чтобы выжить – вот выронил бы кто-то жвачку, и я бы взяла ее, она была бы со вкусом корицы, и на ней одной я смогла бы прожить несколько лет. Это, конечно, не мороженое из водохранилища, но сгодилось бы. Я бы адаптировалась, как адаптировались жители Олив, когда у них отняли их город. Руби сделала бы всё именно так.

Может, я правда могла дышать под водой, стать тем, чем она хочет, пусть даже невероятным существом, которое будет жить дольше, чем суждено… типа как Лондон.

И тут, открыв под водой глаза, я увидела ее.

Лондон Хейз.

Она была здесь, со мной. Проплыла через весь бассейн ко мне, подальше от Руби, чтобы она не видела. Лондон скользнула по дну бассейна поближе. Ее тонкие ноги дрейфовали. Ее кожа была такой бледной, словно в нее втерли глыбы льда. На коленке у нее был небольшой шрам. Я наблюдала, как пряди ее коротких, обесцвеченных волос яростно тянутся к поверхности. Как она, моргая, не сводит с меня глаз.

Она застыла на месте, конечности двигались, губы были плотно сжаты.

Мы что, соревновались, кто из нас дольше продержится под водой?

Я задержала дыхание. Не дышала, пока легкие не начало жечь. Я продолжала цепляться за решетку фильтра, не давая себе всплыть, хотя каждая частичка меня умоляла об этом. Я заставила себя поверить в это, в свою сестру, в то, что смогу оставаться на самом дне.

Я не хотела быть той, кто сдастся первой, но мое тело меня не слушало. Легкие, казалось, вот-вот сгорят – мне нужно было выплыть на поверхность. Мне нужен был воздух.

Прежде чем мое человеческое тело одержало верх и заставило меня подняться, хватать ртом воздух, захлебываться и выплевывать хлористую воду, Лондон открыла рот. Лондон дышала без всяких усилий. Она как будто могла с легкостью остаться там на несколько лет.

Она специально сделала это. Она хотела, чтобы я узнала.

Что она? – кричало мое сознание, нуждаясь в ответах, но вот я поднялась наверх, не в силах больше думать, задыхаясь, глотала воздух у края бассейна, а Лондон по-прежнему оставалась под водой.

Она очень долго не поднималась, чтобы глотнуть воздуха.

10

Я не могла забыть

Я не могла забыть о том, что видела в бассейне. Мы с Руби уже возвращались домой, а перед моими глазами все стояло лицо Лондон и то, как она открывала рот под водой, чтобы дышать. Руби обманула меня, когда я спрашивала у нее, жива ли Лондон.

Она была не просто жива. Она была живее всех нас.

Руби, в отличие меня, не видела, на что способна Лондон. Она в панике подбежала ко мне, когда я вынырнула у края бассейна, жадно хватая ртом воздух, и до сих пор выговаривала мне за это.

– Зачем так пугать меня?! – кричала она, притормозив на красный свет светофора и чудом избежав столкновения с четырьмя другим машинами. – Как ты могла, Хло!

Что-то ее слишком испугало то, что я задержала дыхание в бассейне. Сестра вела себя так, как будто я прыгнула со скалы.

А потом она сказала кое-что странное:

– Как думаешь, что я чувствовала, когда они начали тянуть тебя вниз? Когда я была слишком далеко, чтобы помочь тебе? Когда едва могла тебя видеть?!

– Погоди. Они – это кто?

Руби тряхнула головой, словно очнувшись от транса.

– В бассейне было очень много людей, Хлоя. Из-за них я почти ничего не видела. Больше никогда так не делай!

Мы уже свернули на дорогу, ведущую к дому Джоны, когда Руби вдруг резко дала по тормозам. Меня бросило вперед, и только ремень безопасности (хотя я совершенно не помнила, что пристегивалась) не позволил меня вылететь через лобовое стекло.

– Какого!.. – закричала я и повернулась к сестре проверить, в порядке ли она. Она была в порядке. Потом я проверила, в порядке ли сама. Я тоже была в порядке. Затем я выглянула из машины, чтобы посмотреть, не столкнулись ли мы с другой машиной или не сбили ли какое-нибудь животное, и тут увидела ее. Она, подняв вверх большой палец, стояла на краю дороги, как будто умоляла, чтобы ее переехали.

Руби вскинула руки и сказала потолку машины:

– Ехать автостопом?! Иногда мне кажется, что некоторым людям просто суждено умереть!

Прежде чем я успела спросить, что это значит, сестра выскочила из машины и стащила девчонку с дороги. Очень вовремя причем. Буквально через пару секунд из-за опасного поворота выскочил грузовик и пронесся как раз по тому месту, где она только что стояла. Все произошло так быстро, что я даже ничего толком не поняла.

Кроме одного: похоже, моя сестра только что спасла жизнь Лондон.

Снова.


Лондон пыталась объяснить, как после бассейна вдруг оказалась на этой дороге. Она говорила очень быстро, рассказывая нам, как, поплавав, поехала домой на машине родителей, но у нее вдруг спустило шину. Она решила ехать автостопом, потому что у нее не было запасного колеса, никто не остановился, чтобы ей помочь, ее мобильник разрядился, и ей хотелось по-маленькому – и еще потому, что она была идиоткой, вставила Руби. Лондон клялась, что оказалась на дороге в миле от дома Джоны, где мы жили, по чистой случайности. И по такой же чистой случайности Руби вовремя выскочила из машины, чтобы спасти ее от несущегося грузовика. Но Руби оказывалась рядом всякий раз, когда Лондон нуждалась в ней – как когда-то раньше делала это только для меня.

Я наблюдала из своего окна, как на подъездной дорожке Руби разговаривала с Джоной и Лондон – Руби шептала что-то на ухо Лондон, Руби убрала листочек, прицепившийся к футболке Лондон, та не возражала – тогда я отошла от окна и стала ждать на кровати, когда сестра поднимается.

– С ней все в порядке? – заставила себя спросить я, когда Руби показалась в дверном проеме моей комнаты.

Руби задумалась, а потом ответила:

– Не думаю, что она когда-то вообще была «в порядке», даже раньше, не считаешь?

Я покачала головой. Мне хотелось рассказать ей о том, что я видела. Но еще больше мне хотелось знать, причастна ли она к этому.

– Зачем ты это сделала? – спросила я, желая посмотреть, как Руби ответит на мой вопрос – если она вообще поймет, о чем именно я спрашивала.

Если бы я сама понимала…

– Грузовик раскатал бы ее по асфальту, – ответила Руби. – И на ней навсегда бы остались отпечатки его шин.

Выражение ее лица смягчилось, и сестра вошла в комнату. Она подняла руку, как будто хотела убрать что-то с моей одежды, но потом вдруг спрятала ее за спину, словно я была против. Ничего не изменилось, но в то же время что-то было не так – и это что-то было связано с живой, дышащей девочкой с обесцвеченными волосами.

– Короче, – сказала Руби, – я попросила Джону отправиться к шоссе и поменять ей колесо.

Я знала, что она могла поменять его сама, и обрадовалась, что она решила не заморачиваться и вместо этого остаться со мной.

– Лондон ушла с ним, – продолжила она. – Весь дом в нашем распоряжении. Хочешь подняться на «вдовью площадку»?[9] Посушить волосы? Если хочешь, я заплету тебе косички, как раньше, когда ты была маленькой. Помнишь? И будем сидеть там до захода солнца.

«Вдовья площадка» была любимым местом Руби во всем доме, хотя фактически ею и не являлась. Сестра попросила Джону построить на скате крыши, как можно выше, небольшой балкончик, на который можно было попасть лишь через окно над последним лестничным пролетом. Как она говорила, оттуда, над верхушками деревьев, можно было увидеть все на свете, даже центр города.

– Отличная идея, – ответила я.

Руби вышла в коридор, но она чуть ли не бежала бегом и скрылась за последним поворотом, когда я только подходила к первому, и была уже на верхней ступеньке лестницы, когда я лишь начала подниматься.

И вдруг я увидела свое отражение в зеркале, которое сестра вернула на стену. Оно криво висело в темном углу, и появившееся в нем лицо напугало меня. Сейчас, когда мои волосы были одной длины и доходили мне до поясницы, в свои шестнадцать я напоминала Руби, которой было уже почти двадцать два, еще больше прежнего.

Я отошла от зеркала, не в силах больше смотреть в него, и стала подниматься по ступенькам. Там, наверху, все было залито солнечным светом и казалось удивительно ярким. Самое освещенное место находилось через три последние ступеньки, на крыше, на «вдовьей площадке». Оттуда свисали две загорелые ноги. Ноги Руби покачались туда-сюда, поприветствовав меня, когда я подошла ближе, а потом исчезли из виду, призывая подняться через открытое окно.

Она поманила меня к себе, сидя в шезлонге, рядом стоял еще один и ждал меня.

– Я так рада, что ты здесь, со мной, Хло, – сказала сестра. – Помнишь, я обещала, что так и будет? Что все будет как раньше? Вот так, как сейчас.

На ней было только бикини – черный низ, белый верх – и тот же самый золотой браслет на лодыжке, который я заметила в бассейне. Волосы свисали до изгиба ее бедра, а вокруг ее запястья была надета резинка для волос. Ее лицо было чистым, без грамма косметики, и нос блестел, потому что она не припудрила его. Она выглядела потрясающе красивой. Она выглядела настоящей. И именно потому что казалась настоящей, Руби была такой потрясающе красивой.

Но почему-то мне не захотелось отвечать на ее вопрос.

Я отвернулась и выглянула за перила. Это было самое высокое место дома, выше был только конек крыши, и если бы мы взобрались туда, то стали бы похожи на два флюгера. За грязным задним двором с наполовину построенной деревянной террасой, за деревьями, через дорогу, где кончалась земля и начиналась вода, было водохранилище, точно такое же, каким я увидела его в первую ночь по возвращении домой.

Только в этот раз – с высоты птичьего полета – это живая, дышащая сущность открылась мне во всем своем раздолье.

– На что ты смотришь? – спросила Руби, хотя прекрасно знала ответ.

– Оно кажется больше, чем было, когда я видела его в последний раз, – сказала я.

– Это потому, что мы так высоко. Отсюда даже горы кажутся больше, сама посмотри.

Я перевела взгляд на синие вершины Катскилл, вечно укутанные облаками. Они не казались мне больше, чем были. Разве что ближе, и не такими высокими, какими виделись с земли. Я повернулась обратно к воде.

– Нет, правда. Водохранилище. Оно… похоже, стало глубже, чем раньше. Вот, посмотри на те камни. Раньше они подступали к берегу, а теперь почти скрыты водой. Разве это не странно?

– Какие камни?

Сестра перегнулась через перила, встав на цыпочки. Я услышала, как она втянула воздух, изумленная увиденным, – но это мне так показалось, потому что Руби тут же сказала:

– Это другие камни, Хло. Ты никогда не видела их под этим углом, и это сбило тебя с толку.

Мне хотелось поспорить с ней – с чего бы мне не помнить валуны на берегу, на который я приходила с самого детства, – но Руби нахмурила лоб, на переносице появилась морщина, и она начала тереть, и тереть, и тереть ее, похоже забыв про все на свете.

– У меня начинается мигрень, – сказала сестра, повернулась к своему шезлонгу и передвинула его в тенек.

– Было много дождей? – спросила я. – Поэтому водохранилище кажется больше?

– Нет, я вообще не помню, когда последний раз шел дождь. – И она тут же сменила тему: – Эй, Хло, тебе нравится эта «вдовья площадка»? Я сказала Джоне, что у меня должна быть такая, как в те старые времена, когда мужья уплывали на пиратских кораблях, а жены ждали их и смотрели на море из своих домов. А потом, где-то через год, жены видели «Веселого Роджера» на горизонте и махали кораблю, прибывающему в порт. Хотя знаешь, живи я в те времена, то это я была бы пиратом и какой-нибудь парень махал бы мне из дома. Как думаешь?

– По-моему, эти площадки строились не для того, чтобы махать с них пиратам…

Я заметила, что эта так называемая вдовья площадка была пристроена к дому вкривь и вкось. Доски торчали там, откуда не должны были торчать, а сам помост, казалось, вообще не имел никакой опоры. Я бы не удивилась, если бы вся эта штука не выдержала нашего веса и рухнула с крыши.

Руби же продолжала говорить:

– Однако можно было ждать и ждать на «вдовьей площадке», но так и не увидеть черепа со скрещенными костями, даже в течение многих лет. А все потому, что они не возвращались, эти мужья-пираты. Они тонули в море – а это часто случается, если ты не учился плавать. – Она покачала головой. – В конце концов, мне кажется, жене оставалось лишь надеяться, что призрак ее мужа решит вернуться домой и будет жить с ней. Она поднялась бы на крышу дома и, увидев в воздухе своего мужа, поймала бы его и, как светлячка, держала бы в банке на подоконнике до конца своих дней. Вот почему строили «вдовьи площадки».

Истории такого типа Руби любила больше всего: парни проигрывали, девчонки выигрывали, да еще и, ко всему прочему, получали сувенир на память. Но если хорошенько задуматься, то такие истории не имели особого смысла, и она всегда искажала факты.

– Я думала, ты не веришь в привидения, – сказала я.

– Я же не сказала, что поймала бы своего мужа и держала бы его в банке, – ответила сестра. – Если бы у меня вообще был муж.

– А еще, – показывая на воду, заметила я, – это не океан.

– Я знаю, – тихо ответила она.

Очевидно было, что эта «вдовья площадка» была построена лишь потому, что Руби хотела не спускать глаз с воды, океан то был или нет. Отсюда она могла следить за тем, что, по ее словам, было похоронено внизу, ибо это была лучшая точка обзора в городе.

– Этот клочок земли когда-то был частью Олив, – сказала Руби, и я была потрясена тем, что она произнесла это название вслух. – До тех пор, пока люди в костюмах из Нью-Йорка не сказали, что такого места больше нет, потому что они уничтожили его. Вот этот холм и половина дороги – все это Олив. Был когда-то, конечно. Можешь поверить, что прямо сейчас мы находимся в этом городке, Хло? Забавно, правда, что мы даже никогда не догадывались об этом?

– Наверное, – ответила я.

Каждый раз, когда она произносила «Олив», я ощущала, как будто меня кто-то дергает. Мне даже пришлось отойти от перил, потому что я испугалась, что вывалюсь с балкона. Что упаду вниз.

Она забыла про то, что обещала заплести мне косы, как раньше, когда я была маленькой. Вместо этого сестра начала одну из своих историй, в который раз рассказывая мне о людях, которые не стали уходить. Как город купил их землю, заставил их снести свои дома и переехать в другие места – но некоторые люди отказались. Потому что с какой стати? С какой стати они притащились сюда с сумками, полными денег, и сделали наш городок своей ванной? Руби начала входить в раж, говоря, что понимает, почему они не стали уходить.

Я уже слышала эту историю не один раз, и в то же время, по какой-то необъяснимой причине, когда за моей спиной находилось водохранилище и ветер раздувал мои волосы, мне казалось, что я слышу ее впервые. По-настоящему слышу.

Глаза Руби сверкали: она представляла себе тех людей, которые остались верными своем городку и отказались покидать землю, на которой они родились и выросли. Руби как будто была вместе с ними. Как будто жила в этом городе. Она больше не была пиратом, отправившимся грабить корабли в огромном океане; она была одной из тех, кто остался.

И тут сестра поразила меня, начав рассказывать часть истории, которую я никогда прежде не слышала. Может, она придумывала ее на ходу, прямо сейчас. Сочиняя кусочек за кусочком, девочку за девочкой – специально для меня.

– В те времена там жили две девочки, – рассказывала Руби. – Одна была старше, вторая младше, и конечно, старшей сестре приходилось заботиться о них обеих, потому больше было некому, понимаешь? – Я понимала. Она продолжала: – Жители Олив не знали, насколько близки были сестры. Они завидовали. У большинства из них не было никого, ради кого они пошли бы на все. На все. В конце концов, большинство живут сами по себе.

– Разве у девочек не было матери? – спросила я.

– Я понятия не имею, – снисходительно ответила сестра. – Наверное, она умерла. От чахотки. Или от лихорадки. Или попала в лапы горного льва. Я не знаю.

Я продолжала молчать.

– Но у сестер был отец, общий. Поэтому они были так похожи. Он был… угадай, кем он был? Кое-кем очень важным. Мэром целого города.

– Правда? – Я настороженно наблюдала за ней. – И кто же это?

– Ты же знаешь перекресток Уинчелла, по дороге к старшей школе?

Это было одинокое пересечение улиц на Двадцать восьмом шоссе, где находились пиццерия, антикварная лавка (которая, уверена, давно уже закрылась) и светофор. Руби обычно игнорировала любые светофоры, поэтому мы всегда там проносились.

Я кивнула.

– Он был назван в честь него – мэра Уинчелла, последнего мэра Олив. Он умер до того, как город уничтожили, но на его место так никто и не пришел. После его смерти девочки остались совсем одни. Никто из горожан не помогал им – из-за зависти, как я уже говорила. Старшая сестра понимала, что она обязана заботиться о своей сестре, потому что больше было некому.

– И еще ей приходилось заботиться о самой себе, – добавила я.

Руби равнодушно махнула рукой.

– У сестер не было ничего, кроме их дома в Олив. И когда в город пригнали бульдозеры, этот дом должны были снести вместе с остальными. Думали, что девочки не станут сопротивляться – пусть даже у них никого не осталось и им некуда было идти. Но старшая сестра считала иначе. – Руби улыбнулась, потому что хотела, чтобы я сама сказала это.

– Они не стали уезжать?

– Нет, она отказалась. Они с младшей сестрой остались. – От волнения у нее даже запылали щеки. – Эти девочки были среди тех, кто остался до самого конца, Хло.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила я. – Ты где-то об этом читала?

– Хм? – отрешенно произнесла Руби. – Мы бы тоже не стали уезжать. Оставались бы на месте до последнего дня, до тех пор, пока они не закончили бы строить дамбу, до тех пор, пока не умолкли бы все машины, а рабочих не отправили бы туда, откуда они явились. До тех пор, пока не пришло бы время.

– Время для чего?

– Время для затопления, Хло. Время для того, чтобы забрать все, что у нас было.

– И что бы мы делали? – почти прошептала я, но сестра все равно услышала меня.

Я уже не знала, про кого она рассказывает – то ли про тех двух сестер Уинчелл, про старшую из них, которая знала, что делать, или про младшую, которая слушала старшую, то ли про нас… Реальных или вымышленных, живых или мертвых, занесенных в учебники по истории или выдуманных, растерянных, нас четверых унесло волной.

– А ты сама как думаешь? Что бы мы делали? – сказала Руби. – Мы взобрались бы на самый верх дома. И ждали бы, как ждали те две девочки. Старшая сестра затащила наверх младшую, они взобрались на трубу и ждали. Дамбу открыли, но они не знали, как высоко поднимается вода – не было никаких предупреждающих линий на стволе дерева, ничего такого. Да и все деревья срубили.

Но до того, как пришла вода, был этот звук, такой громкий, что его слышно было на мили. И это было единственным настоящим предупреждением: последний шанс, убегайте, пока можете… Знаешь, на что он был похож?

Сестра сложила губы трубочкой и то ли взвизгнула, то ли зашипела. Как будто у какого-то инструмента забились все отверстия и от напора звука он лопнул. Ужасный, неприятный звук. Руби – многие этого не знали, а иначе попросту старались не замечать – была напрочь лишена музыкального слуха.

– Паровой свисток, – объяснила она. – Но представь, как он свистел снова и снова – на протяжении часа. Целый час, чтобы у людей было время уйти. Но потом звук затих, и несколько секунд стояла такая тишина, что слышно было лишь как чирикали на деревьях птицы… ну, знаешь, конечно, если бы только они не выжгли лес и не убили всех птиц. Паровой свисток умолк. И хлынул поток воды. А что было потом, мы с тобой прекрасно знаем.

– А те девочки? – спросила я.

Она перевела взгляд на воду, и я за ней. Это и был ее ответ.

– Значит, после всего этого старшая сестра потеряла младшую, – сказала я. – Разве нет?

– В смысле? – непонимающе спросила Руби. – Ты меня не слушала?

Конечно, слушала. Я пыталась услышать – и понять.

Я снова повернулась к водохранилищу и взглянула на его спокойную, ровную гладь. По коже пробежали мурашки. Никто не подумал бы, что там, внизу, есть что-то живое, даже рыба. Но мы-то с сестрой знали.

Я взглянула на Руби, в ее лице что-то изменилось. Щеки алели, губы покраснели без всякой помады, глаза стали зелеными, как листва на деревьях – но то было лишь на поверхности. Она не позволяла мне увидеть, что скрывалось под этой маской.

Это было как-то связано с водохранилищем, я была уверена на все сто. И с Олив.

– Зачем ты рассказываешь мне это, Руби?

– Я просто хотела, чтобы ты знала, – с невинным видом ответила она.

– Какое отношение к нам имеет вся эта история с Олив?

Сестра открыла рот. И тут же закрыла, потому что снизу, со стороны двора, до нас донеслись голоса. Джона вернулся, вместе с Лондон.

Руби подошла к самому краю «вдовьей площадки» и, перегнувшись через перила, крикнула:

– Вы поменяли колесо?

Они что-то ответили ей, и она повернулась ко мне.

Руби забыла захватить с собой солнечные очки и поэтому смотрела на меня, прикрывая глаза рукой. Так она видела меня всю, а вот я ее – нет.

– Лон говорит, что собирается в город, чтобы потусоваться со своими подружками, теми девчонками, не помню, как их зовут, – сказала Руби. – Она спрашивает, не хочешь ли ты тоже поехать.

– Я?

– Да, ты. Она приглашает тебя.

– Это ты ее попросила?

Сестра не ответила.

– Наверное, тебе следует поехать. Я уже говорила, – она постучала себя по голове, – у меня начинается мигрень.

Руби убрала руку от глаз и слабо улыбнулась. Когда солнечный свет полностью осветил ее лицо, вид у нее и правда был какой-то больной, что странно: совсем недавно она выглядела почти самим совершенством.

– Уверена?

– Да-да.

Мне не очень верилось в ее историю с головной болью. Она продолжала поглядывать на водохранилище, как будто ей нужно было решить с ним какие-то вопросы. Но для этого ей нужно было избавиться от меня.

Руби прислонилась к перилам.

– Кто еще там будет? – крикнула она Лондон.

Я услышала, как та быстро назвала несколько имен. Ванесса, Аша и то ли Кэт, то ли Кейт.

– Ладно, хорошо, – сказала Руби.

Я уже сделала шаг в сторону лестницы, чтобы спуститься к Лондон, но сестра еще не закончила.

– Хло, можешь кое-что сделать для меня? Присматривай за ней, ладно?

– Зачем? – Но я не собиралась рассказывать ей о том, что видела в бассейне. Она наверняка не поверила бы мне. Да и кто бы поверил?

– Потому что я тебя прошу, – ответила сестра.

– Ладно, – согласилась я, перекидывая ногу в оконный проем. – Я присмотрю за ней. Ты точно хочешь, чтобы я поехала?

Я медлила, застыв на подоконнике, зная, что не стану спорить, если она позовет меня обратно.

– Да, точно. О, погоди. Еще кое-что вспомнила. Оставайтесь в городе, и ты, и Лондон. Больше никуда ни ногой. Обещай мне.

– Обещаю. – Я перекинула через подоконник вторую ногу. Она не позвала меня обратно. – Ты же не собираешься оставаться здесь? Раз у тебя мигрень?

Руби пожала плечами.

– Мне здесь нравится. Наверное, я так и буду тут сидеть, когда ты вернешься. – Чтобы доказать мне, она разложила шезлонг, растянулась на нем, как будто не собиралась садиться сразу же, как я только уйду.

Но я по-прежнему чувствовала, как она наблюдает за мной, когда балансировала на досках в коридоре и спускалась по ступенькам. Я была уверена, что ей хочется окликнуть меня, забрать свои слова обратно: не говорить мне ехать вместе – кто бы мог подумать! – с Лондон, не отвлекать меня историями о водохранилище, не выдумывать новую о той девчонке Уинчелл и ее младшей сестре… Но она не позвала меня, и, только оказавшись на пассажирском сиденье машины родителей Лондон, с опущенными стеклами, в которые залетал ветер и раздувал мои волосы, я поняла, что с тех пор, как вернулась домой, впервые оказалась без Руби.

Я уже больше не знала, кем была без нее. Но сейчас собиралась это выяснить.

11

Без Руби

Без Руби, рядом с Лондон и ее друзьями, я вела себя тихо.

Отправиться на кладбище было идеей Лондон: ей хотелось накуриться. В машине, по ее словам, это делать было небезопасно: нас могли бы застукать копы или увидеть чьи-нибудь родители, проезжающие мимо. Отпуская меня с ней, Руби вряд ли представляла себе, как мы будем проводить время, я это знала наверняка, и тем не менее у меня не было желания написать сестре сообщение и просветить ее.

Все двинулись в сторону старого кладбища, но я осталась стоять на парковке и смотрела на новое кладбище через дорогу, с высокими железными воротами и аккуратно подстриженными лужайками, где была бы похоронена Лондон, если бы время пошло по другому пути.

– Хлоя! Ты идешь? – Это была Лондон, кричала мне с противоположной стороны дороги.

Почти все ее друзья уже карабкались вверх по холму. Аша и Кэт. Ванесса и Дэмиен. Какой-то парень, чье имя я не запомнила. И еще Оуэн, хотя Лондон не говорила, что он будет с нами, но вот он здесь и до сих пор не сказал мне и полслова.

– Хлоя? – позвала еще раз Лондон, а потом развернулась и стала карабкаться по холму без меня. Тогда я перешла дорогу и направилась к холму, чтобы не потерять ее из виду.

У старого кладбища не было ни ворот, ни ограды, обветшалые каменные плиты просели в землю, накренившись под разными углами, как будто не хотели, чтобы про них вспоминали. По крайней мере, на них ничего невозможно было прочитать.

А еще тут было уединенно, в отличие от нового кладбища через дорогу. Величественный склеп был повернут в сторону от тротуара, за ним стояли две каменные скамейки и давно уже не работающий фонтан, так что там свободно могла разместиться целая компания подростков – пять, шесть, семь, со мной восемь человек – и делать все, что им вздумается, потому что их не увидят ни нудные городские копы, ни какой-нибудь шныряющий по кустам извращенец. А еще это было классное место для свидания со своим парнем, во всяком случае, так я слышала.

Склеп был построен из серого камня, потемневший, в щербинах, как будто его оставили на дне пруда на тысячу лет, а потом вытащили просушиться на солнышке. Я уже бывала здесь. Руби разрешала мне рисовать цветными мелками на его кованых закрытых дверях.

Перед этим укромным уголком возвышался холм, усыпанный потрескавшимися блеклыми надгробиями могил людей, не настолько важных, чтобы иметь собственный дом, где могли бы коротать свою загробную жизнь. Никто не приносил им цветов, не устраивал пикники на вершинах их земляных лож, чтобы отпраздновать их дни рождения. Никто не ухаживал за этими могилами, и холм весь зарос сорняками – они почти скрывали надгробия.

Каменные плиты были тонкими, простыми. Многие из них обломались, почернели от плесени, какие-то даже поросли грибами. Только что один из мальчишек, Лоуренс – я слышала, как кто-то так его называл, – прыгнул с разбега и опрокинул хилое высокое надгробие, под которым все еще кто-то лежал, но Лоуренс даже не подумал вернуться и поставить его обратно.

Лоуренс, Аша, Кэт и остальные думать не думали о мертвых, бегая по холму. Они не знали, что один из них подобрался совсем близко. Каким был привкус у нее во рту, когда это случилось, как последний взгляд на звезды над головой глубоко отпечатался в ее глазах.

Может, сама Лондон помнила об этом – хотя как? После смерти сознание перестает создавать новые воспоминания.

До той ночи у водохранилища мы с Руби уже не раз говорили о смерти – о том, как это может с нами случиться, что мы будем делать. Ее жизнь после смерти была распланирована до мелочей: она собиралась наводить страх на кое-каких родственников, изображать полтергейст в домах своих арендодателей и школьных учителей и играть в «кто первый свернет» с машинами. Она хотела, чтобы в честь нее назвали какую-нибудь дорогу, а лучше мост, и по своему завещанию намеревалась отдать мне все, что имела. Видимо, сестра считала, что навсегда останется такой, какой была: никогда не выйдет замуж и у нее не будет детей, уж точно никогда не покинет наш маленький городок в горах и никто, кроме меня, не будет вспоминать о ней. Я говорила, что все будут ее помнить, особенно если какой-нибудь мост назовут в ее честь.

Руби хотела, чтобы я знала, что ее надгробный камень должен был быть изготовлен из розового гранита, даже если это влетит в копеечку. Либо розовый, либо вообще никакого камня. И она уже даже придумала надпись, которую отдала мне на хранение:

здесь покоится

Руби,

возлюбленная сестра Хлои,

служащая автозаправочной станции,

которая потрясающе целовалась

(можете спросить любого)

А для тех, кто собирался приносить цветы, внизу нужно было добавить маленькую приписку о ее предпочтениях:

только маки, пожалуйста

Сестра очень конкретно описала, каким должно быть ее надгробие, но ей совершенно не понравилось, когда я попыталась сделать то же самое. Я не могла ни выбрать цвет, ни сказать ей, что должно быть на нем написано, потому что она не хотела знать, что это будут за слова, ни в этой жизни, ни в следующей, если возможно, что мы проживаем несколько жизней, во что, кстати, Руби верила.

Собравшись у склепа, друзья Лондон передавали друг другу косяк с травкой. Я из вежливости взяла его, когда подошла моя очередь, едва затянулась и протянула его следующему. Отпустила бы меня Руби, зная, что мы поедем на кладбище, будем курить травку, обмениваясь слюной, и я буду кашлять дольше остальных, не зная, как избавиться от сухости и щекотания в горле? Руби курила травку, но это не означало, что мне тоже можно. Она делала много чего, что я не должна была повторять за ней. Ей не мешало, что при этом я могла находиться в одной с ней комнате – наверное, она ожидала, что я попросту отвернусь.

Но сейчас я была здесь без нее, и мне не нужно было отворачиваться. Мои глаза стали видеть четче, ярче.

И наверное, потому я вдруг поняла, что пялюсь на Лондон.

Ее друзья общались с ней как с самой обычной девчонкой. Но для меня она была подобна пронзительно завывающей пожарной сигнализации в тихой библиотеке, которую, казалось, никто не слышал. Они были глухими? Все?

– Правда, Хло? – сказал кто-то: я не слышала, о чем они разговаривали.

– Что?

– Это твоя сестра нарисовала, верно? – спросила Кэт.

– Наверное, да. – Едва взглянув на рисунок, я тут же поняла, что это была она.

Эдакий шедевр а-ля Руби покрывал почти всю стену склепа. Она рисовала мелом, каким обычно пишут слоганы на тротуарах и который смывается с первым же дождем. Ей нравилось писать свое имя везде, где она бывала. Им был помечен почти весь наш городок. Но это была целая роспись, а не просто метка, которую сестра обычно оставляла. И она была огромной.

– Мне нравится, – выдохнула Ванесса.

– И правда, просто красота! – сказала Аша.

Кэт кивнула.

– Это же ты, да?

Там действительно была я – в смысле, кто угодно решил бы, что это я – накаляканная мелом фигурка в голубом (Руби говорила, что это мой цвет), с челкой (Руби всегда нравилась моя челка). Сейчас я выглядела совершенно не так, и значит, она рисовала меня такой, какой помнила до моего отъезда.

На рисунке моя рука-палочка держала за руку другую фигуру гораздо выше моей. По сравнению со мной, она была размером с гору: голова из завитков и огромные зеленые глаза, такие же, как у нее, которые видят все. Одни ее руки были намного больше моего тельца, заслоняли собой желтое пятно солнца. Она шагала по воде, синие загогулины, видимо означающие вздымающиеся волны, едва задевали носки ее высоких ботинок. Она несла меня над этими волнами, и мои пальцы касались лишь воздуха. Ее темные волосы за нашими спинами походили на длинный, развевающийся плащ.

Изображение Руби, сделанное Руби. А под рисунком, чтобы ни у кого точно не осталось никаких сомнений по поводу авторства, красным мелом было выведено:

ЗДЕСЬ БЫЛА РУБИ

Зачем-то ей понадобилось оставить здесь свою подпись, и она хотела, чтобы никто про нее не забыл.

Я отвела глаза от этой настенной росписи и увидела, что Оуэн смотрит на нее с открытой неприязнью. Ему совсем не нравилось то, что она сделала со склепом, и это ясно отражалось на его лице, но, возможно, его ненависть распространялась куда дальше ее художественных произведений. Может, он ненавидел единственного в мире человека, которого я любила.

Я знала, что рисование не входило в число талантов Руби, но остальные, похоже, не хотели обозначить это. И тогда я сказала, сама себе удивившись:

– Безобразно нарисовано, разве нет?

Оуэн сидел, развалившись, на скамейке напротив меня и курил травку, но, как только я произнесла эти слова, безразличие на его лице обернулось вниманием.

– О нет, – сказала Ванесса. – Нет! Нисколечко.

– Ничего подобного, – резко возразила Кэт, как будто сама это рисовала.

Они думали, что я решила подшутить над ними?

Я подошла ближе к рисунку и коснулась луковицеобразной головы Руби.

– Она выглядит как-то уродливо, вам не кажется?

Дэмиен засмеялся, потом поперхнулся, а затем притворился, что просто закашлялся. Лоуренс криво улыбнулся, но не стал прятать улыбку. Лондон, которая до сих пор еще ни слова не сказала про рисунок, смотрела на меня с мрачным беспокойством, словно наблюдала, как я иду по тонкому льду. И уж точно я не могла знать, подаст ли она мне руку, чтобы вытащить меня, если он треснет. Руби-то рядом не было.

– Я бы не сказала, что уродливо… – начала Кэт.

Я ждала, что именно она скажет.

– Это… это… – Она замахала руками, стараясь говорить быстрее, подгоняя свои мысли, и закончила: – Это похоже на Пикассо, типа того.

Почти все одобрительно забубнили.

В воздухе ощущалась прохлада – но ветра не было, стояло лето, и мы вспотели от жары. Прохладу нельзя было объяснить и тем, что мы были на кладбище, среди мертвых людей, а некоторые из нас даже, может, сидели на них. Но, наверное, я могла бы ее объяснить.

Или Лондон.

Она дышала, как если бы у нее было два здоровых легких, как у любого живого человека, но разве она была живой? Я неотрывно смотрела на ее грудь, на то, как ритмично поднималась и опускалась ее грудная клетка – нечто простое и в то же время совершенно удивительное, потому что вот она – стоит здесь среди нас, но я все никак не могла в нее поверить. Совсем недавно я еще была уверена в том, что никогда не увижу ее снова.

Я по-прежнему сомневалась, что она действительно с нами. Вдруг я передала бы ей косяк, пропуская свою очередь, – но рядом не было бы руки? Ее пальцы не коснулись бы моих пальцев? Я протягивала бы ей косяк, зажженный, горящий, – а она бы исчезла?

Но пока я наблюдала за Лондон, та смотрела на автопортрет моей сестры. Она глядела на него так, как будто он мог ожить в любую секунду, спуститься со стены на ближайшую могилу и отчитать нас за все, что мы сказали. За то, что я сказала.

Как будто он каким-то образом мог все узнать.

– Что думаешь, Лондон? – спросила я, напугав ее. – О картинке.

Стала бы она врать мне, потому что я была сестрой Руби и все всегда говорили мне лишь то, что, по их мнению, она хотела услышать? Стала бы притворяться, как будто мои уши были на голове Руби, а мой рот на ее ухе? Лондон тоже собиралась сказать, что это похоже на Пикассо?

Но прежде чем она успела ответить, вмешался Дэмиен:

– Нашла кого спрашивать! Она наверняка помогала рисовать это.

– Ничего подобного, – на автомате ответила я. Но потом добавила: – В смысле, она наверняка помогала?

– Лондон с твоей сестрой были типа как… – Он сцепил два пальца в одно целое. – Всю весну.

– Правда? – спросила я у Лондон.

Неважно, что она собиралась ответить. Два человека не могли быть близки настолько, насколько были близки мы с Руби, особенно если они не были сестрами. Это шло вразрез с биологией, с годами, проведенными вместе, с общими секретами. Это было невозможно.

– Не совсем так. На самом деле на это жалко смотреть. Правда, Лон?

Лондон, похоже, чувствовала себя неловко. Она старалась не смотреть на меня, закашлялась, хотя рядом с ней никто не курил.

– Лондон типа у нее на побегушках, – продолжала Ванесса. – Она делает все, что хочет твоя сестра, когда она хочет. Руби может написать ей в два часа ночи, и Лондон помчится ей за лимонадом. Она бросит все свои дела, если нужна Руби. Если Руби говорит, что ей нельзя делать то или это, нельзя ездить куда-то, не знаю даже, Лон просто говорит «хорошо». Как будто это воля Божья.

Ванесса усмехнулась, но ее никто не поддержал, и ей пришлось заткнуться.

Лондон лишь пожала плечами. Она даже не пыталась ничего отрицать.

– Люди часто так ведут себя с Руби, – бросаясь на защиту сестры, сказала я. – Это не ее вина. Она просто… вдохновляет их на это. В смысле, в нашем городке в нее влюблена половина жителей, но она же не просила их об этом, верно?

Не было ничего необычного в том, что кто-то тенью ходил за моей сестрой и приносил ей лимонад – так уж получилось, что сейчас было лето, и так уж получилось, что Руби мучила жажда. У Руби всегда были фанаты. Взять хотя бы Пита, или Джону, или ее всевозможных бывших и знакомых, а еще подражательниц с длинными волосами, в коротких платьях и высоких ботинках, которые заполонили наш городок. Лондон в этом смысле не отличалась от большинства.

Вот только она отличалась.

– Да, но Лондон-то в нее не влюблена, – сказал Лоуренс. – Я наполовину влюблен в нее – без обид, Хлоя, но у тебя классная сестра – и даже я не хожу за ней, как раб-зомби, в отличие от Лондон.

– Всё не так, – возразила Лондон. – Ребята, вы просто не знаете. Вы ничего не знаете, понятно? Не знаете.

Ни один из ее друзей не проронил ни слова.

– Она заботилась обо мне, – тихо сказала Лондон, – с тех самых пор, как я вернулась этой весной.

– Ты вернулась этой весной? – спросила я. – Откуда?

– Из реабилитационной клиники, – пробормотала в ответ она. – Я была там… какое-то время, а потом, когда вернулась оттуда, Руби было не плевать на меня и она заботилась обо мне.

Я не могла понять, то ли она просто врала, ради всех нас. То ли действительно считала, что все это время была… в реабилитационной клинике? Возможно, она действительно знала не так много, как мне казалось.

– У нее была передозировка, – услужливо подсказала Кэт. Лондон сверлила ее глазами, но Кэт все равно продолжала: – Она почти что умерла на какой-то вечеринке у водохранилища. По-моему, это было летом, года два назад? Жуть какая-то. В смысле, я слышала, что было жутко. Меня там не было.

Аша вздохнула и скорчила печальную гримасу.

– У меня нет ни одного знакомого, у кого была бы передозировка, – вдруг ни с того ни с сего сказала она. – Тебя отвезли на «Скорой» в больницу, Лон?

– Я… я не знаю, – ответила Лондон. – На самом деле, я почти ничего не помню.

Ее отвезли на «Скорой», вернее, ее тело – и не в больницу.

Во время всего этого разговора Оуэн сидел непривычно тихо. Он был с Лондон той ночью – просто не хотел никому ничего говорить.

Я подумала о том, о чем попросила меня Руби, когда я оставляла ее на «вдовьей площадке», чтобы поехать вместе с Лондон. «Присматривай за ней», сказала она.

Руби вела себя так, как будто девчонка могла взорваться в любой момент. И все это – то, как она дышала, как билось в груди ее сердце и чем бы ни поддерживалась в ней жизнь, наукой или воображением, – могло закончиться в любой момент. Но никто из нас даже не догадывался, что сейчас представляла из себя Лондон и на что была способна.

Я пыталась не думать о том, как она лежала на спине в лодке, не видеть ее посиневшей, мертвой от передозировки. Я смотрела, как шевелятся ее губы, слышала, как она произносит какие-то слова – она, несомненно, по-прежнему была здесь.

– Я… мне жаль, что с тобой это случилось, – сказала я, потому что больше было нечего.

– Ничего. Поэтому меня так долго не было, – сказала она. – Но теперь мне намного лучше.

Я решила промолчать про косяк, который она курила – ведь после реабилитации люди не должны срываться и делать этого, даже если делят его с восьмью своими друзьями. Может, мне следовало остановить ее, может, именно этого и хотела от меня Руби, когда просила присмотреть за ней?

Похоже, Лондон совсем не помнила, как Руби спасла ее. Как моя сестра каким-то волшебным образом повернула часы вспять, выхватила ее из удушливых объятий судьбы, в которые она попала, и повернула время в другую сторону. Руби сотворила это чудо, даровала ей второй шанс, а Лондон даже не подозревала об этом.

Но я знала.

Я знала, что это сделала Руби, моя сестра.

Когда происходит что-то глобальное, никому и в голову не придет обвинять в этом какого-то одного человека. Обрушился, например, мост – и люди назовут это волей Божьей, не зная, что маленькая девочка на заднем сиденье проезжающей по нему машины пожелала, чтобы что-нибудь помешало ей остаться на выходных с ее гадким дядей. У самолета отказывают двигатели, и он разбивается при посадке на воду – но никто не станет винить парня, сидящего на месте 13В, которому отказали на свидании и он захотел умереть, не задумываясь, что заберет с собой на тот свет целый самолет.

Никто из людей не в силах взять на себя ответственность изменить судьбу.

Никто, кроме Руби.

12

Я расскажу тебе

– Я расскажу тебе, что произошло, если хочешь, – сказала Лондон.

Она отошла на несколько шагов от всей компании и теперь лежала на земле рядом с каменным основанием склепа и играла с травой, окружающей позабытую могилу.

– Давай, – ответила я.

Я вытянулась рядом с ней, подставив лицо теплому солнцу, скинула ботинки Руби и спрятала пальцы в прохладной траве.

– Я не помню никакой «Скорой». Но помню кое-что странное. – Она в нерешительности умолкла. – Думаю, ничего страшного, если я расскажу тебе. Руби сказала никому не говорить, но…

– Руби так сказала?

И тут мы услышали крик. Время тянулось медленно, как в тумане, но сейчас на вершине холма поднялся настоящий переполох. Топот. Визг. Откуда-то сверху доносился пьянящий, затхлый запах.

– Лоурен пнул склеп, и дверь открылась! Там внутри целая комната! – прокричала Аша.

Вскоре все мы были там, расталкивая друг друга, а немного погодя уже покидали маленькое темное помещение, где было полно паутин, пахло плесенью и не было ничего ценного. Я выходила последней и вдруг увидела выгравированные на внутренней стороне стены слова.

Пыль пыталась спрятать их от меня, но мне все равно удалось прочитать:

Горячо любимый мэр Олив

Внизу были даты: 1851–1912. Имя мэра почти обсыпалось, некоторые буквы потерялись за столько лет, но я осторожно вытерла те, что остались, и прочла:

У…лт…р Уинчелл

Покойся с миром

Мэр Уинчелл, последний мэр Олив, управляющий городком до того, как его затопило. Так говорила Руби. Теперь же его имя ассоциировалось лишь с перекрестком на светофоре.

Я вернулась к тому маленькому слову, пальцем стерла с букв вековую пыль, обвела им сначала О, потом лив – название городка, существования которого не могла себе представить, но он стоял когда-то здесь, до тех пор, пока водохранилище не затопило его. Руби рассказывала мне об этом, но теперь я знала наверняка: погребенный здесь человек действительно жил в нем.

Я потерла глаза, думая, что, может, выкурила слишком много травки, и даже если нет, ее дым просочился в мои мозги, я надышалась им, и теперь у меня галлюцинации. Это мое сознание вырезало слова на стене, глаза читали то, чего не было.

Я снова коснулась букв пальцами, а потом заметила Лондон, которая топталась у проема склепа.

Она медленно начала двигаться через пыльный, удушливый воздух, не останавливаясь, приближалась ко мне. И как только Лондон встала рядом со мной – достаточно близко – я ощутила исходящий от нее холод, протянувший свои морозные пальцы прямо из ее обледеневших костей.

Я вспомнила, как она смотрела на меня на дне бассейна. Как хотела, чтобы я узнала, какой она стала.

– Что случилось? – спросила Лондон, хотя прекрасно все понимала. Должна была понимать. Теперь уже ее длинный тонкий палец очерчивал контуры букв в названии городка, как совсем недавно мой. Он был ужасно холодным и обжег мою руку, которую я не успела опустить.

Она прочитала слово, но даже глазом не моргнула.

– Это такой городок, – неожиданно для себя самой заговорила я. – Тот самый на дне водохранилища, о котором все время говорит Руби.

– Я знаю, – ответила Лондон.

– Знаешь?

– Я кое-что знаю, – сказала она. – Руби говорила мне.

Она прислонилась к стене, и мне сразу же показалось, как вокруг нее задвигались тени, согнувшись к ее ногам, словно хватаясь за них. Может быть, мы были здесь не одни; может быть, у нас была компания, которая вышла подслушать нас.

Мои собственные ноги становились тяжелее. И тут я ощутила его – знакомый рывок за лодыжку, но, прежде чем он смог унести меня назад, вернуть в ту ночь, которую мы с Лондон вспоминали совершенно по-разному, в склеп заглянула ее подруга.

– Эй, девчонки, нам скучно! – задыхаясь, прокричала Аша. – Знаете, что мы сделаем? Поедем на качели! К стадиону!

Тут же подбежала Ванесса.

– Точно-точно! Что думаешь, Лон?

– Давайте, – с ничего не выражающим лицом ответила Лондон.

Может быть, на самом деле ей хотелось остаться наедине со мной, здесь, в этом темном склепе, где были только мы. Но все-таки она уступила своим друзьям и пошла за ними.

Я не могла успокоить свое бешено колотящееся сердце еще несколько минут.

Мы вышли из склепа, и оказалось, что на улице уже совсем темно. На мгновение мне показалось, что мы пробыли внутри целую вечность. И тут же я решила проверить, не писала ли Руби.

Экран начал вспыхивать, на нем один за одним появлялись сообщения сестры:

мне приснилось, что мы ели грибы, которые росли с потолка, и у тебя было всего 4 пальца

по 4 пальца НА КАЖДОЙ НОГЕ! не всего 4! боже, а что, если у тебя было бы всего 4 пальца???

это ты спрятала хорошие хлопья? хочу глазировку, хло

мигрень прошла. тебе лучше вернуться домой

возвращайся сейчас же. скучаю по тебе

начинаю волноваться. почему не отвечаешь? почему еще не дома?

волнуюсь

волнуюсь

волнуюсь

думаю, мне нужны новые ботинки, надо ехать по магазинам

может, прихватишь по дороге хлопья?

– Ничего себе! Они все от Руби? – наклоняясь ко мне, спросила Аша.

– Я должна ей позвонить, – ответила я.

– Пожалуйста, не надо! – быстро сказала Кэт и тут же закрыла рот рукой, как будто не хотела говорить этого, не при всех.

Ванесса решила заступиться за нее, пытаясь поправить ситуацию:

– Она хотела сказать, что, может, ты не будешь звонить ей прямо сейчас? Давайте сначала перейдем дорогу к качелям? А потом ты ей позвонишь?

– Тогда мне хотя бы нужно написать ей, – выбирая ее номер в телефоне, ответила я.

Но вдруг его выхватил Дэмиен, потом передал Ванессе, она – Лоуренсу, а тот снова Дэмиену.

Оуэн не захотел связываться с моим телефоном – или со мной – и стоял в стороне, убрав руки за спину, чтобы никто не заставил его взять мой мобильник, но вдруг он открыл рот и обратился прямо ко мне:

– Ты обязана докладывать ей о каждом своем шаге? Она же тебе не мать.

– Нет, – ответила я, – не обязана.

И никогда не была. Она ни разу в жизни не принуждала меня ничего рассказывать, не ворошила мне душу, чтобы выманить у меня какие-нибудь секреты, да ей и не нужно было – она все их уже знала.

– Вот и хорошо, – сказал Оуэн.

На него, похоже, чары Руби никогда не действовали. Как если бы эпидемия тифа уничтожила целую деревню, пощадив лишь одного-единственного человека, и им был Оуэн. Даже у меня не было иммунитета. Я не могла доверять ему, но все же, вопреки здравому смыслу, а значит, вопреки всему, что Руби вбивала мне в голову, он от этого нравился мне лишь больше.

– Ладно, – сказала я и даже не стала просить вернуть мне телефон, а начала спускаться вслед за всеми с холма, чтобы пройти к стадиону через дорогу.

Была ночь, я перешла пустынную темную улицу, перебежала через лужайку к качелям. За проволочной оградой рядом находилось новое кладбище, и может, там, если бы я знала, где именно искать, среди могильных плит, в траве, я увидела бы пустой участок на месте могилы Лондон.

Аша, Ванесса и Кэт уже заняли все три качели, и остальным пришлось стоять в траве.

– Отстой какой-то, – сказал Оуэн.

Он собрался было уйти, но я, должно быть, отвлекла его, когда повернулась к вспыхнувшему свету, он остановился и развернулся.

Свет шел из кармана штанов Дэмиена – там лежал мой мобильник. И это было не новое сообщение от Руби, Руби звонила мне, а такое случалось совсем не часто.

Я вытащила телефон из его штанов и ответила на звонок.

– Руби?

– Хлоя! – закричала сестра. – Ты хотела заставить меня думать, что тебя похитили? Вызвать поисковых собак? Дать сигнал всем постам? Чем ты думала, Хло!

– Руби, со мной все в порядке, все хорошо, правда… какой сигнал?

– Не знаю, копы всегда так делают. Без разницы, Хло, это не имеет никакого значения, я волновалась!

– Со мной все хорошо, клянусь тебе.

Я слышала, как она сделала глубокий, долгий вдох, чтобы успокоиться, а потом выдохнула и спросила:

– Ноги целы?

– Обе ноги на месте, – улыбаясь, ответила я.

– И пальцы на ногах? Все десять?

– Все. Как твоя голова?

– Уже не болит. Ты уверена, что с тобой все в порядке? Никто не пытался…

Я перебила ее, прежде чем она скажет что-то, о чем мы бы не хотели говорить.

– Никто ничего не пытался, Руби. Я здесь вместе с Лондон, и, э-э-э, тут еще Ванесса, и Аша… и Кэт. Мы просто потеряли счет времени, вот и все.

– Это не все, там с вами кто-то еще, – сказала Руби, как будто прямо сейчас наблюдала за нами, скрываясь за деревьями.

– Лоуренс, – пробормотала я. – И Дэмиен. И…

– И?

– И Оу, – закончила я. – Оуэн тоже здесь.

По его лицу невозможно было ничего прочитать, я так и не смогла понять, хотел он, чтобы она знала, или нет.

На другом конце повисла долгая пауза, Руби переваривала полученную информацию. Она могла бы накричать на меня так, чтобы все услышали, и я была бы унижена. Но сестра заготовила настоящую реакцию на попозже, а пока сказала:

– Понятно. И чем таким интересным вы занимались, что потеряли счет времени и ты не смогла написать своей сестре, хотя у тебя есть часы на телефоне?

– Ничем.

– И где это вы ничем не занимаетесь?

– Да так… – Я смотрела на Лондон и ее друзей. – Нигде особенно.

– Вы у водохранилища?

– С чего ты взяла? Нет, мы не у водохранилища.

– Точно?

– Клянусь.

Теперь все смотрели на меня.

– Мы были на кладбище, – шепотом ответила я, отойдя к забору.

– Ясно, – ответила Руби, кажется, ничуть не удивившись.

– На старом кладбище, – уточнила я и не успела задать вопрос, который так и вертелся у меня на языке, как она сказала:

– То самое, которое раньше находилось в Олив. Мое любимое.

– Значит, ты знала об этом?

– Конечно. Часть жителей Олив переехали до наводнения. Дороги перестроили, какие-то дома перевезли в другие места, а тут еще кладбища, и они… уверена, я уже рассказывала тебе об этом. Думаешь, все это время мы плавали над могилами людей?

– Я… я не знаю. – Она сказала это таким тоном, как будто я действительно так и думала.

– О нет, – продолжала Руби. – Перво-наперво переместили все кладбища. Некоторые люди завели свои семьи… и ты можешь себе представить? Что одной из нас пришлось бы выкапывать нашу мать?

– Нет, – ответила я. Я не могла – и не хотела – представить себе это.

– Значит, вы были на кладбище. Я рада, что вы послушались меня и остались в городе.

– Да, но когда мы были там… я видела… мэра.

– В смысле, ты его видела?

Я повернулась и увидела, что все по-прежнему смотрели на меня. Они не могли знать, о чем мы разговаривали. Может, думали, что я приглашала к нам Руби или что Руби сама себя пригласила. В их глазах что-то было, но я не могла расшифровать, что именно, потому что ни один из них не был моей сестрой, а я привыкла читать лишь в глазах Руби. Что-то… типа я должна была всеми силами отговорить Руби приезжать к нам.

– Руби? – сказала я в телефон.

– Не волнуйся, Хло. Я знаю, о чем ты думаешь, так что перестань. Я не хочу, чтобы ты боялась. Ничто здесь не сможет причинить тебе вред. Я об этом позаботилась.

Услышав эти слова, я подумала, что, значит, когда-то она считала, что что-то все-таки могло причинить мне вред. Что, значит, когда-то Руби по-настоящему испугалась и, не удосужившись предупредить меня, решила действовать и нашла путь избежать этого.

– Лон все еще с тобой? – спросила сестра.

– Да.

– Ты присматриваешь за ней, как я просила?

– Да, – тут же ощутив прилив раздражения, ответила я. – Прямо сейчас смотрю на нее. С ней все в порядке.

– Ну ладно, – ответила Руби. – А что касается тебя, Хло, мы поговорим позже, когда Лондон привезет тебя. Ты должна быть дома не позже полуночи. Я сама лично никогда не верила в комендантский час – пусть даже если наша мать установила бы его для меня. – Она рассмеялась резким, пронзительным смехом, и мне даже пришлось отодвинуть телефон. – Но, – я снова прижала телефон к уху, – я решила, что у тебя он будет. Полночь.

И сестра положила трубку.

Я повернулась к своей компании.

– Лондон, мне нужно быть дома к полуночи.

– Не вопрос, – ответила она. – Руби знает, что я подвезу тебя.

Тут Лондон сделала шаг вперед, как будто остальные выбрали ее, чтобы говорить.

– Значит, – сказала Лондон, когда я подошла ближе, – Руби не приедет?

Вдруг она показалась мне такой хрупкой, что я могла бы свалить ее в темную влажную траву одним прикосновением пальца и ей не хватило бы сил подняться.

– Нет, она не приедет.

– Клево, – отозвался Лоуренс.

– Хорошо, – сказал Оуэн.

Но тут заговорила Аша:

– Знаете, что странно? Что твоя сестра перепугалась, подумав, что мы на водохранилище.

Я попыталась ответить небрежно:

– Она просто заботится о безопасности, переживает.

– А о Лон она тоже переживала? Помнишь, о чем мы говорили до этого?

– Нет, она просто не хотела, чтобы я там плавала, вот и все.

Но Аша все не отставала.

– Но почему она переживает, что ты будешь плавать в водохранилище? Это же, типа, не имеет никакого смысла.

Я ничего не понимала.

– Да, – поддакнул ей Дэмиен со своего места в траве, – разве ты уже один раз не переплывала его туда и обратно?

– Прямо посреди ночи, – в восхищении подхватила Аша, – с одного берега на другой и обратно – все до сих пор говорят о той ночи.

– Той ночью я лишь попыталась переплыть его, – поправила их я.

– Ну да, рассказывай, – произнесла она таким тоном, как будто я скромничала. – Я слышала, что это было потрясающе! Все так говорят. Руби сказала, что ты можешь переплыть его, но никто не поверил ей. И она такая: «Смотрите сами», и ты нырнула. И ушла глубоко под воду. А потом доплыла до другого берега, все тебя увидели, ты помахала им и вернулась с типа доказательством, что ли, и это было офигенно, все так говорят.

– Каким доказательством? – спросила я.

Аша смутилась.

– Не знаю. Ты там была. Забыла?

Люди в городе помнили только то, что рассказывала им Руби. Если она хотела, чтобы эту историю запомнили все, то, должно быть, повторяла ее снова и снова, заливала им ее в уши, чтобы они знали ее наизусть. До тех пор, пока не стали считать это правдой.

– Сколько лет тебе тогда было? – спросила Аша.

– Четырнадцать, – тихо ответила я.

– Вау! А ты знаешь, что никто больше этого не делал? Ни до, ни после тебя?

Я могла бы сказать «Подумаешь!», притвориться, что мне ничего не стоит переплыть баттерфляем гигантское водохранилище и вернуться – и даже больше: доплыть до устья реки Гудзон, свернуть в бухту, обогнуть статую Свободы, пересечь океан, проплыв на спине через Ла-Манш, и вернуться домой с крутым средиземноморским загаром и охапкой ракушек с морского дна в качестве сувениров.

Но я не стала этого делать. Пожав плечами, я закрыла тему водохранилища и пошла качаться на качелях. На стадионе мы не задержались – парням быстро стало скучно – но я успела набрать приличную скорость и раскачалась так высоко, как только могла, но потом мне все же пришлось спрыгнуть и отправиться вслед за остальными к нашим машинам.

Меня никак не покидала одна мысль – я была сестрой Руби. В нашем городке я могла бы сделать что-нибудь сумасшедшее и невозможное. И все уже верили, что я совершила нечто фантастическое лишь потому, что их заставила Руби.

Она могла заставить их поверить во все что угодно.

13

Лондон помнила

Лондон помнила, что проспала всю неделю. Глаза покрылись корочкой, конечности так отяжелели, что их невозможно было поднять, и она спала до тех пор, пока уже больше не могла спать. Тогда она проснулась.

Открыв глаза, первым, что Лондон увидела, были занавески. Она помнила их, голубого цвета, но иногда зеленого, один день один цвет, другой день второй цвет, а иногда оба цвета вместе. Еще она помнила, что занавески все время шевелились от порывов ветра. Кроме занавесок Лондон помнила, что там все время было холодно и ее кроссовки издавали хлюпающие звуки. Помнила, как она не слышала ничего из того, что ей говорили. Как сначала это были просто шевелящие губами рты, руки, показывающие на нее пальцами, а потом, одним прекрасным днем, в ее ушах хлопнуло – и она снова стала хорошо слышать.

Так прошла ее реабилитация.

Уже была почти полночь, и Лондон везла меня к дому, к Руби.

Я считала, что «реабилитация» в сознании Лондон могла быть всего лишь пустым, похожим на пещеру пространством во времени, ведь когда у кого-то случается передозировка, они, можно сказать, почти мертвы, в одном шаге от смерти, и там не о чем помнить. Но у Лондон сохранились воспоминания. Значит, она никогда не умирала?

Но кое-что из того, что она рассказала, никак не выходило у меня из головы.

Смена цветов.

Хлопок в ушах, как когда в них попадает вода.

И еще там не было часов.

Руби рассказывала, что в Олив время остановилось – да и не было никакого смысла отслеживать его. Бедные жители Олив даже не могли носить наручные часы, так как их руки постоянно находились в плотной мутной воде. Она говорила, что на старом Виллидж-Грин были часы, но они все время показывали одиннадцать минут третьего – то самое время, когда уровень воды во время затопления достиг циферблата часов, и поэтому теперь в Олив всегда было одиннадцать минут третьего, неважно, день это или ночь.

А еще Руби все время говорила, как там, внизу, холодно. Как дрожат жители Олив, как трясутся у них коленки, стучат зубы, к которым приклеились водоросли. Их жидкое небо было слишком плотным, чтобы пропустить хотя бы лучик солнечного света, поэтому они становились всё бледнее в своей подводной деревне, их сердца – все холоднее, а воспоминания о прежней жизни на поверхности со временем совсем стерлись.

Лондон поворачивала на дорогу, которая тянулась вдоль водохранилища, – на ту самую, что вела к дому Джоны – но даже украдкой не пыталась заглянуть за деревья. Мы ехали мимо водохранилища, не проронив ни слова про него, как будто это было чем-то обычным: мусорная свалка, автозаправочная станция или парень, продающий розы прямо из ведра на Триста семьдесят пятом шоссе.

– Руби сказала, что мне никому нельзя рассказывать про реабилитацию – никому не интересно знать подробности, так она говорила, – но тебе же можно рассказать, правда? – Она уже спрашивала меня об этом, но тогда я не ответила.

– Конечно, – ответила я, соврав.

– Я не знаю, сколько времени провела там, – продолжала Лондон, когда мы уже почти подъехали к дому, где теперь жили Руби и я. – Узнала, только когда приехала сюда. Руби оказалась рядом, подвезла меня домой и сказала, что с этих пор все будет как раньше, и…

– Погоди, – перебила я ее. Мы ехали по подъездной дорожке, длинной, извилистой, из гравия и грязи. Через несколько секунд нам предстояло свернуть наш разговор, и я хотела быть уверенной в том, что верно поняла. – Руби оказалась рядом? В смысле, она забрала тебя оттуда?

Лондон ехала медленно и думала не быстрее.

– Я помню, что она была рядом. Наверное. – Она потрясла головой, машина повернула на последнем вираже и остановилась. – Но это все так странно… Ведь еще я помню, как плавала той ночью, до того, как увидеться с родителями. Наверное, я была совсем не в себе после всего, раз первым делом отправилась плавать, не думаешь?

Дверь дома открылась. В освещенном проеме появилась Руби, как будто она ждала у дырки, где подразумевалась дверная ручка, и подглядывала туда, как в дверной глазок. На ней было тонкое светлое платье, но распущенные волосы закрывали те места, где оно просвечивало. Фары светили так ярко, словно озаряли ее изнутри.

– Мои родители тоже когда-то так меня встречали, – сказала Лондон.

Ее лицо вытянулось, стало непроницаемым – она явно жалела, что рассказала мне о своей реабилитации. Должно быть, поняла, что рассказать мне – это то же самое, что рассказать моей сестре, только на десять секунд позже.

– Они разве больше не встречают тебя, твои родители?

Она пожала плечами.

– С тех пор как я вернулась, все изменилось.

Руби не стала подходить к машине. Она просто держала дверь в дом открытой, зная, что я не стану долго задерживаться.

– Еще увидимся, Лондон, – сказала я как ни в чем не бывало, словно она была обычной нормальной девчонкой, а не чем-то совершенно противоположным. Чем-то, чему я не находила названия.

Когда я вошла в дом, Руби крепко обняла меня, и мы смотрели, как Лондон сдает назад по подъездной дорожке и как ее машина исчезает за поворотом. Руби понюхала мои волосы и все узнала, сразу же, мне даже не нужно было ни в чем признаваться. В ее зеленых глазах появился серый оттенок, губы сурово сжались.

– Посмотри на время, Хло.

Я быстро глянула на часы на своем мобильнике – две минуты первого.

– Полночь, – ответила я ей.

– Нет, – возразила она. – Уже за полночь. Сейчас двенадцать часов две минуты.

– Но я… – Сестра покачала головой, и я замолчала.

– Вы уезжали из города? – спросила она.

– Нет, я сказала тебе, где мы были.

Я встала под свет лампы гостиной, и это было ошибкой, потому что она увидела, во что я одета, что у меня на ногах.

– Эй, это же мои классные ботинки, – сказала Руби. – Ты взяла их из моего шкафа!

Я отрицала – но только ту часть про шкаф. Ботинки просто валялись в ее комнате, один у окна, второй под кроватью.

Руби сменила тему:

– Хлоя, ты должна была сказать мне, что с вами будут мальчики. Но ты ни разу об этом не упомянула.

– Но я же не знала!

Я была совершенно сбита с толку ее поведением: сестра словно подсчитывала все мои сегодняшние косяки, а я всего лишь провела без нее один вечер – что, кстати, было ее идеей. Она решила вдруг стать моим родителем? И что дальше? Она собиралась посадить меня под домашний арест?

– Этот мальчишка прикасался к тебе? И не смотри на меня так, ты понимаешь, о чем я.

– Оуэн? Нет! Да он даже близко ко мне не подходил.

– У меня нет ни одного знакомого парня, который хотя бы раз не попытался коснуться меня.

– Но, Руби, ты это ты.

– А ты это ты.

Она вздохнула, я тоже вздохнула – мы обе не могли понять, что пытается сказать другая. Пока меня не было, в ней что-то слетело с катушек, что-то вырвалось на свободу, а теперь загнало меня в угол у торшера в гостиной и несло какой-то нелепый бред.

Но вот Руби взяла себя в руки, отошла от меня и сказала:

– Я просто хочу как лучше для тебя. Я знаю то, чего ты не можешь знать.

– Что именно?

Она покачала головой. А потом медленно подняла руку и показала на лестницу.

Я начала подниматься по ступенькам, но сестра по-прежнему стояла внизу.

– Ты не идешь?

– Пока нет.

Я поднялась на лестничный пролет и взглянула вниз, балансируя на краю, где позже, в готовом доме, должны были появиться перила, чтобы никто не упал со ступеней и не сломал себе ногу. Но Руби оставалась в неосвещенной части гостиной, выбрав место, где я не смогу ее увидеть. К тому же обзор мне загораживали гигантских размеров папоротник, высокий стул и диван на двоих.

– Иди спать, Хло. Поговорим завтра.

– Почему ты обращаешься со мной, как с ребенком?

– Потому что ты ведешь себя как ребенок. Накурилась травки – от тебя воняет, кстати. Не сказала мне, где ты. Опоздала домой. И я уже молчу про то, что ты стащила мои ботинки, эти с каблуками – почти моя любимая пара, Хло! Вторая или третья по счету из любимых!

Я попыталась возразить, но Руби подняла руку. Типа «заткнись!», чего она никогда раньше не делала. Но раньше мы никогда не ссорились. До этого – ни разу.

– Но я не поэтому хотела, чтобы ты вернулась домой, – продолжила сестра. – Ты не превратишься в нее, Хло. Я не буду просто стоять и смотреть.

– Да ведь ты же сама сказала мне ехать!

– Да, действительно, – ответила она, но больше себе, чем мне. – Похоже, что теперь все мои поступки имеют последствия. Я делаю одно, а что-то другое разваливается на части. Я все исправляю и… – Сестра тяжело вздохнула. – Не бери в голову. Иди в кровать, Хло. Завтра мы съедим десерт на завтрак и завтрак на ужин. И завтра поговорим. Хорошо?

Я кивнула.

И оставила ее там, наполовину скрытую двухместным диванчиком, стулом и громоздким папоротником, но потом наблюдала из окна коридора на втором этаже, как Руби вышла на улицу, на недостроенную веранду, которую мастерил для нее Джона. Я смотрела, как она шла по ней, как по подиуму, и ветер раздувал ее прозрачное платье, развевал ее темные волосы, и в тот момент мне казалось, что если нам и нужно о ком-то беспокоиться, то как раз о ней. Сестра подошла к самому краю, несколько минут всматривалась в бесконечную темноту, как будто готовясь сделать что-то фантастическое, и тогда мне предстояло стать единственным свидетелем этого чуда, но потом она развернулась и пошла обратно в дом.

14

Сейчас самое время

– Сейчас самое время поговорить, – объявила Руби.

Мы снова забрались на «вдовью площадку». Сверху было синее небо с воздушными облаками, снизу раздавался стук молотка Джоны, который заканчивал работу над крыльцом. Руби, видимо, больше не злилась на меня и, улыбнувшись широкой улыбкой, похлопала по стоявшему рядом с ней шезлонгу.

– О чем поговорить?

Я села на шезлонг и заметила связку воздушных шариков, болтавшихся у дальних перил. Они были большими, круглыми, разных цветов и очень походили на те, что мы видели на дне рождения в парке, разве только шарики Руби были скреплены красными лентами и привязаны к деревянному столбику. Должно быть, кроме лент у нее не нашлось ничего подходящего.

Моя сестра улыбалась, и серый цвет исчез из ее глаз, но голос звучал серьезно.

– О том, о чем мы не поговорили прошлой ночью. Есть то, что тебе делать можно, и то, что нельзя, и об этом мы должны поговорить.

Руби, загибая пальцы, стала повторять то, о чем уже говорила мне: я не должна отвечать на телефон. Не должна уезжать за пределы городка, не должна есть перед ней изюм (это было что-то новенькое, но я помнила, что от вида изюма ее тошнит, и вообще, кто сказал, что изюм не превратится обратно в виноград, когда его проглотишь?), не должна ходить к водохранилищу. Она не хотела, чтобы я курила, хотя сама, бывало, это делала, наркотики и выпивка также были под запретом. И еще Руби явно была не самого высокого мнения об Оуэне, потому что сказала: если мне хочется встречаться с парнем, то я должна постараться и найти кого-нибудь другого.

Тут я остановила ее.

– Почему? Что с ним не так? Он брат Пита. А ты встречалась с Питом.

Руби передернуло.

– Не напоминай мне.

– Тогда что?

– Оуэн слишком симпатичный. Есть что-то отталкивающее в симпатичных парнях, которые знают, что они симпатичные, и полагают, что все остальные тоже в курсе.

Забавно слышать это от нее.

Но сестра только начала.

– Он никак не может утвердиться с цветом своих волос. А потом они отрастают, потому что ему лень красить их. Это кое-что говорит о его душе, Хло.

Я не мешала ей говорить.

– Он начинает курить травку, как только открывает с утра глаза. Он постоянно под кайфом… только подумай обо всех этих мертвых мозговых клетках, Хло! Они не вырастут снова, это еще хуже, чем волосы. И он никогда не смотрит мне в глаза. И еще всегда был непоседливым, с самого детства.

Я покачала головой: это было совсем уже несерьезно.

– Я хочу, чтобы ты сегодня же выбросила его из головы. Никто с такой ужасной прической… Короче, он тебе больше не нравится.

– Не нравится?

– Да, не нравится. Иного я не позволю.

Она вела себя так, как будто в ее силах было запретить мне чувствовать. Словно она могла засунуть руку мне в глотку, пошевелить пальцами и достать из меня все, чего не должно, по ее мнению, там быть – точно так же, как когда мы набирались смелости очистить холодильник от старых заплесневелых контейнеров с едой навынос. Она делала это так быстро, что даже не затыкала нос.

– Так, а теперь расскажи мне о Лондон, – сказала Руби. – Как она себя вела прошлым вечером?

То, как она задала этот вопрос… там было больше недосказанного, чем сказанного, и я посмотрела вниз, на задний двор, где работал Джона, чтобы убедиться, что он не услышит нас. Но только там оказалось пусто.

Я с осторожностью выбирала слова:

– Она рассказала мне про реабилитацию.

– В смысле, она сейчас на реабилитации? – То, что я ее сестра, не мешало Руби играть со мной в игры. Мы могли играть с жителями нашего города, с проезжающими мимо туристами, но друг с другом? Так нельзя.

– Я знаю, где она была на самом деле, – сказала я и добавила: – Даже если она сама не знает.

Руби ждала. Хотела, чтоб я сама это сказала.

– Я думала, она умерла. Я видела ее. Но она никогда не умирала, верно?

– Нет, она умерла, – тихо ответила Руби. – Ты видела, что видела. Но мы вернули ее, разве нет? Ты хотела, чтобы все было как прежде – а это означало вернуть Лондон. Хотя это заняло больше времени, чем я думала. Но ожидание стоило того, потому что теперь ты здесь.

– Все это время… она была там, внизу?

– Я хотела вернуть ее, прежде чем ты вернешься домой, Хло. Чтобы ты больше никогда не уехала.

– Я уехала два лета назад. Я жила у папы на протяжении двух лет!

Руби опустила голову.

– Я же говорила, я пыталась сделать это раньше. Пыталась прошлой весной.

Я не могла понять, о чем она говорит.

– Хло, ты уехала, и я была вне себя от горя. Оглянуться не успела, как наступила осень и стало холодать. А потом пришла зима – все водохранилище покрылось льдом, нельзя было ни залезть в него, ни вылезти оттуда. – Здесь сестра выразительно посмотрела на меня. – Но когда я вернулась весной, они не захотели отпустить ее.

– И как тебе удалось… – Я не знала, как это сказать. – Заставить их передумать?

– Я ждала, очень, очень терпеливо ждала. – Ее глаза заблестели. – А потом перехитрила их.

Повисло неловкое молчание. Мы ощущали силу водохранилища за нашими спинами.

– Зачем? – спросила я.

«Как?» прозвучало бы куда уместнее, но я так и не смогла заставить себя произнести это слово.

Руби прикрыла глаза тыльной стороной ладони.

– Зачем я так старалась вернуть ее? Потому что ее не стало, и ты была опечалена, – просто ответила она. – Хотя, может, «опечалена» не совсем то слово. Может, лучше описать это словом «не-все-в-порядке», хотя это не одно слово. Ты уехала, Хло. Из-за этой девчонки ты уехала! И я не могла… я не могла смириться с этим. И поэтому все исправила. Теперь Лондон снова здесь, и ты тоже.

Я переваривала ее слова. Она вернула Лондон из мира мертвых ради меня. Ради нас.

Внутри моей сестры жила какая-то необъяснимая сила. Она могла решать, кому жить и дышать. Кому остаться, а кому уйти. Она контролировала все, что происходило в этом городке. Даже те, кто говорил, что любит ее, не могли вообразить такого.

Руби тем временем продолжала говорить, объясняя свой поступок.

– Разве это так уж неправильно, Хло? Разве ты будешь винить меня за то, что я вернула все, как было, исправила то, что сделала с ней, пусть даже это немного эгоистично с моей стороны?

Что она сделала с Лондон.

Внутри меня все похолодело, стоило мне осознать, в чем Руби только что призналась. Что ей нужно было все исправить. Потому что в самом начале она сделала кое-что ужасное.

Это она заставила девушку, которую я нашла мертвой, появиться там как по волшебству. Хуже того, это из-за нее Лондон оказалась в той лодке.

Дело было не в том, что моя сестра вернула Лондон – тело Лондон оказалось той ночью в той лодке потому, что туда положила его Руби. Лондон провела все это время в Олив, потому что ее туда отправили. Моя сестра.

Она как будто принесла Лондон в жертву – но зачем?

Что еще не говорила мне Руби?

– Хлоя! – крикнула она. – Почему ты так смотришь на меня?

– Я… я просто не могу поверить в то, что ты сделала.

Она широко улыбнулась, ничего не стесняясь.

– Это пустяки. Ты даже представить не можешь, что еще я сделала.

И я не могла – представить себе этого. Ни тогда, ни потом. Я знала лишь одно: впервые в своей жизни я по-настоящему испугалась своей сестры. Тяжесть в моих ногах больше не была страхом перед Олив, или перед Лондон, или перед всем тем, что я видела в своих кошмарах в Пенсильвании… это был ужас.

Людям было позволено гулять по нашему городку только по капризу моей сестры? Она могла стереть любого в порошок, а потом раздуть эту пыль?

Если бы спросили меня об этом тогда, в тот момент, когда я стояла на ветру на ее «вдовьей площадки», я бы положила руку на сердце и поклялась, что да, она очень даже могла.

Но больше всего меня волновало, что моя сестра затеет следующим? Как далеко она готова зайти? Придется ли мне когда-нибудь остановить ее?

Из дома до нас донеслись звуки тяжелых шагов. Кто-то поднимался по лестнице – Джона. Руби наглухо закрыла окно, чтобы он не смог выйти к нам.

– Я рада, что мы обо всем поговорили, – сказала она.

Потом подошла к противоположному концу площадки, которая смотрела на подъездную дорожку и дорогу в город и где, развернувшись к нему спиной, мы могли забыть о существовании водохранилища.

– Хлоя, иди сюда, посмотри, – сказала сестра.

Наполненные гелием воздушные шарики тянулись к небу, но она крепко привязала их красные ленты к перилам, чтобы ни один не улетел, хоть они и пытались. Здесь, рядом с водой, было ветрено, причем куда больше, чем в любом другом месте города, за исключением самой вершины горы Оверлук.

Я последовала за ней и села на ее шезлонг.

– Для чего они? – спросила я, осторожно подбирая слова – после того, как она рассказала мне то, что рассказала, хотя я подозревала, что о многом Руби умолчала.

– Угадай.

– Мы собираемся устроить вечеринку?

Руби притворилась, что ее сейчас стошнит в кулак.

– Пригласить сюда людей? Людей из города? Сюда? Чтобы нам нужно было говорить с ними, кормить своей едой, а потом стирать с наших стаканов отпечатки их губ? – Она, похоже, была шокирована моим предложением.

– Значит, никакой вечеринки?

– Нет, слава богу. Но шарики вроде как все равно для них…

– А где ты их взяла?

– В магазине, где еще? Там же можно их заправить и все такое. Когда я увидела такие на лужайке у стадиона, мне в голову пришла одна идея.

Лучи солнца осветили голову Руби, и стала видна хна в ее волосах. Сестру охватило волнение. В свете дня она выглядела куда уравновешеннее, чем ночью, когда показалась мне почти дикой. Однако ее глаза лихорадочно блестели, и вряд ли от солнца.

Она снова собиралась сделать что-то невероятное – я прямо-таки ощущала это: Руби словно взобралась на опасный край высоты и собиралась прыгнуть с него с разбега.

– Смотри, – все так же показывая на шарики, сказала она.

И тут я заметила, что на шариках ее аккуратным почерком написаны сообщения. Каждая буковка была старательно выведена тонкой шариковой ручкой. Но это не были ее невинные послания типа «Руби передает привет», которые она оставляла внутри мебели Джоны, или типа «Руби была здесь», как на кирпичной стене городского кредитного союза. Нет, это были маленькие приказы:

Принеси мне молочный коктейль

Закопай в своем саду восемь долларов и отметь место красной лентой, чтобы я смогла их найти

Оставь на своих ступенях хорошую книгу, чтобы я могла взять ее почитать

Пригласи меня на танцы и позволь отказать

Позвони мне в полночь и скажи, что любишь меня

Никогда больше не надевай это платье, я хочу его

Сделай татуировку с моим портретом (но постарайся, чтобы она получилась красивой)

Приготовь мне лазанью

Постарайся изо всех сил и заставь меня заплакать

– Что это? – взяв в руку оранжевый шарик, требующий лазанью, спросила я.

– Хло, ты когда-нибудь читала книги по самосовершенствованию?

– Нет вроде.

Она выхватила шарик с лазаньей из моих рук, развязала ленту и отпустила его. Мы наблюдали, как он поднялся к облакам, похожий на маленькое заходящее солнце, только за ним еще тянулся блестящий огненный хвост.

Потом Руби развязала зеленый шарик с желанием закопать восемь баксов, которых как раз хватило бы на пачку сигарет, хотя она не должна была их покупать, потому что мне не нравилось, что она курила. Мы наблюдали и за ним.

– Короче, в одной такой книге я прочла, что ты должен просить то, чего хочешь, иначе никто не догадается дать тебе это, – сказала сестра.

Я засмеялась, но она была абсолютно серьезной.

– Знаешь, чего я хочу? Чего-нибудь веселого для разнообразия. Я хочу, чтобы люди работали на меня, потому что обычно это я стараюсь за них изо всех сил.

Она что, шутила?

Нет, на ее лице не было и тени улыбки.

Ее голова закрывала мне вид на шарики. Она стояла очень близко, так близко, что ее нос расплывался в бледное неясное пятно. Я поразилась, насколько симметричной была родинка на ее щеке – настоящий круг, как будто создатель рисовал ее самым маленьким в мире циркулем и при этом не сбился.

– В этот раз я хочу чего-то исключительно для себя, – продолжала Руби. – Ну, тебе, Хло, тоже можно будет съесть кусочек лазаньи, но ты понимаешь, о чем я.

Понимали ли я? Насколько я могла судить, моя сестра всегда получала все, что хотела. И если даже это не всегда удавалось ей с первого раза, она возвращалась и брала, что ей нужно, и никто не мог остановить ее.

В этом заключалась ее магия – как все таяли рядом с ней и позволяли ей брать и брать; это было ее чарами.

Но вдруг ей стало этого мало.

Руби хлопнула в ладоши, от чего я подскочила на месте.

– Как я хочу побыстрее отпустить все шарики! – завизжала она. – Не могу видеть их привязанными. Прикованными к одному месту. Печальное зрелище.

Сестра быстро развязала красный шарик и отпустила его.

– А теперь ты. Отпусти какой-нибудь тоже.

Я сделала, как она просила, без всяких вопросов. Отправила бирюзовый шарик навстречу солнцу.

– Ты хочешь, чтобы кто-нибудь пригласил тебя на танцы, а сама скажешь ему «нет»?

Руби кивнула, так что я отвязала его и отпустила на свободу.

– Мне нравится, когда меня приглашают, – сказала она. – И мне не обязательно говорить «нет». Все будет зависеть от того, кто пригласит. Но если этот кто-то будет знать, что я могу отказать ему, то удивится, если я соглашусь, разве это не мило?

– Если ты согласишься.

– Ты права, скорее всего я откажу ему. – Сестра улыбнулась и заправила мои волосы за уши, хотя в этом не было никакой необходимости. Она была довольна мной. Я делала то, что хотелось ей. – Ты знаешь меня лучше любого другого человека в мире, Хло. Ты могла бы написать обо мне книгу. И если бы ты стояла перед расстрельной командой и они должны были бы продырявить тебе голову, если ты не сможешь правильно ответить на вопрос, а вопрос этот был бы обо мне, то твоя голова осталась бы целой и невредимой, Хло.

Теперь я улыбалась, ничего не могла с этим поделать. Она знала, как мне нравилось слышать, что я была единственной, кто по-настоящему знал ее. Мне нравилось, когда она напоминала мне об этом.

Я смотрела, как она отпускала остальные шарики. Как отвязывала их хвостики, выпуская на волю. Как отошла назад. Как наблюдала за каждой красной ленточкой, поднявшейся в небо, даже вне ее досягаемости.

Вскоре они все улетели. Я посмотрела на небо – ее шарики были повсюду. Казалось, что на синеве выступили кроваво-красные царапины, что все вокруг заполонили ее приказы, и никто и ничто не в силах остановить их.

Я почувствовала, что она стоит рядом. Переполняемая силой этого момента. Возможностью. Возбуждением.

Что-то в ней вырвалось на свободу, как эти ее шарики.

Теперь ничто не могло сдержать ее.

Небо принадлежало ей.

Из дома снова донеслись звуки. Джона стучал в окно. Колотил даже.

Руби просто стояла и смотрела на окно, словно в любой момент могла взорваться бомба, но ей было так любопытно, что она решила не двигаться с места, даже если ее порежет осколками.

– Ты собираешься открыть ему или мне это сделать? – спросила я.

– Давай ты. А когда откроешь, скажи ему, чтобы он вернулся вниз, пожалуйста.

Я уже почти подошла к окну, когда Руби произнесла последнюю фразу.

– Но это его дом… – почти шепотом напомнила я.

– Я не хочу, чтобы он появлялся наверху. Эта часть дома только для нас с тобой.

Я повернулась лицом к окну. Оно не было занавешено, и я видела Джону с другой стороны – наши лица в дюймах друг от друга, но между нами тонкий прозрачный пласт. Он видел нас и, скорее всего, слышал.

Я отодвинула защелку и подняла окно. Но не успела я открыть рот, как Руби крикнула:

– Скажи ему, что я не просто так сделала ворота. Он просто взял и перешагнул через них? Спроси у него.

Ворота? Она поставила ворота?

Я, запинаясь, спросила:

– Руби хочет знать… Ты… э-э-э… перешагнул через них?

Джона кивнул. В его волосах застряли опилки, маленькие частички дерева, которых было так много, что ему, наверное, приходилось как следует вымывать их в душе, и несколько из них слетели и попали на меня, когда он пошевелился.

– Она говорит… – начала я, пытаясь найти слова, вежливые слова, слова, которые не заставят его возненавидеть меня, учитывая, что я, по правде говоря, была гостьей в его доме, ела его еду и по ночам спала в его кровати. Но мне так и не удалось закончить предложение. Я повернулась к Руби: – Тебе лучше сказать ему самой.

Но Джона вмешался:

– Не надо, я все понял.

Он с грохотом закрыл окно, чуть не раздавив мне пальцы. Потом спустился по ступенькам, и тут я увидела эти ворота – настоящая баррикада, сложенная из двух ящиков комода, длинной ручки кухонной швабры, которая была положена поперек, и пустой картинной рамы. Нечто подобное соорудил бы ребенок, чтобы не пускать собаку. Но Руби не собиралась пускать Джону.

– И долго там эта штука? – спросила я.

Сестра пожала плечами, но выражение ее лица ничуть не смягчилось.

– Он может спать на диване.

– Он разозлился, – сказала я. – По-моему, он очень-очень сильно разозлился.

Раньше мы никогда не оказывались в таком шатком положении, разозлив бойфренда, с которым еще пришлось бы столкнуться на следующий день. Всех предыдущих мы могли просто выставить. Или уехать от них. Никто из предыдущих не жил на первом этаже того же дома.

– Да нормально все с ним. Он не может злиться. На меня точно. К тому же не о нем нам следует волноваться.

Ее сверкающие зеленые глаза метнулись в сторону воды, воды, под которой скрывалось то, что некогда было городком Олив. И в следующий миг она уже смотрела не на воду, а на небо, на облака, на то, как ее воздушные шарики, перевязанные красными лентами, плыли к городу.

Я верила в нее. Я даже верила в эти шарики.

Я ведь видела, на что она способна, разве нет?

На одну короткую секунду я подумала иначе. О том, что ничего этого на самом деле не было, все происходило лишь в заблокированной части моего сознания, где нормальные люди оказываются, только когда спят или когда под кайфом от сиропа от кашля.

Может быть, где-то на Восьмидесятом шоссе в Пенсильвании вам попадется трейлер, поставленный на шлакоблоки, а в нем живет сумасшедшая девочка. Она вынуждена жить там, потому что ее отец не позволил ей оставаться в доме. Дверь в ее трейлер была бы заперта изнутри, на висячий замок. Но если вы найдете этот трейлер и заглянете в дверной глазок, то увидите ее глаз с другой стороны. Запавший, с темными кругом вокруг. Взгляд ненормальной. Эта девочка называла бы себя Хлоей. Она говорила бы, что ее сестра обладала магическими силами. Ее сестра возвращала людей из мертвых, делала из них больше, чем просто людей, чем-то другим. Ее сестра могла заставить вас делать всякие вещи, думать всякое и подчиняться ее воле. Хлоя видела все своими глазами; она смотрела, как это происходит прямо сейчас. Она прокричала бы вам это, царапая дверь трейлера, и вы бы, как всякий разумный человек, сбежали оттуда куда подальше.

Потому что это было невозможно. Руби, Лондон. И все же каким-то непостижимым образом мы все тут были – потому что так решила Руби.

А теперь еще и эти воздушные шарики.

15

Руби по-прежнему говорила

Руби по-прежнему говорила, что нам незачем волноваться о Джоне. Все нормально, вон он на заднем дворе, монтирует перила на веранде, чтобы Руби не упала с нее. С силой колотит молотком. Измеряет их, чтобы были ровными. Обрабатывает шкуркой, чтобы были гладкими.

Он забил на свою настоящую, оплачиваемую работу, ждущую его в ангаре, чтобы перестраивать для нее дом – потому что знал, что она хотела именно этого.

Руби одевалась, готовясь к вечерней смене в «Камби», но все поглядывала на него в окно. Она набросила на себя короткое черное платье-комбинацию в винтажном стиле, сунула голые ноги в мотоциклетные ботинки, расчесала влажные волосы и оставила их завиваться локонами вдоль спины, затем накрасила губы винно-красной помадой – своего любимого цвета, цвета своего любимого напитка, а потом прижала их к маленькому белому квадратику кассового чека из магазина. Она выглядела так, как будто собиралась на вечеринку, а не обновить и разложить по цветам (белый, розовый, красный, оранжевый, желтый, зеленый, синий, фиолетовый, коричневый) товары на стеллаже со сладостями и залить бензин в пару машин. Все остальные работники в «Камби» носили фирменные спецовки; Руби появилась в ней лишь раз, в свою самую первую смену, сказала, что ей в ней неудобно, и с тех пор больше никогда не надевала.

Она бросила чек в направлении мусорной корзины, но промахнулась, и клочок бумажки спикировал на пол, навсегда запечатлев на себе яркий отпечаток ее губ.

– Я опаздываю на сорок минут, – глядя на часы, сказала сестра.

Тем не менее она даже не собиралась торопиться. Руби неспешно проверила свое отражение в зеркале над комодом – больше всего ее интересовало, не застряли ли между зубами остатки нашего обеда: сегодня мы лакомились растущей у дороги черникой со взбитыми сливками. Потом, словно опасаясь резкого флуоресцентного света магазинных ламп, она водрузила на лоб солнечные очки и вышла из комнаты.

Я последовала за ней в коридор и перебралась через ворота.

– А если я поеду с тобой?

– Что, на работу? Помогать мне на заправке и говорить людям взять пенни – оставить пенни, хотя все только и делают, что забирают? Я знаю, ты любишь меня, Хло, но тебе там быстро станет скучно, и я не могу поступить так со своей младшей сестренкой. Я вернусь сегодня же, со вкусняшками.

Руби не часто ходила на работу, а если и ходила, то едва ли отрабатывала часы полной смены, однако увольняться не увольнялась. У нее была четкая позиция, которую она внушила и мне: у девушки должна быть работа, неважно, работает ее парень или нет. У девушки должны быть собственные средства, как и собственная машина. Этим летом мне исполнилось шестнадцать, но у меня по-прежнему не было ни водительского удостоверения, ни первой работы. Разница в том, что у меня была Руби. Так она сама мне это объяснила. У нее-то не было старшей сестры. Подумать страшно.

С первого этажа веранду можно было видеть во всей ее красе. Она доходила до самого холма, и если бы не забор и закон о городских владениях, уверена, растянулась бы и дальше, через мост над Двадцать восьмым шоссе, а потом, ступенька за ступенькой, спустилась бы к самому краю воды. Но пока веранда заканчивалась там, где заканчивалась. По ней можно было дойти от дома до холма, не касаясь земли.

– Он молодец, – выглядывая в окно, сказала Руби. – Они все молодцы.

Она имела в виду остальных парней, которые помогали Джоне в лучах заходящего солнца. Они приезжали из города, ее бывшие или те, кто, может быть, когда-нибудь стал бы ее бывшим. Несколько ребят были совсем юными, чтобы становиться ее бывшими – моего возраста, я знала их со школы. Одним из них был Оуэн. Но Руби ничего не сказала на этот счет. Она вряд ли стала бы выделять кого-то одного в толпе парней.

– В холодильнике кувшин с холодным чаем, если вдруг захочешь предложить им, – сказала сестра. – Я развела его из банки.

Я смотрела, как ее длинная белая машина, пыхтя, двинулась по подъездной дорожке под безудержное ворчание глушителя (но ей, видимо, нравились эти звуки) и скрылась из виду.

Я вышла с кувшином и стаканами как раз в тот момент, когда Джона решил, что на сегодня они закончили. После того как Руби уехала, никто больше не хотел вкалывать.

А может, она просто забрала свое влияние с собой, как если бы радиус действия ее чар мог уменьшаться, но они при этом становились более сильными, и ей пришлось оставить парней, чтобы сиять в «Камби», околдовывать своих коллег, постоянных покупателей и простодушных туристов.

Я думала, что в доме никого нет, когда вдруг столкнулась с ним на площадке второго этажа.

– Думал, что здесь еще одна ванная, – сказал Оуэн, – но здесь навалено все это барахло…

– Это, ну… – я бешено соображала, как объяснить ему эти ворота, но так, чтобы моя сестра не казалась жестокой, – у нас пока не было времени все разобрать тут. Просто перешагни, и все. Ванная здесь.

Оуэн перешагнул через ворота и прислонился к стене, в полумраке я не могла понять по его лицу, что он думал. Может, так даже и лучше. Руби как-то сказала мне: неважно, что думает о тебе парень, главное, чтобы ты точно знала, что думаешь о нем. Но я почему-то пока никак не могла разобраться в этом, а он все еще был здесь, в доме, хотя тот, кто подвез его, похоже, уехал: на подъездной дорожке осталась только одна машина – пикап Джоны.

Оуэн сделал шаг в направлении ванной и вдруг остановился. Вернулся, встал рядом со мной.

– Эй, Хлоя? Можно спросить у тебя кое-что?

Тут я все поняла. Вернее, думала, что поняла. Я совершенно ничего не видела в тумане, который наслала моя сестра, но Оуэн все это время собирал пазл по кусочкам. Он тоже заметил, что с его подружкой Лондон что-то не так.

– Да, конечно, – в предвкушении вопроса ответила я.

Может, достаточно будет того, что один человек произнесет это, и все вокруг разрушится. Первыми упадут стены, они очень хрупкие. Потом рухнет потолок. В небе раздадутся звуки лопающихся воздушных шариков, а затем появится яркая радуга, и красные ленточки, безжизненно поникнув, слетят на землю.

Но Оуэн произнес:

– Не возражаешь, если я приму душ здесь?

Я даже не сразу сообразила, что ему ответить.

– Мы работали несколько часов подряд, – продолжал он, – и было так жарко… Так ты не возражаешь?

Я покачала головой.

– Возьми синее полотенце, – ответила я. – Оно чистое.

Я вошла в свою комнату и закрыла дверь – вернее, передвинула ее, чтобы закрыть проем.

Я сидела на краешке своей кровати и думала о чем-то, когда вдруг раздался шум воды в душе. Я думала о том, что моя сестра уехала и вернется домой только через несколько часов. О том, что после того раза, когда Джона поднялся, чтобы поговорить с нами, когда мы были на «вдовьей площадке», он больше ни разу не перешагнул через барьер. О том, что все остальные парни уже разъехались. О том, что мы с Оуэном были почти одни.

Я думала о том, почему он недостоин того, чтобы нравиться мне. Нет. Что он был не для меня – я знала это, как если бы Руби, взяв свой карандаш для глаз, вывела у него на груди своим особенным почерком эти три слова: «Не для тебя». Руби сказала «нет», а я всегда делала так, как говорила мне Руби.

Но Руби никогда не спрашивала меня, с кем можно встречаться ей. Она всегда брала все, что хотела, и не ждала разрешения кого бы то ни было. Это лето было тому доказательством.

И тут я услышала свое имя. Оуэн звал меня из душа.

Когда я подошла, дверь была приоткрыта, из ванной валил пар. День был жаркий для такого горячего душа, но я была не против пара – так было почти невозможно ничего увидеть.

– Да? – сказала я в белую пелену. – Ты звал меня?

– Здесь нет мыла, – отозвался он.

– Есть, на полочке.

Во влажном тумане из-за занавески появилась его рука с растопыренными пальцами и начала слепо шарить по стене. Я взяла ее, направляя к полочке, к куску мыла. Он схватил его, и я отпустила его руку. Оуэн протянул руку обратно, но я успела увидеть его в душе. Успела увидеть его и то, что он смотрел на меня.

Я вернулась в свою комнату и снова села на краешек кровати, чтобы выровнять дыхание. Кожа стала гладкой от пара, он же заполнил мои легкие.

Я так и сидела, тяжело дыша, когда в комнату вошел Оуэн. Он вытерся и надел свою одежду, но его грудь была еще мокрой – футболка липла к ней – а с его волос стекала вода и оставляла темные пятна на плечах.

– Спасибо, – сказал он.

– Пожалуйста.

Руби никогда не стала бы говорить таким голосом с мальчишкой. Руби не предложила бы ему свое чистое полотенце и не позволила бы воспользоваться своим куском эвкалиптового мыла, тем более тем же, которым сама мылась этим утром. Руби не сидела бы на кровати и не смотрела на свои руки. Руби не краснела бы у него на глазах – для нее это было бы как бежать с ним по холму наперегонки, напрягаясь из-за всех сил, и в самый последний момент сдасться и позволить ему выиграть.

Я выдала себя с головой. А Руби всегда говорила мне, что парням нужно оставлять загадку. Никогда они не должны знать, чем обернется ночь, потому что – и тут она толкала меня в грудь, в самый центр – вся власть в твоих руках. Это твоя ночь, не его.

Но с Оуэном я потеряла всякий контроль над собой. С той самой минуты, как разрешила ему переступить через ворота.

Волосы свисали ему на лицо, сейчас почти коричневые. Он не знал, как долго мне нравился. Еще до того, как у него был ирокез, до того, как он сделал стрижку «канадка», даже до того, как однажды побрился наголо. Он нравился мне, когда его волосы были коричневыми, обычными, и, может, Оуэн даже не помнил этого цвета, зато его помнила я. И он нравился мне с зелеными волосами. И с красными, которые потом выцвели до розового. Теперь кончики его волос были голубыми, бледно-бледно голубыми, словно он покрасил их сто лет назад и со временем краска смылась. Словно за те два года, что меня не было, он покрасил их в синий и с тех пор не парился перекрашивать – словно то время, пока я жила в другом месте, отпечаталось в его волосах.

– Мне позвонить другу, чтобы забрал меня? – спросил Оуэн. – Или…

Я покачала головой, имея в виду, что он может остаться.

– Мне… закрыть дверь?

– Да. Замка нет, но да.

Оуэн вставил дверь в дверной проем и обернулся на меня, чтобы убедиться, что сделал все правильно. Но потом момент был разрушен, потому что он сел рядом со мной на кровать и достал чашечку, полную марихуаны, которая только и ждала, чтобы ее подожгли. Я тут же увидела его таким, каким он был на самом деле: большое ничто, которое считало себя особенным, – а потом моргнула и увидела то, что видела юная я: красивого беспечного мальчишку, который считал, что ему никто не нужен и к которому меня почему-то тянуло; и мне стало интересно, что из этого получится.

– Хочешь? – протягивая мне чашечку и зажигалку, спросил Оуэн.

– Не-а, – беззаботно ответила я, хотя чувствовала совершенно противоположное.

Мне нужна была ясная голова, чтобы точно знать, что происходит. Что это значит. Что он думает. Что он чувствует. Чего он хочет.

Покурив травку, Оуэн повернулся ко мне, но ничего так и не прояснилось.

Но вдруг он поцеловал меня, или это я его поцеловала. Его вкус напоминал о множестве вещей – холодном чае, дыме, эвкалиптовом мыле, о чем-то сладком, но, возможно, таким он и был на вкус. Его руки скользнули под мою футболку, все еще теплые после душа, теплее, чем мои.

И тут я поняла, что кто-то тянет меня, кто-то в форме моей сестры, и ее голос, во всяком случае, что-то очень похожее на него, ворвался в мои мысли и сказал мне: «Гони этого мальчишку со своей кровати, Хло».

Я повернулась в другую сторону, и в другом моем ухе прозвучало: «Разве я тебя ничему не научила? Только попробуй позволить ему…»

Я снова быстро повернулась, и это заставило ее заткнуться.

И стало было тихо. А затем мы с ним сплелись в одно целое, и все произошло так стремительно, что я даже не успела подумать, что я делаю, хотя какое это имело значение? Разве не этого я хотела? Разве не этим занималась моя сестра?

Я понимала, что не смогу рассказать об этом Руби. Нам нужно было хранить это в тайне. Оуэн не мог рассказать об этом ни единой живой душе. По крайней мере до тех пор, пока официально не станет моим парнем – тогда уж нам придется предстать перед Руби и во всем признаться. А пока – его рот двигался вниз, туда, где еще ни разу в жизни ко мне не прикасались ртом, – ей совершенно точно нельзя было ничего знать.

Я села только один раз и спросила:

– Ты уверен, что дверь закрыта.

И он ответил:

– Ш-ш-ш, не говори ничего.

Кому, как не мне, следовало знать, что закрытые двери не помогут спрятаться от Руби. То, что между нами стены и мили дороги, не имело никакого значения. Ей все станет известно. Но тогда я не соображала ясно. Казалось, что у меня нет ног, что под нами нет ничего, что мы парим где-то без имен и без лиц, и я забыла о ней, потому что меня переполняли чувства. Я ощущала абсолютно все.

Все сразу.

Об этом Руби никогда мне не говорила.

Когда все закончилось, мы привели себя в порядок и я проводила его на первый этаж. Он позвонил другу, чтобы тот забрал его, и мы ждали на ступеньках парадного крыльца. Мы оба смотрели на подъездную дорожку, не зная, что сказать друг другу, когда вдруг его коленка ударила мою, и Оуэн сказал:

– Клянусь, никогда не думал, что это случится.

– Я тоже.

– Потому что Руби убьет меня. – Сказав это, он не засмеялся.

– Нет, если я этого не захочу, – ответила я.

– Ты уверена? Кто знает, может, она выскочит сейчас вон из-за того дерева и перережет мне горло.

Мы оба уставились на дерево, огромный дуб, за толстым стволом которого вполне могло спрятаться стройное, хорошо сложенное тело моей сестры. В тени листвы она, сияя голыми ногами, спокойно могла следить за нами, сжимая в руках острый кухонный нож.

Несмотря на то что в красках представила себе эту картину, я сказала ему:

– Не смеши меня. Кто она, по-твоему?

Он что-то пробормотал себе под нос, что-то типа «Больше, чем кажется», но тут же повысил голос и произнес:

– Значит, если она захочет убить меня за… ну, за то, что было наверху… то сначала спросит у тебя?

– Ага, – ответила я. – Мы всегда спрашиваем, прежде чем убивать парней друг друга.

Я тут же прикусила язык, умирая со стыда за то, что назвала его своим парнем, но он даже не посмеялся над шуткой. Оуэн долго молчал.

А затем сказал, как будто меня здесь и не было:

– Что я наделал? Переспал с сестрой Руби! Проклятье.

Он обхватил голову руками и стал смотреть на гравий под своими ногами.

Мне так нужна была сейчас Руби – чтобы научить, показать, как околдовать его и оставить в подвешенном состоянии. Чтобы он хотел остаться, а я позволила бы ему думать, что он может, а потом выпихать его за дверь и отослать на все четыре стороны. У меня возникло чувство, что я все сделала не в том порядке.

Оуэн откашлялся.

– Твоя сестра…

Отлично. Он тоже сейчас думал только о ней.

Я почувствовал себя так, словно быстро падаю со старой пожарной башни на горе Оверлук на острые скалы внизу. Внутри все перевернулось. Он поднялся в мою комнату, потому что ему нравилась моя сестра. Я всегда полагала противоположное, но стоило догадаться.

– Ты совершенно не похожа на нее, знаешь? – закончил он фразу.

Я не знала, как относиться к услышанному. Очевидно, как к оскорблению.

– Спасибо, – тусклым голосом ответила я.

– Я имел в виду, это хорошо, – добавил Оуэн. – Все говорят, что вы похожи, а вот я так не считаю. И мне это даже нравится.

Что за кошмарные вещи он сейчас говорил? Мне тут же захотелось вернуться в дом и оставить его ждать своего друга в одиночестве, даже если он появится только через несколько часов.

Оуэн встал.

– За мной приехали.

На подъездной дорожке остановилась машина, за рулем был один из его приятелей, который, видимо, был настолько ленивым, что даже не стал запариваться и подъезжать ближе к дому. Оуэн помахал рукой и направился к машине, а я так и осталась сидеть на ступеньках. Я знала, что он больше не придет. Сколько я там просидела, не знаю, но уже стало темнеть – а Руби должна была появиться только через несколько часов. Я все сидела, сжав колени и положив на них подбородок, едва вспоминая, что нужно моргать.

Спустя какое-то время я ощутила его за своей спиной. Оно держалось на расстоянии, но тяжело дышало где-то за моим плечом. Оно все время было здесь, следило за всем, что я делала.

Я обошла дом кругом и тут же услышала их. Голоса. Несмотря на то что берег водохранилища находился через дорогу, за холмом, за нашим задним двором, я их слышала.

Я пошла к воде, и в это же мгновение из своего ангара вышел Джона.

– Оуэн уехал? – Он стоял прямо передо мной, так что мне нужно было обойти его, если я хотела идти дальше.

– Мы просто болтали, – ответила я и сделала шаг в сторону.

Он тоже шагнул, в другую сторону, освободив мне путь к холму.

– Я думал, тебе нельзя туда ходить, – окликнул меня Джона. – Руби так сказала.

– Я могу делать все, что захочу.

– Оно и видно, – как мне показалось, сказал он.

Я развернулась, готовясь обжечь его взглядом, только его уже не было там, где он стоял, – должно быть, Джона вернулся в ангар – и вместо него я сердито посмотрела на дерево.

Я перешла Двадцать восьмое шоссе. Нашла тропинку к водохранилищу, хотя никто не говорил мне, где ее искать. Створка проволочного ограждения едва висела на петлях, и мне легко удалось пролезть через нее. Голоса шумели в деревьях; ярко-оранжевая вывеска «Проход запрещен» почти освещала мне путь. Я пошла на звуки голосов, доносящихся от берега, все дальше и дальше уходя от дома. Подойдя почти к самой воде, я спряталась за большим камнем и стала слушать.

Сначала я услышала Руби. Потом шепот в ветре, а затем всплеск.

– Какая разница, голая ты или нет? Тебе здесь никто не увидит, Лон. Боже.

Еще один всплеск.

– Слышишь кого-нибудь внизу, Лон? Кого-нибудь видишь?

– Здесь… здесь холодно, Руби. Очень-очень холодно прямо в этом самом месте. Почему тут так холодно?

Моя сестра вздохнула, показывая свое нетерпение.

– Что ты видишь?

Я выглянула из-за валуна и увидела Руби. Ее рука была вытянута в растущую ночь, указывая куда-то пальцем. Середина водохранилища словно висела в воздухе, слабо мерцая под луной, оно было совершенно неподвижным, хотя вода должна двигаться на ветру. Моя сестра стояла у самого края воды, на куче камней, которые когда-то, до затопления, были старой городской стеной, и старалась не замочить свои ботинки. Лондон была внизу, по пояс в воде, ее белесые волосы напоминали размазанное пятно света в темноте, она скрестила руки на груди, чтобы скрыть свою наготу.

Боясь, что меня увидят, я метнулась обратно за валун.

– Ты не собираешься со мной?

– Нет, сегодня только ты.

– Но мне холодно. Может, кинешь мне мою футболку? Я… Ладно, ладно. Иду.

Всплески уже не были такими громкими, пока Лондон все глубже погружалась в воду. Она была так далеко, что я почти не видела ее. Совсем не видела. Ее не было слишком долго, она не издавала ни звука, и я уже начала волноваться и поэтому опять выглянула из своего укрытия. В это самое мгновение – длинное, затянувшееся, пока моя сестра потягивалась на берегу, выгибая спину и растопыривая руки, словно готовясь ждать, – я совершенно потеряла Лондон из виду. Тогда я подумала, что она исчезла, что ее засосало в глубокую воронку на дне, и в этой жизни она больше никогда не всплывет обратно.

Я уже собиралась встать и позвать Руби, когда в воде мелькнуло что-то белое – обесцвеченная шевелюра Лондон.

Она приплыла обратно, дрожала, выходя на берег, с нее капала вода. Выглядела Лондон еще более бледной и тощей, чем раньше, и моя сестра быстро кинула ей ее одежду.

Вскоре они ушли, по другой тропинке, петляющей между деревьями. Вспыхнули два красных огонька – стоп-сигналы белого «Бьюика» Руби – потом погасли, когда машина двинулась с места.

Я не понимала, свидетелем чему только что стала. Неужели Лондон спускалась в гости в Олив, а моя сестра сидела и смотрела?

В моем кармане зажужжал телефон – как будто ее глаза, словно звезды, висели в ночном небе и отслеживали каждое мое движение в ее городке.

От нее пришло сообщение:

работа отстой. скоро дома. надеюсь, ты любишь фруктовый лед! принесу парочку нам на ужин

Мои пальцы зависли над клавишами телефона, чтобы напечатать ей ответ. Но что я могла написать? «Я тебя видела. Я знаю, что ты не на работе»? Или соврать, притвориться, что ничего не знаю, и съесть на ужин фруктовый лед, ням-ням?

Я спрятала телефон обратно в карман, так ничего ей и не ответив.

Затем выбралась из-за валуна, решив вернуться в дом и ждать, когда она вернется с «работы», думая о том, как мне нравится фруктовый лед, и надеясь, что она купит вишневый. И тут за моей спиной раздался всплеск. Я обернулась, готовая увидеть круги на воде, потому что казалось, будто кто-то всплыл на поверхность, а потом снова нырнул.

Я подошла поближе к воде, как можно ближе, пока подошвы моих сандалий не остановились прямо у входа в водохранилище. Оно дышало.

Руби четко и ясно сказала, что не хочет, чтобы я плавала там. Я не собиралась ослушаться ее и нырнуть в воду. И уж точно не собиралась возвращаться домой вся мокрая, чтобы потом объяснять, что случилось, если она вдруг вернется раньше, чем я обсохну.

Поэтому я вытащила одну ногу из сандалии и макнула в воду лишь один палец.

Он коснулся поверхности. Я задержала его там, но не убирала ногу.

Вода была холодной, как и говорила Лондон, холоднее, чем должна быть жаркой летней ночью. Я поболтала ногой, по всему телу пробежал холодок. Тогда я быстро вытащила палец, надела сандалию и отошла от камней.

Сегодня ничего не случилось. Ничего, о чем мне стоило бы рассказать Руби. Ничего с Оуэном. Ничего с водохранилищем. Ничего.

Я собиралась перейти дорогу и ждала, когда проедет грузовик, когда вдруг услышала звук со стороны деревьев. Низкий, пугающий сдавленный свист, шипение и покашливание из темноты.

Я развернулась к деревьям, и он тут же прекратился.

Но стоило мне перейти дорогу, как звук повторился – уже слабее, потому что я отошла от водохранилища, но по-прежнему отчетливый. Он напомнил мне о шипящем свисте моей сестры, когда она пыталась подражать старому паровому свистку. Было очень похоже.

Даже если это и была шутка, которую решило сыграть со мной мое сознание, звук тем не менее преследовал меня, пока я поднималась на холм, пока шла по длинной веранде, которую целый день колотили парни, и даже проник вслед за мной в дом, через закрытую дверь. Он просачивался через окна – еле слышный, но различимый в пении сверчков.

Я все еще слушала его, сидя в гостиной, когда появилась моя сестра.

Увидев меня, Руби прищурилась. Лондон с ней не было – должно быть, она отвезла ее домой. Ее ботинки были грязными, волосы немного мокрыми, как и подол ее платья. И еще она пахла им, водохранилищем. Пахла чем-то темным, скрывающимся на глубине. Пахла нераскрытыми секретами и всем, что она продолжала утаивать от меня – например, тем, что сегодня не работала в «Камби». Но именно Руби смотрела на меня с подозрением.

– Что ты делаешь, Хло?

– Ничего.

Я настороженно следила за ней. Слышала ли она этот звук тоже? Но сестра ничего не сказала про свистящее жалобное шипение, проникающее в дом через окно. Оно стало совсем неразличимым, затерявшись в трескотне сверчков.

– Что-то случилось, пока я была на работе? – спросила Руби. – Ты выглядишь какой-то другой.

– Нет, конечно, нет. – Я тут же подумала о своей комнате на втором этаже. Не осталось ли там никаких доказательств того, что… если бы она поднялась наверх, то сразу бы все поняла.

– Ты только что вернулась? – спросила я, быстро соображая.

– Да, а ты?

– Нет, то есть да, в смысле, я всего лишь вышла во двор и только что зашла.

Она обходила диванчик, приближаясь ко мне.

– По-моему, мне уже пора спать, – сказала я, отходя в другую сторону и направляясь к лестнице. – Я устала.

– Но как же фруктовый лед? Он в морозилке.

– Ничего страшного. Съем его на завтрак.

Руби пристально наблюдала, как я поднималась по лестнице. Смотрела на мои ноги. Смотрела на мою спину. И, словно могла видеть насквозь, на мое бьющееся сердце. Я повернулась на площадке перед следующим пролетом, перед тем, как перепрыгнуть через ворота, перед тем, как скользнуть в свою комнату и проверить простыни, и сказала, стараясь придать голосу небрежный тон:

– Думаю, сегодня я буду спать у себя.

Всю неделю мы спали на огромной кровати в ее комнате, развалившись на высоком матрасе, как принцессы, если у принцесс бывает перегрев: в доме не было кондиционера, и нам приходилось включать вентиляторы. Из-за того, что мы спали в той комнате, ворота оставались на своем месте, а Джона ночевал на первом этаже.

Руби подняла на меня глаза и ответила:

– Ладно, как хочешь. Я купила тебе вишневый. И еще взяла с тропическими фруктами. Фруктовый лед, в смысле.

– Спасибо.

Я отвернулась. Свист больше не было слышно, но запах Олив я ощущала по-прежнему. Он был в доме, в воздухе, поднимался до верхнего этажа, смешиваясь с удушливой летней жарой.

– Ты уверена, что ничего не случилось, Хло? – окликнула меня Руби. – Ничего, о чем мне стоило бы знать?

– Ничего, правда, – отозвалась я.

– Я же все выясню, ты знаешь… если что-то случилось.

Я продолжила подниматься, зная, что так оно и будет. В конце концов, это же Руби. Она вскрывала нас и видела то, что хотела увидеть. В этом городке она была единственной, кто мог считать, что ей дозволено иметь секреты. Все принадлежало ей. И я – больше всего.

16

Я проснулась

Я проснулась после полуночи от телефона, который, казалось, звонил уж довольно давно.

Это был не мой телефон. Я отодвинула дверь и выглянула в коридор. Телефон был где-то близко, его жалобный звонок эхом отскакивал от незаконченных стен и потолка с торчащими проводами. Дверь в комнату Руби в конце коридора была закрыта, и телефонный шнур тянулся по ступенькам лестницы, через ворота, мимо моей двери, мимо двери в ванную и мимо встроенного шкафа, у которого вообще не было двери, и заканчивался в каких-то дюймах от ее спальни. Это был кухонный телефон, такой древний, что даже не был беспроводным, и этим все сказано.

Он звонил и звонил. Даже если Руби была у себя, она не собиралась выходить и отвечать на звонок.

Наверное, я еще не отошла ото сна, только этим можно объяснить, почему я подняла трубку и сказала:

– Алло?

Кто-то вздохнул, и голос произнес:

– Наконец-то. Можно было и побыстрее.

– Простите? – Наверное, человек на том конце провода подумал, что я Руби; немногие могли различить наши голоса, до сих пор.

– Тебе нужно установить голосовую почту. Или автоответчик. Или типа того.

– Кто это?

Снова вздох. А потом голос пробубнил:

– Я, э-э-э… люблю тебя.

Потом раздался щелчок – этот кто-то повесил трубку.

Это было начало.

Исполнялись и другие указы, которые Руби написала на наполненных гелием воздушных шариках, иногда даже по нескольку раз, как будто шарик приземлялся в одном месте и его сразу же уносило ветром в другое. К середине дня у нас в холодильнике стояли два огромных противня с лазаньей, накрытых фольгой, хотя сейчас было слишком жарко, чтобы пользоваться духовкой, но моя сестра сказала, что у нее пропало настроение есть лазанью и что ей действительно нужно было попросить – так это домашний торт.

Воздушные шарики отвечали ей, один за другим, но Руби, казалось, этому даже не удивлялась. В ее вселенной – которая простиралась в пределах нечетких, но обширных границ нашего городка, поднималась в горы и опускалась в самую низкую точку долины, погружалась в водохранилище и прыгала по порогам Эзопуса в другие маленькие городки, похожие на наш, – она просто попросила то, что хотела, и все, кто здесь жил, старались выполнить ее просьбу. Словно это был их долг.

Ближе к концу дня я нашла на ступеньках крыльца сложенное платье – белое, с дырочками, открывавшими кожу – и отнесла его на наш этаж.

Я нашла сестру перед зеркалом, в странной позе. Она нашла седой волос и вытягивала его к свету, чтобы получше рассмотреть.

– По-моему, это тебе, – сказала я, положив платье на кровать. – Карточки нет.

Руби посмотрела на платье.

– Классное, – рассеянно произнесла она. – Но, по-моему, в темноте оно будет смотреться лучше.

Сестра снова повернулась к зеркалу, напряженно сдвинув брови.

– Посмотри на меня, Хло. Внимательно посмотри и потом скажи, что не видишь этого.

– Я ничего не вижу.

– Но ты видишь. Ты смотришь прямо на них.

– Ты сама сказала мне…

– Ты видишь их?

Я мрачно кивнула. Седой волос ярко выделялся на ее темных волосах. Я увидела еще один, у нее за ухом, но не стала говорить.

– Возьми пинцет. Нам придется выдернуть его с корнем.

Мы вместе провели эту операцию, а потом осторожно завернули длинный волос – приглядевшись, я увидела, что он не был седой, а идеально белого цвета, от корня до самого кончика, и мерцал со всех сторон, как шерсть королевского персидского кота, – в салфетку, чтобы спустить в унитаз. Руби смыла воду, убедилась, что сверток исчез, потом еще раз смыла, чтобы уже наверняка – мы словно избавлялись от доказательств преступления перед появлением ФБР.

Потом сестра села на пол и произнесла:

– Что-то не так.

– Это просто седые волосы.

– У меня такое ощущение, словно я увядаю. Как будто я устала от того, что все время стараюсь, и это, – она показала на унитаз, куда мы смыли седой волос, – только начало. Что же дальше? Пятна от солнца?

– Зачем ты стараешься?

Руби смотрела на платье.

– Все в этом мире требует хотя бы грамма стараний, – загадочно ответила она. – Я не волшебница, знаешь ли.

Я так и не смогла понять, была ли эта последняя фраза шуткой.

Сестра же продолжала:

– Я как выжатый лимон. Напоминает мне, как мы карабкались на самую верхушки горы Оверлук, – помнишь, сбегали из школы и лазили туда?

– Да.

– Помнишь, как мы поднимались на самую верхушку, подъем туда казался целой вечностью, а потом, отдышавшись, смотрели вниз, и оттуда можно было увидеть весь город?

Я кивнула.

– Я чувствую себя примерно так же. Как будто мы на вершине, и все должно быть видно, как на ладони. Но набежали тучи, начался дождь, все такое, и я больше не вижу наш город. То есть зря мы карабкались наверх. И я слишком устала, чтобы спускаться вниз. Вот как я себя чувствую. Что-то стоит у меня на пути, а я никак не могу понять что.

Наши взгляды встретились, и это вынудило меня убежать из ее комнаты, подальше от нее – мне стало страшно от того, что она может увидеть. Может, у меня на лбу было написано, что я сделала, как будто невидимый палец написал что-то на запотевшем стекле машины.

Когда дело касалось моей сестры, не было ничего невозможного, думала я, раз воздушные шарики собирали для нее одежду и еду.

Я спустилась вниз. Она за мной. Мы прошли мимо Джоны в гостиной, не сказав ему ни слова, и свернули в кухню.

Я подошла к холодильнику, она – к столу и стала играться солонкой. В раковине возвышались стопки грязных мисок из-под хлопьев. Казалось, чистые ложки исчезли во всем мире и никогда больше не появятся, поэтому нам придется научиться хлебать хлопья без них.

Руби скрывала что-то от меня, а я от нее, и поэтому мы словно танцевали друг вокруг друга. Почти настало время ужина, и я взяла фруктовый лед со вкусом вишни, она взяла со вкусом тропических фруктов, который почему-то был синим, сестра развернула свой, я свой, мы по привычке лизнули лед друг у друга и вышли из кухни через разные двери.

Вскоре она постучалась в дверь моей спальни. Если Руби стучалась, она никогда не дожидалась ответа – просто стучалась и сразу входила, противореча всей логике. И вот она постучалась и сразу же отодвинула дверь в сторону.

– Привет, – сказала она и села на краешек моей кровати. У меня во рту был кусок льда, поэтому я не смогла ей ответить, пока не проглотила бы его. От мороженого губы Руби стали синего цвета. – Так ты расскажешь мне? Или придется побороться с тобой? Ты же знаешь, я сильная. И необычайно гибкая.

Она шутила и даже высунула синий язык, чтобы это доказать, но я уже больше не знала, чего ждать от своей сестры, когда она что-то задумала.

Мне очень хотелось рассказать ей об Оуэне. А может, это Руби заставляла меня хотеть открыться ей, а мне на самом деле этого совершенно не хотелось. Заставлять слова подниматься по горлу, толкаться на кончике языка за сомкнутыми зубами – вот что она делала. Я стиснула зубы. Мой окрашенный в вишнево-розовый цвет язык не пострадал.

Обычно ей не нужно было вытаскивать что-то из меня клещами. Сестры рассказывают друг другу все на свете, особенно младшие старшим. У младших сестер не может быть секретов. Она была той, кем была, потому что появилась на свет первой.

Руби ждала, когда я все выложу ей. Она знала: что-то произошло.

Но если бы между нами стояло только это – какой-то мальчишка – может, я и рассказала бы ей. Но мне мешал кое-кто еще. Я видела ее в этой комнате, хоть и не во плоти. Невольно представляла себе ее тощие ноги, длинную руку, согнутую у бедра. Ее вены просвечивали, синие, как фруктовый лед Руби. Обесцвеченные волосы отросли, а уши все равно торчали.

Поэтому я решилась на полуправду:

– Я волнуюсь из-за Лондон.

– Почему?

– Она показалась мне какой-то отстраненной, когда мы виделись в последний раз…

Руби задумчиво полизала лед.

– Правда? С чего бы это?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Но не могу перестать думать, – Руби слушала меня с нарастающим интересом, – что, если она исчезнет?

– Никуда она не исчезнет.

Холодная рука со скользкими пальцами обхватила ее узловатую лодыжку, потянула ее вниз, на глубину, навсегда в этот раз. Кошмар, оживший этим летом, но моя сестра словно надела на себя лыжную маску.

Руби продолжала лизать свой лед, обдумывая мои слова.

– Иногда я поражаюсь этой девчонке, – сказала она. – Все эти наркотики. Неприятности, на которые она вечно нарывается… делая то, чего бы я тебе никогда не позволила. Интересно, может, есть такие люди, на которых можно положиться, и есть такие, на которых, ну, ты понимаешь, нельзя?

– Ей шестнадцать, – тихо ответила я. – Как мне.

– Вот именно, – сказала Руби. – Как тебе.

Казалось, в ее словах звучала угроза.

– Она никуда не денется, ясно? – продолжала Руби. – Я уже рассказала тебе, что пошла на обман, чтобы вытащить ее оттуда – сказала им, что это лишь на один день, что она просто сходит в гости. Но Лондон все время возвращается, чтобы поздороваться. Так часто, что они даже не понимают, что она вообще уходила. И к тому же она ночует… О боже, Хло! У тебя такие красные губы! Как в тот раз, когда у тебя выпал зуб, а я подумала, что кто-то ударил тебя и мне придется отделать первоклашку! Я уже даже собралась доставать свой кастет.

Я вытерла рот рукой, но вишневый цвет никуда не делся. Она продолжала скармливать мне крупицы правды, отвлекая другими вещами. И где же Лондон ночевала?

В этот самый момент замигал мой телефон.

– Кто-то пишет тебе, – сказала Руби.

И тут, как в режиме «слоу-мо», как будто время стало вдруг вязким и тягучим, я потянулась за телефоном, чтобы опередить ее, но она успела вперед меня.

«Оуэн, – подумала я. – Пожалуйста, не пиши ничего, чтобы моя сестра не узнала».

Руби прочитала сообщение с равнодушными видом. Потом хмыкнула и закрыла сообщение.

– Кто это был? – Я хотела забрать свой мобильник, но он лежал у нее на коленях.

– Кто-то, кто тоже думает о тебе, если ты так интересуешься, – ответила она.

Пришло время объясниться с ней, выложить ей все, что произошло, пока ее не было дома, а значит, шлюзы откроются и она поймет, что мне нельзя доверять. Мне придется…

– Чего ты так испугалась? Это всего лишь Лондон. А ты думала кто?

Она улыбнулась и бросила мне телефон.

– Я тоже сначала подумала, что это твой отец. Но он старый. Наверное, даже не знает, как отправлять сообщения.

Сообщение было таким:

Приезжай в город. На Грин. Есть кому тебя подвезти?

– Как думаешь, чем они занимаются на Грин? – спросила сестра.

– Просто тусуются, как обычно.

– По-моему, тебе стоит поехать. Ненадолго. Просто не задерживайся до поздней ночи.

Я не ожидала, что она это скажет.

– Наверное, сегодня тебе не помешает немного развеяться. Заметила, что Джона ходит с унылым видом? У меня такое ощущение, что он хочет поговорить со мной. У тебя тоже такое ощущение?

Я кивнула.

– Ответь ей. Напиши, что я скоро привезу тебя. – Руби подошла к окну. – Хло, посмотри! Там, на улице… Это что, воздушный шарик?

Она показывала на застрявший в кустах терновника ярко-розовый шарик. Он так мягко приземлился туда, что даже не лопнул.

– Думаешь, это один из моих? – спросила сестра.

На шарике виднелась ее надпись.

– Определенно.

– Похоже, ветер решил разогнать их в разные стороны. Глупый ветер. Кто сказал, что ему это можно? Я не давала такого разрешения.

Она, должно быть, увидела выражение моего лица: я поверила ей, потому что любила ее безоговорочно, неважно, что она делала, потому что Руби делала все, что хотела, и я никогда не смогла бы возненавидеть ее за это. Я восприняла ее слова буквально. Подумала, она действительно может управлять ветром.

Руби начала хохотать.

– Этот шарик для тебя, – сказала она. – Пойди и забери его.

– Что… прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас. Я отвезу тебя после того, как ты достанешь шарик, Хло.

Не успев опомниться, я, словно по команде, вышла из комнаты, спустилась вниз, прошла мимо Джоны, который, похоже, действительно дулся на нас, и вышла на улицу к колючим кустам, чтобы спасти воздушный шарик. Чем дальше я отходила от нее, тем больше прояснялось в моей голове. Руби была как статическое поле, но я уже добралась до его края. Я ступила на ровную, гладкую землю под чистым голубым небом. Я больше не видела ее в окне.

Даже Руби была не в силах контролировать все элементы мира, в котором мы жили. Что-то должно было проскользнуть мимо нее. Кому-то нужно было дать по зубам.

Я достала розовый шарик из терновника, осторожно, чтобы он не лопнул. На нем поблекшим маркером было написано:

Постарайся изо всех сил и заставь меня заплакать

Этот шарик был для меня, сказала она. Сестра как будто уже знала, что я сделала.

17

Руби высадила меня

Руби высадила меня на Грин без колебаний. По дороге она то и дело проверяла свои волосы, выискивая новые седые, а также высматривала на лужайках, мимо которых мы проезжали, красные ленточки – вдруг кто-то поймал тот самый шарик и решил оставить ей деньги.

Она выпустила меня из машины, напомнила, что нам с Лондон нельзя покидать город, и сказала, что скоро вернется за мной. Интересно, что она собиралась делать без меня дома, со взвинченным Джоной, который бог знает чего от нее хотел? Пустит ли она его наверх, пока меня нет? В свою комнату, на нашу кровать? Эти вопросы крутились в моей голове, но я заставила себя не думать о них.

Лондон и ее друзей нигде не было, так что я присела на любимую каменную скамейку Руби, в самом центре Грин, где все могут смотреть на тебя, а ты – на всех. Если ты сидел на этом месте, тебя почти невозможно было не заметить.

В городок понаехало туристов, и местные жители продавали им всякий разноцветный хлам. Прохожие теснились на тротуарах, и поэтому я заметила ее не сразу.

Но когда я снова подняла глаза, то увидела ее, свою мать, на противоположной стороне улицы рядом с ювелирным магазином, в нескольких шагах от бара. Сейчас она называла себя Воробей, напомнила я себе. Мне больше не нужно считать ее мамой.

Она притворялась, что разглядывает витрину, но я поймала взгляд ее отражения, она повернула голову, и я увидел ее лицо. Ее волосы обвились вокруг плеч, как будто это шаль из волос, а не сами волосы. Она никогда не носила макияж – однажды Руби попыталась научить ее краситься, но так и не преуспела, – и похоже, она так до сих пор и не научилась этому, потому что ее губы казались бледнее щек, а ресниц вообще как будто не было. Но свое бесцветное лицо она компенсировала взрывом красок во всем остальном. Ее длинная юбка была связана из блестящих разноцветных нитей, а летняя ярко-розовая майка была слишком обтягивающей, больше подходящей для девушки моего возраста.

Было невозможно не заметить ее там, и я не могла притвориться, что не заметила.

Мать подняла руку и едва заметно улыбнулась. Потом махнула рукой на что-то, находившееся дальше по улице. Я посмотрела в ту сторону и увидела светящуюся рекламу пива. Она хотела, чтобы мы встретились в баре.

И тут я услышала:

– Эй, Хло!

Лондон спасла меня, подкравшись и плюхнувшись на лавку рядом со мной.

– На что ты там смотришь?

Она почесала свои тощие руки и вслед за мной посмотрела на… пустое место на тротуаре перед ювелирным магазином. Перед витриной больше никого не было.

– Отстойное место, – сказала Лондон. – Они повышают цены из-за туристов. Но готова поспорить, Руби достанет тебе что-нибудь оттуда, если ты попросишь ее…

– Да ну!

Я понимала, что должна испытывать хоть какие-то эмоции – этот вихрь из ярких цветов и волос, удаляющийся по тротуару, все-таки был моей матерью, биологической матерью и все такое. Я не хотела иметь ничего общего с отцом, так что если бы у меня не было Руби, она была бы всем, что у меня есть.

Она хотела повидать меня; мне следовало тоже хотеть повидать ее.

– Все уже на стадионе, пойдем, – позвала меня Лондон.

Она взяла меня за руку, и мне тут же пришло в голову, что моя рука холодела лишь уже от того, что Лондон держала ее в своей, даже сводило суставы в пальцах. Она повела меня через Грин, прочь от моей матери, с которой я все равно не хотела общаться, и мы оказались на стадионе прежде, чем я набралась смелости спросить, кто это «все».

Ответ на мой вопрос уже ждал меня: Оуэн и кучка его друзей.

Я вспомнила, что подростки часто приходят на стадион, чтобы заняться сексом. Руби говорила, что если прийти сюда в любую летнюю ночь и пройти вдоль поля для софт-бола к темнеющим рядам трибун, то можно услышать сосущие звуки поцелуев, которым аккомпанируют сверчки.

Может, об этом думал Оуэн? Может, он попросил Лондон привести меня сюда именно по этой самой причине? Повернувшись спиной к своим друзьям, он улыбнулся мне, как будто был уверен, что я буду только «за», что, хотя еще не стемнело, соглашусь проскользнуть с ним под трибуны, где мы не будем говорить о том, что все это значит и что случится завтра.

Наверное, он думал о какой-то другой мне. Наверное, у него сложилось ошибочное представление.

Руби не предложила бы мне вернуться в город, узнай она об этом. Я шла по опасной территории – Руби бы точно не хотела, чтобы я ступила на нее. Но она не знала, как далеко я уже зашла.

– Привет, – сказал Оуэн, подойдя ко мне, и отвел меня подальше от остальных. – Я хотел поговорить с тобой.

– О чем?

Мы приближались к беседке, любимому месту моей сестры. Я думала о том, как она разговаривала с парнями: достаточно было одного слова, и они уже следовали за ней. Так было с любым. Иногда она выбирала того, кого не следовало выбирать. Она пикировала на свою добычу, выхватывала их у их девушек, а потом скидывала обратно, и у них в голове был туман.

Но Оуэн не стал входить в беседку. Он остановился, обернулся на парней, а потом сказал:

– Я хотел сказать, что мы никому не должны рассказывать о том, что произошло.

– Я… я и не собиралась.

– То есть нельзя рассказывать об этом ни Лондон, ни твоей сестре, вообще никому.

– Твоим друзьям, ты имеешь в виду.

Он кивнул.

– Но особенно твоей сестре.

На какую-то секунду он показался мне испуганным, но потом на его глаза упали волосы, и я больше не могла видеть, что в них.

– И что, ты думаешь, она сделает? – спросила я.

Он не стал отвечать.

– Нам лучше вернуться. Пока они что-нибудь не надумали себе.

Перед глазами возник его образ – и исчез так быстро, что я даже глазом не успела моргнуть. Он лежит на спине в ночи, под лучной, покалеченный и бездыханный. Или еще лучше: та же луна и он, но на этот раз Оуэн погружается в глубокую воду, и рядом нет лодки, за которую можно ухватиться. Потом я отбросила от себя эти мысли и перестала думать о насилии над ним, из-за которого я могла бы попасть в тюрьму.

– Что? – спросил он, увидев, что я не двигаюсь.

И тут мы услышали сигнал клаксона и заметили красную машину у края поля. Из окна, растопырив руки, высовывалась Лондон. В машине были полно парней и дыма от сигарет; шум и запах от них протянулся к нам через траву.

– Оу! Хлоя! – стараясь привлечь наше внимание, закричала Лондон. – Вы с нами или как?

Оуэну большего было и не нужно. Он уселся в машину, на сиденье рядом с водителем, и никто даже не стал спорить с ним. Мне пришлось тесниться на заднем сиденье с Лондон и еще двумя парнями. Все случилось так быстро (так бы я сказала, если бы мне пришлось отчитываться перед своей сестрой), так быстро, что я поняла, что мы выехали из города, только когда машина свернула на Двадцать восьмое шоссе и понеслась в противоположную сторону от водохранилища, а не к нему. Я ничего не понимала до тех пор, пока не подняла голову и не увидела, как мы проносимся под светофорами. Мы уезжали из города, а я обещала Руби, что не буду этого делать – как обещала, что не будет этого делать, и Лондон.

– Куда мы едем? – спросила я у Лондон.

– На ту вечеринку, – сказала она так, как будто я была в курсе.

– Что за вечеринка?

– Да ты знаешь. На скалах в Хай-Фолз. Зачем, думаешь, я тебе написала? Почему не поехать туда уже сейчас и не начать выпивать?

Похоже, все в машине были в курсе, куда мы направлялись. Парень за рулем был мне не знаком, но он, видимо, знал меня, потому что спросил про мою сестру. Я пообещала себе позвонить ей, как только мы доберемся до места, рассказать все, но потом.

Локоть Лондон упирался мне в бок, ее бедро прижималось к моему, больно вонзаясь в меня косточкой. Когда я коснулась ее, она оказалась ледяной, выглядела при этом еще худосочнее, чем раньше, словно между кожей и костями ничего не осталось.

Центр нашего городка был маленьким, но само поселение растянулось по горам и долинам, которые простирались у подножия гор. Оно раскинулось вдоль водохранилища, которое когда-то поглотило городок Олив и другие города, названия которых я не знала, потому что Руби никогда их не произносила.

Вечеринка, на которую мы направлялись, проходила за границами города. Хай-Фолз относился к другому школьному округу. Руби не часто туда ездила, если ездила вообще.

Пока мы ехали, Лондон прошептала мне:

– Что происходит между вами с Оу? Вы спите?

Я отвела глаза.

– Спите? – спросила она громче, перекрикивая музыку.

Я шикнула на нее, но Оуэн даже не обернулся. Он вообще ни разу не обернулся с тех пор, как сел в машину.

Я не хотела говорить об этом здесь и сейчас, особенно когда Оуэн так близко, но, пока придумывала подходящий ответ, поняла, что, пока мы шушукались, разговор свернул в другое русло. Даже через громкую музыку и порывы ветра, задувающие в открытое окно, я слышала, как парни говорили о ней, о моей сестре.

– …видел ее недавно, – говорил парень за рулем, – класс!

– …клянусь, она была голой, – говорил парень, сидящий рядом со мной.

Ветер обрывал их слова, невозможно было уловить фразы целиком.

– …сказал ей выйти из воды… – Парень, сидящий у окна, добавил узнаваемый жест рукой.

Один Оуэн молчал; сидел и смотрел в окно на проносящиеся мимо деревья. Он не защищал ее, но хотя бы не говорил, что хочет залезть к ней в трусики. Зато остальные ничего не стеснялись.

Ветер перебрасывал их смех по машине, швыряя его мне в лицо.

– Вы говорите о моей сестре? – крикнула я через ветер.

Они не отрицали.

– Нас нельзя за это винить, – сказал один из парней на заднем сиденье, – она просто офигенная телка!

– Я слышал, что она ненасытна в постели, – добавил другой.

Я закрыла уши, чтобы заглушить эти грязные слова и не видеть грязных картинок, которые они вызывали в моем воображении. Ложь. Ложь, ложь, ложь.

Я привыкла, что парни говорили, как любят ее, признавались, что хотят, чтобы она вышла за них замуж и родила им детей, – слащаво-сентиментальные вещи, о которых парни обычно молчат, но здесь все было только на физическом уровне. Они сделали из нее обычную шлюху, в которой не было ничего особенно. И Руби была кем угодно, они даже половину себе представить не могли, но только не такой.

– Заткнитесь! – заорала я. – Заткнитесь!

Парни замолчали, но Лондон, увидев, как сильно я расстроилась, вдруг неожиданно оживилась. В ее глазах появился какой-то новый свет, губы исказила жестокая усмешка.

– Ты разве не слышала? Все так о ней говорят. Все время, – прошептала она мне прямо на ухо.

Пока она произносила это, в моем сознании вспыхнули слова самой Руби, проскользнули внутри меня, в то время как я ощущала ухом холодные губы Лондон.

– Оставайтесь в городе, – говорила нам с Лондон Руби. – Никуда не уезжайте.

Поэтому она так говорила? За пределами влияния моей сестры Лондон превращалась в какого-то другого человека, каким была внутри, – грубого и жестокого?

А мальчишки? Неужели все, абсолютно все, ополчились против нее?

Я не могла отодвинуться ото рта Лондон, даже если бы постаралась: в машине было очень тесно.

– Почему тебя так сильно беспокоит, что говорят о Руби? – уже громче, чтобы перекричать ветер, говорила Лондон. – Все в городе ненавидят ее, разве ты не знаешь?

– Это неправда.

– Правда. – Я едва узнавала ее: с таким довольным видом на костлявом лице выплевывала она ложь о моей сестре. – Она постоянно сует свой нос в мои дела. Ты даже представить себе не можешь, что она заставляет меня делать. Она управляет моей жизнью. Иногда я тоже ее ненавижу.

И тут я сказала то, чего не должна была говорить:

– Она может отправить тебя обратно. Но ты ведь этого не хочешь, правда?

– Куда обратно?

– Обратно в…

Лондон притихла, ожидая ответа.

– …реабилитационную клинику, – закончила я.

Лондон рассмеялась.

– И как она это сделает?

Но я продолжала:

– Ты не можешь ее ненавидеть. Если бы не она, тебя бы даже здесь не было.

– И что это должно означать?

– Тебя не должно здесь быть, Лондон! – закричала я на нее. – Ты должна целовать Руби ноги. Должна благодарить ее и называть святой. Ты даже не должна была остаться в живых.

Лондон ничего не понимала.

– Ну, спасибо, сучка, – сказала она и снова начала смеяться, как будто это была какая-то шутка, известная всем, кто сидел в машине. А потом она сказала, что я шлюха, раз переспала с Оуэном, и что все об этом знают и так говорят, и что я совсем как Руби, только даже наполовину не такая красивая, и тогда я набросилась на нее, обхватила рукой ее рот и приказала заткнуться. И не из-за того, что она назвала меня некрасивой, а из-за того, что говорила о моей сестре. Если честно, я думала, Лондон укусит меня, но она лишь начала кричать.

Парни рядом с нами завопили, подначивая нас. Ветер врывался в открытые окна, бросал мои волосы в мое же лицо. Парни на заднем сиденье сказали нам перестать ссориться, не стесняться и начать целоваться уже. Даже Оуэн вмешался, впервые за всю поездку взглянув на меня и спросив, какого черта происходит.

Но я и сама мало что понимала. Я выглянула в окно и у дороги, по которой мы неслись, увидела знак старой магистрали. На нем была странно изогнутая закорючка, предупреждающая водителей об опасных поворотах впереди, и в это быстрое мгновение – когда увидела его и когда он остался позади – я вдруг осознала, как далеко мы уехали от всего, что было мне знакомо, так далеко, что я никогда не смогу вернуться к Руби.

И может быть, это случилось тогда, а может быть, в тот короткий момент, когда мы проехали знак и въехали в другой город, но ее крики смолкли, а холодное, костлявое лицо больше не прижималось к моей ладони. В эту самую секунду я больше не чувствовала ее рядом и упала на сиденье, которое вдруг оказалось пустым.

Я больше не сжимала ладонью ее рот – потому что больше нечего было сжимать. Рядом со мной никого не было.

Я повернулась к мальчишкам. Они спорили, какой диск поставить в магнитолу. Оуэн сидел ко мне спиной и смотрел в окна. Мы были в десяти, может быть пятнадцати, минутах езды от Хай-Фолз.

Я похлопала по сиденью. Потом села прямо и посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида.

Как только мы пересекли границу города, девчонка, которая теснилась рядом со мной на заднем сиденье, чей рот я только что сжимала рукой, чье имя проклинала, – Лондон – исчезла.

18

Стоп

– Стоп! – закричала я во все горло. – Остановите машину!

Парень за рулем резко свернул направо, и автомобиль, дернувшись, остановился у обочины. Мои руки были на месте, голова на плечах, мое тело не было повреждено – все, как и должно быть. Я безумными глазами оглядывала машину – ее не было на сиденье рядом со мной, ни спереди, ни сзади, где все пространство занимали огромные динамики. Я крутилась на месте, всматриваясь в пустоту дороги позади нас. Она… выпрыгнула из окна, когда я отвернулась?

Иначе как еще она могла исчезнуть?

Музыка затихла, и все четыре парня уставились на меня во все глаза. Сквозь тишину до нас доносился шорох листьев, едва слышные порывы ветра раздували наши волосы, и время от времени раздавался тихий скулеж, пугающий и по-настоящему отвратительный звук – мне потребовалась целая вечность, чтобы понять, что этот звук издавала я сама.

– Какого черта! – закричал парень за рулем.

– Что она приняла? Оу, что ты ей дал?

– Ничего я ей не давал. Может, она сама что-то приняла, мне откуда знать?

Они говорили об мне так, словно меня с ними не было.

– Почему она кричала? По-моему, у меня лопнули перепонки.

– Чувак, что на нее нашло?

– Где мы? – наконец подала голос я.

– За Розендейлом, наверное, – осторожно глядя на меня, ответил водитель. – Может, в Стоун-Ридже.

Мы всего на несколько метров отъехали от условной границы города, и Лондон исчезла. Но никто из них этого, казалось, даже не заметил.

Почему никто из них не пребывает в шоке? Не спрашивает, куда она делась? Не ранена ли и не истекает ли кровью где-то на дороге? Почему никто не интересуется, как девчонка может исчезнуть прямо у них на глазах? Почему никто из них не кричит?

Пришлось спросить мне.

– Куда она делась?

– Что? Кто?

– Лондон!

Водитель вскинул руки.

– Лучше спроси, где ближайшая психушка.

Я повернулась к Оуэну. Коснулась его и прошептала:

– Она сидела вот здесь. – Я показала на пустое место рядом с собой.

Он даже не стал смотреть мне в глаза, вместо этого глядя на какую-то точку у меня на лбу слева.

– Это ведь шутка, да? – Оуэн умолк. – Да?

Я обвела их взглядом. Никто не видел, как она исчезла. Они понятия не имели, о чем я говорила.

– Да, – ответила я. – Простите. Это было не смешно.

Один из парней на заднем сиденье неуклюже рассмеялся, остальные тоже приняли мой ответ. За исключением Оуэна.

– Нет, – с отрешенным взглядом сказал он. – Совсем не смешно.

Сколько всего обрело для меня смысл, прямо там, на заднем сиденье красной машины! Все сходилось. Если она не лежала где-то на двухполосной дороге, значит, я могла быть точно уверена. Если она не выпрыгнула в открытое окно, значит, исчезла. Она как будто перестала существовать, стоило нам выехать за территорию нашего городка.

Вот только все эти «если».

Я открыла дверь и вышла на асфальт. Я искала тело, но никакого тела не было. Да его и не могло быть – потому что здесь, за пределами города, Лондон в мире живых не существовало. Здесь, где посреди дороги криво стояла красная машина с открытой дверью и где я пыталась отыскать ее следы, она жила лишь в моем воображении. Здесь она умерла два года назад.

Я не могла вернуться в машину. Кто знает, что еще случится, пока мы будем ехать, а потом приедем в Хай-Фолз? Где была эта отметка «слишком далеко»? Если мы уедем еще дальше, вдруг что-нибудь еще рассыплется в прах? Перед глазами замельтешили картинки из фильмов про зомби: пока мы будем двигаться вперед, пальцы, уши, носы и другие части наших тел будут гнить и отделяться от плоти, волосы выпадать клочками, руки и глаза вываливаться, языки – шлепаться на землю и барахтаться, как рыбки. Случится ли это со мной, с моим языком? Я не могла рисковать.

– Я больше не хочу никуда ехать, – крикнула я в сторону машины.

Водитель высунулся из своего окна с недовольным видом – похоже, я уже здорово действовала ему на нервы.

– Завязывай со своими шутками, – прокричал он мне.

– Я пойду домой пешком, – проорала я в ответ. – Или позвоню сестре, чтобы она забрала меня.

Автомобиль сдал назад и остановился рядом со мной.

– Садись в машину, Хлоя, – сказала парень за рулем.

Я посмотрела на Оуэна, но это не он произнес эту фразу.

– Не буду.

Я ждала. Что Оуэн откроет дверцу. Что он подойдет ко мне и поможет решить, как добраться домой. По крайней мере убедится, что со мной все в порядке.

Водитель повернулся к Оуэну, видимо ожидая того же самого. Но Оуэн смотрел на дорогу прямо перед собой.

– На хрен ее, – сказал он. – Поехали уже.

Я наблюдала, как машина катит прочь, смотрела ей вслед до тех пор, пока она не повернула за деревья и не скрылась из виду.

Мне предстояла долгая дорога, но я думала лишь о том, что мне нужно это сделать. Руби не знала, где я. Она высадила меня на Грин; я так и не сказала ей, что уехала из города. Но хуже всего – как мне объяснить то, что случилось с Лондон?

Я остановилась на дороге, на ровном участке, чтобы посмотреть, не едет ли какая-нибудь машина.

Темнело. Мы уезжали вечером, и сейчас была уже почти ночь. Должна же тут когда-нибудь проехать какая-нибудь машина, направляющаяся на север! Может, там окажется кто-то, кого я знала, кто-то, кто знал Руби. Когда-нибудь, но лучше до того, как Руби решит отправить мне сообщение, кто-нибудь поедет по этой дороге и подвезет меня до города.

А пока что я была далеко от него, одна в нарастающей тьме.

Вдруг вспыхнул огонек. Мигал мой телефон – и маленький экран на нем переполняли сообщения о пропущенных звонках. Уведомления продолжали приходить: звонки, сообщения, голосовая почта – они вылезали на экране один за другим. Мой мобильник вел себя так, как будто он не принимал сигналы в течение нескольких дней, и теперь лихорадочно выплевывал оповещения перед тем, как взорваться.

Эта штуковина, похоже, сломалась.

Я уже собиралась вытащить батарею, чтобы проверить, поможет ли это, когда экран на моем телефоне снова вспыхнул, на этот раз от входящего звонка. Я ответила тут же – думала, это Руби, – но не посмотрела на номер. Если бы я это сделала, то увидела, что мне звонят из Пенсильвании.

– Хлоя! Поверить не могу, Хлоя! Это ты?

Это был женский голос. Он казался отдаленно знакомым, словно персонаж из сериала, который уже давно не показывают. Я была уверена, что знаю эту женщину, но никак не могла вспомнить ни ее имени, ни места, откуда она могла бы звонить. Мой мозг пытался отыскать ее в памяти.

И тут женщина сказала:

– Твой отец места себе не находит! Ты довела его до язвы желудка. Чем ты думала, Хлоя!

Меня осенило: моя мачеха. Вот кто звонил мне.

– Простите, я…

– Твой отец все это время пытался связаться с тобой. Мы думали, что-то случилось! Ты не ответила ни на один звонок!

– Я не получала никаких сообщений… – Насколько я помню, телефон почти никогда не звонил. Тогда откуда появились все эти бесчисленные пропущенные звонки?

– Мы звонили по этому номеру, Хлоя. Этому номеру. Твой отец звонил. И я. На твоей голосовой почте закончилось свободное место. Мы уже хотели обратиться в полицию, но твоя мать связалась с нами и сообщила, где ты.

– Вы говорили с Воробьем?

– Да. Она нам позвонила. Ты же знаешь, как мне неприятно разговаривать с этой женщиной, но она хотя бы говорит по телефону.

Наверное, Руби заставила нашу мать позвонить им и стать моим алиби, иного объяснения мне в голову не приходило.

– Простите, – снова сказала я.

– Должно быть, с твоим телефоном что-то не в порядке, Хлоя, – сказала моя мачеха. – Твой отец ужасно волновался.

– Да ну, – ответила я.

Конечно, я не верила ей. Пусть сейчас с моим телефоном действительно творилось что-то странное, но в городе он работал прекрасно: у меня не было никаких проблем со связью, по крайней мере до этой ночи. Он явно лишь притворялся, что звонил мне. Наверное, обрадовался, что избавился от меня на все лето и никто не станет захламлять его лужайку.

– Да, именно, – сказала моя мачеха. – Не будь такой язвой. Оставайся на линии, я побегу позову твоего отца. Только не вешай трубку, Хлоя. Он хочет поговорить с тобой.

Пока ждала, я взяла себя в руки и решила идти дальше. Эта дорога в конце концов выведет меня на более оживленную, типа трассы, и там мне удастся отыскать машину, водитель которой согласится довезти меня до города.

Города, где не исчезают девчонки, по крайней мере навсегда, и где никто не может умереть до тех пор, пока этого не захочет моя сестра. Даже если все это происходило в моей голове и я навсегда уничтожила Лондон, позволив ей покинуть наши границы, мне все равно хотелось вернуться домой. Где все контролировала моя сестра. Где все имело смысл.

К телефону подошел мой отец и сразу же взял быка за рога:

– Ты не останешься в Нью-Йорке. У твоей сестры нет никакого права зачислять тебя в школу, и я не знаю, что за идиоты руководят этой старшей школой, но они не могут… когда ты вернешься домой… знать не знаю, что за Джона… позвонил в тот дом… даже нет автоответчика… передай своей сестре, я сказал… не позволено… жалкая пародия на мать… ты слышала меня, юная леди?

– Я тебя не слышу, – сказала я, что отчасти было правдой. Просто мне нравилось знать, что Руби хочет, чтобы я оставалась здесь. Она не собирается снова отпускать меня, и я была этому рада.

Но связь действительно то появлялась, то пропадала. Я посмотрела на экран – сигнал был отличный. Значит, должно быть, дело было в его телефоне, он барахлил, а не мой.

– Связь прерывается, – громко сказала я.

– …твоя сестра надоумила тебя… не… не может… как она смеет…

Это все, что я услышала. Потом раздалось тихое стрекотание, но его издавал не мой телефон, а ночные насекомые и птицы.

Я сбросила звонок, телефон больше не звонил. Я ощутила облегчение, как будто мой телефон почувствовал, что мне не хочется говорить с папой, и решил помочь мне. Это даже был не мой выбор и уж тем более не моя вина.

Мой телефон, должно быть, почувствовал не только это, но и то, как сильно мне не хочется слушать его голосовые сообщения и читать его эсэмэски – потому что прямо у меня на глазах число пропущенных вызовов начало сокращаться от сорока трех к тридцати, потом к одиннадцати, потом к восьми, а потом к нулю.

Последнее, что я увидела перед тем, как перестал мигать огонек, уведомляющий о новых сообщениях, было дорожным знаком старого шоссе, который стоял у дороги прямо напротив меня. Странная закорючка на лицевой стороне знака говорила мне, что дорога вот-вот изогнется, но самого крутого поворота видно не было – электричество здесь давно отключили.

Из темноты раздался голос.

– Ау?

– Ау? – Я сделала несколько шагов ему навстречу. – Здесь кто-то есть?

Пока я шла, мимо не проехало ни одной машины. А я уже добралась, сама того не заметив, до окраины города, до знака, мимо которого мы проезжали.

– Ау?

Должно быть, у меня начались слуховые галлюцинации. Но все же там кто-то был – человек, потому что на крик совы было не похоже.

Казалось, что голос доносился из клочка тьмы, в который я входила, чем дальше, тем темнее. У меня при себе был только телефон, он по-прежнему работал, и его света было достаточно, чтобы освещать себе путь. Благодаря бледно-синему слабому свечению моего сотового дорога стала видна где-то на пару метров. Я прошла по желтой двойной линии, которая в свете телефона стала желтовато-зеленой, и сделала еще несколько шагов вперед.

И тут что-то бросилось прямо на меня.

Сначала я подумала, что меня сбила машина, но света от фар не было. Тогда я предположила, что это какое-то животное, большое, способное растерзать меня и оставить освежеванной на дороге. Например, медведь, если он может ходить прямо и двигаться так быстро. Потом я снова услышала «ау», и поняла, что это был человек, такой же, как я, наверное, убийца или насильник, а может, сразу оба. Я уже начала жалеть о каждом своем решении, которые привели меня сюда. Слишком поздно мне пришло в голову, что я могла бы развернуться и убежать.

Но убийца знал мое имя. И еще у него тоже был с собой сотовый, оранжевый свет которого он направил мне прямо в лицо.

– Хлоя!

– Л-лондон?

Мой телефон освещал ее синим, ее меня – золотистым.

Если бы я физически не ощутила на себе ее руки, когда она полезла обнимать меня, то была бы уверена, что она призрак, вернувшийся, чтобы преследовать меня на этой пустой дороге. Но опять же, в машине она чуть было не откусила мне руку – а сейчас обнимала меня как ни в чем не бывало. Время повернулось вспять и свело нас вместе, чтобы начать все сначала? Она забыла, что говорила о моей сестре? Мы снова были друзьями? Она опять вернулась, живая и здоровая?

– Я думала, ты привидение, – говорила Лондон. – Решила, что все, у меня клинический случай, раз я теперь вижу призраков. Ты до чертиков меня напугала, Хлоя! Я чуть не описалась прямо тут, на дороге!

Мне пришлось спросить:

– А что ты делала на середине дороги?

Она покачала головой, стоя в светящемся синем ореоле. Ее уставшие глаза были огромными, а круги под ними казались еще глубже, еще темнее, чем когда-либо. Ее обесцвеченные волосы отражали свет моего телефона и стали того же оттенка, что и океан.

– Если честно, я не знаю, что случилось и как я сюда попала. Я снова отключилась.

– Снова?

– Со мной иногда так бывает. Иногда я что-то делаю, а потом оглядываюсь по сторонам и понимаю, что я уже в другом месте, делаю что-то другое. Или думаю, что я направляюсь туда-то, но забываю об этом, а потом вдруг бац! И я дома, как будто никуда и не уходила, а просто мне так показалось. Я сотни раз просыпалась ночью посреди грязи, как будто забывала лечь спать, так странно. – Лондон опять покачала головой, и ее крашеные волосы выбились из-за ушей. – Серьезно, это ненормально.

– Значит, ты не помнишь, что… ехала на вечеринку?

– Я говорила, что собираюсь на вечеринку?

Я кивнула.

– Видишь? Наверное, я отключилась. Как думаешь, может, у меня нарколепсия или типа того?

– Не знаю, – соврала я, – может быть.

Лондон сошла с дороги на траву на обочине. Она прислонилась к почтовому ящику, и я, посветив на него телефоном, увидела внутри нашу местную газету, а значит, мы вернулись в границы города, туда, где Лондон по-прежнему ходила и разговаривала, где мне не придется никому объяснять, как она умирала, снова и снова, где действовала иллюзия, созданная моей сестрой. Где я была дома.

Но это был и дом Лондон тоже. И в этом доме моя сестра выгуливала ее на поводке. И даже если Лондон хотелось сбежать, у нее никогда бы не получилось.

Мне стало интересно, что случится, если я толкну ее за городскую границу. Она снова исчезнет, как произошло совсем недавно? А потом окажется на нашей стороне? И на что это будет похоже – вспышка света и дым? Будет ли в воздухе рябь, как когда мы находились под водой? Я моргну – и она появится передо мной, как будто стояла тут все время?

А если она закричит, ее смогут услышать в соседнем городке? Если она забросит туда свою туфлю, та вообще приземлится? Вопросов у меня было бесчисленное множество.

– А что ты делаешь на дороге? – спросила Лондон. – Тоже отключилась?

– Я была в машине, в которой больше не захотела ехать, и вышла оттуда. Они уехали.

– А где Руби?

– Дома.

Она не стала спрашивать, кто был в машине, чему я очень обрадовалась. Было бы больно произносить это. Его имя.

– Просто невероятно, что ты тоже оказалась здесь! – сказала Лондон. – Это самое странное, что когда-либо случалось со мной, ну, за исключением того раза, когда я хотела попасть в молл «Галерея» в Пафкипси, но потеряла сознание, а когда очнулась, то вдруг оказалось, что я стою на мосту, ну, ты знаешь, на том огромном мосту через реку… Боже, вот был отстой так отстой! Но… ох, черт, Хлоя, ты чувствуешь? Сейчас мы промокнем.

И как только она сказала это, я почувствовала первые капли. Даже и не дождик, а так, брызги воды на своих волосах и голых плечах. Но потом дождь усилился и тяжелыми каплями стал падать на мои пальцы. Мы побежали под ближайшее дерево, чтобы спрятаться. Одежда тут же прилипла к телу, капли дождя свисали с наших ресниц и с кончиков носов. Вокруг шумело так, как будто на нас мчался поток воды, только сверху.

– Я должна попытаться дозвониться до Руби, – сказала я, думая о том, как буду все объяснять. Я подняла телефон, но в него уже залилась вода, его закоротило, и экран погас. Я нажимала клавишу, но ничего не происходило. Я снова нажала на нее, потом еще раз.

– Все нормально, – сказала Лондон. – Я уже позвонила. Как раз перед тем, как увидела тебя.

– Ты позвонила моей сестре? Ты сказала ей, где ты… где мы?

Она покачала головой.

– Я позвонила кое-кому другому.

Лондон оживилась, когда сквозь дождь пробился свет фар приближающейся машины. Она выпрыгнула из-под дерева и подняла свои тощие руки в воздух, чтобы остановить ее, хотя больше было похоже на то, что девчонка хочет броситься на крыло автомобиля, пока его не занесло на скользкой дороге и он не пропал из виду.

– Это Пит! – закричала она мне. – Руби сказала, что ему всегда можно позвонить и он сделает все, о чем ни попросишь. Я разбудила его, а он – смотри! – все равно приехал. Как она и говорила.

Руби говорила об этом и мне. Ради моей сестры, а следовательно, и ради меня, Пит был готов на все, и я могла позвонить ему в любое время с любой безрассудной просьбой, и его преданность Руби заставила бы Пита выполнить ее.

Видимо, она поделилась этим маленьким советом и с Лондон.

Когда машина остановилась, я вышла из укрытия, чтобы постоять с Лондон, мы обе промокли до нитки, Пит же широко улыбался.

– Секс втроем? – сказал он, наклонившись, чтобы открыть нам дверцу автомобиля. – Да черт побери! Залезайте.

– Фу, какой ты мерзкий, – ответила я, ожидая, что Лондон тоже скажет ему заткнуться, но она скользнула на заднее сиденье, забрызгав водой с волос весь кожаный салон, и я вынуждена была сесть спереди рядом с Питом. А значит, мне придется развлекать его болтовней.

– Вы промокли насквозь, – сказал он с толикой одобрения в голосе. – Но только посмейте испортить мне машину! Тогда…

Пит замолчал, так и не пригрозив нам, потому что отвлекся на то, что обычно происходит с футболкой девушки, когда та попадает под ливень.

Я скрестила руки на груди, чтобы он смотрел мне в глаза. И в это же самое мгновение дождь словно окутал нашу машину, завернулся вокруг нас толстой пеленой, закрывая нам весь обзор, а потом пелена исчезла, ливень прекратился, и хотя еще продолжало капать, мы хотя бы уже могли видеть дорогу.

– Как тебе удалось найти ключи? – спросила я, вспомнив, как Руби потеряла их. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

– Ты знала, где они?

Я пожала плечами.

Пит вздохнул и подергал уродливо торчащий пучок своей козлиной бородки, которую он должен был сбрить, и немедленно, потому что Руби ненавидела торчащие козлиные бородки, да даже любые попытки отрастить бороду, и он должен был знать об этом.

– Я искал их. Искал везде. В итоге мне пришлось заказать новый комплект ключей – для машины, для гаража, для дома, для всего. Но это же Руби.

Кажется, он даже не злился на нее. Пит покашлял, почесал свою старую мятую футболку с логотипом какой-то группы, которую я никогда в жизни не слышала, а потом развернул машину, чтобы отвезти нас в город.

Я поглядывала на Лондон в зеркало заднего вида. Чем ближе мы подъезжали, тем реальнее она становилась. Крепче, выносливее. Более настоящей.

И все же она была самой собой. Она была здесь, в другой машине, но на этот раз не пыталась выцарапать мне глаза. Лондон наклонилась к передним сиденьям и потянулась к магнитоле. Она опустила задние стекла и, хотя дождь не прекращался, впустила ветер, чтобы тот высушил ее волосы, но дождь снова намочил их. Она спросила у Пита, есть ли у него сигареты. Она не стала реальнее, чем раньше, – та же девушка, ничего в ней не изменилось, насколько я могла понять, за тем лишь исключением, что ее гнев на Руби испарился, а ее память словно стерли.

Сначала Пит решил отвезти Лондон. Мы уже почти подъехали к нашему городку, и он повернул к чаще деревьев рядом с тем местом, где, как я помнила, по словам Руби, жила Лондон. Только, как и в прошлый раз, когда мы стали довозить ее до самого дома, Лондон хлопнула Пита по плечу и сказала, что она хочет выйти здесь.

– Зачем? – спросил Пит. – Я довезу тебя до дома.

– Нет, и так нормально, – ответила Лондон.

Она открыла дверь и вылезла на дорогу под мелкий дождь. Потом махнула рукой, если так можно было назвать эту слабую попытку, а затем отправилась к полосе деревьев и исчезла в грозе, как совсем недавно в моих руках.

Пита, похоже, это ничуть не волновало. Он развернул машину, чтобы отвезти меня к Джоне, и даже не предложил отправиться за ней.

Но я внимательно вглядывалась в темную чащу деревьев. Чем сильнее становился дождь, тем темнее сгущались тени.

– Пит. Она идет в лес.

В этот момент я поняла, как близко мы находились от дверцы в воротах, которой Руби пользовалась как своим личным проходом. Она была за тем поворотом, недалеко. Может, у Лондон тоже был свой личный проход.

– Пит, ты знаешь, что находится за тем лесом?

Он бывал там раньше, миллион раз. Ему было прекрасно известно, что там лишь водохранилище.

– Она идет не в лес, – ответил Пит. – Она идет домой. Ее дом прямо вон там.

Он махнул рукой в никуда. Было слишком темно, чтобы показывать в определенном направлении.

– Она входит в лес, смотри!

Он остановил машину на скользкой дороге и обернулся. Мы оба обернулись, хотя было темно и сложно что-то увидеть.

– Так короче, – наконец произнес он.

– Жди здесь, – сказала я прежде, чем он смог остановить меня.

А потом я побежала, побежала через дождь, скользя в сандалиях по грязи, вскарабкалась по оврагу и вбежала в лес. Я пробиралась сквозь ветви и спотыкалась о камни, промокнув до нитки, до самых костей.

Капли дождя водопадом стекали по лицу, мешая видеть, что впереди. Тем не менее мне удалось заметить, как Лондон проскальзывает в темную прорезь в провисающем заборе и как исчезают там ее ноги. Я видела, как она вошла и больше не вышла.

Я подошла к забору и увидела за ним то, что, как знала, обязательно будет там, на горизонте, сверкающее черным, словно нефть. Водохранилище, из которого Лондон вышла только этой весной. Водохранилище, в котором, как я догадалась, она и проводила свои ночи.

19

Я вернулась

Я вернулась из леса. Когда я садилась в машину Пита, он ни слова не сказал про то, что я промокла насквозь. Просто открыл мне дверь и спросил:

– Нашла я ее?

Я покачала головой.

– Женщины! – произнес Пит. – Только запрети им что-то, и они сразу же сделают противоположное.

Я так сильно промокла, что не смогла ничего ответить и поэтому просто сердито зыркнула на него. Тогда он добавил:

– Руби все время выкидывала такие фокусы. Я привык.

Пит нажал на педаль газа, и машина двинулась в прежнем направлении.

– Думаешь, она будет дома, когда мы приедем? – спросил он.

– Да. Но знаешь что, Пит? Может, пока мне не стоит туда возвращаться. Давай пока поедем в город. Я должна сначала позвонить ей или дождаться ее звонка.

Я подумала, что она до сих пор не написала мне. Попросила провести время вне дома, но так до сих пор и не сказала, что уже можно вернуться.

– И почему девчонки никогда не могут сразу определиться? – пробормотал Пит, но тем не менее повез нас в центр города, как я попросила, и не возражал.

Я вытащила телефон, чтобы убедиться, работает ли он еще. С ним все было в полном порядке – и больше никаких бесчисленных уведомлений – поэтому я написала Руби.

ты в порядке?

Я не стала ждать ее ответа и сразу же отправила следующее:

мне уже можно приехать домой?

Молчание.

Остановившись у Грин, Пит заглушил двигатель и принялся что-то бормотать себе под нос, хотя все равно делал все, что я говорила. Вдруг он открыл рот, и я подумала, что сейчас услышу очередную пошлость, но Пит посмотрел на меня и просто сказал:

– Ради сестры Руби – все что угодно.

Он говорил так серьезно, словно под гипнозом, как будто это я околдовала его, но мне не нужны были эти лавры, да и, если уж на то пошло, Пита и не нужно было околдовывать. Он все равно продолжал бы следовать за моей сестрой, как и всегда. А все из-за того, что она что-то сделала с ним много лет назад, и с тех пор он ходил как в тумане, одержимый ею, едва способный одеться, и это несмотря на то, что Руби раз сто просила его отстать от нее.

– Пит, почему? Почему ты такой? Что она с тобой сделала?

– Кто? Руби?

Я кивнула.

Она разбила ему сердце, это само собой. Может, даже сделала это одной рукой, сжав его в маленький тугой шар. Может, она сделала это быстро, пока оно стучало у нее в ладони – вырвала его из груди Пита и все это время хранила в дальнем ящике комода, а он даже понятия не имел об этом.

Пит пожал плечами.

– Она была моей первой девушкой, – ответил он. – Моей первой… – Я прямо-таки видела, как крутились валики в его голове, словно ему стоило неимоверных усилий удержаться от очередной скабрезности. – Моей первой… э-э-э, во всем.

Я кивнула. Больше мне ничего не нужно было. Ни разрядов молнии, ни горячего, шкварчащего дыма. Все оказалось настолько банальным, что этого было достаточно.

– Спасибо, Пит. Спасибо, что подвез.

– Не благодари меня, я просто служба такси.

Я старалась придумать, что можно было сказать ему, чтобы он не выглядел таким жалким, но он снова заговорил:

– Я не против. Честно. К тому же ты так сильно напоминаешь мне ее, что если что-то нужно тебе, для меня это все равно, как если бы что-то понадобилось ей. И мне это типа даже нравится, понимаешь?

– Понимаю, Пит.

Он чуть склонил голову, приложил ладонь к глазам, прищурился. Люди всегда так делали, когда хотели увидеть во мне частичку нее. Парни так делали. Парни все время так делали.

– Я понимаю, что мой брат находит в тебе. Нашел в тебе то есть. Ему же хуже.

Я покраснела, когда он повторил глагол в прошедшем времени.

– Тебе лучше не рассказывать об этом своей сестре, – сказал Пит.

– Я и не собиралась.

– Просто… Просто будь осторожна с тем, что говоришь ей.

И в этот самый момент нас напугал громкий стук по капоту машины. Я посмотрела через мокрое от дождя лобовое окно, ожидая увидеть нашего городского сумасшедшего, Дова-Повсюду, который забрасывал машины палками, если считал, что они припарковались не в том месте. Но глаза, вглядывающиеся в меня через стекло, не были глазами Дова. Это были бледные, отчужденные глаза женщины. Она стучала по капоту рукой.

Я повернулась к Питу:

– Как думаешь, что ей нужно?

– Ты, очевидно. Она не моя мать.

Мне хотелось отречься от Воробья, сказать, что Руби была для меня большей матерью, чем она, и что, вообще, это слово бессмысленно, что оно не должно иметь юридической силы и что какая-то биология еще ничего не означала… но еще мне было немного жаль ее, мне не хотелось, чтобы она вот так, под дождем, стояла у машины. Я только сейчас заметила, что Пит остановил машину как раз напротив «Виллидж-Таверн». Мы были практически у нее на пороге.

– Э-э-э, мне кажется, она хочет поговорить с тобой, – сказал Пит, потому что она упорно не желала уходить. – Сходи. Я присмотрю за тобой и заодно выпью пивка.

И вскоре я уже сидела напротив женщины, которую мы с Руби неохотно называли своей матерью.

Ее близость вернула меня в воспоминания о детстве.

Как я стояла над ее кроватью без простыней, а она спала уже тринадцать часов подряд. Как пыталась расшевелить ее, отключившуюся в кресле, ранним утром перед школой. Как мы с Руби бросали в нее изюм из пакетика со смесью сухофруктов и орехов, потому что не ели его, даже если он был в шоколадной глазури. Как мы наблюдали, как она вырубается прямо за рулем двигающейся машины.

В большинстве моих воспоминаний мать была в бессознательном состоянии.

Она выглядела совсем изнеможенной. Одни ее волосы, наверное, весили больше, чем она сама. Тяжело вздохнув, мать сказала:

– Она знает, что ты здесь?

Я покачала головой.

– Нет, но она может написать мне в любую минуту, и тогда мне придется уйти.

– Я просто хотела повидать тебя. Без нее.

– Зачем?

– Ты моя дочь, – ответила она, но как будто на автомате, и я не поверила ей.

Я оглядывалась по сторонам, стараясь не смотреть на нее. Внутри бара было темно, как мне и представлялось. Это было тускло освещенное помещение с низкими потолками, уставленное покосившимися столами, с барной стойкой у стены, за которой к нам спиной сидел Пит и хлебал пиво. Мне еще не было двадцати одного, а значит, мне нельзя было находиться здесь, но никто, похоже, не собирался меня выставлять. Помешать этому семейному воссоединению могла только Руби, но ее здесь не было.

В этом баре наша мать проводила почти все свое время. Может, за прошедшие два года Воробей даже жила в этой темной дыре, позабыв, как выглядит солнце, и о ней все тоже позабыли. Вот что бывает, когда Руби больше не обращает на вас внимания. Вы как будто перестаете существовать.

– Ты хотела мне что-то сказать? – спросила я.

Она кивнула, глядя на свои руки. Мать носила много колец, не меньше восьми. Все они были куплены за гроши на блошином рынке, камни, подходящие к месяцам, в которые она не родилась, почернели от времени, серебро сжималось вокруг ее пальцев с разбухшими костяшками. Именно поэтому, говорила Руби, не стоит носить кольца так долго – кто-то к старости усыхает, кто-то полнеет, но ты никогда не узнаешь, каким будет твое тело.

– Она сказала мне не видеться с тобой, – призналась моя мать. – Сказала не приходить в гости. Не звонить. Сказала, что сообщит мне, когда…

Она подняла свои водянистые глаза, в которых мелькнул страх, но больше ничего не сказала.

Я не верила в ее отговорки. Мысль о том, что все это время мать хотела увидеться со мной, тем более если учесть, что мы жили в одном городке, казалась мне абсурдной.

– Руби не запрещала тебе видеться со мной, – ответила я. – Она бы не стала говорить ничего подобного.

Судя по выражению ее лица, она была трезвее, чем обычно, и если бы я сказала правильные вещи, задала правильные вопросы, она смогла бы вполне здраво ответить мне.

– С ней с самого начала было что-то не так, – сказала Воробей. – Мать всегда знает, когда с ее ребенком что-то не то, она чувствует это.

Должно быть, она помнила другую Руби, которой я не знала. Она видела в ней то, чего я не могла видеть. И не хотела.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила я. – С Руби все нормально.

– У нее есть это умение, разве не замечала? Оно всегда у нее было, с самого детства. Умение заставлять других делать вещи за нее. Получать то, что она хочет. Говорить то, что она хочет, чтобы ты сказал.

Я пожала плечами. Это было правдой, ну и что с того?

– Ты не сможешь ее остановить. Даже если будешь стараться изо всех сил.

Я посмотрела на Пита, хотела одними губами прошептать ему: «На помощь!», чтобы он спас меня от нее, но он был слишком поглощен своим пивом.

– Я должна была быть рядом с тобой, Хлоя, – говорила моя мать. – Не оставлять тебя с ней. Прости меня.

Она уже и раньше говорила мне подобные вещи, просила прощения за то, что оставила меня одну: так было каждый раз, когда она трезвела и приходила повидаться со мной. Неважно, что я отвечала ей. Я могла напевать, заткнув пальцами уши, могла понюхать лук, чтобы заплакать. Все это было так непостоянно. Вечным могло считаться лишь то, что говорила мне Руби.

Но в тот момент я поняла, что, несмотря ни на что, не злилась на нее. Может, другая бы девочка и злилась на такую мать, как она, но Воробей не знала, что мне не нужна мать – у меня была Руби. Мое сердце принадлежало ей.

– Сколько ты уже выпила? – спросила я. – Будешь ли ты помнить это завтра утром? Я имею в виду наш разговор?

– Я помню все, – четко и осторожно произнесла она, как будто хотела, чтобы эти слова уложились в моем сознании. – Все, Хлоя. Каждую мелочь.

Стоило ей сказать это, как в темной комнате стало еще темнее. Я была уверена в том, что именно это она и хотела донести до меня. Ни сожаления, ни любовь, ни то, какой властной могла быть Руби, – нет. Она понимала, что я видела, и хотела, чтобы я знала об этом.

Из всех жителей городка – в том числе и Лондон – она была единственной, кто все понимал.

– Ты помнишь… – начала я, в любой момент ожидая сообщения от Руби, которая попытается заставить меня замолчать, ожидая, что кто-нибудь попросить меня предъявить удостоверение личности, что у Пита закончится пиво. Я ждала любой преграды, но ничего не произошло. – Ты помнишь ту коробку, которую отправила мне в Пенсильванию, когда я переехала к папе?

Она мрачно кивнула.

– Перья рассыпались по всему полу.

Мать ждала. Она знала, что я собиралась сказать.

– И тот некролог. Из газеты городка через реку. Ты помнишь, как отправила и его?

Пелена на ее бледных глазах была непроницаемой и оставалась на месте, сколько бы раз она ни моргала. Как запотевшее лобовое стекло, которое не очистят даже дворники. И, глядя в эти глаза, я думала, что она понятия не имела, о чем я говорю. Она никак не могла знать.

Но мать сказала:

– Бедная девочка. Бедные ее родители.

Нет, она точно знала, о чем я говорила.

– Я же сказала тебе, я помню все, даже то, что не хочу помнить. Я помню, что было прежде, помню, что стало потом, и помню, когда все изменилось. И теперь ты дома.

Меня словно обожгло огнем. Пальцы словно кололи раскаленные иголки, по телу пробегали волны жара.

– Но… как? – спросила я и понизила голос: – Больше никто не помнит.

– Она разрешает мне. Она всегда разрешает мне помнить.

Наша мать рассказала больше, чем я даже могла предположить, и потому что этого хотела Руби. Но представьте пьяницу, известную на весь городок тем, что она отключается в супермаркете и отсыпается после запоев в городской тюрьме – никто никогда бы не поверил в то, что она говорит. Представьте себе, как, должно быть, ее сводило с ума это проклятье помнить все. Руби поступила ужасно жестоко. Но я считала, что наша мать заслужила это.

– Знаешь что? – вдруг сказала она. – Тебе не стоило сюда приходить. Не надо было мне просить тебя об этом. Не надо мне было подходить к машине… – Мать встала. – Тебе пора.

И тут, как по мановению волшебной палочки, раздалось жужжание. Как будто мотылек решил укрыться здесь от дождя и теперь взбирался по моей ноге и колотил своими крыльями по моим джинсам, чтобы я выпустила его. Но это был мой телефон, установленный в режим вибрации. Это было сообщение от Руби – сестра отправила его только что, в эту самую минуту, чтобы показать мне: она знала, где я находилась. И с кем.

Но в самом сообщении не было ни слова об этом.

тебе уже можно приехать домой. нужно собрать вещи. нельзя больше оставаться в этом доме. мы уезжаем

Мы уезжали от Джоны? Видимо, разговор у них не сложился.

Я смотрела на нашу мать, первого человека, от которого мы съехали, забрав все свои вещи. Руби тогда было семнадцать, мне одиннадцать с половиной, и мы решили, что лучше будем жить в своем бардаке, чем делить бардак с ней.

Я ответила на сообщение:

ты можешь забрать меня? птму что я не на грин

Задержав дыхание, я прочитала ее ответ:

позвони Пити. он всегда сможет тебя подвезти

20 Это из-за меня

Это из-за меня все случилось, только из-за меня, но тогда я еще об этом не знала.

Все началось, когда я окунула в воду палец. Когда сделала то, чего Руби просила меня делать. И дальше больше: мальчишки, поездка за город, встреча с матерью, которая была последней, с кем бы Руби хотела, чтобы я разговаривала… все эти поступки исходили из моей кожи, словно лихорадочный жар, когда я вышла из машины Пита прямо в ее объятия. Мне даже не нужно было говорить, что что-то не так – она и так знала. Только раньше Руби это чувствовала, а теперь знала наверняка.

Но она была не единственной.

Кое-что еще тоже знало.

Я опустила глаза. Грязь, густая и мутная, коричнево-зеленая, перемешанная с ветками, листьями и мусором, медленно ползла к моим лодыжкам. Водохранилище каким-то образом пробралось сюда. Оно запустило свои пальцы на гравийную подъездную дорожку и грязный задний двор. Вода поднялась местами высотой не больше десяти дюймов, но их хватило, чтобы затопить землю и стянуть обувь. Даже на веранде была вода.

Руби вытащила меня на высокий камень, один из немногих оставшихся от тропинки, протянувшейся от подъездной дорожки к парадному крыльцу. Мы стояли вместе на этом высоком камне, прижавшись друг к другу, как будто слившись в одну фигуру, только она была выше и смуглее и на ней были высокие рыбацкие сапоги. Я же была просто собой.

– Оно поднимается, – сказала сестра. – Я понятия не имею почему, но оно поднимается.

– Да, но дождь уже закончился. Может, уровень воды скоро опустится?

– Может. А может, нам придется делать лодку.

Я посмотрела назад, на подъездную дорожку, где разворачивался Пит. Она только что была лишь скользкой от грязи, но по ней еще можно было передвигаться, а теперь огромные лужи воды затапливали и ее. Вода наступала, пробивая себе дорогу. Пит ругался и пинал увязшие шины. Водохранилище вышло из берегов, но как оно поднялось сюда – на вершину холма – через шоссе, забор и бетонные преграды?

Это было необъяснимо, как и многое из того, что произошло с тех пор, как я вернулась домой.

Нет, дождь здесь был совсем ни при чем, поняла я, нас не спасало то, что мы на холме. С высокого камня, в свете всех ламп, включенных в доме, мне было видно, что холм, на котором стоял дом, теперь был одним целым с необъятным водохранилищем. Поверхность воды была гладкой, казалось, что ее уровень везде одинаков. Когда-то раньше между холмом и водохранилищем была дорога – двухполосный отрезок Двадцать восьмого шоссе. От него ничего не осталось. Теперь вообще было непонятно, где заканчивалось водохранилище и начинался дом. Теперь казалось, что мы жили на берегу огромного неспокойного океана.

Воды водохранилища высвободились из своих стен, поднялись сюда, подкрались к нам, обхватили нас своими холодными пальцами. Оно пришло к нам.

И все из-за меня.

Руби балансировала на высоком камне, не отпуская меня, и пыталась придумать, что нам делать. Я молчала, хотя мое молчание вряд ли могло чем-то помочь, но она все равно продолжала крепко держать меня, чтобы я не соскользнула. Я подумала о Лондон, надеясь, что ей удалось выбраться. И сразу же вспомнила, что ей ничто не угрожает. Она могла отлично дышать под водой.

Питу понадобилась бы буксировка, чтобы уехать, да и на машине Руби, низеньком «Бьюике», вряд ли можно было отсюда выбраться. Из дома вышел Джона и сказал, что вода уже в подвале и ему потребуется взять в аренду насос, чтобы откачать ее, но в остальном дом в полном порядке и нам лучше зайти внутрь и обсохнуть.

– Ты взялся указывать, что мне делать? – рявкнула на него Руби, она и без того была озадачена, и ее терпению пришел конец.

– Но дождь уже кончился, – сказал Джона. – Вода скоро уйдет. Заходите уже в дом.

Она дерзко покачала головой. Но потом оглянулась на небольшое озеро, в которое превратился задний двор и на котором ее веранда казалась дрейфующим островом, и передумала.

– Мы поднимемся наверх, – объявила она. – Джона, завтра нас здесь уже не будет. Сделай так, чтобы моя машина смогла проехать по подъездной дорожке.

Подавленный Джона подошел ближе, капли с мокрых волос слезами скатывались по его татуировкам. Он понятия не имел, каким мы видели его, на кого он был похож, когда произнес:

– Детка, ты же несерьезно! Ты собираешься уехать только потому, что затопило подвал?

Я знала наверняка: моя сестра не была его «деткой». Она никому не позволяла так с собой обращаться, даже когда действительно была маленькой. Когда парень так называл ее, можно было не сомневаться – он терял Руби навсегда.

– О, подвал всего лишь одна из причин, – сказала моя сестра. – Остальные причины тебе известны. Не вынуждай меня перечислять их в присутствии моей младшей сестры.

Видимо, мы с Питом приехали в разгар их ссоры. Я старалась не смотреть на них, быть тактичной. А вот Пит смотрел, что было некрасиво. А потом заговорил, что было еще хуже:

– Эй, а как же я? А если ты скажешь это в моем присутствии?

– Как же ты? – спросила она. – Если не сможешь уехать отсюда, спи в машине.

Она шагнула с камня туда, где, казалось, было помельче. Вода была не очень глубокой, но темной, как камень, на котором мы стояли, пряча в себе все, что захватила, даже носки сапог. Руби попыталась обойти Джону, но он не пропустил ее, а схватил ее за руку, удерживая на месте.

Это было все равно что смотреть на блестящего бесстрашного жука, который хочет улететь, но переливающееся крылышко которого прижали булавкой. Руби пыталась освободиться, но Джона держал ее крепко. И вот она перестала сопротивляться, но он не ослабил хватку. Я больше не могла на это смотреть. Мне пришлось отвернуться.

– Ой, – услышала я ее голос. – У меня будет синяк.

– Не будет, – ответил он.

– Будет, еще как. Через час у меня на локте появится огромное лиловое пятно. Но у меня есть два свидетеля, которые скажут, откуда оно взялось.

Джона что-то забормотал – наверное, пытался лебезить, извиняться по-всякому, – потом раздался какой-то шорох и чавкающие звуки: видимо, Руби решила воспользоваться склизкой грязью под своими ногами. Я украдкой взглянула на них. Они стояли перед домом, он по-прежнему держал ее за руку, но уже не так крепко, как будто теперь опасался касаться ее и в то же время боялся отпустить. Его рубашка была заляпана грязью.

– Ты не можешь так поступить со мной, Руби, – тихо сказал Джона.

Но я его слышала. У меня были уши Руби – таких же формы и размера, со сросшейся мочкой. А Руби могла услышать, как ты грызешь ногти, даже будучи на другом этаже, и закричать, чтобы ты сейчас же перестал. Она могла слышать твои мысли, если ты думал достаточно громко, положив голову ей на плечо. Она могла услышать, что происходило на другом конце города.

Я отчетливо слышала голос Джоны, и тут он сказал моей сестре самые жалкие слова, которые только мог сказать взрослый мужчина, эти четыре пугающих слова: «Но я люблю тебя!» Еще же хуже было то, что он, помолчав, произнес потом: «А ты разве меня не любишь?»

Она не ответила. Она не отвечала так долго, что я уже начала думать, что Руби забыла о том, что они разговаривали, а мы с Питом молча наблюдали. Это было жестоко – то, как моя сестра медлила с ответом, ужасно, отвратительно, но в то же время так круто, что хотелось уметь так же.

Она убрала его пальцы со своей руки и потерла локоть. Потом взяла его ладонь в свою и положила ему на грудь, прямо туда, где сердце. Затем отпустила его, и он остался стоять с прижатой к груди рукой. Свою руку она убрала.

– С чего ты взял, что я тебя люблю? – сказала Руби.

Она пошлепала к дому, попросив меня знаком подождать чуть-чуть. Это «чуть-чуть» показалось мне ужасно долгим: оно вмещало мое балансирование на камне, Джону рядом, уничтоженного ее словами, и Пита, наоборот, приободрившегося, гадавшего, удастся ли ему получить второй шанс. Но вот она пришлепала обратно ко мне, так быстро, как только могла. В ее руке была пара галош, и Руби по очереди надела их на меня. Сестра бросила последний взгляд на темное неспокойное море позади дома, как будто они выиграли этот раунд, но следующий будет за ней, и мы пошагали ко входной двери, открыли ее за отверстие, где должна была быть ручка, и вошли в дом, оставляя грязные следы, которые потом кому-то придется убирать.

Меня не особо волновало, что она порвала с Джоной. За все эти годы я повидала много расставаний: какие-то были быстрыми и забывались так же быстро, какие-то – медленными и мучительными и требовали судебных запретов. Во время некоторых по комнате летали продукты, а в особо тяжелых случаях – что-нибудь посерьезнее, типа ботинок. Иногда было очень много слез. Но почти всегда, за редким исключением, уходила именно Руби. Она поворачивалась спиной, ее длинные темные волосы развевались вслед… Это была ее фирменная подпись, чтобы ее всегда помнили.

Но в этот раз она, казалось, была расстроена. Сестра терла глаза, и я не была уверена, что именно она вытирала – слезы или следы грязи. Может, дело было в доме, потому что раньше у нас никогда не было собственного дома. А может, она оплакивала свою веранду.

Сейчас мы были одни, и я хотела рассказать ей, что видела: как Лондон исчезла, а потом снова появилась на дороге, как она улизнула от нас, чтобы спуститься на ночь в водохранилище. Но если я собиралась рассказать ей об этом, то мне предстояло объяснить, как мы оказались за границей города. И мне пришлось бы признаться, что я догадалась, что происходит, когда Лондон пересекает ее. Что чары Руби действуют только здесь, в нашем маленьком городке.

А значит, если мы уедем, он рассыплется в прах.

– Нам нужны припасы, – сказала Руби, оставляя грязные следы по всей кухне. – Мы проведем ночь наверху и не будем спускаться. Так, на всякий случай.

Она забирала в охапку все, у чего не кончился срок годности: пакетики с орехами, горбушку хлеба с корицей, парочку немного перезрелых бананов, гроздь винограда. И ей каким-то образом удалось добыть чистую тарелку, чтобы все в нее сложить. Из-за этой чрезвычайной ситуации нам пришлось отказаться от нашей диеты. Потом сестра потащила меня наверх, через ворота.

Я знала, как работает ее ум. Однажды, много лет назад, когда у нашей матери была компания, Руби вывела нас из окна на крышу, затем на ветку дерева, затем на шпалеру соседей, а потом на их крыльцо, где мы прятались до утра. А все потому, что, если ей не нравилось то, что происходило, она предпочитала не смотреть. Иногда она уходила даже до самой возможности того, что что-то произойдет: она выскальзывала из машины прямо перед поцелуем, предвкушая момент отказа еще до самого отказа. Если бы сейчас остались хоть сколько видимые участки дороги, мы бы уже неслись по Двадцать восьмому шоссе. Но в нынешней ситуации нам оставалось лишь ждать и надеяться на утро.

Когда мы поднялись наверх, Руби закрыла дверь своей спальни и повернулась ко мне. Что ж, пришло время для разговора. Сейчас мне придется все ей рассказать.

Но она перехватила инициативу.

– Они знают, что ты вернулась, Хло. Объясни мне, как они узнали? Ты ходила плавать, несмотря на мой запрет, да? Проскользнула туда тайком?

Я все отрицала. Едва коснуться воды не то же самое, что нырнуть в нее. Легкое прикосновение пальцем не могло стать причиной происходящего. Или могло?

Чем больше я отпиралась, тем сильнее становилось ощущение, что в доме кроме нас было что-то еще. Этот запах – им провоняла вся мебель, дерево сочилось им, капельки конденсата выступили на поверхности. Воздух в комнате стал прохладнее, слишком прохладным для лета, для суши. Мы словно очутились глубоко под водой вместе с тем, что осталось от Олив, от его характерного холода сжимались даже мои кости.

Я подумала о том, что она сказала. Они. Значит, Руби тоже ощущала их присутствие.

Я заставила себя задать этот вопрос:

– Думаешь, они пробрались в дом?

Ее лицо застыло, и я похолодела еще больше, отступила на шаг к огромной кровати со столбиками, а потом забралась на кровать, чтобы мои ноги не касались пола.

Стены смотрели на нас, зная, о ком мы говорили, но не звали их. Тени на краске превращались в мрачные лица, с глазами такими же большими и серьезными, как у моей сестры, только без ресниц и необходимости моргать. Пальцы на ногах сжимались и чернели, соски свисали до пола, как дополнительные пальцы. Свет от лампы стал тускнеть, зеленые тени душили друг друга за длинные шеи.

Можно было подумать, что жители Олив поднялись на поверхность и ждали, когда мы начнем говорить. Они вырвались на свободу и старались заглушить свои первые за последние сто лет земные вдохи, чтобы слышать, что она будет говорить про них. Они ползли по холму, скользили по крыльцу, прижимали свои липкие руки к стенам. Они не боялись заноз. Они нашли «вдовью площадку». Они прижали свои мокрые уши к оконному стеклу и слушали.

Возможно, так оно и было. Возможно.

– Ты видела их? – спросила я.

Руби слабо кивнула.

– А Лондон?

– Конечно.

Я призналась, что девчонка обратилась в воздух прямо у меня в руках, но Руби даже глазом не моргнула. Я сказала, что видела, где она спит.

Сестра и на это не ответила.

– Ты могла утонуть, и это была бы моя вина, – вместо этого произнесла она. – У тебя никогда не было младшей сестры, поэтому ты не можешь знать, что я чувствовала. Что до сих пор чувствую. Как каждое утро я встаю и думаю о том, чему почти позволила случиться.

– Почти, – прошептала я.

– Почти, – подтвердила она. – Ради тебя я сделаю все что угодно – все. И я делала. Хочешь знать, что происходит, когда ты подвергаешь опасности свою младшую сестренку? На что это похоже?

– На что?

– Хочется умереть. Улечься под колеса грузовика, чтобы он переехал тебя столько раз, сколько понадобится, чтоб вкатать в асфальт. Когда принимаешь ванну, хочется бросить в нее фен. Хочется сделать все, только бы этого никогда не случалось.

И тут она улыбнулась. Глаза в стенах и окнах видели ее улыбку, но ничего не могли поделать.

– И вот я сделала.

По моей спине пробежали мурашки.

– Сделала, – повторила она. – Спасла тебя от утопления. Отдала им ее вместо тебя.

Стоило ей это произнести, как правда обрушилась на меня, словно водопад, струи которого бьют и бьют и еще долго продолжают бить по тебе после того, как ты был им сброшен. Я начала вспоминать. Как поплыла – но так и не доплыла до конца – через водохранилище. Тело в лодке не всегда было там, чтобы спасти меня от утопления.

Но Руби не поняла, что я что-то вспомнила.

– И теперь я устала. Посмотри на мешки под моими глазами. – Она подняла глаза, и я действительно увидела их: две лиловые чужеродные припухлости на ее лице. Я видела, как завиваются мелкими кудряшками ее волосы. Как на ее локтях появились сухие пятна и как между бровей залегла морщина. Я видела, что она принесла свою жертву. Ее усилия поддерживать все, как оно было, нанесли ущерб ее телу.

– А сейчас нам лучше лечь спать, – сказала Руби.

Она почти сразу погрузилась в глубокий сон, такой крепкий, что я не смогла бы разбудить ее.

Во сне ее лицо омрачилось. И она не разговаривала.


Эту последнюю ночь в доме мы провели вместе, и Руби цеплялась за меня, словно мы плыли на плоту в безбрежном океане, у нас давно закончилась еда и кому-то из нас предстояло уйти, уйти вниз, чтобы не съесть другую.

Той ночью мне не снились сны. Зато я вспоминала. Я вспомнила ночь два года назад, ту самую на камнях у края водохранилища, ту самую, которую засунула в бумажный пакет, потом в носок, скатала его и спрятала в дальнем ящике своего сознания, где хранилось все самое ужасное.

Плавать в водохранилище было противозаконно, но мы все равно это делали. И было невозможно переплыть его посреди ночи, но я решила попробовать. Моя сестра помогла бы мне добраться до другого берега – как если бы держала руку у меня под животом, поддерживая меня, чтобы никто не видел, – но вот только иногда она слишком много о себе воображала. Она посчитала, что ей не придется мне помогать. Она подумала, что я действительно смогу опуститься на дно и достать оттуда сувенир.

Потом я почувствовал, что вода становится холодной, и когда ледяной омут оказался со всех сторон, меня потянули вниз.

Мелькнула мысль об Олив. Может, они послали за мной – чтобы две холодные руки схватили меня и утащили на дно? Не это ли произошло? Не потому ли я наглоталась воды и не могла вздохнуть?

«Руби права», – думала я. Потому что я ощущала на себе их взгляды, взгляды жителей Олив, слышала, как они звали меня по имени: они уже знали, как меня зовут.

Она не ошиблась и в другом случае. Чем ближе я опускалась к Олив, тем меньше была моя потребность в воздухе. В моих легких было достаточно кислорода, чтобы продержаться в течение нескольких лет.

Наверное, в тот самый момент я утонула.

Потому что потом была только темнота.

А потом – ничего.

Но не потому что я умерла, а как раз наоборот. Я не умерла, потому что моя сестра обладала способностью подчинять себе весь мир, этот талант был у нее с самого детства. В панике она сделала первое, что пришло ей на ум: спасти меня, даже если это означало пожертвовать кем-то другим.

В одну короткую секунду Руби подняла меня из этой холодной глубины. Она послала мне лодку, за которую я могла бы подержаться, когда мне понадобилось отдышаться.

Я не спускалась в Олив, теперь я точно это вспомнила. Кое-кто другой занял мое место, чтобы я могла остаться здесь.

21

Не уходи

«Не уходи», – вот что я сказала бы, разбуди она меня. Но когда я проснулась от лучей солнца, которые разогнали тени со стен, очнулась ото сна на огромной кровати со скомканными, как после урагана, простынями, то кроме меня в комнате никого не было.

Было утро, и она исчезла.

На подушке рядом со мной лежала блестящая волосинка. У нас с Руби был одинаковый цвет волос, несмотря на то, что отцы у нас разные – глубокий, темно-коричневый оттенок с красноватыми всполохами. Но эта волосинка была не нашего цвета. Она была белой, как будто из нее выкачали весь пигмент. И когда я вытянула ее, она оказалась одной длины с моей рукой.

В телефоне было одно непрочитанное сообщение – я так и представила, как она сидит в этой комнате, в нескольких дюймах от меня, и печатает его, вместо того чтобы разбудить меня и сказать лично. Оно было лаконичным:

скоро вернусь хо

Я не знала, куда она подевалась – это был очередной ее секрет.

Сначала я выглянула в окно, чтобы проверить, всё ли еще мы затоплены, но на дворе остались лишь лужи и пятна грязи. Водохранилище невинно поблескивало через дорогу, уровень воды все еще был высоким, но не настолько, чтобы затопить дорогу.

Спустившись к кухне, я услышала, как Джона и Пит тоже недоумевали по поводу того, куда пропала Руби. Я выглянула из-за двери. Парни смотрели друг на друга так, будто, если она вдруг вернется и объявит, что выбирает лишь одного из них, они сейчас же откинут стол и сцепятся в схватке.

– Ее машины нет, – сказал Пит.

– Я видел, – ответил Джона. – Она забрала все свои вещи из гостиной. И еще все, что было наверху.

– Вода спала. Значит, ей не понадобилась помощь, чтобы уехать.

– Видимо, нет.

Она оба уставились на меня, когда я вошла, но ни один из них не пожелал мне доброго утра.

– Она оставила здесь Хлою, – сказал Пит, как будто я сейчас не доставала сладкие хлопья из шкафчика в двух шагах от него.

– Я уверен лишь в одном – она сбежала, оставив мне пятнадцатилетнего подростка, – сказал Джона.

– Шестнадцатилетнего, – поправила я, поедая хлопья прямо из коробки.

– Шестнадцатилетнего подростка, – исправился Джона.

– Чувак, не смотри на меня так, – сказал Пит. – Она не может остаться со мной. Я живу с родителями.

– Ну, здесь она тоже остаться не может, – ответил Джона.

– Хватит, – вмешалась я. – Она вернется домой. Она мне так сказала.

И она должна была вернуться, вот только я не знала, когда именно.


День проходил, а Руби не отвечала на сообщения. Приближалась ночь, а она так ни разу и не взяла трубку. К дому не приближался с ревом белый «Бьюик». Когда Пит вытащил свою машину из грязи и сказал, что может подвезти меня, я поехала с ним в город, чтобы отыскать ее. Но никто ее сегодня не видел.

По странному совпадению никто не видел сегодня и Лондон.

Я стояла на Грин вместе с друзьями Лондон, когда вдруг поняла, что мне нужно вернуться. Кто-то должен был отвезти меня. Прямо сейчас.

Я быстро придумала предлог.

– Сегодня так жарко, – невинным голосом объявила я. – Мне хочется поплавать. Давайте поедем на водохранилище.

Кэт, Дэмьен, Аша и Ванесса поддержали мою идею.

– Ну что, переплывешь его снова? Как в прошлый раз? – спросила меня Кэт, то ли находясь в полном неведении, то ли под кайфом, то ли всё вместе.

– Я думала, ты спросишь ее, не собирается ли она переплыть время, – сказала Аша.

– Вау! – ответила Кэт. – Это же невозможно.

– Ага, точно.

И они не ждали ответа – переплыву ли я его в этот раз, переплывала ли я его вообще. Мы поехали за машиной, но сначала каждому надо было где-то да остановиться, и на каждой такой остановке кто-то приглашал кого-то еще, и наша компания становилась все больше. Вскоре были собраны закуски, сигареты, фонарики и дешевое пиво, купленное в каком-то месте, где не спрашивали возраст. Слух облетел весь город, и количество подростков, которым захотелось поплавать, росло и росло. Их стало так много, что я сбилась со счета. Некоторых из них я даже не знала. Получилось, что я нечаянно устроила вечеринку.

Когда мы добрались до камней у берега, я даже не могла заставить себя посмотреть на воду. Я повернулась к водохранилищу спиной, взяла первое попавшееся протянутое мне пиво и, хотя оно было теплым и вспенилось после прогулки по лесу, попробовала сделать глоток, но облилась. Позади меня, в воде, слышался шепот, голоса бормотали что-то нечленораздельное, вряд ли даже это были слова. Я заметила, что вода подобралась необычайно близко к деревьям, казалось, она была темнее самой ночи, если такое вообще возможно, и такой глубокой, что там внизу были не просто города, а длинная дорога, ведущая дальше вниз, где кое-кто, кому не нужны легкие, чтобы дышать, мог, расплескивая воду, выйти из другого озера, в другом конце мира.

Я не стала заходить в воду. Потому что в последний раз, когда сделала это, обнаружила там мертвую девочку.

Но сегодня ее нигде не было. Как и моей сестры.

– Не надо! – закричала Кэт откуда-то из темноты, напугав меня. Но она всего лишь дурачилась со своими друзьями, в последний момент избежав падания в воду. Она говорила с кем-то из своих друзей, не со мной.

Дэмиен нырнул первым. Аша прыгнула с таким всплеском, будто ее вес был сто килограммов, хотя на самом деле она не весила и половины, и никто не мог понять, как она умудрилась наделать столько шуму. Ванесса возилась со своим лифчиком. Какая-то девушка, совершенно мне незнакомая, быстро разделась и прыгнула в воду, но потом я ее больше не видела. Кто-то толкал лодку; по берегу в беспорядке валялась обувь.

Здесь было так много людей – слишком много.

Я поддалась общему настроению. Стянула с себя обувь, сбросила футболку и шорты. Я могла прыгнуть в воду «бомбочкой», так нырок получался мощнее – я могла бы удариться о поверхность воды и пойти ко дну. А оказавшись под водой, оставалась бы там столько, сколько смогла. Я бы открыла глаза в надежде увидеть кого-нибудь. Может, жителя Олив, который рассказал бы мне, где моя сестра.

Я была уже у самой воды, когда вдруг раздался голос, эхом отскочивший от воды, камней и гор, обрамляющих звезды и луну в небе. Он доносился сразу отовсюду и из одного определенного места. И принадлежать он мог лишь одному человеку.

– Хлоя!

Все застыли на месте. Тишина накрыла ночь, исчезли звуки громких всплесков, и можно было услышать лишь журчание водохранилища, его дыхание – вдох-выдох, вдох-выдох. Я поняла, что все смотрят на меня. Потом захлюпала грязь, и она вышла из своего укрытия из камней и деревьев. Теперь все смотрели на нее.

У нее был фонарик, одна из тех промышленных моделей, которыми пользуются следователи для осмотра места преступления. Его луч нашел Ашу и Кэт, Дэмиена и Ванессу. Они были мокрыми, без одежды, и прикрывали руками все, что могли прикрыть. Но луч продолжал освещать их, то, как они дрожали в ставшей вдруг неприятной, враждебной ночи.

Я решила подать голос.

– Привет. Руби. Я здесь.

Луч ее фонарика еще раз пробежался по друзьям Лондон. Потом прилип к другим ребятам, которые присоединились к нам – кого-то из них я знала, кого-то нет, кто-то был в воде, а кто-то на камнях – лиц было слишком много, чтобы сосчитать. Такое ощущение, что здесь собрался весь наш городок, и только потому, что я предложила искупаться.

Руби осветила фонариком каждое лицо, пока не добралась до меня. Тогда она опустила фонарь, показав всем мой черный лифчик и синие, в цветочек трусы, не подходящие к верху и хлопковые, как у маленькой девочки.

– Ты забыла купальник, Хло, – сказала сестра. Она вышла на берег и махнула рукой на место рядом с собой – я должна была подойти туда. – Но у меня есть один с собой, в кармане. Давай, иди сюда и возьми.

Я видела, как она улыбается. И мне тут же захотелось никогда не видеть эту улыбку, потому что Руби ни разу в жизни мне не так не улыбалась. Эта улыбка предназначалась парню, который хотел узнать ее поближе, но ему не суждено было. Эта улыбка предназначалась девчонке, которая хотела быть похожей на нее, но никогда не станет, как она. Это была улыбка для идеального незнакомца.

Я слезла с валуна и пошла к ней. Все наблюдали за мной. А потом, подойдя к ней, я почувствовала, как все отвели глаза, как будто им больше не позволено было смотреть. Я похлопала карман Руби. Сначала правый. На ней были джинсы, подвернутые до колен. Было необычно видеть ее в джинсах. Ее ноги были мокрыми снизу: она была в воде, но не плавала.

В ее правом кармане оказались ржавый гвоздь, четвертак, пятак, пенни, зажигалка с голой гавайской танцовщицей, разломанная клубничная конфета и смятая пачка с одной сигаретой. Я забрала ее: сестра знала, как я хотела, чтобы она бросила.

Руби пожала плечами, продолжая улыбаться.

Я проверила ее левый карман и нашла там флакончик фиолетового лака для ногтей, тюбик губной помады винного цвета и ключ от машины. Честное слово, ума не приложу, как все это уместилось в ее карманах, ее джинсы были очень узкими. Купальника я так и не нашла.

– Где ты была? – прошептала я. – Где пропадала?

– Продолжай искать, – сказала она, не понижая голоса.

Руби развернулась – из заднего кармана ее джинсов выглядывал купальник. Но он был не мой, а ее. Ее любимое белое бикини, которое она прежде ни разу не разрешила мне надеть.

– Я же сказала, что вернусь, – тихим голосом ответила она. – Тебе следовало оставаться дома.

Я вытащила бикини, и Руби повернулась ко мне лицом.

– Но раз ты здесь, бери, он будет здорово на тебе смотреться. Прости, что так долго сюда добиралась, меня остановили.

– Но как ты узнала, что мы здесь?

– Я в курсе всего, что происходит в этом городке. Уж кому, как не тебе, это знать, Хло. – Она с разочарованием покачала головой. – Но это так мило! Ты только посмотри, сколько народу пришло.

– Я не… – Я не хотела, чтобы пришло столько людей. И тут до меня наконец дошли ее слова. – Руби, ты сказала, тебя остановили? Типа копы остановили?

Она вздохнула.

– Нет, белые медведи. Ну конечно, копы. Вернее, один коп. Усатый сотрудник полиции штата, который сказал мне, что я ехала очень быстро. Он расстегнул свою форму, поднял рубашку и показал мне татуировку – мне не понравилось, что на ней я была голой, но цвета были красивыми и волосы тоже – и я, конечно, подумала, что он отпустит меня. Но он вдруг сделался весь такой деловой и начал не спеша писать что-то на маленьком листочке бумаги, и, знаешь ли, это была далеко не любовная записка.

– Значит, это была штрафная квитанция.

Сестра пожала плечами.

– Коп с татуировкой, изображающей тебя, выписал тебе штрафную квитанцию, и ты… позволила ему?

Она поняла, к чему я клонила: в том мире, где жила Руби, где, как я думала, мы всё еще жили, ей не выписывали штрафов за превышение скорости и, если на то пошло, у нее не было седых волос. У нее не было тех проблем, что бывают у нормальных людей. Ее жизнь была похожа на мечту, воплотившуюся в реальность.

– Татуировка была так себе, – сказала Руби и вздохнула. – Иди и надевай купальник, Хло. Меня чуть не арестовали, пока я ехала сюда.

Она показала на заросли деревьев, где я могла бы уединиться. И тут же улыбнулась мне широкой ослепительной улыбкой, обнажившей все зубы. Что-то было не так, но она не говорила мне что. Вместо этого Руби демонстрировала мне свои зубы. Когда я попыталась проигнорировать ее улыбку и посмотреть ей в глаза, она отвернула фонарик в другую сторону.

Все остальные же замечали лишь эту ее улыбку. Я чувствовала, как они отвечают на нее, расслабляясь и возвращаясь к вечеринке. Как будто теперь у них было ее разрешение.

Я ушла, чтобы переодеться. Мне было все равно, я могла бы купаться и в нижнем белье, но Руби почему-то хотела, чтобы я надела ее бикини. Пришлось долго возиться с узелками и еще дольше нацеплять купальник на себя. И только когда я надела трусики и завязывала веревочки белого верха, меня вдруг осенило. Я ждала, что она отправит меня домой, но вместо этого сестра одела меня в свою одежду и позволила остаться.

Когда я вернулась на берег, Руби там уже не было. Зато я заметила Лондон. Она вышла из-за тех же деревьев, за которыми пряталась моя сестра, ее ноги были по колено в грязи, одежда промокла насквозь, как в тот раз, когда мы вместе попали под проливной дождь.

Она снова тусовалась с моей сестрой, пока меня так удобно не было рядом?

Конечно. Я прочитала это в ее взгляде. Все ее друзья тут же подскочили к ней и стали спрашивать, откуда она пришла и как долго была там, но Лондон смотрела только на меня. Она сказала мне: «Спасибо», как будто я только что сделала что-то для нее. И лишь через несколько секунд до меня дошло.

Однажды Лондон заняла мое место, и теперь настал мой черед занять ее. Мой черед изначально и мой черед снова.

Она где-то пропадала с моей сестрой, и теперь что-то изменилось.

Потом Лондон перешла по камням к компании своих друзей, и они окружили ее, а я осталась смотреть на воду в одиночестве.

Вскоре из воды показалась Руби, она вышла из того же самого скрытого темнотой места, из которого только что вернулась Лондон. Сестра подняла руку ладонью вверх, как будто хотела, чтобы я оставалась там, где стояла, на камнях, и ждала, когда она сама подойдет ко мне. Между нами было метра три воды – темной, неприятной, кажущейся глубже, чем было на самом деле (она едва доставала Руби до колен), – потом расстояние уменьшилось до нескольких сантиметров, и вот она уже стояла на сухом берегу.

– Даже не знаю, как тебе сказать, – начала Руби.

Сестра показала на Лондон, которая уже резвилась в воде со своими друзьями. Которая плескалась и радостно верещала, голая, промокшая насквозь. Которая ныряла в воду с головой и ни о чем не переживала.

Глаза Руби были отвратительного черного цвета, утратив былую яркость. Ночь поглотила все ее краски.

– Она им больше не нужна, Хло, – сказала сестра. – Они хотят то, что когда-то уже принадлежало им, Хло. Они хотят то, чего я никогда им не отдам. – Я никогда в жизни не видела ее такой беспомощной, такой беззащитной. – Хло, ты понимаешь? Я пыталась вернуть ее им, но это не сработало. Они знали, что все это время я обманывала их. Теперь им нужна ты.

22

Руби знала

Руби знала, что делать. Она приказала мне уходить, прямо сейчас. Вернуться в дом, собрать все наши вещи, которые захочу. А еще лучше пойти к ее машине, которая стояла в кустах у забора, сесть на капот и ждать ее там. Плевать на одежду, разбросанную по берегу, и на забытые где-то сандалии – нужно уходить.

Я попробовала возразить ей, сказав, что мы не можем вот так уехать, покинуть наш городок.

Но она, словно не слыша меня, стянула с себя футболку, под которой был простой темно-синий слитный купальник. Мой купальник.

– А ты не пойдешь со мной? – спросила я.

– Не могу.

Руби больше ничего не сказала, но я была уверена: сестра остается, потому что жители Олив не позволят ей уйти – совсем как если бы они поднялись на поверхность и привязали к ее лодыжке веревку. И это была толстая веревка, тяжелая и мокрая, вечность, пролежавшая на дне водохранилища, и моей сестре не удалось развязать ее узлы. Да она не особо и старалась.

Она отпустила мою руку, и я стала отходить от нее в сторону деревьев – подальше от водохранилища за нашими спинами, которое от дождя стало казаться еще глубже, разлилось еще шире, затопив камни и каменные стены, чего никогда раньше не бывало. Оно казалось еще больше, чем было, чем я его помнила – слишком огромным. И тогда я снова схватила Руби за руку и сказала:

– По-моему, мне лучше остаться.

У нее был врожденный талант заставлять людей делать то, что она хотела, – оставлять открытыми ящики кассовых аппаратов, делать татуировки на ребрах с ее изображением, как с ликом Мадонны. Сколько раз я становилась свидетелем этого? Я должна была знать, каково это, когда она решила проделать то же самое со мной.

Руби посмотрела мне прямо в глаза, словно вглядывалась в самое мое естество. Она ласково гладила мою руку, ее прикосновение было легче воздуха.

– Хлоя, – сказала сестра, и мое имя музыкой слетало с ее губ. – Ты ведь не хочешь остаться, правда? Нет, конечно, не хочешь. И это правильно, Хло. Я знаю. Я знаю, я знаю, я знаю… – Ее руки теперь лежали на моих волосах, и она шептала мне на ухо: – Ты хочешь уйти.

Я сделала, как мне было сказано. Должно быть. Потому что я сама не поняла, как оказалась у белого «Бьюика», припаркованного под деревом, села на его гладкий капот и начала ждать, когда моя сестра придет и скажет, что нам пора ехать. Но случились две вещи, которые заставили меня вернуться. Первая – Оуэн, который, пошатываясь, вышел из-за деревьев.

Он притормозил, пропуская своих друзей вперед.

– Что ты делаешь? – крикнул он мне, не став подходить. – Я думал, там вечеринка.

– Там вечеринка, – ответила я, и мы услышали ее шум в ночи.

Ему хотелось побежать туда, я знала, и тем не менее он стоял здесь, потому что у меня, видимо, была своя магия.

Я уже собиралась заставить его сделать с собой что-нибудь ужасное, например ткнуть веткой в глаз, или разбить голову камнем, чтобы просто проверить, могла ли я быть как Руби, когда он сказал:

– Не смотри на меня так.

– Как?

– Как будто я тебе что-то сделал. Как будто тебе не все равно. Как будто я козел.

– Но это же ты…

– Знаешь что? – перебивая меня, произнес Оуэн. – Ты. Ты нравилась мне. Раньше. Но ты не такая, как я думал. Я представлял, что ты… другая.

– И какая же я на самом деле? – спросила я, потому что сидела на капоте машины своей сестры в ее любимом белом бикини, ночные звезды блестели на моей коже. И хотя я понятия не имела, где мы будем жить завтра, я знала, что в этой вселенной у меня есть Руби, а у Руби есть я.

– Ты такая же, как она. – Он выплюнул эти слова, словно оскорбление. – Думаю, мы еще там встретимся.

Он протиснулся сквозь деревья и исчез, у меня не было никакого влияния на него, ни малейшего, я даже не успела сказать ему, что когда-то он тоже мне нравился. Раньше. Но теперь мне больше никто не будет нравиться – ни он, ни какой-либо другой парень. Впервые в жизни я по-настоящему ощутила себя своей сестрой. Мое сердце выросло и приняло такую же форму, как ее. Мы были зеркальным отражением друг друга, изнутри.

И тут произошла вторая вещь.

Я услышала свист.

Сначала это звук был едва слышным, почти неразличимым в шуме ветра. Но потом, когда я повернула к нему ухо, когда сконцентрировалась на нем, то услышала его предельно отчетливо. Шипение парового свистка. Слабый, далекий, погребенный много лет назад рев.

Он доносился со стороны воды. Где находилась моя сестра.

Когда я прибежала к камням, то обнаружила ее там же, где оставила. Здесь было тихо, никаких звуков свистка, и Руби стала как-то спокойнее, холоднее.

Краем глаза я увидела, что Оуэн заметил меня, остановился, но потом пошел прямиком к валуну, на котором примостилась Лондон, как будто он все время шел к этому камню и ни за что на свете не подошел бы ко мне.

– Знаешь, Лондон рассказала мне кое-что. Но я отказываюсь в это верить. Слух. Ложь. Про тебя и Оуэна. Ты понимаешь, о чем я? – заговорила Руби.

Я кивнула.

– Так это ложь?

Я решила быть осторожной и не рисковать.

– Все зависит от того, что она тебе рассказала.

Руби резко повернула голову в ту сторону, где были Оуэн и Лондон, и тут же легонько взяла меня за запястье. Под шум воды я увидела, как он целовал другую, не меня. Как его рот нашел ее рот, потом спустился вниз по ее шее, как его рука схватилась за ее белесые торчащие волосы и как он совсем не хотел меня, даже если когда-то говорил мне обратно целых две секунды.

Я отвернулась к воде. И наверное, это сказало моей сестре все, что ей хотелось знать.

Я не понимала, как это все поменяет. Теперь она отвлеклась, и все ее внимание было направлено на меня.

– Я сейчас вернусь, – произнесла она где-то за моей спиной. В этот раз она не попросила меня подождать ее на капоте машины. В этот раз она позволила мне остаться.

Как только она ушла, я почувствовала это. Что-то ускользало от меня. На небе сияла идеальная половинка луны, которая словно просила, чтобы ее поковыряли, но это если только у вас острые ногти и длинные руки.

Я сидела на бревне, подальше от воды, рядом с парнями, которые безуспешно пытались развести костер. Пока они вдалбливали палки в грязь, что-то ворча о пачке мокрых спичек, рядом со мной уселся Пит и обнял меня рукой за плечи. Было слишком темно, чтобы рассмотреть его, но я знала, что увижу. Парень, который когда-то принадлежал Руби и которого она больше не хотела. Парень, который любил ту, которая никогда не полюбит его.

– Что тебе нужно, Пит?

– Просто хотел сказать «привет», расслабься.

– Привет.

– Смотрю, твоя сестра вернулась.

– Она всегда возвращается.

Мы какое-то время сидели в неловком молчании, когда он вдруг сказал:

– Эй, я это уже видел. Извини за моего брата. Он говнюк, что еще я могу сказать. Вот, держи, глотни немного пива.

Я схватила бутылку, хотя Руби могла наблюдать за нами, и сделала большой глоток, выпив больше, чем следовало. И даже слюна Пита на горлышке меня не остановила.

– Спасибо, Пит.

Он похлопал меня по ноге.

– Слушай, на самом деле он тебе не так бы уж и понравился. Скажу тебе по секрету, он тот еще лузер. Писался в кровать до девяти лет. А еще он любит только себя. Вот взять, например, сегодня. У него в спальне такой запас, что можно позавидовать, но поделиться со своим братом? Не…

Я пожала плечами, а Пит все продолжал:

– Не говоря уже о том, что он оставил тебя на обочине. Я слышал об этом.

Его рука, пока он говорил это, стала подниматься выше.

– Э-э-э, Пит, если моя сестра это увидит, то откусит тебе руку.

Он быстро отдернул руку.

– Знаешь что? – сказал он, и по тому, как невнятно звучали его слова, я поняла, что Пит вот-вот скажет что-то, отчего мне будет не по себе. – При таком освещении ты выглядишь в точности как она. Я уже говорил тебе это? – Он наклонился и понюхал мои волосы. – Ты даже пахнешь как она.

Я вскочила.

До меня донесся голос Руби. Она говорила что-то про вино. Про то, как все знают, что она не пьет пиво, но никто не догадался привезти ей вина. Как это эгоистично с их стороны, как оскорбительно.

Наверняка она просто дразнила их – и конечно, не имела в виду меня – но не оставляла эту тему. Я подкралась ближе, чтобы послушать.

– Привези мне немного вина, Лон, – сказала она Лондон.

Но Лондон, похоже, считала, что она больше не на побегушках у моей сестры.

– Попроси Пита, – ответила она Руби. – Ты же знаешь, что он привезет.

– Пит в стельку пьяный. Он вот-вот отключится. – И как только Руби сказала это, Пит покачнулся, сидя на бревне. Он казался пьянее, чем был пару минут назад.

Руби посмотрела на Оуэна.

– А может, ты съездишь, Оу? – сказала она. – Но никакого вина с заправок. Никаких коробок. Я хочу хорошее красное вино, которое стоит каждого потраченного на него пенни. Вот, держи десятку. Если нужно, добавишь, ладно?

– Я только что покурил траву, – ответил Оуэн. – Я не могу сесть за руль.

– Лондон приехала на машине своих родителей, она стоит вон за теми деревьями, – продолжала гнуть свою линию Руби. – Она может отвезти тебя. Ведь можешь, Лон?

– Да, но у меня нет поддельного удостоверения, – ответила Лондон.

Она стояла рядом с Руби и уже открыла было рот, чтобы возразить еще, но заткнулась. Моя сестра знала, что она так сделает.

– Чур, я за рулем. Если кто-нибудь поедет со мной.

Руби тяжело вздохнула, как будто ее утомил этот разговор и она собиралась отказаться от идеи с вином, испортить всем вечеринку и, возможно, порезать несколько шин по дороге домой, но потом она подняла голову, и я поняла, что сестра еще не закончила. Я ощущала жар ее взгляда даже с того места, где я стояла.

Она долго обводила их глазами – Оуэна, который пытался стрельнуть сигарету; Пита, который был таким пьяным, что в любой момент мог кувыркнуться в недавно разведенный костер; на парня, который поддерживал огонь большой палкой; на Лондон, которая стояла в рубашке, такой же белой, как бикини на мне, и в ней отражался огонь костра, отчего создавалось впечатление, что на ее груди танцует пламя. Затем глаза Руби снова устремились на Оуэна, с которого она и начала.

– Лондон, ты поведешь машину. Оуэн поедет с тобой. Я знаю, что у него есть поддельное удостоверение. Видела, когда он покупал пиво в «Крамби». Там сказано, что ему двадцать пять, его зовут Дэйв и он из Джорджии. Дэйв у нас Стрелец. Верно, Оу?

Он качал головой вперед-назад, вперед-назад, как будто Руби дергала за ниточки.

Лондон тоже накололи на булавку, и она болтала ногами. Пламя алело на ее животе, отражалось на лице.

– Ладно, – сказала она. – Все равно пива почти не осталось. Но куда мы поедем? Все уже закрыто.

– На восток по шоссе есть одно место, – ответила Руби, – «Финикия Вайнз». Они работают двадцать четыре часа в стуки.

– Так далеко?

– Да. И это не так уж далеко. Доберетесь туда минут за пятнадцать, не больше. Если, конечно, не будете тащиться, как черепахи.

Я ждала, что Оуэн начнет спорить, но он лишь кивнул и забросил руку на плечо Лондон.

– Ладно, по фигу. Поехали уже.

– Я за рулем, – все настаивала Лондон, пока они шли к деревьям.

Сначала я подумала, что Руби хочет избавить меня от Оуэна, чтобы облегчить мою боль. Но тогда почему она просто не выгнала его, а еще и навязала ему Лондон?

До меня дошло, только когда Оуэн и Лондон исчезли за деревьями, полностью скрывшись из виду. Может, Руби не знала, что наделала? Не знала, как опасно сажать Лондон за руль машины, чтобы отправиться за пределы города?

Должно быть, Руби не отдавала себе отчет.

Я повернулась, чтобы сказать ей об этом. Повернулась и поняла, что она в курсе. Я была уверена, потому что от нее исходил жар, воздух вокруг нее потрескивал от энергии. Я поняла это по тому, как она стояла у костра и смотрела, как он разгорается. Я знала это, как знала все, что касалось моей сестры, – знала без всяких слов. Она имела отличное представление о том, что случится, когда Лондон переедет границу города по дороге в «Финикию». Разве не я сама рассказала ей, что видела собственными глазами?

Я схватила ее за руку и оттащила подальше от толпы, к воде. Водохранилище втянуло в себя воздух, готовясь подслушивать.

– Зачем ты это устроила? – прошипела я. – Оуэн может… Машина может… Ты можешь убить их.

– Я не могу убить их, – невинно подняв вверх ладони, ответила сестра. – Это же не я за рулем.

В ее голосе звучало ликование, откровенная радость.

– Но…

– Он сделал то, чего не должен был делать, Хло. Ему следовало быть умнее. Он причинил тебе боль. Никому нельзя причинять тебе боль. Думаешь, я позволю, чтобы это сошло ему с рук? Просто отойду в сторону и ничего не сделаю? Если ты так считаешь, то совершенно не знаешь меня.

– Ты не должна была отпускать его с ней.

Она посмотрела на меня так, как будто даже в темноте видела меня, как при свете дня.

– Если ты так переживаешь за него, то почему ты не остановила их, а?

– Потому что… потому что ты сказала.

– Ты не всегда делаешь то, что я говорю, – заметила Руби. – Ты не стала ждать меня у машины, например. Разве не так?

Я покачала головой.

– А если я скажу тебе переплыть водохранилище прямо сейчас и вернуться с сувениром, ты поплывешь?

Мы оба посмотрели на противоположный берег. Было слишком темно, чтобы разглядеть его, и луна спряталась в облаках, но он был там, мы знали. Если бы я поплыла отсюда по прямой в темную пустоту впереди, если бы продолжала спокойно грести, я бы когда-нибудь добралась туда. Если бы… они не подплыли и не поймали меня.

– Нет, – ответила я. – Потому что ты не станешь снова просить меня об этом. Это слишком опасно.

Руби ничего не ответила. Я забрала у нее фонарик и повернула на ее лицо. Она настороженно смотрела на воду, как будто ожидая, что оттуда вот-вот выплывет змея и обмотается вокруг ее ноги. В то же время ее глаза блестели, а голая нога была вытянута вперед и зависла над водой – она как будто ждала, осмелятся ли они схватить ее, бросала им вызов.

Она толкнула меня локтем.

– Отойди, Хло. А то еще свалишься.

Я слезла с валуна и перебралась на другой, подальше от воды.

Спустя какое-то время Руби окликнула меня.

– Хло? – Она сидела на соседнем камне, но ее голос звучал как будто издалека. – Который час? Как долго их уже нет?

Я вытащила телефон и посмотрела на время. Может, с отъезда Оуэна и Лондон прошло полчаса, я не была уверена. Затем сказала Руби, который час.

На какое-то мгновение сестра сосредоточилась на этом, а потом закрыла глаза и изнеможенно опустилась на твердый холодный камень.

– Что случилось? – спросила я.

– Я неважно себе чувствую, – ответила она. – Я очень, очень устала.

Я знала, что сейчас она пыталась что-то сделать, мысленно, внутренней энергией, заставить мир играть по ее правилам. Но казалось, что она умрет вперед от переутомления.

– Руби, стой. Сядь.

Она медленно встала, словно это стоило ей огромных усилий.

– Посмотри на мои глаза, Хло. Мне кажется, у меня морщины. Как у меня могут быть морщины, когда мне всего двадцать один год? Ты когда-нибудь слышала о таком?

Она подняла фонарь, чтобы посветить на свое лицо. Яркий свет омывал ее со всех сторон, и на ее лице действительно были морщинки, которых я раньше не замечала. Никогда еще я не видела ее такой усталой.

– Что происходит?

– Баланс, Хло… Ты берешь, ты отдаешь. Ты толкаешь, тебя толкают в ответ. Тебя за нее, ее за тебя. По-моему, они так взбесились, потому что я погналась за двумя зайцами сразу – хотела, чтобы жили и ты, и она.

– Но что они собираются делать? – Мне стало страшно.

– Может, мне отрубить себе руку и отдать ее им? – Руби начала говорить какую-то чушь. – Я это сделаю, сделаю, если нужно. Если благодаря этому ты сохранишь свою.

– Окей, – сказала я. – Но о чем ты сейчас говоришь?

Сестра медленно подняла руку, по-прежнему соединенную с ее плечом, и показала на деревья в отдалении.

– Смотри, – сказала она. – Уже поздно отступать.

Руби заметила ее первой, а потом ее увидели остальные и, выкрикивая что-то, побежали к ней. Руби осталась на месте. Я, поколебавшись секунду, тоже побежала. Мы все направлялись к фигуре в ярко-белой рубашке.

Она вышла из-за деревьев, похожая на призрака: ее кожа была бледной, как кора березы, короткие волосы по цвету сливались с одеждой, она как будто покаталась в детской присыпке, чтобы напугать нас. Она махала руками, подняв ладони.

Лондон вернулась – одна.

Вот она была ослепительно-ярким пятном на фоне темных деревьев, а вот на ее месте уже толпа. Когда я добралась туда, люди стояли вокруг нее. Какая-то подруга ее поддерживала. К ее рукам прилипли кусочки гравия, на коленях виднелись черные следы от шин, как будто она ползла по дороге и через лес, чтобы добраться до нас.

На нее посыпались вопросы:

– Что случилось?

– Как ты оказалась здесь?

– Где Оу?

– Боже, ты ранена?

Лондон попятилась от толпы и, похоже, в мою сторону.

– Должно быть, я снова отключилась, – сказала она.

Я оглянулась на Руби, но она сидела на том же месте у воды. С такого расстояния она выглядела как любая другая обычная темноволосая девушка, которая сидит на камнях под звездами. Из-за бесконечного неба над головой она казалась крошечной.

– Мне кажется, произошла авария, – сказала Лондон. – По-моему. Я не помню. Где машина моих родителей?

И снова посыпался град вопросов, друзья Лондон опять обступили ее, и я не могла подойти к ней, не могла видеть ее лица и слышать, что она говорила. Я подумала о том, как нашла ее в лодке, и как потом все узнали, все увидели, и как я не могла соображать из-за всех этих воплей, плеска и желания убраться подальше.

Я видела аварию так же ясно, как если бы была в тот момент в салоне и наблюдала с заднего сиденья. Они мчались по темной дороге, ни машин впереди, ни машин позади, затем размытый дорожный знак справа, граница города осталась позади, и девушка за рулем исчезла. Автомобиль продолжал двигаться и без давления ее хрупкой ножки на педаль газа. Руль повернулся и без ее рук, разворачивая машину.

Сначала Оуэн даже не понял, что произошло. Он закричал: «Следи за дорогой, Лон!» Стекла были опущены, и в его ушах свистел ветер. Его ремень безопасности висел непристегнутым.

Когда он понял, что на водительском месте рядом с ним никого нет, было уже слишком поздно перепрыгивать и хвататься за руль. Слишком поздно тормозить. Он не знал, как остановить машину. Последнее, что он увидел через лобовое стекло, – приближающийся толстый ствол дерева.

Затем, необъяснимым образом, благодаря какой-то жестокой магии, девушка снова появилась, но уже не в машине, а в десяти метрах от нее.

Она вернулась в границы города, города – но ей это было неизвестно, – который не могла покинуть.

Машина ее родителей разбилась.

Ее друг – тоже.

И она понятия не имела, как это произошло.

Если бы той ночью вы ехали по Двадцать восьмому шоссе, то могли бы увидеть посреди дороги девушку, у которой был такой вид, будто она выпала из люка низко летящего самолета и только что встала на ноги после падения. Она была в состоянии шока. Она бы так и шла, не останавливаясь, так что вам бы пришлось притормозить рядом с ней, опустить стекло и крикнуть: «Вы в порядке? Вас подвезти?»

«Я снова отключилась», – ответила бы она и убежала – белая вспышка на фоне темных деревьев.

Вот как я себе это представляла.

Пит тут же понесся к своей машине и поехал на поиски брата. Аша суматошно пыталась дозвониться до Оуэна. Дэмиен плакал, как девчонка. А Ванесса забрасывала Лондон вопросами. Кэт смотрела в свой фонарик, а Кейт, которая, как оказалось, тоже была здесь, искала свою обувь. Остальные ходили с телефонами и искали связь, а мальчишка, которого я не знала, все повторял: «Этого не случилось, этого не случилось». Но это случилось, определенно случилось.

Руби с нами не было.

Я обернулась к камню, на котором она сидела. Разве она не видела, что натворила? Сожалела ли о своем поступке? Отмотает ли она время назад, чтобы все исправить, как сделала в прошлый раз? Сможет ли? Может, со мной было что-то не так, раз я верила, что она сможет?

Но только вот на камне ее больше не было. Не было ее ни на берегу, ни у костра, который потух. Она исчезла.

Мои глаза метнулись к водохранилищу. И там, в его темном центре, дрейфовало что-то, что вполне могло оказаться лодкой. Лодкой со сгорбленный фигуркой человека, который вполне мог оказаться моей сестрой.

Ее рука двигалась. На секунду я подумала, что она подавала мне сигнал.

Если в мире и был кто-то, кого я знала, то это моя сестра. Руби, которая была со мной с моего рождения. Руби, которая вырастила меня. Руби, которая хранила все мои секреты, хоть и не раскрывала мне свои. Руби, чей купальник я тогда надела, чтобы быть похожей на нее больше, чем когда-либо.

Баланс, говорила она мне. Все дело было в балансе.

Иногда вы смотрите на человека, и если вы знаете его хорошо, по-настоящему знаете, вы уверены, что догадаетесь, что он будет делать еще до того, как он это сделает. Вы можете не понимать почему, можете никогда этого не понять, но вам и не нужно знать ответы на вопросы «как?» и «зачем?». Иногда нужно просто остановить его.

Я нырнула. Я плыла, чего Руби просила меня не делать. Плыла так быстро, что потеряла из виду берег. Если бы вы смотрели на меня снизу, с затопленных улочек, то увидели бы неясные очертания белого бикини моей сестры – его легко было бы заметить на фоне ночной темноты.

Руби говорила, что я никогда не утону, что я просто не могу утонуть, потому что мое тело устроено иначе. Суньте меня в воду – и я выйду с плавниками вместо ног. В моих легких вода превращается в воздух. Это была одна из ее историй, которую все мы слышали сотню раз.

Другая история была про Олив, один из девяти городов, затопленных при создании этого водохранилища. Что заставило людей остаться, не променяв его на какой-нибудь другой городок? Что связывало с ним этих двух девочек из еще одной ее истории и что заставило их остаться? Она так никогда и не объяснила мне.

После того как прозвучал гудок парового свистка, девушки встали, расправили плечи, закрыли глаза, а когда шлюзы подняли и в город ворвалась вода, они подготовились к ее ударной силе и позволили стене воды смыть себя. Так оно было? По крайней мере, я себе это представляла именно так. А потом, после, задумывались ли они когда-нибудь, что теперь здесь, наверху, хотели выбраться на поверхность? Мне никогда не суждено узнать.

Однако я точно знала одно: нужно продолжать плыть.

Когда я наконец доплыла до нее, она заглянула мне в глаза, которые были почти как у нее, но лишь вполовину такими зелеными, открыла рот и произнесла:

– Я буду сильно скучать по тебе, Хло.

23

Они спрашивали

Они спрашивали, почему она сделала то, что сделала. Но когда я отвечала им, они отказывались мне верить.

Жители города просто продолжали спрашивать, снова и снова, в течение еще многих недель: что случилось? как она попала в эту лодку? как оказалась под водой? Они так и не нашли тело; они так и не выяснили причину. Никто не слышал меня, когда я говорила им о руках, которые схватили ее за лодыжки и утянули вниз.

Никто мне не верил.

Я думаю, они никогда и не поверят. Никто в городе не принимал всерьез рассказы об Олив, о давно погибших людях, по-прежнему живущих на его затопленных улицах. Они никогда не слышали свист и не чувствовали, как за их ногами следят глаза. Кладбище на холме было похоже на любое другое кладбище. Осколки старых чайников, которые иногда выбрасывало на берег после шторма, были обычным старым мусором, а не какими-то ценными артефактами или антиквариатом.

Так что когда я рассказала всем о том, что с ней произошло, – ее друзьям и своим друзьям, которые избегали встречаться со мной взглядом, Джоне, который вскоре уехал из города; Питу, который сорвал со стены ее фотографию за то, что она сделал с его братом, но потом, втайне от всех, повесил ее обратно; ее бывшим; ее обожателям; парням с автозаправочной станции; девушкам, которые обеспечивали ее солнечными очками; нашей маме в баре; нашему почтальону, с которым встретилась на углу; полицейским, репортерам, бездомному, который лаял, как собака, – все они отказались поверить мне.

Они просто забыли, кем она была.

А она была фантастическим созданием, которое мы никогда не сможем объяснить. Она была лучше и смелее любого из нас. Она была такой, которая вдохновила рисовать фрески и строить мосты. Она была достойной нашей любви.

Могущественной. Но, как в итоге оказалось, этого было недостаточно.

Когда она ушла под воду, никто бы не поверил, что она думала, это временно.

Что она не могла утонуть.

Что это было просто невозможно.

Ни для нее. Ни для нас обеих.

Как, когда холодные руки крепко схватили ее за лодыжку, она сказала: «Не волнуйся, я просто поговорю с ними».

Как сказала: «Не волнуйся, Хло. Ты же знаешь, что все всегда делают то, что я им говорю».

Как нам удалось, благодаря тому, что она была одета в мой купальник, а я – в ее, хотя бы на мгновение провести их.

Как она ушла под воду и как ее дыхание запузырилось крошечными полупрозрачными воздушными шариками, которые освободились от пут, как вытянулись ее руки, и как ее волосы стали словно наэлектризованными, и как ее рот произнес одними губами: «Не волнуйся, я вернусь к завтраку». И как потом водохранилище забрало ее, и как я пыталась вернуть сестру, но ее пальцы соскользнули с моих. И как я сидела там, в лодке, под ее звездами и ее луной, со всех сторон окруженная ее горами, и наблюдала, как поднимаются и лопаются последние пузырьки от ее дыхания.

Осень

24

Я сказала

Я сказала, что останусь в городе, даже после всего, что произошло. Я осталась, хотя слышала, как они говорили обо мне все эти прошедшие месяцы, слышала всё, что они говорили. Я не могла не слышать. Когда Руби была рядом, я легко становилась глухой ко всему, что болтали вокруг, – для этого не нужно было прилагать особых усилий, я как будто слушала через пустой стакан, прижатый к стене, и если что, могла просто отойти.

Но без нее до меня доносилось каждое слово.

Я слышала их на школьных лестницах и за своей спиной на тригонометрии и химии; в женском туалете на втором этаже, в женском туалете на первом этаже; у кулера в «Камби»; на Грин, мимо которого проезжала в ее огромной белой машине; на треке, когда бегала круги на физкультуре. Они говорили такое, что не осмелились бы говорить, будь рядом со мной Руби.

Они называли меня «тронутой».

Они называли меня «неизлечимой».

Они говорили, что мне пора забыть обо всем и двигаться дальше. Говорили, что она умерла, и это было хуже всего. Они говорили, что если я не могу смириться с ее смертью, то меня пора запереть, например, в психушку в Кингстоне, куда запирают тех, кто режет себе вены, нимфоманок и ребят, которые разговаривают с животными и считают, что те им отвечают. Они бы еще и не такое сказали, если бы знали, где я провожу ночи.

Но дело в том, что все они ошибались. Не было нужды накачивать меня таблетками для депрессивных девчонок или обжигать электрошокером. Никакие психологи не могли убедить меня отпустить Руби, перестать вести себя так, будто она жива, потому что никто в городе, похоже, не мог принять тот факт, что она еще была с нами.

Наступила поздняя осень, мне недавно исполнилось семнадцать, ночи стали длиннее, чем летом, но я совсем не возражала, потому что могла приходить к Руби в гости пораньше.

Я поставила ее машину туда, где она ее обычно оставляла, и пошла по тропинке к каменистому берегу. Мне даже не нужен был фонарик – я уже столько раз проходила этой дорогой, что мои ноги сами находили, куда им ступать, еще до того, как глаза привыкали к темноте.

Никто больше не приходил сюда купаться: было слишком холодно. Но ребята из старшей школы иногда приезжали в погоне за острыми ощущениями: они прыгали через новые ограждения с проведенным по ним электрическим током и кайфовали, когда он пронзал их через пальцы на ногах. Но они выбирали долгий путь, где нужно было разбегаться и прыгать и высоко карабкаться; они не знали про тропинку Руби, хотя она была там же, где и раньше, им всего-то нужно было найти заплатку в заборе, пригнуться и проползти через нее. Я знала, но ничего им не говорила.

Они палили свои машины, оставляя там, где их мог найти даже самый ленивый полицейский, а потом топали через лес, хрустели ветками и загадили весь берег мусором.

Если я слышала их, то пряталась в деревьях. Но как-то ночью они вели себя тише обычного и вышли прямо на меня, сидящую на камнях. А хуже всего то, что с ними была Лондон.

Сейчас, когда Руби не было рядом, она даже ходила по-другому. С таким видом, как будто все здесь принадлежит ей, она вырезала свои инициалы на всех деревьях, а потом высасывала через трубочку их сок. Она была безответственной и в школе получала только самые низкие оценки. Пьяная в стельку, сидела со своими дружками на лавочках на Грин. Она ничем не напоминала мою сестру.

Лондон вышла из леса со своими друзьями, тремя парнями. У них в руках были бутылки пива и фонарики, свет от которых мельком скользнул по мне, но как только они поняли, что я это я, то их лучи затанцевали дальше.

Только Лондон подошла ближе. Ее фонарик осветил коллекцию предметов у моих ног.

– Что ты делаешь, Хлоя? – зашипела она.

– Ничего.

– Стой, ты же не собираешься…

Ее перебил окрик одного из ее друзей, которого я не знала.

– Что она делает? – спросил он, чтобы не подходить самому.

Люди вдруг стали сторониться меня, словно они видели меня насквозь, видели, что у меня в сердце – раз зажженное и никогда не угасающее пламя. Можно подумать, они боялись, что я обожгу их.

А может, они просто увидели меня у водохранилища и подумали, что я хочу прыгнуть в него.

– Она пришла поговорить со своей мертвой сестрой, – засмеявшись, сказала Лондон.

Парни не смеялись, они не могли поверить, что она это сказала.

У меня не было другого ответа. Я не стала – и никогда не стала бы – отрицать это.

Лондон лопалась от смеха. Она все смеялась и смеялась, и по ее смеху, по тому, как она смеялась надо мной, я поняла, что ей плевать на всех и в особенности на себя саму. Руби даже не нужно было подсказывать мне.

Да и парни сказали, чтобы она перестала смеяться. Это было не смешно. Я видела, что им не хотелось стоять в темноте в дебрях у водохранилища, им не терпелось уйти отсюда, от меня и от воды. Сейчас же.

И тут мы услышали всплеск.

Он раздался откуда-то из центра, слишком далеко от берега, чтобы понять, где точно. Это могло быть все что угодно и показаться откуда угодно.

Мы искали глазами, с какой стороны донесся звук, и тут один из парней вышел вперед и прищурился, вглядываясь в темноту.

– Это что там… лодка?

Шлюпка была белая, вернее, когда-то была, теперь же, с ржавчиной по бокам, она казалась красновато-золотистой. Поблескивающая вдалеке, немного облупившаяся от долгого нахождения на открытом воздухе, она дрейфовала, покачиваясь на ветру и плывя в никуда.

– Ее тут раньше не было, – сказал этот же парень.

– Что за жесть тут творится? – сказал другой парень.

И тут они все повернулись ко мне, а вслед за ними и их фонарики. Лучи скакали по мне вверх-вниз, как будто я каким-то образом могла это объяснить, как будто у меня в кармане был пульт и я могла управлять ночью, ветром и всеми плавающими объектами отсюда и до Гудзона. Как будто я была главной и со мной лучше было не связываться.

Лондон убрала свой фонарик.

– Она просто дурачит нас.

– Я ничего не делаю, – сказала я, вытянув руки, чтобы показать им пустые ладони.

Водохранилище тихонько свернулось у моих ног, не выдавая себя.

Никто не произнес вслух ее имя, но я знала, о чем они думали. Они не могли не думать об этом, когда в воздухе было ее дыхание, когда ее глаза сияли в ветках деревьев, как глаза совы, когда ее лицо виднелось в кратере низкой луны.

– У Оу сегодня вечеринка, – сказал один из парней. – Пойдемте.

– Да, убираемся отсюда, – подхватил другой.

В воду полетела бутылка из-под пива, пустая, и поэтому утонула не сразу. Она покачивалась на волнах, только вот внутри не было никакой записки.

– Точно, вечеринка, – отозвалась Лондон.

Никто не спросил меня, хочу ли я тоже пойти. Без Руби меня больше не приглашали на вечеринки. Я слышала, что Оуэну сняли гипс и он устраивал вечеринку в честь того, что снова мог ходить. Но в школе никто не сказал мне: «Эй, Хлоя, у Оу сегодня вечеринка, приходи».

Парни ушли, и Лондон вроде как пошла за ними, но потом она остановилась у линии деревьев, и я увидел, как дрогнула ее тень с короткими торчащими волосами и выступающими ушами. Догадывалась ли она, как близко была к тому, чтобы не попасть на эту вечеринку? Чтобы эти парни не следовали за ней повсюду?

И это то, что она делала со своей жизнью, которую ей вернула Руби?

– Эй… – Она снова подошла ко мне и теперь, когда друзья не могли ее слышать, заговорила со мной совсем по-другому: – Хлоя? Ты, это, правда, в порядке?

– Я в полном порядке.

– Что ты такое говоришь? В каком ты порядке? Ты очень далеко от этого «в порядке». – Она посмотрела на кучку вещей у моих ног. – Ты собираешься сжечь все это?

– Что? Нет!

– Тогда что? Закопать?

– Зачем мне закапывать ее вещи?

Было темно, и Лондон опустила фонарик, но исходящий от него свет все равно освещал ее лицо, и я увидела, что ей неловко находиться рядом со мной.

Я подняла журнал. Я начала собирать их во время своих смен в «Камби».

Теперь я работала там после школы – они разрешили мне взять все смены моей сестры; мне даже не пришлось их просить. Я работала за кассой, просила подростков предъявлять документы, если они покупали пиво, и продавала замороженные сырные кармашки. Еще я научилась заливать бензин так же, как это делала Руби, – поддерживая шланг бедром.

Если я крала несколько журналов со стойки во время работы, никто не вычитал их стоимость из моей зарплаты, но это было не потому, что я обладала некоей могущественной властью над парнями из магазина. Я видела, как они смотрели на меня, когда я заливала бензин в машину проезжающих мимо туристов: боялись, что я сорвусь и возьму заложников. Единственным человеком, который специально приезжал в мои смены, чтобы наполнить свой бак, и смотрел мне в глаза, пока я заливала бензин, был Пит.

До сих пор я держала это в секрете, но что-то в Лондон вызывало у меня желание рассказать ей, что я здесь делаю. Хотя бы намекнуть.

Я хотела проверить, помнит ли она.

Мы стояли на берегу водохранилища, где недалеко я нашла Лондон той ночью. Та лодка была ее лодкой.

Теперь Лондон проводила ночи в доме своих родителей, она снова стала такой же, какой была до того лета, но она все еще была связана со всей той историей.

К тому же я хотела поговорить о Руби. Только о ней я и могла говорить.

– Она любит читать журналы, – сказала я Лондон, – глянцевые, про моду. Толстые, осенние – ее любимые. – Я листала яркие, тяжелые страницы, полные счастья, как будто меня не выворачивало при этом наизнанку. – Ну, ты знаешь, осень – сезон ботинок.

– Любила, – поправила меня Лондон, – любила читать журналы.

– Любит, – поправила ее я.

Я посмотрела мимо нее, на воду перед нами. В ночи казалось, что она бескрайняя, так что не было никаких причин думать, будто бы можно переплыть водохранилище – это никому не под силу.

– Только вот проблема в том, что они намокают, – продолжала я. – Страницы слипаются, и так их почти невозможно читать.

Лондон вскинула руки к небу.

– Я знаю, что должна жалеть тебя, но больше не могу! Ты разыгрываешь этот спектакль только затем, чтобы привлечь к себе внимание! Но знаешь что? Это не работает!

Она говорила это стоя спиной к воде – черной, как нефть, в такой же черной ночи – и очень близко к кромке воды. Руби бы не понравилось, если бы я стояла так, пятками почти в воде.

Лондон не следовало этого делать. Ее можно было просто толкнуть.

Но прежде чем я успела что-то сделать, даже прежде чем я смогла подумать об этом, из водохранилища раздался еще один всплеск, совсем близко, у камней, прямо там, где мы стояли. Это могла быть рыба, а может, просто шелест ветра – все что угодно. Тем не менее я не ожидала этого, и звук испугал меня. Лондон в ужасе подпрыгнула, поскользнулась и животом плюхнулась в холодное мелководье, на фонарик, пивную бутылку и все остальное. Ее крик ударился о воду и отскочил нам в лица. Эхом отразился от камней на этом и на том берегу. Пролетел через небо. Пронесся через наш город и улетел в соседний округ.

Так много шума! И жителям Олив приходилось его слушать – кто же будет спать под такое? Они собрались на своем собственном Виллидж-Грин: мальчики и девочки, мамы и папы, дочери мэра – старшая сестра Уинчелл по-прежнему присматривала за младшей, как Руби, как я притворялась, продолжала присматривать за мной, – и подняли глаза на свое водянистое ночное небо, которое висело под нашим, на поверхности воды, на тощие ноги Лондон, на ее костлявые лодыжки в полосатых носках, до которых так легко достать.

Несколько месяцев назад Руби сказала мне кое-что, о чем я никак не могла перестать думать. Баланс, сказала она, все дело в балансе.

Берешь – отдавай, толкаешь – будь готов, что тебя толкнут в ответ. Эта девочку за ту девочку. Одно за другое.

Если бы не я – а Руби никогда в жизни бы не позволила, чтобы это была я, – что бы тогда делала Лондон? А может, они передумали и сейчас готовы забрать ее? Сработает ли это, если я брошу ее в воду? Если я это сделаю, то выйдет ли на ее место та, которую я хочу увидеть больше всех на свете? Одетая ночью в промокший сарафан, с синими коленками, с кольцом из сплетенных водорослей на пальце ноги, с длиннющими волосами и новыми веснушками на носу? Задавать такие вопросы неправильно? Стал бы кто-нибудь винить меня за это?

Но Лондон уже отошла от воды и даже от камней. Она была на ровной, сухой земле, недалеко от деревьев, как будто собиралась убежать туда. Девчонка крутилась из стороны в сторону, лихорадочно вращая глазами. Она тяжело дышала и не могла говорить.

– Что-то увидела? – спросила я.

– Я решила… я почти подумала… – И она потрясла головой, отбрасывая эту мысль. Она не собиралась произносить это и мне бы не позволила.

Из леса донесся новый звук – один из ее друзей выкрикивал ее имя.

Она словно очнулась от транса. Где-то там была вечеринка. Вечеринка Оуэна. Он снова мог ходить. Все там собирались.

– Мне пора, – сказала Лондон и пошла. Быстрый шаг сменился трусцой, трусца – бегом на полной скорости. Она бесцеремонно сбежала от меня, как будто я напугала ее привидением.

Я слышала, как она неслась через лес. Пробиралась между деревьями, перепрыгивала через забор. Где-то неподалеку взревел мотор, шины завизжали по асфальту, когда она выехала на шоссе, и я осталась одна, здесь, на окраине Олив.

Наедине с Руби.

Я подошла к воде. Сначала я всегда колебалась, проявляла осторожность. Там были руки, которые могли схватить меня, а я знала, насколько сильны эти люди внизу, что благодаря воде их вес удвоился, но они передвигались по-прежнему быстро, быстрее, чем вы могли бы подумать.

Им потребуется всего лишь раз дернуть хорошенько.

И вы упадете.

Представьте себе, что вы кувыркаетесь через темный туннель, стены которого покрыты грязью: не за что держаться, некуда взобраться. Представьте, что если бы расстояние измерялось чашками, кто-то налил ими целый пруд. Представьте, что вы промокли настолько, что даже ваши кости пропитались водой. Представьте этот холод.

Наверное, там очень сыро, как было в нашей ванной, когда мать оставила меня в ней и забыла, а Руби вернулась домой и нашла меня там с обрезанными волосами, всю в мыле, брызгающую воду на коврик.

Падение будет продолжаться день и ночь и еще часть дня после: водохранилище было глубже, чем его выкопали в тысяча девятьсот четырнадцатом году. И когда я достигну дна и посмотрю вверх, там будет грязно – листья, отходы, машинное масло и мусор типа старых кроссовок и бутылок, который набросали сюда люди – вот таким и станет мое небо.

Все это когда-то рассказывала мне Руби.

И вот теперь я стояла у самого края, но не кричала ее имя. Что бы ни говорили люди, я не была сумасшедшей. Между нами было столько воды, что она попросту бы меня не услышала.

Я думала о том, что произошло. Она пыталась спасти меня – дважды. В первый раз я почти утонула, и сестра нашла другую девочку, чтобы отдать ее вместо меня. Так получилось, что этой девочкой оказалась Лондон. Но во второй раз, самый худший и самый последний, она прыгнула вместо меня сама. Если бы я знала, то опередила бы ее.

Вот что я рассказала бы ей, если бы она могла меня слышать.

Я взобралась на камень, на котором обычно сидела: он выдавался вперед больше остальных, наполовину погруженный в воду. Я ощущала себя ребенком, у которого кто-то из родственников сидел в тюрьме, отсчитывая свой срок до того дня, когда его выпустят. Их разделяла стеклянная стена, за которой постоянно наблюдали вооруженные охранники. Никаких касаний, ничего такого. Они могли приносить подарки, если это было разрешено: журналы и фотографии, которые можно наклеить на стены камеры, но сначала все это хорошенько досматривали. И между встречами они не могли отправлять сообщения друг другу.

Мне повезло больше. Мне не нужно было ждать дней посещений – я могла приходить в любое время, хотя это не означало, что я увижу ее. И я могла оставаться на всю ночь, если хотела. Теперь я жила с матерью, неохотно. И хотя она снова бросила пить, ей было все равно, как поздно я приходила, даже если это была ночь перед учебным днем. А может, она просто догадывалась, к кому я ходила.

Я помахала журналом, выложила клубничные конфеты из «Камби». Потом вытащила одну сигарету – только одну, потому что, как только она вернется, я разрешу ей выкурить ее и потом она официально бросит курить – и ее зажигалку с голой гавайской танцовщицей. Я выкладывала все это осторожно, чтобы не намочить. И меня тревожило, что будет зимой, когда водохранилище замерзнет. У нас не так много времени.

Потом я ждала.

Иногда время пролетало незаметно, и я не успевала опомниться, как на телефоне срабатывал будильник – пора было возвращаться домой, потому что утром нужно идти в школу. Но были и такие ночи, которые, казалось, длятся вот уже несколько световых лет, наподобие того, сколько времени требуется свету звезды, увиденной в телескоп с Земли, а на самом деле давно уже угаснувшего Солнца, долететь до нас.

Наверное, со звуком в Олив было то же самое. Типа как если я бы позвонила ей одним ноябрьским четвергом и она смогла бы услышать меня только еще через три ноября. Я переживала, что так оно и есть, и надеялась, что нет.

Если вы хотите, сильно хотите чего-то, это может сбыться – вам просто нужно приложить необходимые усилия. Например, поверить. По-моему, это мне когда-то сказала Руби.

И я верила, что однажды ночью это произойдет. Она увидит меня на этом камне, увидит, что я жду ее, и подплывет.

Может, она схватит меня за лодыжку, чтобы я завизжала от страха. Или сначала попробует привлечь мое внимание, чтобы я осветила ее своим фонариком посреди водохранилища, куда свет почти не достает. Но вероятнее всего, она просто выйдет из воды, как будто лежала и загорала где-то рядом. Она будет держаться непринужденно, потому что не захочет расстраивать меня.

Она взберется на камень. Выглядеть она будет точно так же, как всегда, только волосы станут длиннее и будут обвиваться вокруг ее талии. Выйдя на поверхность, она тут же замерзнет – мне нужно не забыть приносить с собой свитер. А так в ней ничего не изменится – только кожа станет бледнее. Но если я приложу руку к ее груди, то не почувствую, как ее легкие наполняются кислородом, потому что у нее выросли жабры.

Она будет скучать по дому, как же иначе. Я знала, что она скучала по мне, но готова поспорить, что она скучала и по другим вещам: по сухим парням, за которыми можно присматривать, потому что парни из водохранилища очень скользкие. И по всему тому, что можно достать только тут, наверху: жареной еде и красному вину, и еще солнечным очкам, потому что там внизу в них вообще ничего не видно. Я знала, что она скучала по своей машине и по длинной ровной дороге, по которой можно нестись с выключенными фарами. Я была уверена, что она скучала по нормальной подушке, потому что ряска, должно быть, очень липучая и пристает к волосам. Она скучала по вещам, которые я воспринимала как должное: солнечному свету, грозам и ужасно приставучим поп-композициям, даже если до этого она слышала их тысячу раз. Наверное, она скучает и по каким-то глупостям, например: по застрявшей в глазу реснице, по стирке и по тому, как потом нужно складывать белье, по тому, как раздражающе обдирается лак с ногтей и от него можно избавиться, только купив жидкость для снятия лака. По всяким таким мелочам.

Она так многого не могла там, внизу. Она наверняка захочет вернуться наверх навсегда.

Это могло произойти.

Я знала, что она не могла жить в Олив так долго по собственной воле – они заставили ее, в качестве наказания за все, что она сделала. Руби стала чересчур могущественной, она перестала быть осторожной, и жителям Олив это не понравилось. Я знала, что, будь ее воля, она бы давно уже была здесь, со мной.

Даже если ей понадобится вечность, чтобы выбраться на берег, я надеялась, что она знала: я буду ждать ее с пакетом сухих вещей, может, даже с синими ботинками, или с черными, и с темными очками, чтобы скрыться от сияющего солнца. Я помогу ей снова научиться нормально ходить. Я выведу ее через лес, если она забудет дорогу.

Ее машина будет ждать там, где она все время оставляла ее, я открою дверь со стороны пассажирского сиденья и спрошу: «Возвращаемся в город, Руби?» – и она ответит: «Куда же еще, Хло?» А потом дернет меня за волосы и скажет: «Я понимаю, что у тебя есть водительское удостоверение и все такое, но давай-ка я поведу, а?» И я улыбнусь, и вообще, все время буду улыбаться, потому что Руби рядом, и отдам ей ключи от машины.

Вот как все будет, когда она выберется.

Но водохранилище оставалось тихим и спокойным: больше не было ни единого всплеска. Я решила подождать на камне еще немного; время было не позднее.

Если я закрывала глаза, то почти чувствовала, будто она играет с моими волосами, как раньше. Как легонько касается моего лба – то ли это ее рука, то ли ветер. Я почти ощущала ее пальцы, как будто она заплетала мне косы, как делала это раньше, когда я была маленькой. Медленно, методично, так неспешно, что может понадобиться сотня ночей, чтобы закончить работу, или еще больше, сколько мне не сосчитать: столько ночей, что даже ей было бы сложно сказать.

Все это словно происходило на самом деле: ее пальцы легкими прикосновениями гладят мои волосы, мои глаза закрыты от ветра, а водохранилище за нашими спинами наконец оставило нас в покое. Это казалось так реально, что, открыв глаза, я готова была увидеть, что мои волосы заплетены в косы, все клубничные конфеты исчезли, а на камне сидит Руби, моя старшая сестра, и спрашивает, что мы будем на ужин, пиццу на пите или картофельное пюре, какой сегодня день и почему по телевизору не показывают хорошие фильмы?

Это казалось невозможным, вряд ли бы кто-то в это поверил. И все я же я была уверена, что в любой момент я открою глаза и увижу ее. Открою глаза – и увижу.

Благодарности

Спасибо моему гениальному агенту Майклу Бурре: каким-то чудесным образом он увидел потенциал на моих страницах и поддерживал меня во всех трудных и напряженных моментах. Однажды мне сказали, что работать с ним – это лучшее, что может случиться в моей карьере, и он доказывает это из раза в раз.

Спасибо моему великолепному редактору Джули Страусс-Гейбл: она подталкивала меня к новым высотам, о которых я даже не мечтала. Этот роман нуждался в ее редактуре. Без ее видения, ее глубокого понимания персонажей и ее веры в то, что автор сможет все преодолеть, этот роман никогда бы не получился таким, каким он есть. Я в восторге от ее мастерства, и мне повезло, что ее профессионализм и внимание освещают мой творческий путь.

Я хочу выразить глубокую признательность следующим людям: Лори Хорник, Линде Маккарти, Стиву Мельтцеру, Розен Лойер, Лизе Йосковитц, Лизе Каплан, Елене Каллис за потрясающую обложку, а также всем сотрудникам «Даттон» и «Пенгуин Янг Ридерс Груп»; Лорен Абрамо из «ДГЛМ»; «Райтерз Рум»; «Тинк Кофи»; коммуне «Йаддо»; колонии Макдауэлл; Эйми Бендер и ее мастерской «Тин-Хаус» за лето 2008; Сигрид Нанез; Молли О’Нил; Микол Остов; Марку Рифкину; Кортни Саммерс; моему брату, Джошуа Суме; и моим друзьям по Вудстоку, которые вместе со мной плавали в водохранилище Ашокан, особенно Эсме Брейтенштейн и Кристин Гейбл, а также Карлине Ханэ, которая покинула нас слишком юной.

Спасибо за поддержку Кейт Анджелелла, Джоэль Энтони, Хилари Башелдер, Джиму Берри, Брайану Блиссу, Марку Бреславу, Кэт Кларк, Эрин Даунинг, Аннике Барранти-Кляйн, Уиллу Кляйну, Йоджо Шоу, Эрин Суон, Кристин Ли Зилка.

Спасибо моей маме, Арлин Сеймур, в которой было так много волшебства Руби и благодаря которой я и стала писательницей. А также моей младшей сестре, Лорел Роуз Парди, лучшему подарку, который я когда-либо получала от мамы, и главному вдохновителю этой истории. Рози, надеюсь, она каждый день будет напоминать тебе о том, как я тебя люблю!

История места была изменена для целей этого романа, но подтверждение ее частичной подлинности можно найти в книге Боба Стьюдинга The Last of the Handmade Dams: The Story of the Ashokan Reservoir – «Последняя из рукотворных дамб: История водохранилища Ашокан».

И наконец, я бесконечно благодарна моей второй половинке и любви всей моей жизни Эрику Райерсону, который однажды ночью в кабинке кафе на Бликер-стрит нашел волшебный способ помочь мне воплотить в жизнь двух персонажей, сумасшедшую идею и спорный сюжет, а затем читать и редактировать мои черновики бесчисленное количество раз. Этот роман просто не появился бы без него.


Воображаемые девушки

Примечания

1

Американский ежегодный музыкальный фестиваль, проводится в Чикаго (США). – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

Так обычно называют любое озелененное открытое пространство в центре города, предназначенное для встреч, проведения праздников и общения местных жителей. – Примеч. ред.

3

Марка пива, производимого в США.

4

Кто это? (фр.)

5

В сообщении «X» значит «целую», «O» – «обнимаю». – Примеч. ред.

6

Оценки в школах США имеют не цифровое, а буквенное обозначение: «A», «B», «C», «D», «F» (первые буквы английского алфавита). «A» соответствует русской оценке 5, «С» – 3. Успешной считается оценка не ниже «С», а для продолжения обучения по окончании школы требуется оценка не ниже «В». – Примеч. ред.

7

Это обозначение пустого бака (первая буква английского слова empty – букв. «пустой»). – Примеч. ред.

8

Популярное китайское блюдо из пшеничной лапши с разными добавками – мясом, овощами, морепродуктами.

9

Площадка с перилами на крыше дома, изначально встречалась в домах Новой Англии, выходящих на море, чтобы жены моряков могли видеть плывущие к берегу корабли.


home | my bookshelf | | Воображаемые девушки |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу