Book: Тихий уголок



Тихий уголок

Дин Кунц

Тихий уголок

Dean Koontz

THE SILENT CORNER


Copyright © 2017 by Dean Koontz

All rights reserved

This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency


© Г. А. Крылов, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Герде

Убаюкай меня

Крупнейшие достижения цивилизации… лишь разрушают те общества, в которых зарождаются.

Альфред Норт Уайтхед

Я смотрю вниз, во все это осиное гнездо, во весь этот улей… и вижу, как они кладут воск, делают мед, готовят яд и задыхаются от серы[1].

Томас Карлейль. Sartor Resartus

Тихий уголок. О тех, кто остается в тени и не может быть обнаружен с помощью технических средств, но тем не менее способен свободно передвигаться и использовать Интернет, говорят, что они находятся «в тихом уголке».


Часть первая

Убаюкай меня

1

Джейн Хок проснулась в прохладной темноте и несколько мгновений не могла вспомнить, где она уснула, понимая только, что, как и всегда, лежит на бескрайней, поистине королевской кровати, а ее пистолет – под подушкой, на которой покоилась бы голова спутника, если бы она не путешествовала в одиночестве. Рев дизеля и трение восемнадцати покрышек об асфальт напомнили ей, что она остановилась в мотеле близ федеральной автомагистрали и что сегодня… понедельник.

Прикроватные часы мерцали зеленоватым цифровым светом, сообщая плохую, но привычную новость: сейчас 4:15 утра. Слишком рано – положенные восемь часов она еще не проспала, и слишком поздно – заснуть снова уже не получится.

Джейн полежала некоторое время, думая об утратах. Она обещала себе, что перестанет погружаться в прошлое – слишком уж горькими были эти погружения. Сейчас она тратила на это меньше времени, чем в прошлом, что можно было бы счесть прогрессом, если бы недавно она не начала размышлять о новых, предстоящих потерях.

В ванную Джейн взяла с собой смену белья и пистолет. Там она закрыла дверь и подперла ее стулом с прямой спинкой, который переставила сюда из спальни, после того как вчера вечером зарегистрировалась в мотеле.

Горничные не слишком утруждали себя: в уголке над раковиной она увидела радиальные и круговые нити паучьего дома, размером больше ее ладони. Когда в одиннадцать она легла спать, из съестных припасов в паутине был лишь дергающийся мотылек. К утру от мотылька осталась только пустая прозрачная оболочка; с крылышек, хрупких и потрескавшихся, исчезла бархатная пыльца. Паук с жирным брюшком теперь наблюдал за парой пойманных чешуйниц, более скромной добычей; впрочем, рано или поздно на кружевной бойне должно было оказаться что-нибудь существенное.

Снаружи свет ночной лампы золотил замерзшее стекло в маленьком створчатом окне ванной – таком крошечном, что через него не пробрался бы даже ребенок. Его размеры исключали также возможность побега в экстренной ситуации.

Джейн положила пистолет на опущенную крышку унитаза и встала под душ, не задернув виниловой занавески. Вода оказалась довольно горячей для двухзвездочного мотеля, боль в мышцах и костях постепенно уходила, но Джейн не стала надолго задерживаться под благодатными струйками, как бы ей этого ни хотелось.

2

Ее наплечная оснастка включала кобуру с поворотными соединениями, держатель для запасного магазина и замшевый ремень. Оружие висело прямо под левой подмышкой, что позволяло надежно прятать его под спортивными пиджаками особого покроя.

Кроме запасного магазина, пристегнутого к ремню, у Джейн имелось еще два в карманах куртки – всего сорок патронов, считая те, что в пистолете.

Возможно, наступят времена, когда и сорока будет недостаточно. У нее больше не было поддержки, не было микроавтобуса за углом с группой поддержки на случай, если дела пойдут плохо. Те дни прошли, и, может быть, навсегда. Она не могла вооружиться в расчете на вечный бой. Когда недостаточно сорока патронов, не хватит и восьмидесяти, и восьмисот. Джейн не заблуждалась относительно своего мастерства и своей стойкости.

Она вынесла два своих чемодана к «форду-эскейп», подняла заднюю дверь, положила внутрь чемоданы и заперла машину.

Солнце еще не встало – наверное, копило энергию на один-два протуберанца. Ярко-серебряная ущербная луна на западе отражала столько света, что тени ее кратеров размывались. Она казалась не цельным объектом, а дырой в ночном небе, чистым и опасным сиянием, льющимся из другой вселенной.

В конторке мотеля Джейн вернула ключи от номера. Портье, бритоголовый парень с эспаньолкой, спросил, все ли ее устроило, – таким тоном, будто его это и в самом деле волновало. Джейн чуть не ответила: «У вас столько жучков, я решила, что здесь часто бывают энтомологи». Но не хотелось перебивать образ, сложившийся в голове парня, когда он представлял ее голой.

– Да, все устроило, – ответила она и вышла.

При регистрации она заплатила наличными вперед и предъявила поддельные права; таким образом, Люси Эймс из Сакраменто только что покинула мотель. Крылатые ранневесенние жуки ударялись о металлические конусы ламп, прикрепленных к навесу над дорожкой, громадные многоногие тени носились по освещенному цементу внизу, под ногами. Она направилась в столовую мотеля, зная, что здесь есть камеры наблюдения, но не глядя на них. Уйти от всевидящего ока было невозможно. Но единственные камеры, которые могли ее распознать, находились в аэропортах, на вокзалах и других важных объектах, подключенных к компьютерам, в которые загрузили самую современную программу распознавания лиц в реальном времени. Времена, когда она летала самолетами, безвозвратно прошли. Она перемещалась на машине.

Когда все это началось, она была длинноволосой натуральной блондинкой, теперь же превратилась в коротко стриженную брюнетку. Такие изменения не могли обмануть программу распознавания лиц, если тебя целенаправленно искали. Не считая легко различимых косметических средств, которые могли привлечь нежелательное внимание, в ее распоряжении не было почти ничего для изменения формы лица и многих других уникальных особенностей, чтобы избежать узнавания с помощью аппаратуры.

3

Омлет из трех яиц с сыром, два ломтика бекона, сосиска, лишняя порция масла для тоста, попробуйте картофель по-домашнему, кофе вместо апельсинового сока: она процветала на протеинах, но от избытка углеводов становилась вялой и туповатой. Она не боялась жиров: чтобы развился атеросклероз, ей надо было прожить еще лет двадцать.

Официантка принесла ей долитую чашку кофе. Эта женщина тридцати с чем-то лет, красивая, как порой бывают красивы увядающие цветы, выглядела до крайности бледной и худой, словно жизнь день за днем снимала с нее стружку и выбеливала ее.

– Вы слышали, что случилось в Филадельфии?

– Что там еще?

– Какие-то психи на частном самолете врезались утром, в самый час пик, в четырехполосную дорогу. По телевизору сказали, что самолет был с полными баками. Дорога вся в огне почти на милю, мост обрушился, легковушки и грузовики взорвались, несчастные люди не смогли выбраться. Ужас. У нас на кухне висит телевизор. Смотреть невозможно. Плохо становится. Они говорят, что делают это во имя Бога, но в них сидит дьявол. Что мы будем делать?

– Не знаю, – ответила Джейн.

– Думаю, никто не знает.

– Я тоже так думаю.

Официантка вернулась на кухню, а Джейн доела завтрак. Если ты позволишь новостям портить тебе аппетит, то вечно будешь ходить голодной.

4

Черный «форд-эскейп», похоже, собрали неизвестно где, но под капотом у него таились кое-какие секреты, а также немалая мощь, что позволяло обгонять все машины с надписью «Служить и защищать»[2] на передних дверях. Двумя неделями ранее Джейн заплатила наличными за этот «форд» в Ногалесе, штат Аризона, городе, отделенном границей от мексиканского Ногалеса. Машина была угнана в Штатах, в Мексике ей выбили новый номер на двигателе и прибавили мощности, после чего вернули в Штаты. Шоу-румы дилера помещались в сараях на бывшем лошадином ранчо. Он не рекламировал свою фирму, не выписывал квитанций, не платил налогов. По просьбе Джейн он дал ей канадские номера и карточку, свидетельствовавшую о стопроцентно законной регистрации в Автомобильном департаменте провинции Британская Колумбия.

Рассвело, а она все еще находилась в Аризоне, устремляясь на запад по Восьмой федеральной автомагистрали. Ночь бледнела. Солнце медленно расчищало горизонт у нее за спиной, высокие перистые облака впереди порозовели, потом побагровели, небо светлело, пока не стало насыщенно-голубым.

Иногда во время долгих поездок ей хотелось слушать музыку. Бах, Бетховен, Брамс, Моцарт, Шопен, Лист. Этим утром она предпочла тишину. В нынешнем ее настроении даже лучшая музыка звучала бы диссонансом по отношению к тому, что она чувствовала.

Через сорок миль после восхода она пересекла границу штата и оказалась на самом юге Калифорнии. В течение следующего часа высокие белые облака опустились, посерели и стали гуще. Еще через час небо потемнело, набухло, стало зловещим.

У западной оконечности Кливлендского заповедника она съехала с федеральной трассы к Алайну, городку, где прежде жил генерал Гордон Лэмберт с женой. Прошлым вечером Джейн сверилась с одним из своих старых, но полезных «Путеводителей Томаса» – атласов со спиральным креплением. Она не сомневалась, что знает, как найти этот дом.

При переоборудовании «форда-эскейп» в Мексике с него сняли навигатор вместе с транспондером, позволявшим в постоянном режиме отслеживать местонахождение автомобиля со спутника и с помощью других средств. Нет смысла тщательно скрываться, если твоя машина подключена к вай-фаю и о каждом повороте руля становится известно.

Хотя дождь – такое же естественное явление, как солнечный свет, хотя природа действует без всяких намерений, Джейн видела зловещий умысел в приближающейся грозе. В последнее время ее любовь ко всему естественному часто проходила испытание на прочность, сталкиваясь с представлением – вероятно, иррациональным, но глубоким – о том, что в предприятиях опасных и разрушительных природа тайно сотрудничает с человеком.

5

В Алайне проживали четырнадцать тысяч человек, и какая-то их часть наверняка верила в судьбу. Менее трех сотен жителей принадлежали к племени вьехас индейской народности кумеяай; они были владельцами казино «Вьехас». Джейн не интересовалась азартными играми. Жизнь и так представляла собой постоянное, ежеминутное бросание игрального кубика – ей хватало этого за глаза и за уши.

Центральный деловой район, усаженный соснами и каменными дубами, был выдержан в симпатичном стиле фронтирного города. Некоторые здания и в самом деле относились ко временам освоения Дикого Запада, другие, более поздние, были подражаниями стилю той эпохи, более или менее успешными. Число антикварных лавок, галерей, сувенирных магазинов и ресторанов наводило на мысль о круглогодичном туризме, который и стал причиной открытия казино.

Сан-Диего, восьмой крупнейший город страны, находился менее чем в тридцати милях от Алайна и располагался в тысяче восьмистах футах ниже его. Там, где на небольшом пространстве обитает миллион человек, многие ощущают потребность время от времени покидать этот улей и отправляться туда, где жужжания чуть поменьше.

Дом Лэмберта, обитый вагонкой, с черными шторами на окнах, располагался в дальнем предместье Алайна, на участке площадью около акра. Вдоль переднего дворика тянулась ограда из штакетника, на крыльце стояли плетеные кресла. В северо-западном углу, на самом верху флагштока, красовался флаг. Красно-белая часть слегка трепыхалась на ветру, четвертушка с полусотней звезд была натянута и отчетливо видна на фоне мрачного неба с клубами туч.

Ограничение скорости в двадцать пять миль в час позволяло двигаться медленно и в то же время не казаться предвыборным агитатором. Ничего необычного Джейн не увидела. Но если они подозревали, что она может здесь появиться из-за ее связей с Гвинет Лэмберт, то они будут осторожны и постараются сделаться почти невидимыми.

Еще четыре дома, и улица закончилась. Она развернулась и припарковала «форд» на обочине, передком в ту сторону, откуда приехала.

Эти дома стояли на кромке холма, с которого открывался вид на озеро Эль-Капитан. Джейн прошла по грунтовой тропинке сквозь рощицу, потом по безлесному склону, поросшему зеленым китайским вереском, который к середине лета должен был стать пшенично-золотистым. Выйдя на берег, она направилась на юг, оглядывая озеро, которое казалось спокойным и в то же время тревожным, потому что облака, похожие на смятое белье, отражались в безмятежной зеркальной поверхности. Не меньшее внимание уделяла она и домам по левую руку от себя – всматривалась в каждый, словно восторгалась ими.

Заборы свидетельствовали о том, что домовладельцам принадлежали только горизонтальные участки на вершине холма. Везде были такие же белые столбики, как перед домом Лэмберта.

Джейн прошла позади двух других зданий, потом вернулась к дому Лэмберта и поднялась по склону. Черные ворота запирались на простую щеколду.

Закрыв их за собой, она оглядела окна: шторы были раскрыты, жалюзи подняты, чтобы внутрь проникало как можно больше света. Было видно, что никто не глазеет на озеро, никто не ждет ее.

Джейн решительным шагом прошла вдоль столбиков, огибая дом. Облака опускались все ниже, флаг трепетал на ветру, пахнувшем то ли скорым дождем, то ли озерной водой. Она поднялась по ступенькам крыльца и позвонила. Несколько секунд спустя дверь открыла стройная привлекательная женщина лет пятидесяти. На ней были джинсы, свитер и передник до колен, украшенный вышитыми земляничными ягодами.

– Миссис Лэмберт? – спросила Джейн.

– Да?

– Между нами есть связь, к которой, надеюсь, я могу воззвать.

Гвинет Лэмберт изобразила полуулыбку и подняла брови.

– Мы обе когда-то вышли замуж за морпехов.

– Да, связь есть. Чем могу вам помочь?

– Кроме того, мы обе вдовы. Думаю, мы обе виним в этом одних и тех же людей.

6

В кухне пахло апельсинами. Гвин Лэмберт пекла булочки с мандариново-шоколадной начинкой, в таком количестве и так сноровисто, что Джейн понимала: Гвин старается чем-то занять себя, это своего рода самозащита от боли утраты. На столах стояло девять блюд, на каждом лежало по дюжине полностью остывших булочек в пластиковой обертке, предназначенных для соседей и друзей. Десятое блюдо с еще горячей выпечкой стояло на обеденном столе, а в духовке доходила очередная партия. Гвин была из тех поразительных кухонных волшебников, которые творят кулинарные чудеса без видимых последствий: ни грязных мисок, ни тарелок в раковине, ни остатков муки на столешницах, ни крошек или другого мусора на полу.

Отказавшись от булочки, Джейн взяла у хозяйки кружку черного кофе. Затем обе сели за стол, друг против друга; над кружкой крепко заваренного кофе неторопливо поднимался ароматный парок.

– Так вы говорите, что Ник был подполковником? – спросила Гвин.

Джейн назвала свое настоящее имя. Связь, существовавшая между ними, подразумевала, что этот визит останется в тайне. Обстоятельства складывались так, что если она не могла доверять жене морпеха, значит она не могла доверять никому.

– Полковником, – поправила ее Джейн. – У него был серебряный орел.

– И всего в тридцать два года? Ну, если он так широко шагал, генеральские звезды не заставили бы себя ждать.

Муж Гвин, Гордон, был генерал-лейтенантом, три звездочки, – лишь на один ранг ниже самого высокого звания в корпусе.

– Нику дали Военно-морской крест, медаль «За выдающуюся службу в вооруженных силах» и еще много всяких наград – на всю грудь.

Военно-морской крест был на одну ступень ниже медали Почета. Бесконечно скромный, Ник никогда не говорил о полученных им наградах и благодарностях, но Джейн иногда чувствовала потребность похвастаться его заслугами, подтвердить, что он существовал и что его существование сделало мир лучше.

– Я потеряла его четыре месяца назад. Мы были женаты шесть лет.

– Милая, – сказала Гвин, – вы, вероятно, были совсем ребенком, когда выходили замуж.

– Вовсе нет. Двадцать один год. Свадьба состоялась через неделю после того, как я окончила Академию в Куантико и была направлена в ФБР.

Гвин удивленно посмотрела на нее:

– Вы служите в ФБР?

– Если только вернусь туда. Сейчас я в отпуске. Мы познакомились, когда Ник был в командировке, приписан к Командованию боевых разработок морской пехоты в Куантико. Это не он за мной приударял, а я за ним. Я никогда не видела мужчины красивее его, а уж если мне чего захочется, я становлюсь упрямой как ослица. – Она удивилась сама себе: сердце екнуло, голос дрогнул. – Эти четыре месяца иногда кажутся четырьмя годами… а потом вдруг четырьмя часами. – Джейн сразу же ужаснулась собственной нетактичности. – Черт, простите. Моя утрата не так свежа, как ваша.

Отмахнувшись от извинения и не скрывая слез, Гвин сказала:



– На следующий год после свадьбы – мы поженились в восемьдесят третьем – Горди был в Бейруте. Тогда террористы взорвали казарму морпехов, убив сто двадцать человек. Он так часто бывал в опасных местах, что я тысячу раз его хоронила. Я считала себя готовой к тому, что офицер в парадном мундире принесет мне извещение о его гибели. Но я не была готова к тому… что случилось.

В новостях сообщалось, что в субботу, меньше двух недель назад, когда его жена уехала в супермаркет, Гордон вышел через заднюю калитку в заборе и пошел по склону холма к озеру. При нем было помповое ружье с пистолетной рукояткой. Он сел возле самой воды, спиной к высокому травянистому берегу. Ружье было короткоствольным, и он легко дотянулся до спускового крючка. Рыбаки, сидевшие в своих лодках, показали, что он выстрелил себе в рот. Когда Гвин приехала из магазина, улица была заполнена патрульными машинами, а дверь дома открыта, и ее жизнь навсегда изменилась.

– Вы не будете возражать, если я спрошу?.. – начала Джейн.

– Мне очень больно, но я не сломлена. Спрашивайте.

– С ним точно никого не было, когда он шел к озеру?

– Никого. Соседка видела его – шагал один и нес что-то. Только она не поняла, что это было ружье.

– А рыбаков, которые дали показания, проверили?

Гвин недоуменно посмотрела на нее:

– Проверили – на что?

– Может быть, ваш муж шел на встречу с кем-то. Может быть, он взял дробовик для защиты.

– И может быть, это было убийство? Невероятно. Поблизости находились четыре лодки. По меньшей мере шесть человек видели это своими глазами.

Джейн не хотела задавать следующий вопрос, – могло показаться, что она сомневается в прочности их брака.

– А ваш муж… Гордон впадал в депрессию?

– Никогда. Некоторые отказываются от надежды. Горди всю жизнь носил надежду с собой – оптимист из оптимистов.

– Очень похоже на Ника, – сказала Джейн. – Каждая проблема становилась вызовом, а он любил вызовы.

– Как это случилось, милая? Как вы его потеряли?

– Я готовила обед. Он пошел в ванную и долго не появлялся. Я нашла его в ванной полностью одетым. Он воспользовался своим боевым ножом: вонзил его в шею так глубоко, что перерезал левую сонную артерию.

7

Зима выдалась влажной из-за прихода Эль-Ниньо, во второй раз за последние пять лет. В остальные три года количество осадков не превышало норму. Из-за климатической аномалии засуха в штате прекратилась. По утрам за окном было темно, как вечером. Озеро внизу – прежде гладкое, как стекло, – под напором ветра покрылось белыми чешуйчатыми бурунами, напоминая огромного змея, задремавшего перед неизбежной грозой.

Гвин вынимала булочки из духовки и ставила противень на сушилку, чтобы они остыли. Тиканье настенных часов, казалось, стало громче. В последние месяцы разнообразные часы время от времени терзали Джейн. Иногда ей казалось, что она слышит слабое тиканье своих наручных часиков. Постепенно звук становился невыносимым, так что Джейн снимала часы и засовывала в бардачок машины, а если это происходило в мотеле, клала их в кресло в другом углу комнаты, накрывала подушкой и доставала только при необходимости. Даже если ее время истекало, она не хотела, чтобы ей постоянно напоминали об этом.

Гвин налила в чашки свежезаваренного кофе, и Джейн спросила:

– А Гордон не оставил записки?

– Ни записки, ни эсэмэски, ни голосовой почты. Не знаю даже, расстраиваться или радоваться.

Она поставила ковшик обратно в кофеварку и снова устроилась на стуле. Джейн старалась не замечать часов; те стали тикать громче, но это явно было игрой ее воображения.

– Я держу блокнот и авторучку на туалетном столике у себя в спальне. Ник взял их, чтобы написать прощальную записку, – можете себе представить?

Ужас, исходящий от этих четырех предложений, леденил сердце Джейн каждый раз, когда она вспоминала их. Она воспроизвела их по памяти:

– «Что-то со мной не так. Мне нужно. Совершенно необходимо. Мне совершенно необходимо умереть».

Гвин поставила чашку, так и не сделав ни глотка.

– Чертовски странно.

– Я подумала так же. И полицейские с судмедэкспертом, кажется, тоже. Первое предложение было написано обычным для него плотным аккуратным курсивом. Но дальше слова становились все менее разборчивыми, словно он с трудом двигал рукой.

Они смотрели в окно, за которым уже смеркалось, и молчали. Наконец Гвин сказала:

– Как это, наверное, было страшно – то, что вы сами нашли его.

Эта реплика не требовала ответа.

Глядя в свою чашку кофе так, словно в свете потолочной лампы можно было прочесть будущее, Джейн сказала:

– Число самоубийств в Штатах в прошлом веке упало приблизительно до десяти с половиной на сто тысяч населения. Но в последние два десятилетия оно вернулось к норме – двенадцать с половиной. А в апреле начало расти. К концу года цифра составляла четырнадцать на сто тысяч населения. При обычном соотношении происходит более тридцати восьми тысяч самоубийств в год. Новое соотношение дает прирост более чем в четыре с половиной тысячи. Насколько мне известно, за первые три месяца нынешнего года цифра достигла пятнадцати с половиной на тысячу, что за год даст почти на восемь тысяч четыреста случаев больше условной нормы.

Знакомя Гвин с этими цифрами, Джейн снова размышляла над ними, но так и не смогла понять, что они означают или почему, как ей кажется, имеют отношение к смерти Ника. Она подняла взгляд и увидела, что Гвин всматривается в нее с бо́льшим вниманием, чем прежде.

– Милая, вы хотите сказать, что проводите расследование? Абсолютно правильно делаете. И вы сказали еще не все.

Джейн действительно сказала далеко не все, но не хотела говорить слишком много, чтобы не подвергать опасности жизнь вдовы Лэмберт. Гвин не отступала:

– Только не говорите, что мы вернулись к холодной войне со всеми ее подлыми штуками. Много ли военных среди этих восьми тысяч четырехсот человек?

– Довольно много, но процент не изменился. Все профессии представлены более или менее равномерно. Врачи, адвокаты, учителя, полицейские, журналисты… Но мы имеем дело с необычными самоубийствами. Успешные и хорошо устроенные люди, не знавшие ни депрессии, ни эмоциональных проблем, ни финансовых затруднений. Никто из них не похож на потенциального самоубийцу.

Порыв ветра налетел на дом, ударил по задней двери, словно кто-то настойчиво пытался проверить, заперта ли она на замок.

От надежды лицо женщины порозовело, глаза загорелись: Джейн еще не видела ее такой.

– Вы хотите сказать, что, может, Горди… Что с ним сделали – опоили? Он ничего не понимал, когда взял ружье и пошел на озеро? Это возможно?..

– Не знаю, Гвин. Я собрала воедино какие-то крохи, но пока не понимаю, что все это значит, если это что-то значит. – Она отхлебнула из чашки, но поняла, что выпила уже достаточно кофе. – В прошлом году были случаи, когда Гордон неважно себя чувствовал?

– Один раз простудился. И еще у него болел зуб, пришлось прочищать канал.

– Головокружения? Умственные расстройства? Головные боли?

– Горди был не из тех людей, которые страдают от головных болей. И вообще, ни одна болезнь не могла его остановить.

– Это запомнилось бы: сильная, глубокая головная боль, характерное мигание перед глазами, мешающее видеть все вокруг.

Эти слова явно затронули какую-то струну внутри вдовы Лэмберт.

– Когда это было, Гвин?

– На КЧЕ – конференции «Что, если» – в прошлом сентябре в Вегасе.

– Что это такое?

– Институт Гернсбека[3] собирает на четыре дня футурологов и писателей-фантастов для нестандартных рассуждений о национальной обороне. Об угрозах, на которые мы не обращаем внимания, а между тем через год, десять, двадцать лет они могут оказаться серьезнее, чем мы думаем.

Она приложила руку ко рту и нахмурилась.

– Что-то не так? – спросила Джейн.

Гвин пожала плечами:

– Нет. На секунду я подумала, надо ли говорить об этом. Но это совсем не тайна. В последние годы об этом много говорилось в прессе. Понимаете, институт приглашает четыреста человек из числа самых продвинутых и дальновидных – военных всех родов войск, ведущих ученых, инженеров основных фирм – подрядчиков Пентагона. Устраиваются разные секции, все эти люди слушают выступающих и задают вопросы. Выходит интересно. Приглашаются и супруги. Женщины ходят на обеды и светские мероприятия, но не на заседания. И кстати, это вовсе не взятка.

– Я и не думала про взятку.

– Институт является неполитической и некоммерческой организацией. Он никак не связан с подрядчиками Пентагона. А те, кто получает приглашения, сами оплачивают дорогу и проживание. Горди три раза брал меня на конференции. Он любил бывать там.

– Но на прошлогодней конференции у него случился приступ головной боли.

– Один-единственный раз. Утром третьего дня он почти шесть часов лежал в постели, головы не мог поднять. Я предлагала ему вызвать врача через портье. Но Горди сказал, что любые болячки, если только это не пулевые ранения, лучше всего не трогать – пройдут сами. Вы же знаете, мужчины вечно что-то доказывают самим себе.

На душе у Джейн потеплело от воспоминаний.

– Однажды Ник занимался резьбой по дереву и порезался, когда соскользнула стамеска. Нужно было наложить четыре или пять швов. Но он сам прочистил ранку, намазал ее неоспорином и крепко затянул клейкой лентой. Я боялась, что он умрет от заражения крови или потеряет руку, а он считал мое беспокойство забавным. Забавным! Ух как мне хотелось его огреть. И я огрела.

Гвин улыбнулась:

– Правильно сделали. Так вот, к ланчу голова прошла, и Горди пропустил всего одну сессию. Когда я поняла, что не смогу убедить его пойти к врачу, то отправилась в спа-салон и потратила кучу денег на массаж. Но откуда вы узнали о головной боли?

– Еще один человек, с которым я разговаривала, вдовец из Чикаго, рассказывал, что у его жены мигрень была только раз в жизни. За два месяца до того, как она повесилась в гараже.

– Она приезжала на конференцию «Что, если»?

– Нет. Хотелось бы мне, чтобы все было так просто. Для многих случаев самоубийства мне не удается обнаружить таких очевидных связей. Только непрочные ниточки, малоубедительные свидетельства. Та женщина была топ-менеджером некоммерческой организации, помогающей людям с ограниченными возможностями. Все говорит о том, что она была счастливой и успешной, все ее любили.

– А у вашего Ника не было такого? У него что, это единственная в жизни мигрень?

– Мне об этом неизвестно. Подозрительные случаи, которые интересуют меня… в последние месяцы перед смертью эти люди жаловались на кратковременное головокружение. Или на странные, яркие сны. Или на заметную дрожь в губах и левой руке, проходившую примерно через неделю. Некоторые жаловались на горечь во рту, которая появлялась и исчезала. Признаки разные и в основном малосущественные. Но у Ника не было никаких необычных симптомов. Ноль, зеро, nada[4].

– Вы разговаривали с близкими?

– Да.

– И скольких уже опросили?

– Пока что двадцать два человека, включая вас. – Увидев выражение лица Гвин, Джейн сказала: – Да, я знаю, это навязчивая идея. Может быть, я занята дурацким делом.

– Ничего дурацкого здесь нет, милая. Иногда просто… трудно начать. И куда вы поедете дальше?

– Близ Сан-Диего живет один человек, с которым я хочу поговорить. – Она откинулась на спинку стула. – Но эта конференция в Вегасе меня заинтриговала. У вас ничего не осталось после нее – например, брошюры или, лучше всего, полной программы?

– Может быть, наверху, в кабинете Гордона, что-то есть. Пойду посмотрю. Еще кофе?

– Нет, спасибо. Я выпила много за завтраком. Что мне нужно – так это туалет.

– Дверь в коридоре. Идемте, я вам покажу.

Минуты две спустя, стоя в безупречно чистом – никакой паутины – туалете с раковиной и моя руки, Джейн посмотрела на себя в зеркало. И уже в который раз подумала о том, что, отправившись два месяца назад в этот крестовый поход, она совершила худшую ошибку в своей жизни.

Ей было что терять. И не только жизнь. Жизнь волновала ее меньше всего.

Усиливавшийся ветер урчал, спускаясь с крыши через туалетный вентилятор на второй этаж и затем на первый, словно тролль, переехавший из-под своего моста в дом с шикарным видом из окон.

Когда Джейн вышла из туалета, наверху раздался выстрел.

8

Джейн вытащила свой пистолет, схватила его обеими руками, нацелила в пол справа от себя. Ей не позволили взять в отпуск служебное оружие. Но этот она любила не меньше, а может, и больше: боевой пистолет «хеклер-кох» модели 23 для патронов калибра .45 АСР.

Она явно слышала выстрел. Сомнений не было. Ни до выстрела, ни после – никаких криков, никаких шагов.

Она знала: после Аризоны хвостов за ней не было. Если кто-то поджидал ее здесь, он расправился бы с ней, когда она сидела в кухне за столом – одна вдова напротив другой. Когда она расслабилась.

Может быть, убийца взял Гвин в заложники и выстрелил лишь раз, чтобы заманить Джейн на второй этаж. Это было лишено смысла, но большинство плохих ребят руководствовались эмоциями, логики и разума им не хватало.

Она подумала еще об одной возможности, но пока не хотела идти туда.

Если здесь есть черная лестница, то, скорее всего, на кухне. Правда, она не заметила никакой лестницы. Там были две закрытые двери. Одна, конечно, ведет в кладовку. Вторая, вероятно, – в гараж. Или в помещение для стирки. Значит, только парадная лестница.

Джейн не любила лестниц. Никуда не уклониться, ни вправо, ни влево. Нет возможности для отступления, потому что в этом случае ты подставляешь спину стрелку. Приняв решение, она сможет идти только наверх, и каждый из двух узких лестничных пролетов превратится в тир.

На площадке между пролетами она наклонилась и быстро обогнула стойку перил. Наверху не было никого. Сердце стучало, как барабан на параде. Не поддаваться страху. Она знала, что делать. Она делала это прежде. Один из ее инструкторов говорил, что это балет без трико и балетной пачки: надо только знать движения и понимать, когда именно их совершать, а в конце представления тебе, образно выражаясь, под ноги будут бросать цветы.

Последний пролет. Профессионал попытается снять ее в этом месте. Он будет целиться вниз, опустив ствол чуть ниже уровня глаз, а Джейн – вверх, так что пистолет окажется на ее линии прицеливания: шансов на точный выстрел у него будет больше.

Она уже наверху и все еще жива. Держит пистолет в обеих руках. Руки выставлены вперед. Остановиться и прислушаться. В коридоре наверху нет никого.

Остается только убедиться, есть ли кто в комнатах за дверями; сделать это не менее опасно, чем было на лестнице. Ее могут убить, как только она перешагнет порог, прямо здесь, в конце пути.

Гвин Лэмберт сидела в кресле в главной спальне, голова была откинута влево. Правая рука лежала на коленях, пистолет все еще был зажат в пальцах. Пуля вошла в правый висок, пробила мозг и вышла из левого, закидав ковер обломками костей, клочьями волос и кое-чем похуже.

9

Сцена не показалась Джейн постановочной. Настоящее самоубийство. Ни криков перед выстрелом, ни шагов, ни каких-либо звуков после события. Только движение и действие – и ужас, или облегчение, или сожаление в кратком промежутке между ними. Ящик прикроватной тумбочки открыт, – вероятно, там и лежало оружие для самозащиты.

Джейн знала Гвинет совсем недолго, чтобы проникнуться скорбью. Тем не менее ее охватила тупая, но глубокая печаль и резкая злость – злость оттого, что это не было ни заурядным убийством, ни следствием душевных переживаний или депрессии. Для женщины, овдовевшей всего две недели назад, Гвин хорошо справлялась с горем – испекла булочки, чтобы угостить родню и друзей, которые помогали ей пройти сквозь весь этот мрак. И потом, хотя Джейн почти не знала эту вдову военного, в одном она не сомневалась: Гвин не стала бы усугублять страдания другой скорбящей вдовы, сделав так, чтобы та первой обнаружила очередного самоубийцу.

Неожиданно запищало какое-то устройство. Джейн мгновенно отвернулась от тела и подняла пистолет. Никого. Звук доносился из соседней комнаты. Она осторожно подошла к открытой двери, но тут узнала звук: сигнал «Америкен телефон энд телеграф», предупреждающий клиента, что трубка снята с рычага уже давно. Она вошла в кабинет Гордона Лэмберта. На стенах висели фотографии молодого Гордона: вот он в полевой форме позирует вместе с братьями-морпехами в разных экзотических краях, вот он в парадном мундире, высокий и красивый, стоит рядом с президентом. Висел здесь и флаг в рамке, который поднимали в бою.

Трубка настольного телефона лежала на ковре, провод растянулся. Джейн достала из кармана жакета хлопчатобумажный носовой платок, который использовала только для стирания отпечатков пальцев, и с его помощью взяла трубку, думая о том, с кем могла говорить Гвин, перед тем как принять роковое решение. Она подняла трубку и нажала кнопку «повтор», но безрезультатно.

Гвин поднялась сюда якобы для того, чтобы найти брошюрку или программу с конференции «Что, если». Джейн подошла к столу и открыла ящик.



Зазвонил телефон. Она не удивилась. Определителя номера у аппарата не было. Джейн подняла трубку, но ничего не сказала. На другом конце провода находился такой же осторожный человек, как она. Это не было ложным звонком, связанным со сбоем системы, и, кроме того, звонивший явно не ошибся номером. В трубке слышалась музыка, старая американская песня, записанная еще до ее рождения: «A Horse with No Name»[5].

Она повесила трубку первой. Участки здесь были большими – вряд ли кто услышал бы одиночный выстрел. Но ее ждало неотложное дело.

10

Может быть, кто-то шел к дому. А может, у них был агент неподалеку. Но так или иначе, осторожность заставляла быть готовой к появлению враждебно настроенных посетителей. Времени обыскивать кабинет генерала уже не оставалось.

На первом этаже Джейн вытерла все, на чем могла оставить отпечатки, быстро вымыла и убрала кружки из-под кофе и ложки. Хотя ее никто не слышал, она старалась делать все как можно тише. С каждой неделей движения ее становились все бесшумнее, словно она вскоре собиралась превратиться в призрака и замолкнуть навсегда.

В туалете с раковиной ее внимание привлекло зеркало. Задача, которую она взяла на себя, выглядела настолько нереальной, а сделанные ею открытия – такими необычными, что иногда разумно было считать невозможное возможным. Следовало допустить, что в зеркале осталось ее изображение, способное послужить уликой.

Выходя из дома через переднюю дверь, она чувствовала себя чуть ли не ангелом смерти. Она пришла, женщина умерла, она ушла. Говорили, что когда-нибудь смерти не станет. Если так, значит и смерть может умереть.

Проходя мимо соседних зданий, она не видела ни души – никто не выглядывал в окна, не сидел на крыльце. Все дети разбежались по домам в преддверии грозы. Единственными звуками были голоса ветра, налетающего порывами, словно человечество изгнали, а созданные им строение оставили лишь для того, чтобы их разрушила стихия.

Джейн доехала до конца квартала, где можно было повернуть налево либо ехать прямо. Она проехала с полмили в том же направлении, затем свернула вправо и почти сразу же – влево, пока еще не зная точно, куда поедет, и поглядывая в зеркало заднего вида. Убедившись, что хвостов нет, она выбралась на федеральную автомагистраль и поехала на запад, к Сан-Диего.

Возможно, когда-нибудь вся планета окажется под непрерывным пристальным наблюдением и машины без транспондеров будут отслеживаться так же легко, как и те, что оборудованы этими устройствами по закону. В таком мире Джейн никогда не начала бы с поездки к Лэмбертам.

11

Однажды вечером – дело было в прошлом ноябре, за шесть дней до смерти Ника, – Джейн лежала в кровати, ждала, когда муж закончит чистить зубы, и смотрела по телевизору заинтересовавший ее репортаж, который теперь часто всплывал в памяти, словно намек: это, мол, имеет отношение к нынешним событиям.

Сюжет был посвящен созданию мозговых имплантатов с использованием светочувствительных протеинов и оптоволокна. Разработчики утверждали, что мы поддерживаем постоянный диалог со своим мозгом: наши чувства «записывают» информацию, а мозг «считывает» инструкции. Проводились эксперименты, в ходе которых мозговые имплантаты воспринимали инструкции от мозга и передавали их через точки обрыва внутренних связей, наступившего после инсульта или повреждений спинного мозга: человек с парализованными ногами приводил их в движение усилием мысли. Люди, прикованные к постели или даже лишенные дара речи вследствие нервно-мышечных заболеваний, с помощью имплантатов смогут продумывать свою часть разговора и слышать, как она произносится. Благодаря светочувствительным протеинам мысли будут преобразовываться в световые импульсы, обрабатываться специальной программой и озвучиваться через компьютер. В то время Джейн поражалась тому, с какой скоростью все меняется, и думала, что мир чудес уже близок.

Но теперь она оказалась в мире насилия и ужаса, к которому этот старый репортаж, казалось, не имел никакого отношения. И все же она мысленно возвращалась к нему, словно он был крайне важен.

Может быть, она запомнила эту историю не из-за ее содержания, а из-за слов, которые сказал Ник вскоре после этого. Он улегся в кровать, уставший после трудного дня, она тоже устала, ни у кого не осталось сил заниматься любовью, но было так хорошо лежать бок о бок, держаться за руки и разговаривать. Перед тем как уснуть, он поднес ее руку к губам и сказал: «Убаюкай меня». Эти слова звучали в самых сладких снах Джейн, когда они с Ником разговаривали в разнообразных причудливых ситуациях, и непременно – с огромной нежностью.

12

В баре «У Бенни», стоявшем на берегу, атака террористов близ Филадельфии занимала клиентов не меньше, чем Кубок Стэнли. Двадцать четыре часа, семь дней в неделю – спортивных передач в прямом эфире и в записи хватало, чтобы удовлетворить любого болельщика, но сейчас, во время ланча, два телевизора показывали кабельные новости, бегущая строка внизу сообщала о числе погибших и гневных заявлениях политиков, а не о прошлых победах и статистике выступлений игроков.

Бар, вообще-то, располагался не на берегу, а в двух кварталах от него, поодаль от шума прибоя, и вот уже полвека, если верить вывеске, был любимым местом жителей Сан-Диего, но, скорее всего, больше не принадлежал человеку по имени Бенни, если вообще когда-либо принадлежал ему. Среди клиентов преобладали представители среднего класса, численность которого в последнее десятилетие неуклонно сокращалась. Пока еще никто не выпил достаточно, чтобы разразиться эмоциями перед лицом этого ужаса, хотя Джейн почти физически ощущала гнев, страх и потребность в единении, которые привели всех в бар и усадили на табуреты и стулья.

Она устроилась в последней выгородке, которая была у́же остальных и вмещала всего двоих человек, а не четверых. В те времена, когда здесь заправлял Бенни, вместо столешницы из гранитных пластин явно была пластмассовая. Столы, дизайнерская ткань на подушках и табуретах, пол из разноцветных мраморных ромбиков – все это было претензией на процветание и высокий статус, так никогда и не достигнутый, но при этом выглядело настолько по-американски, что Джейн сочла интерьер вполне уместным.

Среди посетителей был колумнист из местной газеты, пришедший, чтобы съесть ланч и выпить одну-две пинты пива, хотя он и здесь не смог сдержать своих журналистских инстинктов. Джейн видела, как он прошел по длинному залу с блокнотом, ручкой и бутылкой «Хейнекена», раздавая визитки и беседуя с посетителями о последнем теракте.

Ему было около сорока, ухоженные волосы выглядели так, словно он тратил на них больше, чем посоветовал бы бухгалтер. Он гордился своей подтянутой задницей, которую джинсы облегали чуть больше, чем следовало. Еще он любил свои руки, и поэтому рукава рубашки были закатаны, несмотря на прохладный день.

Он подошел к Джейн как репортер и как мужчина, смерил ее оценивающим взглядом, который некоторым женщинам – не ей – показался бы оскорбительным. Он не вел себя по-хамски и никак не мог знать, что она вне игры. Джейн прекрасно знала, что мужчины замечают ее при любых обстоятельствах, и если она откажет ему в трехминутной беседе, вежливо или категорически, то просуществует в его памяти дольше и в виде более яркого образа.

Репортера звали Келси; она представилась как Мэри и пригласила его сесть за столик напротив нее.

– Ужасный день.

– Один из многих.

– У вас есть кто-нибудь в Филадельфии – семья, друзья?

– Нет, они мои сограждане, ничего больше.

– Да. И все равно больно.

– Так и должно быть.

– И что, по-вашему, мы должны с этим делать?

– Вы и я?

– Все мы.

– Понять, что это часть более крупной проблемы.

– И что это за проблема?

– Идеи не должны быть важнее людей.

Он вскинул брови:

– Интересно. Нельзя ли развить эту мысль?

Объясняя, Джейн переставила слова и убрала «не»:

– Люди должны быть важнее идей.

Репортер ждал продолжения, но вместо этого Джейн откусила предпоследний кусок от бургера. Тогда он сказал:

– Моя колонка не политическая, я пишу о том, что интересует людей. Но если бы вы хотели налепить на себя политический ярлык, что бы вы сказали?

– Отвратительно.

Он рассмеялся и записал что-то в блокноте.

– Вероятно, вы состоите в самой массовой политической партии. Откуда вы?

– Из Майами, – солгала она. – Знаете, чем вам следует поинтересоваться?

– Чем же?

– Ростом числа самоубийств.

– А есть рост?

– Проверьте.

Он не сводил с нее глаз, одновременно поднес бутылку к губам, закинул голову, делая глоток.

– Почему такая девушка, как вы, интересуется такой мрачной темой?

– Я социолог, – солгала она. – Вы когда-нибудь предполагали, что люди могут привыкнуть к такому дерьму, как филадельфийская атака?

Колонка журналиста была посвящена вопросам, интересующим широкую публику, но у него был глаз полицейского репортера, и он не просто смотрел на вещи, а снимал с них слой за слоем.

– Привыкнуть? Как это?

Джейн показала на ближайший телевизор:

– Вот эта история, которой они посвящают по минуте каждый час, вставляя между репортажами из Филадельфии.

Бывший губернатор Джорджии выстрелами из пистолета убил жену и человека, сделавшего большие вложения в его избирательную кампанию, а потом покончил с собой.

– Вы имеете в виду кошмар в Атланте, – сказал Келси, цитируя название статьи в одном из таблоидов, которое намертво приклеилось к этой истории. – Ужасный случай.

– Вчера это было бы заметным событием. Но оно произошло в один день с филадельфийским терактом, и на следующей неделе все уже забыли о нем.

Журналист, похоже, не уловил намека:

– Говорят, что у его жены был роман с этим богачом-спонсором.

Джейн доела бургер и вытерла руки о салфетку.

– Вот одна из главных загадок нашего времени.

– В чем она состоит?

– Мы все время слышим «Говорят, что…». Кто говорит, черт возьми?

Он улыбнулся и показал на ее пустую бутылку:

– Позвольте купить вам «Дос Экис»?

– Спасибо, но больше одной не пью. Вы знаете, что число убийств тоже растет?

– Да, конечно, мы об этом писали.

Появилась официантка, и Джейн попросила счет. Встав и склонившись через стол к Келси, она прошептала:

– Можно поспорить о следующих цифрах.

Он принял ее непринужденную манеру за своего рода приглашение, тоже склонился к ней и проговорил:

– Расскажите мне об этом.

– Убийства-самоубийства. Случай с губернатором, возможно, указывает на определенную тенденцию. На следующую фазу, так сказать.

– Следующую фазу – чего?

До этого момента она говорила искренне, а теперь невозмутимо принялась фантазировать, чтобы отделаться от него.

– Того, что началось в Розуэлле.

Он был достаточно опытным журналистом: улыбка не замерла на губах, глаза не остекленели.

– Розуэлл, что в Нью-Мексико?

– Да, там они высадились в первый раз. Вы ведь не из тех, кто отрицает существование НЛО?

– Ничуть, – ответил он. – Вселенная бесконечна. Ни один мыслящий человек не может считать, что мы в ней одни.

Но к тому времени, когда принесли счет, выяснилось, что Келси не заглотил наживку. Она спросила, верит ли он в возможность похищения людей инопланетянами; репортер поблагодарил Джейн – или Мэри из Майами – за то, что она поделилась своими соображениями, и обратился к следующему посетителю.

Расплатившись наличными и протиснувшись сквозь толпу пришедших на ланч, она оглянулась – быть может, интуитивно – и увидела, что колумнист смотрит на нее. Затем он отвел взгляд и поднес к уху телефон.

Это был случайный человек на пути Джейн, от которого она очень умно отделалась, просто человек, которому все еще нравилось то, что он видел вокруг. Телефон был совпадением, никак не связанным с Джейн.

И тем не менее, выйдя на улицу, она ускорила шаг.

13

Чайки, словно белые воздушные змеи на фоне вулканически-темных клиньев надвигающейся грозы, взмывали вверх, а потом пикировали, чтобы оказаться в безопасности – на карнизах зданий, среди ветвей финиковых пальм.

Джейн могла бы воспользоваться парковкой у ресторана, но оставила «форд» в двух кварталах от здания, у паркомата за углом.

Она подошла к автомобилю с дальней стороны улицы, так, словно он нисколько ее не интересовал, а сама все время обозревала окрестности – не наблюдает ли кто за машиной? Уже не в первый раз Джейн говорила себе, что именно так идут по жизни законченные параноики, но все еще верила в свое здравомыслие. Не заметив никакого наблюдения, она тем не менее прошла один квартал после того, как поравнялась с «фордом», и лишь тогда пересекла улицу и приблизилась к машине сзади.

Репортер поблагодарил ее за то, что она поделилась с ним своими соображениями; Джейн и в самом деле всегда была готова делиться с другими, в том смысле, что не скрывала от них своих чувств, надежд, намерений и убеждений. Поэтому с каждым днем ей было все труднее оставаться в самоизоляции. Поскольку дружба требовала открытости, пришлось отказаться от встречи со старыми друзьями и пока не завязывать новых знакомств. Поделившись своими мыслями и чувствами, Джейн могла навлечь гибель на себя или своего собеседника.

Когда Джейн продала дом, перевела все сбережения в наличность и положила деньги в места, где их было нелегко найти, она полагала, что «продолжительность» может составить шесть месяцев. Теперь, когда прошло два месяца и позади остались почти три тысячи миль, она утратила обманчивую уверенность в том, что может назвать, хотя бы приблизительно, срок окончания своей миссии.

Она отъехала от тротуара и влилась в поток машин. Почти все легковушки, внедорожники, грузовики и автобусы непрерывно посылали сигналы о своем местонахождении в интересах коммерческих собирателей данных, полиции и всех, кому принадлежит будущее.

14

Новая Центральная библиотека Сан-Диего – выглядевшая, в зависимости от ваших пристрастий, символом триумфа постмодернизма либо жалким эклектическим сооружением – располагала помещениями площадью почти в полмиллиона квадратных футов на девяти этажах, что было слишком много для целей Джейн. Все они находились под пристальным приглядом видеокамер – трудно выйти незамеченной, если идешь быстро, и незаметно войти в чрезвычайной ситуации. Она отправилась на поиски более старой части библиотеки.

Несколько недель назад она избавилась от своего ноутбука. Компьютеры позволяли определять местонахождение с такой же точностью, как и автомобильные навигаторы. Но и теперь, занимаясь поисками в Интернете, она предпочитала не задерживаться в одном месте.

Старое здание было построено в испанском колониальном стиле: неоригинальная, но честная архитектура, черепичная крыша, бледно-желтые оштукатуренные стены, окна с бронзовыми рамами и средниками. Цветущие банановые пальмы загребали воздух большими, похожими на весла ветками, словно пытались переправить здание в более безмятежные времена. С другой стороны автостоянки простирался парк с петляющими тропинками, зоной для пикников и детскими площадками. Джейн по привычке проехала мимо библиотеки, поставила машину в полутора кварталах от нее, на боковой улице, вытащила из сумочки небольшой блокнот, авторучку и кошелек, затолкала сумочку под сиденье, вышла и заперла двери.

В библиотеке было больше книжных стеллажей, чем компьютеров. Она выбрала вторую машину – за первой сидел неприветливый с виду обитатель улицы, а значит, остальные посетители вряд ли стали бы занимать компьютеры в этом секторе.

Темные волосы, торчащие в разные стороны, точно прутья ведьминской метлы, ощетинившаяся борода уличного пророка с белой полосой, словно удар молнии сделал ее жесткой и кое-где обесцветил, туфли со шнурками, камуфляжные брюки, зеленая фланелевая рубашка, нейлоновая куртка-пуховка, – этот нескладный человек явно сумел обойти библиотечную блокировку запрещенных сайтов и теперь смотрел порноролики, выключив звук.

Он едва удостоил Джейн взглядом. При этом он не гладил себя – сидел, положив руки на стол, и вглядывался в экран со скучающим и, похоже, удивленным видом. Есть наркотики типа экстази, которые при длительном приеме в большом количестве блокируют выработку естественных эндорфинов, и без поступления химических веществ человек перестает испытывать восторг, радость или умиротворения. Возможно, именно в таком состоянии и находился этот уличный житель: на его обожженном солнцем морщинистом лице отсутствовало какое-либо выражение и он, словно истукан, смотрел в монитор, не двигаясь и явно не понимая, что там происходит.

Джейн нашла сайт Института Гернсбека, который, среди прочего, организовывал ежегодную конференцию «Что, если». Заявленная цель состояла в том, чтобы «пробудить воображение лидеров бизнеса, науки, администрации и искусства в целях поощрения содержательных размышлений, направленных на поиски неординарных решений важных проблем, стоящих перед человечеством».

Творящие добро. Для людей с недобрыми намерениями нет лучшего прикрытия, чем некоммерческая организация, призванная улучшить условия существования человека. Возможно, большинство сотрудников института в самом деле стремились к добру и творили его, но это не означало, что они понимают скрытые намерения основателей или свою главную задачу.

Джейн занесла в блокнот те сведения, которые, по всей видимости, были в наибольшей степени связаны с ее расследованием. Она использовала буквенно-цифровой шифр собственного изобретения, и прочесть записи не мог никто, кроме нее. Теперь в блокноте были зашифрованные имена служащих и девяти членов совета директоров института. И только одно – Дэвид Джеймс Майкл – показалось ей знакомым.

Дэвид Джеймс Майкл. Человек с тремя именами. Где-то он всплывал среди этого хаоса имен, дат и мест. Позже она просмотрит свои записи и найдет его.

Бездомный перешел от порносайтов к роликам с собаками на «Ютубе». Звук оставался выключенным. Его руки покоились по бокам от клавиатуры, траченное временем лицо было лишено всякого выражения – как часы.

Джейн вышла из Интернета, сунула в карман блокнот и ручку, встала, подошла к бездомному и положила две двадцатидолларовые бумажки на стол, рядом с компьютером.

– Спасибо за службу стране.

Он посмотрел на нее так, будто с ним заговорили на незнакомом ему языке. Серые глаза были не воспаленными или мутными от алкоголя, а ясными и внимательными.

В ответ на его молчание Джейн указала на татуировку на тыльной стороне его правой руки: в синем наконечнике копья поднятый золотой меч, пересеченный тремя золотыми молниями, – знак Десантных войск специального назначения с буквами «ДДТ» под ним.

– Думаю, вам было нелегко.

Кивнув в сторону банкнот, он сказал:

– Есть те, кому они нужнее.

Голос звучал по-медвежьему, явно из-за воспаления горла.

– Но я не знаю их, – сказала Джейн. – Буду благодарна, если вы передадите деньги вместо меня.

– Это я могу. – Он не взял денег и снова стал смотреть ролики с собаками. – Рядом есть бесплатная кухня, там всегда рады пожертвованиям.

Джейн не знала, правильно ли она поступила, но это было единственное, что она могла сделать.

Покидая нишу, где стояли компьютеры, Джейн оглянулась. Мужчина не смотрел на нее.

15

Гроза еще не началась. Небо над Сан-Диего тяжело нависало в предвечерних сумерках, словно дождь и гром, зародившись над далеким Алайном и так и не став реальностью, в последние несколько часов переместились к городу, чтобы присоединиться к надвигающемуся потопу. Порой вода и история движутся слишком медленно для того, кто спешит узнать, что будет дальше.

Пройдя по петляющей тропинке в парке рядом с библиотекой, Джейн увидела впереди фонтан в середине зеркального пруда, подошла к нему и села на одну из скамеек. Множество тонких струек взмывало вверх, насыщая воздух серебряными каплями.

В этот час народа почти не было – Джейн видела человек шесть-семь. Двое выгуливали собак, торопясь сильнее, чем делали бы это под более доброжелательным небом.

Джейн вытащила блокнот из внутреннего кармана спортивной куртки, открыла страничку с постоянно растущим списком имен и нашла предыдущее упоминание о Дэвиде Джеймсе Майкле. Как она только что выяснила, этот человек заседал в совете директоров Института Гернсбека – организации, устраивавшей конференции «Что, если», куда допускались только специально приглашенные участники. Среди них были Гордон и Гвин Лэмберт, покончившие с собой.

Первая запись о Майкле отсылала к самоубийству Т. Куинна Юбанкса в Трэверс-Сити, штат Мичиган. Юбанкс, унаследовавший хорошее состояние и сам добившийся многого, заседал в советах директоров трех благотворительных фондов, включая Фонд сеянцев, где одним из директоров был Дэвид Джеймс Майкл.

Стало ясно, в каком направлении нужно продолжать поиски. Ясно в той мере, в какой было ясно все остальное.

Но сначала следовало позвонить в Чикаго.

У Джейн всегда был при себе анонимный телефон с предоплаченными минутами. Насколько она знала, отследить такие устройства было невозможно. Вероятно, эти дешевые модели испускали идентифицируемые сигналы, но Джейн всегда покупала их за наличку, а для активации документов не требовалось.

Ее обогнала стайка девочек в школьной форме, откликнувшихся на призыв женщины в современном монашеском одеянии – видимо, та решила, что гроза может начаться в любой момент.

Воздух застыл в неподвижности. Массы холодного и теплого воздуха надвигались друг на друга, как тектонические плиты, столкновение их грозило резкими порывами ветра и проливным дождем через минуту или две после этого. Полагаясь на свою интуицию относительно атмосферных явлений (и не желая пользоваться телефоном в машине, где можно легко попасть в ловушку, если она ошибалась насчет безопасности анонимных устройств), Джейн извлекла трубку из внутреннего кармана куртки и набрала номер прямой линии Сидни Рута.

Жена Сидни, Эйлин, о которой упоминала Гвинет Лэмберт, держала адвокатскую контору и занималась правовой защитой людей с ограниченными возможностями. Эйлин Рут. Первый и последний приступ мигрени у Эйлин случился, когда она уехала на какой-то семинар, а три недели спустя она повесилась в гараже семейного дома. Как и муж Джейн, жена Сидни оставила записку, еще более обескураживающую и загадочную, чем письмо Ника: «Милый Сейсо говорит, что он был одинок все эти годы, почему он больше не нужен Лини, ведь он всегда был рядом с ней, жил ради нее, и теперь я должна быть рядом с ним».

Ни Сидни, ни трое детей Сидни и Эйлин (Лини) – всем им уже перевалило за двадцать – не знали человека по имени Сейсо.

Джейн ездила в Чикаго и встречалась с Сидни Рутом вскоре после того, как получила отпуск в ФБР, в самом начале своего неофициального расследования, еще до того, как обнаружила, что эти поиски породили таинственный заговор против нее, неуловимый, точно союз призраков. Тогда она действовала под своим настоящим именем; пришлось воспользоваться им и сейчас. После третьего звонка Сидни снял трубку. Он был архитектором, одним из пяти совладельцев крупной компании.

– Да-да, я пытался дозвониться до вас несколько дней назад, – сказал он, – но номер, который вы мне дали, не обслуживается.

– Я переехала, произошло много изменений, – сказала она, не став объяснять ничего больше. – Но загадка никуда не делась, она все еще ждет раскрытия, и я надеюсь, что вы уделите мне несколько минут.

– Конечно. Только закрою дверь своего кабинета. – Он перевел звонок в режим ожидания и вернулся несколько секунд спустя. – Итак, что я могу для вас сделать?

– Я знаю, что некоммерческих компаний множество и в этих кругах по большей части вращалась ваша жена, а не вы. Не говорила ли она о такой организации, как Институт Гернсбека?

Сидни задумался на секунду, потом ответил:

– Это название ничего мне не говорит.

– А «Фонд сеянцев»?

– Тоже.

– А теперь несколько имен. Дэвид Джеймс Майкл?

– Мм… Извините, нет.

– Куинн Юбанкс?

– У меня всегда было неважно с именами.

– Семинар в Бостоне, где у Эйлин случилась мигрень, – вы говорили, что это мероприятие было организовано Гарвардским университетом?

– Да, эту информацию можно найти.

– Я нашла. Но меня интересует, не посещала ли она других конференций незадолго до этой или вскоре после нее.

– Эйлин целиком отдавалась работе. У нее был напряженный график. Ничего не припоминаю, но могу поискать сведения для вас.

– Буду вам благодарна, Сидни. Что, если я позвоню в это же время завтра?

– Вы и в самом деле считаете, что проблема не исчезла?

– Не забывайте о статистике самоубийств.

– Я помню. Но я уже говорил: посмотрите, сколько в мире безумия, насилия, ненависти, посмотрите на экономические кризисы, и вам не понадобится других объяснений того, почему люди все чаще впадают в депрессию.

– Вот только Эйлин не впадала в депрессию.

– Да, не впадала. Но…

– И Ник тоже не впадал.

– В депрессию она не впадала, – сказал Сидни, – и поэтому я пытался дозвониться до вас на днях. Вы помните ее записку?

Джейн процитировала начало по памяти:

– «Милый Сейсо говорит, что он был одинок все эти годы…»

– Поначалу мы почти никому об этом не говорили, – сказал Сидни, – потому что… записка такая странная, совсем не в духе Эйлин. Мы не хотели, чтобы люди думали о ней как о… психически нездоровой – пожалуй, так. Недавно ее тетушка, единственная из оставшихся в живых, разгадала эту загадку. Ну, вроде как разгадала. Когда Эйлин было четыре или пять, она дружила с неким воображаемым другом по имени Сейсо. Разговаривала с ним, сочиняла про него истории. А потом, как это обычно случается, забыла о нем. Кто знает, почему в конце жизни она вернулась ко всему этому?

Джейн пробрала дрожь при мысли о том, что давно забытый воображаемый друг просит пятидесятилетнюю женщину умереть и таким образом оказаться рядом с ним. Правда, она не смогла бы объяснить причину своего страха.

– Как вы поживаете? – спросил Сидни.

– Нормально. Сплю плохо.

– И я тоже. Иногда просыпаюсь от собственного храпа и извиняюсь перед ней за шум. Ну, то есть извиняюсь вслух. Забываю, что ее больше нет.

– Я много езжу, останавливаюсь в мотелях, – сказала Джейн, – и не могу спать в двуспальных кроватях. Ник был крупным мужчиной. Поэтому мне нужны огромные кровати, иначе я как бы соглашаюсь с тем, что он ушел. И поэтому я вообще не сплю.

– Вы все еще в отпуске?

– Да.

– Советую снова взяться за работу, настоящую работу, и не гнаться за непонятными призраками.

– Может, я так и сделаю, – солгала Джейн.

– Не хочу показаться занудой, но мне работа помогла.

– Может, я так и сделаю, – солгала она еще раз.

– Оставьте мне свой новый телефон. Позвоню, когда выясню, на каких еще конференциях бывала Эйлин в то время.

– Я вам позвоню завтра, – сказала она. – Спасибо, Сидни. Вы красавчик.

Она закончила разговор, огляделась и увидела, что в парке, кроме нее, не осталось ни души. Насколько хватало глаз, все лужайки и тропинки были пусты. Ни самодовольных голубей, ни вертлявых белок.

Если бы Джейн не знала, где находится и какой сейчас день и год, то вполне могла бы допустить, что попала в Арктику.

По улицам, примыкавшим к парку с севера и юга, постоянно проезжали машины: ворчали двигатели, визжали покрышки, слышалось шипение пневматических тормозов, время от времени раздавался гудок или дребезжала крышка канализационного люка. Не успела Джейн отойти от фонтанных струй, как звук уличного движения показался ей странно приглушенным, словно парк накрыло герметичным двойным стеклом.

Воздух под давлением оставался спокойным, небо заполнили темные, как сталь, горы, которые грозили пролиться дождем; город ждал, окна зданий были освещены, хотя обычно в этот час сверкали под лучами солнца, водители включили фары, машины скользили в искусственном мраке, словно подводные лодки, уносимые морскими течениями.

Отойдя от фонтана всего на несколько шагов, Джейн услышала жужжание, словно рядом находилось осиное гнездо. Поначалу звук доносился будто бы сверху, потом – сзади, но когда она описала круг и снова встала лицом к пальмовым зарослям, к которым направлялась раньше, то увидела источник шума в воздухе, футах в двадцати от себя. Это был дрон.

16

Квадрокоптер – последнее слово техники, гражданская модель, значительно уступавшая по размерам любой из военных, – напоминал миниатюрный аппарат для посадки на Луну, скрещенный с насекомым. Он походил на «Ди-джи ай инспайр 1 про», хотя был побольше и тянул тысяч на семь долларов. Риелторские компании снимали с помощью таких беспилотников недвижимость, выставленную на продажу, другие фирмы также применяли их все чаще и чаще. Еще ими пользовались состоятельные люди с самыми разными увлечениями – от бескорыстных любителей техники до далеких потомков Любопытного Тома[6].

Дрон парил в воздухе на высоте от восьми до десяти футов, под каскадом ветвей финиковых пальм, – воплощение ужасного механического божества, явленного в тысячах фильмов и романов: угроза легче воздуха с ударом таким же сильным, как у кувалды. У Джейн мороз пошел по коже. Этот аппарат нарушал все правила пользования гражданскими дронами – по крайней мере, в той степени, в какой она была с ними знакома.

Нет, присутствие здесь дрона не было случайным. Камера на трехосевом подвесе смотрела прямо на Джейн.

Она выдала свое местонахождение. Сейчас не имело значения, какая ошибка была допущена, – об этом она подумает потом.

Если резервный аккумулятор позволял дрону находиться в воздухе вдвое дольше, чем «Инспайру 1 про», значит его полетное время составляло от получаса до сорока минут. Получается, аппарат запустили в воздух неподалеку отсюда, скорее всего, из фургона, служившего для наблюдения за Джейн.

Оператор дрона будет следить за ней, пока не прибудут агенты, в нужном количестве, и не арестуют ее. Но возможно, эти люди не принадлежали к законным силовым структурам, и тогда агентов не будет, они просто… захватят ее. Они ее преследовали. Вездесущие, почти мистические «они». Но Джейн понятия не имела, кто такие «они».

В любом случае они уже были рядом.

Парк все еще выглядел пустым. Это будет продолжаться недолго.

Джейн не стала бросаться наутек, а, напротив, двинулась к дрону и тут заметила то, что заставило ее приглядеться внимательнее. Проявленная решимость позволила ей обнаружить – раньше, чем если бы она вела себя иначе, – что квадрокоптер был не гражданским и притом основательно переделанным. Может быть, предгрозовая темнота и тени среди пальм ввели ее в заблуждение (хотя она знала, что это не так), а может быть, паранойя заставила ее принять невинную деталь за глушитель на узком отверстии ствола – но она знала, что паранойя не имеет к этому никакого отношения.

Дрон был оснащен оружием.

Когда аппарат направился к ней, она нырнула в сторону и укрылась за плотным стволом пальмы. Если бы она сразу же развернулась и побежала, то уже получила бы пулю в спину.

В это короткое, отчаянное мгновение, находясь в укрытии, она вытащила из наплечной кобуры свой «хеклер-кох».

Мысли метались, мозг пытался оценить масштаб угрозы. Проблемы с весом ограничивали возможности переоборудования гражданского дрона в боевую систему с магазином большой емкости. Без вооружения средний дрон – с камерой и аккумулятором – весил около восьми фунтов. Оружие и боеприпасы отрицательно влияли на устойчивость и сокращали полетное время. Значит, на нем малокалиберный ствол, а запас патронов невелик. И вряд ли стрельба окажется точной.

Конечно, и одного попадания будет достаточно.

Джейн предполагала, что убийца с пультом дистанционного управления появится слева. Потом она услышала, как он огибает массивную старую пальму справа от нее.

Она отошла в сторону, так что камера не успела ее засечь. Стоя спиной к стволу огромной пальмы, диаметром в три фута, она постоянно меняла свое положение, глядя на приближающийся дрон.

Спусковой механизм не такой, как у обычного стрелкового оружия. Ни рукоятки, ни стандартного магазина. Только основное. Калибр .22. Что-то вроде миниатюрной ленточной подачи и, скажем, четыре патрона.

У нее имелось преимущество – наличие слуха. Дрон снабдили глазом, но не ухом. Дистанционный оператор, по существу, был глухим. Но разрывные пули с полой оболочкой, пусть даже калибра .22, вполне могли убить человека на небольшом расстоянии.

Она перестала прятаться, отошла от дерева, быстро обогнула его и стала смело приближаться к дрону.

Сектор обзора оператора равнялся приблизительно семидесяти градусам. Должно быть, он почувствовал угрозу в слепой зоне. Жужжа, как рассерженный шмель, дрон вдруг начал разворачиваться, паря на месте.

Держа пистолет обеими руками, Джейн выпустила три, четыре, пять пуль с близкого расстояния, и каждый раз грохот выстрела, словно бильярдный шар, отскакивал от всех пальмовых стволов. В дьявольскую машинку с шасси и пропеллерами, с узким фюзеляжем, с камерой на карданном подвесе было не так-то легко попасть, и Джейн предпочла бы пистолету дробовик. В то же время этот дедушка Терминатора не имел брони и вообще не мог противостоять огню. Неизвестно, сколько пуль попало в дрон, одна или пять, но от него отлетели какие-то детали, он описал круг, ударился о пальму и рухнул на траву. Аппарат стоимостью в несколько тысяч долларов превратился в грошовую кучу мусора.

Джейн не знала, что есть и второй дрон, но затем увидела, как он быстро приближается со стороны фонтана.

17

Два дрона, фургон, из которого их запускали, – вскоре откуда-нибудь должны были появиться четверо или больше пеших бойцов. У них были все необходимые средства, и они хотели заполучить Джейн – возможно, сильнее, чем она полагала.

Она повернулась, чтобы убежать от второго беспилотника, но прямо перед ней оказалась громадная финиковая пальма. Прежде чем Джейн успела обогнуть дерево, целый колчан тонких стальных иголок вонзился в ствол, образовав вертикальную линию в нескольких дюймах от нее.

Такие вещи нужно знать. Дрон весом в восемь или десять фунтов не выдержит отдачу даже ствола калибра .22. Его оснастили пневматическим оружием с низкой отдачей. Снаряды, строго говоря, не были дротиками, так как не имели стабилизаторов, – что-то вроде миниатюрных арбалетных стрел. Яд? Транквилизатор? Вероятно, второе. Им нужно было ее допросить, и поэтому для самой Джейн яд выглядел предпочтительнее.

Невидимая с улицы Джейн петляла среди пальм, машина жужжала, преследуя ее, птицы вылетали из-под каскадов пальмовых ветвей, кричали, верещали, недовольные тем, что их выгнали наружу в преддверии грозы. Из-за больших крон пальмы стояли дальше друг от друга, чем хотелось бы Джейн, и ей приходилось слишком долго оставаться на открытом пространстве. Она петляла и пригибалась, надеясь избежать попадания, но в отчаянных поисках укрытия понимала, что у нее нет вариантов – только безумное бегство. В безветренную погоду дрон, вероятно, развивал около двадцати метров в секунду, летя гораздо быстрее, чем бежала Джейн. Долго убегать она не смогла бы, как и повторить сработавший однажды трюк с огибанием дерева: дрон мог быть безмозглым, но тот, кто управлял им, – нет.

Пистолетные выстрелы привлекли бы внимание полиции, но это не обязательно пошло бы на пользу Джейн. С тех пор как все началось, два месяца назад, она успела понять, что не все полицейские на стороне добра, что в нынешнее опасное время, когда тени отбрасывают собственные тени, когда темноту нередко принимают за свет, справедливость и несправедливость имеют одно лицо.

Огибая одно дерево за другим в беге с препятствиями, соревновании, которое она неминуемо проиграла бы, в этом странном, словно сон, выяснении отношений среди финиковых пальм, без всякой надежды восстать из мертвых наподобие феникса, Джейн вдруг почувствовала, как ее подергивают за правый рукав. Огибая очередную пальму, она увидела три тоненькие иголочки, пронзившие спортивную куртку в месте изгиба материи, – до тела оставалась какая-нибудь доля дюйма.

В ранних сумерках этого закутанного в саван дня неожиданно вспыхнул апокалиптический свет, сверкнув над парком так, словно он намеревался воспламенить все, к чему прикасался, и заявить о скором превращении мира в пепел и прах, отчего все тени либо запрыгнули в отбрасывавшие их предметы, либо покатились по лужайкам и дорожкам, как изгнанные духи в поисках нового пристанища. Джейн поняла, что небеса швырнули молнию, ударившую поблизости, лишь через секунду после вспышки, когда гром сотряс землю с такой силой, что земля содрогнулась под ее ногами во время бега.

В Куантико она, среди прочего, усвоила: надо жить, используя то, чему ее научили, делать то, что было проверено тысячу раз тысячами агентов, но при этом понимать, в какой момент соблюдение инструкции может вылиться в надгробные речи и посмертные награды, и тогда довериться интуиции, лучшему из всех учителей. После ослепительной вспышки мир снова накрыла волна тьмы – в ответ на призыв грома. Когда день окутал Джейн мраком, она упала и перекатилась на спину, уязвимая, как жертва на ацтекском алтаре, а летучий жрец между тем приближался к ней, требуя жертвенной крови. Дрон вращал ствол на шарнире, пытаясь прицелиться в полете, и Джейн, подняв пистолет, выпустила все оставшиеся пять пуль.

Стальной взблеск осветил ее лицо, прошил землю – аппарат выстрелил, но прицел оказался неточным. От попадания дрон задрожал, стал подниматься и разворачиваться, словно собирался набрать высоту для отступления. Но вместо этого он потерял один из своих несущих винтов, пошел вниз, развернулся, наклонившись и закачавшись, затем ускорился и, летя под углом к просвету между деревьями, столкнулся со стволом пальмы на скорости около десяти метров в секунду, после чего развалился, словно брошенное о стену яйцо.

Джейн стояла, но при этом не помнила, как поднялась с земли. Она вытащила пустой магазин, сунула его в карман, вставила новый, с десятью патронами, закрепила пистолет в кобуре и побежала.

18

Выскочив из пальмовой рощи на открытое пространство близ фонтана, Джейн наконец увидела их. Двое спешили навстречу ей с библиотечной парковки, еще трое бежали рысцой с улицы, окаймлявшей парк с севера. Все они были без формы, но по их внешнему виду можно было уверенно заключить, что это не простые граждане, незнакомые с физическими упражнениями.

«Форд-эскейп» стоял у паркомата в одном квартале к югу от парка, но Джейн не хотела вести преследователей к машине, о существовании которой они, возможно, еще не знали. Она устремилась на восток, к самой протяженной части зеленой зоны, радуясь тому, что воздерживалась от углеводной пищи, каждое утро делала зарядку и регулярно бегала.

Даже на расстоянии она чувствовала, что эти пятеро хорошо подготовлены и могли бы играть на позициях защитников в Национальной футбольной лиге: здоровенные ребята, мощные мускулы, серьезный запас энергии. Но Джейн весила сто пятнадцать футов, а каждый из преследователей был раза в два крупнее; лишний вес требовал и дополнительной энергии для перемещения. Она была стройной и легкой, а ее мотивация – выживание – работала гораздо эффективнее всего, что могло двигать ими.

Она не оглядывалась, чтобы не замедлять хода. Ее либо поймают, либо нет, а гонки чаще выигрывает преследуемый, который верит в свою выносливость.

Вторая молния, более яркая, чем первая, прорезала небо и ударила в самое высокое дерево поблизости от Джейн – каменный дуб; полетел град щепок и раскаленных кусочков коры. От главного ствола откололся здоровенный кусок с ветками причудливой формы: фантастическая антенна, принимающая сигналы из бесчисленных миров. Хотя обрушившаяся масса не задела ее, Джейн подняла руку, защищая глаза от шрапнели поломанных ветвей, прутиков и хрустящих овальных листьев коричневого цвета, охваченных огнем и роящихся, как множество зловредных жуков.

Когда последние обломки упали у нее за спиной и звук грома замер, прокатившись по городу, – Джейн уже была в восточном конце парка, – темное небо вдруг посветлело, став серовато-голубым, и разразилось ливнем. Плоские капли, шипя, продирались сквозь листву и траву, стучали по дорожкам, выбивали дробь на металлических крышках мусорных бачков, принося с собой слабый хлористый запах озона – разновидности кислорода, возникающей под воздействием молнии.

В потоки серебристого дождя внезапно вплелись красноватые нити тормозных огней – водители, нажав на педали, прореагировали на резкое падение видимости. Джейн, не колеблясь, спрыгнула с дорожки на проезжую часть, на асфальт, сверкавший под ногами, врезалась в поток машин между двумя перекрестками, вызвав блеяние гудков и визг тормозов. Перед ней мелькнули несколько испуганных и сердитых лиц позади неистово работавших дворников, которые не успевали сметать воду с лобовых стекол.

Добравшись в целости и сохранности до противоположной дорожки, она свернула к югу и побежала со всех ног, огибая прохожих, которые, вероятно, раздражались, но не удивлялись при виде молодой женщины без зонта, торопившейся спрятаться под крышей. На углу она повернула, устремилась к северу, пробежала полквартала и оказалась в переулке, а после него – в узком служебном проходе между зданиями, предназначенном только для пешеходов.

На половине длины прохода Джейн наконец рискнула оглянуться. Ни одного из пяти громил она не увидела, но при этом знала, что не смогла отделаться от всех. Они были где-то поблизости и в любой момент могли оказаться у нее на пути.

Она остановилась только для того, чтобы просунуть анонимный телефон сквозь решетку ливневки. Даже барабанная дробь дождя не заглушила звук, когда мобильник плюхнулся в черную воду. Потом она снова побежала.

19

Из узкого прохода она выскочила на улицу в середине квартала и уже собиралась пересечь ее, когда вдруг увидела ярдах в пятидесяти-шестидесяти от себя, на противоположной стороне, крупного мужчину в темной одежде; такой же промокший, как и Джейн, он стоял, не обращая внимания на спешащих пешеходов. Это мог быть кто угодно, некто, ждущий кого-то, но интуиция заставила Джейн отступить назад, в проход, из которого она появилась несколькими секундами ранее.

Перед тем как исчезнуть в проходе, она поняла, что человек увидел ее. Он поднял голову и напрягся, как замирает на мгновение охотничья собака, уловив запах добычи.

Она вернулась в узкий проход и побежала, моргая из-за воды в глазах; ее тревожило собственное тяжелое дыхание. Горло горело и саднило. Сердце колотилось. Слабая кислота обжигала заднюю стенку горла.

Это просто безумие – охотиться на женщину при свете дня в многолюдном городе. Это безумие, это невероятно, но невероятно и то, что Ник покончил с собой с помощью своего боевого ножа, что Эйлин Рут повесилась в гараже, что джихадисты направили самолет на переполненную автомагистраль.

Она свернула в переулок, по которому пронеслась недавно, прекрасно понимая, что не успеет добежать ни до одного, ни до другого конца квартала, прежде чем появится преследователь. Тут она увидела пикап, припаркованный на задворках ресторана, с логотипом пекарни на кузове. Доставка хлеба, или кондитерских изделий, или того и другого. На водителе был желтый дождевик. Установив четыре больших влагонепроницаемых контейнера на тележку, он покатил ее в кладовку, а может, на кухню.

Джейн метнулась к водительской двери, заглянула в кабину сквозь запотевшее стекло, увидела, что внутри никого нет, и поспешила к задней двери, но потом решила, что грузовой отсек будет не лучшим выбором, – водитель оставил одну из дверей открытой, вероятно не закончив разгрузку. Тогда она обогнула машину, села на пассажирское сиденье, закрыла дверь и забилась как могла в нишу для ног, стараясь, чтобы голова не была видна снаружи.

Дождь стучал в лобовое стекло, боковые окна частично запотели. Свет в кабине не горел, на щитке не светилась ни одна лампочка. Надо полагать, ее не увидят, пока она будет сидеть здесь, внизу, – если только преследователь не заглянет внутрь машины. Но по всей видимости, тот решит, что она пробралась в одну из дверей, выходящих в переулок, и, скорее всего, оказалась в ресторане.

Она старалась дышать как можно ровнее, и тут снаружи донеслись звуки. Трудно было понять, что там происходит, – мешал стук дождя. Потом отчетливо затрещал чей-то голос в рации, но слов разобрать не удалось.

Человек с рацией стоял близко, очень близко. Вероятно, рядом с пикапом. Его голос звучал низко и приглушенно, но вполне различимо:

– В полуквартале к востоку от твоей позиции. За какой-то забегаловкой. Ресторан «Доннатина».

Раздался ответный треск, и опять Джейн ничего не разобрала.

– Хорошо, – сказал человек. – Вы двое – на передней линии. Обыщите забегаловку, включая туалеты, и приведите ее ко мне.

Голос стал тише: человек отошел от машины к заднему входу в «Доннатину».

Джейн хотела вытащить пистолет, но она полулежала, скорчившись, в нише для ног: спина вклинилась между сиденьем и пассажирской дверью, лицо было обращено к рулевому колесу. И если бы пришлось стрелять, выстрел вряд ли попал бы в цель.

И потом, они не дали бы ей выстрелить первой. Кем бы они ни были, людьми, хоть как-то связанными с властью, или откровенными бандитами, в любом случае ее захотели бы допросить.

«Они».

Пока что Джейн не знала, кто такие «они», но рано или поздно должна была узнать. Она обещала это Нику, и хотя к тому времени он уже несколько недель лежал в могиле, Джейн твердо собиралась сдержать свое слово – будто поклялась живому человеку, – считая его таким же священным, как супружескую верность.

Через несколько минут водитель распахнул грузовую дверь, которую не захлопнул, когда забирал первую часть груза. Дверь между кабиной и грузовым отсеком была открыта. Джейн услышала, как человек с рацией спрашивает у водителя, уже не приглушенным голосом:

– Не видел женщину, брюнетку, рост пять и шесть, хорошенькую, совсем мокрую, как я?

– Где?

– Здесь, в переулке. Может, она в ресторан зашла?

– Когда?

– После того, как ты приехал.

– Я с доставкой приехал.

– Значит, не видел.

– В такую поганую погоду я хожу в капюшоне, опустив голову.

В разговор вступил еще один мужчина:

– Это хитрая сучка, Фрэнк. Она где-нибудь в другом месте.

– Я эту свинью убить готов, – сказал Фрэнк.

– Эй, на линии! Кто этот клеенчатый банан?

Водитель в желтом плаще сказал:

– Я вожу сюда товар вот уже пять лет и никогда не видел «хорошеньких».

Фрэнк ответил новоприбывшему:

– Парень из пекарни. У него ничего нет.

– У меня работа, да еще под этим поганым дождем. А вы, ребята, из полиции или откуда-нибудь еще?

– Лучше тебе не знать, – сказал Фрэнк.

– Да уж, – согласился водитель и начал выгружать новую партию товара в водонепроницаемой упаковке. Джейн подождала, прислушиваясь и опасаясь, что в окне появится лицо, плохо видное сквозь запотевшее стекло, с угрожающим взглядом, как то лицо из сна.

Ливень молотил по машине. Молнии и гром прекратились. Дождь в Калифорнии редко сопровождается длительными пиротехническими эффектами.

Водитель вскоре вернулся. Джейн услышала, как он затаскивает внутрь тележку и захлопывает заднюю дверцу, не ведя никаких разговоров. Она выбралась из ниши, изворачиваясь, как угорь, и хотела выйти из машины, но в этот момент услышала тонкий голос на фоне помех – кто-то говорил по рации. Громкость звука увеличили из-за плохого приема.

Левая дверь открылась, водитель сел за руль и тут же вздрогнул, увидев Джейн.

– Пожалуйста, не делайте ничего, – прошептала она.

20

Водитель был примерно одних с ней лет. Широкое приятное лицо, усеянное веснушками, с рыжими бровями, заставляло предполагать, что под ярко-желтым капюшоном скрываются рыжие волосы. Захлопнув дверь, он завел двигатель, включил дворники, отъехал от ресторана и еще до конца квартала сказал:

– Все, они остались позади. Можете теперь сесть нормально.

– Лучше я пока побуду здесь. А потом вы выпустите меня. Например, когда остановитесь в следующий раз.

– Это я могу.

– Спасибо.

Он притормозил в конце квартала.

– Но если вам нужно в какое-то место, я могу подвезти.

Машина стала поворачивать на ту улицу, где стоял ее «форд». Смерив его взглядом, Джейн спросила:

– Как вас зовут?

– Хотите верьте, хотите нет – Итан Хант.

– Почему я не должна вам верить?

– Ну потому, что Итан Хант – это типа Том Круз в серии «Миссия невыполнима».

– А-а. Над вами, наверное, подшучивают?

– Только не те, кто понимает толк в доставке выпечки. Я обезвреживаю портативные ядерные бомбы и спасаю мир примерно раз в месяц.

– Раз в месяц?

– Ну хорошо, раз в шесть недель.

Ей понравилась улыбка этого человека: ни издевки, ни мании величия, которыми в последнее время были отмечены многие улыбки.

– Мне нужно добраться до моей машины. – Она объяснила, где стоит «форд». – Но если увидите кого-нибудь из этих молодчиков, проезжайте мимо.

После этого она вылезла из ниши для ног и села на пассажирское сиденье.

Дождь заливал улицы и ливневки. В свете окруженных ореолами фар встречных машин он превращался в снежную крупу и, казалось, покрывал асфальт льдом.

– Наверное, лучше не спрашивать, как вас зовут, – сказал Итан Хант.

– Так будет безопаснее для вас.

– Вы не верите в зонтики?

– Вид утонувшей крысы мне идет.

– Если бы какая-нибудь утонувшая крыса выглядела наполовину так хорошо, как вы, я бы на ней женился.

– Думаю, я должна поблагодарить вас.

– Я еду в объезд. Надо убедиться, что вы в безопасности.

– Я так и поняла.

– А кроме того, мне хочется, чтобы это продолжилось еще немного.

– Давно не обезвреживали бомб, да?

– Да, кажется, целая вечность прошла. Там были плохие ребята. У ресторана.

– Я знаю.

– Вы уверены, что справитесь с ними одна?

– Хотите предложить помощь?

– Ну уж нет. Они раздавят меня, как муху. Просто спрашиваю.

– Выкручусь как-нибудь.

– Если бы я думал иначе, то сильно переживал бы. – Он остановился рядом с «фордом». – Молодчиков не видать.

– Вы хороший парень, Итан Хант. Спасибо.

– Наверное, у меня мало шансов на то, что вы согласитесь встретиться со мной.

– Поверьте, Итан, это была бы встреча в аду.

Она вышла наружу, под дождь, и, закрывая дверь, услышала:

– По крайней мере, было бы не скучно.

21

Те, кто, похоже, знал причину увеличения числа самоубийств и, возможно, сам стоял за этим, без сомнения, тесно сотрудничали с еще неизвестными ей государственными структурами. Джейн могла только предположить, что они имеют влияние и на власти штата, включая калифорнийскую дорожную полицию.

Выезжая из города, она избегала автострад: патрули дорожной полиции встречались там чаще, чем в других местах. На узких участках дороги можно было легко тормозить машины или замедлять их ход – для внимательного досмотра. Дроны передали изображение Джейн, и те, от кого она сумела уйти, видели, что ее длинные светлые волосы стали каштановыми и короткими. Преследователи теперь знают о ее новом облике.

До этого она хотела направиться на север, оказаться в нескольких милях от Ла-Хольи, встретиться с одним человеком и задать ему вопрос, от ответа на который зависело ее будущее. Вместо этого она проехала по залитым дождем улицам к побережью, обогнула Ла-Холью и возле заповедника Торри-Пайнз свернула на местную автомагистраль С12. Эта прибрежная дорога обслуживала несколько живописных городов на берегу – от Дель-Мара и Солано-Бич до Оушенсайда.

На Торри-Пайнз-Стейт-Бич Джейн заехала на парковку, пустую из-за непогоды, вытащила небольшой набор инструментов из-под пассажирского сиденья, достала отвертку и вышла под дождь. Шелестели высокие сосны. Капли дождя танцевали на асфальте, шипя, словно тысяча сердитых змей. Мокрые пальцы скользили по рукоятке отвертки, но все же ей удалось снять оба номерных знака. Насколько она могла судить, никто ее не видел.

Если в том месте, где она оставляла машину вчера, перед походом в библиотеку, были камеры – а в городах они теперь были почти повсюду, – агенты вскоре начнут просмотр записей с временны́ми метками на всех улицах, примыкающих к парку, где ее чуть не схватили. Даже притом что видимость во время дождя ухудшилась, вполне можно найти записи, на которых Джейн выходит из машины и садится в нее. Надо исходить из того, что эти люди знают о черном «форде-эскейп» с канадскими номерами. В Калифорнии автомобиль без номеров редко вызывает интерес полиции, потому что дилеры не выдают временных номеров на новые машины. Уж лучше ехать вообще без опознавательных знаков, чем с такими, которые через час-другой будут в горячем списке каждого полицейского.

Джейн сунула номера под водительское сиденье, села за руль и завела двигатель. Она снова промокла, поэтому установила температуру на два-три градуса выше, чем было до того, и увеличила обороты вентилятора. Когда дворники стряхнули воду с лобового стекла, она увидела совсем рядом с собой Тихий океан, исхлестанный штормом и подернутый дымкой; он надвигался на берег, напоминая не море воды, а громадную тучу серого дыма от пожаров, вызванных ядерным апокалипсисом.

22

Джейн заправилась в Кардифф-бай-зе-Си, после чего съехала с прибрежного шоссе на федеральную автомагистраль номер 5. До границ Сан-Диего было больше двадцати миль, а суперавтострада позволяла развить более высокую скорость, так что стоило рискнуть. Она выехала из штормовой области севернее Оушенсайда, где прибрежная долина – плоская, поросшая кустарником – казалась зловещей в резко-прозрачном свете конца зимы. В дороге у нее было время подумать, и она решила, что первой ее ошибкой стал ответ на вопрос Гвин Лэмберт: «Куда вы поедете отсюда?» Она сказала, что должна встретиться кое с кем близ Сан-Диего.

Связь, существовавшая между нею и Гвин, располагала к доверию. Жены морпехов. Вдовы морпехов. Три нити, связывавшие их: служба, долг и скорбь. Ей понравилась эта женщина. Не было оснований подозревать, что на Гвин оказывалось какое-либо воздействие и она стояла на краю эмоциональной пропасти.

С кем говорила Гвин по телефону, перед тем как покончить с собой? И зачем? Хотела сообщить, что Джейн направляется в какое-то место рядом с Сан-Диего? Если они, протянувшие везде свои щупальца, не имели агентов, способных засечь Джейн в Алайне, то информация о ее следующем пункте назначения сужала пространство для поисков.

Выражение «рядом с Сан-Диего» обозначало район площадью примерно сто квадратных миль, почти с полуторамиллионным населением. Может быть, это сужало пространство для поисков, но ничего не говорило о том, где именно ее нужно искать.

За последние несколько недель преследователям нужно было выяснить, что она пользуется библиотечными компьютерами для интернет-поиска. В Большом Сан-Диего имелось множество библиотек, включая те, которые входили в состав колледжей и университетов. Эти люди могли предвидеть, что она заинтересуется конференцией «Что, если» и Институтом Гернсбека, узнав о них от Гвин. Но чтобы найти ее, требовалось вести наблюдение за этими сайтами и иметь возможность идентифицировать в реальном времени все запросы из библиотек района Сан-Диего, а также обладать ресурсами, позволяющими мгновенно отслеживать источник запроса и определять уникальный номер компьютера.

Если преследователи окружали ее в то время, когда она заканчивала поиски в библиотеке и давала сорок долларов бездомному ветерану, то второй ее ошибкой стали прогулка по близлежащему парку и звонок Сидни Руту в Чикаго. Если они знали обо всех двадцати двух лицах, предоставивших ей информацию, то могли предполагать, что она снова выйдет на связь с кем-то из них. Мониторить в реальном времени телефонные разговоры стольких людей, при наличии множества операторов, было чрезвычайно трудно, и Джейн сомневалась, что современные технологии вообще позволяли делать это.

Но даже если допустить все это, получается, что они должны были также отследить ее звонок с анонимного телефона, разобраться в микроволновом лабиринте миллионов звонков, совершаемых в данный момент, а потом каким-то образом передать сигнал на навигаторы, чтобы обнаружить Джейн в парке.

И все это – за считаные минуты.

Имея несколько часов в запасе после звонка Гвин, они должны были разместить группы агентов в стратегических точках по всему городу, чтобы в случае обнаружения Джейн хотя бы одна команда могла добраться до нее за несколько минут.

Может быть, им повезло. Но так или иначе Джейн вдруг поняла: организация, которая ее преследует, выглядит всемогущей, имеет больше власти и возможностей, чем любая силовая структура, и действует эффективнее любого известного ей правительственного ведомства, вездесущая, всеведущая.

Даже если они засекли ее автомобиль, она все же собиралась пользоваться им какое-то время. Джейн не располагала деньгами в неограниченном количестве, а «форд» был уже второй ее машиной после начала этой одиссеи.

В Сан-Хуан-Капистрано она съехала с федеральной автострады номер 5 на местную дорогу номер 74. Машина поднималась по неровным склонам, поросшим колючим кустарником, проезжая сквозь Кливлендский национальный заповедник, и Джейн мрачнела быстрее, чем гас медленно уходящий день. Эта пограничная с пустыней область была еще довольно зеленой – весной и летом она становилась совсем другой. Туристы и любители природы ценили этот пейзаж, некоторые считали его красивым. Ей же он казался неприветливым, даже унылым, словно за окнами «форда» простиралась раненая планета, пытающаяся выжить под умирающим солнцем.

Спустившись вниз, Джейн проехала мимо озера Эльсинор. Здешний сельский мирок казался отрезанным от цивилизации. Сочные луга и кустарники. Ухоженные дорожки перед частными домами, выстроенными подальше от главной дороги. Рощицы тополей и хвойных деревьев, разбросанные по местности, свидетельствовали о наличии водоносного горизонта, иначе здесь росли бы одни колючки.

Отдаленность от цивилизации была иллюзией – попасть в улей Южной Калифорнии, западнее этих мест, не представляло труда, и даже здесь, в менее многолюдных внутренних областях, «маленькие» городки вроде Перриса и Хеммета имели население в семьдесят или восемьдесят тысяч.

Джейн съехала на подъездную дорогу, обсаженную дубами, повернула направо и остановилась у деревянных ворот, выкрашенных белой краской и скрепленных проволокой. Опустив стекло, она протянула руку к домофону. Называть свое имя не требовалось. У Джейн был личный пятизначный код, который она набрала на щитке, – и ворота открылись.

За ними располагалось самое важное для нее место в мире.

23

Дом, отделанный белым сайдингом, мог бы показаться скромным, если бы не окружавшая его глубокая веранда. Дьюк и Куини, лежавшие на крыльце среди плетеных стульев, вскочили, как только «форд» доехал до конца длинной подъездной дороги. Две немецкие овчарки – превосходные экземпляры с мощной грудью, широкими ребрами и прямой спиной – были любимцами всей семьи и вдобавок сторожевыми собаками, получившими хорошую подготовку.

Джейн остановилась за яблочно-зеленым пикапом, «фордом» 1948 года выпуска. Гэвин дорожил этой машиной и сам ее оттюнинговал – укоротил передок, понизил высоту, поставил грязезащитные щитки от «Ла саль» 1937 года и сильно видоизмененную переднюю часть «Ла саль» с решеткой радиатора из нержавеющей стали. Автомобиль превратился в стрит-род, единственный в своем роде.

Собаки узнали Джейн – она опустила стекло, чтобы звери уловили ее запах до того, как она выйдет из машины.

Спустившись по ступенькам крыльца, они бросились к ней, от радости молотя хвостами по земле. Будь она чужим человеком, собаки встретили бы ее по-другому – выдерживая расстояние, настороженно, с угрозой.

Опустившись на одно колено, Джейн приласкала каждую собаку. Псы щедро облизывали ей руки в дружеском приветствии – кое у кого оно могло бы вызвать отвращение, но Джейн принимала его с удовольствием. Животные охраняли ее сокровище, и было спокойнее спать, зная, что они здесь.

Джейн очень любила собак и восхищалась тем, как выдрессировал их Гэвин, но она приехала сюда не для свидания с ними. Минуту спустя она выпрямилась и направилась в дом. Овчарки, резвясь, бежали по обе стороны от нее.

На веранду вышла Джессика – пластичной, пружинистой походкой человека на двух протезах, которые начинались от колен, заканчивались ластообразной ступней и позволяли ей выигрывать соревнования по бегу на десять километров. Черные как смоль волосы. Цвет кожи индейцев-чероки. Одаренная красотой, произошедшей от какой-то глубинной комбинации генов, она всегда поражала окружающих своей внешностью.

Джессика потеряла ноги девятью годами ранее, в Афганистане, когда ей было двадцать три. Она не участвовала в боевых действиях, но придорожные фугасы не делают различий между вооруженными солдатами и тыловыми служащими. В этой забытой богом стране она потеряла ноги, но нашла Гэвина – солдата, который понюхал пороха, однако остался невредимым. Они были женаты уже восемь лет.

Джейн взбежала по ступенькам, прежде чем Джесс успела спрыгнуть вниз. Обе женщины крепко обнялись, пока собаки суетились возле них, ударяли хвостами по плетеным стульям, повизгивали, радуясь неожиданному воссоединению.

– Ты почему не звонила? – спросила Джесс.

– Расскажу потом.

У Джейн было три анонимных телефона, все активированные. Эти трубки она купила в разных магазинах, в трех городах, расположенных далеко друг от друга. Пока что она не пользовалась ни одним из телефонов, и преследователи никак не могли засечь их. Но события в Сан-Диего так напугали ее, что она не хотела рисковать и не стала звонить в это особое место, райский уголок в мире, который превращался в опасные, непредсказуемые джунгли.

– Хорошо выглядишь, – сказала Джесс.

– Врешь и не краснеешь, подружка.

– Он все время о тебе говорит.

– А я все время о нем думаю.

– Господи, как хорошо, что ты приехала.

В дверях появился мальчик. Его голубые глаза возбужденно горели, но он был застенчив и поэтому стоял в тени, не обращая внимания на собак, с которыми в другой раз непременно затеял бы какую-нибудь игру. За последние два месяца Джейн видела его всего однажды. Тогда – как, кажется, и теперь – он боялся открыть рот, боялся спугнуть ее, боялся, что она исчезнет, как исчезала в его снах.

В свои пять лет Трэвис был как две капли воды похож на отца. Взъерошенные волосы Ника. Точеный нос Ника, сильный подбородок. Яркое обаяние и ум, которые – по крайней мере, на взгляд матери – светились в его глазах, поразительным образом напоминая о Нике.

– Это и правда ты, – прошептал он.

Джейн опустилась на колени не только для того, чтобы заглянуть ему в глаза, но и потому, что ее ноги вдруг ослабели и подкосились. Трэвис бросился в ее объятия, и Джейн обхватила его, словно кто-то в любой момент мог попытаться отобрать у нее сына. Она тискала его, целовала его лицо. Запах волос пьянил, как и нежная молодая кожа.

Начав доискиваться до истины, она и представить себе не могла, что ей будут противостоять такие сильные и безжалостные люди: в первую очередь они пригрозили убить ее ребенка – возможно, ей уже не придется завести другого, – ее мальчика, живое свидетельство необыкновенной любви, которую Джейн познала с его удивительным отцом.

Не было другого места, где она могла бы спрятать Трэвиса, сохраняя в такой же мере надежду и душевное спокойствие. Два месяца назад Гэвин и Джессика были для него чужими, а теперь стали его семьей.

Страстно желая оправдать Ника, доказать, что он не совершал самоубийства в том смысле, в каком это слово понимал весь мир, она, сама того не ведая, вступила на тропу, с которой невозможно было свернуть. Те, кого она хотела вывести на чистую воду, не позволили бы ей отойти в сторону и жить, пусть даже в глубоком унижении от своей неудачи. Эти люди принесли в мир что-то новое и страшное; Джейн не понимала, зачем это делать, но свои планы они намеревались осуществить любой ценой. Произошло уже несколько убийств, и еще два – матери и сына – стали бы для них всего лишь мелким неудобством. Джейн знала мало, хотя и этого было уже слишком много, а подозревала намного больше, и поэтому не могла рисковать – обращаться к кому-нибудь за помощью, пока не откроет всю правду.

Мальчик крепко держал ее.

– Я тебя люблю, ма.

– Я тебя тоже люблю, – сказала она. – Очень люблю. Убаюкай меня, малыш.

Часть вторая

Кроличья нора

1

В золотом свете позднего вечера, под небом, в котором были разбросаны белые облачка с позолоченными кромками, Трэвис повел мать посмотреть лошадей. Конюшня стояла в глубокой тени каменных дубов, которые круглый год роняли свои маленькие овальные листья.

Прилегающий участок несколько раз в неделю очищали граблями. Зубья оставляли на мягкой земле параллельные завитки, напоминавшие рисунки древних шаманов, которые запечатлевали в камне таинственные повороты судьбы, бесконечные циклы непознаваемой, несмотря на очевидность ее строения, Вселенной.

Белла и Сэмпсон, кобыла и жеребец, стояли бок о бок перед двумя пустыми стойлами. У одного из них дверь была пониже – для пони, который пока еще не видел своего нового дома. Лошади вывернули шеи, желая увидеть приближающихся посетителей, и приветственно заржали.

Трэвис нес бумажный стаканчик с яблоком, разрезанным на четыре части – по два кусочка для каждой лошади. Животные взяли мягкими губами угощение из маленьких пальцев.

– Гэвин пока не нашел подходящего пони.

Месяцем ранее Джейн одобрила желание сына научиться верховой езде, а Гэвин предложил начать с маленького скакуна.

– Ездить на Сэмпсоне я пока не могу, но наверняка смог бы на Белле, если бы вы мне позволили. Она такая добрая.

– И еще она раз в пятнадцать больше тебя. И потом, Сэмпсон, может быть, будет ревновать, если на нее сядет кто-нибудь, кроме Джесс. Он считает себя единственным парнем Беллы.

– Разве лошади ревнуют?

– Еще как. Вот Дьюк и Куини, например, ревнуют, если ты гладишь одного дольше, чем другого. Лошади и собаки давно живут с людьми, и у них появились те же привычки, что и у нас.

Белла так низко опустила голову, наклонив ее над створкой двери, что Трэвис смог дотянуться до нее и потрепать по щеке – это очень нравилось лошади.

– Но я бы точно мог поездить на Белле, если бы Сэмпсон не возражал.

– Может быть, ковбой. Но чтобы стать настоящим кавалеристом, нужно терпение, нужно учиться всему шаг за шагом.

– Кавалеристом… Вот было бы классно.

– Твой папа вырос на ранчо, в семнадцать лет уже несколько раз участвовал в родео. Это у тебя в крови. Как и здравый смысл. Поэтому будь хорошим мальчиком и прислушивайся к здравому смыслу.

– Хорошо, я буду.

– Я знаю, что будешь.

Он провел рукой по мускулистой шее Сэмпсона, вдоль выемки, которая называется яремным желобом, и почувствовал его мощный пульс.

– Ты все еще ищешь… убийцу? – спросил мальчик.

– Да. Каждый день.

Она не сказала ему, что его отец совершил самоубийство, и не собиралась говорить. Любой, кто сообщит эту ложь Трэвису, навсегда станет ее врагом.

– Это страшно? – спросил он.

– Вовсе нет, – солгала она. А потом добавила правды: – Иногда бывает слегка опасно, но ты же знаешь, я занималась такими делами много лет и даже пальца не повредила.

Когда Джейн не была в отпуске, она помогала в расследованиях сотрудникам третьего и четвертого отделов поведенческого анализа, особенно когда дело касалось массовых убийц и маньяков.

– Даже пальца?

– Даже пальца.

– Потому что у тебя есть здравый смысл, да?

– Правильно.

Сэмпсон уставился на нее ясными, прозрачными глазами. Не в первый раз Джейн почувствовала, что лошади, как и собаки, с пятью – или даже шестью – обостренными чувствами понимали людей гораздо лучше, чем другие люди. В темном и неподвижном взгляде жеребца как будто читалось знание о страхе, который сама Джейн отрицала, о боли от потери мужа и необходимости быть вдали от своего ребенка.

2

После обеда, когда уже начало смеркаться, Джейн и Трэвис поиграли со светящейся летающей тарелкой и двумя собаками, а потом она прочитала сыну историю из книги, которую начала ему читать Джессика тремя днями ранее. Наконец он уснул. Джейн постояла над ним, зачарованная его лицом, в котором видела и Ника, и себя, после чего прошла в гостиную, примыкавшую к кухне.

Джесс и Гэвин сидели в креслах, собаки дремали у камина, единственного источника света; в нем потрескивали поленья, ярко вспыхивая, когда огонь начинал пожирать новую жилку смолы. Для Джейн приготовили кресло и бокал каберне на маленьком столике. Она была благодарна и за то и за другое.

Телевизор был выключен. Звучавшая в гостиной музыка несколько удивила Джейн. «Windham Hill», как ей казалось, не должен был особенно трогать ни Гэвина, ни Джесс. В запись входили сольные фортепианные номера Лиз Стори и Джорджа Уинстона, а также композиции Уилла Аккермана, исполненные на акустической гитаре[7].

Элегантная простота музыки и, конечно, горящий камин создавали в комнате атмосферу покоя. Джейн поняла, почему горит только камин, почему звучит музыка, когда после нескольких глотков вина произнесла первое, что пришло на ум:

– Что слышно из Филадельфии?

– Триста сорок подтвержденных смертей, – сказал Гэвин.

– И будет еще сотня, если не больше. И потом, столько раненых, обожженных, покалеченных, – добавила Джесс.

Гэвин положил сжатую в кулак руку на подлокотник, а другой рукой сжимал бокал.

– По телевизору говорят только об этом. Если пытаешься смотреть что-нибудь другое, у тебя возникает чувство… будто ты потерял человеческий облик.

– Черт побери, мы не будем это смотреть, – сказала Джесс. – Они делают так, что нет ощущения трагедии или ужаса. И это уж точно не военный репортаж. Это спектакль, и если ты разрешишь себе видеть в этом спектакль, твоя душа начнет превращаться в прах.

3

Джейн и Ник познакомились с Гэвином и Джессикой Вашингтон четырнадцатью месяцами ранее, в Виргинии, во время недельной кампании по сбору средств в пользу раненых воинов. Джесс участвовала не в соревнованиях для атлетов с ограниченными возможностями, а в общем забеге на пять километров и уступила Джейн лишь одну минуту.

Сразу же выяснилось, что все четверо – родственные души, и для этого не потребовалось долгих разговоров о положении в мире: хватило речевых нюансов, жестов, выражения лица, не сказанных слов, таких же важных, как сказанные. Четыре месяца спустя они снова встретились на подобном мероприятии, встретились так, будто дружили с детства. Им было легко друг с другом, как братьям и сестрам, которые хорошо ладят между собой.

Гэвин зарабатывал на жизнь написанием документальной военной прозы, а в последнее время выпустил еще и серию романов об операциях сил специального назначения. Бестселлера он пока не создал, но нашел издателя, чуткого к веяниям времени, а его репутация как писателя постоянно укреплялась, что удивляло и самого Гэвина, ведь он занялся литературой случайно, не намереваясь делать карьеру в этой области.

Отдавая много сил волонтерской работе по защите интересов ветеранов, Джесс показала себя хорошим организатором, убеждая людей жертвовать деньги и время и при этом не слишком досаждая им.

Для Джейн самым привлекательным качеством Гэвина была его преданность Джесс, характеризовавшая его наилучшим образом. Многие не отказались бы предложить Джесс руку и сердце до случившегося с ней несчастья, но потом они исчезли, словно были всего лишь призраками настоящих мужчин. Гэвин не видел ее до того, как появились протезы, но, похоже, считал их таким же мелким затруднением, как очки для чтения.

Джейн, в свое время вскружившая немало голов, часто видела в глазах мужчин неприкрытое желание, которое они не надеялись утолить. Но Гэвин, казалось, смотрел на нее как монах или как брат: в его глазах она не видела никакого огня, никакого иного желания, кроме желания дружить.

Они с Ником собирались в декабре провести трехдневный уик-энд с Вашингтонами в Лас-Вегасе, но Ник не дожил до этого времени.

К середине января Джейн настойчиво утверждала, что смерть ее мужа не была тем, чем казалась на первый взгляд, проявляла большой интерес к другим необычным самоубийствам и начала свое расследование; это привлекло к ней внимание людей, которые смотрели на нее с нескрываемой злобой и презрением. От них, безымянных, безликих, поступили такие убедительные угрозы в адрес Трэвиса, что, даже если бы Джейн подчинилась их требованиям и прекратила расследование, оба все равно подвергались бы риску – она это чувствовала.

И, кроме того, она не желала склоняться перед ними – ни тогда, ни потом, ни когда-либо.

Жить с семьей или старыми друзьями для Трэвиса было небезопасно. Если бы те люди захотели его найти, то сделали бы это без труда.

Джесс и Гэвин не жили затворниками, но в то же время не присутствовали в социальных сетях. Как и у Ника с Джейн, у них не было аккаунтов в «Фейсбуке» или «Твиттере»; вероятно, это объяснялось тем, что опытный воин, сидевший в каждом из них, интуитивно чувствовал опасность, исходившую от социальных сетей, где человек сбрасывал камуфляж и оказывался у всех на виду. Поиск в Сети не позволил бы выяснить их имена. Все трое общались лично, с помощью обычных писем, не оставлявших нестираемых следов, и разговоров по телефону. Даже если кто-то отслеживал телефонные звонки, перезванивались они не слишком часто и не давали повода для подозрений в том, что Джесс и Гэвин – близкие друзья Джейн, которым она может доверить сына.

Поняв, что нормальная жизнь закончилась, Джейн приобрела свой первый автомобиль без навигатора, древний «шевроле». Нынешняя машина, угнанная, а затем доработанная в Мексике, с форсировкой мотора, появилась позже. Вместе с Трэвисом Джейн пересекла всю страну от Виргинии до Калифорнии, пользуясь навыками, полученными в Бюро, – проверяла, не висит ли кто на хвосте, заметала следы, платила наличными и вообще старалась быть невидимой.

Она не предупредила Вашингтонов о приезде – ни с таксофона, ни с анонимного мобильника, решив, что те люди могут потянуть даже за такую тоненькую ниточку. Правда, больше всего она боялась, что Джесс и Гэвин не возьмут к себе Трэвиса. В этом случае она оказывалась на краю пропасти, без вариантов.

Они не отказались – наоборот, согласились без колебаний.

Джейн сердцем чувствовала, что с самого первого дня знакомства правильно поняла их, что на них можно положиться в критической ситуации. Но эта готовность помочь тронула ее до слез, хотя после похорон Ника она мысленно поклялась себе не плакать и запретила сомнения и проявления слабости, пока в деле не будет поставлена точка.

Вместе с мальчиком она оставила в Калифорнии часть себя. Когда Трэвиса не было рядом, у нее возникало ощущение, будто она лишилась жизненно важного органа.

Вернувшись в Виргинию, она продала дом, перевела все свои вложения в деньги и спрятала их в месте, к которому имела доступ только она сама. Расследование приостановилось, и ее враги, видимо, решили, что она смирилась с поражением, – а когда поняли, что она снова вышла на след, принялись неустанно разыскивать ее.

4

Они проговорили два часа, попивая вино, под «Windham Hill» и посапывание собак у камина, но к событиям в Филадельфии больше не возвращались. На ночь Джейн ушла в комнату Трэвиса. Джессика хотела постелить ей в свободной комнате, но было невыносимо думать, что рядом не будет ее мальчика, – ведь скоро она вновь пустится в путь, совсем одна.

Ей не хотелось ложиться рядом с сыном и будить его. Она села в кресло, положила вытянутые ноги на скамеечку, завернулась в одеяло и стала смотреть на Трэвиса в свете ночника.

Теперь она жила только ради мести и этого драгоценного ребенка. Да, она получит наслаждение от мести, но если придется умереть, то единственной правильной смертью станет смерть за него.

Некоторое время она не могла уснуть из-за наплыва воспоминаний…

5

Январский день. Она сидит за компьютером и собирает истории о невероятных самоубийствах, просматривая сайты местных газет – от побережья до побережья, – потому что многие странные случаи не нашли освещения в общенациональных средствах массовой информации.

Трэвис сидит в своей комнате и строит что-то из деталей лего. Он потерял интерес к играм после смерти Ника, и его нынешняя упорная привязанность к лего – это либо первый шаг назад, к нормальному детству, либо попытка выразить без слов свой страх и свое ощущение беззащитности в мире, который забрал у него отца.

Трэвис появляется в дверях ее кабинета, с горящими глазами, серьезным видом, и спрашивает:

– Мама, что это значит?

Она отрывается от компьютера:

– Ты о чем?

– «Над сад». Что это значит?

– Может, какой-то сад?

Он хихикает и несется к себе, топая по коридору.

Джейн недоумевает, но при этом очарована и полна надежды, потому что вот уже несколько недель не слышала его смеха.

Минуту спустя он возвращается:

– Нет, неверно. Надсат – это одно слово. Можно мне молока-плюс?

– Молока плюс что, малыш?

– Не знаю. Подожди. Выясню.

Хихикая, как и прежде, он снова бежит в свою комнату.

Надсат, молоко-плюс… Голова Джейн занята подробностями невероятных самоубийств, она озадачена тревожными и загадочными записками, оставленными кое-кем из покончивших с собой, но понемногу в памяти всплывают воспоминания о временах, которые теперь кажутся древними, как эпоха Цезаря, – о годах учебы в колледже.

Она встает с офисного кресла, и тут мальчик прибегает снова, воодушевленный до предела.

– Мистер Друг говорит, ты знаешь, что такое молоко-плюс.

Да, теперь она вспомнила. Ей девятнадцать, в этом году она заканчивает колледж по ускоренной программе и находится под впечатлением от романа Энтони Бёрджесса «Заводной апельсин». Роман, рассказывающий о будущем обществе, которое быстро скатывается к хаосу и жестокости, повлиял на выбор профессии – она пошла в правоохранительные структуры.

В этой книге надсат – диалект, на котором говорят молодые английские головорезы, созданный из румынских, русских и детских словечек, произносимых с цыганскими интонациями. В молочных барах подают молоко с разнообразными наркотиками. Опоенные наркотиками сверхжестокие головорезы называют себя друзьями.

Вставая на ноги в своем кабинете, Джейн чувствует тревогу.

В дверях стоит Трэвис, пребывающий в состоянии невинного удовлетворения; он не понимает, что следующие его слова сеют в ней хватающий за сердце трепетный страх.

– Мистер Друг говорит, что мы с ним выпьем немного молока-плюс, а потом поиграем в очень веселую игру – похищение.

– Малыш, когда ты говорил с этим мистером Другом?

– Он в моей комнате, он такой забавный.

Не закончив говорить, мальчик отворачивается от нее.

– Трэвис, нет! Иди ко мне!

Он не слушает, бежит в коридор и исчезает. Топот его ног стихает вдали.

Среднее время выезда полицейских на вызов по телефону 911 в ее районе составляет три минуты. В данном случае разницы между тремя минутами и вечностью нет.

Она открывает ящик стола и достает пистолет, который положила туда, садясь за работу.

Надсат, молоко-плюс, друг…

Это не обычное вторжение в дом. Кто-то интересовался ее биографией. Пристально. Вплоть до колледжа.

В этот момент она понимает, что ожидала ответной реакции, проявляя настойчивый интерес к эпидемии самоубийств в масштабе всей страны. Да, реакции, но не такой откровенной и злобной.

Забыв про все правила поведения в таких случаях, впав в панику, как обычный человек, не заканчивавший Академию ФБР, она впоследствии не могла вспомнить, как оказалась в спальне сына. Ясно только, что она оказалась там и увидела Трэвиса. Тот стоял в недоумении и повторял: «Куда же он делся?»

Дверь в стенной шкаф закрыта. Она отходит в сторону и распахивает ее левой рукой, в правой руке – пистолет, чтобы выстрелить и убить его, если он нападет. Но в шкафу его нет.

– Встань у меня за спиной, рядом со мной, тихо, рядом со мной, – шепчет она.

– Ты его не убьешь, нет?

– Тихо, рядом со мной! – повторяет она, и в ее голосе звучат стальные нотки, которых Трэвис никогда не слышал, разговаривая с матерью.

Меньше всего она хочет бежать из дома с ребенком на руках. Это грозит тысячей неожиданных опасностей. Но оставить его здесь она не может, не осмелится – вдруг его не будет здесь, когда она вернется, не будет нигде, и она никогда его не найдет.

Он держится рядом, молчит, ведет себя как хороший мальчик, впрочем он и есть хороший мальчик. Он испуган, она испугала его, но так и надо, значит он, по крайней мере, теперь понимает, что все это серьезно.

Ее собственный страх так велик, что влечет за собой тошноту, но она подавляет приступ, справляется с ним.

В кухне, на столе, лежит экземпляр «Заводного апельсина». Подарок и предупреждение. Задняя дверь открыта. А ведь она была заперта. Для многих замки – настоящий пунктик. Она знает им цену, замки на окнах и наружных дверях заперты круглые сутки.

– Ты его впустил? – шепотом спрашивает она.

– Нет, никогда, нет, – заверяет мальчик, и она верит ему.

Звонит телефон. Он висит на стене рядом с раковиной. Она смотрит на аппарат, не желая отвлекаться. Она отвечала на звонки, и ее голосовая почта не включена. Телефон звонит, звонит, звонит. Ни один человек не стал бы звонить так долго, если бы не был уверен, что она дома.

Наконец она снимает трубку, но молчит.

– Замечательно доверчивый ребенок, – раздается чей-то голос, – и такой нежный.

Не важно, что она ответит. Но этот человек может послужить наводкой.

– Мы могли бы забавы ради засунуть этого шельмеца в какую-нибудь змеиную нору в недоразвитой стране, сдать его группировке вроде ИГИЛ или Боко Харам – у них нет никаких предубеждений против сексуальных рабов.

Его голос прекрасно запоминается по двум причинам. Во-первых, этот человек имитирует британское произношение, и делает это столько лет, что теперь получается вполне естественно. Она слышала других людей, делавших то же самое, – иногда это были выпускники университетов Лиги плюща[8], которые, не заботясь о том, интересно вам или нет, сообщают о своей альма-матер, о нескольких поколениях своих предков, учившихся там, и хотят поставить вас в известность о том, что они очень ученые и принадлежат к интеллектуальной элите. Во-вторых, это тенор среднего регистра, а люди с таким голосом, если они акцентируют то или иное слово, иногда срываются на альт – например, как сейчас со словами «доверчивый» и «забава».

Она молчит, а звонящий допытывается:

– Ты меня слышишь? Я хочу знать, что ты меня слышишь, Джейн.

– Да. Слышу.

– Некоторые тамошние головорезы ужасно любят маленьких мальчиков, не меньше, чем маленьких девочек. Может, ему даже дадут подрасти лет до десяти-одиннадцати, а когда он надоест местному варвару, его хорошенькую головку отрежут.

Произнося слова «ужасно» и «варвар», он переходит на альт.

Она с такой силой сжимает трубку, что пальцам становится больно, а пластмасса делается скользкой от пота.

– Ты понимаешь, зачем это было нужно, Джейн?

– Да.

– Хорошо. Мы знали, что ты поймешь. Ты умная девочка. На мой вкус, ты лучше своего сына, но я бы, не задумываясь, отправил тебя вместе с ним: пусть ребята из Боко получат двоих по цене одного. Занимайся своими делами и не лезь в наши, тогда все будет хорошо.

Он отключается.

Она швыряет трубку, и Трэвис, цепляясь за нее, говорит:

– Извини, мамочка, но он был таким хорошим.

Она опускается на одно колено и прижимает сына к себе, не выпуская пистолета из руки.

– Нет, детка, он не был хорошим.

– Он казался хорошим и был забавным.

– Плохие люди умеют притворяться хорошими, и иногда трудно догадаться, что они притворяются.

Она не отпускает его от себя, когда идет к задней двери, закрывает ее, запирает.

В тот день она покупает древний «шеви».

А вечером вместе с Трэвисом уезжает в Калифорнию, к Гэвину и Джесс.

6

Трэвис захныкал. Джейн встала с кресла и подошла к нему. Глаза его быстро двигались под закрытыми веками, он морщился в глубоком сне, видел что-то.

Она приложила ладонь к его лбу, проверяя, нет ли температуры, убрала волосы с лица и этим, казалось, прогнала дурной сон. Трэвис не проснулся, но лицо его стало спокойным, а хныканье прекратилось.

В день, когда к ним приходил мистер Друг, Джейн поняла: тот, кто хочет, чтобы она забыла об эпидемии самоубийств, вероятно, так или иначе связан с правительством. Может, это не федеральная операция, но без правительства тут не обошлось.

На задней двери ее дома стояли два замка «Шлейг»[9], лучшие из тех, что имелись в продаже. Ни один специалист не мог открыть их с помощью стандартного набора отмычек. Чтобы быстро и бесшумно разблокировать оба замка, мистер Друг должен был воспользоваться «Локейдом» – автоматической отмычкой, которая есть только у сотрудников правоохранительных органов. По понятным причинам «Локейды» хранились в надежных местах, и любой агент, имеющий право на пользование ими, должен был выписать устройство из хранилища, предъявив разрешение суда на применение отмычки по конкретному адресу.

Может быть, «они» не были ни правоохранителями, ни сотрудниками какого-либо государственного ведомства (скорее всего, именно так и обстояло дело), но все же располагали хорошими источниками в этих структурах.

Для такого предположения имелись еще два основания.

Они могли инсценировать угон автомобиля или кражу и убить ее выстрелом в голову. Могли устроить несчастный случай, пожар в доме или взрыв газа, и похитить обоих – ее и Трэвиса. Такие люди убивали не моргнув глазом. И уж конечно, без малейшего сожаления. Но они не стали ее убивать, а просто предупредили, и такое проявление жалости со стороны безжалостных людей, как она считала, могло объясняться только одним – признанием ее статуса агента ФБР. Они распространяли на нее профессиональную этику – либо согласно своим понятиям, либо по подсказке кого-то из Бюро или из правительства.

Кроме того, они вынесли предупреждение крайне злонамеренным образом, проявив пугающую уверенность в том, что могут выполнить угрозу и передать мальчика в руки убийц и растлителей детей, хуже которых нет никого во всем мире. Такие вещи часто проделывают персонажи современных романов, но обычный зловредный банкир или малоприятный бизнесмен вряд ли в состоянии совершить это. Мистер Друг дал понять, что у него есть знакомые – возможно, коррупционеры в секретных службах Государственного департамента, – которые могли увезти Трэвиса, чтобы у того началась новая жизнь вдали от дома, и без колебаний сделали бы это. Жизнь, полная грубого насилия и бесконечного унижения. И все это лишь для того, чтобы заставить Джейн замолчать или погубить ее, если она не пожелает молчать.

Но после этой гнусной угрозы Джейн была убеждена, что они представляют собой абсолютное зло. Нельзя заключить сделку с дьяволом, потому что у дьявола нет чести и он никогда не станет выполнять условия договора. Если бы предупреждение сработало и она перестала доискиваться до правды, поджав хвост от страха, ее все равно убили бы вместе с Трэвисом, когда она решила бы, что находится в безопасности и может расслабиться.

Ей оставалась всего одна роль: Давид против Голиафа. У нее не было иллюзий: одним камнем и пращой их не победить. Насколько она знала, ей противостоял не один гигант, а целая армия голиафов, так что шанс одержать победу и остаться в живых составлял десятые доли процента.

Как бы то ни было, приходилось играть картами, которые оказались на руках, и если все джокеры не собрались в чьем-нибудь рукаве, оставалась надежда, что до конца игры ей достанется хоть один.

Она вернулась в кресло, положила ноги на скамеечку и закуталась в одеяло.

Прикроватные часы показывали 11:36.

Веки ее наконец отяжелели, перед глазами появились едва видимые созвездия, которые вращались, вызывая приятное головокружение, навевая сон.

7

Посреди ночи она почти проснулась, услышав, что одна из собак принюхивается у порога полузакрытой двери спальни.

Гэвин говорил, что, когда они с Джесс отправляются в постель, собаки редко спят одновременно: они сменяют друг друга и по очереди патрулируют дом. Никто не учил их этому, но инстинкт несения сторожевой службы был у немецких овчарок в крови.

Собака – то ли Дьюк, то ли Куини – удовлетворилась тем, что Трэвис спит в своей кровати и все хорошо. Ее когти тихонько застучали по полу красного дерева – обход продолжился.

Джейн снова провалилась в сон и одновременно в прошлое: она уютно лежит под одеялом, за окном падает снег, собаки следят, чтобы никто не тронул ее. Не детские воспоминания, а лишь фантазии, потому что ни собак, ни чувства безопасности она не знала.

8

Джейн поставила кофе, поджарила хлеб и намазала его маслом. Гэвин разбил и перемешал яйца, затем вылил их на сковородку с жареной картошкой. Джесс зажарила тонко нарезанную ветчину с кусочками желтого перца и луком и уложила все это на блюдо с электроподогревом. Собак покормили в первую очередь, но они надеялись получить что-нибудь еще и сидели, навострив уши, хотя и не мешались под ногами.

Все трое занимались готовкой, притворяясь, что это очень серьезное занятие: надо было как-то отвлечься от мысли о скором отъезде Джейн. Точно так же они преувеличивали значение приема пищи, делая вид, будто проголодались. Разговор был слишком громким, слишком быстрым, а смех казался искусственным.

Трэвис говорил о том, чем можно заняться днем, так, словно его мать тоже собиралась в этом участвовать, включая обед и игры со светящейся тарелкой. Он предлагал имена для пони, говорил о том, как наконец оседлает ее, словно Джейн могла увидеть его первый выезд через несколько дней. Та не прерывала сына, называла свои клички – ведь он знал, что, невзирая на все их разговоры, мать уедет. Это были лишь приятные мечты – оба пока еще могли не думать о неизбежном, надеясь увидеть что-то совсем другое.

И вот она уже прощалась с Джесс и Гэвином; после этого Трэвис один проводил ее до «форда». Машина ему понравилась, он посидел в салоне вместе матерью. Оба вспоминали январскую поездку через всю страну в машине, которая была далеко не такой надежной.

Поняв, что время настало, он отвернулся к боковому окну и потер глаза кулачками, потом сунул соленую костяшку в рот и прикусил ее. Джейн видела, как крепко он сжимает зубы, чтобы остановить слезы, но не стала говорить «перестань плакать». Он скорее научится самообладанию, если дойдет до всего сам.

И еще Джейн не стала заверять его, что в конце концов все будет хорошо. Она не могла лгать ему. Трэвис сразу распознал бы ложь и испугался бы из-за того, что она считает нужным приукрашивать положение дел.

– Здесь ты в безопасности, – сказала она.

– Я знаю.

– Ты чувствуешь себя здесь в безопасности?

– Да.

– И ты всегда хотел собак.

– Они хорошие.

– Да. Особенные.

– А когда ты сможешь арестовать кого-нибудь?

– Я на пути к этому.

– Ты же ФБР. Ты можешь их арестовать.

– Сначала нужно собрать улики, – объяснила Джейн, думая о том, сумеет ли она когда-нибудь докопаться до сути. – Ты ведь знаешь, что такое улики?

– Доказательство, – ответил он.

– Правильно. Ты настоящий фэбээровец, знаешь всякие полицейские штуки.

Трэвис снова посмотрел на нее красными глазами. На ресницах больше не висели капельки слез. Он молодец, ее маленький мужчина.

Из кармана джинсов он достал обломок камеи в медальоне: профиль женщины, вырезанный на мыльном камне и помещенный в серебряный овал. Сбоку торчала половина петельки. Может быть, раньше в медальоне – когда он был целым и висел на серебряной цепочке – хранился локон любимого человека.

– Когда ты в прошлый раз приехала, а потом уехала, я нашел это в ручье. Его выбросило на камни. Она похожа на тебя.

Джейн не увидела никакого сходства, но сказала:

– Да, немного похожа.

– Я сразу понял, что это к удаче.

– Это все равно что найти новенький блестящий десятицентовик.

– Нет, лучше. Ты ведь вернулась, и вообще… – Трэвис с торжественным лицом протянул ей камею. – Это должно быть у тебя.

Джейн поняла, что не должна нарушать торжественность момента, и взяла амулет.

– Он всегда будет у меня в кармане.

– Тебе надо спать с ним.

– Непременно.

– Каждую ночь.

– Каждую ночь, – согласилась она.

Мысль о последнем поцелуе, последнем прикосновении, казалось, была слишком тяжела для него. Он открыл дверь, выпрыгнул из машины, закрыл дверь и помахал на прощание.

В ответ Джейн подняла большой палец и тронулась с места. Направляясь к автостраде по гравийной дорожке, она все время видела в зеркале сына, который смотрел ей вслед. Маленькая фигурка быстро уменьшалась, пока дорожка не изогнулась и между ними не встала колоннада дубов.

9

Прошедшей ночью долина стала казаться ей удаленной от цивилизации, как она того и хотела, – островком безопасности за горизонтом современного мира, куда не добралось общество механизированных ульев. Здесь каждый мог существовать для себя, освободившись от навязанной ему близости с другими членами цифрового содружества, а значит, быть в безопасности.

Вновь устремившись на запад, она вскоре поднялась по петляющей дороге на поросшие колючками холмы, которые ничуть не изменились за последние десять тысяч лет. В прозрачном, ясном утреннем воздухе ландшафт этой области, граничащей с пустыней, казался неестественным; местность выглядела разоренной, будто по ней когда-то давно прошлась война, последняя война перед концом света.

Последствия этого конфликта обнаруживались в бесконечных многолюдных городах побережья, и по мере приближения к ним Джейн уже не могла отрицать то, что долина – и ее ребенок – ничуть не удалена от опасностей нынешнего смутного времени. Оставалось только надеяться, что с Трэвисом ничего не случится, пока она не разберется в характере и целях заговора, стоящего за эпидемией самоубийств, и не получит достаточно улик, чтобы представить эту историю общественности. Даже в кромешном мраке надежда ведет нас вперед, хотя нередко она тоньше нити.

10

От Капистрано-Бич Джейн направилась по прибрежной автостраде в сторону Ньюпорт-Бич, а потом поехала прочь от океана, к Санта-Ане. Теперь, без канадских номерных знаков, у «форда-эскейп» было меньше шансов привлечь внимание полиции, но с калифорнийскими номерами их было бы еще меньше. При этом кража исключалась. Если пострадавший обратится в полицию, через час номер объявят в розыск по всей стране.

База данных Национального центра информации о преступлениях содержала списки разыскиваемых с выданными ордерами на арест во всех пятидесяти штатах. Туда заносились пропавшие люди и похищенная собственность, включая легковые машины, грузовики, катера, самолеты, акции, оружие и номерные знаки; списки постоянно обновлялись. Местные и федеральные агенты правоохранительных органов имели доступ к этой базе и регулярно ею пользовались.

Джейн собиралась купить номера, а не красть их. В пределах округа Ориндж продавца легче всего было найти в Санта-Ане. Некогда процветающий город долгое время находился в упадке, но недавняя джентрификация[10] многое изменила. Несмотря на все усилия вернуть былую славу, многие районы Санта-Аны все еще пребывали в упадке, а некоторые даже оставались опасными.

Там, где процветали разложение и нищета, обычно не хватало средств на государственные услуги. Там, где полиция получала недостаточное финансирование, а нередко к тому же не пользовалась уважением, плодились гангстеры, как плодится плесень во влажном и теплом месте, и там легче было достать нужную тебе вещь.

Джейн петляла по городу, пока не нашла депрессивный промышленный район, страдавший от иностранной конкуренции, неправильной экономической политики и действий регулирующих органов, представители которых руководствовались благими намерениями, но никогда не появлялись на улицах, где результаты их разрушительных трудов были очевидны. Заброшенные корпуса заводов с грязными, размалеванными стенами. Ржавые металлические крыши. Разбитые окна.

Парковка, прежде заполненная машинами сотрудников, была пуста, а асфальт изрыт впадинами, похожими на провалившиеся могилы. Длинное здание из бетонных кирпичей и гофрированного железа содержало двенадцать гаражей удвоенной ширины. Реклама на крыше гласила: «Аренда охраняемых гаражей и рабочих помещений». Пять дверей были подняты. Люди копались в машинах либо внутри гаражей, либо на бетонных площадках перед ними. Все выглядели молодо – большинству еще не исполнилось тридцати, – и Джейн предположила, что здесь есть владельцы небольших мастерских, работающие без лицензии. Другие, видимо, возились со своими собственными машинами: тюнингованными стрит-родами, автомобилями с низкой посадкой и форсированными двигателями и просто крутыми тачками.

Она припарковалась в сторонке и выбрала молодого латиноамериканца в наколенниках, опустившегося на землю перед жемчужно-серым «кадиллаком» 1960 года со съемной крышей, полностью восстановленным и слегка тюнингованным; парень натирал корпус гелеобразным воском с помощью электрополировщика. Когда подошла Джейн, он выключил инструмент и поднялся на ноги.

Мужчины в других отсеках оставили работу и уставились на Джейн – отчасти из-за ее внешности, но главным образом потому, что она явно была нездешней, а появление чужаков нередко предшествовало неприятностям.

Парень, полировавший «кадиллак», коротко стриженный и с усами а-ля Сапата[11], носил рабочие ботинки, джинсы и майку; лицо было бесстрастным, как поверхность бетонного блока. На мускулистых руках красовались татуировки, явно не тюремные, судя по сюжетам и стилю. На тыльной стороне правой ладони была изображена стая ангелов, летевших к бицепсам, чтобы собраться вокруг Пресвятой Девы с Младенцем, окруженных лучами. Великолепный тигр взбирался, глядя назад, по левой руке, и хотя он не обнажал клыки, в золотистых глазах читалось предостережение.

– Милая машинка, – сказала Джейн, показывая на «кадиллак». Парень ничего не ответил. – Это колеса «Дайтон» с проволочными спицами? А радиальные покрышки похожи на диагональные, которые были в то время.

Его карие глаза с едва заметными желтыми полосками только что были огнивом, готовым высечь искру. Но теперь они не угрожали вспышкой.

– Спортивные радиальные, «Кокер-эксельсиор», – сказал он.

– Это ваша машина?

– Я не угоняю машины.

– Я не это имела в виду.

– Глупо думать, что здесь можно чем-то поживиться.

– Я не торгую наркотиками. И не считаю, что каждый человек с мексиканскими корнями торгует ими.

Некоторое время он молча разглядывал ее глаза, тоже ставшие огнивом, потом кивнул в сторону машины:

– Да, она моя.

– Отличная работа.

Он ничего не сказал. Джейн посмотрела на других парней, которые сделали вид, что вернулись к работе, потом снова на владельца «кадиллака»:

– Меня загнали в угол. Я могу заплатить, чтобы выбраться на простор. Но мне нужна помощь.

Он выдержал ее взгляд.

– Что я чую?

– Вы чуете копа.

– Вы чокнутая, да?

Джейн понимала, что чистая ложь заставит его закрыться, а значит, нужно добавить немного правды.

– Я временно отстраненный от работы агент ФБР.

– Почему вас отстранили?

– Чтобы я им не мешала, чтобы устроить мне засаду, обвинить в преступлении, которого я не совершала.

– А вдруг кое-кто устраивает мне засаду прямо сейчас?

– С какой стати? Зачем стряпать липовые дела, чтобы заполнить тюрьмы, когда миллионы идиотов добровольно идут в камеру?

После очередной паузы с обменом взглядами он сказал:

– Я должен вас обыскать.

– Понимаю.

Парень повел ее в дальний темный угол, где начал с голеней и двинулся вверх по ногам, желая убедиться, что на теле нет проводов. Внутренняя поверхность бедер, ягодицы, поясница, спина – снизу вверх, область вокруг грудей… Сильные руки безжалостно обследовали ее, причем лицо его оставалось бесстрастным, а манеры – деловыми. Найдя пистолет, он приподнял куртку Джейн и обследовал наплечную оснастку и оружие, не доставая его из кобуры. Закончив, он отступил на шаг и спросил:

– Так в чем дело?

– Я дам вам пять сотен за номерные знаки от «кадиллака», а вы неделю не будете сообщать о похищении.

Он задумался.

– Тысячу.

Джейн заранее положила по пять сотенных купюр в оба передних кармана джинсов.

– Шестьсот.

– Тысячу.

– Семьсот.

– Тысячу.

– Вы берете меня за горло.

– Не я пришел к вам, а вы ко мне.

– Да, потому что вы не похожи на пирата. Восемьсот.

Он подумал и сказал:

– Отсчитывайте.

Джейн положила восемь сотенных бумажек на его раскрытую ладонь.

– Я заведу мою девочку в первый отсек, а вы загоните свой «форд» во второй. Там мы переставим номера.

– Тут очень любопытные парни, смотрят хищным взглядом, – сказала Джейн. – Когда я уеду, они увидят ваши номера на моей машине.

– Меня это не беспокоит. Ребята надежные. Но мы не знаем, кто ходит по улице.

Когда машины оказались в гараже, большая сегментированная дверь опустилась, приток свежего воздуха прекратился, и запах бензина, смазки и резины стал сильнее. Джейн почувствовала себя запертой и насторожилась, но тревоги не ощущала. Наконец номера были переставлены, и дверь, застонав, поехала вверх. Парень подошел к Джейн:

– Она будет стоять здесь, а я поезжу на своем обычном ведре. Вы просите одну неделю, я даю вам две. Потом сообщу полиции, что у меня сняли номера.

– Вы вдруг стали таким щедрым, но я думаю…

– Я не обманываю, когда речь идет о таких серьезных вещах.

– Я хотела сказать другое: до семи вы точно умеете считать, а насчет четырнадцати я не уверена.

У него вырвался удивленный смешок.

– Bonita chica[12], если бы я знал, где делают таких, как вы, то переехал бы туда прямо завтра.

11

Продавщица париков на бульваре Санта-Моника в модном Западном Голливуде решила, что к цвету кожи Джейн лучше всего подойдет темно-фиолетовый с ярко-красными полосками.

– Правда, к вашей великолепной коже подойдет что угодно.

В магазине был отдел косметики, где продавались темно-фиолетовая помада и тени с блестками того же цвета. Продавщица пришла в восторг оттого, что Джейн из тусклой стала яркой.

– Не стоит вам выглядеть как молодой адвокат. Ваши козыри припрятаны в нужных местах, так почему же не выставить их напоказ, прежде чем жизнь пойдет под уклон? Что скажут коллеги по работе?

– У меня появились деньги, – сказала Джейн. – Могу больше не работать. Завтра увольняюсь.

– Так вы собираетесь зайти туда в последний раз? Сверкнуть новым блеском? И послать всех в задницу?

– Именно.

– Шикарно.

– Правда?

– Втопчите их в грязь.

– Непременно, – сказала Джейн, хотя и не была уверена, что понимает смысл этого выражения.

На другой стороне улицы, в полуквартале от магазина, в бутике, где продавщицы выглядели очень соблазнительными киборгами из будущего, Джейн купила пару расклешенных джинсов «Буффало Инка» с высоким подъемом в стиле ретро и байкерскую куртку из овечьей шкуры, которая, по словам девиц, представляла собой идеальную подделку под какой-то там «Контуар де Котоньер». Кроме того, она выбрала туфли из змеиной кожи, с высоким каблуком и застежками на лодыжке – якобы качественную подделку под «Сальваторе Феррагамо». Джейн слышала это имя, но думала, что так зовут известного хоккеиста или футболиста. Пришлось купить и пару перчаток из черного шелка с серебряным швом, закрывавших запястье. Ногти выдали бы ее с головой: сразу видно, что перед тобой работяга-коп, а не блестящая девчонка. И потом, она отправлялась туда, где не стоило оставлять отпечатки пальцев.

Для шопинга у нее не хватало терпения, в особенности потому, что для примерки одежды плечевую оснастку и пистолет приходилось оставлять в машине. В промежутке времени от выбора парика до перчаток она чувствовала себя голой.

Выехав из Западного Голливуда, она направилась в места не столь гламурные. На протяжении нескольких десятилетий северо-западные окраины Лос-Анджелеса, с другой стороны гор Санта-Моника, процветали и расширялись. Но многие кварталы Ван-Найса, Резеды, Канога-Парка и других населенных пунктов свидетельствовали о том, что штат приходит в упадок. Сверкающие огнями городские районы на побережье продолжали демонстрировать роскошь, но здесь, в западной части долины Сан-Фернандо, повсюду виднелись признаки кризиса. Джейн проехала мимо нескольких мотелей, отданных на откуп крысам и тараканам, – видимо, их облюбовали наркоманы, вчетвером снимавшие двухкомнатный номер на неделю.

В другом, более солидном районе мотели общенациональной сети все еще выглядели по-семейному привлекательно. Она зарегистрировалась, заплатила наличными и предъявила фальшивый документ, будучи уверена, что ей не придется вставать ночью и вмешиваться в драку между метамфетаминщиком и кокаинщиком.

Итак, она начала превращаться из блеклой женщины в яркую.

12

Здесь имелись рабочие места, в том числе высокооплачиваемые, а центральный коммерческий район очень старался казаться суперсовременным, ориентированным на молодежь, местом, где нужно жить, если ты считаешь именно так. Несколько голых витрин опровергали сказки о полном процветании, но таких пустот было не слишком много. На каждые три магазина или ресторана, которые выглядели так, будто внутри висит плакат с Че Геварой, приходился старомодный ритейлер, предлагавший вязаные костюмы для пожилых женщин, или итальянский ресторан, где давали чесночный хлеб в неограниченном количестве, причем ни один не назывался тратторией.

Джейн интересовал только один магазин, с единственным словом «Винил» на вывеске, – работающее заведение, в котором нельзя было ожидать наплыва посетителей. Никаких указаний на предлагаемые продукты или услуги. Большие окна были закрашены зеленой краской, что не давало возможности увидеть товар или заглянуть внутрь.

Проехав мимо магазина, она убедилась, что активной слежки из зданий на другой стороне улицы не ведется, и припарковалась в квартале от «Винила», завернув за угол. Затем перешла на южную сторону улицы, чувствуя, как стала выше ростом из-за туфель, и понимая, что оказалась не в своей тарелке, хотя и в нужном месте. Работа под прикрытием никогда не была ее коньком.

Она остановилась у бестолковой лавчонки, торговавшей навынос и пытавшейся быть одновременно джус-баром, модным магазином по продаже чая со специями и тому подобных напитков и мороженщицей, удивлявшей разными сортами с экзотическими добавками. Все это было втиснуто в такое крохотное пространство, что даже мальчонка-первоклашка трижды подумал бы, прежде чем открыть здесь лимонадную стойку[13]. Джейн купила бутылочку кокосовой воды. Пальмовая моча, если бы существовала, имела бы точно такой же вкус. Но она все равно выпила содержимое, пока проходила два квартала, этот и следующий, и делала вид, что разглядывает витрины. Перебравшись на северную сторону, она медленно направилась к «Винилу». Ни в одной из припаркованных машин не было видно никого, кто мог бы вести наблюдение за магазином.

Она вошла в дверь с цветным витражом. Звякнул колокольчик, извещающий о прибытии клиентов. Помещение разделялось на части стеллажами, где стояли пластинки, включая и совсем древние, на 78 оборотов, из той эпохи, когда не было компакт-дисков и цифровой музыки. На стенах висели снабженные рамками плакаты, афиши концертов и постеры с изображениями певцов и музыкантов, от Бинга Кросби[14] до «Битлз». «Винил» ориентировался на аудиофилов, любителей древности, предпочитающих оригинальные записи, звуки, не доведенные до бездушного совершенства с помощью современной техники. По крайней мере, так казалось на первый взгляд.

На табурете за прилавком сидела длиннолицая большеглазая девица с черными как смоль, ниспадающими на плечи волосами в мелких колечках. На шее, под подбородком, красовалась маленькая татуировка в виде черепа, – вероятно, она провела перед зеркалом не одну сотню часов, оттачивая выражение скуки на своем лице. Рядом с девушкой стоял проигрыватель, на котором крутился диск группы «Kansas» с их главным хитом «Dust in the Wind»[15], и легко можно было предположить, что она целый день слушает только его.

Джейн положила на прилавок каталожную карточку, на которой заранее написала фломастером: «У ФБР ЕСТЬ ДЕЙСТВующее ПОСТАНОВЛЕНИЕ СУДА, ПОЗВОЛЯЮЩЕЕ ИМ ЗАПИСЫВАТЬ КАЖДОЕ ПРОИЗНЕСЕННОЕ ЗДЕСЬ СЛОВО». Вместо того чтобы прочесть карточку, девица сказала:

– Вы глухонемая или как? Мы не делаем пожертвований.

Джейн подняла руку в перчатке с выставленным средним пальцем, а потом показала на карточку. Девица соизволила прочесть, и если даже что-то поняла, на ее лице сохранилось восхитительно тупое выражение.

На второй карточке было написано: «ЕСЛИ ДЖИММИ РЭДБЕРН НЕ ХОЧЕТ ПРОВЕСТИ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ В ТЮРЬМЕ, ОН ДОЛЖЕН СЕЙЧАС ЖЕ ПОГОВОРИТЬ СО МНОЙ».

Безгубая улыбка черепа на горле девицы, казалось, стала еще шире, когда та проглотила комок в горле. Она взяла обе карточки с прилавка, спрыгнула с табурета, пошла к двери за прилавком и исчезла за ней.

Джимми Рэдберн заслуживал того, чтобы провести остаток жизни в роли любовника какого-нибудь головореза в Ливенворте[16] или похожем заведении. Но он был нужен Джейн. Ее мутило от мысли, что приходится обращаться к нему. Ее много от чего мутило в последние дни, но она терпела.

Группа «Kansas» перестала оплакивать убожество человеческого бытия и перешла к другой песне.

13

Минуты через две девица вернулась с парнем лет двадцати пяти, высоким, стройным, с двухдневной щетиной. Каштановые волосы, подстриженные почти под ноль по бокам, сверху были длиннее. На футболке стояло лишь одно слово, сложенное из черных букв: «ВРЕДОНОС». На нем были довольно короткие тренировочные штаны с завязками и кроссовки «Найк» со скругленными носками. Выйдя через дверцу у конца прилавка, он оглядел Джейн с головы до ног, ничего не сказал, затем подошел к входной двери и запер ее.

Продавщица вновь устроилась на своем табурете, сняла пластинку с проигрывателя, поставила другую. Парень повернулся к Джейн и уставился на нее, словно ожидая, что она будет что-то доказывать.

Она тихо сказала:

– Джимми Рэдберн?

Предупрежденный о том, что каждое слово записывается, он ткнул себя в грудь указательным пальцем. На самом деле он не был Джимми Рэдберном и ничуть не походил на него. Если по своей недалекости он думал, что посетительнице известно только это имя, от него можно было ожидать и других глупостей. Он сделал приглашающий жест и пошел к двери, из которой появился.

На лицо девицы вернулось выражение изысканной скуки, и она поставила иголку звукоснимателя не на вводную канавку, а сразу в начало записи. Зазвучала песня Элтона Джона «Funeral for a Friend»[17], и никто не мог сказать, выбрала она эту вещь случайно или с намеком.

Джейн последовала за Вредоносом в заднее помещение. На глубоких стеллажах вдоль стен, на столах и под столами стояли без всякого видимого порядка картонные коробки, не имевшие маркировки, и прямоугольные пластиковые ящики с пластинками. В одном углу Джейн увидела чистящее устройство, позволявшее любовно удалить налет с коллекционных пластинок при помощи химикалий. Никто не пользовался им.

Зевая, словно всемирная усталость продавщицы заразила и его, Вредонос закрыл дверь в торговый зал, а потом, резко повернувшись, ухватил Джейн одной рукой за пах, другой – за горло и ударил ее спиной о стену рядом с дверью.

Ему следовало бы прижать ее к стене всем телом, не дать ей пространства для маневра, и в тот же миг залезть под расстегнутую мотоциклетную куртку, проверяя, нет ли там оружия. Но он пока не принимал ее всерьез. И еще ему хотелось ухватить ее за пах, очень хотелось, потому что его пальцы вжимались в ее тело, ощупывали его сквозь джинсовую ткань. Он приблизил к ней лицо, собираясь исполнить какое-то дурацкое намерение.

Когда Джейн подняла правую ногу, парень решил, что она собирается ударить его коленом в причинное место, – но это движение он мог бы пресечь без труда, и поэтому ее замысел выглядел по-другому. Твердая кромка подошвы туфли «от Феррагамо» ударила его по обнаженной левой голени, сорвала кожу, вонзилась в мышцы и прошлась по острой боковине большеберцовой кости, от конца слишком коротких тренировочных штанов до язычка кроссовки, что, вероятно, дало ему повод задуматься о ношении носков.

Голень – насыщенная нервными окончаниями нижняя часть ноги, была пронизана множеством маленьких вен, по которым бедная кислородом кровь возвращалась в малую подкожную вену. Сразу же возникла сильная боль, он определенно почувствовал, как теплая кровь течет по ноге, – пугающее ощущение, если ты к нему не подготовлен. Вредонос издал слишком высокий для мужчины крик, отпустил Джейн, сделал шаг назад, наклонился, чтобы ухватиться за голень, и тут она с силой ударила его коленом по подбородку, так, что клацнули зубы. Потом отошла в сторону, созерцая рухнувшее на пол тело.

Дверь распахнулась, появилась мисс Скука, которая, видимо, впервые столкнулась с реальным миром. Девица замерла на пороге: Джейн уже вытащила свой «хеклер-кох», так что большие темные глаза продавщицы могли как следует разглядеть ствол.

– Возвращайся на свой табурет, – сказала Джейн. – И поставь какую-нибудь веселенькую музыку. У Элтона много такого.

14

Лестница за одной из дверей вела на второй этаж, где делалась настоящая работа, и Джейн хотела, чтобы Вредонос шел перед ней. Эти люди не действовали гангстерскими методами и уж явно не были извращенными кровопийцами, как те социопаты-убийцы, которых она выслеживала последние шесть лет. Но если им не хватало здравого смысла, как этому типу, могло случиться ненужное кровопролитие. Джейн собиралась использовать присмиревшего обидчика в качестве щита и следовать за ним с пистолетом, чтобы при необходимости всадить пулю ему в поясницу: у людей наверху будет время на то, чтобы унять свое возбуждение.

Вредонос обнаружил, что ему больно держаться прямо, но если бы он поднимался по лестнице, как тролль, то был бы бесполезен для Джейн. Мысль о пистолете, упирающемся в спину, придала ему сил. Пришлось держаться за перила и медленно одолевать каждую ступеньку, полностью выпрямившись. Поначалу он проклинал Джейн, выплевывая кровь, потому что прикусил язык, потом понял, зачем ей живой щит, и с опозданием решил выкрикнуть:

– Я иду впереди, Джимми, перед ней, это я впереди, Джимми!

Лестница имела один крутой длинный пролет, двери наверху не было. Когда они почти дошли до конца, Джейн сильнее вдавила ствол в спину парня – на тот случай, если он решит снова превратиться в мачо, встретившись взглядом со своими друзьями. Наконец они поднялись на второй этаж. Из-за спины Вредоноса Джейн увидела большое помещение во всю длину здания: заколоченные окна, лампы на потолке, изливающие мягкий свет, грязный бетонный пол. Около десятка компьютеров, к каждому были подключены принтер, сканер и какие-то черные коробки. В центре на возвышении стоял кольцеобразный стол. Сидящий за ним мог обозревать все помещение.

В разных местах стояли семеро мужчин, которые смотрели в сторону лестницы, – молодые парни лет двадцати с чем-то, в крайнем случае тридцати с небольшим, тощие и толстые, бородатые и безбородые. Все были бледны – не от страха, а из-за отсутствия интереса к делам, которые вершатся при свете дня. Все были одеты как завзятые компьютерщики.

Вооружен был только один, Джимми Рэдберн, но даже с оружием он казался не опаснее котенка. Он стоял в неправильной позе – левая нога отставлена назад, на нее приходится слишком много веса, который должен распределяться равномерно. Вероятно, он выбрал это оружие из-за устрашающего вида. Джейн решила, что это «магнум кольт анаконда» калибра .44 с нелепым восьмидюймовым стволом, весящий примерно пятьдесят шесть унций, – тяжелее большого кирпича. Джимми держал его в вытянутой руке, возможно подражая Клинту Иствуду в фильме «Грязный Гарри». При нажатии на спусковой крючок отдача отбросила бы его назад, он разбил бы дорогостоящий светильник на потолке и, возможно, испугался бы настолько, что выронил бы оружие.

Когда речь шла об огнестрельном оружии, то Джейн предпочитала иметь дело с профессионалами – в этом случае ты, по крайней мере, не умрешь нелепой смертью.

В другой руке Джимми держал две каталожные карточки с посланиями Джейн. Та оттолкнула Вредоноса прочь, но не в сторону Джимми.

– Сядь на стул.

Снова осыпав ее проклятиями, Вредонос заковылял к офисному стулу.

Джимми, возможно, был пуглив, но вовсе не глуп. Он прочел текст на карточках. Джейн предоставила информацию, которая при правильном использовании помогла бы ему избежать тюрьмы. Даже если бы сведения оказались фальшивыми – чего не могло быть, – это нельзя было истолковать как враждебное действие.

Считая Джимми более здравомыслящим, чем типа, голень которого она ободрала до кости, Джейн сунула пистолет в кобуру. Джимми продолжал держать ее под прицелом. Она вытащила из кармана еще одну карточку и протянула ему.

Несколько секунд он не мог ни на что решиться, и шестеро его подручных напряженно стояли в ожидании – ни дать ни взять кадр из спагетти-вестерна. Наконец Джимми опустил револьвер, левой рукой поманил Джейн и взял третью карточку.

На ней было выведено печатными буквами: «В НЕКОТОРЫЕ ВАШИ ТЕЛЕФОННЫЕ ЛИНИИ ВСТАВЛЕНЫ ЖУЧКИ „ИНФИНИТИ“».

Жучки «инфинити» нельзя было назвать последним словом техники. Они были старше Джимми, которому перевалило за тридцать, и, может быть, даже старше его матери, но работали безотказно. Возможно, думая о том, что ему придется много лет питаться тюремной пищей, отпрыск миссис Рэдберн не рассматривал эту угрозу как первостепенную, но Джейн предполагала, что он слышал о таком устройстве.

Джимми положил карточку и револьвер на круглый стол, стоявший на возвышении, и приказал своим ребятам:

– Выйти из системы и прекратить работу.

Те сразу же вернулись к компьютерам, выполняя распоряжение.

После установки жучок «инфинити» находился в спящем режиме, пока на телефон не поступал звонок, активировавший устройство. При наборе последней цифры в микрофоне включался электронный свисток, и жучок мгновенно начинал работу, блокируя звонок телефона и задействовав при этом микрофон. Люди, находившиеся в комнате, в этой самой комнате, и не подозревали, что каждый их разговор передается в какую-нибудь правоохранительную службу, где записывают все. Имея действующее судебное распоряжение, вынесенное по соображениям национальной безопасности, ФБР, скорее всего, прослушивало Рэдберна часто, но не постоянно, хотя при желании могло вести запись в круглосуточном режиме.

Когда все компьютеры были выключены, Джимми подошел к высокому металлическому шкафу в северо-восточном углу длинного помещения. Там находился коммутатор для бизнеса с двумя дюжинами телефонных линий. Повозившись около минуты, Джимми закрыл дверь шкафа. Джейн решила, что он отключил телекоммуникационный пакет целиком. Вернувшись к ней, он спросил:

– А парик зачем?

Джейн показала на заколоченные окна с южной стороны помещения:

– Там столько камер наблюдения за дорожным движением, что люди перестают обращать на них внимание. Одна стоит посреди квартала, перед вашим магазином. Но это не дорожная камера.

– Черт!

– Кажется, что она ведет съемку в направлении с запада на восток, но, вообще-то, нацелена на вашу дверь.

– Вот уроды. Прямо Оруэлл какой-то.

«Ты тоже один из них, хотя и не понимаешь этого», – подумала Джейн.

– Она щелкает каждые две секунды и передает в высоком разрешении изображения всех, кто входит в «Винил» и выходит из него. Вот зачем мне парик. И густые тени. Но насколько я знаю, камера пока не оборудована программой распознавания лиц.

– Как вас зовут?

– Итан Хант, – брякнула она, вспомнив развозчика из Сан-Диего.

– Занятное имя для девушки.

– Я вам не простая девушка.

15

Джимми Рэдберн отправил Вредоноса – которого звали Феликс – вниз для получения первой помощи от мисс Скуки, известной также как Бритта. Остальным он велел ждать указаний в магазине. Все шестеро загромыхали по крутой лестнице, а Джимми крикнул им вслед:

– Закройте за собой дверь!

Кто-то из них так и поступил.

Он пригласил Джейн к столу, на котором стояли коробки с печеньем, пакетики с конфетами, картофельными и кукурузными чипсами, солеными крендельками, банки и вазочки с орешками, – закуски хватало для целого легиона курильщиков травки, даже если бы они дымили круглосуточно. Сложные и деликатные задачи, стоявшие перед черными хакерами «Винила», исключали курение до и во время работы (и, пожалуй, также после нее), но здесь явно считали, что удовольствие от пищи, богатой углеводами и солью или сахаром, способствует повышению производительности.

Они подтащили к столу два стула и сели друг против друга.

Джимми Рэдберн походил на повзрослевшую куклу Кьюпи – приятно-округлый, но не толстый, гладкое лицо без морщин, почти безволосое. Он был хорошо выбрит и свежевымыт, а такого идеального маникюра Джейн не видела ни у кого.

– Откуда у вас эта информация – та, что на карточках? Думаю, это сплошной мусор.

– Не важно, как я ее получила. И это не мусор.

Джейн не собиралась говорить ему, что она – агент ФБР в отпуске. Если дело дойдет до суда, он не расскажет о том, чего не знает.

– Они применили дедовские технологии, – продолжила она, – и вы ничего не обнаружили во время проверки, потому что действуете прямолинейно, ищете слабые места там, где ожидаете их найти. Когда вы разрабатываете продукты – приложения, да что угодно, – или пытаетесь взломать сеть, вам нужно продвигаться быстро. Но дело в том, что иногда необходимо прогуливаться пьяной походочкой.

– Уважаю случайности, – согласился он. – Пьяная походочка. Броуновское движение. Случайное, произвольное продвижение.

– Нужно поступать так и при обеспечении безопасности.

– Я гений и идиот одновременно. – При помощи своей улыбки Джимми пытался излучать самоуничижение, но это была улыбка змееныша. – Насколько пристально за мной следят? Что мне делать – смываться отсюда прямо сегодня?

– Они ослабляют леску, дают вам поиграть с крючком, собирают сведения на других рыбок, плавающих с вами. Поэтому время у вас есть. Может, несколько месяцев, может, год. Но я бы на вашем месте осталась здесь еще на два-три дня, а потом ушла через заднюю дверь. Чтобы к следующей неделе здесь было пусто.

– Звучит пессимистично.

– Да уж, не оптимистично, – согласилась она. – Не буду говорить, откуда я знаю об этом, но, если хотите, могу рассказать, как они вышли на ваш след.

Пока она говорила, Джимми вытащил из пакета печенье «Орео», засунул его в рот целиком, словно крохотный крекер, и принялся яростно жевать. Проглотив, он сказал:

– Пожалуй, мне нужно знать. Говорите.

– Вы помните клиента по имени Карл Бессемер?

– Мое правило – не запоминать клиентов.

– Одна из ваших программ позволяет даже тому, кто ничего не смыслит в технике, списывать средства с банковских счетов при помощи смартфона. Вызов или текстовое сообщение направляется на канадский сервер и возвращается в Штаты, где еще несколько раз изменяет маршрут, прежде чем вернуться к адресату с фальшивым идентификатором отправителя.

– Я горжусь этим делом. Всем успехам успех.

Самодовольное выражение на его лице действовало Джейн на нервы.

– Кроме того, вызов исчезает из системы биллинга телефонной компании, никаких данных не остается.

– Отшлепайте меня. Я плохой мальчик. – Он вытащил еще одно печенье. – В свою защиту скажу вот что: мы пытаемся разработать систему опознания потенциальных террористов и не хотим продавать ее им.

– Как это работает?

Прожевав печенье, Джимми признался:

– Не так хорошо, как хотелось бы.

– А еще вы продали Бессемеру неплохой синтезатор голоса с интерфейсом, который позволял использовать его в смартфоне. Загрузите в синтезатор минутную запись, которую сделали во время телефонного разговора, и ваш голос будет звучать наподобие голоса другого человека. Жена будет считать, что разговаривала с мужем, ребенок – что он разговаривал с матерью, а на самом деле им звонил Бессемер.

– Еще один высококлассный продукт Рэдберна.

Он праздновал свою победу, постукивая одним кулаком о другой. Безволосые кисти с толстыми пальцами имели, как и запястья, бледно-розовый цвет, – гладкие, как резина, на вид лишенные костей, отталкивающие. Руки андроида, выращенного в пробирке.

– Но вам не повезло в том смысле, что Карл Бессемер не был обычным телефонным мошенником, который пытается обмануть «Америкен телефон энд телеграф». Он даже не был обыкновенным преступником.

– Как подсказывает мой опыт, – ответил Джимми, – такого понятия, как «обыкновенный преступник», не существует. Общество состоит из уникальных личностей.

– Притворяясь другим человеком, Бессемер заманивал молодых женщин в безлюдные места, насиловал их и убивал.

– Нельзя же обвинять «Дженерал моторс» в том, что она продает машины людям, которые напиваются и садятся за руль.

Джейн ненавидела его, но одновременно нуждалась в нем.

– Поймите меня правильно, я вас не осуждаю, а только рассказываю, как Бюро вышло на вас.

– Не забивайте свою прелестную фиолетовую головку. У меня нюх на характеры. Я их чую. Ваш характер пахнет так же, как мой. Вы не из тех, кто судит других.

– Бессемер – не настоящее имя.

– Многие клиенты не называют своих настоящих имен, Итан Хант. Анонимность необходима для приватности, а приватность – право каждого.

– Его настоящее имя – Флойд Бруб.

– Вот как, – сказал Джимми, который теперь видел картину целиком. – Бруб Мясоруб. Звезда таблоидов и теленовостей. Сколько убийств – пятнадцать, шестнадцать?

– Девятнадцать. – Это она выстрелом в ногу обезвредила Бруба, а потом связала кабельной стяжкой, из тех, которыми он связывал своих жертв, после того как лишал их способности к сопротивлению. – Его не убили при задержании, вам не повезло. Флойд – болтун. Он не знал вашего адреса…

– Никто из наших клиентов не знает. Мы ведем дела исключительно в Темной сети[18].

– Да, он знал только о вашей программе и синтезаторе, но этого хватило, чтобы найти вас.

– Они нашли Джимми Рэдберна, не меня. – Он взял еще одно печенье, но вместо того, чтобы есть, принялся крутить его между большим и указательным пальцем. – На самом деле я не Джимми, как и тот человек не был Карлом Бессемером. Когда я исчезну отсюда, исчезнет и Джимми. – Полминуты он изучал Джейн, которая позволила ему сделать это, и наконец сказал: – Само собой, вы можете не опасаться, что исчезнете вместе со мной.

– Я видела, как вы обращаетесь с пушкой. Вы не убийца. Вы не возражаете, если кого-нибудь замочат, в вашем бизнесе это сопутствующий риск, но душа у вас к этому не лежит.

Джимми улыбнулся и кивнул:

– Я любовник, а не убийца. – Он подался вперед на своем стуле. – Вас возбуждают мои успехи и мой ум?

– Нет.

– Некоторых девушек возбуждает.

– Я пришла сюда, чтобы получить то, что нужно мне. Я дала вам шанс избежать ареста, суда и тюрьмы. Вы мой должник.

– Я всегда отдаю долги. Это хороший бизнес. – Он перестал крутить печенье между пальцами, сунул его в рот, демонстративно съел, часто облизывая губы, и наконец сказал: – Я мог бы съесть вас, как «Орео». Предложение остается в силе. А теперь – чего вы хотите?

16

Человек, в настоящее время известный как Джимми Рэдберн, не страдал отсутствием скромности или самоуверенности. Он всегда знал, чего хочет и как это можно получить, и не существовало проблем, которых он не мог решить. Если у него когда-то возникали сомнения относительно выбранной карьеры, он давно от них избавился. Если в прошлом он недоумевал по поводу чего-либо, воспоминания об этом, видимо, давно стерлись: глубокое недоумение, вызванное просьбой Джейн, напоминало растерянность скороспелого дитяти, впервые в жизни сбитого с толку.

Просматривая полученный от нее список, он спросил:

– Тридцать два коронера?

– Верно.

– Из больших и малых городов, из округов?

– Да.

– Зачем вам столько?

– Вам незачем знать. Их могло бы быть триста двадцать. Это не имеет значения.

– Это странно, только и всего. Не очень приятно. Согласитесь, это не очень приятно. И очень необычно.

– Я дала вам имена и адреса веб-сайтов. Начните с этого. Или делайте как привыкли.

– Одни самоубийства. Почему одни самоубийства?

Джейн ответила ему взглядом.

– Ладно, хорошо. Мой интерес не в счет.

– Хорошо.

Он положил листы на складной столик и стал делать пометки ручкой.

– Все самоубийства за прошедший год в этих местах. Полный отчет коронера по каждому из них. Нужны подробные сведения об исследовании мозга, если оно проводилось. Это все публичная информация?

– Да, но существует проблема врачебной тайны. А чтобы получить эти сведения на основании закона о свободе информации, потребуются месяцы, если не годы. И потом, есть сложные люди, которые не хотят, чтобы во всем этом копались. Я не хочу привлекать их внимание.

Он вскинул брови:

– Сложные, то есть крутые?

– Можете об этом не беспокоиться.

– Если это беспокоит вас, то, возможно, и мне следует побеспокоиться.

– Я ведь не хакер, в отличие от вас.

– Точнее, взломщик. Как взломщик сейфов. Ни разу не пойманный.

– Хакер, взломщик – мне все равно. Если я проявлю интерес, они узнают. А вы можете войти и выйти с тем, что мне нужно, и они не узнают о том, что вы были там.

– Это большая работа.

– Задействуйте всех своих парней. Все данные нужны мне завтра к полудню.

– Вы такая требовательная сучка. Мне это, вообще-то, нравится.

Его серые глаза излучали ясный, откровенный взгляд маленького невинного ребенка. Если бы он стал жуликом, отнимающим сбережения у пожилых женщин, жертвы были бы очарованы его глазами, хотя Джейн видела в них целеустремленность, свойственную хищникам.

– Не флиртуйте со мной. У вас это плохо получается. Это и в самом деле означает «ровно в полдень».

– Понял. Хорошо, сейчас командуете вы. Будем работать, пока не закончим. Кто там на последней странице?

– Дэвид Джеймс Майкл. Состоит в совете директоров двух этих некоммерческих организаций. Я хочу знать о нем все: номер счета, размер обуви, страдает ли он потливостью.

– Если хотите получить образец его стула, придется сделать его самой. Остальное получите к двенадцати. Но нам придется работать всю ночь.

Она поднялась. Джимми остался сидеть.

– Только не скидывайте на флешку. Я работаю по дедовским методам. Принесите распечатку.

Он поморщился:

– Понадобится целый лес. К тому же мы не можем делать объемных распечаток: у нас нет программной линии и фотонного выключателя.

– Вы принимаете меня за идиотку?

– Ну, попробовать стоило. Хорошо, никаких флешек. Приходите к полудню, мы приготовим пакет для вас.

– Вы доставите его мне в Санта-Монику. Вы сами. Один.

– Вы привыкли к качественному персональному обслуживанию. Я – ас персонального обслуживания.

– Но вы ни черта не понимаете в двойных смыслах. Санта-Моника. Парк «Палисейдс». Между Бродвеем и Калифорния-авеню. Купите воздушный шарик с гелием. Проще всего добыть у флориста. Привяжите к запястью, чтобы я могла видеть вас на расстоянии. Вам не придется меня искать. Я сама вас найду.

Джейн подошла к круглому столу на возвышении и взяла револьвер, который Джимми положил туда.

– Расслабьтесь, – сказала она. – Когда я буду выходить, то оставлю его у дверей, на полу. Не хочу, чтобы он искушал вас, когда я повернусь спиной.

– Вы же сами сказали, что я не убийца по природе, – напомнил ей Джимми.

– Иногда я ошибаюсь, хотя и очень редко.

Дойдя до первой ступеньки, она обернулась. Джимми по-прежнему стоял у своего стула, но она видела, как ему хочется пойти следом и проучить ее. Хотя иголки, которые она вонзала в него во время разговора, похоже, не доставляли ему больших неудобств, Джимми не мог принять указания или вытерпеть издевки от женщины, не отомстив ей – по крайней мере, в своих фантазиях.

– На тот случай, если вы не станете работать на меня и попытаетесь исчезнуть этой ночью, я оставлю человека, который будет наблюдать за домом, – солгала она. – Я позвоню в местное региональное управление ФБР и исполню свой гражданский долг. Вы не успеете погрузить даже одной десятой вашего груза, когда здесь окажется группа быстрого реагирования.

– Вы получите то, что просите, – заверил он.

– Хорошо. И не забудьте воздушный шарик.

Держа «Магнум .44» обеими руками, Джейн спустилась по лестнице спиной к стене, где не было перил. Ее внимание было сосредоточено на двери внизу, но она постоянно поглядывала на вторую дверь, на тот случай, если Джимми держал здесь не только кольт. Спустившись, она открыла вторую дверь. За ней никого не было, в помещении лежали коробки со старыми пластинками.

Дверь в торговый зал была открыта. Никакой музыки оттуда не доносилось – Джейн слышала только оживленный разговор подручных Джимми. Если бы они затаились в засаде и ждали ее, то не разговаривали бы. Она решила не принимать никаких мер безопасности при проходе через дверь, но оставалась настороже.

Все шестеро столпились в конце прилавка. С его внутренней стороны Бритта, стоя на коленях, забинтовывала ободранную ногу Феликса, который сидел на ее табурете. Рядом с ними стоял еще один парень. Остальные пятеро расположились по другую сторону прилавка.

Когда Джейн миновала прилавок, все молча посмотрели на нее, словно непослушные, дерзкие дети под окриком взрослого, против которого они замышляли всевозможные пакости.

Она отперла входную дверь, положила кольт на пол и, выйдя наружу, с удивлением – после пребывания в царстве заколоченных и закрашенных окон – обнаружила, что еще светло.

17

В нескольких кварталах от «Винила» Джейн остановилась на красный свет. Молодая женщина, переходившая улицу с маленьким мальчиком, которого держала за руку, приблизилась к машине слева. Ребенку было лет шесть-семь, он ничем не походил на Трэвиса, но Джейн не могла оторвать от него глаз.

Когда они проходили перед «фордом», мальчик приложил руку ко рту, словно поперхнулся, а у тротуара, казалось, захрипел. Обеспокоенная мать подвела его к скамейке на автобусной остановке, порылась в сумочке и вытащила ингалятор для астматиков. Мальчик жадно сунул его в рот.

Загорелся зеленый, но Джейн не видела этого. Водитель пикапа «шевроле» с двойной кабиной нажал на гудок, сообщая, что пора ехать. Она опустила стекло и жестом попросила его объехать «форд», будучи не в силах отвести взгляд от задыхающегося мальчика, – ей хотелось убедиться, что с ним все в порядке. Но водитель пикапа, похоже, опаздывал куда-то и спустя пару секунд загудел так, словно вообразил себя за рулем автомобиля экстренной службы, которому мгновенно освобождают дорогу.

Мать одной рукой обнимала мальчика за плечи. Наконец тот вытащил ингалятор изо рта. Теперь он выглядел нормально – перестал задыхаться, черты лица не были искажены, как в тот момент, когда он садился на скамейку.

Через три секунды Джейн переместила бы ногу с педали тормоза на педаль газа, но водитель пикапа, продолжая гудеть, поехал и слегка коснулся «форда». Прикосновение было легким, неспособным причинить ни малейшего повреждения. Но пикап с огромными колесами был невероятно высоким, эмблема «Шевроле» располагалась напротив нижней трети заднего окна «форда», и у него не было никаких причин – никаких, черт его побери, оснований – бесчинствовать со своей уродской тачкой. Джейн перевела рукоятку в парковочный режим, дернула ручник и, открыв дверь, вышла из машины.

В кабине пикапа был пассажир – тоже на переднем сиденье. Водитель, увидев Джейн, отпустил кнопку гудка, потом надавил снова. Она стояла, глядя на него со свирепым негодованием, в котором не было ничего личного.

Она не могла понять, как такое возможно, как этот кретин может проявлять такое мелочное нетерпение меньше чем через день после жуткого происшествия на филадельфийском хайвее, где сотни его соотечественников были искалечены от удара самолета, сгорели заживо, направляясь на работу. Она двинулась к пикапу.

Водитель сдал назад, перевел рычаг в положение переднего хода, вырулил на соседнюю полосу и нажал на газ. Тип справа от него назвал Джейн идиоткой, прокричал «сучка!» и выставил средний палец, словно напуская на нее смертельную болезнь.

Джейн обогнула «форд» и подошла к матери и ребенку, стоявшим на остановке.

– Как он? – спросила он.

Женщина, явно потрясенная, посмотрела на нее широко раскрытыми глазами и ответила:

– Что? Вы о Бенни? Да, с ним все в порядке. Бенни молодец. Все будет хорошо.

Джейн поняла, что тревога матери связана не столько с состоянием сына, сколько со стычкой, свидетелем которой она стала. Теперь никто не мог сказать наверняка, не перерастет ли незначительное происшествие в страшную вспышку насилия, от которой пострадают случайные люди. Джейн несла ответственность за страх, который испытывала женщина, – вероятно, не меньшую, чем водитель пикапа.

– Извините, – сказала Джейн. – Этого не должно было случиться. Мне очень жаль. Просто… – Но она не могла найти слов, чтобы выразить свою тревогу при мысли об уязвимости Трэвиса и разделявшем их расстоянии. – Извините, – повторила она и вернулась в машину. Проехав два квартала, она свернула с улицы и припарковалась перед торговыми рядами с дюжиной магазинчиков.

Ее обеспокоило то, что она потеряла контроль над собой. Человека, который долгое время пребывает в стрессовом состоянии и к тому же рискует жизнью, нельзя винить в том, что у него порой не срабатывают тормоза, но она ждала от себя большего. Серьезной проблемой была нехватка сна. Каждую ночь она спала максимум шесть часов, а на прошлой неделе – только четыре.

Больше всего народу было в магазине спиртных напитков. Джейн пила мало, лишь изредка позволяла себе бокал красного вина. К водке она обратилась только после того, как пустилась в бега, но и ее принимала лишь после нескольких изматывающих ночей подряд. Иногда надо было уснуть любой ценой, пусть даже ценой ясности ума.

Она зашла в магазин и купила пинту «Бельведера»[19], рассчитывая выпить его после обеда – если сон не придет даже при закрытых глазах, если даже за опущенными веками воспоминания о Нике расцветут так ярко и живо, словно это происходит сейчас, если Трэвис представится ей так же ярко там, где нещадно печет солнце, где еще существует рабство и где продают детей поставщикам немыслимых услуг.

18

Джейн двинулась на запад, проезжая пригород за пригородом, пока не отъехала достаточно далеко от городка, где снимала номер в мотеле. Вряд ли преследователи смогут ее найти, пока она разбирается с этим делом. Но если ее засекут, то в момент появления группы захвата она уже уедет из этого района, и недруги окажутся далеко от ее нового логова – нового мотеля.

Она припарковалась под деревом близ Клуба пожилых граждан в Канога-Парке и заглушила двигатель. Оставалось еще два часа светлого времени. Солнце, казалось, раскалывало сухой воздух, так что яркие осколки пронзали полированные поверхности.

Кроме двух анонимных телефонов, оставленных в мотеле, еще два лежали в перчаточном ящике машины. Джейн купила их в разные дни, в разных городах. Все были активированы, но ни один еще ни разу не использовался. Она достала один из телефонов и набрала номер Сидни Рута в Чикаго. Тот ответил после третьего звонка.

Она попросила проверить расписание его жены, выяснить, не посещала ли Эйлин каких-либо конференций или мероприятий с ночевкой незадолго до гарвардской конференции, где у нее разболелась голова.

– Не знаю, имеет ли это значение, – сказал Сидни, – но за неделю до Гарварда она ездила на два дня в Менло-Парк – брать интервью у Шеннека для вестника, который издает ее некоммерческая организация.

– Менло-Парк? В Калифорнии?

– Да. Там находятся лаборатории Шеннека. Вы слышали о нем?

– Нет.

– Бертольд Шеннек. Лауреат всех главных научных премий, кроме Нобелевской.

– Продиктуйте, пожалуйста, фамилию по буквам.

– Он всегда на переднем крае науки, – сообщил Сидни, выполнив просьбу Джейн, – или, скорее, он и есть передний край, если говорить о мозговых имплантатах, которые помогают людям с заболеваниями двигательных нейронов. Например, на поздних стадиях бокового амиотрофического склероза с синдромом «запертого человека».

– Болезнь Лу Герига, – заметила Джейн.

– Верно. Он произвел на Эйлин сильное впечатление.

Зеленые язычки на ветвях, нависавших над ней, дрожали под слабым ветерком, тени слизывали разбросанные кусочки солнечного света, сверкавшие на лобовом стекле.

– Две ночи. Где Эйлин провела их?

– Я подумал, что вы спросите об этом. Я уже привык к вашему образу мыслей сотрудника ФБР, хотя, как мне кажется, вы слишком уж подозрительны. Она останавливалась в отеле «Стэнфорд-Парк», в полумиле от Стэнфордского университета. Мне довелось там побывать. Замечательное место.

– Вы посещали лабораторию доктора Шеннека?

– Нет, я ездил туда несколько лет назад. Представлял заявку на архитектурный проект.

– Не знаете, где обедала ваша жена?

– В первый вечер – в «Менло-гриле», это ресторан в отеле. Я сам обедал там и порекомендовал ей это место.

– А во второй?

– Ее пригласил на обед, вместе с другими людьми, доктор Шеннек. Эйлин нашла доктора и его жену просто очаровательными.

– И это случилось за неделю до того, как у нее в Гарварде разыгралась головная боль.

– За восемь или девять дней до этого.

– Ее первая и единственная мигрень.

– Я понимаю, что детектив должен подозревать всех, но можете не сомневаться, что интерес к Шеннеку никуда не приведет.

– На чем основано ваше заверение, Сидни?

– На его научных достижениях. Он человеколюб. В нем нет ничего от злодея. Даже думать об этом смешно.

– Возможно, вы правы. Спасибо, что уделили мне время, Сидни. Думаю, больше я вас не побеспокою.

– Нет-нет, вы меня ничуть не побеспокоили. Я понимаю вашу одержимость, понимаю, что вами движет горе. Надеюсь, вы обретете мир и покой.

– Вы были очень добры, – сказала она. – И мне понравилось беседовать с вами. Может быть, думаю как сотрудник ФБР, но готова биться об заклад, что наш разговор подслушивают. И еще кое-что. За последний год вы ездили на какую-нибудь конференцию с ночевкой, взяв с собой жену?

– Нет. В личной жизни мы с Эйлин были близки, как только могут быть близки два человека, но если говорить о работе, то мы вращались в разных мирах.

– Рада это слышать. Рада за вас. До свидания, Сидни.

Отключив телефон, Джейн некоторое время ездила по близлежащим жилым кварталам, пока не нашла строящийся дом, у которого стояла машина для вывоза мусора. Она использовала лишь небольшую часть времени, продававшегося вместе с телефоном, но решила не рисковать, кинула его через открытое окно в кузов машины и поехала в сторону Пирс-колледжа, который находился всего в нескольких милях и явно имел хорошую библиотеку с выходом в Интернет.

19

Оказавшись на территории колледжа, она купила в автомате парковочный талон. Кампус выглядел приятно, его украшали многочисленные деревья – дубы, хвойные, фиговые.

Не было видно никаких демонстраций в пользу той или иной утопии. Отлично. Посещение библиотеки колледжа или университета становилось проблемой, если ее могли задержать толпы с плакатами, или она могла попасть в объективы камер: журналисты спешили освещать такие события независимо от их частоты.

Библиотека с эффектной часовой башней и массивной консольной крышей над главной лестницей представляла собой образец смелой и красивой архитектуры. Компьютерный зал находился в северо-западной части первого этажа и сейчас пустовал. Джейн села за один из столов последнего ряда, чтобы никто не мог оказаться у нее за спиной.

Выяснилось, что доктор Бертольд Шеннек и в самом деле был большим ученым. На него вело столько ссылок, что просмотр всех материалов занял бы несколько недель. Джейн перешла на сайт «Шеннек текнолоджи» – настоящий кладезь информации. Здесь было много видеороликов с Шеннеком, снятых для того, чтобы рассказать о различных аспектах его работы и помочь в получении многомиллионных грантов от государства и бизнеса.

В одном из последних роликов Шеннек представал в качестве моложавого пятидесятилетнего мужчины с копной темных волос, лицом доброго дядюшки и улыбкой, привлекательной, как у самого добродушного маппета. Вероятно, он был интеллектуальным гигантом, но, кроме того, выдающимся специалистом по продажам. Он рассказывал о своих планах промышленным магнатам и политикам, от которых зависел доступ к большим деньгам, и его уверенность в потенциале биотехнологий могла заразить кого угодно.

Дверь компьютерной лаборатории открылась. Вошел человек лет тридцати с небольшим. Чистые, но растрепанные волосы – тщательно устроенный беспорядок на голове. Высокий. Загар такой ровный, что наверняка получен в искусственных условиях. Улыбка, обнажающая зубы, отбеленные с помощью лазера.

На нем была дорогущая синяя спортивная куртка довольно свободного покроя, что позволяло, при наличии лицензии, носить под ней оружие. Рубашка из легкой хлопковой ткани, надетая навыпуск. Светло-серые широкие брюки. Низкие кроссовки на резиновой подошве вместо мокасин или других кожаных туфель. Кроссовки обеспечивают отличное сцепление, если приходится двигаться быстро или преследовать кого-нибудь. Джейн обычно носила кроссовки. У этого типа был вполне подходящий вид для агента, работающего под прикрытием.

Джейн не ответила на его улыбку и снова сосредоточилась на своем компьютере, но периферийным зрением ощущала его присутствие. Он подошел к столу в дальнем конце этого же ряда.

Читая описания других роликов с Шеннеком, Джейн остановилась на одном, в котором говорилось о светочувствительных протеинах, считывании информации с мозговых имплантатов и транслировании мыслей. Об этом же рассказывалось в телерепортаже, который она смотрела в постели, дожидаясь Ника за шесть дней до его смерти. Она даже решила, что Бертольд Шеннек появлялся в том новостном выпуске: его лицо показалось ей смутно знакомым во время просмотра предыдущих видеоматериалов.

Мозговые имплантаты, которые в один прекрасный день позволят немым озвучить свои мысли, в последние четыре месяца не выходили у нее из головы. Джейн подумала, что репортаж застрял в ее памяти, поскольку тем вечером она ничего больше не смотрела по телевизору. А потом пришел Ник, поднес ее руку к губам и сказал: «Убаюкай меня».

Мужчина, севший в дальнем конце ряда, еще не включил компьютер. Он звонил по смартфону, произнося слова так тихо, что Джейн ничего не разобрала. Разговор продолжался почти минуту.

Она остро ощущала течение времени, но не верила, что ей уже может грозить опасность. Заговорщики, которые, казалось, были способны отслеживать ее заходы на важнейшие сайты и определять IP-адрес компьютера, возможно, уже сели ей на хвост, если Шеннек был как-то связан с ростом числа самоубийств. Но они никак не могли добраться сюда и захватить ее за считаные минуты после посещения сайта «Шеннек текнолоджи».

Вчера она сказала Гвин Лэмберт, что собирается встретиться кое с кем в районе Сан-Диего. У преследователей имелось несколько часов на то, чтобы расставить своих людей в ключевых точках городского лабиринта. Сегодня она была далеко не так уязвима.

Она быстро просмотрела описания многочисленных роликов с Бертольдом Шеннеком. Фраза «мозговой имплантат на основе наноробота и возможности управления поголовьем скота в целях более эффективного ведения хозяйства» вызвала у нее интерес, и она щелкнула по ссылке.

Человек в кроссовках в конце ряда позвонил еще раз.

Ролик, выбранный Джейн, начал проигрываться. Бертольд Шеннек со своим обычным отеческим обаянием, неотразимой внешностью и властным голосом обрисовывал футуристическую – хотя и пригодную для внедрения в ближайшем будущем – систему мониторинга и контроля над скотом. Нанороботы, невидимые человеческому глазу, состояли из немногочисленных молекул. Запрограммированные как компьютеры, они могли вводиться крохотными партиями; оказавшись внутри животного, эти единицы автоматически выстраивались в определенном порядке. Если нанороботы не самовоспроизводятся, а только собираются вместе, они не угрожают телу поглощением его углерода для собственного размножения. Эти устройства будут получать постоянное питание, подключаясь к электрической сети хозяина животного. Нанороботы смогут следить за состоянием организма, передавать данные о нем и даже идентифицировать инфекционные заболевания на стадии, когда заражены всего несколько животных в стаде. Такая технология позволит избежать столкновений, проявлений паники и прочих нежелательных реакций со стороны домашних птиц, сельскохозяйственных и других животных, которые ведут к их гибели и в конечном счете – к экономическому ущербу.

– Прошу прощения, – сказал человек в конце ряда.

Джейн повернула голову и встретилась с ним взглядом.

– Вы здесь учитесь?

– Да, – солгала она.

– На чем специализируетесь?

– Детское развитие. Извините, но я не хочу упустить ни секунды.

И она вновь обратила взгляд на экран.

«Исходи из того, что твой разговор с Сидни Рутом подслушали.

Исходи из того, что они вычислили твое местонахождение и знают, что ты все еще в Калифорнии.

Исходи из того, что Бертольд Шеннек увяз по уши во всем этом.

Исходи из того, что через пятнадцать минут после окончания разговора с Сидни программа обеспечения безопасности, установленная твоими врагами, предупредила их о заходе на сайт «Шеннек текнолоджи» с компьютера Пирс-колледжа».

Предположим, что эти допущения верны. Тогда, в зависимости от своих возможностей – особенно если им разрешено привлекать сотрудников государственных учреждений, – эти люди доберутся до нее быстрее, чем она предполагала во время самых сильных приступов паранойи.

Она смотрела на экран, чуть повернув голову, чтобы человек в кроссовках был в поле зрения – на тот случай, если он неожиданно вскочит с места. Он так и не повернулся к своему компьютеру и все смотрел на нее.

На примере сорока белых мышей с имплантатами в виде нанороботов Бертольд Шеннек наглядно демонстрировал, как в будущем люди станут эффективно управлять более крупными животными. Выпущенные мыши побежали в разные стороны. Лаборант за компьютером передал команду на имплантаты, и все одновременно замерли. Подали другую команду. Сорок грызунов двинулись в одном направлении, проследовав от стены до стены и обратно, потом выстроились в шеренгу и обошли лабораторию по периметру, а затем сбились в четыре группы по десять особей и расположились по углам, ожидая новых приказов.

Ролик закончился спустя минуту после эпизода с мышами. Джейн была благодарна за это. Она увидела достаточно, чтобы холод пробрал ее до костей – такой глубокий, что его невозможно было прогнать ни теплым воздухом, ни горячим кофе. Ничем, кроме времени.

Когда Джейн выключила компьютер, человек в кроссовках сказал:

– Друзья зовут меня Сонни. А вас?

– Мелани, – солгала она.

– Отлично выглядите, Мелани. Вид оригинальный, но стильный.

Она совсем забыла о фиолетовом парике, тенях и одежде из Западного Голливуда.

– Вы мне нравитесь. На каком вы курсе, первом или втором? – спросил он.

– На первом, – вставая, ответила Джейн.

Он тоже поднялся с места и сунул правую руку под куртку. Джейн потянулась к своему пистолету. Но вместо оружия мужчина вытащил удлиненный бумажник, из тех, в которых обычно носят служебные значки, и извлек визитку.

– Мои люди и я встречались с директором библиотечных служб. Мы хотим использовать библиотеку как место для натурных съемок.

И он протянул ей визитку.

Сжавшийся желудок расслабился, кислота отхлынула от горла, оставив горький привкус. Джейн вытащила руку из-под куртки и взяла сумочку. Увидев, что она не проявляет к нему интереса, мужчина подошел ближе и протянул визитку.

– Кино меня не волнует, – сказала она.

– Когда подворачивается шанс, почему бы и не послушать? – Он улыбнулся с видом покорителя сердец, явно считая себя таковым. – И потом, можно встретиться не по делу.

– Я замужем, – отрезала Джейн и отвернулась.

– У меня тоже семья, – сказал он. – Я женат во второй раз. Жизнь – сложная штука.

Джейн снова посмотрела на него. Белозубая улыбка казалась радиоактивной.

– Да, – согласилась она. – Сложная. Чертовски сложная.

– Возьмите визитку. Посмотрите на имя, чтобы оно звучало знакомо. Что вам терять? Подружимся. Ничего больше. Ужин при свечах.

Черт бы побрал этот кислотный привкус.

Она повесила сумочку на левое плечо, правой рукой залезла под куртку, вытащила пистолет и вытянула руку так, что ствол – неподвижный, словно Джейн была высечена из камня, – оказался в футе от его лица.

Ткань хлопковой рубашки имела серую основу и зеленый утóк, и оба эти цвета, казалось, залили его лицо под механическим загаром. Он либо не мог найти нужных слов, либо вообще потерял дар речи. Джейн сама себе удивлялась, но не могла остановиться.

– Что касается обеда, – сказала она, – давайте так: мы сунем яблоко вам в рот, зароем вас в горячие угли и устроим гавайскую вечеринку.

Ему потребовалось сделать усилие, чтобы заговорить:

– Я… у меня двое детей.

– Рада за вас, сочувствую им. Возвращайтесь на свое место.

Он отошел и сел на стул перед компьютером, которым так и не воспользовался.

– Вы будете сидеть там пять минут, Сонни. Пять полных минут. Если пойдете за мной, я избавлю этих двух детей от постоянного несчастья иметь такого отца. Мы поняли друг друга?

– Да.

Она сунула пистолет обратно в кобуру и повернулась к нему спиной. Это была проверка, и он ее выдержал – остался на своем стуле.

Выходя из библиотеки, она выключила свет. Темнота способствует размышлению.

20

Она переезжала из одного пригорода в другой. Оранжевый шар заходящего солнца висел за ее спиной, мир был полон теней, искаженные силуэты предметов наклонялись на восток. Несколько раз, останавливаясь перед красным светофором, она поворачивала зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на отражение своих глаз. Пока что она не выглядела сумасшедшей, но ей казалось, что это не за горами.

Она долго считала себя твердой как скала. Но и скала может растрескаться. При достаточном давлении даже гранит начнет крошиться, разрушаться.

Глупо было угрожать пистолетом этому идиоту Сонни. Его реакция могла оказаться непредсказуемой. Кто-нибудь мог войти в библиотеку и увидеть ее с пистолетом, направленным на него.

Она говорила себе, что проблема в недосыпании. Нужно было хорошенько выспаться. Если она просыпается из-за кошмаров, что ж, придется перевернуться на другой бок, отдаться им и отдыхать, насколько они это позволяют.

Одна только мысль о ресторане казалась невыносимой – заказывать блюда официанту, улыбаться его помощнику, слушать пустые разговоры посетителей. Бывали дни, когда она на дух не выносила людей – может быть, потому, что ей слишком часто приходилось иметь дело с плохими ребятами. Джейн вспомнила мать с сыном-астматиком на автобусной остановке, дружелюбно настроенную продавщицу в Западном Голливуде, но этого не хватало, чтобы от дня остались положительные ощущения.

Она поискала ресторан, продающий еду навынос, и нашла наконец кулинарный магазинчик – не из тех франчайзинговых заведений, где тебе дают одну булку в пластмассовом контейнере. Ей дали пакет с жареным сэндвичем весом чуть ли не в фунт. Соленый огурец, огромный и пахучий. Четверть фунта светлого сыра на десерт. Две бутылочки низкокалорийной колы.

Оказавшись в мотеле, Джейн взяла ведерко со льдом в торговом автомате, заперла дверь, задернула шторы. Затем сняла кожаную куртку и фиолетовый парик, причесалась, смыла тени и фиолетовую помаду. Она выглядела усталой. Но не побежденной.

На ночном столике стояли часы с радиоприемником. Станции, передающей классическую музыку, она не нашла и остановилась на той, где крутили старые хиты. «Love Will Lead You Back» Тейлора Дейна.

За маленьким круглым столиком можно было пообедать вдвоем. Она села напротив пустого стула, положила пистолет на столик, вытащила еду из пакета. Взяв стоявший в номере стакан, смешала кока-колу и водку со льдом. Сэндвич был великолепен.

Диджей пообещал хиты «Eagles» без рекламы. Первой шла песня «Peaceful Easy».

Джейн одолевала тоска, острая как бритва. Поначалу она думала, что тоскует по Нику. Она каждый день думала о нем, но была слишком практичной, чтобы страстно желать чего-то несбыточного. И хотя она скучала по Трэвису, дело было опять же в другом. Она тосковала по дому, месту, где осталось ее сердце. Впрочем, это выглядело почти таким же бессмысленным, как желание вернуть Ника, ведь теперь у нее не осталось ни дома, ни надежды обзавестись им.

21

Она попросила разбудить ее в 6:30, потом села в кресло. Темноту лишь слегка рассеивал тонкий, как клинок, луч света из ванной, проникавший сквозь приоткрытую дверь. Она попивала водку с колой, слушала радио и думала о Бертольде Шеннеке, которого надо искать в Менло-Парке, к югу от Сан-Франциско. На границе с Кремниевой долиной, а может, и в ней самой. Царство технических чудес. Наверное, ей будут сниться марширующие мыши, если не что-нибудь похуже.

Ее ждал трудный день. Для начала – встреча с Джимми Рэдберном в парке «Палисейдс», откуда надо было вернуться живой и со сведениями, полученными от Джимми.

Она еще не напилась, но больше пить не решалась. Раздевшись, легла на широченную кровать и сунула пистолет под подушку, на которой должна была бы лежать голова Ника. По радио передавали триптих Боба Сигера. Против «Still the Same» она не возражала, но когда следом пустили «Tryin’ to Live My Life Without You», пришлось выключить приемник. В эти дни определенная музыка, определенные книги, определенные слова обрели для нее смысл, которого она не видела прежде.

Хотя ее беспокоили странные сны, просыпалась она редко. Сейчас кратковременное пробуждение случилось из-за жуткой серенады сирен, то набирающей силу, то затихающей, – столько сирен ни за что не нарушили бы покой пригорода всего десять-двадцать лет назад. Казалось, некий злобный специалист по квантовому оригами целую ночь собирал все мировое зло в местах, раньше почти не пораженных этой болезнью.

22

Джимми Рэдберн пребывает в аду, имя которому – реальность.

Теплый мартовский день; пот выступает на шее ниже затылка, капает с подмышек. Небо прозрачно-голубое, океан – его отражение, яркие лучи солнца отражаются от воды, проникают сквозь кроны деревьев, слепят глаза. Волны тихонько плещутся и несут к берегу запах гниющих водорослей. По яркости, очарованию и приветливости все это не уступает любой виртуальной реальности.

Тенистые газоны и дорожки полны дебилов на роликовых коньках, идиотов-бегунов, девиц в одежде от «Лулулемона»[20], демонстрирующих импровизированный пилатес на траве. Орут треклятые чайки. На ветвях, на мусорных бачках, на столбиках ограды сидят вороны и гадят повсюду.

Когда Джимми Рэдберну было девять лет, летящая птица сбросила на его голову вонючую бомбу. Люди смеялись, он почувствовал себя униженным – и никогда не забывал этого. Джимми никогда не забывает оскорблений, никогда, сколько бы времени ни прошло и каким бы ничтожным ни было событие.

Джимми Рэдберн пользуется этим именем всего пять лет. Но в этом образе он живет такой напряженной жизнью, что может часами рассказывать о детстве Джимми, изобретая подробности по ходу повествования. Через несколько дней после создания нового эпизода – например, истории о птице, осквернившей его голову, – Джимми начинает верить, что так оно и было на самом деле.

Способность верить в собственную ложь высоко ценится в избранном им ремесле компьютерного взломщика и киберпирата. В этом прекрасном новом цифровом мире реальность пластична, а ваша личность будет такой, какой вы захотите ее видеть. Как и ваше будущее: возжелай его, построй его, проживи его.

В руках у него – два набитых бумагами портфеля; воздушный шарик с гелием привязан к левому запястью и покачивается в шести футах над головой. Поскольку Джимми не отмечает никакого праздника, этот сукин сын, чертов флорист, всучил ему шарик, на котором крупными красными буквами написано «СЧАСТЬЕ, СЧАСТЬЕ». Идиотство. Его смущает этот шарик.

Эта фиолетовая сучка Итан Хант, как бы ее ни звали по-настоящему, вторгается в его жизнь, словно злой ветер, разрушает ее. Она права насчет жучков «инфинити» в его телефонных линиях. А значит, если он сможет сделать перерыв в работе и переехать, прежде чем ФБР поймет, что он ушел, она спасет его от тюрьмы. Но он все равно ненавидит ее: она опозорила его перед всей командой. После того как птица сбросила вонючую бомбу на голову Джимми Рэдберна, двадцать один год назад, любой, кто позорит его, становится врагом на всю жизнь, хотя ни бомбы, ни птицы не было. К тому же из-за ее нелюбви к флешкам, из-за того, что она «работает по дедовским методам», он сгибается под тяжестью портфелей с распечатками, плетясь по парковой дорожке от Бродвея на север.

Некоторые проезжающие мимо девушки на роликах, в шортах и топиках с бретелькой, достойны его романтического интереса, но ни одна не посмотрит на него во второй раз, потому что его лицо блестит от пота, а пятна под мышками – вообще кошмар. Джимми попросту не имеет такой лощеной внешности, при которой пот выглядит сексуально.

Он сдерживает улыбку при мысли о том, что заготовил маленький сюрприз для этой сучки в виде Киппа Гарнера, своего партнера по «Винилу», состоятельного человека, который финансировал их предприятие. Да, она права: Джимми – не убийца по природе. Он знает множество негодяев, которые убивают с удовольствием, но у него самого к мокрухе душа не лежит. А вот Кипп Гарнер – гора мускулов, – напротив, склонен к насилию. Может, он родился уродом. А может, для постоянной накачки мышц он принимает добавки с таким количеством стероидов и тестостерона, что секс не утоляет его звериных аппетитов и ему время от времени надо выпускать пар, приканчивая кого-нибудь.

Даже в беспроводном приемнике, вставленном в правое ухо Джимми, голос Киппа грохочет, как далекий раскат грома:

– Ты уже почти в Санта-Монике. Видишь ее?

Под рубашкой у Джимми тянется провод, соединяющий крохотный микрофон, похожий на пуговичку от воротника, с передатчиком на батарейке размером с пачку резинки, который лежит в правом кармане брюк.

– Где-то между Бродвеем и Калифорния-авеню, так она сказала. Эта сучка заставит меня тащить все это дерьмо до самой Калифорнии. И у нее будут не фиолетовые волосы.

– Конечно не фиолетовые, – соглашается Кипп.

– Я только хочу сказать, что могу не узнать ее.

– Ты от нее заторчал, да?

– Ну.

– Сильно заторчал.

– Ну.

– Тогда узнаешь.

Бездомный старик, похожий на усохшего и заблудившегося йети, с рюкзаком за спиной, тащит мешок для мусора, в котором помещаются все его пожитки. Он преграждает путь Джимми:

– Дайте доллар ветерану Вьетнама.

– Ты никогда не был во Вьетнаме, – говорит Джимми. – Пошел вон, или я вырежу тебе язык и скормлю этим вонючим чайкам.

23

В 11:55 Кипп Гарнер с важным видом начинает двигаться от Калифорния-авеню вдоль ограды, которая не дает посетителям парка случайно выйти из «Палисейдс» на Тихоокеанскую автостраду. Справа от него серебрится в солнечных лучах океан, напоминая гладкий стальной лист, слева, за узким парком, поток машин выплескивается на Оушен-авеню.

На Киппе – черно-белые тенниски от Луиса Лимана, драные джинсы «Эн-эф-эс»[21] и футболка той же фирмы с изображением пальмы. Футболка едва не трещит под напором плеч, бицепсов и груди. На запястье размером с предплечье среднего мужчины – часы «Убло» с колонным колесом в корпусе из голубого тексалиума[22], выпущенные ограниченной партией в 500 экземпляров: они прямо-таки кричат всем и каждому о силе и деньгах их владельца. Кипп Гарнер редко носит оружие, не взял он его и сейчас. Его лучшее оружие – собственный разум и собственное тело, хотя сегодня он сунул в карман полиэтиленовый пакет с застежкой; в пакете лежит пропитанная хлороформом тряпочка на тот случай, если женщина начнет сопротивляться.

Вот уже полтора часа на протяжении трех кварталов, от Калифорния-авеню до бульвара Санта-Моника, стоят шестеро расставленных им людей, ожидая встречи Джимми с женщиной. Двое похожи на студентов колледжа с учебниками – читают, ловя солнечные лучи. Один сидит на коврике из плетеного тростника и занимается йогой. Еще один пытается всучить прохожим издания адвентистов седьмого дня. Двое в рабочей одежде – такой же, как у служащих парка, – подравнивают как могут кустарник. Всего здесь четверо мужчин и две женщины, у каждого есть пропитанная хлороформом тряпочка, а у троих – еще и пистолеты.

На западной стороне Оушен-авеню припаркованы, на некотором расстоянии друг от друга, шесть внедорожников. Где бы ни произошел захват, одна из машин окажется достаточно близко, чтобы засунуть в нее женщину, почти не привлекая ничьего внимания.

В этот первый теплый мартовский день большинство людей в парке и его окрестностях не входят в команду Киппа. Целеустремленные бегуны бесконечно циркулируют по шестимильному маршруту – от пирса Санта-Моники до северной оконечности пляжа Уилл-Роджерс-Стейт-Бич и обратно. Люди выгуливают собак. Молодые любовники прохаживаются, держась за руки.

Тут же видны и человеческие отбросы: два оборванных алкаша носят с собой все свое имущество, они обречены проводить ночи в пьяном сне, затаившись в парковых кустах; длинноволосый наркоман с обнаженной грудью, настолько худой и бледный, что ему не стоило бы снимать футболку даже в душе, наедине с самим собой, сидит на скамейке и перебирает струны гитары с таким безразличием, что Киппу хочется вырвать у него инструмент и разбить.

Джимми, трус и нытик от рождения, сетует, что народу слишком много, а значит, слишком много свидетелей. Он разбирается в компьютерах, но совершенно несведущ в тонкостях операций, связанных с физическим нападением и похищением людей. Чем больше людей в парке, тем больше они будут отвлекаться друг на друга и не заметят того, что Кипп и его ребята делают с женщиной. А когда начнется работа, то чем больше будет народа, тем сильнее станет смятение, тем меньше окажется надежных свидетелей.

Кипп взял с собой мощный маленький бинокль. Каждые две минуты он подносит его к глазам и осматривает парк слева и спереди от себя, разглядывая то, что видно сквозь деревья; он проверяет своих людей и ждет появления Джимми Рэдберна. Из приемника в правом ухе Киппа раздается голос Захида, одного из «студентов», погруженных в учебники:

– Джимми подходит ко мне, треть квартала к северу от Санта-Моники. Похоже, он скис.

– Пошел ты, – говорит Джимми. – Нужно было натолкать в портфели пенопласт.

– Тогда ты не потел бы, и стало бы ясно, что портфели легкие. В любом случае, если что-то пойдет не так и она уйдет с пустыми портфелями, один ее звонок – и мы в заднице. Заткнись и потей, – говорит Кипп.

В общем-то, он не собирается убивать эту женщину, назвавшуюся Итан Хант. Он прижмет ее к стене, узнает, как эта дерзкая сучка раздобыла нужную информацию и заставила их плясать под ее дудку, выяснит, почему ее интересуют эти вскрытия и парень по имени Дэвид Джеймс Майкл. А потом либо пустит ее в расход, либо нет. Если нет, он изолирует ее, пока команда будет переезжать из «Винила», не привлекая внимания ФБР, а потом освободит. Если она такая сексапильная, как говорит Джимми, он как следует познакомит ее с Киппом Гарнером, чтобы она его запомнила. И отпустит.

Чуть дальше, чем на полпути между бульваром Уилшир и Аризона-авеню – оба упираются в Оушен-авеню, – Кипп поворачивается спиной к ограде и направляется вглубь парка, чтобы лучше видеть сквозь заросли деревьев. Он останавливается и смотрит в бинокль прямо перед собой.

Вот идет Джимми с тяжелыми портфелями; в воздушном шарике, подпрыгивающем над его головой, отражается солнце. Он приближается к Алике, которая втюхивает религиозные трактаты немногочисленным желающим.

Никакой сучки в фиолетовом парике или без него, настолько сексапильной, чтобы соответствовать описанию Джимми, Кипп не видит. Но это не значит, что ее здесь нет, – Джимми тот еще кобель, он и на козу запрыгнет, если ему приспичит и поблизости не окажется никого лучше, фантазер, в чьих рассказах коза станет первой претенденткой на звание «Мисс Вселенная».

И тут случается нечто неожиданное.

24

Довольно простенький на вид семиэтажный отель с элементами ар-деко стоял напротив парка «Палисейдс». Оформление входа делало его облик довольно стильным: шесть ступенек, огороженных перилами с балясинами из нержавеющей стали, вели в портик, где мраморные колонны подпирали дугообразный архитрав. Под архитравом находились две двери из стекла и полированной стали, а по бокам от них – стеклянные панели с выгравированными птицами вроде цапель, стоявшими в том, что напоминало воду. В этот момент двери были закрыты, и Джейн стояла за одной из них, разглядывая парк на дальней стороне Оушен-авеню.

Снаружи, в портике, ждал следующего гостя швейцар, облаченный во все черное, если не считать белой рубашки. А еще он помогал Джейн, присматривая за южной, невидимой для нее частью парка.

Уходя в отпуск, она сдала служебный пистолет, вместе с которым должна была положить на стол и удостоверение агента ФБР. Но удостоверение она сохранила. Натан Силверман, глава секции, не попросил вернуть его. Джейн была одним из самых успешных сотрудников, и ему, наверное, казалось, что она справится со своим горем и вернется через несколько недель, а не месяцев. А может быть, он пренебрег этим еще и потому, что они относились друг к другу с большим уважением и были друзьями в той мере, в какой это позволяли различия в звании, возрасте и поле. К тому времени, когда он мог потребовать возврата удостоверения, она не работала уже два месяца – продала дом, подала заявление на продление отпуска и ушла в подполье.

Ее нынешнее положение в Бюро выглядело очень сомнительным, если она вообще числилась среди сотрудников. Но выбора не было. Она предъявила удостоверение управляющей отелем, любезной женщине по имени Палома Уиндем, и попросила помочь в проведении небольшой операции с использованием подставного агента. Палома позволила ей вести наблюдение за парком из фойе, которое пустовало, потому что в отеле было всего шестьдесят люксовых номеров, а одно- и двухкомнатных не имелось совсем.

Она предложила менеджеру соединить ее со своим начальником в Вашингтоне, и в этот момент все могло рассыпаться. Но она знала, что даже в нынешней напряженной атмосфере, когда людей подталкивали к проявлению недоверия и, более того, открытого неуважения к правоохранителям, ФБР оставалось одним из немногих федеральных ведомств, к которому большинство американцев сохраняли уважение. А может, и единственным. Поскольку Джейн собиралась лишь вести наблюдение из отеля в течение какого-нибудь часа, управляющая ксерокопировала ее удостоверение и попросила сообщить об окончании операции. Больше ничего.

Но если бы Джимми Рэдберн не захотел играть по тем правилам, о которых они договорились, в гостинице произошли бы и другие события, о которых Джейн не стала говорить. Утром она обошла отель и теперь знала, как использовать его наилучшим образом.

Швейцар, стоявший на своем посту, повернулся к ней и поднял палец: он увидел человека с шариком, приближающегося с южной стороны парка, которого Джейн видеть не могла.

25

Потный, одолеваемый жаждой Джимми ругает себя за то, что не смазал лицо кремом от солнца, – кожа у него легко обгорает. Проклиная тяжелые портфели, Джимми подходит к небольшой группе громадных деревьев, ветви которых нависают над дорожкой. Он пока не видит никого похожего на потаскуху, которая перевернула его жизнь, а до Калифорния-авеню еще остается два длинных квартала. К тому времени он, вероятно, потеряет много жидкости и окажется на пороге смерти.

Вдруг, словно из ниоткуда, появляется костлявое существо в обносках – тот самый «ветеран Вьетнама», – роняет свой пакет с пожитками, сбрасывает рюкзак, с яростным визгом набрасывается на Джимми и начинает молотить по нему костлявыми кулачками, похожими на сжатые когти.

– Отрежешь у старика Барни язык и скормишь чайкам, да? Да я сам выцарапаю твои глаза и сожру!

Барни – это одежда, покрытая коростой, спутанные волосы, щетина на щеках, безумные, широко раскрытые глаза, желтые зубы, с которых при каждой угрозе брызгает слюна, явно содержащая возбудителей бесчисленных болезней. Джимми роняет портфели, чтобы иметь возможность защищаться, и бестолково тычет в старика кулаками, не в первый раз доказывая, что он далеко не гладиатор. Ходячее чучело слишком тщедушно, чтобы представлять опасность для взрослого мужчины, но все же оно чуть не сбивает Джимми с ног, потом отскакивает назад, плюется, сыплет проклятиями, топает ногой, как Румпельштильцхен[23] из сказки, которую мать читала маленькому Джимми, отчего тот мочился в постель.

Кажется, что безумие закончилось, но на самом деле это не так. На дорожке появляется амазонка лет пятидесяти на роликах, в шлеме, черных шортах из спандекса и спортивном бюстгальтере канареечного цвета, резко останавливается и подхватывает оба портфеля. Это загорелая, мускулистая женщина с пренебрежительной ухмылкой на лице. Джимми называет ее самым подходящим, с его точки зрения, словом – «Отдай, слышишь, ты, лесбиянка хренова» – и протягивает руку к одному из портфелей. Та прибегает к маневру из роллер-дерби: упирается резиновым тормозом левого конька в асфальт, балансирует на одной ноге, как балерина, а другой ногой ударяет его в пах.

Джимми сгибается, ноги его подкашиваются, он падает на землю с таким звуком, который производит тонкая струя воздуха, выходя из клапана под огромным давлением. Хотя его голубые глаза помутнели от слез, он видит, что Алика бросает свои адвентистские книжки и тянется к лежащей у ее ног сумке, где лежит пистолет. Выстрелы привлекут полицию, но Джимми все равно хочет, чтобы Алика укокошила эту бабу с яйцами.

Но вместо этого происходит нечто другое – лесбиянка на коньках делает пируэт, потом, кажется, еще один, раскручивает один из портфелей, словно спортивный диск, который она собирается бросить, а потом, не выпуская его из рук, бьет Алику по голове, и та падает без сознания. Потом эта психованная сучка дает деру, бросается с дорожки на газон, оттуда – на тротуар Оушен-авеню и сворачивает на перекрестке. Ей гудит «хонда», выворачивающая из боковой улицы на Оушен-авеню, чтобы ехать в южном направлении, но светофор сейчас на стороне лесбиянки, и она исчезает вместе с портфелями.

26

Джейн надеялась, что Джимми не выкинет никаких финтов – отдаст портфели Ноне и уйдет. Но существовала и другая возможность: он предпочтет поблагодарить ее за спасение от тюрьмы ударом по голове. Эти ковбои киберпространства считали себя хозяевами вселенной и не любили, если кто-то их переигрывал.

Она провела в парке два часа – с восьми до десяти, изучая завсегдатаев, от оборванцев-попрошаек до фанатиков фитнеса. За годы работы в Группе оперативного реагирования на чрезвычайные ситуации она овладела методами отбора участников собственной импровизированной команды, а запасы наличности позволяли легко заручиться чьей угодно помощью.

Джейн не любила использовать людей таким образом. Да, они не возражали против сделанных им предложений, но их готовность помочь не являлась для нее оправданием. Что-нибудь могло пойти не так. Кто-нибудь мог получить травму, покалечиться, погибнуть. Главной ее заботой был сын. Она была готова использовать кого угодно, чтобы обеспечивать его безопасность и сохранять собственную жизнь – ради него.

В 10:15, за час и сорок пять минут до рандеву с Джимми, она сидела в своей машине у паркомата на Оушен-авеню, с противоположной от парка стороны улицы, и смотрела в бинокль в поисках чего-либо необычного. В это время появилась группа внедорожников, ехавших на север; автомобили припарковались между бульваром Санта-Моника и Калифорния-авеню, на некотором расстоянии друг от друга. Люди в машинах посовещались о чем-то, собравшись вокруг громилы, словно разыгрывали сцену из фильма по мотивам марвеловского комикса. Потом они рассредоточились.

Возможно, ребята не были подручными Джимми, но по типажу не отличались от них. Если же это были его люди, то неудивительно, что они появились почти на два часа раньше назначенного срока, в полной уверенности, что Итан Хант еще не прибыла. Зло лениво и лишено воображения.

После потасовки с участием Джимми и раздатчицы адвентистских книжек Нона, держа оба портфеля, наконец выкатила на улицу, и Джейн поморщилась, когда «хонда» чуть не искалечила ее. Нона перелетела через Оушен-авеню, заехала на тротуар через пандус на углу, поднялась на шесть ступенек, ступая передней частью коньков, и все это так быстро, что Джейн едва успела вовремя открыть дверь и впустить ее в фойе. Швейцар в портике удивленно посмотрел на Джейн, когда та вытащила из кармана куртки цепочку с замком, купленную в магазине скобяных изделий. Она надела цепочку на две длинные вертикальные ручки и заперла замок, заблокировав вход в отель.

Когда Нона пересекла улицу, загорелся другой сигнал светофора. Три преследовавших ее бугая, в том числе громила, попытались перебраться через Оушен-авеню, но необходимость увертываться от нетерпеливых водителей замедляла их движение. Завизжали тормоза, и один из троих оказался на асфальте.

Нона проехала мимо Джейн по наливному мозаичному полу, миновала вход в элегантный бар в стиле ар-деко и вкатилась в лифтовую нишу. Когда подбежала Джейн, двери лифта открылись. Они сели в кабинку, и Джейн нажала кнопку «ГАРАЖ».

– Все прошло как нельзя лучше, – объявила Нона.

– Извините, что не очень гладко.

– Так даже веселее.

– Барни не попало?

– Не-а. Старик куда крепче, чем кажется.

Двери закрылись, кабинка пошла вниз, и Джейн нажала кнопку «СТОП». Лифт остановился между этажами. Джейн вытащила из кармана куртки сложенный сорокапятигаллонный мусорный мешок из зеленого пластика повышенной прочности и протянула его Ноне. Та раскрыла мешок, и Джейн проверила содержимое портфелей. Распечатки в новых прозрачных пластиковых пакетах.

– Я думала, там деньги, – сказала Нона, садясь на пол, чтобы снять коньки.

В подкладку портфелей, возможно, были вшиты хитроумные транспондеры, которые быстро выдали бы ее местонахождение. Переправив содержимое портфелей в мусорный мешок, Джейн сказала:

– Извините, что разочаровала вас. Но я не говорила о деньгах.

– Хватит извиняться. До этого дня неделя была скучнее некуда.

Джейн снова нажала кнопку «СТОП», и кабина поехала в гараж. После этого она завязала мусорный мешок.

Нона первой вышла в гараж, держа коньки в руке. Колесики стучали друг о друга, подшипники издавали нечто вроде тиканья. Задержавшись ровно настолько, чтобы нажать кнопку «7» на пульте, Джейн с мешком выскочила из кабинки.

В гараже, предназначенном только для персонала, пахло автомобильной смазкой, бетонным полом и выхлопными газами то ли приехавшей, то ли уехавшей – совсем недавно – машины. Низкий потолок. Слабое освещение, которое позволяло передвигаться почти незаметно. Стены с водяными подтеками, похожими на громадные искаженные лица и изломанные призрачные фигуры. Джейн подумала: «Склепы нелепы».

Двигались они быстро. Но может быть, недостаточно быстро.

27

Захид, перебегавший Оушен-авеню на красный свет, сбит синим «лексусом», который, однако, не переехал его. Лежа на дороге, он машет Киппу и Анджелине, чтобы те спешили в отель: «Идите-идите, я в порядке».

Киппа не нужно подгонять, и ему все равно, что там с Захидом, он и не собирался останавливаться, чтобы оказать первую помощь. Они попали в ловушку, заготовленную ими для других, и теперь нужно исправлять ситуацию. Они занимаются бизнесом, в котором бизнес всегда важнее людей, без всяких романтических сантиментов из фильмов про мафию, без всяких глупостей насчет семьи и воровской чести. В нынешний цифровой век люди – всего лишь хранилища информации, их ценность зависит от ценности этой информации для вас. Сейчас Захид не обладает полезными для них сведениями, он попал. Когда Кипп добегает до отеля, швейцар стоит у входа и смотрит внутрь. Кипп отталкивает его, хватается за ручку и обнаруживает, что дверь заперта.

По большей части Кипп – практичный предприниматель, рационально подходящий к решению проблем. Он не орет, не впадает в ярость, когда не получает желаемого. Иногда он с удовольствием колотит кого-нибудь, добиваясь подчинения, наносит этому типу повреждения, чтобы тот всегда боялся его, но эта агрессия направлена только на незнакомцев, с которыми он встречается в барах или сталкивается в уединенной обстановке. Если важное дело требует устранить человека, которого он знает, он решает проблему эффективно, не проявляя эмоций.

За свои тридцать шесть лет Кипп много времени посвятил самоанализу, и он знает, что его единственная человеческая слабость, единственный недостаток состоит в том, что он не может контролировать себя, когда его оскорбляет или каким-либо образом обходит женщина. К счастью, большинство женщин чувствуют это с первого взгляда и в его присутствии ведут себя тихо.

Но эта Итан Хант – он на мгновение увидел ее издали, когда она открывала дверь отеля для своей сообщницы на роликах, – выставила его дураком. Лицо Киппа горит от смущения. Женщина унизила его перед его же людьми. Он понимает, что все его парни потихоньку посмеиваются над ним. И не только они. Все, кто был в парке, водители на Оушен-авеню, тощий швейцар, которого он отпихнул в сторону, – все они смеются над ним.

Когда этот единственный недостаток, эта единственная слабость Киппа Гарнера заявляет о себе, он порой утрачивает самоконтроль и действует иррационально, но всегда недолго – минуту, пять минут. На этот раз он примерно с минуту трясет ручки из нержавеющей стали, тянет двери отеля на себя, толкает их, трясет с такой силой, что они, кажется, готовы разлететься вдребезги; замок колотится о внутренние ручки, цепочка брякает по стеклу.

Сквозь красный туман, который мешает ему ясно мыслить, наконец пробивается голос Анджелины:

– Эй, здоровяк! Слышишь, жеребец, мистер Великан! Тебе это будет интересно.

Это одна из двух лжестудентов из парка, та девушка, которая всегда знает свое место. Она бежала через улицу вместе с ним и Захидом, а теперь машет перед ним своим смартфоном, где стоит программа – один из шедевров Джимми, – позволяющая отслеживать местонахождение портфелей.

– Они переместились по вертикали, здоровяк.

Программа не только показывает перемещение транспондера в горизонтальной плоскости, но и обладает тем, что Джимми называет способностью обрабатывать данные о местонахождении источника сигнала в трехмерном пространстве.

Кипп отходит от двери, поднимает голову и разглядывает отель.

– Хочешь сказать, они отправились наверх?

– Да, в вертикальном направлении, – подтверждает Анджелина.

– Вверх?

– Может, у них там номер. Или на крышу.

– С крыши идти некуда. У них там номер.

28

У гаража было два пандуса – один для въезда, другой для выезда. Джейн тащила сверхпрочный мешок для мусора с заказанными ею распечатками, а Нона, оставшись в одних носках, несла в руках коньки. Они выбежали по выездному пандусу в проулок за отелем. Джейн не удивилась бы, столкнувшись здесь с самыми крутыми ребятами Джимми Рэдберна, но проулок был пуст.

Отель располагался в северной части квартала, в середине проулка; на противоположной стороне находилась парковка офисного здания, выходившего на Вторую улицу. Проулок обеспечивал подъезд к гостинице, и Джейн полутора часами ранее переместила свой «форд» от паркомата на Аризона-авеню на площадку для посетителей внутри парковки – ближайшее к отелю место, которое ей удалось найти.

Пока они бежали по проулку, Джейн каждую секунду ожидала услышать крики у себя за спиной, но все было тихо. Оказавшись у машины, она сунула мешок на заднее сиденье. Нона с коньками прыгнула на переднее. Джейн села за руль и выехала с парковки, не наблюдая в зеркале заднего вида никаких преследователей.

29

Кипп извиняется перед швейцаром за то, что оттолкнул его, и сует ему стодолларовую бумажку. Потом они с Анджелиной выходят на тротуар. Появляется Захид, который прихрамывает после столкновения с «лексусом», но утверждает, что травмы несерьезные.

– Они явно сняли номер в отеле, – говорит Кипп. – Не могут же они оставаться там вечно. Нужно поставить людей на входе и сзади. Приведи машину к…

– Эй, здоровяк, – говорит Анджелина, вглядываясь в свой смартфон, – они спускаются.

– Что?

– Они были довольно высоко, может, на одном из двух верхних этажей. Эта программа не идеальна, когда речь идет о вертикали. А теперь они спускаются.

30

Выехав из проулка, Джейн поворачивает налево, на бульвар Санта-Моника, а потом направо, на Четвертую улицу.

Нона Винсент, отставной сержант армии США, приехала сюда одна из Южной Каролины, чтобы провести здесь недельный отпуск.

– Давно так не веселилась, – говорит она. – Шарахнула парню с шариком по яйцам так, что загнала их в адамово яблоко. Надеюсь, заслуженное наказание понес плохой мальчик, совсем плохой.

– Плохой с головы до ног, – заверила ее Джейн.

– Я ему сказала, что могу называть себя как хочу, но он не имеет права называть меня лесбиянкой. И вообще никого. Только не уверена, что он меня слышал, потому что он тогда уже получил по яйцам и отключился от боли.

– До него наверняка дошло.

Когда Джейн остановилась под красным светом на углу Четвертой и бульвара Пико, Нона спросила:

– Так тебя, значит, временно отстранили от работы в ФБР?

– Да, – солгала Джейн. – Как я уже говорила.

Она не сказала, что находится в отпуске, потому что не хотела подробно рассказывать о самоубийстве Ника.

– Почему тебя отстранили? Кажется, ты что-то говорила.

– Я ничего не говорила.

– Ты не похожа на мошенницу.

– Я не мошенница.

– Иначе я не была бы сейчас здесь, с тобой.

– Я знаю. Спасибо за помощь.

Загорелся зеленый. Джейн поехала по бульвару Пико в сторону бульвара Оушен.

– Я так думаю, – сказала Нона, – ты занималась делом о коррупции, в котором замешан какой-то политик, и начальство велело оставить его в покое, а ты не оставила, и тебя отстранили до тех пор, пока ты не одумаешься.

– Ты телепат.

– А ты – пустобрех.

Джейн рассмеялась:

– Совершенно верно.

– И все же я думаю, что ты хорошая женщина.

Нона остановилась в «Ле мериготе», отеле сети «Марриотт» с видом на океан, к югу от пирса Санта-Моники, кварталах в десяти от того места, где она проехалась коньками по яйцам Джимми Рэдберна. Джейн не стала подъезжать к дверям отеля, а остановилась у тротуара в худосочной полуденной тени пальмовых деревьев.

Она дала Ноне Винсент пятьсот долларов еще утром, пообещав еще пятьсот позднее. Теперь она предложила вторую часть денег.

– Я не должна их брать. Наверное, тебе они нужнее.

– Я всегда держу свое слово.

– Не должна брать, но возьму. – Нона засунула пятьсот долларов под желтый спортивный бюстгальтер. – Когда я буду рассказывать эту историю друзьям, то всегда смогу сказать, что не стала их брать.

– Но ты расскажешь правду.

Нона посмотрела на Джейн с несвойственной ей торжественностью:

– У тебя степень по психологии или что-то другое?

– Что-то другое. Слушай, эти ребята, вероятно, уберутся отсюда, но сегодня забудь о коньках, потому что они наверняка сильно обиделись.

– У меня и так последний день отпуска. В отеле есть гидромассажный салон. Останусь там, пусть меня ублажают.

Джейн протянула руку:

– Рада была познакомиться.

Они пожали друг другу руки, и Нона сказала:

– Когда выпутаешься из этой переделки, позвони по номеру, который я дала. Я хочу услышать всю историю.

– По правде говоря, я выброшу твой номер. Если его узнают плохие ребята, тебе мало не покажется.

Нона положила одну стодолларовую бумажку на колени Джейн. Та взяла ее и спросила:

– Это что такое?

– Я плачу тебе за то, чтобы ты запомнила номер. Если я так и не узнаю, в чем дело, то умру от любопытства.

Джейн сунула банкноту в карман.

– Я почти в два раза старше тебя, – сказала Нона. – Когда я росла при динозаврах, то не думала, что мир станет таким уродливым.

– Я не думала так еще десять лет назад. Еще год назад.

– Почаще оглядывайся.

– Непременно.

Нона вышла из машины. В носках, с роликами в руках, она поднялась по пандусу к двери отеля.

31

Кипп и Анджелина стоят в гараже отеля. У лифта. Они ждут почти пятнадцать минут. Ждут молча. Кипп не расположен к разговорам. Анджелина понимает его состояние. Как и всегда.

Они хорошо чувствуют друг друга. Он ей доверяет. Она ни за что не хочет давать ему повод не доверять ей. Он может заниматься с ней каким угодно сексом. С ней или с другими девушками. Она не ревнива. Она только хочет быть той, кому он доверяет больше других. Не его единственной девушкой. Его лучшей девушкой. Лучшим другом. Если порой ему надо сделать ей больно, он может делать ей больно. Когда-нибудь она узнает, где у него главный тайник с деньгами, и он будет так ей доверять, что, когда она выстрелит ему в затылок, он отправится в ад, думая, что наемный убийца отправил ее на тот свет вместе с ним.

Швейцар соединил их с коридорным. Раздается звонок, извещающий о прибытии кабины лифта, из нее выходит коридорный. Он не похож на коридорного. Он похож на доктора. Мудрый взгляд, очень серьезный. Седые волосы. Очки в проволочной оправе. Он говорит:

– В лифте найдены два пустых портфеля.

– Где они? – спрашивает Кипп.

– Уиндем, управляющая, взяла их в свой кабинет. Говорит, что портфели могут понадобиться ФБР.

Анджелина чувствует, как Киппа охватывает тревога. Воздух внезапно наэлектризовался.

– А при чем тут ФБР? – спрашивает Кипп.

– Дама, которая была с женщиной на роликах, показала управляющей значок ФБР или что-то в этом роде. Теперь Уиндем думает, что удостоверение было поддельным и она должна связаться с ФБР.

Анджелина мгновенно оценивает ситуацию. Эта сучка Итан Хант смылась. Ее подружка-лесбиянка тоже. Пора забыть о них. Пусть катятся. Нужно уматывать отсюда. Но Киппу она говорит только:

– Пожалуй, нужно сворачивать «Винил» быстрее быстрого.

Кипп моргает, глядя на нее. Кивает. Он всегда отстает от нее на две секунды.

Он дает коридорному две стодолларовые бумажки.

В гараже тихо. Ни души.

– И немножко страха, – советует Анджелина.

– Да, – говорит Кипп. Он берет коридорного за горло. Прижимает спиной к стене. Шипит ему в лицо: – Ты не видел ни ее, ни меня. Не говорил с нами. Ясно?

Коридорный лишается дара речи. Он может только кивать.

– Скажешь про нас хоть слово, я найду тебя вечером, отрежу нос и скормлю тебе. То же самое передай швейцару.

Коридорный, чье лицо покраснело, кивает. Глаза его выпучены, рот распахнут, он с трудом втягивает воздух. Он больше не похож на доктора. Он похож на краснолицую рыбу. Он ничто в своей броской униформе. Большой нуль. Идиот.

Кипп отпускает горло идиота. Сильно бьет его кулаком в живот. Идиот падает на колени.

Кипп оставляет большому нулю двести долларов. Это способ еще больше унизить его. Все равно что сказать, будто он за двести долларов позволил Киппу его избить.

Анджелина и Кипп уходят.

За спиной у них идиота рвет на гаражный пол.

Анджелине будет не хватать таких сценок, когда она убьет Киппа. Ей будет не хватать этого: она любит, когда Кипп показывает людям, как мало они значат, как они ничтожны. Ей нравится видеть, как он бьет их.

32

В два часа, как они и договаривались, Барни ждал Джейн на набережной Оушен-фронт – сидел на ступеньках, ведущих в центр развлечений рядом с пирсом Санта-Моники. Здесь она впервые встретила его этим утром. Барни горбился под тяжестью рюкзака, рядом лежал пакет с его пожитками, а он смотрел вниз, между своих ног, словно на бетоне, в тени от его фигуры, были написаны слова о смысле жизни.

Тем утром, чтобы познакомиться с Барни, она принесла ему тарелку с завтраком из ближайшего кафе, которое по понятным причинам не стало бы обслуживать его, войди он внутрь в своих роскошных лохмотьях, – большинство посетителей поспешили бы уйти с его появлением.

Его интересовало, что стоит за поведением Джейн, но принесенную еду он съел. После пятнадцатиминутного разговора она объяснила, что стоит за всем этим, отсчитала пять двадцатидолларовых бумажек и вложила ему в руку. Она рассказала, что около полудня по парку «Палисейдс» пойдет человек с двумя портфелями и воздушным шариком, привязанным к запястью.

Барни оказался не таким грязным, как выглядел. Руки были не в лучшем состоянии, но достаточно чистыми, и во время беседы он несколько раз смазывал их антибактериальным гелем. Волосы на голове и в бороде, взъерошенные, словно под воздействием сильного электрического заряда, тем не менее не были ни засаленными, ни спутанными. Джейн решила, что он где-то принимает душ или купается в море по ночам.

Одежда Барни и в самом деле была грязной, и Джейн говорила с ним, соблюдая дистанцию в три фута, чтобы ее не обожгло и не состарило раньше времени его ужасное дыхание. Теперь она сидела на одной ступеньке с ним, на таком расстоянии, что его зловоние не доходило до нее.

Он поднял кустистую голову и уставился на Джейн из-под спутанных бровей; на мгновение ей показалось, что он не помнит ее. Его слезящиеся глаза имели цвет выцветшей джинсовой ткани; подобного оттенка она никогда не видела и подумала, что они стали такими от злоупотребления алкоголем и жизненных катастроф, а раньше были темнее.

Глаза Барни не прояснились, но в них возникло понимание.

– Большинство людей обещают и не приходят, но я знал, что вы придете.

– Я ведь должна вам еще сто долларов.

– Вы не должны мне ничего, просто хотите думать, что должны.

– Нона сказала, что вы до смерти напугали Джимми.

– Того парня с детским личиком и шариком? Говнюк. Простите за мой французский. Пожалел доллар для ветерана Вьетнамской войны.

– А вы действительно ветеран Вьетнама, Барни?

– А сколько мне, по-вашему?

– На сколько, по-вашему, вы выглядите?

– Вы настоящий дипломат, черт побери. Я думаю, что выгляжу на семьдесят восемь.

– Не стану с вами спорить.

– А на самом деле мне пятьдесят. Или, может, сорок девять. Но не больше пятидесяти одного. Я под стол пешком ходил, когда война во Вьетнаме была в самом разгаре.

Из кармана куртки он вытащил бутылочку антибактериального средства и принялся мыть руки.

– Вы активно пользуетесь такими вещами, – заметила Джейн.

– Я бы пил его квартами, если бы оно очищало кишки так же, как руки.

– Вы уже обедали?

– Я не ем три раза в день. Мне столько не надо.

– Могу принести что-нибудь из кафе. Вам понравилось то, что я приносила на завтрак?

Барни наморщил бородатое лицо, и Джейн показалось, что он смотрит на нее из куста.

– Я не вычту денег за еду из вашей сотни, – сказала она, давая ему еще пять двадцаток.

Он спрятал деньги, подозрительно оглядываясь, словно воры во множестве собрались у него за спиной, ожидая удобного случая, чтобы перевернуть его вверх тормашками и вытрясти все из карманов.

– С другой стороны, – сказал он, – я не могу позволить себе обидеть даму.

– Чего бы вы хотели?

– Там найдется хороший чизбургер?

– Думаю, найдется. Взять картошку или чего-нибудь другого?

– Один хороший чизбургер и «Севен ап».

Она принесла ему чизбургер в пакетике и бумажный стаканчик, куда вылила среднего размера бутылочку «Севен ап».

– Я попросила добавить немного льда.

Барни украдкой влил в стаканчик немного виски из бутылки объемом в пинту.

– Вы страшная женщина. Так хорошо знаете мужчин.

Он стал есть – молча. Джейн решила, что лучше пока не смотреть на него.

Высоко в небе чайки исполняли ballets blancs[24]. Они непрерывно кричали, и с близкого расстояния эти крики раздражали бы, но, раздаваясь на большой высоте, обретали некую таинственность и призрачность.

Закончив есть, Барни сказал:

– Вам, конечно, это до лампочки, но знаете, что мне нравится в вас больше всего?

– И что же?

– Вы даете мне деньги и не ворчите, что я трачу их на выпивку.

– Это ваши деньги, не мои.

– Сейчас мало людей, которые не хотят учить тебя всему на свете.

Он выкинул пакетик от бургера и бумажный стаканчик, взял мусорный пакет со своими пожитками.

– Вы не пройдете со мной за пирс? Пока не станет ясно, что никакой жадный пират не преследует меня?

– Конечно.

После нескольких шагов Джейн призналась:

– За свою жизнь я не раз делала неправильный выбор, но хотите знать кое-что?

– Что именно?

Она усмехнулась:

– Дайте мне возможность, и я каждый раз буду поступать так же.

Барни сделал шаг, другой, потом сказал:

– Это прекрасный и ужасный мир.

Джейн улыбнулась и кивнула.

– Знаете, кем я был, пока не пошел по этой дорожке? – продолжил он. – Был официантом в роскошном ресторане. Огромные чаевые. Зарабатывал хорошие деньги. Был кем-то вроде воспитателя молодежи и церковным работником. Тренировал команду Детской лиги. Разбирался в бейсболе, как никто другой. – Он остановился, поднял голову и посмотрел на чаек, летавших в пронизанном солнцем воздухе. – Забавно, но я почти не помню, куда все это делось.

– Оно никуда не делось, – сказала Джейн. – Оно все еще часть того, что есть вы. И всегда будет.

Взгляд Барни прояснился.

– Интересный взгляд. И может быть, правильный. – Он оглянулся. – Никого. Теперь я в безопасности.

Когда он снова посмотрел на Джейн, детское воспоминание на мгновение унесло ее на двадцать лет назад. Она нашла птичье гнездо, – вероятно, его сбросил с дерева на траву какой-то хищник. Три маленьких яичка, расколотые и пустые. Глаза Барни были не цвета выцветшей джинсовой ткани, а такими же голубыми, как те печальные, разломанные скорлупки.

– Что это? – спросил он.

– Это? Какое «это»?

– То, о чем вы хотели спросить? – Джейн не ответила, но он не отставал. – Валяйте, выкладывайте, что у вас на уме. Меня больше никто и ничто не может обидеть.

Поколебавшись, она сказала:

– Другие люди, которые… которые живут так же, как вы. Никто из них не совершал самоубийства?

– Самоубийства? Ну, половину из них нужно отмести, потому что они психованные, как сортирные крысы. Простите за мой французский. Они ничего не понимают в самоубийстве, потому как не уверены, живы они или уже нет. А остальные? Самоубийство? Черт, мы цепляемся за жизнь каждый день, чтобы продержаться. Если только вы не имеете в виду самоубийство как в замедленной съемке, когда сорок лет пьешь всякую дрянь, и тебя кусают клещи, и зубы у тебя сгнили, и ты холодными ночами спишь на улице, потому что я не люблю, чтобы нянька в ночлежке мне указывала. Но это не самоубийство. Это больше похоже на преждевременный выход на пенсию и приключения бедняка. Если Господь хочет выдернуть меня отсюда, Ему придется сильно постараться, у меня корни как у дуба.

– Рада это слышать, – сказала Джейн.

Запоздалое понимание смягчило суровое выражение на его лице.

– Кто из ваших близких покончил с собой?

Она сама удивилась своему ответу:

– Мой муж.

На мгновение ей показалось, что Барни ошеломлен ее признанием. Он открыл рот, но не знал, что сказать. Посмотрел на чаек высоко в небе, потом снова на Джейн. В его глазах сверкнули слезы.

– Ничего, – сказала она. – Извините. Не хотела вас расстраивать, Барни. Я справляюсь с этим. Я в порядке.

Он кивнул, беззвучно пошевелил губами, снова кивнул и наконец произнес:

– Не знаю, почему он это сделал, но уж явно не из-за вас.

Повернувшись, он побрел прочь, сгибаясь под тяжестью рюкзака, с мусорным пакетом в руке, спеша, насколько позволяли ноги, словно именно от таких вещей, от трагедий, происходящих в мире, он пытался убежать все это время.

Джейн крикнула ему вслед:

– Корни как у дуба, Барни!

Он поднял руку и помахал, давая понять, что услышал ее слова, но так и не оглянулся.

33

От побережья Джейн поехала по бульвару Уилшир на восток, к Уэствуду. Большие опасности дня остались позади, малые ждали впереди.

Под жарким солнцем плелись, бампер к бамперу, машины, водители вели себя агрессивно, лишь немногие признавали свое равенство с другими согласно правилам дорожного движения, а потому все перемещались рывками – часто слышался визг тормозов и звучали гудки. Джейн почему-то вспомнила Бертольда Шеннека из видеороликов: добродушное лицо, привлекательная улыбка. А после этого подумала о мышах с мозговыми имплантатами, марширующих ровными рядами, словно на плацу, под военный марш.

Единственное сожаление, связанное с операцией в парке «Палисейдс», состояло в том, что ей пришлось показать свое удостоверение, чтобы осмотреть отель и понять, как использовать его наилучшим образом, как вести наблюдение из-за входной двери. Палома Уиндем, управляющая, возможно, пришла к выводу, что эта женщина, самоуверенный агент ФБР, обвела ее вокруг пальца. Или же решила, что удостоверение поддельное. В любом случае она наверняка позвонит в Лос-Анджелесское управление, чтобы подать жалобу или исполнить свой гражданский долг и сообщить о мнимом агенте. Меньше всего Джейн хотела, чтобы Бюро занялось ее поиском в дополнение к безымянным силам, полным решимости пресечь расследование эпидемии самоубийств.

Из всех зданий напротив парка отель был лучшим местом для того, чтобы переместить распечатки из портфелей в мусорный мешок, хотя какое-то время Джейн подумывала, не сделать ли это в «форде». Она могла бы остановиться на Аризона-авеню, неподалеку от Оушен-авеню, могла бы ждать за рулем с включенным двигателем. Нона могла бы подъехать на роликах прямо к машине. Но если бы люди Рэдберна оказались рядом, не было бы никакой возможности задержать их – никакого эквивалента цепочки с замком – и помешать им схватить Нону.

К тому же, появись она на машине, Джимми и его люди увидели бы ее, запомнили бы номер. А значит, заговорщики, стоявшие за самоубийствами, установили бы ее связь с «Винилом» и Джимми, узнали бы о ее машине, и тогда пришлось бы бросить «форд-эскейп». Карманы у нее не так широки, как у федерального правительства, она не может менять машину каждый день.

В Уэствуде, близ Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, Джейн ездила по улицам в поисках того места, где однажды была на званом обеде. Адреса она не помнила, но не сомневалась, что узнает дом, если увидит его. Особняк нашелся через десять минут. Георгианская архитектура. Величественно, но без гигантизма. Крыльцо с колоннами без ограждения. Кирпичные стены, выкрашенные в белый цвет.

Джейн оставила машину в двух кварталах, на параллельной улице, и пошла к резиденции доктора Моше Стейница. Моше был судебно-медицинским психиатром и недавно, в восемьдесят лет, ушел на покой. Прежде у него, уважаемого университетского профессора, была собственная психиатрическая практика. Он периодически читал лекции в Академии ФБР в Виргинии, а иногда консультировал третий и четвертый отделы поведенческого анализа относительно трудных случаев, связанных с серийными убийствами. Тремя годами ранее Моше дал – при помощи логики и интуиции одновременно – ответ на вопрос, почему убийца, орудовавший в пригородах Атланты, вырезал и уносил с собой глаза жертв. Его доводы привели к аресту психопата Джея Джейсона Кратчфилда – в тот вечер, когда тот собирался убить восьмую женщину.

Джейн сомневалась, что посещение Моше Стейница сопряжено с серьезными рисками. Доктор перестал читать лекции в Бюро более года назад. Они не были близки, но Джейн трижды пользовалась его услугами, и они симпатизировали друг другу.

Она поднялась и нажала кнопку звонка. В дверях появился Моше Стейниц – в белой рубашке, голубом галстуке-бабочке, темно-серых свободных брюках, бледно-голубых спортивных туфлях «Скечерс» с оранжевыми шнурками. Прежде он всегда носил оксфорды. «Скечерс» – обувь для пенсионеров.

Он хмуро посмотрел поверх очков, посаженных на кончик носа, словно ожидал чьего-то малоприятного визита, но при виде Джейн улыбнулся.

– Чудеса, да и только, – сказал он. – Та самая девочка с глазами голубее неба.

– Как поживаете, доктор Стейниц?

Он взял ее под руку, провел внутрь и сказал:

– Прекрасно. А теперь, когда вы прилетели, словно свежий ветерок, стало еще лучше.

– Извините, что не предупредила.

Закрыв дверь, Моше сказал:

– Тогда не было бы сюрприза, а я люблю сюрпризы. Но что случилось с вашими прекрасными длинными золотыми волосами?

– Обрезала и покрасила. Понадобились перемены.

При росте пять футов и пять дюймов, на дюйм ниже Джейн – а на вид еще меньше, – Моше был полноватым; глаза его смотрели чуть печально, на губах играла теплая улыбка. Время настолько осторожно покрыло его лицо морщинами, настолько уважительно состарило его, что солидный возраст в этом случае казался благодатью.

– Надеюсь, я не оторвала вас от важного дела, – сказала Джейн.

Он оглядел ее внимательно, словно правнучку, которую не видел несколько месяцев и теперь удивлялся – как же она вытянулась!

– Как вы знаете, я во второй раз ушел в отставку, занимаюсь только повседневными делами, и, конечно, счастлив, когда меня отрывают.

– Я буду благодарна, если вы уделите мне один час.

– Давайте пойдем на кухню.

Она последовала за ним через арку в гостиную, где стоял рояль «Стейнвей». На его крышке были фотографии в серебряных рамочках – Моше с покойной женой Ганной, с детьми и внуками. Джейн не знала Ганну, которая умерла девять лет назад, но во время званого обеда Моше и его гости попросили ее сыграть что-нибудь. Она исполнила две вещи по своему выбору: «Лунную сонату» Бетховена и «Anything Goes» Коула Портера.

Когда посыпались вопросы об отце, как это случалось постоянно, она объяснила, что ее склонность к музыке поощрялась матерью, и отвечала так, чтобы дать понять: об отце ей рассказывать не хочется. Моше смотрел на нее с пристальным интересом и явно подозревал, что истинные причины скрытности Джейн гораздо мрачнее, чем те, на которые намекала она, хотя и не заговаривал с ней на эту тему.

Сейчас, сделав шаг или два от арки, ведущей в гостиную, Моше остановился, повернулся к ней и закрыл рукой рот, словно только сейчас сообразил, что поступил бестактно.

– До моего ухода в отставку многие студенты университета сильно обижались, если кто-нибудь использовал слово «девочка» в отношении лиц женского пола шестнадцати лет и старше. Мне советовали говорить «женщина». Надеюсь, я вас не оскорбил, назвав девочкой там, в дверях.

– Меня не волнует политкорректная чушь, Моше. Мне нравится быть девочкой с глазами голубее неба.

– Хорошо, хорошо, очень рад. Одна из причин моего вторичного ухода в отставку состоит в том, что чем инфантильнее студенты, тем серьезнее они к себе относятся. Обычно им не свойственно чувство юмора.

На кухне Моше вытащил стул из-под столика в обеденном уголке и предложил Джейн сесть.

– Кофе, чай, лимонад? – спросил он. – Может, аперитив? Сейчас без четверти пять, всего пятнадцать минут до общепринятого коктейльного времени.

Джейн попросила аперитив, и он налил «Макулан Диндарелло» в два маленьких бокала, затем сел и сказал:

– Я был потрясен и обескуражен, когда узнал о Нике. Ужасная потеря. Примите мои соболезнования.

Моше был в отставке уже два года и больше не консультировал Бюро, поэтому Джейн предполагала, что он не знает о смерти Ника. Ее интересовало, не сохранилось ли у Моше прочных связей с ФБР и не совершила ли она большую ошибку, приехав сюда.

34

Когда Моше Стейниц вышел в отставку в первый раз, ему было шестьдесят пять. Ганна умерла пять лет спустя, и семидесятилетний Моше вернулся к работе в качестве практикующего психиатра, преподавателя и – временами – консультанта Бюро. После своей второй отставки, в семьдесят девять лет, он бросил все три работы, не имея намерения возвращаться ни к одной. По крайней мере, так он говорил.

По его словам, он знал о случившемся с Ником только потому, что Натан Силверман, начальник Джейн, сообщил ему об этом неделю спустя.

– Я решил, что к тому времени вам уже приходилось говорить на эту тему со множеством людей и вряд ли вы хотели обсуждать ее со мной.

– Я горевала и гневалась одновременно – и не знала, на кого обращен мой гнев. Я не была готова к разговору с кем бы то ни было.

– Даже самое искреннее сочувствие, если его выражают слишком часто, может показаться проявлением жалости, что только усугубляет горе, – сказал Моше. – Я попросил Натана передать вам мои соболезнования и сказать, что мой дом открыт для вас в любое время. Жаль, что он не сделал этого.

– Может, и сделал, – ответила Джейн. – Просто в первые две недели кое-что прошло мимо моего сознания.

По собственному опыту она знала, что Моше ни в коем случае не лжец. Она не могла ему не верить. Пригубив «Диндарелло», она спросила:

– И как вам вторая отставка?

– Читаю. Пока работал, на чтение не оставалось времени. Долго гуляю. Занимаюсь садом, немного путешествую, играю в покер с друзьями – такими же стариками, как я. В общем, валяю дурака, бездельничаю, трачу время даром.

Когда она добралась до цели своего визита и рассказала ему о росте самоубийств, он налил по второму бокалу. Небо за окном начало становиться из голубого синим, вбирая в себя первые сажистые частицы сумерек.

Джейн вытащила из сумочки блокнот на спирали, в который записывала закодированные имена и факты, имевшие отношение к расследованию. Там были и записи на обычном английском языке, в том числе содержание некоторых предсмертных записок. Она собрала информацию по двадцати двум случаям самоубийства, и только в десяти из них люди оставили записки.

– Я изучала их, пока они не превратились для меня в набор слов, – сказала она. – Может быть, в них есть смысл, но я его не вижу. А вы увидите.

Иногда Джейн показывала записи своим собеседникам, и в ее блокноте была пара сложенных ксерокопий. Она дала одну ксерокопию Моше. Тот положил лист на стол, текстом вниз.

– Пожалуйста, прочтите мне сначала. А потом я посмотрю. Слово устное и слово письменное имеют различный вес. Есть нюансы, воспринимаемые только слухом или только глазом. Затем я сравниваю впечатления.

Из десяти текстов она выбрала тот, который относился лично к ней.

– Вот эту оставил Ник. «Что-то со мной не так. Мне нужно. Совершенно необходимо. Мне совершенно необходимо умереть».

Моше несколько секунд сидел молча, потом проговорил:

– Это не стандартное предсмертное объяснение. В нем не раскрываются причины, нет просьбы о прощении. Нет прощальных слов.

– Это так не похоже на Ника, – сказала Джейн. – Почерк его, но все остальное… мне кажется, это написал кто-то другой и подложил к его телу.

Моше закрыл глаза, наклонил голову, словно воспроизводя в памяти эти тринадцать слов, потом сказал:

– Он говорит, что вынужден убить себя, и он знает, что это неправильное побуждение. Во многих случаях самоубийцы считают, что поступают правильно. Иначе они не стали бы себя убивать. – Он открыл глаза. – В каком душевном состоянии находился Ник перед этим?..

– Он был счастлив. Говорил о будущем. О том, чем собирается заняться, когда уйдет из корпуса морской пехоты. Он был весь открыт для меня, Моше. Нет, он не мог притворяться счастливым и водить меня за нос. И вообще, у него никогда не бывало депрессии. Я готовила обед. Он накрыл на стол. Откупорил бутылку вина. Подпевал Дину Мартину, которого сам поставил. Ник признавал только старую музыку. Потом сказал, что идет в туалет и сейчас вернется.

– Прочтите еще одну.

Следующим был тридцатичетырехлетний менеджер телекомпании, высокооплачиваемый, быстро продвигавшийся по служебной лестнице. Он оставил записку своей невесте, актрисе. «Не плачь обо мне. Уход будет приятным. Так мне обещали. С нетерпением жду путешествия».

– Религиозный человек? – спросил Моше.

– Нет. Никто не отзывался о нем как о глубоко верующем. И в церковь он определенно не ходил.

– «Так мне обещали». Если не Господь, не Библия, не Коран, не Тора, то кто мог сказать ему, что уход будет приятным? Напрашивается предположение, что он слышал голоса.

– Шизофрения?

– Вот только нет параноидальных ноток, ощущения подавленности, которое свойственно шизофреникам, так далеко зашедшим в своих иллюзиях, что они готовы принять радикальные меры для прекращения страданий. Родственники, невеста, коллеги – никто не слышал, чтобы он выражал ложные представления, очевидные заблуждения?

– Нет.

– Его работа требовала коммуникативных навыков. Никто не замечал у него симптомов гебефренической шизофрении?

– В чем они состоят?

– Вот самый распространенный: речь совершенно нормальная, но предложения лишены всякого смысла.

– Никто об этом не говорил. Такое не осталось бы незамеченным.

– Да, не осталось бы. Довольно тревожный симптом. И как он умер?

– Он жил на Манхэттене. Двенадцатый этаж. Выбросился из окна.

Моше поморщился:

– Давайте дальше.

Третьим в ее списке был сорокалетний генеральный директор одной из крупнейших в стране строительных компаний. Женат. Трое детей. «Предполагается, что я не оставлю записки. Но ты должна знать: я счастлив, что делаю это. Путешествие будет приятным».

– Те же слова, что и в предыдущей, – сказал Моше, выпрямляясь на стуле. – Приятное. Путешествие. Обе записки подразумевают, что они следуют инструкциям. Или, по крайней мере, кто-то ими руководит.

Джейн процитировала записку телевизионщика:

– «Так мне обещали». – Потом записку генерального директора: «Предполагается, что я…»

– Именно. Этот директор из Нью-Йорка, он не вращался в одних кругах с телевизионщиком?

– Нет. Тот жил в Лос-Анджелесе.

– А как директор покончил с собой?

– В своем гараже. В «мерседесе» довоенного выпуска. Отравление угарным газом. Какова вероятность того, что сходство между записками является случайным?

– Астрономически низкая. Читайте следующую.

Эту записку оставила двадцатишестилетняя женщина, талантливый программист, которая из наемной служащей «Майкрософта» стала предпринимателем и партнером компании. Незамужняя. Единственная опора престарелых родителей.

– «У меня в мозгу паук. Он говорит со мной».

Джейн подняла голову и посмотрела в глаза Моше. Эти слова произвели на него такое же жуткое впечатление, как и на нее, когда она в первый раз прочла их.

– Трое из четверых, кажется, слышали голоса, – сказал психиатр. – Но в этом четвертом примере, как и в других, обычные признаки параноидальной шизофрении не так заметны, как может показаться на первый взгляд. В классическом варианте пациент верит, что угрожающие голоса исходят из внешнего источника, от влиятельных сил, которые собираются преследовать его и обмануть. Паук в голове… для меня это что-то новое.

35

В Теллуриде выпал поздний снег, стояла почти безветренная колорадская ночь. Поэтому буря не свирепствовала, снежинки падали чуть ли не вертикально и укутали землю белой горностаевой шубой дюймовой толщины, а еще природа связала кружева и поместила их на ветки хвойных деревьев.

Эйприл Винчестер осветила фонариком здоровенную старую канадскую ель, такую высокую, что луч не дотянулся до ее вершины, которая исчезала в снегу и темноте. Дерево было выше ночи и пронзало бурю до самых звезд. Образ понравился Эйприл, и она улыбнулась.

Проведя лучом вниз по стволу, женщина нашла два имени там, где он снял кусок коры и вырезал свое признание: «Эд любит Эйприл».

Эдвард, ее Эдди, всегда был романтиком. Эти же слова он вырезал на стволе красного клена в Вермонте, когда обоим было по четырнадцать, – почти шестнадцать лет назад. А это, последнее свидетельство непреходящей любви появилось на ели всего одиннадцать месяцев назад, когда они купили зимний домик на окраине Теллурида. Оба были страстными лыжниками.

Когда сезон заканчивался, они жили в Калифорнии, в Лагуна-Бич. И на теплом побережье, и в горах Сан-Хуан он писал романы, а она – песни, и жизнь, которую они представляли себе подростками, разворачивалась, превосходя своей красотой их самые смелые мечты.

Он написал четыре романа, и все стали бестселлерами, запоминающимися и важными произведениями. Она создала более полусотни опубликованных текстов песен, и двадцать две из них, в исполнении разных артистов, оказались в числе сорока лучших, а двенадцать – в числе десяти. Четыре занимали столь желанное первое место.

Она обернулась и посмотрела на дом – низкое сооружение из местного камня и переработанной древесины, изящные линии которого хорошо вписывались в ландшафт. Окна первого этажа излучали теплое свечение, а из кабинета Эдди на втором этаже вырывался яркий свет.

Он продирался через трудную сцену и хотел закончить ее, прежде чем они сядут ужинать.

Она готовила на кухне кое-что для него, вышла на несколько минут и неожиданно набрела на эту ель. На Эйприл были высокие кроссовки, а не ботинки, плиссированная юбка из белого шелка и тонкий длинный свитер. Такой эклектический наряд нравился Эдди, и он приходил в постель после ужина в полной готовности, но для зимней бури эта одежда подходила мало.

Когда она выбежала из дома, зачарованная снегом, то не почувствовала холода. Теперь ее пробрала дрожь. После осознания этого озноб стал еще сильнее, и ее затрясло, как во время припадка. Она поспешила назад в дом, сняла кроссовки с налипшим снегом и оставила их в прихожей. В кухне снег стал падать с одежды и волос, таять на роскошном паркете из каштанового дерева. Надо было убрать его, но она решила, что сойдет и так.

На сушилке у раковины она оставила еду, которую приготовила, чтобы ублажить Эдди после окончания работы над трудным эпизодом. На подносе стояли тарелка с кубиками сыра «Хаварти», вазочка с соленым и перченым миндалем, винный бокал и бутылка белого совиньона – Эйприл собиралась налить вина после того, как поставит все это на его рабочий стол.

«Отнеси это ему, отнеси это ему, отнеси это ему…»

Ей нравилось делать что-нибудь особенное для Эдди. Он умел быть благодарным.

По-прежнему вся в снежинках, с влажными волосами, она понесла поднос к задней лестнице. Пройдя половину ступенек, она сделала необычное открытие. Подноса не было. Она несла нож. Нож для резки мяса.

Она в недоумении уставилась на нож. Нет, она не пила вина, пока готовила лакомство. Да, она иногда бывала рассеянной, но не до такой же степени.

Ни сыра, ни орешков, ни вина. Только нож. Как глупо. В каких облаках она витала? Нет, это не годится, совершенно не годится.

Она вернулась на кухню за подносом.

36

За окнами кухни небо над Лос-Анджелесом и окрестностями напоминало павлиний хвост, распущенный и излучающий разные цвета – голубой, зеленый, дымчато-оранжевый, – последний яркий вызов наступающей темноте.

Пятым самоубийцей в списке Джейн был тридцатишестилетний юрист, недавно назначенный на должность в Пятом окружном апелляционном суде. Холостой. Предсмертная записка лежала в конверте, адресованном родителям. Он убил себя выстрелом в голову.

– «Я вас люблю. Вы никогда не подводили меня. Не грустите. Я в своих снах сотни раз делал это. Это не больно».

– Это больше соответствует традиции предсмертных записок, – сказал Моше Стейниц. – Особенно заверение в любви и то, что он никого не винит. Но остальное… Я никогда не сталкивался с повторяющимися снами о самоубийстве.

– А сны могут быть запрограммированы?

– Запрограммированы? Вы это о чем?

– Ну, скажем, гипнотизер или кто-нибудь, использующий наркотики и подсознательное внушение? Не могут ли запрограммированные сны использоваться для того, чтобы у человека и в самом деле возникло желание убить себя?

– Такое возможно разве что в комиксах. Или в кино. Гипноз – это скорее эффектное зрелище, чем способ изменить поведение человека или управлять им.

Шестым в блокноте Джейн было послание от Эйлин Рут. Перед тем как повеситься, она сообщила, что выполняет обязательство перед воображаемым другом детства.

– «Милый Сейсо говорит, что он был одинок все эти годы, почему он больше не нужен Лини, ведь он всегда был рядом с ней, жил ради нее, и теперь я должна быть рядом с ним».

– Это четвертый случай из шести, когда человек слышал голоса, – отметил Моше. – И тут мы видим очевидный признак шизоидного расстройства – появляется воображаемый друг детства. Она упоминала о Сейсо в разговорах с мужем или с другими людьми незадолго до самоубийства?

– По всей видимости, нет.

– Она была близка с мужем?

– Думаю, очень близка.

– Он не замечал никаких признаков того, что жена неадекватно воспринимает реальность?

– Нет.

Седьмую записку оставил сорокалетний вице-президент ипотечного отделения одного из пяти крупнейших банков страны.

– «Я слышу зов, он не прекращается ни во сне, ни наяву – тихий, сладкий шепоток и запах роз».

37

В прихожей Эйприл уставилась на высокие кроссовки, покрытые тающим снегом.

Ей отчаянно захотелось вернуться к красному клену и увидеть признание в любви, вырезанное рукой Эдди. Но клен рос в Вермонте, и с тех пор прошло почти шестнадцать лет.

Тогда канадская ель. Ей нужно было увидеть ель, стоявшую в сотне с небольшим футов от дома. Это желание обуяло Эйприл, словно ее жизнь зависела от того, прикоснется ли она пальцами к стволу, потрогает ли буквы, вырезанные в дереве.

Но вместо этого она оказалась на кухне, у раковины, стояла и разглядывала поднос на сушилке: «Хаварти», миндаль, вино.

Электронный звук, неприятный и ритмичный, заставил ее посмотреть в сторону телефона, висевшего на стене. Трубка лежала на столе.

Как давно ее сняли?

Это она звонила кому-то? Или, наоборот, звонили ей?

Она положила нож. Повесила трубку.

«Отнеси это ему, отнеси это ему, отнеси это ему…»

Эйприл взяла поднос и понесла к лестнице.

На ее середине она сделала необыкновенное открытие. Она несла не поднос. В правой руке она сжимала французский нож, гораздо больше прежнего. И острее.

38

Вдали нижняя часть неба была залита кровью, красным светом, ярким, как источник жизни, а здесь, на земле, темень уже стучалась в кухонные окна.

Восьмой самоубийца, тридцатипятилетняя женщина, служившая в сенате штата Флорида, мать четырех детей, явно боролась с собой – выпустила первые две пули мимо цели. Третья разнесла ей шею. Джейн прочла:

– «Возьми пистолет, возьми пистолет, возьми пистолет, он несет радость».

Моше расхаживал по кухне.

– Эта записка предназначена не для родственников.

– Нет, не для них, – согласилась Джейн.

– Она пишет это для себя, уговаривает себя совершить этот ужасный поступок.

– Или, может быть… – начала Джейн и замолкла.

Моше повернулся к ней:

– Продолжайте.

– Может быть, она пишет то, что слышит. Голос в ее голове. Паучок живет в ее мозгу и говорит с нею.

39

Вот Эйприл – в коридоре второго этажа, на пороге кабинета мужа, дверь которого открыта.

Она тихо вошла с подносом в руках.

Эдди сидел за компьютером, спиной к ней, погрузившись в описываемую им сцену; вернулся назад, стер фразу, которая не устроила его, быстро набрал новую строку, вернулся на предыдущую страницу – посмотреть, что там…

Он глубоко погружался в свои фантазии. Точно так же мир вокруг Эйприл словно исчезал, когда она садилась за рояль, сочиняла мелодию, искала нужную третью группу из восьми тактов в тридцатидвухтактном периоде.

В его работе было столько же лиричности, сколько красоты в нем самом. Когда Эйприл смотрела, как он работает и бормочет что-то под нос, недовольный собой, она вдруг понимала, что беззвучно плачет, тронутая всем, что они пережили вместе, всем, что они видели: триумфы и трагедии, единственный ребенок, рожденный мертвым… Их любовь выдерживала все утраты и неудачи и сможет выдержать то, что ждет впереди.

«Отнеси это ему, отнеси это ему, отнеси это ему…»

За окнами высились темные громады гор, снежные мотыльки бились в стекло.

Она поставила поднос на стол, заваленный всевозможными справочниками, взяла бутылку вина, подошла к Эдди и замахнулась слева направо, так, словно его голова была носом спускаемого на воду судна. Удар оказался таким сильным, что бутылка разбилась, а Эдди, облитый пахучим вином, упал со своего офисного кресла на пол.

Эйприл отодвинула кресло, посмотрела на Эдди и увидела, что он в сознании, но ошеломлен, сбит с толку, ничего не понимает. Он произнес ее имя, но так, словно не был уверен, что перед ним Эйприл.

Ей предстояло сделать то, что должно было быть сделано, для чего требовался еще и нож. Сделать все как надо. Эйприл взяла нож с подноса.

– Я так люблю тебя, – сказала она. – Так люблю.

Каждое слово было всхлипом. Потом она упала на Эдди, с ножом в руке.

40

Девятым был тридцатисемилетний мужчина, университетский преподаватель и известный поэт. Он бросился под поезд метро.

– «Свобода от действий и страданий, свобода от внутреннего и внешнего принуждения», – прочла она.

Глядя в ночной мрак сквозь окно над раковиной, Моше Стейниц сказал:

– Похоже на стихи.

– Да, стихи, но не его собственные. Я выяснила: это из «Сожженного Нортона» Томаса Элиота.

Тот, кто оставил последнюю, десятую записку, был моложе всех. Двадцатилетняя аспирантка, настолько одаренная, что в колледж она поступила в четырнадцать лет, в шестнадцать стала бакалавром, в восемнадцать получила магистерскую степень и принялась работать над докторской диссертацией по космологии. Она подожгла себя.

Джейн прочла:

– «Мне нужно уходить. Мне нужно уходить. Я не боюсь. Я не боюсь? Кто-нибудь, помогите мне».

41

Когда Эдди оказался там, где ему следовало быть, когда Эдди оказался с мертвыми, Эйприл подумала, что хотела бы вырезать признание в любви на собственной плоти, если бы смогла прожить достаточно долго, – но она не хотела оставаться одна, без Эдди, в этом темном мире. Она встала на колени рядом с ним, взяла нож в обе руки и вспорола себе живот, вонзив лезвие почти по рукоять. Боль пронзила ее, словно молния, и погрузила в темную тишину. Немного спустя сознание вернулось к ней. Она была слишком слаба, чтобы и дальше чувствовать боль. Лежа на полу рядом с Эдди, она нащупала его руку, схватила ее и вспомнила Вермонт в ту давнюю пору, красные клены в ярких осенних одеяниях и юную любовь, а в последний короткий миг подумала: «Что же я сделала?»

42

Выслушав содержание всех десяти записок, Моше сел за кухонный стол и принялся читать ксерокопии, принесенные Джейн.

Он включил музыку, заполнившую дом через громкоговорители, установленные в каждой комнате: Моцарт, Концерт для фортепиано с оркестром № 23 – удивительная вещь с сильным началом, какого не смог бы создать ни один другой композитор, музыка, которая даже в это мрачное для Джейн время заражала ее возвышенным оптимизмом – хотелось ухватить его и удержать.

Она сидела за столом с закрытыми глазами, обхватив одной рукой бокал с ароматным «Диндарелло». Спустя какое-то время Моше заговорил, тихо, как всегда, но его голос был хорошо слышен сквозь музыку:

– Я склоняюсь к мысли, что эти люди, по крайней мере большинство из них, убивая себя, пребывали во встревоженном состоянии. Я не нахожу у них депрессии, которая обычно ведет к самоубийству, ничто не убеждает меня, что доносившиеся до них голоса указывают на шизофрению, ничто не говорит о классических душевных болезнях. В этом есть что-то уникальное… и чертовски странное.

Концерт включал эпизод, отличающийся и от предыдущих, и от последующих, – очень медленная часть, насыщенная глубочайшей тоской, которая охватила обоих. Джейн ничего не ответила: она сидела с закрытыми глазами, направлялась вместе с Моцартом туда, куда он вел ее, в средоточие глубочайшей печали, вспоминала Ника и свою давно умершую мать. Когда эпизод завершился и вернулась волнующая мелодия, полная неустрашимого оптимизма, она почувствовала, что тронута до глубины души, но глаза ее при этом не увлажнились. Отсутствие слез, способность управлять собой, подтвержденная сухими глазами, привели Джейн к убеждению, что она готова сделать следующий шаг, каким бы трудным он ни оказался.

43

Главная резиденция доктора Бертольда Шеннека и его жены Инги находится в Пало-Альто, неподалеку от его лабораторий в Менло-Парке. Кроме того, они владеют уединенным домом и участком в семьдесят акров в долине Напа, в предгорьях Береговых хребтов; там есть леса и луга со множеством диких животных.

Кое-кому дом кажется неуместным в этих краях – ультрасовременное сооружение из стекла и стали, облицованное гранитом. И Бертольд, и Инга – властные личности, и им нравится, как этот смелый дом возвышается над окружающей местностью, утверждая превосходство человека над природой. Они сидят на задней террасе с бокалами каберне «Кеймус» и глядят на закат, на то, как в этом винодельческом штате наступают сумерки.

Инга на двадцать один год моложе Бертольда, она могла бы рекламировать нижнее белье. Эта женщина с большими аппетитами и сложными желаниями – вовсе не девица легкого поведения, какой кажется. У нее есть обширные интересы и амбиции, а также желание властвовать, не менее сильное, чем у мужа.

Большинство жен при такой разнице в возрасте стали бы возражать, если бы муж взял с собой работу в такое место. Инга, напротив, поощряет его сочетать работу с игрой. Он сидит на стуле рядом с ней, перед раскрытым ноутбуком, и вводит команды, которые передаются через микроволновый передатчик на крыше.

По мере того как сумерки сгущаются, появляются койоты – выходят крадучись из зарослей высокой травы и сорняков за скошенным газоном, в глазах видны отблески низких фонарей, что стоят во дворе. Звери один за другим подходят к террасе, усаживаются в пяти футах от нее и настороженно выжидают. И вот их уже двенадцать, они сидят друг подле друга, на вид такие же дикие, как любые койоты, но в этот момент покорные, как домашние собаки.

– Заставь их лечь, – говорит Инга.

Пальцы Бертольда летают над клавиатурой.

Первым это делает поджарый, который сидит левее всех; койоты ложатся на газон, выставив перед собой передние лапы, кладут на них морды и расслабленно покоятся на траве. Похоже на медленное падение костяшек домино – одна за другой.

– У кого еще в мире есть такая впечатляющая система безопасности? – спрашивает Инга, разглядывая этих двоюродных братьев волков.

Двенадцать хищников смотрят, как добрый доктор и его жена попивают каберне-совиньон и едят сэндвичи с ростбифом, а потом, устроившись на одинарном шезлонге, предаются интимным удовольствиям, от которых и Бертольд, и Инга получают более острые ощущения в присутствии этих внимательных зрителей.

Часть третья

Белый шум

1

Моше Стейниц пригласил Джейн остаться на ужин, сказав, что чувствует себя одиноко. Она приняла приглашение… и обнаружила, что у хозяина были и другие мотивы.

Ранее, в тот же день, он приготовил крабовую запеканку, а теперь разогрел ее. Джейн сделала салат. Моше накрыл на стол, нарезал французский хлеб, откупорил бутылку пино гриджио, положенную в лед. Джейн нашла очаровательным то, что он облачился в спортивный пиджак, прежде чем сесть за стол на кухне. Они разговаривали обо всем понемногу, но не касались самоубийств и их расследования, пока, за десертом из свежей земляники и долек киви, доктор не спросил ее о сыне.

Джейн приехала к Моше, чтобы получить анализ записок и выслушать его мнение, но не подумала о том, какие обязательства вынуждена будет взять на себя. Теперь она понимала, что обязана рассказать правду: Моше должен знать, как вести себя, не подвергаясь опасности.

– Расследование этих самоубийств ведется неофициальным образом, Бюро не имеет к нему отношения.

– Я так и думал.

– Я в отпуске. А в последние два месяца ушла в такое подполье, о каком не мечтают даже верящие в скорый конец света.

Она рассказала о мистере Друге, который отправлял к ней Трэвиса с сообщениями о надсаде и молочных барах. И об игре под названием «похищение».

Мерцающий огонек свечи отражался в очках Моше, не давая увидеть глаза, но Джейн видела, что он потрясен, судя по выражению лица, по тому, как он, будто потеряв аппетит, отложил ягоду, которую собирался съесть.

– Мой мальчик в безопасности. И я не хочу, чтобы опасность грозила вам, Моше. Никому не говорите о том, что я была у вас. Они преследуют меня, и если решат, что я рассказала вам слишком много, пойдут неизвестно на что.

Его предложение было разумным, но неприемлемым в нынешние неразумные времена.

– Самоубийства – это публичная информация. Если вы найдете нескольких журналистов, которые заинтересуются вашей историей, и они сделают ее достоянием гласности, вам ничто не будет угрожать.

– Если бы я знала нескольких журналистов, которым можно доверять…

– Хоть один наверняка найдется.

– Не уверена, что прямо сейчас. Молодые ребята упорно стараются чего-то достигнуть, но получается так, что именно они совершают самоубийства, не оставляя записок.

Моше снял очки – вероятно, понял, что собеседница пытается заглянуть ему в глаза, но ей мешает пламя свечи.

– Не пытайтесь использовать свой компьютер для разысканий в этой области. Они забросили широкую сеть, и, кажется, в нее попадается даже самая мелкая рыбешка.

– «Они». Заглавная «О». Вы имеете представление о том, кто такие «Они»?

– Они. Безымянное объединение. Я не знаю, кто входит в состав руководства. Возможно, оно связано с частными биотехническими компаниями.

– А правительство?

– Я думаю, непременно.

– ФБР?

– Целиком – нет. Отдельные сотрудники? Может быть. Я не могу рисковать и обращаться к ним за помощью.

Он пригубил вино, желая не столько насладиться вкусом, сколько дать себе время подумать над ответом. Наконец он сказал:

– Вы рисуете картину такой полной изоляции, что я не понимаю, как вы можете выйти победительницей.

– Я тоже. Но я выйду. Должна выйти.

– Вы не думали… Может быть, вы слишком сильно вовлечены в это и кто-нибудь другой быстрее докопается до истины?

– Из-за Ника, вы это хотите сказать? Да, тут есть личные обстоятельства. Но я не думаю о мести. Я думаю о справедливости. И о безопасности Трэвиса.

– Вы взялись за расследование не только из-за Ника и Трэвиса. Так ведь?

Теперь она видела глаза Моше. Взгляд доктора был откровенным и ясным, и Джейн не сомневалась, что понимает его.

– Вы имеете в виду мою мать.

– Вы упоминали о ней несколько раз за то время, что я вас знаю, но никогда не говорили, что она покончила с собой.

Джейн перечислила, без эмоций, все известные ей факты:

– Она приняла слишком много таблеток от бессонницы. А для верности залезла в горячую ванну и вскрыла себе вены. Мне тогда было девять лет. И именно я ее нашла.

– Когда я в первый раз работал с вами, меня поразили ваш ум и преданность делу. Я захотел узнать о вас побольше и кое-что выяснил.

– Что было, то было. Но нынешние события не имеют никакого отношения к моей матери.

Моше предложил налить еще вина, но она отрицательно покачала головой. Он отодвинул свечку, чтобы пламя не отражалось в стеклах, и снова надел очки, точно хотел яснее видеть Джейн, как следует уловить выражение ее лица.

– Когда умер Ник, вы не сомневались, что он не мог покончить с собой. Вами овладела навязчивая идея – доказать, что он не делал этого. В результате вы обнаружили, что число самоубийств выросло, и идея стала еще более навязчивой.

– Все это – реальность. Есть люди, которые пытаются заставить меня замолчать всеми возможными способами. Я не брежу, Моше.

– Я и не думаю, что вы бредите. Я верю каждому вашему слову. Хочу только сказать, что человеку, которым двигает навязчивая идея, может не хватить терпения, рассудительности и даже ясности мысли, чтобы успешно расследовать этот византийский заговор.

– Я это понимаю. Правда. Но, кроме меня, никого нет.

– Я бы беспокоился не так сильно, если бы вы осознавали, насколько запредельна ваша одержимость, насколько глубоко она укоренилась в вас. Тогда вы, возможно, поняли бы, что она может привести к опрометчивым поступкам и поверхностным суждениям.

– Моше, могу лишь заверить вас, что я была и остаюсь следователем. Больше мне нечего добавить.

Он чуть ли не с минуту внимательно смотрел на Джейн, которая уверенно встретила его взгляд.

– Помните, как вы, Натан и еще несколько человек пришли ко мне на обед три года назад, по случаю поимки Кратчфилда?

– Конечно помню. Счастливый был вечер.

– Вы по моей просьбе играли на рояле. Играли удивительно хорошо. – (Джейн промолчала.) – Гости спрашивали вас об отце, но вы с привычным изяществом уходили от ответа.

– Когда твой отец – знаменитость, ты рано приучаешься не говорить о своей семье с посторонними.

– Защита семейных тайн?

– Право на частную жизнь, ничего больше.

– Вы хвалили мать за то, что она поощряла ваш интерес к музыке.

– Она и сама была превосходной пианисткой.

– Вы редко говорите о ней, и всегда – с большим почтением. Еще реже вы говорите об отце, и делаете это с холодным безразличием.

– Мы никогда не были близки. Он так часто уезжал на гастроли.

– Ваша холодность выдает нечто большее, чем неприязнь.

– Скажите мне, доктор, что еще она выдает? – спросила Джейн и сама поразилась пренебрежительной нотке в своем голосе.

– Глубокое недоверие, – сказал он.

Джейн наконец прекратила игру «кто кого переглядит», но тут же снова посмотрела в глаза Моше, чтобы он не стал искать скрытого смысла в этом поступке.

– У всех детей возникают проблемы с родителями.

– Извините меня, если я наступил на больную мозоль.

– Разве вы не начали это делать какое-то время назад?

– Я не умею играть на рояле так хорошо, как вы, но неплохо разбираюсь в мозолях. Он откинулся на спинку стула и сложил ладони на столе. – Это не сексуальное.

Джейн нахмурилась:

– Вы о чем?

– Проблема с вашим отцом. Вы не были объектом домогательств, и нет никаких признаков того, что в детстве вы подвергались сексуальному насилию.

– Он урод, но предпочитает молоденьких женщин, а не детей.

– Он вновь женился через год после самоубийства вашей матери.

– И что я должен сделать?

– Вы же хотели что-то сделать.

– Он оскорбил память матери, женившись на Юджинии.

– Разве это не проблема?

– Это одна из моих проблем.

– Но не та самая.

– Он трахал Юджинию еще тогда, когда мать была жива.

– Это грубое выражение должно предотвратить дальнейшие вопросы?

Она пожала плечами:

– Продолжайте, если хотите.

– Почему вы считаете, что ваш отец убил вашу мать?

Незадолго до этого Джейн отодвинула от себя полупустой бокал. Теперь, пораженная его проницательностью, она взяла его и сделала глоток. Моше тоже пригубил вино, словно совместное выпивание связывало их.

– После самоубийства всегда проводится вскрытие, – заметил он.

– Должно проводиться, но так бывает не всегда. Коронер принимает решение в зависимости от местных правил и обстоятельств.

– Так у вас были данные в пользу этой теории?

– Он улетел тем утром и должен был находиться в отеле, в четырехстах милях от нас. Давал концерт в другом городе следующим вечером. Но когда я проснулась, то услышала, как они ругаются.

– И что вы сделали, когда услышали их?

– Засунула голову под подушку и попыталась уснуть.

– Уснули?

– На некоторое время. – Она отставила бокал в сторону. – Он был там ночью, я слышала его. Есть и еще одна причина верить, что он был там. Но никаких твердых доказательств. И потом, он мастер устрашения и манипуляций.

– Вы боялись его?

– Да.

– Вы все еще злитесь на себя из-за того страха перед ним.

Джейн ничего не ответила.

– Вы вините себя?

– В чем?

– Вы услышали, что они ругаются, и уснули. А если бы пошли к ним, как по-вашему, мать была бы сейчас жива?

– Нет. Думаю… я тоже была бы мертва. Он инсценировал бы все по-другому: сначала она убила меня, а потом покончила с собой. – (Паузы Моше были точно выверены и выдержаны, как в концерте Моцарта, который они недавно прослушали.) – Я виню себя в том, что никогда не говорила об этом впоследствии. В том, что позволила ему запугать меня.

– Вы были всего лишь ребенком.

– Это не имеет значения. В критический момент вы либо решаетесь, либо нет.

Моше вставил пробку в бутылку, полную почти наполовину.

– Одержимость начинается не со смерти Ника. Ее корни уходят в события девятнадцатилетней давности. – Он съел ягоду земляники, которую прежде отложил в сторону. – Вы жаждете отомстить за Ника и за свою мать, но главное для вас не это.

Джейн молчала. Моше снял очки, вытащил нагрудный платок из кармана, принялся протирать стекла.

– Вы хотите разоблачить заговор, – продолжил он, – посадить тех, кто за ним стоит, убить их при необходимости, восстановить справедливость, уравновесить чаши весов, чтобы ваш мальчик не мучился всю жизнь от ощущения того, будто он был должен, или до сих пор должен, сделать что-то для восстановления справедливости. Вы не можете избавить его от горя, но можете избавить от чувства вины, которое грызло вас все эти годы. Не так ли?

– Так. Но это не все. Я хочу, чтобы он жил в мире, где люди значат больше идей. Никаких свастик, никаких серпов с молотом, никакого преклонения перед бесчеловечными теориями, которые ведут к гибели десятков миллионов человек. Я вижу, каким взглядом вы смотрите на меня, Моше. Я знаю, что не смогу изменить мир. Я не страдаю синдромом Жанны д’Арк. Я хочу для сына всего этого, но если мне удастся хотя бы избавить его от чувства вины, я буду считать, что совершила нечто достойное.

Моше надел очки.

– Если вы правильно понимаете, какие сильные эмоции движут вами, то, возможно, почувствуете, когда они возьмут верх над разумом. Если вы сможете подавить безрассудство, подогреваемое эмоциями, обуздать свой кураж, тогда у вас есть шанс.

– Чтобы продолжать, мне нужен хотя бы крохотный шанс.

– Хорошо. Если вы верно оцениваете ситуацию, то, вероятно, крохотный шанс – это все, что у вас есть.

2

Здесь, в долине Сан-Фернандо, в номере мотеля, у Джейн не было ни сил, ни ясности в мыслях, чтобы заняться материалами, полученными от Джимми Рэдберна. Она положила мусорный мешок с документами в стенной шкаф.

Чтобы уснуть, ей не понадобилась ни водка, ни музыка. В девять она легла и вскоре погрузилась в сновидения.

Около полуночи ее разбудил пистолетный выстрел. Рев двигателя гоночного автомобиля. Даже двух. Скрежет покрышек. Мужчина, выкрикивающий что-то неразборчивое. Еще три выстрела, один за другим, – вероятно, ответный огонь.

Она вытащила пистолет из-под подушки и села в кровати, окутанная темнотой.

Судя по металлическому звуку удара, одна машина боком задела другую. Может быть, кто-то, проезжавший мимо, поцарапал припаркованный автомобиль.

Потом они умчались. Благодаря эффекту Доплера рев двигателей стал более низким и затем стих, удалившись в обоих направлениях, словно водители обменялись выстрелами и убежали друг от друга.

Джейн посидела еще некоторое время, но больше ничего не случилось. Ни рева полицейских сирен в ночи, ни сообщений о стрельбе.

Она положила пистолет обратно под подушку. Все-таки бандитская столица страны была не здесь. Эта честь принадлежала Чикаго, хотя другие города тоже боролись за первенство.

Она лежала и думала о том, что это происшествие было всего лишь белым шумом, постоянно кипящими на медленном огне насилием и хаосом, задником современной жизни. Люди настолько привыкли к этому белому шуму, что более важные признаки насилия (например, быстрый рост числа самоубийств) ускользали от их внимания.

Нет, она не лежала, мучаясь бессонницей. Она стала думать о Трэвисе, которому ничто не угрожает под крылом Гэвина и Джессики, чей дом по ночам охраняют немецкие овчарки, и наконец уснула.

3

Джейн проснулась в 4:00, приняла душ, оделась, села за круглый обеденный столик и принялась просматривать отчеты судебно-медицинских экспертов о результатах вскрытия тел самоубийц в тридцати двух различных местах. Четыре – из больших городов, двенадцать – из средних, восемь – из пригородов, восемь – из районов с низкой плотностью населения, где окружной коронер обслуживал все маленькие городки.

К каждому отчету прилагались фотографии тел на месте их нахождения. Она старалась не смотреть на эти фото. Но строптивого дикаря, живущего в мозгу каждого человека, влечет в те места, которые передний мозг считает слишком темными для цивилизованного осмотра, и глаз иногда предает нас.

Формально закон требовал вскрытия в случае самоубийства, но в большинстве мест судмедэксперту или коронеру, как бы он ни назывался, разрешалось проявлять некоторую гибкость в тех случаях, когда он (или она) не сомневался в самоуничтожении покойного. Такая форма самоубийства, как смерть от руки полицейского, всегда влекла за собой вскрытие, а также вопли журналистов и порой – судебное расследование. И напротив, если человек был подвержен депрессии, предпринимал попытки свести счеты с жизнью, кровь обязательно исследовали на предмет наркотиков, а само тело подвергалось тщательному визуальному обследованию для выявления следов насилия, не связанных с причиной смерти. Однако при отсутствии признаков убийства вскрытие и исследование внутренних органов обычно не производилось.

Просмотрев отчеты из двух больших городов – Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, Джейн сделала три любопытных открытия. Во-первых, самоубийц, которые казались хорошо устроенными членами общества (психически устойчивыми, физически крепкими, с полной семьей, профессионально успешными), было даже больше, чем гласила общенациональная статистика. Это было настолько поразительно, что судебно-медицинские эксперты и помощники коронеров, которые производили стандартную или расширенную аутопсию, часто отмечали этот факт в своих отчетах.

Во-вторых, в Нью-Йорке генеральный прокурор штата вместе с окружным прокурором города одобрили новые рекомендации для судмедэкспертов, которые не только позволяли, но и поощряли более частые, чем прежде, отказы от вскрытия, – только визуальный осмотр и обычный токсикологический анализ. Они ссылались на бюджетные ограничения и недостаток персонала. Эти новые рекомендации так встревожили некоторых экспертов, что они упомянули их в своих отчетах, рассчитывая избежать возможных обвинений в халатности.

В-третьих, в Калифорнии некоторые медицинские эксперты были обеспокоены тем, что год назад генеральный прокурор штата, ссылаясь на нехватку средств и персонала, выпустил инструкции – а не просто рекомендации, как в Нью-Йорке, – и включил в них предупреждение о сокращении финансирования всем городам или округам, где коронеры продолжат по своему усмотрению производить полномасштабную аутопсию в «случаях, когда отсутствуют четкие признаки убийства, убийства второй степени, непредумышленного убийства или обоснованные подозрения в их совершении». Отказ от вскрытия иногда диктовался желанием сосредоточиться на убийствах, совершаемых членами наркобанд и террористами, и своевременно реагировать на них – число таких преступлений постоянно возрастало. Некоторые коронеры в своих отчетах ссылались на эти инструкции или приводили их текст в приложении, чтобы защитить себя от обвинений.

Государственных служащих в последние годы становилось все больше, и это, казалось, опровергало жалобы на нехватку персонала.

Любой представитель власти, которому Джейн осмелилась бы высказать свои подозрения, немедленно (с такой же неизбежностью, с какой Эстер Принн в романе Готорна принудили носить алую букву[25]) окрестил бы ее параноиком. Но она не могла отделаться от мысли, что генеральные прокуроры в двух крупнейших городах страны участвовали в сокрытии улик, свидетельствующих о росте числа самоубийств среди людей, которые не выглядели склонными к сведению счетов с жизнью.

По чьему указанию они делали это? Что им известно о причинах новой чумы?

Если частные биотехнологические компании и власти участвуют в проекте, который ведет к росту числа самоубийств, в чем может состоять их цель?

А может, самоубийства стали неожиданным побочным эффектом… или просчитанным последствием того, что они делали?

Холодок, от которого кожа покрылась пупырышками, не проходил, пробираясь все глубже и глубже. Она прошла в ванную, где имелись кружка, пакетики растворимого кофе и дешевенький кипятильник, положила два пакетика, налила воды до краев и стала ходить по комнате, прихлебывая кофе, горячий настолько, насколько она могла терпеть, – но холодок не желал отступать.

4

Джейн пока не нашла в распечатках сведений о препарировании мозга. Она искала информацию об обнаружении некой неестественной структуры в сером веществе кого-либо из самоубийц.

Кофе почти не согревал, и Джейн решила отложить коронерские документы и посмотреть, что есть на благотворителя Дэвида Джеймса Майкла. Он был членом совета директоров Института Гернсбека, который устраивал ежегодные конференции «Что, если», а также Фонда Сидлинга, где его компаньоном был магнат Т. Куинн Юбанкс, один из самоубийц. Отчет о Дэвиде Майкле оказался настолько полным, что Джимми вполне заслуживал лучшего места в Зале славы хакеров, если бы такой существовал.

Сорокачетырехлетний Дэвид Майкл был единственным наследником состояния, составленного его далекими предками благодаря железным дорогам и затем приумноженного путем вложений в нефть, недвижимость и все, что обеспечивало высокую прибыль в прошлом веке. Унаследовав богатство, он распорядился им крайне разумно, инвестируя в инновационные компании. Он обладал таким чутьем на перспективные варианты, что в восьмидесяти процентах случаев оказывался прав. Тремя годами ранее он перебрался из Виргинии с ее охотничьими угодьями в Пало-Альто, поближе к компаниям Кремниевой долины, вызывавшим его интерес.

В отчете были фотографии. Дэвид, вероятно, вырос в среде, где носили крахмальные рубашки и дорогие костюмы, но предпочитал свободный стиль. Его светлые волосы, казалось, были подстрижены кое-как и причесаны пальцами, хотя Джейн разглядела работу парикмахера, берущего с клиентов по пятьсот долларов. Было известно, что Дэвид приходит на важные совещания в теннисках, джинсах и рубашке навыпуск, но чуть ли не на всех фотографиях он был в разных часах. Говорили, что у него собрана целая коллекция дорогих хронометров стоимостью от пятидесяти до восьмидесяти тысяч долларов за штуку.

В многочисленных публикациях его называли щедрым филантропом, писали о его увлеченности общественно полезными делами – от поддержки Сан-Францисского симфонического оркестра до сохранения болот, – и он не делал тайны из своих прогрессивных политических убеждений.

Джейн знала людей этой разновидности. Все слова и действия, которые он выносил на публику, были тщательно продуманы. Люди восхищались молодым непредсказуемым миллиардером, который, казалось, был угнетен своим богатством и тратил столько, что рисковал стать нищим. На самом же деле пожертвования едва ли равнялись одному проценту его состояния. О том, какие части его публичного образа являлись подлинными (если среди них были подлинные), знали только он, его жена и его консультант по имиджу – а возможно, только он и консультант.

Среди компаний, процветавших благодаря его венчурному капиталу, некогда была «Шеннек текнолоджи», а затем (и в большей степени) – «Далекие горизонты». Шеннек и Дэвид Майкл оказались партнерами по «Далеким горизонтам».

Если Джейн и не нашла центр заговора, то обнаружила связь: Бертольд Шеннек, Дэвид Джеймс Майкл и «Далекие горизонты». Теперь нужно было подобраться к кому-либо из двоих, взять его за горло и вынудить к разговору. У миллиардера наверняка имеется охрана из нескольких уровней и первоклассные телохранители.

Богатство Шеннека не шло ни в какое сравнение с капиталом его главного инвестора, но если оба участвовали в заговоре и сотрудничали через «Далекие горизонты», он владел информацией, которая могла сильно повредить обоим и даже привести к их гибели. Поэтому он наверняка был защищен от всего, и подбираться к нему следовало скрытно, составив хорошо продуманный план.

В конце доклада Джимми Джейн обнаружила то, что могло привести ее к Шеннеку с черного хода. Последний пункт содержал всего одно предложение с неуместными подробностями: «Бертольд Шеннек, вероятно, имеет глубоко законспирированный интерес в бизнесе, который работает через Темную сеть и может представлять собой некий загадочный бордель».

Она знала, что делать дальше.

Это будет опасно.

Но разве это имело значение? Теперь все было опасно. Поездка на работу в Филадельфии могла оказаться билетом на тот свет.

5

После восьми часов в номер стали проникать тихие голоса горничных, говоривших между собой по-испански, позвякивание и постукивание рабочих тележек, и звуки эти становились все громче по мере того, как солнце поднималось все выше. Часы показывали десять, а Джейн не хотела задерживаться до одиннадцати: несмотря на предупреждение «НЕ БЕСПОКОИТЬ», в дверь могли постучать и вежливо спросить, не надо ли ей чего-нибудь. Чем меньше контактов с персоналом, тем ниже вероятность того, что кто-нибудь запомнит ее.

К тому же она оставалась в мотеле уже две ночи – установленный ею предельный срок для любого места. Объект, находящийся в движении, имеет высокие шансы и дальше оставаться в движении, тогда как объект, долго задерживающийся на одном месте, имеет высокие шансы не проснуться утром – попробуй-ка сделать это с перерезанным горлом.

Она погрузила свои вещи в «форд» и оставила ключ от номера портье, у которого спросила адрес ближайшей библиотеки. В первом попавшемся «Макдоналдсе» она купила кофе и два сэндвича, выкинула половину булки и поела в машине. На вкус еда была лучше, чем на вид. А кофе оказался хуже, чем можно было предположить по запаху. Она вытряхнула из пузырька крохотную таблетку для понижения кислотности и проглотила ее.

Сев за библиотечный компьютер, она стала искать ближайшие магазины, продающие товары для художников, лабораторное оборудование, товары для уборки дома. Ничто из этого не могло привлечь внимание людей, которые разыскивали ее. К часу дня она купила пузырьки с ацетоном, контейнер с белильным порошком, лабораторные сосуды в минимально необходимом количестве и несколько предметов из аптеки.

В Тарзане она нашла подходящий мотель и решила там остановиться, потому что никогда прежде не бывала в этом городке и вряд ли встретила бы знакомых. Она воспользовалась новым поддельным документом – не тем, что в предыдущем мотеле, – и заплатила наличными вперед.

Двуспальная кровать отражалась в зеркале откатной двери стенного шкафа. Она засунула туда мусорный мешок. Прежде чем положить туда же чемоданы, она вытащила бинокль, универсальный открыватель замков, продававшийся только сотрудникам правоохранительных органов и приобретенный незаконным образом у тех же людей, которые продали ей переделанный «форд-эскейп» и глушитель с резьбой для «хеклер-коха».

К пяти часам, поработав в ванной с хирургической маской на лице и в нитриловых перчатках, она получила некоторое количество хлороформа из ацетона, обработав его хлорной известью, то есть белильным порошком. Она наполнила хлороформом шестиунциевый пульверизатор, купленный в косметическом магазине, отставила его в сторону и прибралась в ванной.

Когда она вышла наружу, предвечернее солнце уже окрасило неприветливым цветом широко раскинувшийся пригородный район. В теплом воздухе стоял запах автомобильных выхлопов, очищенных каталитическими нейтрализаторами до безвредного состояния, но не утративших зловония. Зайдя в ресторан на противоположной от мотеля стороне улицы, она с удовольствием съела бифштекс из вырезки, несколько раз заверив себя, что это не последняя ее еда в жизни.

6

Ранее этим днем, незадолго до четырех часов по восточному времени, начальник секции Натан Силверман, сидевший в своем кабинете в здании Академии в Куантико, получил предупредительный звонок от специального агента, возглавлявшего Лос-Анджелесское региональное управление. Агент сообщал, что он вышлет отчет о происшествии, случившемся днем ранее в Санта-Монике, с участием то ли самозванки, выдававшей себя за специального агента Джейн Хок из Группы оперативного реагирования на чрезвычайные ситуации, то ли самого специального агента Джейн Хок.

Происшествие, по словам агента, выглядело странным, но, видимо, единственное правонарушение состояло в попытке выдать себя за агента ФБР. Местное региональное управление было одним из самых загруженных в стране, и агенту не очень хотелось тратить время на пустячное с виду происшествие. Но пять секций, занимавшихся анализом поведения, предоставили значительную помощь Лос-Анджелесскому региональному управлению во время расследования последних трудных дел, и агент с уважением относился к Силверману и его сотрудникам. Доклад, пообещал он, будет закончен и отослан в девять часов по восточному времени.

В 7:30 вечера Силверман сел обедать вместе с женой Ришоной – они были женаты уже тридцать лет – в их доме на окраине Александрии, милях в двадцати пяти от Куантико. Они сидели друг против друга, по диагонали.

Дети, закончив колледж, разлетелись кто куда. Можно было бы прекрасно поесть и на кухне, но Ришона настояла на столовой с ее более изящной обстановкой. Когда она готовила – а делала она это большей частью по вечерам, – каждый обед превращался в событие: хороший фарфор, чистое серебро, хрусталь, камчатные салфетки в колечках из ее собственной коллекции, свечи. Силверман считал себя счастливейшим из мужчин: жена была красавицей и его лучшим другом, с ней он мог делиться всем, положившись на ее благоразумие.

Поедая салат «Цезарь» со свежайшей зеленью, а потом – сочное филе меч-рыбы, он рассказывал о прошедшем дне. После филадельфийского теракта, произошедшего в понедельник, Департамент поддержки следствия и операций, а также первая и пятая секции анализа поведения – все они входили в Группу оперативного реагирования на чрезвычайные ситуации – не успевали отвечать на просьбы о помощи, и сегодня, во вторник, он в первый раз вернулся домой раньше восьми часов. Ему было о чем рассказать, но Джейн и звонок из Лос-Анджелеса, конечно, стали главной темой беседы.

Имея в своем распоряжении великолепные кадры, Натан Силверман сумел создать группу, объединенную не только прочными профессиональными отношениями, но и социальными связями, что было не очень свойственно Бюро. Ришона хорошо знала Джейн и считала ее, как и Ника, частью большой семьи. Она переживала за Ника не меньше, чем за Джейн, и регулярно справлялась о нем.

– Я не стал требовать возврата удостоверения, – сказал Натан. – Думал, что знаю ее достаточно хорошо, и не сомневался, что она вернется через два, а то и через полтора месяца.

– У нее же не каменное сердце, – возразила Ришона.

– Не каменное, но львиное. Ничто не может остановить ее надолго. Два месяца назад она удивила меня, попросив продлить отпуск. Ты, наверное, помнишь о ее звонке.

– Да, она собиралась поездить по стране вместе с Трэвисом. Говорила, что это пойдет малышу на пользу. Он обожал Ника.

– Так вот, Джейн дала мне свой новый номер, но рассчитывала, как она выразилась, что я дам ей немного свободного пространства. Я знал номера ее домашнего и сотового и поэтому предположил, что она купила новый смартфон. Тот же самый региональный префикс.

Он замолчал, смакуя рыбу, но его жена, знавшая, как тонко он умеет пользоваться паузами для придания драматизма своим историям (ему нравилось представлять в красочном виде даже самую заурядную новость), через пять секунд стала проявлять нетерпение:

– Ну ладно уже, Шекспир. Что с этим телефоном?

– Понимаешь, я дал ей пространство, о котором она просила. Но когда из Лос-Анджелеса пришло это сообщение, я собрался связаться с ней. Но звонить почему-то не стал, а вместо этого попросил одного из компьютерных гениев вычислить адрес телефона – неофициально, частным образом. В конце концов, речь ведь не идет о преступлении. И выяснилось, что это номер не смартфона, а дешевого анонимного аппарата.

– Анонимного?

– Куплен в «Уолмарте», в Александрии, и активирован в тот день, когда я говорил с ней в последний раз. Ни одной минуты на нем не израсходовано.

Без всякого предупреждения – ни грома, ни молний – сильный дождь, пробив темноту, забарабанил по крыше, и Силверман с женой удивленно посмотрели на потолок.

– Вот и проверим, работает ли отремонтированный водосток, – сказала она.

– Работает, работает, а это значит, что я сэкономил для нас четыреста долларов.

– Очень надеюсь, дорогой. Ты и представить не можешь, как я страдаю, когда ты сгораешь от стыда после очередной катастрофы из разряда «сделай сам».

– «Катастрофа» не слишком сильное слово?

– Я вспомнила о гостевом туалете.

После некоторой паузы он проговорил:

– Все равно лучше сказать «неудача».

– Ты прав, я преувеличиваю. А теперь объясни, зачем Джейн покупать анонимный телефон для звонка тебе?

– Не знаю зачем. Нет, правда. Но по пути домой я отклонился от маршрута и заехал в Спрингфилд – посмотреть на ее дом. Его там нет.

– Чего там нет?

– Спрингфилд на месте, а дома нет. Он снесен. А на ограде – сделанный архитектором рисунок нового здания, которое там построят. И надпись: «Резиденция Чень». Работы еще не начинались, строителей на участке не видно. Видимо, только получают разрешение. Поговорю с кем-нибудь завтра.

На лице Ришоны появилось скептическое выражение.

– Джейн не стала бы продавать и уезжать, не оставив тебе нового адреса. Это нарушение правил.

Дом Силверманов был основательным сооружением – хорошая кирпичная кладка, надежная столярная работа, – но от неожиданно налетевшей грозы в столовой образовался сквознячок. Ровные, устойчивые языки пламени свечей в хрустальных блюдечках удлинились и затрепыхались, как змеиные жала.

– А если она сменила свою фамилию на Чень и не сообщила нам, это тоже нарушение правил. То, что я получу из Лос-Анджелеса… ничего хорошего там не будет, Ришона.

– Послушай, Джейн – последняя из всех известных мне людей, кто пустится во все тяжкие. Не считая тебя.

– Я не о том, – сказал Натан; в этот момент сильный дождь еще больше усилился, и экономия в четыреста долларов за счет самостоятельного ремонта стала казаться не такой уж разумной. – Хотя, возможно, я ошибаюсь. Думаю, она попала, не по своей воле, в какую-то беду, такую тяжелую, что не могла сказать даже мне.

7

В Шерман-Оукс доля граждан в возрасте от шестидесяти пяти лет была выше, чем в большинстве населенных пунктов округа Лос-Анджелес. Средний размер семьи – два человека – бил чуть ли не все рекорды Южной Калифорнии. В целом городок был тихим, особенно дорогие кварталы на холмах.

Окна величественного кирпичного дома были украшены литыми наличниками и сандриками. Два гордых каменных льва стерегли ступени, словно здесь размещалась библиотека или суд, хотя обитатель особняка ничуть не интересовался библиотеками и считал себя слишком умным, чтобы представать перед судом. Вдоль дорожки, ведущей к дому, стояли низкие фонари. Каретный фонарь у двери заливал крыльцо приветливым теплым светом. На первом этаже окна горели тусклым светом, окна второго были темны.

Двумя годами ранее, в возрасте пятидесяти четырех и пятидесяти трех лет соответственно, Ричард и Бернис Брэнуик, которым все еще принадлежал дом, преждевременно отошли от дел и переехали в Скотсдейл, штат Аризона. Они много работали, но безмятежную старость супругам обеспечил их единственный ребенок Роберт, добившийся немалых успехов в избранной им профессии.

Джейн припарковалась на другой стороне улицы, проехав вверх по холму мимо еще двух особняков, затем взяла бинокль и стала изучать дом. Она не ожидала увидеть охранников, которые в этих местах встречались редко. Если бы соседи увидели человека, прячущегося в тени деревьев, то вызвали бы полицию. Лос-анджелесская полиция имела отделение в Шерман-Оукс, на Силмар-авеню, и к сообщению такого рода из этого района стражи порядка отнеслись бы внимательно.

Как бы то ни было, Роберт Брэнуик не видел необходимости в охранниках и ограничился стандартной системой защиты дома от грабителей. Если бы он подозревал, что Джейн знает его адрес и имя, его бы здесь не было. Ни сейчас, ни вообще. Возможно, он даже находился дома один, но скорее всего – нет. Такие, как он, обычно испытывают беспокойство, оставаясь в одиночестве. Наедине с самим собой ты рискуешь предаться самокопанию.

В третьем доме вверх по холму не было ни малейшего намека на свет. Обитатели явно отсутствовали или уехали на вечер.

Надев черные с серебром перчатки, Джейн пересекла улицу, обошла фасад и подобралась к темному дому сзади, готовая к встрече с собакой. За внутренним двориком находился длинный задний двор. Высокие стены отделяли его от соседних участков, но ограды, очерчивавшей границу земельного владения, там, где на краю оврага стояла небольшая рощица, Джейн не увидела. Чернильного цвета деревья, посеребренные луной, напоминали лес, созданный фантазией художника с помощью гравировальных игл, офортной доски, покрытой черным парафином, и глаза, привыкшего видеть сверхъестественное во всем.

Участок, расположенный ниже первого, был обнесен высокой стеной из оштукатуренных бетонных блоков. Джейн достала маленький фонарик и нашла дорожку между стеной и деревьями. Пройдя по ней мимо деревянных ворот к стене за домом Брэнуика, она выключила фонарик.

Калитки здесь не было, но перелезть через стену высотой всего семь футов было несложно. Джейн провела целую минуту на ее вершине, сидя на коньке из литого бетона и изучая погруженный в темноту двор и бассейн, где в подернутой рябью черной воде плавал обломок луны. Затем она спрыгнула на газон и обошла бассейн.

Неяркий свет из окна проливался на крытый внутренний дворик, и Джейн видела сквозь стекла кухню и столовую в западном крыле дома. Ни в одном помещении не было ни души.

В восточном крыле располагалась гостиная. За двустворчатой откатной стеклянной дверью, спиной к внутреннему дворику, на большом раздвижном диване сидели двое и смотрели гонки в большом настенном телевизоре. Рев форсированных двигателей и бьющая по ушам музыка проникали сквозь окна.

Джейн осторожно подошла к кухонной двери и попыталась открыть ее, однако та оказалась заперта. Телевизор работал громко, но в этом доме с открытой планировкой кухня располагалась рядом с гостиной, где сидела пара. Если гонки кончатся и минута тишины наступит в тот момент, когда Джейн будет работать с «Локейдом», звон пружины и щелканье штифтов может привлечь их внимание.

Она направилась в западное крыло. В длинной стене, в самой ее середине, был только один проход: застекленная дверь вела в миниатюрный садик. Там стоял выключенный фонтанчик с чашей и постаментом, рядом с ним – два кованых чугунных стула.

Светильники в комнате не горели, но через внутреннюю дверь туда проникало немного света из коридора. Видимо, помещение использовалось как кабинет, о чем косвенно свидетельствовали письменный стол, книжные стеллажи, кресло.

Джейн сунула пистолет в кобуру, на секунду включила фонарик и увидела врезной ригельный замок. Еще раньше она привязала шнурком к поясу универсальный открыватель, теперь же вставила его тонкое жало в скважину под штифтами. После нажатия на крючок открывателя плоская пружинка отодвинула отмычку вверх, а штифты – на линию сдвига, в сторону. Пришлось четыре раза нажать на крючок, чтобы замок открылся.

Вытащив пистолет и войдя внутрь, Джейн закрыла за собой дверь. Кабинет. Компьютер на столе. На стеллаже вместо книг стояли дорогостоящие коллекционные фигурки героев «Звездных войн». Из глубины дома доносились скрежет покрышек, рев двигателей, звуки выстрелов – музыка, не позволяющая расслабиться, даже если картинка и сюжет не трогают зрителя.

Джейн тихо переместилась в ярко освещенный коридор, помедлила и пошла к фасадной части дома для быстрой разведки. Прихожая разделяла столовую и гостиную, в обеих комнатах, уютных и пустых, горел свет. Пройдя по коридору в обратном направлении, Джейн оказалась у двери в кухню в тот момент, когда из гостиной появилась блондинка и открыла холодильник. Стоя спиной к Джейн, девушка не подозревала о присутствии незваной гостьи. На ней был откровенно соблазнительный наряд – шелковые штаны в обтяжку и кружевная блузка, не закрывающая живот.

Джейн сунула пистолет в кобуру, вытащила пульверизатор с хлороформом, вошла в большую кухню и миновала арку, за которой находилась гостиная, рассчитывая, что мужчина слишком увлечен телевизором и не заметит ее. Фортуна всегда на стороне храбрых, кроме тех случаев, когда она на другой стороне.

Она остановилась позади девушки, стоявшей у холодильника и размышлявшей о том, какой из пяти сортов лимонада выбрать. Прежде чем блондинка успела взять банку и уронить ее, Джейн тихонько сказала: «Пепси».

Испуганная девица повернулась в тот момент, когда из пульверизатора вылетели первые брызги. Сладковатый хлороформ смочил напомаженные розовые губы и кончик языка, забрался в ноздри. Глаза девушки широко раскрылись, но закатились прежде, чем она успела закричать. Джейн одной рукой подхватила потерявшую сознание девицу, чтобы та не упала на пол с грохотом, поставила пузырек на стол, потом опустила свою жертву на плитки пола.

Хлороформ, высоколетучая жидкость, уже испарился с губ, следы его оставались только по краям ноздрей. Дозы должно было хватить, чтобы отключить девицу на несколько минут. Может, хватит, а может, и нет.

Джейн вырвала два бумажных полотенца из диспенсера, сложила их, побрызгала одну сторону хлороформом и положила другой стороной, впитавшей немного влаги, на лицо девицы. Самодельная маска слегка колыхалась от вдохов и выдохов. Джейн смотрела на нее, желая убедиться, что у девушки нет проблем с дыханием. Наконец она сунула пульверизатор во внутренний карман куртки, вытащила пистолет и повернулась к арке, соединявшей кухню и гостиную. Парень все еще сидел на сером мягком раздвижном диване, положив ноги на кофейный столик, – передача захватила его целиком. На экране один мотоциклист гнался по автостраде за другим, обгоняя множество мчащихся машин, – сценарий такого эпизода напишет любой дурак, но поставит его как следует только гениальный безумец.

Из-за шума парень не слышал, как приближается Джейн. Наконец один из мотоциклов свалился со скалы, а другой остановился, проскрежетав тормозами на краю пропасти, и громкая музыка стихла, ушла далеко на задний план, чтобы оттенить долгое падение и смерть.

– Бобби, у тебя есть печенье «Орео»?

Ее голос явно не походил на голос девицы, лежавшей на кухонном полу, но парень лишь нетерпеливо махнул рукой и произнес: «Да, да», глядя, как летевший в пропасть мотоциклист чудом уходит от смерти: то, что выглядело как рюкзак, расцвело спасительным шелковым куполом парашюта размером чуть ли не в акр.

Джейн постучала по его голове рукояткой своего 45-го. Парень проворчал:

– Какого дьявола!

Потом он повернулся, увидел ее, отскочил от дивана и едва не упал на кофейный столик.

– Ты пытался обдурить меня в парке. И еще подсунул мне последний пункт в материалах по Шеннеку – «загадочный бордель», и больше ничего. Будешь врать или юлить – получишь пулю в голову. Ты понял, Роберт? Или Джимми? Как тебе больше нравится?

8

На экране в гостиной трюки сменились любовными сценами. Звуковых эффектов стало меньше, чем в эпизодах с погоней, а музыка играла тише.

В кухне повзрослевшая кукла Кьюпи, которая раньше была Джимми Рэдберном и всю жизнь была Робертом Брэнуиком, сидела на стуле; безволосые, резиново-гладкие руки андроида были сложены на столе. Детское лицо побледнело от страха, но серые глаза сверкали, как ножи для колки льда.

Джейн накрутила глушитель на пистолет. Как она и предполагала, это устрашило его не меньше, чем вид самого пистолета. Он понял, что шутить с ним не собираются.

На столе лежали блокнот и ручка, которые Джейн вытащила из ящика стола под настенным телефоном. Она стояла между парнем и блондинкой – та неслышно дышала под бумажной маской.

– У борделя Шеннека есть сайт?

– Он в Темной сети. Как и наша конторка, которую мы закрыли. Только он такой темный, что мы по сравнению с этим – «Уолмарт». Веб-адрес официально не зарегистрирован, чистая уголовка.

– И о чем это тебе говорит?

– Они пристроились к доменной системе точка org, но никто из тех, кто управляет системой, не видит их. Название сайта – длинный ряд взятых наугад букв и цифр, ни одна поисковая машина не выведет тебя туда. Сотни миллионов возможных комбинаций. Набрать такой адрес случайно нельзя. Даже при автоматизированном поиске понадобятся столетия. Короче говоря, туда просто так не попадешь, если у тебя нет адреса. Друзья сообщают друзьям, я так думаю.

– А как попал туда ты, Джимми Боб?

– Может быть, один из моих клиентов плохо защищал свою адресную книжку.

– Значит, он заплатил тебе деньги, чтобы ты хакнул кого-то, а ты заодно хакнул и его.

– Двойная польза.

Блондинка всхрапнула во сне, и бумажные полотенца вспорхнули над ее лицом.

– Ты знаешь адрес? – спросила Джейн.

– Сорок четыре случайные буквы и цифры. Гадость. Я не могу такого запомнить. И вряд ли кто-нибудь может.

– Он есть в твоих файлах из «Винила».

– Но у меня сейчас нет к ним доступа. Мы закрылись. Помнишь об этом?

– И ты был на этом темном сайте?

– Да.

– Расскажи.

– Темный экран. Потом имя Аспасия.

– Запиши. И не вынуждай меня вытягивать все это клещами.

Записав название в блокнот, он сказал:

– Я посмотрел, так звали любовницу мэра Афин или что-то в этом духе, лет за четыреста до нашей эры. Потом экран дает тебе возможность выбрать из восьми языков. Транснациональная компания. На английском ты получаешь три обещания: «Красивые девушки. Абсолютно покорные. Исполним самые смелые желания».

– Кажется, это бордель твоей мечты, Джимми Боб.

– Есть и кое-что довольно страшное. «Девушки, неспособные к непокорности. Вечное молчание гарантировано».

– Попользовался девушкой, а потом они ее убивают?

– Я же сказал, довольно страшное. Я вовсе не такой мерзавец, как ты думаешь. И еще членские взносы. Большие бабки. Берут не меньше, чем сверхэксклюзивный загородный клуб. Триста тысяч баков.

– Вранье.

– Они не полностью блокируют доступ к этому месту, чтобы можно было приколоться над тобой. Тот тип, чью книжку я хакнул, может заплатить в сто раз больше.

– Откуда ты знаешь, что Бертольд Шеннек имеет к этому отношение?

– Тип, у которого был этот адрес, – инвестор в «Шеннек текнолоджи». У него есть офис, дом, сотовый и много альтернативных номеров для Шеннека. «Аспасия» проходит у него не как «Аспасия», а как «песочница Шеннека».

– Запиши имя этого типа.

– Ты мне яйца отрываешь.

– Пока еще нет. Но буду рада сделать это. Записывай.

Нахмурившись, он вывел имя печатными буквами.

– Уильям Стерлинг Овертон. Юрист, мастер шантажа, проворачивает огромные сделки. Дважды женился на сексапильных актрисах. Встречается с супермоделями. Если ему нужна еще и «Аспасия», значит в нем столько тестостерона, что его можно выжимать, как воду из губки.

– У тебя есть миллионы, Джимми Боб. А говоришь, что не подписался. Не врешь?

– Я не плачу за секс.

– Быть не может.

– Не плачу. Больше не плачу. К тому же мы с этими ребятами в разных лигах.

– Как новый член платит вступительный взнос? Вряд ли кто-то из богатых фриков захочет, чтобы такие платежи оставляли следы.

– На экране написано: «Анонимность гарантируется». Отследить платеж невозможно. А кроме того, у людей вроде Овертона есть зарубежные счета, фиктивные корпорации.

– Ты не записал реквизиты? Говори правду.

Глядя в ствол пистолета, а не на Джейн, он сказал:

– Прежде чем сообщать реквизиты, они спрашивают, кто ты такой и кто дал тебе адрес. Я мог указать Овертона как своего спонсора, но понял, что сначала они все проверят. Если назовешь человека, а он не подтвердит рекомендацию, ты в полной заднице: эти люди не остановятся ни перед чем.

– Ты же гениальный хакер, – заметила Джейн. – Можешь просочиться анонимно.

– С этими ребятами такое вряд ли получится. Допустим, ты пройдешь все до последнего шага, но у этого дракона длинный язык, он облизывает весь твой путь от самого начала, пробует. Когда я попытался зайти на сайт на следующий день, то не нашел даже имени «Аспасия». Первый экран только сказал: «Умри», и все почернело. И осталось черным.

– Значит, у тебя нет физического адреса этого борделя.

– Чтобы узнать его, нужно стать членом.

Где-то в доме раздался звук сливаемой воды – приглушенный, но опознающийся безошибочно. Исходил он, вероятно, из туалетной комнаты, примыкающей к коридору, в который выходила открытая сейчас кухонная дверь. Кто-то одержал победу над запором после долгого, приятного сидения с журналом в руках.

Брэнуик швырнул авторучку в лицо Джейн, вскочил на ноги, схватил стул, замахнулся, рассчитывая уложить ее, и закричал:

– Кипп, у нее пистолет! Убей эту суку!

Она не могла бы убить человека, если бы не верила, что опасность более чем реальна, не сталкивалась с нею прежде, не была обучена действовать автоматически в отчаянных обстоятельствах. Но она знала об опасности и отреагировала мгновенно – выстрелила ему прямо в лоб. Его колени подогнулись, и когда Джейн обошла стол, чтобы взять под прицел коридор, тело упало на другое, живое, распростертое на полу позади него.

9

Джейн стояла на пороге, держа пистолет обеими руками, пристально разглядывая мушку и коридор позади нее. Посреди этого узкого прохода имелась дверь – открытая, тогда как прежде она была закрыта. Слева. Напротив кабинета, через который она проникла в дом. Дверь в туалетную комнату.

Кипп, кем бы он ни был, мог пересечь коридор и оказаться в кабинете, мог побежать вперед, в гостиную или столовую. А мог все еще оставаться в туалетной комнате, держа ее за дурочку.

Коридоры, настоящие тиры, простреливались почти так же хорошо, как лестницы. В них было множество дверей, ведущих в помещения, которые следовало зачистить. Лучше уйти через двери во внутренний дворик – это кратчайший путь. Здесь у нее больше нет дел. Ни в каких столкновениях нет нужды.

Пятясь, Джейн отошла от коридора и посмотрела налево, на серый диван и телевизор; если есть другой путь из передней части дома в гостиную, он может появиться оттуда.

Сверху донесся топот бегущих. Он поднялся на второй этаж и теперь возвращается. Возвращается, явно желая помериться силами. Внезапно топот изменился, стал глуше, раскатистее: человек бежал вниз по лестнице.

Вероятно, взял наверху оружие. Он возвращался оттуда, забыв обо всех опасностях. Он мог бы убежать из дома, но вместо этого бежал на Джейн, словно взбесившийся бык на красный плащ.

Она подошла к обеденному столу, вырвала исписанную страничку из блокнота, сунула в карман джинсов.

Топот приближался и теперь доносился из коридора первого этажа. Джейн повернулась к задней двери.

Дом сотрясся от выстрела из дробовика. В кухню ворвался град дроби; часть заряда пришлась на дверной косяк, полетели щепки. Свинцовая крупа раздробила стеклянные панели в шкафах над гранитными столешницами, срикошетировала от колпака вытяжки, сделанного из нержавеющей стали.

Ей не удалось бы добраться до задней двери. Он был здесь, Джейн слышала его ругательства, – казалось, он сошел с ума от ярости. Он войдет на кухню, стреляя.

Она упала на пол, так, чтобы стол находился между нею и дверью в коридор. Выход теперь оказался слева и сзади от нее, а труп – справа. Оставшиеся целыми части лица убитого были искажены, словно гравитация какой-то черной дыры вытянула их в сторону раны, возникшей на месте носа.

Глядя из-под стола сквозь ножки стоявших за ним стульев, Джейн понимала, что не сможет сделать прицельный выстрел. Она увидела, как через порог переступает пара черно-белых мужских дизайнерских теннисных туфель, и в тот же момент раздался грохот дробовика. Оружие было пневматическим – Джейн услышала, как человек досылает следующий патрон. Вероятно, он стрелял из короткоствольного ружья 12-го калибра с пистолетной рукояткой – такими пользуются для защиты дома от воров. Звук второго выстрела все еще отдавался эхом в комнате, звучал в ушах Джейн, когда человек нажал на спусковой крючок в третий раз, чтобы зачистить оставшуюся часть кухни и с гарантией уничтожить противника; все три выстрела раскололи воздух на высоте груди, разбив или оставив вмятины на всем, что отражало дробь.

Временно оглушенная, Джейн увидела, как нога в модной обуви развернулась в сторону гостиной. Очередного выстрела не последовало, и она поняла – или решила, что поняла, – что обойма ружья вмещает три патрона двенадцатого калибра.

Джейн вскочила на ноги. Перед ней была настоящая гора мышц. Именно этот парень гнался за Ноной на роликах по Оушен-авеню. Он стоял, повернув широкую спину к Джейн и прикидывая, за каким предметом мебели в гостиной может прятаться противник, полагая, что кухня зачищена; он явно не получил подготовки в Куантико, а учился стрелять по плохим голливудским фильмам. Сейчас он доставал патроны из карманов джинсовой куртки.

Стоя за спиной у парня, Джейн могла бы убить его выстрелом в сердце, если бы была убийцей. Но она поспешила к выходу, и хотя под ее ногами хрустели дробь и осколки, громила, как и она сама, был временно оглушен, а из телевизора снова неслась громкая музыка.

Он уронил патрон, но не стал заряжать тот, который держал в руке, а вместо этого нагнулся, чтобы поднять другой, упавший на пол… Может, у него плохо работали мозги, а может, из-за его размеров никто никогда не давал ему повода подозревать, что он так же уязвим, как любой человек, рожденный женщиной.

Джейн двигалась, понимая, что он услышит, как открывается задняя дверь. Слух быстро возвращался к ней, как и к нему. Парень распрямился, держа в руке поднятый патрон, и в этот момент она выстрелила два раза в потолок над его головой, разбив утопленный светильник.

На громилу посыпались осколки и искры от закороченной проводки, но, кроме того, он услышал выстрелы, потому что ни один глушитель не соответствовал в полной мере своему названию. Он пригнулся, сделал полуоборот в сторону Джейн и увидел ее; глаза его горели безумной яростью. В пылу схватки он не понял, почему она выстрелила в потолок, а не в него. Он еще не успел зарядить дробовик и считал мишенью себя, а потому метнулся в гостиную и встал так, чтобы низкие кухонные шкафы оказались между ним и Джейн.

Она выстрелила еще два раза, целясь в шкафы. Пули калибра .45 вошли в дерево, словно в масло, пробарабанили по сковородам и кастрюлям. После этого она выскочила во внутренний дворик, вдохнула полной грудью прохладный воздух и побежала к западному крылу дома под прикрытие темноты, какой бы та ни была. Если он собирался вставить только один патрон и бежать следом за ней, значит он не будет испытывать угрызений совести, стреляя ей в спину. Если даже первый выстрел не убьет ее, то свалит с ног. Пока она будет истекать кровью, он успеет вставить еще один патрон и прикончит ее.

Проходя мимо двух стульев, фонтана и стеклянной двери в центре стены, через которую она несколько минут назад попала в дом, Джейн почувствовала жжение на шее. Казалось, красная точка лазерного прицела начертила траекторию пули, которая рассечет ее спинной мозг и разорвет стволовую часть головного. Но у парня, конечно же, был дробовик, которому не требовались лазерные прицелы, да и почувствовать нацеленный на тебя лазерный луч невозможно. Вся подготовка, полученная в Куантико или где-нибудь еще, не могла обуздать воображение в критический момент.

Она добежала до передней части дома. Несколько секунд, тяжело дыша, она возилась с самозапирающейся защелкой на кованой чугунной калитке, потом нажала плечом и распахнула ее. Оглянулась – никого. Посмотрела на переднюю дверь: там его тоже не было.

Выстрелы, даже внутри дома, звучали достаточно громко, чтобы насторожить соседей, оторвать их от телевизоров и компьютеров. Если кто-то стоит у окна, он не должен увидеть бегущую Джейн, когда она появится на газоне перед домом, где светильники проливают достаточно света, чтобы разглядеть и запомнить детали ее внешности. Она свинтила глушитель, сунула его в карман, убрала пистолет в кобуру, размеренным шагом пересекла газон и пошла по тротуару вверх по склону холма, прячась под шепчущимися деревьями, шагая по трепещущим теням листвы, которые падали на тротуар.

Перейдя через улицу, она села за руль «форда», закрыла дверь и взяла бинокль, в который разглядывала дом. Если громила, прибежав на кухню в первый раз, не заметил мертвого Роберта Брэнуика, лежащего за столом, то теперь наверняка обнаружил его. Если он не полный идиот, то должен понять, что атака с дробовиком была по меньшей мере необдуманной и ему нужно сматываться со скоростью, близкой к скорости света.

И верно, гаражная дверь в западном крыле дома поднялась, и оттуда выкатился черный «кадиллак-эскайлейд».

Джейн смотрела на машину в бинокль. Та подъехала к месту, откуда плавно поднималась подъездная дорожка, и уличный фонарь высветил сидевшего за рулем стрелка-ковбоя. Она предполагала, что парень свернет вниз и поедет в равнинную часть города. Но он, вероятно, опасался, что его может остановить полиция, выехавшая на сообщение о стрельбе, и поэтому направился вверх.

Она отложила бинокль и скользнула вниз, так, чтобы нижний край окна оказался прямо под ее глазами.

«Кадиллак» проехал мимо. Блондинка на пассажирском сиденье сморкалась в салфетку – вероятно, все еще не отошла от хлороформа. Скорее всего, выстрелы из дробовика никак ей не повредили: парень целился выше пола.

Джейн дождалась, когда «кадиллак» исчезнет из вида, завела двигатель, включила фары и поехала вверх. Издалека донесся звук полицейских сирен. Она посмотрела в зеркало заднего вида, но не увидела проблесковых маячков, разливающих вишневый свет внизу, в ночном мраке.

10

Натан Силверман сидел за компьютером в своем домашнем кабинете, когда в 9:10 пришел отчет из Лос-Анджелеса.

Служба в правоохранительных органах в полной мере позволяла понять, какую необычную жизнь ведут люди и до чего они непредсказуемы. Большинство преступников были предсказуемыми, как восход солнца, что отчасти объяснялось отсутствием воображения. Но довольно часто самые невинные и мягкие с виду люди творили дикие бесчинства, и предвидеть их было невозможно. Точно так же в трудную минуту среднестатистические мужчины и женщины, не подготовленные к ведению боя, проявляли не меньшее мужество, чем легендарные герои на полях сражений в далеком прошлом. И эта, лучшая, сторона человека не давала Натану Силверману скатиться в неизлечимый цинизм.

Он предполагал, что Джейн будет вести себя мужественно и храбро, не забывая о чести. Пока что у него не имелось никаких свидетельств противоположного. Но события в Санта-Монике вызывали у него нечто большее, чем простое беспокойство. Почему она заявила, что ведет наблюдение в рамках операции ФБР, находясь в отпуске? Кто была та женщина на роликах? И что лежало в портфелях?

К отчету прилагались фотографии и кадры с камер наблюдения отеля. Качество оставляло желать лучшего, но вполне позволяло опознать Джейн Хок, хотя она постриглась и покрасила волосы.

Недоумевающий Силверман отправил агенту в Лос-Анджелес электронное письмо с просьбой переслать ему все записи с камер наблюдения, имеющие отношение к делу. Кроме того, если камеры стояли в парке по другую сторону улицы или на проезжей части, он хотел знать, не зафиксировали ли они обстоятельств, при которых женщина на роликах перелетела через Оушен-авеню, согласно рассказу швейцара.

Ливень, начавшийся за обедом, шел без перерыва, хотя теперь звук его был не угрожающим, а скорее торжественным, словно стук множества барабанов или цокот копыт лошадей из похоронного кортежа.

Силверман взял самую четкую фотографию Джейн, обвел лицо рамочкой и увеличил до размера экрана. Четкость уменьшилась, но он воспользовался программой, которая многократно удваивала пиксели, пока лицо не предстало перед ним во всех подробностях. В очертании рта, сжатых челюстях чувствовалась решимость. Но и тревога тоже. Может быть, третье, что он подметил, было игрой воображения, на которое влияли его чувства к Джейн – любовь и восхищение, но ему показалось, что он увидел отчаяние преследуемого человека, слышащего близкий лай собак.

11

Приехав из Шерман-Оукс в мотель в Тарзане, Джейн стала последовательно припоминать все, что она сделала в доме Брэнуика.

Она работала в перчатках. Значит, отпечатков не оставила.

В доме имелась охранная система – у двери висела панель. Но никаких открытых камер наблюдения она не увидела. Только датчики на дверях и окнах.

Пять пуль, выпущенных из ее пистолета, будут обнаружены криминалистами. При первой возможности надо разобрать пистолет и избавиться от деталей, но сначала – найти ему замену.

В мотеле она снова купила лед и банку колы в торговом автомате.

Запершись на ночь в своей комнате, она достала из чемодана набор для обслуживания и взялась за пистолет. Стреляла она за последние три дня немного, и оружие не нуждалось в чистке, но с учетом того, что́ одна из пуль сделала с сыном Ричарда и Бернис Брэнуик, ей все же хотелось почистить его.

Занимаясь «хеклер-кохом», она позволила себе подумать о Джимми Бобе, о том, как он пришел к своему концу, о необходимости выстрела, когда он швырнул ей в лицо авторучку, замахнулся стулом и велел громиле прикончить ее.

Ей довелось участвовать в десяти расследованиях массовых и серийных убийств. В восьми случаях были вынесены приговоры. В пяти случаях, закончившихся арестом, обошлось без насилия. В шестой раз агент из ее группы застрелил урода, который убивал маленьких мальчиков. Седьмым преступником был Кратчфилд, собиратель глаз, которого Джейн ранила в ногу. В восьмом случае она попала в серьезную переделку на безлюдной ферме: другого агента убили, а ее подкараулили два насильника-социопата, приятели, повязанные кровью. Она уложила обоих. Ни сожалений, ни чувства вины. Но она не могла избавиться от воспоминаний о том, как эти люди, пусть они и были последними уродами, взывали к Господу или своим матерям и плакали, как дети, когда разрывные пули вырывали куски из их тела.

Роберт Брэнуик стал третьим, кого она убила, – негодяй, преступник, движимый жадностью и жаждой власти. Но в то же время он оставался человеком, у которого было прошлое, были любящие родители, привязанные к нему, благодарные ему за возможность пораньше отойти от дел, – о том, как сын заработал эти деньги, они даже не подозревали. Он вызывал физическое отвращение, но тут не было его вины; он компенсировал недостатки своей внешности нелепыми заявлениями о том, что он – современный Казанова, никогда не встречающий отказа, но ведь многие мужчины имеют преувеличенное представление о своем успехе у женщин. Убийство с целью самозащиты – это вынужденный поступок. Джейн не раскаивалась в том, что уложила хакера, но, чтобы не утратить человечности, она должна была признать, что и он обладал этим качеством.

Следовательская работа и армейская служба – два разных мира. На войне ты нередко убиваешь на таком расстоянии, что не видишь лиц тех, кто желал убить тебя и превратить твою страну в руины, а если в рукопашном бою перед тобой все же мелькают лица, ты ничего не знаешь об этих людях.

Чтобы расследовать обстоятельства жизни человека, изучить его, а потом суметь убить его, пусть даже ради спасения невинных жизней или самозащиты, нужно обостренное чувство долга… и обязательные проблески сомнения. Джейн не сомневалась в правильности своего поступка, но иногда сомневалась в том, что до конца понимает, почему она способна сделать это.

Роберта Брэнуика воспитали законопослушные люди. Отец Джейн убил свою жену. Что значило больше – природа или воспитание?

Размышляя на эти темы, она проникалась убеждением, что были две причины, заставившие ее бросить музыку и выбрать службу в правоохранительных органах: отторжение своего знаменитого отца и желание искупить трусость, проявленную в детстве, в те недели и месяцы, когда он выдавал убийство ее матери за самоубийство.

Но если по своей природе она была скорее Каином, чем Авелем, то все же следовало иметь в виду, что она, вероятно, выбрала эту карьеру, стремясь узаконить насилие, на которое была способна.

Она несколько раз говорила об этом с Ником, а тот отвечал: «Да, жизнь – сложная штука, но иначе она превратилась бы в «русские горки» на плоскости. Что толку от такого катания? Да, мы никогда не узнаем себя до конца, значит мы достаточно загадочны, чтобы заинтересовать друг друга. А если бы мы узнали себя до конца, к чему задерживаться в этом мире?»

Закончив чистить пистолет, она убрала набор для обслуживания, взяла пять патронов из своих запасов и затолкала в полупустой магазин.

Потом она смешала колу и водку в стакане со льдом. Села на кровати. Включила телевизор.

Главные события дня. Майами. Двое сумасшедших вошли в ресторан, достали мачете и ножи и принялись резать людей. Пятеро раненых, трое убитых. Они убили бы и больше, если бы их не прикончил один из посетителей – вооруженный полицейский, заглянувший туда в свободное время.

Джейн стала переключать каналы в поисках старых черно-белых фильмов, снятых в эпоху невинности, надеясь отыскать мюзикл со слащавой любовной историей и комедийными нотками, ни в коем случае не ироничный и не модерновый. Но ничего такого найти не удалось. Тогда она выключила телевизор, включила радиоприемник в часах на прикроватной тумбочке и нашла станцию, которая отваживалась крутить музыку пятидесятых годов, хотя не многие из ныне живущих еще помнили то время. Программа называлась «Час Пресли и The Platters». The Platters в этот момент играли первые такты «Twilight Tim», что вполне ее устраивало.

Она положила подушку себе на колени, разгладила помятый листок из блокнота, на котором Джимми Боб делал записи по ее указанию, и положила на подушку. Прихлебывая колу с водкой, она просматривала имена на листке. «Аспасия», бордель, названный именем любовницы древнеафинского государственного деятеля. Уильям Стерлинг Овертон, крутой адвокат по гражданским делам.

Она подумала о красивых девицах, абсолютно покорных, неспособных к неподчинению, готовых исполнить самые смелые желания, чье вечное молчание было гарантировано. Она вспомнила видео с лабораторными мышами, которые маршировали стройными рядами.

Мысли ее были холоднее льда в стакане.

Дэвид Джеймс Майкл, миллиардер, – дотянуться до него будет трудновато.

Бертольд Шеннек, вероятно, более уязвим, но дело тоже не из легких.

Утром она постарается узнать что-нибудь об Овертоне. Пока что он казался самой легкой целью.

Она надеялась, что убедит адвоката раскрыть местонахождение «песочницы Шеннека» – «Аспасии». Она надеялась, что тот не совершит глупостей и не вынудит ее убить его.

Ничего не зная об адвокате, Джейн считала его таким же человеком, как она сама, но подозревала, что, если его придется убить, у нее не будет оснований для жалости.

12

Девять часов утра, пятница. Сидя в своем офисе в торговом комплексе «Спрингфилд таун сентер», Глэдис Чан с помощью кресельной подушки пыталась принять правильное положение по отношению к столу. Натан Силверман сидел на одном из двух стульев, предназначенных для клиентов, и улыбался – улыбался слишком много для агента ФБР, наводящего серьезные справки. Он знал, что это уже слишком, но не мог сохранять серьезность: ему нравилось смотреть на хозяйку офиса и слушать ее.

Миссис Чан, женщина тридцати с чем-то лет, американка во втором поколении, с китайскими корнями, была большой модницей и небольшой динамо-машиной. Рост – футов пять, если снять туфли на высоких каблуках, изящные черты лица, черные как смоль волосы и музыкальный голос. Она настаивала, чтобы ее называли Глэд. Силверман был очарован ею, и хотя в его восхищении не было эротической подоплеки – разве что совсем немного, – он испытывал смутное чувство вины, потому что был счастлив в браке.

– А, – сказала миссис Чан, – дом миссис Хок! Срочная продажа, шурум-бурум, выставлено и продано в один день девелоперу, который строит на свой страх и риск. Печальная история. Мне понадобилось больше времени, чтобы решить, какую кормушку для колибри купить во внутренний дворик. Вам нравятся колибри, Натан?

– Да, – ответил он. – Прелестные существа.

– Замечательные! Такие светящиеся перышки! И все время хлопочут. В Виргинии встречаются по большей части особи с рубиновой шейкой. Знаете, что колибри с рубиновой шейкой мигрируют из Южной Америки и пролетают пятьсот миль через Мексиканский залив?

– Пятьсот миль без остановки! Удивительно.

– Строят гнездышки из пушинок и паутины. Паутины! – Она приложила руку к груди, словно при мысли о строительстве гнезд из такого хрупкого материала у нее перехватило дыхание. – Свои гнезда они украшают лишайником. Украшают! Как мило, да?

– Прекрасно. Миссис Чан…

Она подняла руку, поправляя его.

– Извините, Глэд. Минуту назад, Глэд, вы сказали, что это «печальная история». Разве плохо, что дом Джейн ушел так быстро?

– Учитывая цену – не плохо. Безумно низкая. Мне было больно. Ее волновала не столько цена, сколько то, когда я смогу с ней расплатиться. Бедняжка не хотела слышать никаких доводов.

– Может быть, она не могла там жить… после того, что случилось с ее мужем.

Миссис Чан сложила руку в кулачок и три раза ударила себя по груди:

– Просто ужас! Я немного знала его. Я продала им этот дом. Такой приятный человек. Я, конечно, знала о самоубийстве. Я знаю все, что происходит там, где я продаю дома. Но она жила в доме два месяца после всего этого и только потом пришла ко мне. Позвольте кое-что сказать вам, Натан, вы ведь не подумаете, что я хвастаюсь? Я неплохо понимаю людей. Талантов у меня немного, но этот есть. И я совершенно уверена, что ее выгнала из дома не печаль. Не печаль, а страх.

– Джейн не из пугливых, – возразил Силверман. – Во всяком случае, ее нелегко запугать.

– Трусов в ФБР не берут. Конечно. Но боялась она не за себя, а за своего маленького колибри, своего сына. До чего милый мальчик! Она не давала ему отойти ни на шаг, не выпускала из вида.

– Она вам говорила, что опасается за него?

– Нет. В этом не было нужды. Это было ясно как божий день. Если к мальчику приближался кто-то посторонний, миссис Хок напрягалась. Пару раз я думала, что она вытащит пистолет.

Натан подался вперед на стуле:

– Думаете, у нее было оружие?

– Она же из ФБР. Почему бы ей не носить оружие? Один раз я даже увидела его мельком. Она наклонилась над столом. Расстегнутая куртка распахнулась, я заметила кобуру и рукоятку пистолета с левой стороны.

Силверман проговорил, обращаясь не столько к миссис Чан, сколько к самому себе:

– Но зачем кому-то причинять вред Трэвису?

Риелторша наклонилась над столом и показала на него пальцем:

– Это вопрос к вашему ФБР, Натан. Ваше ФБР должно все разузнать. Нужно быть просто ужасным человеком, чтобы обидеть прекрасного маленького колибри! Ищите. Найдите этого ужасного человека и упрячьте в тюрьму.

13

В пятницу утром Джейн провела два часа в своем номере, читая отчеты коронеров. В трех случаях патологоанатомы провели трепанацию черепа и исследовали мозг самоубийцы.

Один из троих жил в Чикаго. Ту часть, в которой описывалось состояние серого вещества, сильно отредактировали. Не меньше половины слов удалили электронным способом.

Результаты вскрытия находились в открытом доступе. Электронные файлы являлись оригинальными документами. Если файлы передавались заявителю по судебному ордеру, власти могли попытаться отредактировать копии в пределах, разрешенных законом. Но редактировать оригиналы запрещалось.

В отчете об аутопсии женщины из Далласа раздел, посвященный обследованию мозга, присутствовал в оглавлении, но не в тексте.

Третий отчет касался Бенедетты Джейн Ашкрофт, покончившей с собой в отеле в Сенчури-Сити. Эмили Джо Россмен, лос-анджелесский патологоанатом, обследовала мозг и сделала обширные наблюдения, часть которых была изложена на профессиональном жаргоне, так что Джейн поняла немногое.

В отчете имелись ссылки на фотографии. Но никаких фотографий не обнаружилось.

14

Выходя из мотеля в начале десятого, Джейн заплатила за еще одну ночевку.

Администратором была девушка лет девятнадцати-двадцати. Торчащие в разные стороны черные волосы. Позвякивающие сережки в виде серебряных паучков. Приколотый к рубашке бедж с именем Хлоя. Погруженная в свой смартфон Хлоя неохотно отложила его в сторону. Джейн увидела на экране фотографию актера Трэя Байерса. Заплатив, она спросила:

– У вас есть программа поиска знаменитостей? «Локатор звезд» или «Найди меня», в этом роде?

– Есть кое-что покруче. Каждые полгода появляется что-нибудь новое, круче старого.

– Не могли бы вы оказать мне услугу? Есть один известный человек, который меня интересует. Он сейчас здесь, в Лос-Анджелесе, или где-то еще?

– Конечно. Назовите имя.

Джейн назвала его по буквам: «Уильям Стерлинг Овертон».

– А чем он прославился?

– Адвокат. Был женат на актрисах и встречается с супермоделями. Думаю, его считают знаменитостью.

Секунд через десять Хлоя сказала:

– Да, клевый. Но если честно, для вас он староват.

Хлоя показала ей изображение, и Джейн увидела человека, похожего на актера Роба Лоу, только с чуть более грубыми чертами лица. Повернув экран к себе, Хлоя добавила:

– Ему сорок четыре.

– Древний старик, – заметила Джейн. – Но крутой. И богатый.

– Богатый – это лучше всего, – сказала Хлоя. – Богатый всегда молод. Да, он в городе. У него зарезервирован столик в «Алла мода» на час дня. Это супердорогая забегаловка. – Она смерила Джейн взглядом. – Вам лучше бы одеться по-другому, если хотите проскользнуть туда.

– Непременно, – заверила Джейн. – Вы совершенно правы.

– Чем стильнее, тем аппетитнее, – сказала на прощание Хлоя.

15

Направляясь в библиотеку на Вудленд-Хиллз, Джейн увидела шесть, а может, восемь полицейских машин напротив какой-то школы. На тротуаре стояли полицейские в форме, большинство из них – попарно, словно они ожидали происшествия похуже того, которое уже случилось. На ступеньках у входа толклись ученики, поглядывая на полицейских.

Двое мальчишек в наручниках сидели на нижней ступеньке и разговаривали, а в тот момент, когда мимо проезжала Джейн, оба смеялись.

В сорока футах от них на тротуаре лежал мертвец. Смерть наступила так недавно, что тело еще не успели накрыть, хотя полицейский уже доставал одеяло из багажника патрульной машины.

У мертвеца были седые волосы. Может быть, учитель. Или кто-то, проходивший мимо школы в неудачное время.

Не так давно девяносто процентов убийств совершалось людьми, знакомыми с жертвой. Теперь тридцать процентов жертв не были знакомы с убийцей. Раньше убийство считалось преступлением, совершаемым в кругу близких, теперь же перешло в разряд случайных событий, наподобие гибели от удара молнии.

Больше никаких неприятностей по пути не случилось, и Джейн вышла из машины, испытывая благодарность за эти минуты спокойствия.

Сев за компьютер, она набрала в поисковой строке «Уильям Стерлинг Овертон». Она не спешила. Люди, которые искали ее, не должны были включить юриста в сигнальный список имен, слов, фраз и сайтов, которые могли указать на пользование библиотечными компьютерами для выхода в Интернет. Она узнала о сомнительных связях Овертона с «песочницей Шеннека» (а значит, и с самим Шеннеком), поскольку Джимми Боб применял свой криминальный опыт не только в интересах клиентов, но и против них, однако те, кто состоял в заговоре вместе с Шеннеком, об этом не знали.

Через полчаса она нашла все, что хотела. Еще через пятнадцать минут у нее имелись основные сведения о докторе Эмили Россмен, судебном патологоанатоме Лос-Анджелеса, чей отчет по результатам вскрытия показался ей наиболее интересным. В завершение она поискала информацию о Дугале Трэхерне, – имя, которое она вспомнила сегодня утром, вертелось в голове с понедельника, сопровождая ее от самого Сан-Диего. Занятно.

Пока она сидела в библиотеке, погода изменилась. На юге, над океаном, далеким и невидимым, поднялся туман, и теперь ветер гнал его в сторону материка. Небо за горами Санта-Моника отливало белым. Далекие вершины с выходами скальных пород, покрытые колючим кустарником, скрылись из вида, словно туман был универсальным растворителем. Туман, вероятно, никогда не добрался бы сюда через горные перевалы, но он толкал перед собой прохладный ветерок со слабым металлическим привкусом, происхождение которого Джейн не смогла определить.

Вдыхая едкий запах и глядя в матово-белое небо на юге, она почему-то вдруг подумала о Гэвине и Джессике (все ли у них в порядке?), о немецких овчарках (несут ли они службу все так же ревностно?) и о Трэвисе (по-прежнему ли он в безопасности?).

16

Судя по хвалебным отзывам в журналах «Вэнити фейр» и «ДжиКью», дом в Беверли-Хиллз был одной из пяти резиденций, принадлежавших Уильяму Овертону. У адвоката имелись также апартаменты на Манхэттене и в Далласе, дом с площадкой для гольфа в Ранчо-Мираж, пентхаус в сверкающей высотке в Сан-Франциско.

Но главным его местопребыванием был особняк в Беверли-Хиллз. Джейн могла бы воспользоваться городским справочником, чтобы узнать адрес, но на фотографии в газете она увидела номер дома. Сервис «Гугл Эйч плэнет» позволял увидеть космический снимок участка, а программа «Гугл стрит вью» давала полную панораму квартала.

Джейн приехала в 2:30 с планом в голове. Получив от Хлои сведения об Овертоне, она прочла журнал, в котором говорилось, что пятничный ланч в «Алла мода» («модный» по-итальянски) являлся для него священным. Это был его любимый сеанс принятия пищи, в котором участвовал и шеф-повар – они совместно владели рестораном. Двухчасовой ланч знаменовал для него начало уик-энда. Джейн не сомневалась, что Овертон не изменит своим привычкам.

Фотографию двухэтажного дома в стиле двадцатых – тридцатых годов, со ступенчатыми деталями в оформлении крыльца и крыши, поместила на своих страницах «Лос-Анджелес таймс». Этот холостяцкий приют имел площадь «всего» семь тысяч квадратных футов – в районе, где нередко встречались особняки в пятнадцать тысяч футов и даже более обширные. С учетом размеров дома и донжуанской репутации Овертона, ему вряд ли требовалась помощница с проживанием. Горничная на полной ставке могла содержать дом в чистоте. Видимо, предполагалось, что ее не будет в доме после возвращения хозяина со священного ланча, где-то между половиной четвертого и пятью.

Припарковавшись за углом, Джейн вернулась к дому с большой сумкой, прошла по дорожке, выложенной известняковой плиткой, и нажала кнопку звонка. Никто не ответил. Она позвонила еще раз, потом еще.

В близлежащую клумбу была воткнута табличка размером в квадратный фут. Красно-черные буквы гласили:

Под защитой охранной компании

«Бдительный орел».

Мгновенное реагирование, вооруженные сотрудники.

Большинство охранных фирм использовали один и тот же центральный пост, куда первоначально поступали все сигналы о проникновении на объекты. Если сигнал не был похож на ложный, с поста уходил вызов в полицию. Услуги компании, отправлявшей на вызов собственных охранников, которые имели лицензию на ношение оружия и нередко оказывались на месте раньше копов, стоили дорого, и такое предупреждение отпугивало грабителей.

Судя по изображениям из гугл-сервисов, дом Овертона был отделен от соседних владений высоким забором, рядом с которым рос фикус нитида – растение с густой листвой, образовывавшие высокую живую изгородь. Соседи не могли увидеть Джейн, стоявшую у входной двери. Не могли они увидеть ее и тогда, когда она обошла дом и оказалась на большом заднем дворе, со всех трех сторон скрытом от чужих глаз.

Отделанный голубой стеклянной плиткой бассейн, сверкавший на солнце, протянулся на сотню футов. Тот край, который был ближе к дому, имел форму гидромассажной ванны на восьмерых. Огромный внутренний двор был вымощен известняком. В одном конце располагалась открытая кухня. Тут же стояло множество стульев из тика и шезлонгов с голубыми подушками – не меньше двадцати. Терраса второго этажа, тоже заставленная мебелью из тика, нависала над половиной двора.

Дом задумывался как миниатюрный курорт. Ухоженные кустарники и цветы. Сверхсовременные скульптуры, изображающие непонятно что. Просто и со вкусом. Сливки общества чувствовали бы себя здесь как дома.

Судя по сайтам, где размещались сплетни, Овертон какое-то время назад расстался с очередной подругой и еще не обзавелся новой. Если верить сплетникам, с ним сейчас не жили ни наследницы, ни модели, ни супермодели, ни актрисы. Джейн не могла проникнуть в дом до появления Овертона (по приезде он должен был снять его с охраны), а потому села на стул возле угла дома, рядом с гаражом.

В библиотеке, воспользовавшись полицейским паролем, она зашла на сайт автотранспортного управления и узнала, что на Овертона, по его адресу в Беверли-Хиллз, зарегистрированы две машины – белый «бентли» и красный «феррари», плюс черная «тесла», оформленная на его юридическую фирму. Если он сидел за рулем электроавтомобиля, о его прибытии возвестит только ползущая вверх дверь гаража.

Береговой туман так и не добрался до Беверли-Хиллз. День оставался теплым. Легкий, освежающий ветерок пах жасмином.

Джейн ждала. Ожидание порой бывает труднее действия, даже если действие – это схватка с безжалостным накачанным громилой, вооруженным дробовиком. В 3:30 она извлекла из большой сумки универсальное устройство для вскрытия замков и положила себе на колени, потом надела черные шелковые перчатки с декоративными серебристыми швами. Двадцать минут спустя тихое, скромное богатство уступило место реву денег, громко заявляющих о себе рокотом двенадцатицилиндрового двигателя легендарного итальянского болида. Машина подъехала к дому, и покрышки заскрежетали по асфальту, когда «феррари» совершил слишком крутой и быстрый поворот на подъездную дорожку.

Держа в одной руке открыватель замков, а в другой – сумку, Джейн спрыгнула со стула на известняковые плиты, подошла к кухонной двери, опустила сумку и вставила «Локейд» в скважину. Она хотела, чтобы звуки, издаваемые автоматической отмычкой, прекратились до того, как Овертон войдет в дом.

Дверь гаража поползла вверх, и по участку пронесся пронзительный непрерывный звук предупреждающего сигнала. В зависимости от того, как запрограммировали охранную систему, у Овертона была минута – максимум две, – чтобы ввести код на панели, помещенной на стене рядом с внутренней дверью, соединявшей гараж с домом. Если бы он не ввел или ввел другой, означавший, что он действует под давлением, «Бдительный орел» послал бы вооруженных охранников, может быть даже с собакой, а за ними появилась бы местная полиция.

Когда «феррари» заехал в гараж и гортанный звук двигателя смолк, все штифты в замке были убраны, и ручка свободно повернулась. Джейн подняла сумку, сунула в нее «Локейд» и вошла внутрь. Сигнал все еще разносился по дому. Она закрыла и заперла за собой дверь.

Из гаража донесся приглушенный шелест направляющих колесиков, катящихся по канавкам, – это опустилась подъемная дверь. Джейн быстро прошла по просторной кухне и выбралась через распашную дверь в холл первого этажа. Двери справа и слева.

Слева – столовая. Не годится.

Справа – домашний спортзал с кучей тренажеров. На трех стенах – зеркала от пола до потолка. Негде спрятаться так, чтобы не было видно ее отражения в тот момент, когда он откроет дверь. Не годится.

На фоне сигнала раздалось щелканье клавиш в гараже – Овертон снимал дом с охраны.

Туалет с раковиной. Не годится. Возможно, сюда он заглянет в первую очередь.

Тихий щелчок. Закрылась дверь между гаражом и домом.

Кладовка. Чистящие средства для уборки дома, пылесос. Годится. Она тихонько закрыла дверь, поставила сумку, вытащила пистолет и стала ждать в темноте.

17

В суде он – мистер Овертон, в других местах – обычно Билл или Уильям, а для ближайших друзей (и для себя самого) – Стерлинг.

Эта неделя принесла ему профессиональный успех: он выиграл коллективный иск, что сделает его еще богаче, а юридической фирмы, носящей его имя, станут бояться еще больше, что в принесет определенную пользу ее клиентам. Неторопливый ланч, разделенный с Андре, был, как всегда, превосходен и в смысле кухни, и в смысле компании. Для мастера кулинарии, настаивающего на чистоте всех ингредиентов, Андре обладает восхитительно грязным чувством юмора.

В кухне Стерлинг подходит к задней двери – здесь висит панель «Крестрон», с которой осуществляется управление всеми системами в доме. Он вызывает экран безопасности. Стерлинг не собирается весь день сидеть дома и поэтому нажимает на клавишу «Н», которая активизирует датчики по периметру здания, у дверей и окон, но не датчики внутреннего движения.

Механический голос сообщает: «Дом на наружной охране».

У Стерлинга праздничное настроение. Он вызывает музыкальную систему с динамиками по всему дому и выбирает название «Сальса». Неотразимый ритм разносится по всему дому; двигаясь под музыку, Стерлинг добирается до холодильника и достает бутылку «Перье».

Инструментальную музыку он предпочитает любой другой: независимо от мастерства автора слов, стихотворение как минимум наполовину будет слащавым бредом, что выводит его из себя. Но все же он включает песни на языках, которых не знает, – непонятные слова не раздражают его.

С бутылкой в руке он толкает распашную дверь и, подпевая испаноязычному вокалисту, проходит по холлу первого этажа. Он заучил слова и повторяет их, не зная, что они значат.

Поднимаясь по лестнице и изображая нечто вроде самбы, Стерлинг с удовольствием думает, что судьи, перед которыми он выступал, удивились бы, узнав, каким игривым он бывает. И адвокаты ответчиков, которых он выпотрошил, употребив острую, как скальпель, стратегию. В зале судебных заседаний он безжалостен, как тигр, как и с женщинами, которые покорны ему; единственное отличие в том, что женщинам нравится его крутизна, а адвокатам ответчиков – нет.

Его спальня площадью тысяча четыреста квадратных футов – настоящий шедевр стиля двадцатых годов, вдохновленный интерьерами дома, некогда принадлежавшего мексиканской актрисе Долорес дель Рио. Это классическое сооружение, построенное в 1929 году, все еще стоит в конце тупика в Санта-Моника-Каньоне. Стерлинг с детства был очарован Голливудом. Если бы не тяга к юриспруденции, он стал бы актером, киногероем. Законы покоряют его своей мощью и бесконечным количеством способов, с помощью которых можно манипулировать системой для достижения желаемого результата.

В большой гардеробной он переодевается в голубую тенниску с красным кантом от «Гуччи» и голубые штаны от «Офисин женераль», после чего босиком входит в свой личный мир. Позднее он примет душ и проведет долгий насыщенный вечер в «Аспасии», делая то, что умеет делать лучше всего.

Когда он выходит из гардеробной, тихонько мурлыча мелодию сальсы, ему кажется, что Аспасия пришла к нему. Он стоит лицом к лицу с самой необыкновенной девушкой на свете: анилиново-черные волосы, глаза такой пронзительной голубизны, словно они могут вскипятить воду лучше любой газовой горелки. У нее в руках пульверизатор, словно она хочет донести до него новый аромат для мужчин от «Армани» или «Живанши».

Он замирает от удивления, потом отходит на шаг назад и снова удивляется, когда жидкость из пульверизатора летит в нижнюю часть его лица. Что-то сладковатое, с легким запахом хлора, внезапно погружает его во мрак.

18

Стерлингу снилось, что он тонет, и поначалу он испытывает облегчение оттого, что проснулся.

Сальса придает живость этому мгновению, но ведь он никогда не ложится в постель под такую праздничную музыку. Перед глазами – туман, он морщится от какого-то химического привкуса и несколько секунд не может понять, стоит он, сидит или лежит.

Он моргает, снова моргает, туман рассеивается, в голове тоже проясняется, но только отчасти. Он лежит на спине, на полу в туалете (надо же, в туалете!), рядом с дорогой его сердцу подлинной ванной в стиле ар-деко.

Он пробует пошевелиться, но понимает, что ограничен в движениях. Запястья связаны прочной кабельной стяжкой. Вторая стяжка соединяет первую с третьей, а третья закреплена на ножке ванны, которая стоит на шарах, стиснутых свирепыми когтями стилизованных львиных лап. Голени тоже прикручены одна к другой и, кроме того – при помощи еще нескольких стяжек, – к канализационной трубе из нержавеющей стали, подведенной к раковине.

Раковина вырезана из редкого кварца янтарного цвета. Кажется, будто она плывет, хотя в действительности опирается на хитро спрятанные дюймовые стальные штанги, прикрепленные к стальной балке внутри стены. Канализационная труба и две водопроводные трубы, тоже из нержавеющей стали, образуют изящные параллельные арки, начинаясь от днища кварцевой раковины и исчезая в облицованной гранитом стене. Он всегда гордился элегантным и необычным видом этой раковины.

Мысли проясняются еще немного, и он понимает, что лежит на своей одежде, а на нем самом одежды нет. Рубашку от «Гуччи» с него сняли, изумительно удобные штаны «Офисин женераль» на каждой ноге разрезаны до пояса, материал развернут по обе стороны от его тела, а паховая часть вообще вырезана.

Эти первоклассные штаны обошлись ему в тысячу двести пятьдесят долларов. Он должен был возмутиться, но в нынешнем полусонном состоянии удовлетворяется сознанием того, что хорошо выглядит в серых с черным поясом трусах от «Дольче и Габбана», плотно и безупречно облегающих его хозяйство.

Кто-то выключает музыку.

Чувства понемногу возвращаются к Стерлингу, когда девица заходит в туалет из его спальни. Ее лицо бесстрастно – настолько же, насколько красиво. Она возвышается над ним, как богиня. Потом встает на колени, кладет левую руку в необычной черной перчатке на его мускулистую грудь и медленно опускает ее на живот. Стерлинг связан, но угрозы он не чувствует. Но потом в левой руке девицы появляются ножницы, она пощелкивает ими – лицо по-прежнему бесстрастное, как у манекена, глаза ярко-голубые, словно подсвеченные изнутри. Голосом таким же невозмутимым, как выражение ее лица, она говорит:

– Что бы еще такого отрезать?

Теперь Стерлинг окончательно приходит в себя.

19

Глаза у Овертона были зелеными, цвета болиголова, с крохотными фиолетовыми полосками. Джейн никогда не видела более ядовитого взгляда.

Но злость в них была приправлена страхом, и это ее порадовало. Большинство нарциссов – бесхребетные трусы, но некоторые заходят так далеко в упоении собой, что считают себя неприкосновенными. Даже в такой отчаянной ситуации самые безумные из них, возможно, не способны представить себя мертвыми.

А ей требовалось, чтобы этот адвокат представил себя мертвым.

Каким он вполне мог стать.

Овертон напустил на себя самый свой отчаянный адвокатский кураж:

– Вы совершили большую ошибку, и у вас чертовски мало времени, чтобы все исправить.

– Разве я ошиблась и пришла не к тому человеку? – спросила она.

– Тысячу раз ошиблась, детка.

– Разве вас зовут не Уильям Овертон?

– Вы знаете, как меня зовут, и прекрасно знаете, что я имею в виду.

– Тот самый Уильям Овертон, которого друзья называют Стерлингом?

Его глаза широко распахнулись.

– Кого из моих знакомых вы знаете?

Об этом факте она прочла в журнале. Как странно: люди, любящие находиться в центре внимания, порой делятся подробностями своей личной жизни, чтобы снискать расположение интервьюера, а потом забывают, что́ они сказали.

– Вы воспользовались услугами хакера, работающего в Темной сети. Может быть, собирались украсть секреты какой-нибудь корпорации и потом угрожали им разорением, принуждая к досудебному урегулированию. Вроде этого, да?

Он ничего не ответил.

– Вы никогда не встречались с этим хакером, никогда не видели мерзавца, которого наняли. Он пользовался именем Джимми.

– Вы несете чушь. Отталкиваетесь от непроверенной информации.

– Джимми не только работал на вас, но и собирал о вас сведения. И узнал один из ваших главных секретов.

В зале суда, одетый, а не связанный, он удостоил бы ее убийственным взглядом. Но в нынешних обстоятельствах было трудно сохранять хладнокровный вид. Все его секреты пронеслись в голове, словно стая акул, и, разумеется, их набралось столько, что не было надежды угадать, какой именно заставил эту девицу нарушить его покой.

– Вы хотите получить деньги за молчание? В этом дело?

– «Деньги за молчание» – звучит уродливо. Пахнет вымогательством.

– Если у вас что-то есть на меня – хотя, конечно, нет ничего, – так вот, если вы и в самом деле что-то накопали, то глупо раскалывать меня таким способом.

Она не собиралась называть имя его близкого дружка Бертольда Шеннека или говорить о наноимплантатах в мозгу. Этот секрет был таким большим и темным, что после его раскрытия Стерлинга пришлось бы убрать. Он должен верить, что у него есть надежда, пусть и крохотная.

– Джимми говорит, что вы состоите членом одного крутого клуба.

– Клуба? Нескольких загородных клубов. Удобные места, чтобы завязывать деловые знакомства. Слово «крутой» ни к одному из них не подходит. Если только вы не считаете, что все дело в гольфе, разговорах за гольфом и официантках в белых пиджаках.

– Этот клуб – поганый бордель для богатых негодяев.

– Бордель? Думаете, мне нужно платить шлюхам? Идите в задницу. Вместе с вашим Джимми. Не знаю я никакого Джимми.

– Но Джимми знает, что вы туда заглядываете. Вступительный взнос – триста тысяч. Вы вращаетесь среди людей высокого полета.

– Дурацкая фантазия вашего Джимми. Насколько мне известно, такого места нет в природе.

– Триста тысяч баков плюс регулярные платежи. Вы знаете цену деньгам. Что вы получаете в этом клубе? Красивых покорных девиц? «Исполняем самые смелые желания»? Насколько смелые у вас желания, Стерлинг?

Она заметила характерную для Стерлинга черту: когда он слышал о себе правду – правду, которую, с его точки зрения, ей лучше бы не знать, – у него моргал правый глаз. Только правый.

– Это место называют «Аспасия», – сказала она. – Такие, как вы, видимо, считают, что назвать клуб именем любовницы древнегреческого политика, вроде Перикла, придает заведению шик. – Она подняла ножницы и пощелкала ими. – Чик-чик. Если будете мне лгать, Стерлинг, я укорочу вас, черт побери.

Он проигнорировал ножницы и встретился с ней взглядом, но не увидел подросткового вызова в холодных, умных глазах. Он оценивал ее, как оценивал присяжных заседателей в зале суда.

Когда он заговорил, стало ясно, что он четко понял: продолжать разыгрывать из себя невинную овечку – самый опасный способ защиты. Но он все еще скрывал, что борется со страхом, и не давал ей повода почувствовать удовлетворение. Он покачал головой, улыбнулся и прикинулся, что уважает ее, как хищник хищника.

– Вы – это что-то особенное.

– Правда? И кто же я такая, Стерлинг?

– Черт меня побери, если я знаю. Ладно, теперь без вранья. Да, «Аспасия» существует. Это не бордель, как вы его назвали. Кое-что новое.

– В каком смысле – новое?

– Вам это знать ни к чему. Я сейчас не продаю информацию. Я спасаю свою задницу. Вы можете выставить меня в неприглядном виде. Повредить моему бизнесу. Шантажировать. Вы пришли сюда за деньгами.

– Думаете, дело в этом? – спросила Джейн.

– Все дела сводятся к этому. Вы пришли сюда за деньгами, они у меня есть, давайте заключим сделку.

– Я же не могу прийти в банк с чеком, полученным путем шантажа. А счета на Каймановых островах у меня нет.

– Я говорю о наличных. Я же сказал: теперь без вранья. Никто из нас не врет, договорились? Вы знаете, что я имею в виду наличные.

– И сколько?

– А сколько вы хотите?

– Вы говорите о сейфе, который стоит прямо здесь?

– Да.

– Там есть хотя бы сто тысяч?

– Есть.

– Тогда я заберу все. Назовите комбинацию.

– Нет никаких комбинаций. Ключ открывается посредством биологического идентификатора.

– Отпечаток вашего большого пальца?

– Ага, чтобы вы отрезали мой палец и поднесли к сканеру? Нет, все не так просто. Я нужен вам целиком. Живой. Если я умру, сейф нельзя будет открыть.

– Хорошо. В любом случае я не собираюсь вас убивать. Разве что вы не оставите мне выбора.

Он подергал стяжку, с помощью которой был привязан к ванне.

– Тогда давайте перейдем к делу. И покончим с этим.

– Не сейчас, – сказала Джейн. – После того, как я побываю там и вернусь.

Овертон недоуменно посмотрел на нее:

– Побываете – где?

– В «Аспасии».

Теперь он не скрывал тревоги:

– Вы не можете там побывать. Вам туда не войти. Только члены клуба имеют доступ в эти заведения.

– В эти заведения? Сколько же клубов входит в «Аспасию»?

Он пришел в замешательство, так как выдал ей важные сведения. Но было уже слишком поздно.

– Четыре. В Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Нью-Йорке, Вашингтоне.

Похоже, Джейн открыла ящик Пандоры, оказавшийся банкой с червяками.

– Джимми говорит, что если зайти на сайт Темной сети, он предлагает выбрать один из восьми языков. Значит, члены клуба есть во всем мире? Олигархи со смелыми желаниями.

В ответ на это предположение он лишь повторил:

– Попасть туда могут только члены.

– Вы являетесь членом. Скажите мне, как это действует. Какая там система охраны?

– Дело не в этом. Охраны нет. Той, которую вы имеете в виду. Но вы – это не я.

– В «Аспасии» применяется система распознавания лиц?

– Да.

– Вы сказали, что вранья больше не будет.

– Я говорю правду.

– Знаменитые ребята, сверхбогатые ребята оставляют изображения своих лиц в таком месте? Не морочьте мне голову, Стерлинг. Мне это начинает надоедать. Я сказала, что убью вас, только если вы не оставите мне выбора. И что вы делаете? Не оставляете мне выбора – вот что. «Аспасия» должна работать без камер, без имен, никто ничего не спрашивает и не называет. Никто не сможет доказать, что вы там были.

Овертон покачал головой, придумывая новую ложь, но потом решил не облекать ее в слова.

– Такие места, – продолжила Джейн, – придумали люди вроде вас. Вы, видимо, верите, что можете приходить туда и уходить оттуда безымянными, как призраки.

Он хотел возразить, переубедить ее, оспорить ее слова, но тут не сидели присяжные, не было судьи, который вынес бы решение в его пользу. Только Джейн, которая не участвовала в судебном заседании. Вероятно, она была его палачом, и только.

Его негодование достигло такой силы, что кулаки связанных рук сжались, мышцы на шее напряглись, виски быстро запульсировали, лицо покраснело – не столько от страха, сколько от ярости.

– Иди к черту, тупая упрямая сука, ты не можешь прийти туда, тебе не войти. Деньги, которые тебе нужны, все здесь. Еще больше денег там, откуда я их взял. В «Аспасии» для тебя ничего нет!

Она наклонилась над ним и солгала, прошептав:

– Там есть моя сестра.

Он сразу же понял, что имеется в виду, и это оглушило его. Ярость улетучилась.

– Я не имею к этому никакого отношения.

– К чему?

– К поставке девочек.

– Красивых покорных девочек? – спросила она.

– Я не имею к этому никакого отношения.

– Но может быть, вы использовали ее. Может, вы были с ней жестоки?

– Нет. Только не я. Меня такие вещи не интересуют. И что бы я ни сделал… я тогда еще не знал вас.

Эта нелепая попытка защититься исторгла из Джейн горький смешок. Она ущипнула его за щеку, как бабушка щиплет любимого внучка.

– Вы просто чудо, Стерлинг. Тогда вы меня не знали. А теперь, когда мы друзья, вы бы, конечно, обращались с моей сестренкой как с принцессой.

Он уже не скрывал страха, который быстро разросся до размеров почти явного ужаса. Загорелое гладкое тело покрылось пупырышками – и вовсе не от холода.

– Возможно, ее даже нет на лос-анджелесском объекте.

– Объекте? Такое приличное слово для такого отвратительного притона. Я отправлюсь туда, Стерлинг. Вы скажете мне, как туда попасть, и сообщите все, что мне нужно знать. Потом я вернусь сюда с моей сестрой, мы откроем сейф и оставим вас целым и невредимым, чтобы вы поразмыслили над тем, насколько хрупка жизнь.

– Вы не понимаете.

– Чего я не понимаю?

Он бешено задрожал и произнес только:

– Бог мой…

– И что это за бог, Стерлинг?

Она просунула одно лезвие ножниц между его обнаженным бедром и тканью трусов, затем стала взрезать ткань.

– Хорошо, подождите, перестаньте. Вы можете войти и выйти оттуда.

Она остановилась:

– Как?

– Никаких камер, никакой тревожной сигнализации. Только двое охранников, и все.

– Вооруженных?

– Да. Но вы введете мой пароль у ворот и у входной двери, а поскольку это пароль члена клуба, они вас не увидят.

– Не увидят? Получается, я невидима?

– В общем-то, да. – Он глубоко вздохнул, выпустил воздух и встретился с ней взглядом, чтобы сделать искреннее признание: – Они не видят членов.

– И я должна поверить, что эти вооруженные головорезы слепы?

– Нет. Не слепы. – Он побледнел, дрожа от холода и потея одновременно: великовозрастный ребенок в мягких дизайнерских подгузниках, с поясом «ДОЛЬЧЕ И ГАББАНА» на плоском животе. – Но они не видят членов, потому что… потому что они… Если я объясню, если я скажу больше одного слова… можно сказать, вы убьете меня прямо сейчас. Или это сделают другие.

Она задумалась над тем, что он сказал.

– «Больше одного слова», – процитировала она. – Значит, одно слово вы можете сказать и ваши дружки, возможно, не убьют вас за это?

Он закрыл глаза, помолчал немного, кивнул.

Джейн процитировала его еще раз:

– «Они не видят членов, потому что…» А дальше?

– Запрограммированы, – сказал он, не открывая глаз.

20

«Запрограммированы», говорит Стерлинг и не осмеливается смотреть на Джейн, которая нависает над ним, потому что она назовет это враньем или пожелает узнать больше. Да и кто не захотел бы узнать больше? Но это и в самом деле означает для него верную смерть. Если он предаст Бертольда Шеннека, Дэвида Джеймса Майкла и других, его убьют. И не просто убьют – сначала уничтожат, а потом убьют. Нет ни малейшей надежды сдать подельников и тем самым купить себе право на продолжение красивой жизни. Не получится – после того, что они сделали. С самого начала это предприятие работало по принципу «все или ничего». Он подписался, зная, насколько высоки ставки.

Джейн погрузилась в молчание. Стерлинг поднимает веки и обнаруживает, что она ждет, когда можно будет заглянуть ему в глаза. Он не может понять, как человеческое лицо может быть искажено таким презрением и в то же время оставаться красивым, как эти ослепительно-голубые глаза могут смотреть настолько безжалостно.

Закрывая ножницы, она говорит:

– Я больше не буду вырезать из вас никаких откровений. Думаю, это можно сделать только с помощью пытки, а мне противно к вам прикасаться. Поэтому дальше случится вот что. Вы дадите мне адрес «Аспасии» и назовете свой пароль. Я поеду на вашем «бентли». Когда я вернусь, мы откроем сейф и я возьму то, что мне надо.

– А я?

– Это будет зависеть от вас.

– А если что-то случится? Если вы не вернетесь?

– Если вы не появитесь в понедельник, вас начнут искать. Возможно, вы не успеете умереть от жажды.

Она поднимается на ноги, берет махровую мочалку с сушилки для полотенец, отрезает от нее одну треть, отбрасывает обрезки, сворачивает большой кусок в тугой шар.

Для Стерлинга она превратилась в нечто большее, чем просто женщина, в таинственное создание, имеющее право распоряжаться его жизнью и смертью, которого не имел никто раньше, – существом из крови и плоти, однако мистическое, устрашающее и непознаваемое. Он со страхом наблюдает за ней, ее действия стали непонятными, – может быть, это подготовка к смертельному удару.

Держа перед собой свернутую мочалку, она говорит:

– Я засуну это вам в рот. Если попытаетесь меня укусить, я выломаю ваши зубы и все равно засуну это вам в рот. Вы мне верите?

– Да.

– Сначала скажите, где лежат ключи от «бентли» и от дома. И адрес «Аспасии», и как мне вести себя, приехав туда.

Он без колебаний дает ответ.

– Теперь код, чтобы снять дом с охраны.

– Девять, шесть, девять, четыре, звездочка.

– Если это код тревоги, который снимает охрану, но дает понять, что вы действуете не по собственной воле и зовете на помощь, дальше случится вот что. Как только я сниму дом с внешней охраны, которую вы установили при входе сюда, я не уеду, не позволю им примчаться и освободить вас. Я останусь здесь на пять минут, на десять, посмотрю, не явятся ли вооруженные люди из «Бдительного орла» или копы. И если явятся, я выстрелю вам в лоб.

Он говорит, почти не узнавая собственного голоса:

– Девять, шесть, девять, пять, звездочка.

– Одна цифра изменилась. Девять, шесть, девять, пять. Пять, а не четыре. Это правильный код?

– Да.

Она становится перед ним на колени, он открывает рот, она заталкивает туда свернутую мочалку и достает из своей большой сумки рулон широкого скотча. Это не сумка, а настоящий ведьмин мешок. Ножницами она отрезает кусок ленты, кляп. Более длинный кусок ленты наматывает ему на голову, чтобы закрепить короткий.

Она подходит к панели «Крестрон» в спальне, вводит код, слышит тоновые сигналы и записанный голос: «Дом снят с охраны».

Она возвращается, достает пистолет из-под своей спортивной куртки и встает над ним, держа пистолет в вытянутой руке: дуло отстоит от его лица не более чем на фут.

Он назвал правильный код. Он знает, что никто не приедет. Тем не менее эти пять или десять минут – самое долгое ожидание в его жизни.

Часть четвертая

Тихий уголок

1

Виргиния. Натан Силверман остался на работе на час дольше обычного, чтобы еще раз пересмотреть материал, полученный из Лос-Анджелеса во второй половине дня, – смонтированный из отдельных фрагментов видеоролик с записью того, что произошло в Санта-Монике – в парке «Палисейдс» и в отеле. Внутри отеля, в общественных помещениях, было не так много камер, но они снимали в высоком разрешении.

Джейн стоит у входа в фойе, спиной к камере. Открывает дверь. Амазонка на роликах вкатывается внутрь с двумя портфелями и направляется прямо к лифтам. Джейн надевает цепочку на дверь, защелкивает замок на цепочке. Потом присоединяется к женщине на роликах возле лифтов. Вот они обе в кабинке. Выходят из кабинки в гараж. Женщина несет коньки, Джейн – мешок для мусора. Наконец обе бегут вверх по пандусу.

Вероятно, у них была машина в проулке или где-нибудь поблизости. Опасаясь обвинений во вторжении в частную жизнь, хозяева отеля не установили камеру в проулке. Как и власти города. Куда девались после этого Джейн и женщина на роликах, неизвестно.

Съемку в парке и на улице вели более дешевые и более старые камеры, линзы их объективов покрылись пылью. Качество изображения было низким. Чтобы иметь хоть какой-нибудь шанс опознать действующих лиц, нужно было терпеливо обработать видео, приложив большие усилия.

Одно было бесспорно: Джейн договорилась о некоем обмене в парке, но при этом опасалась ловушки. Судя по количеству людей, связанных с человеком, несшим портфели и воздушный шарик – «СЧАСТЬЕ, СЧАСТЬЕ», – она оказалась права, предполагая двойную игру с его стороны.

Силверман пока не открыл дело в связи с этим, решив, что поначалу сам будет выполнять функции специального агента. Кроме того, он не предупредил директора о вероятности того, что агент сорвался с цепи. Ничего хуже этого не бывает. Бюро должно обрушиться всей своей мощью на человека, который, действуя от его имени, нарушает закон, после того как дал присягу соблюдать его. Если будет выдвинуто такое обвинение – пусть даже оно окажется ложным, – на репутации Джейн навсегда останется пятно, а ее жизнь, давшая трещину после смерти Ника, будет окончательно поломана.

В голове Силвермана постоянно звучал голос Глэдис Чан: «Но боялась она не за себя, а за своего маленького колибри, своего сына».

Заканчивалась пятница. Расследование преступлений шло в круглосуточном режиме и без выходных, но в тех случаях, когда никому не угрожала смерть и не затрагивались вопросы национальной безопасности, Бюро по субботам и воскресеньям сбавляло обороты. Итак, Натан мог с полным правом отложить дело Джейн Хок до понедельника.

Однако действия Силвермана в течение следующих трех суток могли определить и его дальнейшую судьбу, хотя его заботила в первую очередь судьба Джейн. Они с Ришоной заказали столик в своем любимом ресторане в Фоллз-Черч. Он поделится с ней всеми мыслями о шагах, которые собирается предпринять в связи с этим. В конце концов, он идет по канату не один, а вместе с Ришоной. Пока никто еще не выразил желания обрубить канат, но на следующей неделе наверняка выразит. Если ты действуешь на основе принципов, смягчаемых сочувствием, рано или поздно объявится человек с топором.

На пути домой машин оказалось не так много, как он предполагал.

Погода стала меняться, становясь весенней. Сумерки приобрели волшебный голубой оттенок, как в работах Максфилда Пэрриша[26]. В темнеющем небе одна за другой появлялись звезды, – казалось, они рождаются ежесекундно. А прошлым вечером, во время грозы, отремонтированная им ливневка устояла.

Может быть, судьба в этот момент до такой степени благоприятствовала ему, что прогулка по канату стоила того.

2

Понятно, что за деньги счастье не купишь, но поездка за рулем «бентли» успокаивала взволнованный разум. Час пик в Большом Лос-Анджелесе продолжался часа четыре; штат, где были построены лучшие хайвеи в стране, по качеству дорог стоял на последнем месте. Но для того, кто сидел в овертоновском «бентли», почти все выбоины на запущенных дорогах амортизировались фантастической подвеской.

В этом, подумала Джейн, и состояла проблема таких людей, как Овертон. Развратило его не богатство, а то, как он решил его употребить. Сначала он отгородился от жизни, которой живут обычные люди, потом решил, что стоит выше масс, отказался от ограничений, налагаемых моралью и традицией, а впоследствии решил полностью отказаться от совести как от бесполезного артефакта, годного лишь для существ примитивных и суеверных. Он сделал себя раковой опухолью на теле человечества.

Ровная езда в «бентли» сглаживала острые углы ее возбуждения, но не уменьшала негодования, которое, казалось, переходило в холодную, непримиримую ярость.

Местная «Аспасия» находилась рядом с Сан-Марино, на межобщинной территории, – живописные и величественные старые дома и поместья по соседству с Пасаденой. Навигатор «бентли» направил туда Джейн, давая подсказки тем же бесстрастным голосом, каким указал бы на книжный магазин или церковь.

По словам Овертона, объект – как же она ненавидела это уклончивое слово! – занимал реконструированный особняк на участке в три акра. Навигатор велел свернуть с тихой пригородной улицы налево. Джейн остановилась на подъездной дорожке; лучи фар высветили две створки металлических ворот высотой в десять футов, с радиальными линиями и всевозможными завитками. С дороги увидеть дом было невозможно. По обе стороны от ворот тянулась каменная стена, огораживающая участок, тоже десятифутовая. Стена была украшена декоративным узором, сверху торчали остроконечные колья. На почтовом ящике не стояло имени – только номер дома.

Когда Джейн опустила окно, чтобы рассмотреть панель домофона, она не увидела бдительного объектива. У ворот, по всей видимости, тоже не было камеры, как и говорил Овертон. На крупной панели она набрала четыре цифры членского номера Овертона и его пароль «Видар» – имя норвежского бога, которому суждено пережить Рагнарёк, войну, что уничтожит весь мир и всех других богов. Громадные ворота начали открываться внутрь, и она подумала: неужели все эти одержимые жаждой власти дураки берут имена языческих богов?

Она достала пистолет, навернула на него глушитель и положила на пассажирское сиденье так, чтобы до него легко было дотянуться.

С учетом обстоятельств допроса Овертона и его страданий в том случае, если она не появится, Джейн полагала, что он ее не обманул. Рассказ об охранниках, запрограммированных на то, чтобы не видеть членов клуба, поначалу показался ей нелепой ложью, чистейшей фантазией, но потом она вспомнила марширующих мышей на видео Шеннека.

Ей предстояли не только разведка на местности и расследование. Ей предстояло что-то новое, ужасное и по-прежнему неизвестное, несмотря на все, что она уже выяснила.

Ее обуяли дурные предчувствия, и она слегка помедлила в нерешительности.

Но ехать было больше некуда. Любому, кто знал Джейн лишь поверхностно, ее история показалась бы бредом параноика. А влиятельные друзья, способные поверить ей и попытаться прийти на помощь, могли заплатить за это своими жизнями.

Овертон знал больше, чем сказал ей, но добровольно он больше ничего не выдал бы. У Джейн не хватало духа пытать его, вытягивать сведения из него клещами, вырезать лезвием.

Из кармана своей спортивной куртки она извлекла серебряный овал, в котором на мыльном камне был вырезан профиль женщины. Половинка сломанной камеи. В ее памяти зазвучал голос Трэвиса: «Я сразу понял, что это к удаче». Она погладила каменный оберег большим пальцем и сжала его в кулаке.

Мгновение спустя она положила камею в карман и проехала сквозь ворота, не исключая того, что дальше придется прорываться с боем.

3

У Борисовича есть трехкомнатные апартаменты с ванной на первом этаже особняка. Очень комфортно. Его снабдили всем, что нужно. Он счастлив. В его жизни нет волнений.

У Володина есть собственный номер на первом этаже. У Володина тоже есть все, что нужно. Он счастлив. В его жизни также нет волнений.

Оба сидят у Борисовича и играют в карты за обеденным столом. Азартные игроки, они не играют на деньги. У них нет нужды в деньгах.

Большую часть времени они проводят за игрой. Самые разные карточные игры. А еще нарды. Шашки. Маджонг. Игр много.

В общей игровой комнате они нередко играют в бильярд или дартс. Иногда в шаффлборд. Есть еще боулинг с системой автоматической установки кеглей.

Члены «Аспасии» никогда не пользуются игровой комнатой. Она предназначена для Борисовича, Володина и девушек.

Их наниматели – предусмотрительные и щедрые люди. Борисович считает, что ему повезло с работой. Он знает, что и Володин чувствует себя счастливым. И благодарным. Их наниматели – предусмотрительные люди. И щедрые.

Утром, между девятью и одиннадцатью, когда приезда членов не ожидают, и Борисович, и Володин выберут себе по девушке. Сейчас в резиденции восемь девушек. Они очень красивые. И покорные.

Борисович и Володин могут делать с девушками все, что угодно. Нельзя только причинять им боли. Борисович и Володин не принадлежат к числу членов.

Сегодня они играют в кункен.

У каждого – по стакану кока-колы.

Когда-то они были запойными пьяницами. Теперь ни один из них не прикасается к алкоголю. Спиртное им не требуется.

Печальная жизнь осталась позади. Они о ней почти не думают. И почти не помнят ее. Теперь они счастливы.

Борисович во время игры почти ничего не говорит. Володин тоже. А если они разговаривают, то главным образом об игре или девочках. Или о том, что́ будут есть на обед.

Многие люди разговаривают в основном для того, чтобы высказать свои жалобы или выразить беспокойство. Борисовичу и Володину не о чем беспокоиться, не на что жаловаться.

Они не выходят за пределы участка. Трудности жизни в мире за стеной больше их не волнуют.

Под рукой у обоих пистолеты «уиллсон-комбат» сорок пятого калибра, оснащенные глушителями. За десять месяцев существования объекта им только один раз пришлось убить – а потом избавиться от тел – посторонних, всего двух человек, которые однажды вечером вместе проникли на территорию объекта.

Они получили удовольствие, убив их. Изменение ритма жизни.

Володин раскрывает полный набор парных карт, зарабатывая бонусные очки, а Борисович слышит приятный женский голос извещателя сигнализации: «Член клуба впущен на территорию через ворота».

Извещатель не человек. Это автоматическая система мониторинга важных событий, происходящих в «Аспасии».

Володин тоже получает сообщение. Он напрягается и наклоняет голову, точно слова доходят до него через уши. Но слова поступают иным путем.

Обоим сейчас нечего делать. Они не имеют никакой власти над членами и не испытывают к ним никакого интереса.

Володин записывает счет.

Борисович тасует карты.

4

За воротами длинная дорожка тянется между колоннадами освещенных финиковых пальм. Массивные ниспадающие кроны образуют подобие крыши над двумя полосами, выложенными брусчаткой. При виде такого впечатляющего подъездного пути Джейн решила, что в конце дорожки стоит отель, величественнее всех прочих. А может быть, изысканный дворец.

И в самом деле, она увидела что-то вроде дворца: огромную виллу в испанском стиле. Рельефные оштукатуренные стены под черепичной крышей были светло-золотыми или имели подсветку этого цвета. Большую террасу со входной аркой в римском стиле окружали внушительные перила.

Овертон сказал, что нужно проехать мимо дома к другому, но тоже внушительному сооружению с десятью гаражными местами. Одна из дверей автоматически открывалась во время приближения «бентли».

Джейн не хотелось ставить машину в гараж: если вдруг случится опасность, то она не сможет открыть дверь и взять ее. Но если бы что-то пошло не так, ворота на въезде стали бы намного более серьезным препятствием, чем гаражные двери. Эту преграду она не смогла бы преодолеть. Если бы удача отвернулась от нее, пришлось бы, вероятно, перелезать через высокую стену.

Овертон сказал, что и в плохую, и в хорошую погоду член клуба может воспользоваться туннелем между гаражом и домом. Для Джейн туннель мог обернуться смертельной ловушкой.

Она вышла из гаража. Подъемная дверь опустилась позади нее.

Пистолет она не стала прятать, хотя и держала его наготове; ствол вместе с глушителем доходил до середины икры.

Здесь, в более тихой части долины, вечер был настолько спокойным, что городской улей вокруг поместья казался почти покинутым. Луна курилась, как чаша летучего яда.

Джейн поднялась на три ступеньки и через разрыв в перилах прошла на террасу.

В римской арке с колоннами по бокам была устроена цельная деревянная дверь. Над сводом располагался архитрав, поддерживаемый капителями, над архитравом – желобчатый фриз, а над фризом – карниз, на котором стояли два каменных конкистадора в натуральную величину, каждый со щитом и копьем. Фасадные окна в бронзовых рамах теплились светом, превращавшим скошенные кромки стекол между средниками в драгоценные камни.

В большом доме, окруженном пальмами, было что-то сказочное, но, несмотря на его красоту и волшебную ауру, Джейн вспомнила о «Заколдованном замке» Эдгара По и его жутких обитателях.

У порога не имелось ни одной камеры, но у дверей была клавиатура вроде той, что позволила ей проникнуть за ворота. И вновь она ввела членский номер Овертона и пароль «Видар».

Защелки электронного замка отошли, и за дверью показался большой холл с элегантным полом из двух видов паркетин – черных с золотыми прожилками и белых с черными.

Держа пистолет в руке, сбоку от себя, Джейн вошла внутрь.

Автоматическая дверь закрылась за ней, защелки вошли на место.

5

Голосом, не уловимым ни для одного уха, извещатель объявляет: «Член клуба впущен в дом».

Борисович сдает карты.

– Что, еще одна ликвидация? – недоумевает Володин.

– То ли будет, то ли не будет, – говорит Борисович.

– Дважды в день – никогда еще такого не было. По крайней мере, я не помню.

– И даже дважды в месяц. Ликвидации случаются редко.

– Это точно, – соглашается Володин.

– Очень редко.

Володин смотрит на свои карты:

– Снова хочешь в кункен?

– Меня устраивает.

– Можно принести шашки.

– Шашки тоже устраивают.

– И меня, – говорит Володин.

– Так, значит, кункен? – спрашивает Борисович.

Володин кивает:

– Еще немного. Почему бы и нет?

– Почему бы и нет? – поддерживает его Борисович.

6

За вестибюлем вздымаются двадцатифутовые стены главного холла с кессонным потолком и французскими известняковыми плитами на полу. П-образный в плане дом с трех сторон окружает двор, который можно видеть через окна в бронзовых рамах высотой во всю стену, помещенные между известняковых колонн. Внешнее пространство слегка подсвечено фонарями в старинном стиле, а в центре расположен бассейн размером с озеро. Он сверкает голубизной, как громадный сапфир, из него поднимаются, изгибаясь, струи пара, словно страждущие призраки.

Дом был объят сверхъестественной тишиной – такого полного беззвучия Джейн никогда прежде не наблюдала. Вдоль стен холла на постаментах стояли выразительные бронзовые изваяния, а на изящных столиках – пары больших японских ваз.

Если «Аспасия» и была тем, чем претендовала быть, то в ней не наблюдалось никаких стандартных деталей отделки, свойственных борделям. Атмосфера, дышавшая утонченным вкусом и высоким стилем, позволяла членам клуба удовлетворять самые смелые желания и считать себя выше никчемных людишек, которые живут в захудалых медвежьих углах или учились не в тех университетах, а то и вовсе не посещали университет.

От Овертона Джейн знала, что на цокольном этаже расположены квартиры охранников, комнаты общего пользования, кухня и другие помещения. Но главное находилось на втором этаже, где у каждой девушки были свои апартаменты.

За холлом располагались две шикарные лестницы: правая вела в восточное крыло, левая – в западное. Известняковые ступеньки. Замысловатые бронзовые балюстрады. В стенах вдоль каждой лестницы были отделанные мрамором ниши со статуями богинь Древней Греции и Рима, выше человеческого роста, – Венеры, Афродиты, Прозерпины, Цереры…

Джейн стояла в тишине у подножия лестниц, смотрела вверх, туда, где тоже царила тишина, и понимала, что этот изысканный бордель – мавзолей, где могут быть похоронены мечты и надежды. Дальше идти не хотелось. Она подумала о лабораторных мышах, марширующих в ногу, и задумалась: не обнаружится ли в ходе расследования, связанного с Шеннеком и его заговорщиками, что-нибудь настолько чудовищное, что за ним нельзя будет увидеть будущее?

Растление существовало с незапамятных времен во всех странах. Если растление затрагивало сердце, культура могла найти путь к выздоровлению, хотя и с немалыми усилиями. Если растление касалось разума, нащупать путь к возрождению было труднее, потому что сердце вело по ложному пути. Если же оно поражало и разум, и сердце, что тогда?..

В конце концов, выбора у нее не было. Она пошла вверх по лестнице.

Ширина холла на втором этаже не превышала двенадцати футов, а отделан он был не менее пышно, чем помещения внизу. По словам Овертона, на втором этаже насчитывалось десять апартаментов – пять в восточном крыле и пять в западном, где оказалась Джейн. На каждой двери была декоративная рамка с золотыми листьями, а в ней – портрет девушки, которая занимала эти апартаменты. Портреты, фотографии в компьютерной обработке, выглядели как картины маслом, только в рамке находился не холст, а большой плоский экран.

Если девушка в этот момент принимала другого члена клуба или не могла открыть по другой причине, экран гас, и создавалось впечатление, будто портрет вырезали из рамы. В этом крыле было две пустые рамы. Возможно, где-нибудь в этот момент удовлетворялись самые смелые желания, но звуки наслаждения или боли не проникали в холл.

Джейн остановилась перед портретом евразийки поразительной красоты. Девушка сидела в простом китайском кресле, на резной спинке которого были изображены схватившиеся друг с другом драконы. На девушке была пижама красного шелка с белыми гвозди́ками на одной стороне. Слева, на груди, – цветок, роняющий белоснежные лепестки, которые падали на блузку и на ногу в шелковой штанине.

Джейн повернула дверную ручку, и дверь, оказавшаяся автоматической, распахнулась сама по себе. Ее толщина составляла не менее восьми дюймов. Вес двери, вероятно, был таким огромным, что автоматика становилась необходимой.

Она вошла в прихожую, изящно обставленную в стиле Шанхай-деко: деревянные панели медового цвета с отделкой из черного дерева, все остальные предметы – серебристые или темно-фиолетовые. Дверь, мягко закрывшись, издала короткий пневматический звук, словно имела герметическое уплотнение.

У Джейн возникло ощущение, что она вошла не в комнату, а в инопланетный корабль и сейчас столкнется с чем-то настолько чуждым, что уже никогда не сможет стать прежней.

7

За прихожей находилась гостиная, где на кресле с изображенным на нем драконом сидела девушка с портрета, в красной пижаме с опадающими лепестками хризантемы.

Джейн думала, что компьютер преувеличил красоту женщины, сделав из фотографии подобие картины маслом. Но в действительности женщина оказалась такой же красивой, а возможно, выглядела еще более ошеломительно – картина не могла передать всего этого. Ей было слегка за двадцать.

Она улыбнулась, поднялась с кресла и застыла на месте, но не в откровенно соблазнительной позе проститутки и даже не с видом хорошо воспитанной, элегантной куртизанки – просто держала руки по бокам, чуть наклонив голову. Точеное лицо обрамляли черные волосы, ниспадающие на плечи, почти как у воспитанной девочки, ожидающей родительской похвалы. Темные глаза смотрели прямо, но при этом как-то застенчиво, а когда она заговорила, голос, как показалось Джейн, принадлежал девушке лет на десять моложе и был искренним, не поставленным.

– Добрый вечер. Я счастлива, что вы смогли меня посетить.

Девушка видела пистолет в руке Джейн, но не проявила ни малейшего беспокойства или хотя бы интереса, словно ей не полагалось судить и даже задумываться о том, что держит в руке посетитель.

– Принести вам коктейль? Чай? Кофе?

– Нет, – сказала Джейн. – Нет, спасибо. Как вас зовут?

Девушка наклонила голову, ее улыбка стала еще приветливее.

– А как бы вам хотелось меня называть?

– Так, как вас зовут.

Голоса звучали приглушенно не только потому, что они говорили тихо: стены, казалось, поглощали звук, словно имели звуконепроницаемую обивку, как в трансляционных кабинках радиостанции.

Девушка кивнула:

– Можете называть меня Лу Лин. – (Каким бы ни было ее настоящее имя, Джейн не сомневалась, что ее звали иначе.) – А как называть вас?

– Какое имя вам нравится?

– Можно называть вас Фиби?

– Почему Фиби? – недоуменно спросила Джейн.

– На греческом это означает «яркая и блестящая», – сказала Лу Лин и потупилась. – Хотите, я включу музыку?

Пройдя мимо нее к ближайшему окну, Джейн сказала:

– Пока не надо. Не могли бы мы сначала… немного поговорить?

– Это будет мило, – сказала Лу Лин.

Джейн постучала костяшками пальцев по стеклу. Толщина окна казалась просто невероятной. Как минимум тройные стекла.

– Не хотите сесть со мной на диван? – спросила Лу Лин и села сама, подогнув под себя ноги и изящно вытянув одну руку вдоль спинки дивана.

Джейн уселась в нескольких футах от Лу Лин, а пистолет положила на подушку, сбоку от себя, но не с той стороны, где сидела девушка.

– Визит дамы доставляет мне особое удовольствие, – сказала Лу Лин.

Джейн уже задавалась вопросом, принимают ли в клуб одних мужчин или и женщин тоже. Судя по всему, принимали не только мужчин.

– Полагаю, такое случается не часто.

– Недостаточно часто. Женщина с женщиной – это нечто особенное. Вы очень красивы, Фиби.

– Ну, до вас мне далеко.

– Вы скромны в той же мере, что и красивы.

– Как давно… вы здесь, Лу Лин?

Улыбка на лице девушки не то чтобы застыла, но окрасилась удивлением.

– Здесь нет времени. У нас нет часов. Мы вышли из мира, из времени. Здесь хорошо.

– Но вы должны знать, как долго это длится. Месяц? Три месяца?

– Мы не должны говорить о времени. Время – враг всего хорошего.

– А вам никогда не хотелось уйти отсюда? – спросила Джейн.

Лу Лин вскинула брови:

– Зачем мне уходить отсюда? Что есть в этом мире, кроме уродства, одиночества и ужаса?

Ее слова не казались заготовленными заранее, но в каждом жесте, в каждом ответе было что-то заученное. Несмотря на неподдельные интонации юного голоса и кажущуюся искренность выражений на лице девушки, в ней было что-то ненастоящее, почти неземное.

8

Когда Борисович раскрывает карты, сумма которых меньше десяти, и игра заканчивается, извещатель сообщает о неуместном вопросе, заданном членом клуба одной из девушек. Извещатель не подслушивает разговоров в комнатах наверху, но получает от девушек те вопросы и фразы, которые считаются потенциальным нарушением протокола. Сейчас прозвучало вот что: «А вам никогда не хотелось уйти отсюда?»

Услышав этот вопрос, Володин отрывает глаза от карт и встречается взглядом с Борисовичем.

Борисович пожимает плечами. Время от времени члены задают сомнительные вопросы, хотя ни один из них пока не вызвал серьезного происшествия.

Самое неприятное из всего, что случается, – это необходимость время от времени осуществлять ликвидацию. В остальном ничто не вызывает особых проблем. У него и Володина есть все, что нужно. Они счастливы. Трудности жизни остались позади. Они не думают о трудностях. И почти не помнят их. Не хотят помнить и поэтому не помнят.

Володин тасует карты.

9

Несмотря на исключительную красоту Лу Лин и ее явное умение владеть собой, испытываемое ею чувство беззащитности стало для Джейн почти таким же заметным, как ее красное шелковое одеяние. Девушка потеряна и одинока, но отрицает и то и другое.

А может быть, дело не только в отрицании и с ее разумом происходит нечто ужасное? Может быть, она совершенно оторвалась от действительности, не способна осознать свое положение и выразить истинные чувства?

– Лу Лин, как вы проводите время, когда нет посетителей?

– Я отвечаю за чистоту в моих апартаментах, но это не требует особого труда. У меня есть все удобства. Мои наниматели щедры.

– Значит, вам платят?

Лу Лин кивнула, улыбаясь:

– Мне платят добротой и всем необходимым, предоставляют убежище от уродливого мира.

– В «Аспасии» нет ничего уродливого.

– Нет, – согласилась Лу Лин. – Ничего такого. Это самое прекрасное место на земле.

– А когда вы не убираете, тогда что?

– Я готовлю себе еду, мне это очень нравится. Очень. У меня есть все кухонные машины, я знаю тысячу и один рецепт. – Она внезапно оживилась и хлопнула в ладоши, словно радуясь возможности приготовить что-нибудь для посетителя. – Фиби, позвольте приготовить для вас чудесный обед.

– Может быть, позже.

– Это хорошо. Хорошо. Вам понравится, как я готовлю.

– Вы убираете апартаменты, готовите. А что еще… когда нет посетителей?

– Занимаюсь физическими упражнениями. Я люблю упражнения. Внизу есть гимнастический зал со всем необходимым. У меня есть точное расписание, когда и что я должна делать. Я должна поддерживать в хорошем состоянии свое здоровье и свою внешность. Точное расписание упражнений и строгая диета. Я все выполняю. Не отлыниваю. У меня все прекрасно получается.

Джейн закрыла глаза и медленно сделала несколько глубоких вдохов. Она допрашивала серийных убийц, задавала вопросы об их самых жестоких желаниях и способах убийства, но этот разговор потребовал от нее такого нервного напряжения, какого она не испытывала раньше.

Ее преследовала навязчивая картинка – марширующие мыши на видео. Перед глазами стоял Ник, зарезавший себя своим боевым ножом, купающийся в собственной крови. Судьбу Ника, мышей и этой девушки определило пагубное применение эффективной технологии, которую Джейн представляла себе лишь в самом общем виде. И хотя люди, стоящие за этой схемой, этим заговором, этим образом нового ада, ставили перед собой хорошо понятные ей цели, у них были также намерения (для чего эти самоубийства?), которых она совсем не понимала.

– Хотите теперь коктейль? – спросила Лу Лин.

Джейн открыла глаза и отрицательно покачала головой.

– А другие девушки здесь? Вы их знаете?

– О да, они – мои друзья. Замечательные друзья. Мы вместе занимаемся в спортивном зале. Иногда вместе развлекаем какого-нибудь посетителя.

– И как их зовут?

– Девушек?

– Да. Как их зовут?

– А как бы вы хотели их звать? – спросила Лу Лин.

– Вы не знаете их имен, – сказала Джейн. – Вы не знаете, кто они и откуда. Верно?

– Конечно же, я их знаю. Они – мои друзья. Хорошие друзья. Замечательные. Мы вместе занимаемся в тренажерном зале.

– А бывает так, что вы смеетесь вместе с ними, Лу Лин?

На гладком, безукоризненном лице появились морщинки, но тут же пропали, как рябь в пруду от брошенного камня, – начали исчезать, не успев оформиться, а когда Лу Лин заговорила, пропали вовсе.

– Я не понимаю, о чем вы спрашиваете, Фиби.

– Вы плачете вместе с ними?

Девушка кинула на нее понимающий взгляд. По обивке дивана зашуршал красный шелк – она переместилась ближе к Джейн и положила руку ей на бедро.

– Фиби, вам будет приятно сделать что-нибудь такое, чтобы я заплакала? В боли есть красота, в унижении – еще более яркая красота. В «Аспасии» нет ничего, кроме красоты, ничего уродливого, и я полностью ваша. Вы владеете мной.

Здесь, в этом темном дворце красоты, вдруг возникло нечто мерзкое, и Джейн поднялась с дивана, чувствуя дрожь отвращения и тошноту.

– Я вами не владею. Никто вами не владеет.

10

Извещатель получает от девушки сомнительные заявления, сделанные членом клуба, и передает их Борисовичу и Володину: «Я вами не владею. Никто вами не владеет».

Они откладывают в сторону карты. Смотрят на пистолеты, лежащие на столе, но не берут их.

– Это всего лишь член, – говорит Володин.

– Проникновения на объект не зафиксировано, – говорит Борисович, так как тревоги не было.

Насилие к членам клуба не применяется ни в коем случае.

Иногда член клуба привязывается к какой-нибудь девице настолько, что хочет стать ее единственным обладателем – или обладательницей – за стенами «Аспасии». Этого допускать нельзя. Члена клуба следует разубедить, предостеречь от неосмотрительного поступка. Другие члены, если они находятся здесь, должны побеседовать с ним или с ней и побудить изменить свое решение.

Но пока этот член, похоже, не сказал и не сделал ничего такого – не перешел порога, за которым требуется их вмешательство. Извещатель примет решение в соответствии со своей программой.

11

Когда Джейн поднялась с дивана, Лу Лин тоже встала и положила руку ей на плечо, словно желая утешить:

– Фиби, ничто из происходящего здесь не запретно. У вас есть свои желания, у меня – свои. И больше ничего.

Глаза девушки беспокоили Джейн, но не потому, что та смотрела на нее в упор, не потому, что ее взгляд был неподвижным и неглубоким, словно у куклы со стеклянными глазами, – он вовсе не был таким. Глаза Лу Лин напоминали блестящие темные озера, а взгляд был бездонным, как бездонна любая загадка, имя которой – человек. Но у этой глубины была одна особенность: казалось, в ней нет жизни, нет бесчисленных надежд, честолюбивых устремлений и страхов, мечущихся в глазах других людей, как косяки рыбы. Несмотря на всю их глубину, ее глаза были пустыми: океанская бездна, где давление губительно, жизнь встречается редко, а молчание утонувших нарушается очень редко.

– У вас есть желания, Лу Лин? Есть? – спросила Джейн.

Детская застенчивость снова овладела девушкой. Тихий голос стал еще тише:

– Да, у меня есть желания. Мои желания – ваши желания. Быть готовой к использованию и используемой – вот желание, которое переполняет меня.

Джейн отступила, так что рука Лу Лин больше не лежала на ее плече, и взяла пистолет с дивана.

Как и прежде, девушка никак не проявила своего отношения к оружию. Может быть, она приняла бы с улыбкой даже пулю. В конце концов, в «Аспасии» не могло происходить ничего уродливого, а зло, совершенное членом клуба, автоматически превращалось в добро.

– Мне пора уходить, – сказала Джейн и направилась к двери.

– Я вас разочаровала?

Джейн остановилась, развернулась и посмотрела на Лу Лин с печалью, которой не ведала никогда прежде и которая переплеталась с гневом, страхом, неверием и уверенностью. Она видела перед собой не просто девушку с мозгами, промытыми сектой, которая лишила ее свободы, – это было нечто большее: ее мозги выскребли, оставили только порванные нити, а потом эти нити связали в новую личность. Джейн не знала, с кем – или с чем – она разговаривала: то ли с неким остатком девушки, которая раньше была полноценной личностью, то ли с телом, которым управляла враждебная программа.

– Нет, Лу Лин. Вы меня не разочаровали. У вас нет возможности разочаровать члена клуба.

Безукоризненное светящееся лицо оживилось улыбкой.

– Это хорошо. Хорошо. Я надеюсь, вы вернетесь. Я могла бы приготовить для вас идеальный обед. Я знаю тысячу и один рецепт. Я ничего так не хочу, как сделать вас счастливой.

Если бы глубоко внутри девушки оставалась хоть частичка личности, испускавшая крик, неслышный здесь, на поверхности, далеко ото дна, Джейн забрала бы ее из «Аспасии». Но к кому, к чему, куда? Чтобы ее идентифицировали по отпечаткам пальцев и вернули в семью, которой она больше не знает? И кто узнает эту новую девушку, сотканную из тонких нитей, оставшихся от ее прежней сущности? Никакие психологи не вылечат ее. Если хирург сделает ей трепанацию черепа и найдет там наносеть, оплетающую мозг, то не поймет, как эту сеть удалить, а девушка, скорее всего, не переживет операции.

– Я ничего так не хочу, как сделать вас счастливой, – повторила Лу Лин и снова села на диван. Улыбаясь, она одной рукой безостановочно разглаживала ткань обивки, на которой сидела гостья.

Джейн задумалась. Когда эта девушка не убирала свои апартаменты (что не требовало больших затрат времени), не готовила себе еду, не занималась в тренажерном зале, когда никто не обладал ею – как часто она сидела, уставившись прямо перед собой, одинокая, безмолвная, неподвижная, словно кукла, брошенная ребенком, который отказался от игрушек и перестал ее любить?

Дверная ручка в ладони Джейн была куском льда. Откликнувшись на прикосновение, дверь открылась сама, и Джейн вышла в коридор. Дверь закрылась.

Казалось, в холле стало холоднее; Джейн дрожала, ноги ее подгибались. Она прислонилась к стене и медленно сделала несколько глубоких вдохов. Пистолет оттягивал руку своей тяжестью.

12

Извещатель не сообщает о новых нарушениях со стороны члена клуба при общении с девушкой номер шесть.

Борисович и Володин ждут развития событий, на несколько секунд утратив интерес к карточной игре.

Но никакого развития событий не происходит, и Володин говорит:

– Уже стемнело. Можно заняться ликвидацией.

– Можно, – соглашается Борисович, поднимается из-за стола, берет свой пистолет, сует его в наплечную кобуру.

Володин делает то же самое.

Они не надевают пиджаков. Оружие их ничем не прикрыто. Туда, куда они направляются, гости не заходят.

Оба выходят из апартаментов Борисовича.

13

Джейн собралась было открыть другую дверь и поговорить еще с одной девушкой, но поняла, что не узнала бы ничего нового – только печальную правду, которую знала и так. Разговор был бы таким же тревожным и гнетущим, как беседа с Лу Лин.

Секс был частью сути «Аспасии», но не всей сутью. Более важными частями были грубая сила, доминирование, унижение и жестокость. Сексуальные контакты, происходившие здесь, не имели отношения к любви и к какой-либо привязанности и ни в коем случае – к продолжению рода. Девушки, как и дом, были необыкновенно красивыми, и погрязшие в пороках посетители могли притворяться перед собой и другими, что в их безжалостной жестокости есть красота, что абсолютная власть и их сделала красивыми, а не бесчестными и одержимыми дьяволом.

Только один раз в своей жизни Джейн испытывала такой страх и такую беспомощность, и было это давным-давно.

Разговор с другими девушками, низведенными до состояния Лу Лин, не дал бы ничего, но, вероятно, на первом этаже можно было узнать что-нибудь полезное. Задняя лестница была рядом, огороженная с обеих сторон, в отличие от шикарной главной лестницы – превосходный тир вертикального расположения. И все же она пошла туда и спустилась с такой скоростью, какую только могла себе позволить.

Лестницы были одним из препятствий, которые она училась преодолевать в Академии, тренируясь в Хоганс-Элли – городке из кирпичных и деревянных сооружений, с судом, банком, магазином, кинотеатром, баром, мотелем, площадкой по продаже подержанных машин и многими другими вещами, – прекрасно спроектированном, продуманном в деталях центре подготовки в условиях, близких к реальным. В Хоганс-Элли никто не жил. Все преступники были каскадерами, подготовленными специальным агентством.

Спускаясь по лестнице, Джейн чувствовала себя так, будто ее тренировки в Хоганс-Элли, муляже настоящего города, проводились специально для проникновения в «Аспасию», которая тоже была своего рода муляжом: здесь обитали девушки и охранники, но никто не жил по-настоящему.

За шестнадцать недель пребывания в Куантико она время от времени проходила по Хоганс-Элли, когда там не проводилось учений и на улицах не было никого. Джейн не отличалась суеверием, но иногда ей казалось, что это заколдованное место и она видит конец света: люди бросили свои обиталища и на планете бьется только ее сердце.

Когда она сошла с последней ступеньки, ощущение конца света снова охватило ее, и на сей раз для этого имелись более веские основания. В «Аспасии» в полной мере проявлялись самые темные желания человека: иметь абсолютную власть, подчинять, требовать покорности, устранять все несогласия и возражения. Технология, делавшая Лу Лин счастливой, когда ею пользовались, когда она сидела в ожидании боли и унижения, была технологией хозяев улья, которые хотели переустроить мир в соответствии со своей утопией и, таким образом, уничтожить его.

Западное крыло первого этажа пустовало. Длинный холл тянулся к главной лестнице и прихожей, расширяясь перед ней, так, словно он рос с каждым шагом Джейн. Она открыла одну из двух дверей слева, нашла выключатель, увидела гимнастический зал с велотренажерами, приспособлениями для накачки мышц, беговыми дорожками… Первая дверь справа, как ей показалось, вела на кухню, но, открыв ее, она очутилась в странной комнате без окон, где горели потолочные светильники. Пол, выложенный белой керамической плиткой. Белые стены. В середине – стол на подставке того же цвета, что и пол, со столешницей из нержавеющей стали. Все вместе – вроде каюты космического корабля из фантастического фильма.

На столе лежала обнаженная девушка.

14

Издали девушка казалась спящей, но это впечатление рассеялось, когда Джейн подошла ближе. Голубые, с лиловатым оттенком глаза были широко открыты, словно ее потрясло увиденное в последнюю секунду жизни. Странгуляционные борозды на изящной шее свидетельствовали о насильственном удушении, хотя ни галстука, ни шарфа, ни веревки, которые могли послужить орудиями убийства, поблизости не было. Кровь на подбородке стекла с языка, который несчастная прокусила в предсмертной агонии, – зубы так и остались вдавленными в мякоть.

При жизни блондинка не уступала по красоте Лу Лин, ее лицо было совершенным, а тело изваял сам Купидон. Как и Лу Лин, по внешности она оставляла Джейн далеко позади. И все же Джейн подумала: «Это могла быть я, это и есть я. Это я, только не сейчас, а завтра, через неделю или через месяц, потому что победить людей, имеющих такую власть, невозможно».

К этой комнате примыкала другая, дверь между ними была полуоткрыта.

Если бы Джейн принадлежала к тем людям, которые бегут от опасности, а не навстречу ей, она, вероятно, бросилась бы наутек. Но бежать значило обесчестить себя и еще раз предать мать, которую она уже предала девятнадцать лет назад. В этом мире не вознаграждают за бегство. Если вы бежите от чего-то, то неизбежно сталкиваетесь с чем-то похожим.

Она подошла к полуоткрытой двери, толкнула ее, перешагнула через порог.

Перед ней стояла чрезвычайно мощная газовая топка. «КРЕМАЦИОННАЯ СИСТЕМА ПАУЭР-ПАК III» – название, данное изготовителем. Такие штуки обычно встречались только в похоронных конторах.

В голове зазвучал голос Лу Лин. «Фиби, вам будет приятно сделать что-нибудь такое, чтобы я заплакала? В боли есть красота».

Джейн заранее знала, что такие вещи непременно должны происходить в месте, которое способствует осуществлению абсолютной власти и проявлению всех пороков, носители которых обслуживали эту власть. Да, она знала, но старалась не вспоминать о своем знании. Если ты – Давид, сражающийся с Голиафом, тебе не хочется заострять внимание на габаритах противника, его склонности к насилию или жестокости.

Убийства во время секса не могли случаться слишком часто, иначе пришлось бы все время искать новых девушек, похищать их или добывать иным способом, а потом программировать. Но даже если такое случалось редко, они предвидели, что время от времени это будет происходить, и приготовились к тому, чтобы порой избавляться от обременительного трупа – по-видимому, испытывая угрызения совести не в большей степени, чем нацисты или Сталин, отправившие на тот свет миллионы людей.

Джейн ощущала себя совсем маленькой, стоя перед кремационной системой. Маленькой, как ребенок.

В «Пауэр-пак» под высоким давлением подавался газ, внутри ревело пламя. Кремационную систему готовили к работе.

Поняв это, Джейн вышла в первую комнату и двинулась к двери. Из холла появились двое.

15

Это были крупные, неотесанные на вид мужчины, с наплечными портупеями для пистолетов с глушителями, позволявшими мгновенно выхватить оружие.

Свой пистолет Джейн держала в руках – доставать его не требовалось. Ей даже не пришлось делать сознательных усилий, чтобы поднять его вверх: она вдруг обнаружила, что держит его перед собой на вытянутых руках.

Вошедшие никак не отреагировали на присутствие Джейн, словно та была сделана из прозрачного стекла. Они подошли к мертвой девушке, лежавшей на металлическом столе, словно образ из ночного кошмара. Тот, что был крупнее, сказал:

– Для этого нужна темнота.

– Да уже темно, – возразил другой. – Уже два часа, как темно.

– Темнота нужна, потому что пойдет дым.

– Никто не увидит никакого дыма. Система почти не дает дыма.

Присутствие тела – сам факт случившегося, – казалось, нисколько не затрагивало их.

– Хорошая система. Мне нравится. Но дым все-таки есть.

– Очень хорошая система. И в любом случае уже почти ночь.

Несколько секунд Джейн думала, что они играют с ней в какую-то интеллектуальную игру, что они сейчас вытащат свои пистолеты и повернутся к ней. Но потом она вспомнила слова Овертона: «Они не видят членов, потому что… запрограммированы».

Поверив Овертону, она решилась приехать сюда. Но, лишь столкнувшись на практике с этой формой пассивной невидимости, она поняла, как все работает.

Глаза мужчин воспринимали ее. Вид комнаты, передаваемый через зрительные нервы в мозг, включал в себя Джейн с такой же неизбежностью, как мертвую девушку на столе. Однако фильтрующая программа стирала Джейн из картины, которая формировалась в мозгу. У ворот, а потом у входной двери она воспользовалась членским номером Овертона и его паролем, и поскольку тревожная сигнализация не сработала, не известила о том, что кто-то незаконно проник на участок, охранники верили, что в доме нет никого, кроме девушек и пришедших к ним членов клуба. Картинка перед глазами отражала реальность, но мозг считывал ее с нарушениями.

Поскольку члены клуба «Аспасия» не желали, чтобы их лица появлялись где-нибудь в связи с «объектом», в программе безопасности образовалась дыра, и эта дыра спасла жизнь Джейн.

Всего лишь технология, но действовавшая волшебным образом, – темное, дьявольское волшебство, которое вызывало у Джейн недоверие. Держа охранников на прицеле, она отступила назад, подальше от них, будучи убеждена, что, если смело пройти мимо мужчин, волшебство рассеется и они увидят ее. Она отступила в угол.

Более высокий – шесть футов и четыре дюйма, не меньше, – прошел в дверь крематория. Второй остался у стального стола и разглядывал обнаженное тело мертвой девушки. Если бы он поднял голову, то посмотрел бы прямо в тот угол, где стояла Джейн.

Потом он нахмурился. До этого лицо его было настолько пустым, что Джейн усомнилась: мелькала ли когда-нибудь в его извилинах хоть одна мысль? Нахмурившись, он поднял глаза и стал поворачивать голову, оглядывая комнату.

Может быть, это было игрой воображения, но ей почудилось, что взгляд охранника на миг остановился на том самом месте, где находилась она.

Продолжая хмуриться, он наклонил голову.

Джейн затаила дыхание. Если программа не позволяла ему увидеть ее, значит не позволяла и слышать. Но лучше было пока не дышать.

Тяжелые скулы наводили на мысль о том, что он не родился от мужчины и женщины, а был наспех слеплен из подручного материала; надбровные дуги нависали над глазами, подозрительно смотревшими на мир.

Наконец он опустил глаза на мертвую девушку, но взгляд его был таким же бесстрастным, как если бы он смотрел на пустой стол.

Из крематория вернулся первый охранник, катя перед собой тележку из нержавеющей стали. Посмотрев на голое тело блондинки, он сказал:

– Номер четыре.

– Номер четыре, – согласился тот, что был пониже.

– Мы должны освободить комнату.

– Подготовить ее для нового номера четыре, – подтвердил тот, что был пониже.

У компьютерных гуру есть слово для обозначения людей, которые считают, что находятся в офлайне, хотя на самом деле это не так: «дураки». На самом же деле лишь немногие из тех, кто считает, что находится в офлайне (включая верящих в скорый конец света), действительно находятся там. Если кого-то, как Джейн, было почти невозможно выследить и все же этот человек, прибегая к различным средствам, незаметно выходил в Интернет, о нем говорили, что он находится в «тихом уголке».

Вот уже два месяца Джейн пребывала в тихом уголке, который теперь стал еще надежнее: ее не воспринимали не только новейшие приспособления, но и обычные пять чувств этих охранников, что позволяло ей свободно передвигаться.

– Давай жечь, – предложил тот, что был повыше.

– Давай, – согласился тот, что был пониже.

Они переложили блондинку со стола на тележку, словно мешок с мусором, словно она превратилась в ничто и никогда не была живым человеком.

Это выглядело чрезмерным варварством, непростительным унижением, и Джейн была готова пристрелить их за такое отношение к человеческому телу. Но они тоже были в своем роде жертвами, и если даже совершали жестокости и злодейства до установки мозгового имплантата, доказать это она не могла, не имея достаточно улик, чтобы приговорить их к смерти. И в любом случае теперь они были в известном смысле сродни живым мертвецам.

Они провезли тележку через открытую дверь в крематорий. Джейн вышла из комнаты и быстро направилась к выходу.

Проходя мимо лестницы, она заглянула в ниши, где стояли Венера и Афродита – беломраморные статуи размером больше человеческого роста. То ли из-за особенностей подсветки, то ли из-за мрачного настроения Джейн, они больше не походили на языческих богинь, не были величественными и ужасными и казались только ужасными – такие фигуры могли бы стоять перед ацтекскими алтарями, где вырывали сердца у живых детей.

Чтобы выйти, она ввела членский номер Овертона, а на другой панели набрала его пароль. Время ожидания составило всего несколько секунд, но они казались невыносимыми. Луна ничем не могла угрожать ей, однако висела над ночным городом, словно яйцо дракона, из которого вылупится страшный зверь и покончит с этим миром.

У гаража снова пришлось вводить пароль и номер; против ожиданий Джейн, дверь поползла наверх, и она увидела «бентли».

Кроны финиковых пальм висели над дорожкой, и в этом туннеле из древесных стволов и листвы она увидела фары машины, приближающейся по встречной полосе. Она приготовилась увеличить скорость, чтобы пойти на таран и прорваться к выходу, если машина встанет поперек обеих полос, но «мазерати» с тонированными стеклами проплыл мимо, и ничего не случилось.

Изнутри на воротах не было клавиатуры. Две тяжелые кованые створки автоматически открылись внутрь при ее приближении, и она оказалась за пределами «объекта».

Она ехала на «бентли» по миру, который был для нее теперь неизмеримо драгоценнее, чем по пути в «Аспасию», по миру, который, возможно, приближался к своему концу под небесным сводом, полным слепых ярких звезд.

16

Надо было припарковать «бентли» в другом квартале и пройти мимо дома Овертона по противоположной стороне улицы, провести разведку, прежде чем входить внутрь, проверить, не освободился ли он, не получил ли помощи. Но она въехала прямо в центральный гараж, поставила машину между красным «феррари» и черной «теслой» и с помощью пульта дистанционного управления опустила дверь. На двери между гаражом и домом она набрала код снятия с охраны и вошла внутрь, держа в правой руке пистолет.

Она продрогла до костей после посещения «Аспасии», и обогреватель в машине ничуть не помог. Несмотря на дрожь, в ней кипели эмоции. Негодование, которое всегда контролируется, уступило место бешенству, грозившему выйти за рамки благоразумия и осмотрительности. Она хотела, чтобы виновные заплатили, отдали все, что у них есть, до последнего доллара и последней капли крови, хотела содрать с них самонадеянную гордыню и наглое чувство превосходства. К ее страху теперь примешивался и ужас; она боялась не только за себя и Трэвиса, но и за всех и за всё, что она любила, за друзей и за страну, за будущее свободы, за достоинство человеческого сердца.

Овертон лежал там, где она оставила его, по-прежнему пристегнутый к канализационной трубе и ножке старинной ванны. В течение какого-то времени, пока Джейн отсутствовала, он пытался освободиться. Сильно ободранные голени были покрыты кровью: он пытался отстегнуть надежную кабельную стяжку или отодрать одностороннюю пластиковую застежку, которая могла только затягиваться, но не ослабляться. Или же, ничего не понимая в строительстве и сантехнике, он пытался вырвать стальную трубу из стены, хотя в итоге лишь повредил мраморную облицовку. Вероятно, он изо всех сил пытался подсунуть правое плечо и правое колено под ванну, чтобы приподнять ее и стащить петлю с одной из ножек. Но большая чугунная ванна с эмалевым покрытием весила не менее полутонны, а скорее всего, на двести или триста фунтов больше, и в любом случае трубы канализации и водопровода прочно соединяли ее с полом и стеной. Он только ободрал колено и расцарапал плечо. Мокрые волосы потеряли лоск, тело с ног до головы блестело от пота, трусы от «Дольче и Габбана» потемнели от пота и, вероятно, от чего-то еще. Овертон показал себя никудышным магом – от пут он так и не освободился.

Когда Джейн вошла в ванную, Овертон вздрогнул и посмотрел на нее с таким жалким страхом, что та женщина, которой она была четыре месяца назад, возможно, пожалела бы его. Но она перестала быть той женщиной и, видимо, уже никогда не будет ею. К тому же его лицо исказилось не столько от страха, сколько от испепеляющей ненависти.

Он дернулся, когда она подошла к нему с ножницами. Джейн срезала ленту с его головы, ничуть не думая о том, что попутно причиняет ему боль, и велела языком вытолкнуть кляп изо рта. После нескольких попыток, давясь и задыхаясь, он сделал это.

Перед отъездом она сказала ему, что собирается освободить младшую сестру, и Овертон знал, в каком виде сестра предстанет перед ней – навсегда измененная, не имеющая ни малейшей надежды освободиться. Скорее всего, он думал, что теперь эта женщина убьет его, и смерть будет далеко не легкой.

Глядя на него, она сказала:

– Роскошное местечко.

– Что?

– Роскошное местечко эта «Аспасия».

Овертон ничего не сказал.

– Вы так не считаете? – спросила она.

Он опять промолчал, и Джейн ткнула его носком туфли.

– Да, пожалуй, – сказал он.

– «Пожалуй»? Вы о чем?

– Это роскошное место.

– Очень роскошное, Стерлинг. Просто блеск. Не пожалели денег, чтобы оно выглядело как следует.

Он опять промолчал.

– Что касается охранников, то вы были правы. Они сделали вид, что не видят меня. Как эта штука работает, Стерлинг? Как им удается так хорошо притворяться?

– Я сказал все, что мне известно.

– Вы сказали все, что осмелились сказать. Это не одно и то же.

Он отвернулся.

Джейн больше не стала пинать его и принялась ждать.

Молчание стало для него невыносимым. Не поворачивая головы, он спросил:

– Вы ее нашли?

– Кого?

– Вы знаете кого.

– Похоже, не знаю.

– Почему вы поступаете так со мной?

– Кого я нашла?

– Вы пытаетесь заставить меня сказать это, чтобы потом пристрелить?

– Странные у вас понятия.

– Вы именно это и делаете, – гнул он свое.

– Мне не нужно поводов, чтобы пристрелить вас, Стерлинг. У меня и так хватает оснований для этого.

– Я не имею никакого отношения к «Аспасии».

– Вы – член клуба, Видар, бог среди богов, оставшийся в живых после Рагнарёка.

– И не более того. Только член клуба. Не я создал это место.

– Ну конечно, старая песня: я не строил Освенцим, я только открывал и закрывал двери газовой камеры.

– Идите к черту.

– Уверена, этот маршрут вам хорошо знаком.

– Ты раззолоченная сука.

– Если вы перестанете вести себя как дурак, у вас будет шанс остаться в живых. Неужели дурость стала частью вашего характера и вы не можете отказаться от нее даже ради спасения собственной шкуры?

– Вы хотите моей смерти. Тогда кончайте побыстрее.

Он лежал в собственной крови и собственном поту, и его пробирала дрожь.

– Красивая обнаженная блондинка на столе из нержавеющей стали. Ее задушили. И вероятно, в момент ее смерти один из ваших коллег по клубу достиг высшего наслаждения.

– О черт! – воскликнул он срывающимся голосом. – Черт, черт, черт!

– Я видела, как они готовились засунуть тело несчастной в печь, чтобы и следа не осталось.

Он теперь рыдал, рыдал, жалея себя.

– Сделайте это со мной.

Джейн выдержала еще одну долгую паузу, потом сказала:

– Она не была моей сестрой. У меня нет сестры. Я солгала.

Было почти слышно, как он погружается во внутренний мрак, чтобы ухватиться за почти исчезнувшую надежду.

– Лжецы всегда легко покупаются на чужую ложь, – добавила она.

Он повернул голову и посмотрел на нее. В его глазах стояли слезы. Рот стал мягким, как у ребенка.

– Прежде чем отправиться за Шеннеком, я должна была понять, что такое «Аспасия».

Из-за слез ей труднее было читать взгляд Овертона, и он, вероятно, понял это, потому что сказал:

– Шеннек? А что Шеннек?

– Видимо, вы бесконечно глупы. Решили, что Джимми нашел у вас только адрес «Аспасии» в Темной сети? Вы – друг Бертольда Шеннека. «Друг» – подходящее слово? Такие люди, как вы и Шеннек, способны на дружбу?

– Мы… у нас общие интересы.

– Да, это ближе к правде. Что-то вроде инстинктивной лояльности, которую питают друг к другу хищники. К тому же вы инвестировали в «Далекие горизонты».

Он закрыл глаза, взвешивая, что для него опаснее: непосредственная угроза или Шеннек.

– Вы обмочились? – спросила она.

– Нет, – ответил он, не открывая глаз.

– Я чувствую запах мочи. Он исходит не от меня.

Он спросил:

– И что вы хотите сделать с ним? С Шеннеком?

– Показать людям, что он делает. Разоблачить его. Остановить. Убить.

– Вы одна? Против него? Кто еще, кроме вас?

– Пусть вас это не волнует. Допрос веду я. Не вы.

– Я знаю не так много, как вы, вероятно, думаете.

– Давайте выясним.

Джейн вышла в спальню, и он нервным голосом спросил, куда она идет. Она вернулась, неся стул с прямой спинкой, села на него, смерила Овертона взглядом и покачала головой:

– Да, вы обмочились. Скажите, эти мозговые наноимплантаты, которые управляют девушками… как их устанавливают? Явно не хирургическим способом.

Он колебался несколько секунд, но потом решил сдаться:

– Инъекция. Механизм управления состоит из тысяч частиц, в каждой – всего несколько молекул. Они проникают в мозг и выстраиваются там в сложную структуру.

– И гематоэнцефалический барьер пропускает их?

– Пропускает. Не знаю почему. Я не ученый. Пропускает благодаря… гению Шеннека.

Гематоэнцефалический барьер – сложный биологический механизм, позволяющий жизненно важным веществам в крови проникать в стенки мозговых капилляров и в мозговые ткани, но в то же время не пропускающий вредные вещества.

– Как эти крохотные частицы, все эти наномашины из нескольких молекул, знают, как им выстраиваться при попадании в мозг?

– Они вроде как запрограммированы на это. Но не то чтобы Шеннеком. Все дело в правильной форме. Если форма каждой частицы рассчитана на соединение с другими, наподобие кусочков пазла или ключа и замка, и если у каждой частички есть свое уникальное место в более крупной структуре, то в результате броуновского движения они выстроятся единственно возможным образом.

– Прогресс благодаря хаотическому движению, – заметила Джейн. – Пьяная походочка.

– Да. Шеннек говорит, что в природе это случается постоянно.

– Рибосомы, – сказала она, вспомнив пример с мышами из видео Шеннека.

Рибосомы – это органеллы в виде варежки, имеющиеся в больших количествах в цитоплазме каждой человеческой клетки. На их базе вырабатываются протеины. Каждая рибосома состоит более чем из пятидесяти разных компонентов. Если разложить массу рибосом на отдельные части, а потом хорошо перемешать их в суспензии, в результате броуновского движения (вызванного столкновением молекул с твердыми частицами суспензии) они будут ударяться друг о друга, пока пятьдесят с лишним частиц не образуют единую рибосому.

Если тысячи частиц в механизме управления, придуманном Шеннеком, идеально подогнаны друг под друга и могут найти для себя одно-единственное место в более обширной структуре, то силы природы обеспечат их соединение в мозгу. На всех уровнях – от субатомного до галактического – природа планомерно создает сложные структуры, потому что идеальная форма их компонентов неизбежно ведет к созданию различных конструкций.

– После того как в мозгу одной из этих несчастных девушек создается механизм управления, можно ли убрать его оттуда, вернуть девушку в прежнее состояние? – спросила Джейн.

Вопрос явно пришелся не по вкусу Овертону, он увидел в нем приговор себе и занервничал еще больше.

– Таким его создал Шеннек. Я не имею отношения к этому.

– Рада за вас.

– Надо было… не знаю, подходит ли это слово… надо было приготовить что-то вроде антидота.

Словно чудовище Франкенштейна превратилось бы в героя, если придать ему немного лоска.

– Значит, повернуть процесс вспять невозможно? – спросила Джейн.

– Нет. Механизм разрушает существующую личность и уничтожает воспоминания, которые способствовали ее формированию. В результате возникает новый уровень… назовите это сознанием. Шеннек категорически возражал против…

Он непроизвольно прикусил нижнюю губу, разрушив хрупкую корочку на ранке. Оттуда стала сочиться свежая кровь.

– Продолжайте, Стерлинг. Настал день «покажи и расскажи». Вы ведь помните эти уроки в начальной школе? Заработайте золотую звездочку, плюсик в графе «Хорошо работает с другими». Скажите мне, против чего категорически возражал Шеннек.

– Он возражал против того, чтобы система позволяла возвратиться в исходное состояние.

– Значит, если порабощение произошло, это навечно.

Овертону явно не понравилось слово «порабощение», словно можно было сказать по-другому, но, поколебавшись, он ответил:

– Да, но они смотрят на свое состояние другими глазами – не так, как вы. Они довольны. Более того, они счастливы.

Джейн провела языком по нёбу и энергично кивнула, словно взвешивая его довод. На самом же деле она едва сдерживалась, чтобы не ударить его рукоятью пистолета.

– Я нашла ваш смартфон в стенном шкафу. Вероятно, номера Шеннека есть в быстром наборе. Назовите свой пароль, расскажите, как получить все, что есть у вас.

Овертон возразил встревоженным голосом:

– Вы не можете ему позвонить.

– Очень даже могу. Я умею пользоваться телефоном.

– Он поймет, что это я дал вам номер.

– Думаете, это ваша главная проблема?

– Ты настоящий кусок дерьма.

– Тебе нравится иметь два глаза, Билли?

– Ты не можешь пытать всех, кого захочешь.

– Я тоже так думала, пока не увидела «Аспасию». И теперь по-новому смотрю на крайние меры. Какой глаз у тебя лишний?

Он назвал пароль.

Джейн вышла в спальню, поколдовала с его телефоном, вызвала адресную книгу, просмотрела ее. Хорошо. Наконец выключила телефон.

Вернувшись в ванную, она сказала:

– Ладно. Я понимаю, что такое «Аспасия». Есть больные извращенцы, которые всю жизнь остаются эгоцентричными юнцами. Другие люди для них не существуют. Ты меня понимаешь? Конечно понимаешь. Но зачем ты ввязался в еще один проект Шеннека?

Овертон притворился непонимающим:

– Еще один проект? Какой?

– В чем смысл роста числа самоубийств на тысячу случаев ежегодно? Для чего программировать людей на самоубийство, а иногда на убийство других с последующим самоубийством? Зачем доктор Шеннек ввел свой самонастраивающийся механизм в моего мужа и велел ему покончить с собой?

17

Возможно, естественный загар повел бы себя лучше, но искусственный загар Уильяма Овертона, казалось, вступил в химическую реакцию с по́том и феромонами ужаса, обильно выделявшимися телом. Спортивно-пляжный блеск покрылся серой патиной – так на меди со временем образуется зеленоватый налет.

Овертон думал, что его убьют из-за сестры, а когда выяснилось, что никакой сестры нет, решил, что ему дали отсрочку. Но теперь оказалось, что у его похитительницы был муж. И этот муж умер.

– Билли? – сказала она.

Его страх прорывался наружу. Он снова закрыл глаза, словно ему было невыносимо видеть себя в таком положении.

– Откуда вам это известно?

– О спровоцированных самоубийствах? Не важно. Важно только то, что я знаю об этом и что мне нужны ответы.

– Господи, да кто вы?

Она обдумала вопрос и решила дать ответ:

– Поговорим о кино. Ты любишь говорить о кино?

– С вами что-то не так. Что именно?

– Сделай мне приятно, Билли. Это всегда стоит того. Ты, наверное, видел старый фильм «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид».

– Ньюман и Редфорд.

– Именно. Их преследуют вооруженные люди, никак не отстают. В какой-то момент эти двое поворачиваются назад, видят, что преследователи не отстают, и не могут поверить в такое упорство. Бутч говорит Сандэнсу – или Сандэнс Бутчу, не помню, кто кому… так вот, он говорит: «Кто эти ребята?» Говорит так, будто преследователи наделены сверхъестественным даром или воплощают судьбу. Понимаешь, Билли, тебе нужно знать только одно: я – те самые преследователи.

Когда Овертон открыл глаза и неловко пошевелился, стянутый пластмассовыми узами, он, казалось, был полностью готов к сотрудничеству.

– Ни я, ни Шеннек, ни кто-либо еще не собирается запрограммировать девяносто процентов населения, как тех девушек в «Аспасии». Или даже пятьдесят процентов. В таком мире никто не захотел бы жить.

– Так, значит, даже у Шеннека есть нравственные ограничители? Или тут действуют чисто практические соображения? Наверное, нельзя сделать несколько миллиардов инъекций, чтобы поработить всех, кроме элиты?

Он не спасовал:

– Во всех профессиях есть люди, которые влияют на общество больше, чем они того заслуживают.

– И что же это за люди?

– Те, кто продвигает культуру в неправильном направлении.

– Что это за направление?

– Все, кто знает историю, понимают, какие направления неправильны. Это очевидно. – В Овертоне заговорил обитавший в нем фанатик; он нашел в себе силы вещать вызывающим тоном, хотя при этом и лежал на полу в полном убожестве. – Выявить тех, кто может привести человечество на край пропасти, уменьшить их влияние…

– Убив их, – вставила Джейн.

Он проигнорировал ее слова.

– …и тогда отпадет нужда применять к массам технологию Бертольда. Будет меньше – а не больше – смертей, меньше бедности, меньше тревог, если мы ограничим тех, кто, скорее всего, погубит страну своей плохой политикой.

Он не мог полностью скрыть свой энтузиазм. Может быть, он вложился в «Далекие горизонты» ради прибыли, но тем не менее проникся слепой верой.

– Ник, – сказала она, – так звали моего мужа. Тебе все равно, как его звали, а мне – нет. Ник был морпехом. Полковник в тридцать два года. Кавалер Военно-морского креста. Ты не знаешь, что это такое, но это немало. Он был хорошим человеком, заботливым мужем, прекрасным отцом.

– Постойте, постойте, постойте, – запротестовал Овертон: оказалось, он не терпел несправедливости в отношении себя, что поразило Джейн. – Не возлагайте вину на меня. Вы не имеете права винить в этом меня. Не я решаю, кого включать в список.

– Какой список?

– «Список Гамлета». Как в пьесе. Если бы кто-нибудь убил Гамлета в первом акте, то в конце гораздо больше людей осталось бы в живых.

– Серьезно? Это ты так прочел «Гамлета»? Ты теперь видный шекспировед?

Овертон в ярости задергал стяжки, пристегивавшие его к ванне.

– Я не читал эту чертову книгу. Шеннек называет это «списком Гамлета». Я не имею к нему никакого отношения. Я же сказал: не я решаю, кого включать в список.

– А кто решает?

– Никто. Компьютер. Компьютерная модель.

Джейн чувствовала, как стучит у нее в висках.

– Кто создал эту модель? Человек создает модель, чтобы получить желаемое. В модель нужно заложить имена кандидатов, чтобы был выбор. Какой сукин сын вводит эти имена?

– Не знаю.

– Ты – один из инвесторов.

– Но я не работаю в этой проклятой лаборатории, черт бы ее подрал.

Она затаила дыхание. Указательный палец соскользнул на спусковой крючок, но она снова перенесла его на спусковую скобу.

– В твоем «списке Гамлета» была Эйлин Рут из Чикаго. Она работала в некоммерческой организации, помогала людям с серьезными физическими ограничениями. Чем, по-твоему, она могла угрожать цивилизации?

– Не знаю. Откуда мне знать? Я не включаю людей в список.

– Один из них был поэтом. Он бросился под поезд метро. Другая была юным гением, двадцатилетней аспиранткой, работала над докторской по космологии. Космологии! Чем они все могли угрожать цивилизации?

– Вы меня не слушаете.

– Я слушаю, Билли. Я вся превратилась в слух. Чем они могли угрожать?

– Не знаю. Компьютерная модель знает.

Она поднялась со стула, отнесла его назад в спальню, вернулась, склонилась над Овертоном.

– Этот «список Гамлета» – сколько в нем человек?

– Если я скажу, вам не понравится.

– А ты попробуй. Сколько еще человек должно быть убито?

– Вы себя не контролируете. Вы переутомились.

– Попробуй!

– Хорошо-хорошо. Ладно-ладно. Вообще-то, Шеннек говорит, что это не убийство. Это отбраковка. Стадо остается здоровым только тогда, когда слабейших особей отбраковывают.

– Я не хочу тебя убивать, – сказала Джейн, имея в виду, что не хочет его убивать прямо сейчас. – Сколько человек в списке?

Он закрыл глаза, чтобы не видеть направленного на него ствола.

– Согласно компьютерной модели, в стране размером с нашу отбраковка двухсот десяти тысяч человек в каждом поколении обеспечит стабильность.

Ей пришлось проглотить кислотную отрыжку, прежде чем она смогла произнести:

– Как ты определяешь срок жизни поколения?

– Я ничего не определяю. Компьютерная модель определяет его в двадцать пять лет.

– Значит, восемь тысяч четыреста человек ежегодно.

– Что-то в этом роде.

Она пнула его в бедро. Потом в ребра. Она могла бы избивать его до полного изнеможения, но заставила себя отвернуться, ушла в спальню и ударила ногой стул с прямой спинкой. Тот отлетел к туалетному столику.

18

Джейн достала ножницы из сумочки и вернулась в ванную с ними и пистолетом. Овертон, как мог, повернулся на бок, чтобы защитить свои жалкие принадлежности.

– Что теперь? Что вы хотите сделать?

Джейн убедила его в том, что способна совершать самые жестокие и отвратительные вещи. Может быть, она убедила в этом и себя.

– Мне нужно знать еще кое-что.

– Что?

– Только без этих ваших глупостей. Времени мало, мне нужны четкие ответы.

– Тогда спрашивайте.

– Насколько трудно добраться до Шеннека?

– Что означает «добраться»?

– Поставить его в такое же положение, как тебя, чтобы он заговорил.

– Практически невозможно.

– Нет ничего невозможного. Посмотри, что случилось с тобой.

– Я стою на несколько ступенек ниже в пищевой цепочке. Со мной было легко. С ним так не получится. Если я останусь в живых, то и со мной больше так не получится.

Она пощелкала ножницами. Тревога Овертона усилилась.

– «Шеннек текнолоджи» находится в Менло-Парке?

– Его лаборатории имеют несколько электронных колец безопасности. Считыватели отпечатков пальцев. Считыватели сетчатки. Вооруженная охрана. Повсюду камеры.

– А его дом в Пало-Альто?

– Вы его видели?

– Может, и видела. Но ты мне расскажешь.

Он ответил на все вопросы о доме. Если он не лгал, дом был настоящей электронной крепостью.

– Я читала, что у него есть убежище в долине Напа.

– Да. Он называет его ранчо Эп-я-в. Эп-я-в – это эпицентр ядерного взрыва.

– Вот ведь надутый индюк.

– Он любит пошутить, только и всего, – сказал Овертон, почти не озабоченный оскорблением в адрес Шеннека. – Проводит там две недели в месяц. Сейчас он там. Он может работать там точно так же, как в лаборатории. Оттуда есть доступ к компьютерам лаборатории.

– В этом месте он более уязвим?

Овертон рассмеялся – горьким, мрачным смехом.

– Если вам удастся прорваться через кольца койотов и рейшоу[27], то он уязвим. Но вам через них не прорваться. Если бы вы сначала отправились туда, то были бы уже мертвы, а я не лежал бы здесь.

– Расскажи о койотах и этих… кто там еще?

– Рейшоу.

Он с мрачным удовольствием принялся рассказывать о трудностях, ждущих любого, кто попытается проникнуть на ранчо Эп-я-в, словно смирился с неизбежностью собственной смерти и теперь мог утешаться только мыслью о том, что вскоре и эта женщина встретит свою.

Разобравшись с обстановкой на ранчо и решив, что Овертон ничего от нее не утаил, Джейн сказала:

– Я разрежу кабель у тебя на икрах. Попытаешься меня лягнуть – отстрелю яйца. Понял?

Напустив на себя безразличный вид, он сказал:

– Вы все равно сделаете то, что сделаете.

– Это верно. – Она разрезала ножницами пластиковые стяжки. – Действуют прежние правила, – пояснила она, перерезая стяжку, зацепленную за ножку ванны. Путы на запястьях она не тронула. Затем, пятясь, вышла из ванной и остановилась сразу за дверью, глядя, как Овертон пытается встать на руки и колени, потом выпрямиться.

Его мышцы были к тому же истерзаны попытками освободиться. Лишь через минуту он смог доползти до шикарной янтарно-кварцевой раковины, ухватиться за нее и подняться на ноги. Джейн видела, что судороги, сжавшие мышцы на его икрах и бедрах, – самые что ни на есть настоящие, не поддельные. Он не преувеличивал боль, издавая крики, а вместо этого сжимал челюсти и подавлял стоны, тяжело дыша, как загнанная лошадь, словно выдыхал боль; все еще видя себя в образе мачо, он пытался скрыть от Джейн, насколько ослабило его это испытание.

Он обошел ванную по стенке, вместо того чтобы избрать прямой путь – опирался о раковину, о ручку душевой кабины, о полотенцесушитель, а потом ухватился за ручку двери.

Джейн отступила в комнату. Она не держала пистолет в двух руках, потому что не видела в нем угрозы и хотела, чтобы он знал об этом. Его разум представлял собой поле, покрытое пеплом, надежда почти совсем оставила его. Но под пеплом еще тлели горячие угли, и любой признак того, что она все еще уважает его как противника, мог бы раздуть из этих углей пламя.

– Я должен посидеть с минуту, – сообщил он, отойдя от двери, и поплелся к кровати.

– Если хочешь посидеть рядом с тумбочкой, где лежит «смит-вессон», то его там больше нет. – Она показала на стул с прямой спинкой, тот, который отшвырнула ногой на туалетный столик, только теперь он стоял посреди комнаты. – Можешь посидеть на нем, пока не станет лучше.

– Да пошла ты, сука.

– Фу, как некрасиво.

– Пошла вон.

– Ну что за подростковый гонор. Послушал бы ты себя.

– Я себя прекрасно слышу.

– Ничего ты не слышишь. И наверное, никогда не слышал.

– Ты просто давалка с пистолетом.

– А ты кто?

– Мне не нужно нигде сидеть.

– Так покажи, где у тебя сейф, крутой парень.

– В гардеробной.

– Скорее всего, за зеркалом, – сказала она.

– Тебе все известно, да?

– Не все.

Просторная гардеробная имела футов пятнадцать в ширину и двадцать – в глубину. Одежда висела на вешалках, за дверями, все остальное лежало в ящиках разных размеров. В центре стояла обитая тканью скамейка для надевания носков и туфель. Между двумя шкафами располагалось зеркало, вделанное в заднюю стену.

Джейн дала ему подойти к зеркалу, а затем вошла в гардеробную. Наблюдая за ее отражением, он увидел, что она взяла пистолет обеими руками.

– Собираешься стрелять мне в спину?

– Не исключено.

– Настоящая женщина.

– Хочешь меня взбесить?

– Если я покойник, то и ты тоже.

– Хочешь сказать, что у тебя есть друзья, которые не успокоятся, пока не найдут меня и не отрежут мне голову?

– Поживем – увидим.

– Ни один из твоих друзей, Билли, тебе не друг.

– Зеркало, зеркало на стене.

Зеркало скользнуло вбок и исчезло за соседним шкафом, явно реагируя на команду из четырех слов и, возможно, на определенный тембр голоса.

Теперь Овертон стоял перед сверкающей панелью из нержавеющей стали. Подавшись вперед, он приложил правый глаз к круглой стеклянной линзе, вставленной в металл. Рисунок сетчатки глаза у каждого человека, как и его отпечатки пальцев, неповторим.

Джейн услышала звук отпирающихся замков, и металлическая панель с пневматическим звуком отъехала к потолку.

– Вот твои деньги. Ты столько в жизни не видела.

Туловище Овертона не позволяло ей увидеть содержимое сейфа.

– Пятьсот тысяч баков.

Он потянулся в сейф – может быть, собирался взять пачку денег.

– Не смей, – сказала она.

Овертон начал поворачиваться налево, прижимая к телу связанные руки. Он думал, что делает это быстро, – предполагал, что она думает о полумиллионе долларов.

Джейн сказала «не смей», но он не послушался, и при этом двигался настолько медленнее, чем рассчитывал, что когда первая пуля вошла в его тело слева, пониже руки, он рефлекторно выстрелил в дверь шкафа, повернувшись лишь на девяносто градусов, а не на сто восемьдесят, как ему казалось. Во время учебных стрельб в Академии, после нескольких недель упорной накачки мышц, Джейн могла правой рукой нажимать на спусковой крючок учебного пистолета девяносто шесть раз в минуту – больше нормы, которую требовал инструктор. В схватке не на жизнь, а на смерть слабая рука может быстро стать рукой мертвеца. Контрольный выстрел, прозвучавший менее чем через секунду после первого, изменил форму головы Овертона, мгновенно пресек его бесконечные козни и уложил на пол.

19

Овертон стрелял из «Зиг Зауэра P226 X-6» с магазином на девятнадцать патронов, изготовленного по специальному заказу. Выстрел, раздавшийся в тесном помещении гардеробной, был оглушающим. Даже пистолет Джейн, снабженный глушителем, звучал здесь куда громче, чем в более просторных помещениях или под открытым небом. Но она не сомневалась: ни один из трех выстрелов не был слышен за стенами крепкого дома.

С учетом числа нажитых им врагов, а также отличительных черт его друзей, адвокат, скорее всего, припрятал оружие по всему дому – в укромных, но легкодоступных местах. Сейф представлял собой миниатюрный арсенал: дробовик двенадцатого калибра с пистолетной рукоятью, два револьвера, еще один пистолет, в дополнение к тому, из которого Овертон надеялся убить Джейн.

Автоматическим кольтом калибра .45 Овертон предпочел не пользоваться. Это оружие, с выгравированным на рукоятке названием одного из лучших магазинов в стране, сразу же привлекло внимание Джейн. Пистолет явно подвергся полной переделке, получив в числе прочего ночной прицел. К револьверу прилагался глушитель.

Если бы револьвер использовался в деле, Овертон избавился бы от него. Пожалуй, он мог послужить заменой для «хеклер-коха», из которого было совершено уже два убийства. Убийства в целях самообороны, оба неумышленные, – но даже если все обернется удачнее, чем рассчитывала Джейн, она вовсе не хотела проводить десять процентов оставшегося времени своей жизни в суде, выкладывая доводы в свою защиту.

Среди дорогих сумок и чемоданов Овертона нашлась кожаная сумка на молнии, в которую Джейн положила кольт, глушитель и две коробки патронов. И смартфон адвоката.

Насчет полумиллиона Овертон соврал. В сейфе оказалось сто двадцать тысяч долларов. Двенадцать пакетов в банковской упаковке, в каждом – десять тысяч. Деньги она тоже положила в сумку.

Еще раньше она подметила, что камеры наблюдения имелись только на первом этаже и в коридорах второго. Каждая крепилась к потолку за пластмассовым колпаком и была оснащена функцией ночного видения.

Джейн подумала, что записывающее устройство, вероятно, находится в сейфе. Но его там не оказалось, как и в гардеробной. После пятнадцатиминутных поисков в местах, казавшихся подходящими, она открыла запертую дверь в гараже, используя один из ключей со связки Овертона. За дверью оказалась кладовка, где стоял шкаф с записывающим устройством. Джейн извлекла из него диск, рассчитанный на тридцать дней записи; по истечении этого срока начиналась новая запись, поверх старой. Диск она тоже положила в сумку, где лежали деньги и пистолет.

Перед тем как войти в дом в первый раз, она надела черные перчатки с серебряными швами. Перчатки она не снимала, значит и отпечатков нигде не оставила.

Она не пила ни из одного стакана, не пролила ни капельки крови, не оставила ничего, что позволило бы легко вычислить ее по ДНК. Конечно, она потеряла в доме несколько волосинок, но криминалистам еще нужно их найти, а это совсем не так просто, как в кино.

Она хотела вернуться в дом, чтобы выключить свет, чтобы лампы не горели весь уик-энд и не привлекли ничьего внимания, но не смогла – и сама удивилась этому. Мертвецы не способны встать и ходить. Она не верила в призраков. Но все равно не смогла. Пусть свет горит.

Она вышла через заднюю дверь, заперла ее ключами Овертона, потом бросила их в сумку и застегнула молнию.

Человека, идущего ночью по улице в одном из жилых кварталов Беверли-Хиллз, полицейские почти наверняка сочли бы преступником, особенно того, кто нес сумку размером больше кошелька. Ей предстояло пройти до конца квартала и завернуть за угол, чтобы добраться до «форда». Если бы она привлекла внимание полиции, на этом все закончилось бы – она не стала бы стрелять в копа.

Джейн вышла с подъездной дорожки на тротуар под немигающим, обвиняющим взглядом луны, без всяких происшествий дошла до машины и поехала назад, в долину Сан-Фернандо, где собиралась провести еще одну ночь в том же мотеле, чтобы уехать утром.

Завтрашний день она начнет с разговора с доктором Эмили Джо Россмен, лос-анджелесским судмедэкспертом, обследовавшим мозг Бенедетты Ашкрофт – женщины, покончившей с собой в одном из отелей в Сенчури-Сити. В отчете о результатах вскрытия, полученном от Роберта Брэнуика, он же Джимми Рэдберн, содержались ссылки на фотографии, но самих фотографий не обнаружилось.

Джейн не знала, что будет делать после визита к доктору Россмен. Ей предстояло заняться Бертольдом Шеннеком – чем скорее, тем лучше. Но заявиться в его семидесятиакровое имение в долине Напа могла бы разве что команда «морских котиков», а не женщина, действующая в одиночку.

Ей пришла в голову одна идея, безумная и бесшабашная, основанная на смутной догадке. Так или иначе, расследование подошло к критической точке. Назад пути не было, она стояла у самого края. Если тело Овертона обнаружат в понедельник, его коллеги по «Далеким горизонтам», вероятно, предположат, что смерть адвоката связана с каким-то темным делом, не имеющим к ним отношения, но при этом, скорее всего, усилят меры безопасности. Когда перед тобой пропасть, а назад пути нет, безумные и бесшабашные идеи могут показаться привлекательными – в отсутствие других идей.

20

Теперь – долина Сан-Фернандо. Одноглазая луна в черном капюшоне небес. Вечерний пятничный трафик. Водители лезут в любой просвет. Атаку на Филадельфию, после которой не прошло и пяти дней, убрали в черную дыру памяти – каждый спешил получить в выходные свою порцию развлечений, ведь скоро, возможно, о развлечениях пришлось бы забыть.

Джейн остановилась у «Пицца энд мор», чтобы взять еду навынос. Два сэндвича «Субмарина» и салат из перца.

У двери своего номера она поставила на пол сумку с разоблачительными материалами, бесценными сокровищами, и пакет с купленной едой, вытащила ключ из кармана спортивной куртки и вдруг подумала: «Он там – ждет меня».

В этой картине, внезапно нарисованной воображением, «он» был громилой из парка «Палисейдс», тем самым, который стрелял из дробовика на кухне дома Брэнуиков предыдущим вечером.

Он никак не мог проследить ее путь до мотеля. Тревога порождалась не интуицией и даже не первобытными инстинктами. События прошлого вечера натянули ее нервы, как тетиву.

Джейн подумала, не вытащить ли пистолет, но не смогла, просто не смогла. Если она начнет проделывать танцы с оружием из-за явно надуманной угрозы, воображение станет все время подкидывать призраков. Необходимая ей острота восприятия опасности будет притупляться, пока она не примет реальную опасность за очередной фантом.

Она отперла дверь. Протянула руку через порог. Щелкнула выключателем.

Никто ее не подстерегал.

Она взяла сумку и пакет с едой, шагнула внутрь, закрыла дверь бедром, поставила сумку и заперла дверь на задвижку. Положив пакет с едой на маленький столик, она прошла к ванной, толкнула дверь, включила свет. Никого.

Вернувшись в комнату со стаканом, она поставила его на стол и открыла дверь стенного шкафа. Чемоданы и мешок для мусора с отчетами об аутопсии.

«Уж тогда и под кровать загляни», – кисло подумала она, снимая перчатки, но сделать этого себе не позволила.

Она вышла к автомату в коридоре, взяла две бутылки колы и набрала льда в ведерко. Затем вернулась в комнату, но больше не стала проверять стенной шкаф и ванную.

Кола и водка на льду. Она отпила. Добавила еще колы. Потом отправилась в ванную, вымыла руки, вытерла их, посмотрела в зеркало. Ей показалось, что она коренным образом изменилась, хотя не могла сказать, в чем заключалось отличие.

Она села за стол и подержала в руке обломок медальона – серебряный овал с камеей из мыльного камня. Затем положила его на стол рядом со стаканом.

Она разорвала пакет с едой, чтобы использовать его как салфетку, вытащила мясо, сыр и другую начинку из «Субмарины» и затолкала их во второй сэндвич, а булку выкинула. В контейнере с салатом лежала пластмассовая вилка.

Музыку включать она не стала – решила, что музыка может заглушить другие звуки, которые ей нужно слышать.

Позднее, лежа в кровати с «хеклер-кохом», засунутым под соседнюю подушку, Джейн подумала о том, что почти за семь лет службы в качестве специального агента ФБР она убила двух преступников, а за два последних дня – еще двух. Кем же она станет через год, а может, даже завтра?

Она подумала о Лу Лин, об этих темных глазах, напоминавших океанские глубины, в которых не обитал почти никто.

Потом ей приснилось, будто она раздета и лежит на столе из нержавеющей стали – живая, но неспособная пошевелиться. Два человека, которых она убила недавно, подошли к ней такими, какими были при жизни, и с великой торжественностью покатили стол к пышущей пламенем пасти крематория. Хотя и парализованная, она могла говорить и голосом Лу Лин произнесла: «Я хочу только одного – сделать вас счастливыми». Двое живых мертвецов посмотрели на нее, открыли рты, собираясь что-то сказать, но вместо слов из их ртов стали вылетать, словно пчелы, белые мыши.

21

Пятница, десять вечера. Бертольд Шеннек выкатывает кухонную тележку на террасу своего дома в долине Напа.

Прохладный воздух так прозрачен, что небо набито звездами – в городе столько никогда не увидишь. Луна стоит высоко. В ее отраженном свете можно видеть долину, погруженную в темноту, и контуры горных хребтов на западе.

На двух полках кухонной тележки стоят лоханки с сырыми курами, которых один из рейшоу днем купил в супермаркете. Шеннек несет одну из лоханок во двор и кладет птиц на траву, на равном расстоянии друг от друга. Бледная куриная кожа сияет в лунном свете.

Сейчас койотов нет. Для них настало время охоты. Они бродят по лугам и лесам, поодиночке и небольшими стаями, гоняются за мышами, зайцами и другой дичью.

Шеннек достает общипанных птиц из второй лоханки и раскладывает их так же, как первых.

Есть некоторые признаки того, что койоты, которыми он управляет, после установки мозговых имплантатов стали хуже охотиться. Надо изучить проблему, собрать больше данных, но пока он считает желательным улучшить их питание таким вот образом.

За прошедшую неделю произошло два инцидента, и Шеннек не хочет их повторения. Койот – Canis latrans – свирепый хищник, но он не принадлежит к тем видам, представители которых поедают друг друга. И тем не менее в этом самом дворе, вечером, когда Инга и Бертольд спали, дважды случалось так, что один койот нападал на другого, убивал и частично съедал. Если бы не камера наблюдения, раскрывшая тревожную правду, он решил бы, что здесь побывала пума.

Шеннек предполагает, что частичная утрата охотничьих навыков привела к недоеданию, которое вынудило одного из них напасть на собрата. Но Шеннек принимает во внимание и другие любопытные стороны этих инцидентов, которые могут стать основой еще для одной теории.

Он может отслеживать при помощи электронных устройств передвижение каждой особи с самособирающимся наноимплантатом и знает, что остальные двенадцать хищников по-прежнему подвижны и полны энергии. Два койота, которые пали жертвой своих сородичей, были убиты на этой самой лужайке.

Почему здесь, а не на свободе?

Доктор почти убежден, что оба убийства имеют ритуальный характер: это что-то вроде заявления. Конечно, такое невозможно, ведь звери с настолько примитивным интеллектом не способны создавать ритуалы, не имеют желания о чем-либо заявлять. И все же…

Шеннек катит тележку на кухню и выключает освещение во дворе. Он оставляет лоханки, чтобы один из рейшоу вымыл их утром, а сам идет наверх спать. Сон у него хороший, глубокий, но без сновидений.

Он убежден, что люди видят сновидения главным образом по двум причинам. Во-первых, в реальной жизни они постоянно сталкиваются с разочарованиями и переживаниями, и поэтому, пока сознание не действует, злость и тревога обретают форму ночных кошмаров. Во-вторых, если их посещают приятные сновидения, значит им хочется совершенствоваться в том, чего нельзя сполна испытать в реальной жизни.

К Шеннеку сновидения приходят редко: он сам управляет своим миром и не ведает ни разочарований, ни мучений. Что же касается совершенствования, то он собирается воплотить в жизнь утопию – человечество давно к ней стремилось, но так и не смогло реализовать, – а потом жить в совершенном мире, созданном его руками.

Часть пятая

Механизм управления

1

Доктор Эмили Джо Россмен, бывший судебный патологоанатом, теперь работала техником-ветеринаром в клинике для животных, принадлежавшей ее сестре.

В субботу, когда сотрудники начали приходить на работу к семи часам, Джейн уже была на месте. Она узнала доктора Россмен по фотографии в «Фейсбуке»: веснушчатое лицо, коротко подстриженные каштановые волосы, челка чуть ли не до глаз. Женщина совсем не выглядела на свои тридцать восемь и напоминала мальчишку-сорванца. Карие глаза смотрели настолько живо, а улыбка была настолько яркой, что трудно было представить, как у нее могло возникнуть желание работать в морге.

Джейн показала ей свое удостоверение, и Эмили отреагировала так, словно еще не закончились времена Нормана Роквелла[28], когда люди питали вполне заслуженное доверие к государству.

– Моей сестры сегодня не будет, мы можем поговорить в ее кабинете.

В кабинете на стенах Джейн увидела не портреты животных, как можно было ожидать, а репродукции модных – не сказать что изысканных – произведений Кандинского: тщательно выписанные амебообразные формы. Джейн подозревала, что она не нашла бы общего языка с сестрой.

Эмили не стала садиться за стол, а вместо этого взяла один из двух стульев для посетителей и поставила его под углом к тому, на который села Джейн.

– Думаю, я знаю, о чем пойдет речь. Да, почти наверняка знаю.

– И о чем?

– О Бенедетте Ашкрофт.

– Покончила с собой в номере отеля, в прошлом июле.

Стукнув два раза кулаком о подлокотник, Эмили сказала:

– Да. Наконец кто-то всерьез занялся этим. Это совсем не то, чем кажется.

– Но разве ваш отчет об аутопсии не подтвердил факта самоубийства?

– Сильная передозировка трициклического антидепрессанта – дезипрамина. С водкой. Убийственная комбинация. Она проглотила больше сорока капсул по сто миллиграммов. Для этого требуется немалая решимость. Еще тридцать шесть капсул остались на прикроватной тумбочке.

– Это больше, чем выдают по одному рецепту. Она их накопила?

– Нет. Ни в коем случае. – Эмили сдвинула со лба густую челку, но волосы тут же вернулись на место. – Никаких рецептов. Таблетки были не в аптечном пузырьке, а в пакетике с застежкой, который лежал на тумбочке.

– Купила на улице, – предположила Джейн.

Эмили упрямо покачала головой:

– Бенедетта не умела делать таких покупок на улице. Она была мормонкой. Не выпивала. Не употребляла наркотиков. Двадцать семь лет. Любящий муж. Двое ребят. Она была воспитателем, работала с детьми, которые страдают серьезными заболеваниями. И любила свою работу.

Джейн подумала об Эйлин из Чикаго, которая посвятила свою жизнь людям с ограниченными возможностями. В новом мире Шеннека, определяемом компьютерными моделями, явно не будет места для параплегиков, квадроплегиков[29], слепых, глухих, слабосильных.

– Доктор Россмен, справедливо ли говорить, что в отсутствие сильных повреждений черепа, если есть другая очевидная причина смерти, коронерская контора не исследует мозг?

Эмили подалась вперед и заговорила быстрее, словно защищала свой метод проведения аутопсии:

– У меня был случай, когда молодой человек свалился с приставной лестницы, с высоты в двадцать два фута. Погиб на месте. Ни трещин на черепе, ни контузии, ни ран на голове. Но обследование мозга выявило диффузную аксональную травму. Небольшое околососудистое кровотечение в стволе мозга. Смерть была вызвана резким ускорением и торможением, а не трещиной в результате удара.

– Понятно. Но в данном случае не было анатомических повреждений, позволяющих говорить о случайной травме вследствие удара тупым предметом. Вам пришлось исследовать мозг. Но в случае Бенедетты Ашкрофт причина смерти была очевидна. Записи с камер наблюдения в коридорах отеля показали, что никто не входил в ее номер, пока на следующий день горничная не нашла тело.

Эмили плотно сжала губы, так что вид ее сделался мрачным, потом сказала:

– Родственники не могли поверить, что она покончила с собой. Не могли, и все. Они подумали, что самоубийство могло быть вызвано опухолью мозга.

– Разве коронерская контора по настоянию родственников проводит более обширную аутопсию?

– Когда-то так делали. Теперь – нет. – Эмили помедлила, держа руки над коленями, и посмотрела на них, нахмурившись, словно они принадлежали не ей. – Официально я уволилась, потому что устала работать судебным патологоанатомом. Но на самом деле, если бы я не ушла, меня бы уволили.

– На каком основании?

– Я прихожусь теткой Бенедетте Ашкрофт и должна была бы отказаться от проведения вскрытия. Но я настойчиво добивалась, чтобы это дело поручили мне, и не стала говорить о нашем родстве.

– Правонарушение. Или по меньшей мере законное основание для увольнения.

Эмили смотрела на Джейн в упор немигающим взглядом, напоминавшим луч лазера.

– Родственники были потрясены. Им надо было узнать, в чем дело. Такая милая женщина, всегда счастливая, преданная мать. И вот она снимает номер в отеле, чтобы покончить с собой… Опухоль мозга объяснила бы все.

– Семья могла бы заплатить за аутопсию, проведенную частным порядком, по завершении коронерского обследования.

Эмили кивнула, но отворачиваться не стала.

– На это ушло бы время – несколько дней, неделя. Или больше. Муж, сестра, мать и отец были так потрясены, так страдали. Я сделала то, что сделала, и сделала бы это еще раз… но, боже мой, лучше бы я этого не делала.

Вот оно. Если и оставались какие-то сомнения относительно того, что в мир вошло нечто новое и жуткое, то зрелище, представшее перед доктором Россмен после вскрытия черепа ее племянницы, должно было уничтожить всякие остатки скептицизма.

– Я не до конца поняла эту часть вашего отчета, – сказала Джейн. – Впрочем, многие фразы и даже предложения подверглись редактированию.

Патологоанатом глубоко вздохнула:

– Когда я посмотрела на передний мозг, на два полушария большого мозга, на мгновение показалось, что передо мной глиоматоз, крайне злокачественная опухоль. Она не вырастает в одном месте, а оплетает все четыре доли мозга, как паутина.

– Но оказалось, что это не глиоматоз.

Джейн не сводила глаз с Эмили, давая понять, что та сообщит уже известные ей сведения.

– Бог мой, вы уже знаете. Вы знаете… о том, что я нашла.

– Может быть. Скажите мне.

– Неорганическое включение. Никакого беспорядка, как в случае рака. Я видела геометрическую раскладку, затейливую схему… систему, аппарат. Не знаю, как это назвать. Оно опутывало все четыре доли, исчезало среди серого вещества, в бороздах, в расщелинах, между складками, между извилинами. Легкая, почти невесомая структура, при значительной концентрации мозолистого тела. Я смотрела на это и чувствовала… Я знала, что никогда не видела ничего более зловещего. Что это такое? Что за образование?

– Это можно назвать механизмом управления, – сказала Джейн.

Эмили отвела взгляд от Джейн и посмотрела на свои руки, сжавшиеся в кулаки. Ее пробрала дрожь.

– Кто? Зачем? Бога ради, как?

Вместо ответа Джейн сказала:

– Во время аутопсии все время работает камера.

– Да. Но я не смогла изучить эту чертову штуку во всех подробностях, как мне бы хотелось. Вскоре после того вскрытия черепа… Может, реакция на контакт с воздухом, не знаю… В общем, эта штука, механизм управления, как вы говорите, начала распадаться.

– Как?

Эмили оторвала взгляд от своих рук, побледнев так, что веснушки на лице теперь казались еще ярче.

– Она словно испарилась, растворилась. Хотя нет. Скорее это напоминало… то, как некоторые соли впитывают влагу из воздуха и просто улетучиваются.

Джейн ожидала совсем другого – и вновь осознала, что она имеет дело с невероятно коварными и мощными силами – вполне возможно, сверхъестественными.

– А осадок остался?

– Да. Тонкий слой почти прозрачного вещества. Я отправила образец в лабораторию. О том, был ли сделан анализ, мне не сообщили.

– Вы составили свой отчет в тот же день.

– Да.

– При аутопсии присутствовал кто-нибудь еще?

– Мой помощник. Чарли Уимс. Он пришел в ужас. Чарли очень любит научную фантастику и решил, что это инопланетное вторжение. Черт побери, я тоже так подумала.

– Он согласился с вашим отчетом?

– Поначалу – да. Но я ему сказала, что Бенедетта – моя племянница. И очень скоро… через пару часов… он отказался.

– А потом вас вынудили уйти. Когда?

– На следующий день. Предложили уйти с выходным пособием или быть уволенной. Выбор небогатый.

– А где теперь Чарли Уимс?

– Его повысили. Он занял мое место. Причем с удовольствием. – Она с трудом разжала руки, словно крепко стиснутые пальцы онемели. – Значит, этим занимается ФБР? Правда?

– Да, только негласно. Расследуем без лишнего шума. Прошу сохранить наш разговор в тайне. Надеюсь, вы понимаете почему.

– Люди начнут паниковать, все будут думать, что ими управляют, и не важно, так это или нет.

– Именно. Вы сказали что-нибудь мужу Бенедетты? Ее отцу? Матери?

Эмили отрицательно покачала головой:

– Нет. Это выглядело слишком ненормальным, слишком… ужасным. Сначала я говорила, что проводятся анализы. Потом сказала, что обнаружили опухоль мозга.

– Они не спрашивали, почему вы ушли с работы?

– Я объяснила, что слишком много времени проводила с покойниками. Такая уж работа: никто не понимает, почему ты за нее взялась, но всем ясно, почему ты ее бросила.

– А что с вами? Вы жили с этим восемь месяцев…

– Раньше у меня не было поводов нервничать. Теперь я нервничаю постоянно. Но сны об этом снятся все реже. – Она посмотрела на репродукции работ Кандинского: яркие, полные энергии, ничего не значащие формы. – Столько всего случается, мир так быстро движется вперед, ты смиряешься с тем, что раньше разбило бы сердце или свело с ума. Словно жизнь была каруселью, а теперь превратилась в «русские горки». – Она снова посмотрела на Джейн. – Я живу с этим знанием. Что еще я могу сделать? Но в глубине души я ужасаюсь.

– Я тоже. Мы все ужасаемся, – сказала Джейн, давая понять, что десятки агентов стремятся докопаться до истины. Она не могла дать этой женщине другого утешения, кроме лжи.

2

Несмотря на смену часового пояса, в момент приземления Натана Силвермана в Остинском аэропорту было еще утро. Он взял напрокат машину и выехал из города по автомагистрали номер 290. Поднявшись на плато Эдвардс, он стал видеть больше неба, чем земли, и хотя техасские долины по обе стороны от дороги терялись за горизонтом, с такой высоты они казались не слишком обширными.

За время службы в Бюро ему не раз приходилось работать по выходным. Но никогда прежде он не посвящал субботний день расследованию, в связи с которым еще не открыли дело.

И еще – он впервые заплатил за билет и машину из своего кармана, почти не надеясь на возмещение. Он даже не дал себе труда узнать, не отправляется ли в Техас один из принадлежавших Бюро самолетов «Гольфстрим V». «Гольфстримы» использовались для борьбы с террористами и во время операций, связанных с оружием массового поражения. Эти самолеты могли понадобиться для расследования событий в Филадельфии. И тем не менее три последних генеральных прокурора – в чьем подчинении находилось Бюро – нередко использовали «гольфстримы» для своих личных нужд, независимо от того, было это этично или нет.

Положившись на навигатор с его мягким голосом, Силверман сворачивал то в одну, то в другую сторону и наконец добрался до нужной ему подъездной дороги. На низких каменных столбах покоилась металлическая конструкция – нечто вроде арки – с надписью «ХОК». После этого навигатор замолчал.

Дорога шла между двух оград, над которыми время от времени нависали кроны дубов. Асфальтовое покрытие было положено на голую землю, на нем виднелись заплаты, – стихия делала выбоины и проводила новые границы дороги, разрушая ее по краям. За оградами простирались зеленые луга. Слева паслись коричнево-белые коровы, справа – овцы.

Двухэтажное, обитое белой вагонкой здание стояло в тени древних дубов, поодаль от других построек – севернее огромного сарая, южнее конюшен, над которыми нависали ветви деревьев. На усыпанной гравием парковке стоял пикап «Форд-500» и фургончик. Силверман поставил свою машину рядом с ними, поднялся на крыльцо и нажал на кнопку звонка.

День стоял теплый, но не жаркий, спокойный – однако это спокойствие казалось хрупким.

Он познакомился с Клер и Анселом Хок, родителями Ника, почти семью годами ранее, когда Ник и Джейн праздновали свадьбу в Виргинии, и сомневался, что они помнят его.

Дверь открыла Клер – женщина лет пятидесяти, высокая, стройная и миловидная, с коротко стриженными седеющими волосами, в ботинках, джинсах и белой блузе.

– Мистер Силверман! Вы проделали неблизкий путь, из самого Куантико.

– Миссис Хок, я удивлен, что вы меня узнали.

– Мы думали, что вы позвоните или здесь появится кто-нибудь. Но чтобы вы собственной персоной… Я удивлена больше вас.

– Это ужасно – то, что случилось с Ником. Примите мои…

Она подняла руку, останавливая его:

– Я не люблю говорить об этом. Может быть, не буду говорить никогда. А вы, конечно, проделали такой путь не для того, чтобы выразить соболезнования. Входите.

Она провела его на кухню по комнатам тихого дома, расположившегося в тени деревьев. Большую часть обеденного стола здесь занимали гроссбухи и чеки.

– На мне бухгалтерская работа – я ее просто ненавижу. Если сегодня не закончу, буду плакать. Вам нужно поговорить с Анселом, но он в конюшне с ветеринаром. Захромала любимая лошадь.

– Вообще-то, миссис Хок, я бы хотел поговорить с вами обоими.

Она улыбнулась:

– В голове вертятся все эти громадные цифры. Сейчас из меня плохой собеседник. Не могли бы вы подождать Ансела на заднем крылечке? Он скоро придет. Хотите лимонада, воды, чаю?

Несмотря на любезное обращение, в ее манерах чувствовалась настороженность.

– Я бы выпил чаю, если это не слишком вас затруднит, – сказал Силверман.

Она достала бутылку из холодильника, проводила гостя на крыльцо и оставила в кресле-качалке вместе с чаем и подозрениями. Десять минут спустя из кухни на крыльцо вышел Ансел Хок. Силверман встал, недоуменно спрашивая себя, почему он удивляется при виде владельца ранчо в ковбойской шляпе.

Они пожали друг другу руки. Силверман спросил:

– Как лошадь?

Когда оба сели, Ансел ответил:

– Воспаление венечного сустава передней левой ноги. Успели вовремя, ничего необратимого. Доннер – хороший старый конь. Мы с ним много чего пережили вместе.

Ансел был крупным мужчиной с сильными натруженными руками и лицом, которое изваяли солнце и ветер.

– Хорошее здесь место, – сказал Силверман.

– Это правда, – согласился Ансел, – и все наше. Но вы ведь приехали не для разговоров о собственности.

– Да, но это неофициальный визит. Хотя дело может дойти и до официального. Я волнуюсь из-за Джейн. Не знаю, что она задумала.

Ансел сидел в профиль к Силверману, разглядывая двор и поля за ним. Не поворачивая головы, он сказал:

– Что бы она ни задумала, она все делает правильно. И сделает. Я же знаю, какая она.

Помолчав немного, Силверман спросил:

– А мальчика она у вас оставила?

– Нет, сэр, не оставила. Вам придется поверить мне на слово, но это правда.

– Мне сказали, что она боится за него.

– Если боится, значит не зря.

– Что может угрожать мальчику? Кто?

– Нам всем угрожает опасность в этом мире, мистер Силверман. Место, в общем-то, неспокойное.

– Я не смогу заступиться за нее, если она нарушает закон, мистер Хок.

– Она бы не стала просить вас об этом.

Силверман поставил недопитую бутылку с чаем на пол, рядом с креслом.

– Я ее друг, а не враг.

– Очень может быть. Ничего не знаю об этом.

– Я не смогу ей помочь, если не пойму, в какой помощи она нуждается.

– Уверен, если бы она считала, что вы в силах ей помочь, то связалась бы с вами.

– В Калифорнии она попала в нехорошую историю. Она во что-то влипла.

– Не знаю, что там в Калифорнии. Вам лучше судить, мистер Силверман. Это мне стоит выслушать ваши соображения, а не наоборот.

– Техасцы, – раздраженно бросил Силверман.

– Уже имели дело с нами, да?

– Несколько раз.

– Значит, вы были готовы к тому, что вас ждет разочарование.

Силверман поднялся, подошел к ограде крыльца и посмотрел поверх двора и бескрайних полей в сторону горизонта, такого далекого, что ему показалось, будто он стоит на берегу моря. Он родился и вырос в городе, и громадные бескрайние пространства вызывали у него беспокойство. Казалось, сила гравитации тут меньше и все, что не укоренилось в земле, может взлететь в громадное всеохватывающее небо. Не поворачиваясь к Анселу Хоку, он сказал:

– Ее мать умерла. С отцом она не в ладах. Кроме вас, у нее никого нет.

– Поверьте, мы с Клер волнуемся за нее. Мы любим эту девочку, как собственную дочь, – сказал Ансел.

– И что?

– Ко мне и Клер она не обратится, потому что опасается повредить нам. Может быть, по этой причине она не обратилась и к вам.

Силверман повернулся спиной к устрашающей бескрайности, лицом к хозяину:

– Вы хотите сказать, что она не доверяет Бюро?

Ансел Хок посмотрел на него ясными серыми глазами, напоминавшими капли дождя на кряжистом кедре.

– Присядьте, пожалуйста.

Силверман вновь уселся в кресло-качалку. Ни он, ни хозяин не раскачивались. В тишине стрекотали кузнечики, но других звуков почти не было слышно. Спустя несколько секунд Силверман сказал:

– Вы думаете о том, можно мне доверять или нет?

– Я думаю, мистер Силверман, так что дайте мне подумать. Джейн вас уважает. Только из-за этого вы все еще здесь.

Стайка поползней с взволнованными криками выпорхнула из ниоткуда, будто ворвалась в этот мир из какого-то другого, пролетела мимо крыльца и исчезла в гнездах и полостях огромного дуба у северо-западного угла дома, словно искала убежища, предчувствуя перемену погоды.

Наконец Ансел проговорил:

– Самоубийство Ника не было самоубийством.

– Но Джейн сама нашла его, и судмедэксперт…

– Число самоубийств начало расти в прошлом году. Уровень уже повысился на двадцать с лишним процентов, – прервал его Ансел.

– Оно колеблется, как и число убийств.

– Никаких колебаний. Падения не происходит. Ежемесячный рост. Уходят такие люди, как наш Ник, у которых нет причин делать это.

– Самоубийство есть самоубийство, – сказал Силверман, нахмурившись.

– Но не тогда, когда людей подталкивают к нему. Джейн начала расследовать это, методично, как всегда. И вот они пришли к ней в дом и пообещали похитить и убить Трэвиса, если она не бросит это занятие.

Его слова ошеломили Силвермана – он совсем не ожидал услышать такой параноидальный бред от рассудительного техасца.

– Они? Кто такие «они»? – спросил он.

– По-моему, именно это и хочет выяснить Джейн.

– Простите меня, но если я не склонен к самоубийству, никто не заставит меня…

– Джейн не лжет, разве что отвечает ложью на ложь. Но это не наш с ней случай.

– Я не сомневаюсь в вашей правдивости.

– Без обид, мистер Силверман, но мне все равно, что вы обо мне думаете. – Он поднялся. – Я сказал вам все, что мог. Либо вы займетесь этим, либо нет.

Силверман, поднявшись, сказал:

– Если вы знаете, как связаться с Джейн…

– Мы не знаем. Суть в том, что она никому не доверяет в вашем Бюро. Может, и вам не стоит никому доверять. Если хотите, приходите к нам со всеми своими агентами, юристами и ангелами ада, но больше вы здесь ничего не узнаете. А теперь я буду вам признателен, если вы уйдете, но только не через дом – обойдите его, пожалуйста.

И Ансел Хок закрыл дверь на кухню у себя за спиной.

Силверман спустился с крыльца и пошел вокруг дома, пытаясь понять, в какой момент он ошибся и потерял расположение Ансела с его техасской любезностью и естественными манерами, из-за чего он казался предельно, чуть ли не преувеличенно вежливым. Он решил, что Ансела Хока оскорбило не недоверие к сказанному им, а то, что Силверман усомнился в подлинности слов его невестки. «Вы можете сомневаться в моих словах, – словно говорил техасец, – но если вы усомнились в словах Джейн, нам больше не о чем разговаривать».

Когда он вышел к фасаду дома, под пронзительно-голубым небом неожиданно задул ветер. Резкий порыв, казалось, пронес мимо Силвермана солнечный свет и промчался яркой рябью по полям. Это произошло потому, что задрожали тени от затрепетавших дубов и – намного выше – от скопления перистых облаков, подхваченного воздушным потоком и вызвавшего стробоскопический эффект.

Глядя в сторону горизонта, Силверман пожалел о том, что находится в этом безлюдном, враждебном месте, а не в Александрии, вместе с Ришоной, в окружении тесно поставленных домов.

3

Джейн спешила на юг по федеральной трассе номер 405, признательная за то, что машин так немного. У нее не было ничего, кроме неотчетливой идеи, которая пришла в голову предыдущим вечером, – сумасшедшей и бесшабашной, основанной на смутной догадке. Она пыталась выставить несозревший план в наилучшем свете, убеждая себя, что вовсе не действует на основании смутной догадки, а руководствуется собственной острой интуицией и цепкой памятью, которая не упускает даже самых нелепых фактов, схватившись за них однажды. Но она не имела склонности к самообману и не могла отрицать, что мчится в Сан-Диего, потому что пребывает в отчаянии.

Из того, что она узнала от доктора Эмили Джо Россмен, ее больше всего встревожило не образование паутины – системы управления – в мозгу Бенедетты Ашкрофт, а то, что эта паутина исчезла за считаные секунды, не оставив почти никаких следов, кроме того, что зафиксировала камера морга.

Но в нынешние времена, когда цифровые фотографии легко подделать, лишь немногие полагались на старую максиму: «Слова могут обманывать, но фотографии – никогда». Любая улика – кроме, возможно, ДНК – могла стать добычей фальсификаторов. Чтобы дело привлекло к себе всеобщее внимание, целая толпа сомневающихся должна была находиться в морге на протяжении той минуты, когда теменную часть черепа уже сняли, а имплантат Шеннека еще был виден.

И все это происходило в удивительный век, в странную эпоху, когда многие люди верили любой манипулятивной псевдонаучной белиберде, опасались всевозможных концов света, но в то же время отрицали простые, доходчивые истины. Даже если показать миллионам людей механизм управления, который привел Бенедетту Ашкрофт к самоубийству, большинство их, возможно, отвернутся от истины и предпочтут опасаться чего-нибудь не настолько страшного – например, неминуемого нашествия инопланетян, которые уничтожат нашу цивилизацию.

Джейн всю жизнь была оптимисткой. Но после пережитого за последние сутки она подумала, что, возможно, мчится к небытию, что в Сан-Диего ее ждет только разочарование, глухая стена, в которую она врежется на полной скорости.

В Сан-Хуан-Капистрано, перед тем как свернуть на федеральную трассу номер 5, она зашла в магазин «Мейлбокс плюс» и купила два больших мягких конверта, клейкую ленту и черный маркер. Оказавшись на парковке, она проехала в дальний угол, где засунула тридцать тысяч овертоновских долларов в первый конверт и столько же – во второй. Конверты были самозаклеивающимися, но она закрепила их еще и лентой, после чего написала на первом «ДОРИС МАККЛЕЙН» и адрес. Дорис, замужняя сестра Клер и тетушка Ника, жила в шестнадцати милях от ранчо Хоков. Второй конверт Джейн адресовала Гэвину и Джессике Вашингтон: она доверила им своего ребенка и уж тем более могла доверить деньги.

В свое время, изъяв солидную сумму у плохих парней в Нью-Мексико, Джейн отправила деньги Дорис и супругам Вашингтон, на тот случай, если они понадобятся ей в будущем. Тогда, как и теперь, она не вложила в конверты никакой записки. Определить отправителя было нетрудно: обратный адрес совпадал с адресом получателя, а имя отправителя, Скутер, было кличкой любимой собаки Ника, с которой тот не расставался все свое детство.

Джейн вернулась в «Мейлбокс» и заплатила за отправку обоих конвертов. Шестьдесят тысяч, доставшиеся от Овертона, она оставила на текущие расходы, рассчитывая использовать их с толком.

Сначала она решила остановиться в Сан-Хуан-Капистрано, чтобы отослать конверт Дорис Макклейн и собственноручно доставить тридцать тысяч Гэвину и Джесс, чей дом находился всего в часе езды. Но она не отважилась ехать туда в своем нынешнем состоянии. Она всегда была оптимисткой, но сейчас почти прониклась убеждением, что это последняя возможность увидеть сына и сказать ему, что она любит его. Желание видеть его было невероятно сильным. Но она знала, насколько чувствителен Трэвис, насколько он склонен к интуитивным прозрениям на свой манер, не меньше, чем она – на свой. Он почувствует ее страх, поймет, зачем она приехала, и после расставания окажется еще более расстроенным, чем до ее приезда.

Она сидела в машине, на парковке, сжимала в руке камею из мыльного камня и гладила большим пальцем резной профиль, – вероятно, то же самое делал Трэвис, думая о ней, как она теперь думала о нем. Довести Джейн до слез было нелегко, но на некоторое время мир перед ее глазами стал размытым.

Протерев глаза, она сунула камею в карман, завела двигатель и поехала в библиотеку, следуя инструкциям продавца из магазина. Зная адрес, который назвал Овертон, она осмотрела с помощью сервиса «Гугл Эйч плэнет» ранчо Шеннека в долине Напа, уделив особое внимание будке у ворот и участку вокруг основной постройки.

Из библиотеки она поехала на юг по федеральной трассе номер 5, твердо решив до полудня попасть в Сан-Диего. Возможно, там ее ничего не ждало, но больше ехать было некуда.

4

Проделав немалый путь ради такого короткого разговора, Натан Силверман вернулся в аэропорт Остина задолго до рейса в Вашингтон. Заняв место близ своей регистрационной стойки, он продолжил читать книгу Эрика Ларсона «В саду чудовищ» – основанную на реальных событиях историю американской семьи, проживавшей в Берлине во времена прихода Гитлера к власти, – и вскоре с головой ушел в нее. Поначалу он даже не понял, что с ним говорят.

– Это ты? Боже мой, это же ты! – (Он решил, что обращаются к человеку, сидящему поблизости.) – Натан? Натан Силверман?

Сперва нависшее над ним лицо показалось Силверману незнакомым, но потом он узнал Бута Хендриксона. Бут работал в должности специального агента более десяти лет и за это время получил юридическую степень, а три или четыре года назад перешел из Бюро в Министерство юстиции.

– Нет-нет, не вставай, – сказал Бут, садясь рядом с Силверманом. – Остин – далеко не край света, но если двое старых псов из Куантико встречаются в столице Штата одинокой звезды[30], значит мир и в самом деле невелик.

Бут Хендриксон, двигавшийся с хорошо усвоенным изяществом плохого, но усердного танцора, имел аристократическую внешность обитателя Новой Англии, хотя родился и вырос во Флориде, и лицо ястреба, притом что волосы его были подстрижены на манер львиной гривы. Будучи агентом, он носил сшитые на заказ костюмы и туфли, стоимость которых равнялась ипотечному платежу. Точно так же он был одет и сейчас.

Пути их часто пересекались, но работать вместе доводилось редко. К тому же Силверман вспомнил, что не очень симпатизировал Буту.

– Неплохо выглядишь. Юстиция, вероятно, идет тебе на пользу.

– Это место – какой-то водоворот амбиций, впрочем нет, не водоворот, а скорее болото. В любом случае плаваю я там неплохо.

Совершив этот акт самоуничижения, он тихо рассмеялся.

– Что привело тебя сюда? – поинтересовался Натан.

– Я только что прилетел. Увидел тебя, когда выходил из рукава. Нужно забрать мой багаж, если он не застрял где-то на восточном побережье. Я в отпуске. Сначала здесь, потом полечу в Сан-Антонио. Как поживает Ришона? Надеюсь, все в порядке.

– Отлично, спасибо. А твоя женушка? – спросил в ответ Силверман, так и не вспомнив, как ее зовут.

– Мы развелись. Только никаких соболезнований. Я сам предложил это сделать. Слава богу, детей мы не нарожали. А как твои, Натан? Как Джареб, Лисбет, Чайя?

Силверман почти не удивился, что Бут помнит их имена. Бут усердно запоминал такие вещи, чтобы позднее польстить знакомым, которые могли представлять для него ценность – вроде Силвермана. Он подчеркивал тем самым, что считает все это интересным и памятным.

– Все закончили колледж, Лисбет – в прошлом году.

– Все в безопасности, здоровы и готовы сдвинуть горы?

– Все в безопасности, здоровы и, главное, устроены.

Бут рассмеялся громче, чем того заслуживали слова Силвермана.

– Ты счастливчик, Натан.

– Я говорю это себе каждый вечер перед сном и утром, когда просыпаюсь.

Бут постучал пальцем по книге Эрика Ларсона, которую держал Силверман.

– Отличная вещь. Прочел года два назад. Есть о чем задуматься.

– Это правда.

– Есть о чем задуматься, – повторил Бут, потом посмотрел на часы и вскочил на ноги. – Пора бежать. Впереди неделя безделья.

Он протянул правую руку и, когда Силверман пожал ее, отпустил его ладонь чуть позже, чем следовало.

– Счастливчик, – повторил он и пошел прочь.

Силверман проводил взглядом Бута, который смешался с толпой пассажиров в вестибюле, а потом исчез в терминале. К книге Ларсона он вернулся не сразу.

Неужели человек вроде Бута будет отправляться в отпуск в костюме-тройке и галстуке?

Он не видел Бута года три и не был уверен, что узнал бы его на том расстоянии, с какого Бут разглядел его.

Только человек с памятью суперкомпьютера (а Бут не отличался такой памятью) мог вспомнить имена детей, и это было примечательно. Что касается Ришоны – да. С Ришоной Бут встречался пару раз. Но детей он никогда не видел. Джареб, Лисбет и Чайя. Эти имена слетели с его языка так, словно он заучил их час назад.

Теперь Силверману показалось, что, когда Бут называл их имена, его взгляд стал резче, а голос зазвучал по-иному. С ноткой торжественности.

Может быть, долгие годы службы в Бюро сделали Силвермана слишком подозрительным. Или паранойя немногословного Ансела Хока оказалась настолько заразительной?

«Все в безопасности, здоровы и готовы сдвинуть горы?»

Обычно люди спрашивают, здоровы ли дети, счастливы ли они. Странно, когда человек задает вопрос об их безопасности.

В его памяти снова зазвучал голос Бута: «Есть о чем задуматься. Есть о чем задуматься».

Силверман посмотрел на книгу, которую держал в руках.

Он спросил Бута, что привело того в Остин, но сам Бут не стал ничего спрашивать, словно знал, что́ Силверман делает здесь.

5

Бесплатная столовая, та самая, которой он собирался подарить сорок долларов, полученных от Джейн, оказалась всего в квартале от библиотеки в Сан-Диего, где она впервые увидела его пятью днями ранее. Библиотекарь объяснила, как туда пройти.

Столовая размещалась в доме, который раньше принадлежал одному из клубов братства. Буквы с названием клуба были удалены с известнякового фасада, но их призраки – светлые очертания на фоне более темного камня – остались. Новая, простая вывеска гласила: «КРАСНЫЙ, БЕЛЫЙ, СИНИЙ И ОБЕД». Чтобы никто не подумал, что получит один только обед, ниже висела пояснительная надпись, обещавшая три плотные трапезы в день.

Внутри, похоже, ничто не изменилось со времен братства. Стойка бара оставалась на своем месте, хотя и не служила по назначению. Пол в столовой был бетонно-мозаичным. Перед возвышением для оркестра располагалась давно не использовавшаяся танцевальная площадка.

В прошлом здесь наверняка стояли круглые столики, а вокруг них – изящные мягкие стулья. Теперь стулья были складными, а столы – прямоугольными, и никаких скатертей.

Ланч начали подавать в 11:30. Сейчас, в 11:50, тридцать-сорок человек уже ели или стояли в очереди. В основном здесь были мужчины, многие из них – запойные пьяницы, выжженные алкоголем, серолицые, трясущиеся. Восемь женщин сидели на стульях, поодиночке и парами, некоторые прикладывались к бутылочке, но остальные просто выглядели печальными, усталыми и измученными.

Для ланча приготовили мексиканскую еду. В воздухе витали ароматы лука, перца, кориандра, лайма и теплых кукурузных лепешек. Джейн встала в конец очереди, но подноса не взяла. Дойдя до первой раздатчицы – судя по бейджу, ее звали Шарлин, – она сказала:

– К вам приходит мужчина. Я хотела бы знать, бывал ли он здесь в последнее время. – В руке она держала старую газетную фотографию, которую распечатала в пятницу утром в библиотеке Вудленд-Хиллз. – Его зовут Дугал Трэхерн. Теперь он выглядит иначе.

– Господи боже, да он теперь точно изменился, – заявила Шарлин. – Этот человек в свое время бросился с высоты на самое дно, сразу видать. – Она показала следующей раздатчице на фото в руках Джейн. – Роза, посмотри-ка.

Роза тряхнула головой, видимо огорчившись и удивившись одновременно.

– Если бы этот парень с фотографии снимался в телерекламе, он бы любой девушке продал что угодно – от духов до рыбных палочек. Сколько автобусов должны переехать человека, чтобы он так изменился?

– У вас есть дело к Дугалу? – спросила Шарлин.

– Да, и если вы скажете, как его найти, я буду вам благодарна.

– Он ждет вас?

– Мы встречались всего один раз. Нет, сейчас он меня не ждет.

– Хорошо. Если бы он вас ждал, то выскочил бы из-за задней двери при вашем появлении. – Шарлин положила поварешку. – Идемте со мной, дорогая. Я провожу вас к нему.

– Он здесь?

– Раз мы здесь, лучше бы и ему быть здесь.

Джейн последовала за Шарлин на кухню, где кипела работа, а оттуда в помещение, служившее, судя по всему, кабинетом шеф-повара, – с письменным столом, компьютером и книгами на полках. Два окна по какой-то причине были закрашены черным, отчего комната приобретала вид подземелья.

За столом сидел бородатый тип из библиотеки. Шевелюра выглядела еще более буйной, чем ей запомнилось, темную щетинистую бороду пронзала белая зигзагообразная прядь – ни дать ни взять молния в волосах невесты Франкенштейна[31]. Когда Джейн и Шарлин вошли в комнату, Трэхерн оторвался от работы и угрожающе посмотрел на них: лицо его напоминало грозовой фронт за секунду до первого удара грома.

– У этой прекрасной молодой дамы есть дело к тебе, – сказала Шарлин.

– Выкинь ее отсюда, – прорычал Трэхерн, словно пребывал в зимней спячке, которую грубо прервали.

Шарлин обиделась или сделала вид, что обиделась:

– Я повар, а не швейцар, не приказывай мне тут. Я и еду готовлю, и на раздаче стою. Хочешь ее выкинуть – взвали на спину и неси сам.

Выходя из кабинета, Шарлин подмигнула Джейн. Все недовольство Трэхерна обратилось на единственный оставшийся объект раздражения:

– Вы пришли, чтобы забрать свои сорок долларов?

– Что? Нет. Конечно нет.

– Тогда зачем? До Дня благодарения еще далеко.

Не поняв, она переспросила:

– Благодарения?

– Каждый треклятый политик и знаменитость в День благодарения хочет постоять на раздаче, чтобы его щелкнули.

– Я не политик и не знаменитость.

– Тогда почему, черт вас возьми, у вас вид знаменитости?

– Я об этом не знала. – Разозленная его беспричинной враждебностью, Джейн положила на стол фотографию Трэхерна без бороды, с нормальной стрижкой. – Что случилось с этим парнем?

Трэхерн повернул снимок так, чтобы молодой Трэхерн смотрел не на него, а на Джейн.

– Он поумнел.

– И чем теперь он занят? Планирует меню для бесплатной столовки?

– А вы чем заняты – спасаете детей из горящих домов?

– Татуировка «ДДТ». Это ваши инициалы и ваше прозвище. Вы уничтожали плохих ребят, как ДДТ уничтожает комаров. Я читала о вас несколько лет назад. Не сразу вспомнила.

Теперь к его нетерпению примешивалась тревога. Он посмотрел на открытую дверь между кабинетом и кухней.

– Вас наградили крестом «За выдающиеся заслуги», на одну ступеньку ниже медали Почета, – добавила Джейн. – Рискуя жизнью, вы спасали…

– Тихо, – прорычал он. – Что с вами такое? Являетесь сюда и начинаете говорить о таких вещах?

Джейн подошла к двери и закрыла ее. Стула для посетителей не имелось, но к стене был прислонен складной стул. Разложив его, она сказала:

– Не возражаете? – Присев, она продолжила свои расспросы: – Вы сожалеете о тех временах? Или они вас беспокоят?

Он смотрел на нее, как грозный ветхозаветный бог, готовый обрушить на землю заслуженное наказание.

– Может быть, это трудно понять, леди, но на войне вы все делаете правильно, чего бы это ни стоило. А если остаетесь в живых, то понимаете, как легко вас могли прикончить. Поэтому хвастаться такими вещами недопустимо. Так поступают только последние говнюки. Я не фейсбучу, не твичу, не инстаграмлю. Я не говорю о прошлом, и меня корежит оттого, что вы вспомнили эти древние дела с ДДТ и нашли фотографию в газете.

Последовала длинная пауза. Джейн выдержала свирепый взгляд Трэхерна и с облегчением сказала:

– Может, вы не такой уж болван.

– Разве ваше мнение должно что-то значить для меня? Я даже имени вашего не знаю. У вас есть имя или вы безымянный злобный гремлин, который влезает в жизнь человека и портит ему настроение?

Она порылась в своей сумочке, вытащила схваченную резинкой связку поддельных водительских прав и разложила их на столе.

– У меня много имен, но ни одного настоящего. Настоящее мое имя Джейн Хок. Я агент ФБР в отпуске, хотя, возможно, меня уже отстранили или вообще уволили. – Она бросила на стол свое удостоверение. – Мой муж Ник был морпехом, получил много наград, в том числе высоких – например, Военно-морской крест. Полковник в тридцать два года. Его убили и попытались выдать это за самоубийство. Грозили похитить и убить моего пятилетнего сына, если я не отступлюсь. Я спрятала его. Они убьют меня, если найдут. Одного из них я убила. Я знаю, где найти типа, который все затеял, главного сукина сына. Но одной мне его не взять, а обратиться за помощью не к кому, потому что все мои знакомые у них на крючке. Мне нужен человек с вашими навыками. Если вы их не утратили.

Трэхерн смотрел, как она кладет в сумочку фальшивые права и удостоверение агента ФБР. Потом сказал:

– Почему это должно меня волновать? Я не был морпехом. Я служил в армии.

Джейн смотрела на него, не в силах выговорить ни слова.

– Успокойтесь. Это шутка, – добавил он.

– Я не знала, что вы способны шутить.

– Это первая за долгое время. – Он посмотрел на одно из закрашенных окон, словно видел за непрозрачным стеклом то, что его беспокоило. – Чтобы прийти ко мне, нужно дойти до полного отчаяния или рехнуться.

– Признаюсь, я в отчаянии.

– Ничем не могу вам помочь.

– Сможете, если захотите.

– Мои войны давно закончились.

– Есть только одна война. И она никогда не заканчивается.

– Я уже не тот, что прежде.

– Человек, награжденный крестом «За выдающиеся заслуги», в глубине души всегда останется тем, кем был.

Трэхерн выдержал ее взгляд:

– Это все громкое вранье.

– Для армейского мудозвона – может быть. Но не для вдовы морпеха.

Он помолчал, потом спросил:

– Вы всегда такая?

– А какой еще можно быть?

6

Самый черный и самый крепкий кофе из всех, что она пила за свою жизнь, помог Джейн прожить следующие полтора часа. Войдя в кабинет Дугала Дервента Трэхерна, она встретилась с медведем, которого жалил целый рой пчел. Теперь пчел стало чуть меньше, но ненамного. Резкий, жесткий, нередко грубый, ворчливый, даже орущий, со взглядом острым, как скальпель, он виртуозно владел техникой допроса, словно только что прибыл из Куантико. Он делал записи, возвращался к вопросам, на которые Джейн уже отвечала, чтобы поймать ее на противоречиях, и выпытывал все подробности ее истории, точно был убежден, что она – серийный убийца, а не охотник за ними. Он прочел отчет Эмили Россмен о результатах вскрытия и выслушал в пересказе Джейн то, что сообщила ей патологоанатом в клинике для животных.

Она смотрела через плечо Трэхерна: воспользовавшись овертоновским смартфоном (и веб-адресом из сорока четырех символов, найденным Джейн в закладках), тот ушел в Темную сеть и читал послания «Аспасии», предназначенные для посетителей. Сама она раньше не видела этого сайта и вздрогнула, поняв, что Джимми Рэдберн описывал все абсолютно точно. Выйдя на страницу, которая обещала прекрасных девушек, неспособных к неподчинению, и гарантировала их вечное молчание, Трэхерн выдал сочное проклятие.

– Люди зомбированы, – сказал он. – Это убожества и фрики, а не ходячие мертвецы, но их больше, чем нас.

Джейн вернулась на свой складной стул.

– Что теперь?

Трэхерн выключил смартфон.

– Выйдите на время в столовую. Мне нужно кое с кем поговорить.

– С кем?

– Вы меня убедили. Я вас не сдам.

– С кем? – повторила она. – Если вы ошибетесь и поговорите с кем-то не тем, мне конец. Я стану пылью. И мой мальчик тоже.

– Может, я похож на сумасшедшего, но я вовсе не псих. Либо вы доверяете мне, либо нет. Если нет, уходите, и мы забудем друг друга.

Джейн уставилась на Трэхерна, который не стал отводить глаз. Помолчав, она сказала:

– Упрямая тварь.

– Вам нужен тот, кто ломает дубинку, или тот, кого ломает она?

Она поднялась, но к двери не пошла.

– Есть один важный вопрос. В понедельник, в библиотеке, вы смотрели порнуху.

– Не ради удовольствия. Как гражданский активист.

– Вы бы в это поверили?

– Послушайте, я работаю с разными заинтересованными группами жителей города. Мы пытаемся исправить то, что можно. Нам не сразу удалось убедить библиотеки заблокировать эти поганые сайты, чтобы на них не заходили дети. Время от времени какой-нибудь библиотекарь решает, что это ущемление свободы слова, и снова открывает крышку помойки. Мне сказали, что в этой библиотеке запрет сняли. Я должен был проверить. Сегодня крышку закрыли, дети в безопасности.

Джейн вспомнила, как он смотрел на экран – со скукой и недоумением, а не со сладострастным интересом. А потом переключился на ролики с собаками.

– Хорошо, – сказала она. – Я рада, что спросила об этом.

– Хотите узнать, принимал ли я душ утром?

– Я знаю, что принимали. Заглянув вам через плечо, я почувствовала запах шампуня.

7

За те полтора часа, что она провела в кабинете Трэхерна, толпа в столовой рассеялась. За длинными столами заканчивали есть двое мужчин, пять женщин и трое детей. Ребята посмотрели на Джейн, и ей на мгновение показалось, что у каждого из них – лицо Трэвиса.

Шарлин, Роза и еще две женщины делали уборку позади стойки. Когда Джейн подошла к ним, Шарлин сказала:

– Только посмотри, Роза, у нее даже брови не опалены.

– И зубы, кажется, все на месте, – отозвалась Роза.

– Рычит, но не кусается, – заметила Джейн. – Давно он здесь?

– С тех пор, как купил это здание. Сколько времени прошло, Роза? Пять лет?

– Почти шесть.

«С тех пор, как купил это здание». После этих слов Джейн поняла, что все выглядит несколько иначе.

– Девушка вроде вас, – сказала Шарлин, – не может искать работу в этом месте. Вы хотите стать волонтером?

– Волонтеров всегда не хватает, – заметила Роза.

– Вообще-то, – сказала Джейн, – это я уговариваю его побыть волонтером в одном проекте.

– Он непременно согласится, каким бы ни был проект, – заверила ее Шарлин. – Наш мистер Бигфут не умеет говорить «нет». Ему до всего есть дело. Забота о ветеранах, приюты для бездомных животных, программа «Игрушки для малышек»[32] и так далее.

– И занятия с детьми после уроков, и школьные стипендии, – добавила Роза.

– Он столько времени проводит, тратя деньги, что я даже не знаю, когда он успевает зарабатывать новые.

– Важно знать одну вещь, – проговорила Роза, многозначительно посмотрев на свою коллегу.

– Если он бледнеет, покрывается по́том и после этого с минуту не похож на себя, не обращайте внимания, – сказала Шарлин.

– Он болен? – спросила Джейн.

– Нет-нет. Просто дурные воспоминания. Может быть, об одной из войн, в которых он участвовал. Это быстро проходит, девочка, и ничего не значит.

Шарлин и Роза вернулись к работе – тема была закрыта.

8

Когда Джейн вышла из женского туалета, Шарлин поманила ее к себе:

– Босс сказал: «Пришлите ко мне эту молодую даму». Если он забыл твое имя, детка, не обижайся. У него много забот, потом он вспоминает все имена. Кстати, тебя как зовут?

– Элис Лиддел, – ответила Джейн.

– Надеюсь, мы будем часто видеться, Элис. Не забыла, где его кабинет?

– Не забыла. Спасибо.

В кабинете Трэхерна Джейн закрыла за собой дверь и посмотрела на возвышавшегося над столом человека в одежде бездомного, с бородой, пронзенной молнией. Уважение к его прошлому разъедали подозрения, понимание того, что страна охвачена порчей. Она подумала о Дэвиде Джеймсе Майкле, которого все считали щедрым благотворителем – эта маска позволяла ему поддерживать Шеннека и пользоваться девочками в «Аспасии». Одежда Трэхерна, внезапно решила она, тоже могла быть маскарадным костюмом, а его непокорные волосы и борода Моисея – частью тщательно продуманного имиджа.

– Значит, вы богаты, да? – спросила она.

Он поднял нестриженые брови, густые, как усы:

– Разве богатство меня принижает?

– Это зависит от того, как вы заработали свои деньги. Вы прослужили двенадцать лет в армии, а там платят не много.

Трэхерн посмотрел на пар над чашкой кофе, взял кружку, подул и осторожно пригубил напиток. Видимо, он пытался обуздать свой нрав, которому прежде дал волю. А может, выигрывал время, чтобы сочинить ложь поубедительнее.

– Когда я оставил службу, – сказал он, – я получил наследство. Годом раньше умер мой отец.

– А как он получил деньги?

Лицо Трэхерна сморщилось и стало похоже на кору кряжистого дуба.

– Если человек попал в такую переделку, как вы, он не закидывает камнями того, кого просит о помощи.

Лицемерное негодование не было ответом на вопрос.

– На тот случай, если вы забыли, – сказала Джейн, – напомню, что недавно мою жизнь исковеркали богачи, которые считают, что могут владеть всеми, кто им нужен, и убивать всех, кто не нужен.

– Мазать всех богачей черной краской – чистый фанатизм.

Джейн прекрасно понимала, что обвинение в фанатизме – распространенный способ заткнуть глотку противнику, в котором от фанатика ровно столько же, сколько в ней самой – от голубого жирафа, способ заставить сомневаться в себе, направить не в ту сторону, говорить с позиции морального превосходства над обвинителем. Какими бы ни были мотивы Трэхерна, благородными или наоборот, Джейн не позволит манипулировать собой.

– Вы водитесь с богачами? Мне кажется, богачи водятся только друг с другом.

Он поднялся со стула во весь рост – примерно шесть футов и четыре дюйма. Грудь выгнулась, напоминая винную бочку на пятьдесят галлонов, лицо покраснело от раздражения.

– Я вожусь с миллионерами и голодранцами, почти святыми и отпетыми грешниками. Со всеми, с кем захочу. Может быть, сядете?

– Я жду ответа.

– Какого ответа?

– Как ваш отец заработал состояние, которое оставил вам?

Трэхерн издал нечто вроде шелеста – такой звук производит собака, волоча по траве змею. Потом он сказал:

– Отец был консультантом по инвестициям. Хорошим консультантом. Наследство было не очень большим. Несколько сотен тысяч, после того как все было улажено. Двухтысячный год, конец тысячелетия, я только что демобилизовался, а вы были сопливой девчонкой с косичками. Передо мной открылись разные возможности. Я взял триста тысяч и оказался гораздо более удачливым инвестором, чем отец.

Джейн по-прежнему стояла.

– Да? И во что вы вкладывали деньги?

Он взмахнул большими руками, выпучил глаза:

– Наркотики! Оружие! Громадные страшные ножи! Фабрика по пошиву нацистской формы! – Трэхерн снова набрал полную грудь воздуха и выдохнул с тем же шелестом. Он все еще был недоволен, но пытался говорить нормальным голосом: – Одиннадцатого сентября, когда эти мрази снесли Всемирный торговый центр, все в панике стали избавляться от акций, а я принес все свои деньги на рынок. В две тысячи восьмом и две тысячи девятом году, когда экономика почти рухнула, я купил много акций и недвижимости. Понимаете, как это действует? Вкладывать в Америку всегда выгодно.

– Вы разбогатели, вкладывая в Америку?

– И эта схема до сих пор работает.

Она подошла к складному стулу и села, пока еще чувствуя себя не вполне свободно в его обществе, но уже поверив, что его негодование было искренним, а не наигранным.

– Я здорово на вас надавила, но извиняться не буду. Речь идет о моей жизни. И жизни моего мальчика. Я должна знать, что вы тот, кем кажетесь. В наше время это большая редкость.

Он снова сел за стол.

– Думаю, это обоюдно. Я позвонил человеку, который мог знать вашего мужа. Все-все, успокойтесь. Ну, вы успокоитесь? Дадите мне шанс? Хорошо. Так вот, этот парень… если бы он голодал на необитаемом острове с собакой, то скорее съел бы свою руку, чем тронул пса. Он знал вашего Ника и говорил о нем так, как римский папа мог бы говорить об Иисусе. С вами он не встречался, но был в деле вместе с Ником. Говорит, что Ник никогда бы не женился на психованной или идиотке, какой бы раскрасавицей она ни была.

9

Дугал Трэхерн нашел спутниковые снимки принадлежащего Шеннеку поместья площадью семьдесят акров в долине Напа, а потом распечатал их с различным увеличением. Стопка листов, схваченная скрепкой, имела толщину более полудюйма.

Джейн сидела за столом Трэхерна и разглядывала фотографии. В это время он вернулся с большой тяжелой сумкой, которую поставил на пол рядом с дверью.

– Вы правы, – сказала она. – Так, как я задумала, не получится.

– А так, как задумал я, получится.

– А как именно?

– Чтобы сэкономить время, я расскажу вам по дороге.

– Куда мы едем?

– В Лос-Анджелес. Встретимся с одним парнем.

– Каким парнем?

– Вы мне доверяете или нет?

– И доверяю, и не доверяю. В этом мире есть только восемь человек, которым я доверяю полностью. Поэтому я до сих пор жива.

– Ладно, доверяйте и не доверяйте. Может быть, на сегодня это лучшая стратегия. Но вскоре придется сделать выбор. У вас есть оружие?

Отогнув полу спортивной куртки, она показала ремни и пистолет в кобуре.

– Во время отпуска это запрещено. Но если я отправлюсь в ад, то не из-за того, что нарушила закон о скрытом ношении оружия.

Трэхерн пришел в объемистой черной пуховке, в которой его впервые увидела Джейн. Он распахнул куртку, не застегнутую на молнию, и Джейн увидела две кобуры с пистолетами, справа и слева.

– С хорошими связями и репутацией филантропа можно получить разрешение на два ствола.

– Без этого вы не наладите раздачу игрушек?

– По большей части я ношу только один. Я знаю священников, учителей, старушек, которые без оружия не выйдут из дома.

Пока Трэхерн говорил, Джейн разглядывала закрашенные окна.

– Зачем вы их закрасили? – спросила она.

– Не хочу сидеть спиной к окну, через которое любой может меня видеть.

– А жалюзи вас не устраивают? Или шторы?

– Этого недостаточно. Закрасить черным. Единственный надежный способ. – Он поднял сумку. – Нам пора.

Глядя на Трэхерна, который открыл дверь и вышел из кабинета, Джейн думала о том, что будет теперь, когда она заручилась его помощью. Увеличились ли шансы обезвредить Шеннека, или, наоборот, ей гарантирован провал?

10

Джейн завела двигатель. Трэхерн поставил сумку на заднее сиденье, сел справа от Джейн, захлопнул дверь, положил на колени распечатки спутниковых снимков. В тесном салоне он казался крупнее, чем прежде, и выглядел еще более странно в своих ботинках со шнурками, камуфляжных брюках, черной футболке и блестящей черной куртке из нейлона. Ему исполнилось сорок восемь, но, несмотря на габариты и возраст, временами в нем проявлялось что-то детское. Иногда Джейн поворачивала к нему голову, и когда Трэхерн не видел, что на него смотрят, он выглядел каким-то потерянным.

– Что вы смотрите? – проворчал он.

– Вы хорошо понимаете, во что ввязались?

– Нарушение прав собственности, взлом и проникновение в дом, незаконное задержание, нападение, похищение, убийство.

– А ведь вы познакомились со мной всего несколько часов назад.

– Вы убедили меня. Я видел сайт «Аспасии». Я вам доверяю.

Джейн все еще не перевела рукоятку в положение «передний ход».

– Чтобы нырнуть в это с головой, надо было только поверить мне, и все?

– Не только. Я словно ждал этого всю жизнь. У меня свои резоны. Только не спрашивайте какие. Мои собственные. Одна вы этого не сделаете, идти вам некуда, и вам чертовски повезло, что я согласился. Поехали.

11

Поздним утром с севера начали надвигаться облака – армада серых галеонов; паруса кораблей заслонили высокий голубой свод, с которого начался день. На часах было 2:30, низкое свинцовое небо указывало на возможность дождя, но не обещало его. Ветер, нагнавший тучи, дул на большой высоте, а здесь, на уровне земли, все было спокойно: многочисленные деревья не размахивали ветками, флаги, вымпелы, знамена и маркизы оставались неподвижными. Казалось, город ждал чего-то, причем чего-то плохого, и замер в напряженном предчувствии.

Они ехали на север, к федеральной трассе номер 5. В какой-то момент Трэхерн сказал:

– Вы меня заболтали. Давайте помолчим немного.

– Хорошо.

– Мне нужна тишина, чтобы подумать.

Джейн ничего не ответила.

Он закрыл глаза – большой, странно одетый, щетинистый и, возможно, непознаваемый. Сидя за рулем, Джейн время от времени поглядывала на него и не могла понять, успокаивает ее присутствие этого человека или тревожит.

Так, не произнося ни слова, под рев двигателя и покрышек, они проехали миль тридцать по пятой трассе. В Оушенсайде Трэхерн, не открывая глаз, с медвежьей грубостью сказал:

– Я совсем не испытываю к вам романтического интереса.

– Взаимно, – ответила Джейн, удивленная тем, что он счел нужным заговорить об этом.

Трэхерн, однако, решил все ей растолковать:

– Я вам в отцы гожусь. И, кроме того, сейчас вообще не занимаюсь ничем таким.

– Я совсем недавно овдовела, – напомнила она. – И в обозримом будущем тоже не буду заниматься ничем таким.

– Нет, не думайте, вы очень привлекательны.

– Я вас понимаю.

– Хорошо. Я рад, что мы это выяснили. А теперь можно и поболтать.

Несмотря на серое небо и серое море на западе, мрачные, поросшие кустарником холмы на востоке и ближайшее будущее, которое представлялось мрачным, на лице Джейн появилась улыбка. Вскоре она ее убрала. Улыбка в этот момент почему-то казалась опасной: вызов судьбе, который не останется незамеченным.

12

Отказавшись от полета в Вашингтон, Силверман заказал билет на прямой рейс до Сан-Франциско и на шаттл, который за час долетал до Лос-Анджелеса. Если Бут Хендриксон, от имени генерального прокурора или кого-то другого из Министерства юстиции, и в самом деле предостерегал его, предлагая закончить с этим и отойти в сторону, он добился прямо противоположного.

Было 2:50 субботы, когда Силверман, сидя в международном аэропорту Сан-Франциско и ожидая начала регистрации, получил электронное письмо из Лос-Анджелесского регионального управления. Просмотр видеоролика из парка в режиме повышенной четкости и применение программы распознавания лиц позволили установить, что человек с двумя портфелями и воздушным шариком – это Роберт Фрэнсис Брэнуик, он же Джимми Рэдберн, владевший магазином коллекционных пластинок «Винил». Эта лавка служила прикрытием для операций преступной группы, орудовавшей в киберпространстве. ФБР вело электронную слежку за бизнесом Рэдберна, собирало сведения о его клиентах и готовилось проводить веерные аресты.

Накачанного парня, который не смог попасть в отель из-за цепочки на двери, звали Норман «Кипп» Гарнер. Им интересовались разные правоохранительные органы, подозревавшие, что он получает грязные деньги от тоталитарных режимов и вкладывает их в различные криминальные проекты в США, хотя улик для предъявления обвинений пока еще не хватало.

Объявили о начале посадки. Силверман поднялся. С учетом происхождения портфелей, их содержимое давало основания заподозрить Джейн в преступной деятельности. Все зависело от развития событий в Лос-Анджелесе. Не исключено, что он не сможет больше тянуть время, так что придется сделать доклад директору и начать официальное расследование.

Он воздерживался от этого не только потому, что верил в Джейн, и не только потому, что, по словам ее свекра, неизвестные типы грозили убить ее ребенка. Слова Ансела Хока об опасности, нависшей над маленьким Трэвисом, после встречи с Бутом Хендриксоном стали звучать более правдоподобно.

13

Ближе к Лонг-Бич на федеральной трасе номер 405 начали появляться пробки. Даже на полосе для машин с пассажирами движение то останавливалось, то возобновлялось. Джейн перешла на манеру вождения, которая так раздражала ее у других: часто меняла полосы, чтобы быстро миновать скопление машин, втискивалась в первый же просвет на соседней полосе, позволявший выиграть хотя бы сотню ярдов.

Ее подгоняла мысль о том, что тело Овертона с прошлой ночи лежит в его гардеробной. Сначала она убеждала себя, что его не найдут до понедельника. Теперь воображение рисовало десятки сценариев, при которых пропущенная встреча, назначенная на выходные, может привести к приезду озабоченного приятеля. Возможно, известие о смерти адвоката не сразу дойдет до других членов преступного объединения, но если дойдет, Шеннек усилит меры безопасности.

Дугал Трэхерн уже с час изучал спутниковые снимки ранчо Эп-я-в. Иногда он бормотал что-то себе под нос, но с Джейн не заговаривал, пока они не въехали в Инглвуд.

– Сворачивайте на десятую трассу и поезжайте на запад до Тихоокеанской, потом поверните на север.

Немного погодя Джейн свернула на Тихоокеанскую автостраду и поехала мимо парка «Палисейдс», где в среду Нона, мчась на роликах, ударом в пах опрокинула Джимми Рэдберна и укатила с двумя его портфелями. Правда, на этот раз с одной стороны простирался океан, а «Палисейдс» был справа, нависая над шоссе.

– Куда теперь? – спросила она.

Трэхерн назвал адрес в Малибу и наконец вкратце изложил свой план проникновения через контуры безопасности ранчо Эп-я-в. Он не предлагал попасть туда по воздуху, хотя Джейн ожидала, что вертолет все-таки будет задействован. Трэхерн был вертолетчиком сил специального назначения, поэтому она и обратилась к нему.

Но вторая часть плана, казалось, не лезла ни в какие ворота. Джейн пока не сказала об этом. Она уже понимала, что его предложения заслуживают внимательного рассмотрения. Но в ней росло беспокойство: несмотря на проявленный героизм, прекрасное чутье инвестора и управленческие таланты, о которых говорила основанная им бесплатная кухня, психологические проблемы делали Трэхерна далеко не идеальным стратегом.

14

Натан Силверман припарковал машину, взятую напрокат в аэропорту, в квартале от «Винила», сунул монетку в паркомат и пошел в магазин. До заката оставался почти час, но стальное небо надежно отделяло долину Сан-Фернандо от солнца, и та преждевременно погрузилась в сумерки. Агент у входной двери проверил удостоверение Силвермана, прежде чем пустить его внутрь.

– Все на втором этаже, сэр.

Старинные плакаты в рамочках, висевшие на стенах, и коробки с коллекционными пластинками остались на своих местах. В заднем помещении этого добра оказалось еще больше.

Со второго этажа доносились голоса. Поднявшись, Силверман обнаружил множество предметов мебели и стол, заваленный закусками. Но не было ни компьютеров, ни сканеров, ни других устройств, которые использовались для работы в Темной сети, не было ничего – ни одного удлинителя, ни одной кабельной стяжки.

Здесь работали три агента – знакомый ему Джон Хэрроу из Лос-Анджелесского управления и еще двое, которых он видел впервые. Хэрроу, с седыми, коротко подстриженным волосами, прямой осанкой, в безукоризненно отглаженном костюме и с настороженными манерами, был типичным отставным военным. В качестве начальника группы оперативного реагирования на чрезвычайные ситуации Силверман надзирал, среди прочего, за пятью отделами поведенческого анализа. Второй отдел, занимавшийся киберпреступностью и смежными проблемами, уже около года консультировал Хэрроу по делу Роберта Брэнуика – Джимми Рэдберна.

– За входной дверью следит камера, якобы установленная дорожной службой, – сказал Хэрроу. – Ведется запись телефонных и внутренних разговоров для последующей прослушки. В последние дни навалилось столько дел, что людей для непрерывного наблюдения не хватает, но наши сотрудники регулярно проезжают мимо. Не было оснований полагать, что они смотаются отсюда без обсуждения. Мы бы успели прослушать их до того, как они свернут дело.

Силверман помрачнел:

– Значит, они сбежали спешно, но тайно.

– Да. Словно узнали, что они у нас на крючке. – Он сделал короткую паузу и спросил: – Натан, у вас появился неконтролируемый агент?

Силверман отметил, что Хэрроу сказал не «у нас», а «у вас». Между сотрудниками Бюро всегда существовали тесные, братские отношения, но порой о них предпочитали забывать. Вместо ответа он сказал:

– Самомнение Брэнуика не уступает его уму. Он убежден, что умело скрывает свою личность и один Кипп Гарнер знает, что его настоящее имя не Рэдберн.

– Да. Если только… кто-то его не предупредил.

– Вы его арестовали?

– Нет еще. Час назад мы установили наблюдение за домом в Шерман-Оукс. Хотим повязать всех крыс, прежде чем они разбегутся. И сделать это одновременно, чтобы они не предупредили друг друга.

– Послали спецназ к дому Брэнуика?

– Да. Там нас ждут важные находки и, скорее всего, отчаянное сопротивление. Все хакеры, которые работали здесь, – умницы, но жуткие трусы. Увидят значок и тут же начинают сдавать друг друга. – Он посмотрел на часы. – Начнем с наступлением темноты. Мы собираемся как раз туда.

– Я с вами, – сказал Силверман.

– Если Брэнуик знает, что нам известно его настоящее имя, если он бежал, значит у вас появился неконтролируемый агент.

– Все не так просто, Джон, – сказал Силверман, надеясь, что ему не придется брать свои слова назад. По крайней мере, в ближайшие несколько часов.

15

Джейн не знала, какую площадь – один акр или три – занимает особняк в Малибу, ясно было лишь одно: это не типовой дом. Стоя снаружи, за стеной, выложенной из камня, Джейн не могла оценить его размеры.

На охраннике, сидевшем в сторожевой будке, были серые свободные брюки, белая рубашка и темно-красный блейзер, покрой которого позволял скрытно носить оружие. Мистера Трэхерна и другого гостя уже ждали. Медные ворота с зеленой патиной закрылись, и они поехали по дорожке, выложенной кварцитовой плиткой.

Участок покрывала роскошная тропическая растительность: финиковые пальмы, королевские пальмы, незнакомые Джейн пальмы, папоротники всевозможных видов. Повсюду росли цветы. Газоны были ровными, как лужайки вокруг лунок на площадке для гольфа.

Дом оказался настоящим чудом из белой штукатурки, стекла и тика, с плавно скругленными углами и террасами, которые, казалось, парят в воздухе. Джейн остановилась на кольце для автомобилей и сказала:

– Ну вот, опять.

– Вы уже бывали здесь? – спросил Трэхерн.

– Нет. Я говорю – опять богачи. Неужели им нет числа?

– Этот вам понравится. Он из Сан-Диего. Уделяет массу времени добрым делам, с которыми я прихожу…

– Половина всех благотворителей – это замаскированные злодеи.

– Уделяет массу времени добрым делам, с которыми я прихожу, – повторил Трэхерн. – И никогда не хвастается этим.

Входную дверь открыл человек в белых туфлях, белых свободных брюках и со вкусом подобранной белой гавайской рубашке: ее украшал только контур пальмы, вышитый голубой нитью невероятно бледного оттенка. Джейн приняла его за хозяина, но оказалось, что это неформально одетый дворецкий.

– Хозяин ждет в гараже. Я вас провожу.

– Не надо, Генри, – сказал Трэхерн. – Я знаю дорогу.

В просторных комнатах с модной мебелью, азиатским антиквариатом и предметами искусства неуклюжий Дугал Трэхерн выглядел еще более неуместно, чем скромный «форд», припаркованный на великолепной дорожке. Но похоже, он чувствовал себя в своей тарелке.

Они прошли мимо стеклянной стены, через которую открывался захватывающий вид на серое море под пепельным небом, с рядами белых бурунов, бегущих к берегу. Лифт доставил их в подземный гараж с известняковым полом, где стояло больше двух десятков машин. Здесь же находился и хозяин. Джейн вновь удивилась: это был один из самых знаменитых киноактеров своего времени. Высокий, красивый, чернокожий. Его обольстительная улыбка очаровала немало женщин во всем мире. Он обнял Трэхерна, а когда их с Джейн представили друг другу, взял обе ее руки в свои:

– Все друзья Дугала… в высшей степени подозрительны! Но к вам это не относится. Какое агентство представляет вас?

Трэхерн поспешил перевести:

– Он хочет сказать, агентство по поиску талантов. – Затем обратился к актеру: – Джейн не связана с кино. Сейчас она – частный детектив или что-то вроде этого.

– Я не раз играл частных детективов, – сказал актер, – и даже нанимал их, но ни один не произвел на меня такого впечатления, как вы, мисс Хок.

В центре гаража стоял скоростной патрульный внедорожник «гуркх» в гражданском исполнении. Выглядел он так же грозно, как тактические бронеавтомобили, бронированные джипы и машины специального назначения, продаваемые канадской фирмой «Террадайн» во всем мире: высота – около восьми футов, длина – более двадцати футов, колесная база – не меньше ста сорока дюймов. Колеса с безопасными шинами. Единственным отличием от военного варианта было отсутствие амбразур. Внедорожник напоминал трансформер, который только что начал превращаться из обычной машины в гигантского робота. Актер заговорил с улыбкой страстного коллекционера:

– Восьмицилиндровый дизельный двигатель с турбонаддувом, объем – шесть литров семьсот. Триста лошадей. Полный вес этой крошки со всеми опциями и топливом в двух баках, на сорок галлонов каждый, – около семнадцати тысяч фунтов. Но она легка в управлении и разгоняется до нужной скорости. Внутри вы будете в безопасности, если только не соберетесь атаковать танк.

Трэхерн протянул ему конверт:

– Чек на четыреста пятьдесят тысяч. Мне нужны подписанные документы на машину.

Актер в недоумении проговорил:

– Дугал, я ничего не понимаю.

– А что тут понимать? – прорычал Трэхерн. – Я не могу ждать несколько месяцев, пока «Террадайн» доставит мне новую. А ты уезжаешь на несколько месяцев, чтобы сниматься в двух фильмах… кстати, «Оскара» ты за них не получишь, даже не надейся. Можешь заказать новый «гуркх» – его доставят как раз к твоему возвращению.

– Но ты можешь взять его просто так.

– Нет, это неправильно, – сказал Трэхерн, сердито нахмурившись и тряхнув головой. – Я могу попасть в переделку. Лучше тебе продать его, а не дать на время.

Актер, прирожденный любитель приключений, спросил – не озабоченно, а заинтересованно:

– В переделку? В какую переделку?

– Да в какую угодно, – ответил Трэхерн с мрачным видом, насупив брови, словно одаренный предсказатель, который видит будущее только в темном свете. – И больше я ничего не скажу. Ты должен иметь правдоподобную отмазку. Если ты не передумал и согласен ввязаться в это, предоставь старому другу одному сверкать голой задницей.

Актер изобразил на лице выражение «упаси бог»:

– Пусть лучше меня поразит проказа. Храните это в тайне, капитан.

– Если мы сделаем то, что задумали, и вернем тебе «гуркх», ты при желании сможешь купить его у меня за вычетом расходов на ремонт. Или я оставлю его себе. Как скажешь. А теперь нам предстоит долгий путь в ночи. Я был бы рад послушать твои бесконечные голливудские истории, но мне нужны эти чертовы документы на машину.

– Что-то с чем-то? – улыбнулся актер, повернувшись к Джейн.

– Пожалуй, – согласилась она.

– Думаю, вы понимаете, во что ввязываетесь вместе с ним?

– Думаю, да.

16

Длинную наклонную улицу очистили от перекрестка до перекрестка, и машины ФБР перегородили въезд на нее с обоих концов квартала, в котором находился дом Брэнуика. Этажом ниже никто не жил. Тех, кто жил в доме напротив, тихонько отвели под покровом тьмы на безопасное расстояние, подальше от места потенциальной схватки.

На другой стороне улицы, выше по склону, стояли Силверман и специальный агент Хэрроу, наблюдая за происходящим. Прикрытием им служили кроны деревьев и фургон водоканализационной компании, который на самом деле был позаимствован у другой спецслужбы – Управления по борьбе с наркотиками. В фургоне сидели, ожидая команды, шестеро спецназовцев в бронезащитной одежде повышенной прочности.

Стояла тихая ночь. Но вот с запада прилетел легкий ветерок, и деревья заговорщицки зашептались.

В доме, за которым велось наблюдение, свет горел почти во всех комнатах первого этажа, а на втором – лишь в нескольких. Шторы были раздвинуты, нигде не просматривалось никакого движения.

Сначала к зданию подошли два агента в обычной одежде и легких кевларовых жилетах под рубашками, без головной защиты, совершенно непохожие на полицейских. Один из них поднялся на четыре ступеньки между каменными львами и встал у стены, между входной дверью и окном. Второй отправился к восточному концу дома, прошел через металлическую калитку, обогнул постройку и исчез из вида.

Агент, стоявший у фасадного окна, прижал к стеклу присоску, в центре которой находился высокочувствительный емкостный микрофон с широким диапазоном частот. К ремню агента был пристегнут аудиопроцессор размером с пачку сигарет, запрограммированный на идентификацию и отсеивание ритмических посторонних шумов, исходивших от туалетного вентилятора, холодильника и других бытовых приборов, – так проще было различать голоса и звуки, связанные с человеческой активностью. В наушник поступали те звуки, которые процессор определял как релевантные. Прослушивающее устройство передавало звуки и на отдаленный приемник, в данном случае – на смартфон Силвермана. Они с Хэрроу слушали уже минуты две. Тишина в доме ничем не нарушалась; если там и были люди, все они пребывали в криогенном сне.

Агент, исчезнувший за восточной стеной дома, снова появился, пройдя через калитку, и присел рядом с живой изгородью, почти невидимый в темной одежде. Секунду спустя завибрировал телефон Хэрроу. Тот послушал, дал команду отходить и отключился.

– Он видел через окно мертвое тело на полу кухни, – сообщил Хэрроу Силверману. Потом он подошел к фургону и приказал спецназовцам проникнуть в дом Брэнуика и зачистить его.

Этот день стал днем откровений, каждое последующее событие было важнее предыдущего, а их совокупность, казалось, складывалась в пророчество, которому Натан Силверман никак не хотел верить. Даже если Джейн оказалась в тисках не по своей вине, если жизнь ее сына находилась под угрозой, если ее мотивы были безупречными, она ввязалась в очень нехорошую историю. В отчаянной ситуации люди совершают такие поступки, которые закон не может простить ни при каких обстоятельствах. Джейн была симпатична Силверману, он понимал ее, доверял ей… но ее образ в глазах начальника секции начал понемногу тускнеть.

17

Джейн сидела за рулем «гуркха», который мчался на север по федеральной трассе номер 5. Шестиступенчатая автоматическая трансмиссия работала ровно, а благодаря звукоизоляционным свойствам брони дорожный шум проникал в салон меньше, чем она ожидала. Машина ехала по горам Техечапи, с обеих сторон простирались национальные лесные заказники: слева – Лас-Падрес, справа – Анхелес. На пути встречались мелкие городки с населением от нескольких сотен до пары тысяч человек, в остальном – бескрайняя темнота под небом, затянутым тучами, закрывшими луну и звезды.

Ее «форд» остался в Малибу, в гараже актера. Она заберет его оттуда, если останется в живых.

Здесь, на пассажирском сиденье джипа, Трэхерн казался менее объемным, чем в «форде», а поскольку машина была армейского типа, он выглядел к тому же не таким комичным, более угрожающим, напоминая опасного революционера, готового взрывать банки и биржи. Время от времени он бормотал что-то себе под нос, но беседы не начинал. Когда до перевала Техон оставалось несколько миль, Джейн сказала:

– Значит, он берет ваш чек, дает вам документы и даже не хочет знать, что у вас на уме, не втянете ли вы его в нехорошую историю, которая подпортит ему репутацию?

– Да, я помню.

– Это был вопрос.

– Что за вопрос?

– Почему он пошел на это?

– Мы давно знакомы.

– Это все объясняет.

– Хорошо.

– Это была ирония.

Он достал из кармана платок, отхаркался, сплюнул и убрал его.

– Я пытаюсь расшевелить вас, – сказала она.

– Все так делают.

– Так почему он согласился, не задавая вопросов?

– Вы не отстанете от меня, да?

– Я должна вас понять.

– Ни один человек не может понять другого, – проворчал он. – В двух словах: он решил пойти в армию в шестнадцать лет и соврал насчет своего возраста. Прослужил четыре года, три из них – в войсках специального назначения. Мы вместе хлебнули всякого.

– Война?

– Выглядело как война, хотя называли ее иначе.

– И что же вы хлебали вместе? Если конкретнее?

– Значит, так: я не говорил вам того, что скажу сейчас.

– Чего не говорили?

– Он считает, что я спас ему жизнь.

– Почему?

– Я убил нескольких человек, которые пытались убить его и других ребят-спецназовцев.

– И много было этих нескольких?

– Двенадцать, а может, четырнадцать.

– И вы получили крест «За выдающиеся заслуги».

– Нет, крест дали за другое. А теперь нельзя ли заткнуться, хоть ненадолго?

– Затыкаюсь, – сказала она.

Они миновали перевал Техон на высоте в тысячу сто футов и начали спуск в долину Сан-Хоакин, площадью в несколько тысяч квадратных миль, – долину, где некогда была самая плодородная земля на свете.

По обе стороны от шоссе тянулась бескрайняя равнина – вплоть до далеких гор, в свете луны казавшихся невполне реальными: слегка подсвеченные изображения таинственных вершин. Среди этой бескрайности там и сям виднелись одинокие огоньки фермерских домов, а кое-где мерцали созвездия маленьких городков с такими названиями, как Пампкин-Сентер, Дастин-Эйкрс, Баттонуиллоу.

Джейн подумала, что в этом буколическом царстве могут обитать люди, твердо знающие свое место в этом мире, живущие спокойно, без стрессов и тревог, которые возникают в других местах. И если такие люди есть… не сочтены ли их дни?

18

Несмотря на ужасающую рану на лице и первые признаки разложения, мертвец на полу явно был Робертом Брэнуиком, известным также как Джимми Рэдберн. Водительские права в бумажнике, извлеченном из кармана брюк без нарушения положения тела, подтвердили результаты визуального опознания.

Кухонные шкафы были сильно повреждены дробинками, многие из которых валялись на полу, отскочив от твердых поверхностей.

– У Брэнуика оружия нет, – сказал Джон Хэрроу.

– Может, его взял убийца? – предположил Силверман.

– Непохоже.

Силверману пришлось согласиться.

– Если бы у Брэнуика был дробовик, а у его противника – пистолет, он был бы жив, а на полу лежал бы другой жмурик, – добавил Хэрроу.

В памяти Силвермана промелькнули три отрывка из видеозаписи: умерший, тогда еще живой, с двумя портфелями идет по парку… женщина на роликах отбирает у него портфели… женщина на роликах и Джейн выбегают из гаража отеля, перебросив содержимое портфелей в мешок для мусора. Видимо, Хэрроу вспомнил то же самое, потому что он сказал:

– Убит выстрелом в лицо с короткого расстояния, хотя у него не было оружия. Если на его руках обнаружатся следы пороха, я соглашусь, что оружие у него было. Если не обнаружатся, получается, что его просто расстреляли.

– Не обязательно. Но давайте подождем результатов экспертизы.

Спецназовцы уехали. Из коридора появился еще один агент:

– Лос-анджелесская полиция и фургон с криминалистами в пяти минутах отсюда.

Когда агент ушел, Хэрроу сказал Силверману:

– Муж Хок покончил с собой?

– Да.

– Она в отпуске.

– Была.

– А сейчас уже не в отпуске? Если она работала над чем-то в моей юрисдикции, почему меня не поставили в известность?

– Не давите на меня, Джон. Завтра я сделаю все необходимое. Кое-чего вы не знаете, да я и сам еще не сложил пазл.

– Я знаю точно, что операция «Винил» развалилась у меня на глазах и что парень, который всем заправлял, стал трупом.

– Я вас понимаю. Но у вас есть список клиентов «Винила», который составляли несколько месяцев. Теперь мы можем начать действия против главных мерзавцев.

– Без Брэнуика, который дал бы на них показания.

– У вас будут другие крысы для дачи показаний.

– Я только хочу сказать, что есть основания для того, чтобы отложить операцию.

– Основания есть, – согласился Силверман. – Но есть и основания для того, чтобы ускорить операцию. Всегда есть основания.

Он посмотрел на часы, которые показывали 11:05 – время восточного побережья. В глаза ему словно насыпали песок. Он устал. Больше делать здесь было нечего. Нужно было поехать в отель, поесть и обдумать сегодняшние события, чтобы понять, выглядят ли они настолько же зловеще по прошествии нескольких часов.

19

Джейн хотела бы ехать быстрее, но опасалась, что ее может остановить дорожный патруль. Бронированный автомобиль привлекает внимание полиции. Трэхерн – большевистский бомбометатель, попавший не в свое время, – ничуть не был похож на человека, который может заплатить почти полмиллиона за тачку. Если патрульный попросит их выйти из машины, то, скорее всего, увидит, что они вооружены. Если Джейн задержат, ей останется только ждать, когда враги найдут ее.

На этом «гуркхе» имелись все удобства люксового автомобиля, включая первоклассную музыкальную систему, но приходилось считаться с Трэхерном, любившим подумать в тишине.

Проехав более двухсот миль – если верить навигатору, оставалось еще почти триста, – они съехали с федеральной трассы на заправку, залили почти опустевший главный бак, и Трэхерн расплатился своей кредиткой. Джейн купила четыре сэндвича с беконом и индейкой и две бутылки колы.

Трэхерн сел за руль и стал есть на ходу. Когда с едой было покончено, он съехал на обочину и остановился, чтобы Джейн перебралась на водительское место. Она решила, что ее спутник хочет подремать, но тот не спал и смотрел на дорогу, правда таким неподвижным взглядом, словно пребывал в трансе.

Джейн устала. У нее болела спина, онемели ягодицы. За один бесконечный день она проехала от Лос-Анджелеса до Сан-Диего, потом проделала весь этот путь из Сан-Диего, находясь за рулем с самого утра, почти десять часов. Спать пока не хотелось, но физической усталости сопутствовала умственная. Оживленный разговор помог бы не утратить бдительности, но Трэхерн не был завзятым рассказчиком с запасом блестящих анекдотов.

Через семьдесят миль после заезда на заправку полил сильный дождь. Потоки воды омывали дорогу, цеплялись за покрышки. Джейн не знала, помогает ли полный привод при аквапланировании, но механически включила его.

Путешествие в обществе Трэхерна не переставало казаться странным, а теперь это ощущение усилилось. Порывы ветра, налетавшие с разных сторон, создавали бледнокрылых водяных призраков, перебегающих дорогу. Мир вне мчащейся бронированной махины, казалось, распался, осталась только темнота и в ней – короткий отрезок дороги, которая, возможно, через несколько сотен футов заканчивалась пропастью.

Наконец Трэхерн нарушил долгое молчание:

– Вы, верно, думаете, что это война сделала меня таким. Но все было иначе.

Если он хочет сказать что-то, решила Джейн, лучше промолчать и дать ему высказаться. Трэхерн говорил не столько с ней, сколько с самим собой, глядя на ветровое стекло: дворники возвращали нормальный вид на дорогу, но не могли возвратить смытый напрочь мир за ее обочинами.

– На самом деле, – продолжил Трэхерн, – армия – это лучшее, что случилось со мной. Я ощутил себя нужным, понял, что могу приносить пользу. До этого я долгое время чувствовал себя бесполезным.

Габаритные огни восемнадцатиколесной фуры, ехавшей перед ними, стали ближе, и Джейн пришлось плестись за ней, сбросив скорость с семидесяти миль в час до пятидесяти.

– Когда мне было десять, – сказал Трэхерн, – мне довелось услышать, как убивают мою сестру.

20

Натан Силверман попробовал забронировать номер в последнюю минуту перед отлетом из Остина. Выбор оказался небогатым. Большинство отелей близ аэропорта и в западной части Лос-Анджелеса были переполнены, оставались только дорогие. Он раскошелился на маленький номер люкс в Беверли-Хиллз – гостиная, спальня, ванная с богатой отделкой. После регистрации, в девять часов – в двенадцать по его времени, – Силвермана провели в номер. Тишина, уют и нежные, как мякоть свежего фрукта, цвета, казалось, оправдывали затраты.

Хотя он собирался вернуться на ночь в Виргинию, годы работы в Бюро приучили его отправляться в путь с набором предметов первой необходимости и переменой одежды. Он принял душ, завернулся в гостиничный халат и открыл бутылку пива из мини-бара, и в этот момент принесли обед.

Молодой официант, явно новичок, неумело накрыл круглый игральный столик белой скатертью, поставил вазочку с цветами, разместил столовые приборы и салфетки и все так же неловко переложил еду с тележки на столик. Он был вежлив и исполнен лучших намерений, извинился за ошибки, и Силверман дал ему слишком щедрые чаевые, сказав: «Не беспокойтесь, в вашем возрасте все начинающие».

Филе миньон и гарниры были великолепны. Клубника и черника со сливками. Отличный горячий кофе в термосе.

Он встал сегодня в четыре утра, день оказался долгим и тяжелым. Но несмотря на усталость, он сомневался, что хорошо выспится. Слишком много волнений. Слишком много вопросов, оставшихся без ответа.

Он налил вторую чашку кофе из термоса, но прежде чем сделать глоток, очнулся и понял, что уснул на стуле.

Усталость была безмерной, пронимала до костей. Чтобы встать на ноги, ему потребовалось сделать усилие. Пол наклонился, словно отель плыл по морю. Спальня была непонятно где. Но наконец он нашел ее. И кровать. Выяснилось, что он был не прав насчет бессонницы.

Ему снилась бескрайняя техасская равнина, плоская до самого горизонта, с травой по колено и кладбищенски спокойная, кроме тех мест, где бежал он. Обжигающее солнце неподвижно висело прямо над головой, он проделывал милю за милей, но не отбрасывал ни малейшей тени. Хотя в поле зрения не было никаких преследователей, он знал, что его преследуют. Он боялся бесконечного безоблачного неба и понимал: нечто неведомое людям спустится на землю, чтобы схватить, кастрировать и расчленить его. Закрылась дверь – этот звук ни с чем нельзя было спутать. Силверман сделал полный оборот на месте, но на этой вековечной равнине не возвышалось ни одной постройки, ни одного сооружения с дверями. Мужской голос позвал его: «Натан? Ты слышишь меня, Натан?» Но он оставался один, совершенно один. Солнце. Небо. Трава. Он бежал.

21

Струи дождя стучали по пуленепробиваемому лобовому стеклу, словно залпы дроби.

– Ее звали Джастин Картер, – сказал Дугал Трэхерн, – потому что ее отец был первым мужем моей матери. Моя единоутробная сестра. На четыре года старше меня. Она всегда была рядом со мной, до тех пор пока…

Он на минуту погрузился в молчание, словно решил вообще не делиться тем, что его мучило.

Джейн подозревала, что он не говорил об этом много лет. Может быть, даже ни разу после случившегося. Об убитой сестре невозможно было узнать в Интернете: фамилия сестры не позволяла сразу же связать ее с Трэхерном, а кроме того, ему было тогда всего десять. В те годы закон надежно защищал детей от любопытства журналистов.

– Джастин была очень умной, – продолжил Трэхерн, – и доброй, и веселой. Несмотря на разницу в четыре года, мы были близки, всегда близки с тех пор, как я себя помню. Даже между близнецами такого не бывает.

В его голосе послышалась какая-то новая нотка. Резкость уступила место нежности, но такой нежности, которую окрашивала скорбь. Джейн скосила глаза на Трэхерна и увидела, что его лицо побледнело, приобрело цвет белой пряди в бороде. На лбу собрались маленькие капельки пота. Он не сводил глаз с дороги, которая в этот миг вела его не в будущее, а далеко в прошлое.

– Мне было десять, ей – четырнадцать. Суббота. Наш отец… мой отец, ее отчим… уехал по делам. Мать отправилась к больной подружке. Дома были только я и Джастин. Раздался звонок в дверь. Обычный с виду парень. Я увидел его через боковое окно. Доставщик цветов. Роз. Обычный с виду парень с розами. Мы знали, что открывать дверь незнакомым людям нельзя. Мы знали. Я знал. Я открыл дверь. Он сказал: «Привет, малыш, это для девочки, которую зовут Джастин». Он протягивает мне розы. Я беру их, а он ударяет меня другой рукой в лицо. И вот он внутри. Захлопывает дверь. Я лежу на полу. Вокруг разбросаны розы. Он наклоняется и снова ударяет меня в лицо. Я не могу предупредить Джастин. Я отключаюсь. На… на какое-то время меня нет.

После заезда к актеру в Малибу Джейн сказала Трэхерну, что должна его понять. Он ответил, что ни один человек не может понять другого. Наверное, порой лучше не понимать.

– Когда я прихожу в себя, – продолжил Трэхерн, чей голос стал звучать тише, – рот у меня залеплен лентой. Я совсем не могу двигаться. Мне больно. Лицо распухло. Несколько зубов выбито. Во рту кровь. Я слышу голоса. Поначалу ничего нельзя разобрать. Перед глазами туман. Я моргаю, чтобы видеть четко.

По смертельно бледному лицу Трэхерна стекали ручейки пота – возможно, смешанного со слезами. Пальцы рук, лежавших на коленях, сжались в кулаки, распрямились, снова сжались и распрямились, словно он хотел крепко схватиться за что-то.

– Я на полу в ее… в спальне Джастин. Он перенес меня туда. В ее спальню. И теперь он… что-то делает с нею. – Ужас, исказивший его лицо, никак не соответствовал спокойному, ровному голосу. – Она умоляет его прекратить это. Но он не прекращает. Она плачет. Умоляет его. Но он продолжает. Потом видит, что я пришел в себя. Приказывает мне смотреть. Нет. Не буду. Мои глаза плотно закрыты. Я не могу пошевелиться, чтобы помочь ей. Липкая лента. Руки онемели. Ноги онемели. Липкая лента. Я не могу пошевелиться и вынужден все слышать. Не могу оглохнуть по своей воле. Это продолжается… час. Дольше. Меня переполняют ярость, страх… и ненависть к себе. – Он перешел на шепот: – Я хочу умереть.

Джейн теперь была не в состоянии даже искоса взглянуть на него, увидеть, насколько глубоко его страдание, не смягченное ни годами, ни успехами. Она сосредоточилась на дороге, на водопадах дождя и скользком асфальте. Мокрое шоссе и дождь – с этим она могла иметь дело.

– Я хочу умереть. Но вместо меня он убивает ее. Она ему больше не нужна. И он… просто выбрасывает ее. Он делает это… делает это… ножом. – Голос этого большого человека стал маленьким, шепот превратился в бормотание, но каждое слово звучало четко. – Проходит какое-то время. Потом он говорит: «Эй, парень, посмотри сюда». Нет, я не буду смотреть. Он говорит: «Ты следующий. Смотри и запоминай».

Джейн больше не могла справляться с дождем и дорогой. Пришлось съехать на обочину и остановиться. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Немыслимый рассказ смешивался в ушах с шумом дождя. Трэхерн продолжил говорить чуть более громким голосом:

– Я не слышу, как возвращается мама. Он тоже не слышит. В кабинете отца, внизу, лежал пистолет. Моя мать поднимается в комнату. Стреляет в убийцу. Один раз. Стреляет в него один раз. Потом берет пресс-папье с письменного стола Джастин. Швыряет в окно. Кричит. Моя мать кричит. Не сводит с него пистолета и кричит. Она не зовет на помощь. Она кричит, потому что не может иначе. Кричит, пока у нее не садится голос, пока не приходит полиция, но и тогда она продолжает кричать. Она не стреляет в него второй раз. Не убивает его. Не знаю почему. Не знаю, почему она не смогла.

Трэхерн открыл пассажирскую дверь и вышел в ночь. Стоя под дождем, он смотрел на темную равнину.

Джейн ждала. Ей оставалось только ждать.

Наконец он вернулся и захлопнул дверь, весь промокший, сочащийся водой. Ей хотелось выразить свое сочувствие, но все слова, которые приходили в голову, были не просто несоразмерными – оскорбительными в своей несоразмерности. Трэхерн сказал:

– У матери был мягкий характер, ни грана жесткости. После этого она стала другой. Надломленной. Опустошенной. Пять лет спустя она умерла. В сорок один год. Оторвался какой-то тромб и попал в мозг. Наверное, она хотела смерти. Думаю, такое возможно. Убийцу звали Эмори Уэйн Юделл. Однажды он увидел Джастин, которая возвращалась домой из школы. Он выслеживал ее неделю, наблюдал за домом, выжидал. Он до сих пор жив. Получил пожизненное, но жив. Это несправедливо. И я тоже. Я тоже все еще жив.

– Я рада, что вы живы, – сказала Джейн.

Трэхерн не напрашивался на утешение – сидел молча, пока Джейн не перевела рычаг в режим движения и не вернулась на шоссе. Потом он заговорил:

– Почему есть люди… почему есть столько людей, которым нужно контролировать других, приказывать им, использовать их, если получится, уничтожать тех, кого нельзя использовать?

Джейн поняла, что вопрос не риторический, что Трэхерн хочет получить ответ.

– Почему на свет появились Гитлер, Сталин, Эмори Уэйн Юделл? Не знаю. Демоническое воздействие или непорядок в мозгу? Но разве это важно? Может быть, важно то, что не все ломаются, что мы можем дать отпор Эмори Юделлам, Уильямам Овертонам, Бертольдам Шеннекам, дать отпор и остановить их, прежде чем они воплотят в жизнь свои мечты.

К северу от Стоктона дождь уменьшился, а еще через две мили совсем прекратился. Целый час никто не нарушал молчания. Потом Дугал заговорил:

– Будь у меня пистолет, я бы выстрелил в него дважды. Опустошил бы весь магазин. Я бы его убил.

– И я тоже, – сказала Джейн.

В Сакраменто они съехали с Пятого шоссе на Восьмидесятое. Час спустя, в 1:40 ночи – было уже воскресенье, – они оказались на окраине Напы. Неоновый щит над длинным зданием мотеля гласил: «ЕСТЬ СВОБОДНЫЕ НОМЕРА».

Чтобы «гуркх» не попал в камеры, Джейн припарковалась в квартале от мотеля. Вид Дугала, скорее всего, испугал бы ночного портье, поэтому внутрь вошла одна Джейн. Она заплатила наличными за два номера для себя, воображаемого мужа и воображаемых детей, предъявив фальшивые права на имя Рейчел Харрингтон, в регистрационном бланке обозначила модель машины – «форд-эксплорер» – и указала поддельный номер. У ночного портье с седыми волосами была челка, какую носят монахи.

– Животные есть?

– Нет.

– С животными можно расположиться в северном крыле.

– У нас была собака, но недавно она умерла.

– Сочувствую. Детям очень тяжело в таких случаях.

– Всем нам тяжело. И мужу, и мне.

– А что за собака?

– Золотистый ретривер. Мы звали его Скутером.

– Замечательные собаки – золотистые ретриверы.

– Это правда, – согласилась Джейн. – Лучше всех.

Оставив «гуркх» в квартале от мотеля, они взяли с собой свои вещи. Дугал поставил сумку у своей двери, а чемодан – у номера Джейн. Она несла второй чемодан и кожаную сумку, где лежали шесть тысяч долларов.

– Все, о чем я говорил там, по дороге…

– Останется там, – заверила Джейн.

– Хорошо. – Он двинулся было к своему номеру и вдруг повернулся к ней:

– Я скажу одну вещь. Только не говорите ничего.

– Ладно.

– Такая дочь, как вы, – благословение для родителей.

После этого они разошлись по номерами. Позднее, лежа в темноте в кровати с пистолетом под соседней подушкой, Джейн думала о своем отце, о том, как благодаря ему она стала такой, какая есть, хотя и не следовала его примеру.

На несколько часов она погрузилась в глубокий сон, но это не был сон ангела, безупречного в своей невинности.

22

Натан Силверман проснулся с головной болью и горьким вкусом уксуса и пепла во рту. Несколько секунд он не мог понять, где находится. Потом вспомнил: Остин, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Роберт Брэнуик, убитый выстрелом в голову, отель.

Когда он сел, скинув ноги с кровати, появилось легкое головокружение, но оно быстро прошло. На нем были футболка и трусы. На полу лежал роскошный халат. Силверман недоуменно смотрел на него, будучи не в силах вспомнить, как разделся.

«Натан? Ты слышишь меня, Натан?»

Он испуганно оглядел комнату, но голос звучал внутри его. Этот голос он слышал раньше… где-то слышал.

Ночная горничная застелила постель еще до того, как Силверман зарегистрировался в отеле, но он так и не забрался под одеяло с простыней – уснул, лежа сверху.

Прикроватные часы показывали 8:16. В окна проникал утренний свет. Он лег в половине одиннадцатого, после того как поел. Девять с половиной часов? Обычно он спал шесть часов, никогда семь.

Свет в номере был включен, значит он горел всю ночь.

Силверман чувствовал себя разбитым и каким-то нечистым, словно выпил слишком много, что случалось редко, или провел ночь с проституткой, чего не случалось никогда.

В гостиной стояла пустая бутылка из-под пива: больше никакого спиртного он не пил. Рядом – пустая тарелка и чашка, полная холодного кофе. На полу валялась салфетка.

Дверь в коридор была закрыта на засов, как и положено. Отчего ему пришло в голову, что дверь может быть не заперта? Цепочка висела, но Силверман никогда не закрывался на цепочку: сорвать ее ничего не стоило. Эти приспособления имели в основном психологическое значение: клиенты чувствовали себя в полной безопасности.

Он взял маленькую бутылку пепси из мини-бара, открутил крышку и прополоскал рот, чтобы прогнать горький вкус.

В туалете он с удивлением обнаружил, что его моча стала необычно темной, и не мог понять почему. Вымыв руки под краном, он увидел маленький красный синяк на сгибе правой руки и темную точку в его центре, напоминавшую след от укола булавкой. Прямо над веной. Все выглядело так, будто у него недавно брали кровь, хотя ничего такого не было. Наверное, чей-то укус, который случайно пришелся в это место. Силверман осмотрел себя, но больше не нашел ни одного следа от укуса.

Он всегда возил с собой аспирин. Взяв две таблетки, он запил их пепси-колой, надеясь, что это не синусовая боль, – тогда от аспирина не будет проку. После долгого стояния под горячим душем ему стало лучше, он более или менее пришел в себя. Вытершись, он достал свежие трусы и начал думать о том, что надо заказать билет на рейс в Виргинию.

Зазвонил телефон. В каждой комнате номера имелся свой аппарат, а тот, что был установлен в ванной, висел на стене.

– Да?

– Доброе утро, Натан, – сказал Бут Хендриксон. – Жаль, что ты именно так отреагировал на то, что я сказал в Остине.

– Бут? Откуда ты знаешь, где я остановился?

Бут Хендриксон сделал ему необычное предложение.

– Да, хорошо, – ответил Силверман и еще несколько минут слушал его, после чего повесил трубку.

Он ощущал слабость. Услышанное потрясло его, и он сел на пол, спиной к стене. Потрясение скоро уступило место печали, усугубленной смятением: как Джейн могла так поступить, разрушить его доверие к ней? Он был подавлен оттого, что полностью ошибся в ней как в агенте и человеке.

Наконец он поднялся. Расчесывая влажные волосы перед зеркалом в ванной, он увидел отражение телефона на противоположной стене, рядом с вешалкой для полотенец. Он повернулся и удивленно посмотрел на аппарат, испытывая странное чувство: телефон сейчас зазвонит и он снова услышит голос Рэндольфа Кола, министра внутренней безопасности.

Он ждал, но звонка, конечно, не последовало. Его предчувствия никогда не сбывались. Не сбылось и это.

Кол звонил несколькими минутами ранее, когда Силверман натягивал на себя трусы и думал о рейсе в Виргинию. Новости о Джейн, полученные от Кола, были просто обескураживающими, к списку ее преступлений вряд ли можно было добавить что-нибудь еще.

Он закончил причесываться, включил электробритву и начал бриться, глядя в глаза своему отражению. Постепенно печаль уступала место злости, негодованию на Джейн, которая семь лет водила его за нос.

Несмотря на воскресенье, Силверману предстояла работа, которую он не мог отложить. Надо было что-то делать с Джейн Хок. Она перешла на темную сторону. Черт побери, да она просто без оглядки ринулась туда. Пятно на Бюро. Он должен ее остановить.

Он оделся, прежде чем облачиться в куртку, достал из прикроватной тумбочки наплечные ремни, надел их, отрегулировал и сунул в кобуру короткоствольный «смит-вессон».

В тумбочке лежал второй пистолет. Он его туда не клал и никогда прежде не видел. Кобура для ношения оружия рукояткой вперед имела регулируемые ременные зажимы. Озадаченный Силверман достал кобуру и вытащил пистолет: «Кимбер-Раптор II» под патроны калибра .45 АСР. Ствол длиной в три дюйма. Магазин на восемь патронов. Вес не больше полутора фунтов – для незаметного ношения.

Каким бы странным ни казалось присутствие пистолета, еще более странным было то, что Силверман тут же счел его нужной для себя вещью. Закрепив кобуру на поясе, он вставил в нее пистолет.

В голове вертелась мысль: «Рэндольф Кол хочет, чтобы у меня было еще одно оружие». Кол не работал в Бюро, Силверман ему не подчинялся, а ношение не оформленного надлежащим образом оружия нарушало правила ФБР, но по какой-то причине это не имело значения. Через минуту после обнаружения пистолета Силверман привык к нему и больше не выказывал ни озабоченности, ни любопытства.

Он надел спортивную куртку, посмотрел в большое зеркало на задней стенке двери стенного шкафа и решил, что пистолета никто не заметит.

Часть шестая

Последний хороший день

1

Уснув около двух часов, Джейн вынырнула из ночного кошмара и окончательно проснулась в 6:10. Этого было недостаточно, чтобы набраться сил для предстоящих событий, но она не желала спать ни минутой дольше.

Она приняла душ, оделась и села в кресло с ручкой, блокнотом и смартфоном Уильяма Овертона. Оставив мертвого адвоката в его гардеробной пятничной ночью, она чувствовала себя эмоционально и физически выжатой – настолько, что в Тарзане так и не смогла как следует заняться аппаратом, а с утра субботы почти все время была в пути. И вот теперь, используя пароль, который назвал Овертон, она вошла в его адресную книгу и принялась просматривать ее, записывая номера и телефоны.

Там было несколько знакомых имен – высокопоставленные сотрудники правоохранительных органов и люди, пользовавшиеся большим влиянием в политике, масс-медиа, финансах, киноиндустрии, искусстве, спорте, моде. Вряд ли все они были членами «Аспасии», но некоторые – наверняка, в том числе Дэвид Джеймс Майкл, миллионер из Силиконовой долины, и, конечно, Бертольд Шеннек. Для человека, который вел такую сложную жизнь, как Овертон, имен и номеров было не много. Впрочем, возможно, сюда он заносил лишь самых важных, с его точки зрения, персон, а еще одна цифровая база данных хранилась в другом месте.

Список под названием «Песочница Шеннека» содержал, кроме веб-адреса из сорока четырех символов, который Джейн нашла раньше, четыре названия улиц с номерами домов – в Вашингтоне, Нью-Йорке, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе. Адрес в Лос-Анджелесе она уже знала – он принадлежал той «Аспасии», где она побывала.

Закончив переписывать содержимое записной книжки, она сверилась с имевшимися у нее номерами Бертольда Шеннека. Для поместья в Пало-Альто их было два – основной и еще один, с уточнением: «Клайв Карстейрс, управляющий домом». Она позвонила по второму.

Ответивший, который говорил с английским акцентом, узнал звонящего по определителю номера.

– Доброе утро, мистер Овертон.

– Мистер Карстейрс? – спросила она.

– Слушаю вас.

– Простите, мистер Карстейрс, это Лесли Грейнджер, помощница мистера Овертона. Мы с вами раньше не говорили.

– Доброе утро, миз Грейнджер. Рад познакомиться. Надеюсь, с мисс Нолан не случилось ничего неприятного.

Имя Конни Нолан, запрограммированное на быстрый набор, стояло в адресной книге Овертона на одном из первых мест.

– Нет-нет, что вы, с Конни все в порядке. Я стою на нижней ступеньке – помощник личного помощника. Если у мистера Овертона прибавится дел, я тоже, может быть, вскоре обзаведусь помощником. Дело вот в чем: мистер Овертон поручил мне отправить пакет доктору Шеннеку. Он думает, что доктор в Пало-Альто, но попросил меня уточнить.

– Хорошо, что вы позвонили, – сказал Карстейрс. – Доктор и миссис Шеннек будут на ранчо в долине Напа до четверга.

– Ага. Тогда я отправлю его прямо туда.

Не исключено, что Овертон обманул ее. Если же местонахождение Шеннека подтверждалось, Джейн и Дугал могли встретиться с ним в этот же день.

– Предупредить доктора Шеннека, что ему отправили пакет? – спросил Карстейрс.

– Ммм… Не знаю. Босс сейчас на телефоне. Дайте подумать. Ммм… Знаете что? Это подарок для миссис Шеннек. Я знаю, мистер Овертон потратил на него небольшое состояние. Подозреваю, что ему хотелось бы сделать сюрприз.

– Тогда я буду помалкивать.

– Спасибо за помощь, мистер Карстейрс.

Джейн выключила телефон, прошла в ванную, положила на пол и ударила по нему каблуком. В 8:20 утра она вышла наружу, держа в руке разбитый телефон. Было прохладно, небо затянули тучи. В густых ветвях земляничного дерева с красной корой, приятно контрастировавшего с архитектурой мотеля, сердито верещали невидимые птахи, недовольные тем, как начинается день.

Перед столовой, где обслуживали постояльцев мотеля, она бросила телефон Овертона в мусорный бачок с куполообразной крышкой на петлях, потом зашла внутрь, купила круллер[33], большую чашку кофе, «Нью-Йорк таймс» и отнесла все это в номер. Там она съела печенье, выпила кофе и полистала «Таймс», желая узнать, насколько глубоко мир погрузился в хаос за неделю, пока она не читала газет.

2

Злость порождает жестокость и мщение. Натан Силверман не умел злиться долго. Сейчас злость быстро сменилась праведным возмущением и острым разочарованием. Одевшись, он подошел к одному из телефонов в номере и позвонил на круглосуточный сотовый Джона Хэрроу, начальника Лос-Анджелесского управления. Когда Хэрроу снял трубку, Силверман сказал:

– Джон, я подаю рапорт директору: у меня в секции есть неконтролируемый агент, явно действующий на вашей территории. Ее зовут Джейн Хок.

– Очень жаль, но я думаю, вы поступаете благоразумно. Нам нужно встретиться и обсудить, как действовать дальше.

– Но надо спешить. Я отвечаю за нее и надеюсь, что мы вдвоем сдвинем с места это дело.

– Конечно, Натан.

– Достаньте ее фотографию, сделанную для Бюро – ту, где она с длинными светлыми волосами. Совместите с изображением из Санта-Моники, где у нее короткая стрижка и темные волосы. Разошлите по всем отделениям с соответствующим текстом: разыскивается… и так далее.

– Разыскивается – за что?

– Незаконное использование удостоверения агента ФБР. Кроме того, она выдавала себя за действующего агента, занималась рэкетом, уничтожила воздушное судно, напала на федерального чиновника и совершила убийство.

– Черт побери, Натан, какую информацию вы получили за ночь?

– Мне звонил Рэндольф Кол. Он располагает сведениями, уличающими ее.

– Кол? Внутренняя безопасность? Скажите мне, что эти искатели славы не будут наступать нам на пятки на каждом шагу.

– Меня заверили, что к нам относятся со всем профессиональным уважением и позволяют самим ловить заблудшую овцу.

– А в чем вообще дело? – спросил Хэрроу. – То, что она задумала, затрагивает национальную безопасность?

– Пока эта информация засекречена. Я… Я… – Дрожь сомнения и смятения прокатилась по его телу, но быстро прошла. – Я расскажу все подробно, как только Бут мне разрешит.

– Бут? Кто такой Бут?

Силверман нахмурился:

– Я имел в виду Кола. Как только Рэндольф мне позволит, я вам все расскажу.

– Обычно мы решаем такие дела потихоньку, в своем кругу.

– Это дело чрезвычайное. И еще – передайте сведения о ней в НЦИП.

Национальный центр информации о преступности должен был сообщить имя Джейн и разослать ее фотографии борцам с преступностью во всех местах, от мегаполисов до крохотных городков с одним отделом полиции.

– Вы имеете в виду список лиц, подлежащих аресту?

– Да.

– А у нас есть ордер?

– Судья выдаст его в мгновение ока.

3

Дугал Трэхерн ждал до десяти часов, прежде чем позвонить в номер Джейн. Получив приглашение зайти, он отправился к ней с намерением кое-что обсудить.

– Я могу умереть прямо сегодня, – сказал он.

– Мы оба можем умереть.

– Я не хочу умирать вот так.

«Уж не хочет ли он выйти из игры, проделав такой путь?» – подумала Джейн.

– Как? – спросила она.

Он показал на человека-гору, отражавшегося в зеркале стенного шкафа.

– Вот так. – Он протянул ей список и свою кредитку. – Можете купить это для меня?

Просматривая список, она спросила:

– А почему бы вам не пойти со мной?

– Не знаю. Я просто проснулся с чувством…

– С каким?

Он нахмурился:

– С чувством неловкости. Этого достаточно?

– Неловкости – в связи с чем?

Он показал на свое отражение в зеркале:

– Так вы привезете мне это или устроите допрос?

– Успокойтесь, мистер Бигфут.

– Черт побери, это вам Шарлин нашептала.

– Хорошая женщина. Дайте мне час. Но вы уверены?

– Да, черт побери. Я с этим покончил. Буду ждать у себя в номере.

– Повесьте на ручку табличку «Не беспокоить», чтобы не напугать горничную. – Она вернула ему кредитку. – У меня есть наличные.

Трэхерн посмотрел на нее со страдальческим видом.

– Вы не должны платить за вещи, которые нужны мне.

– Вы заплатили почти полмиллиона за тачку, на которой мы приехали сюда.

Джейн съездила за покупками, вернулась, и они приступили к делу, начав с его волос. Она расстелила купленную пленку на полу его номера. Трэхерн поставил стул на пленку, сел и прикрыл одежду двумя полотенцами из ванной, превратив их в накидку. Джейн взяла в руки парикмахерские ножницы и металлическую расческу.

– Получится не очень профессионально.

– Во времена первопоселенцев женщины стригли всех в своей семье, и никто не умер. Приступайте.

Джейн определила, какие клочья невозможно расчесать, и безжалостно обрезала их.

Пользуясь сведениями о ранчо Эп-я-в, вытянутыми из Овертона, и спутниковыми снимками, которые распечатал Дугал, они составили план проникновения на ранчо и в дом с расчетом чтобы уйти живыми. Прочие важные вопросы они пока не обсуждали.

Когда Джейн отрезала очередной клок волос, Трэхерн спросил:

– Как Шеннек поможет сделать успешным наш налет? Что вы хотите из него выудить?

– Проникнуть в его лабораторию в Менло-Парке мы не можем. Но на ранчо у него есть доступ к рабочим и другим файлам, которые хранятся в Менло-Парке. Я хочу, чтобы он загрузил спецификации наноимплантатов, все разновидности построения с первого дня до того момента, когда их можно будет внедрить с гарантией самосборки.

– И этого хватит, чтобы его свалить?

– Может быть. Но я хочу еще кое-чего. Овертон говорил, что Шеннек на своем ранчо отлавливает койотов и изменяет их сознание, как я уже рассказывала. Поэтому у него дома должен быть запас раствора для инъекций. Тысячи крохотных частиц механизма управления плавают в охлажденной жидкости. Самосборка начинается только в среде с температурой от девяноста шести градусов Фаренгейта, где частицы должны выдерживаться не менее часа.

– Внутри живого млекопитающего, – сказал Дугал, с чьей головы падало все больше и больше волос.

– Наночастицы механизма управления притягиваются к мозгу, точнее, к гормонам, генерируемым в гипоталамусе. Ко времени проникновения через стенки капилляров в ткань мозга они уже достаточно долго находятся в теплой среде и могут приступать к самосборке. Я заберу все пробирки, которые смогу найти, все вещества – те, что низводят девушек в «Аспасии» на уровень животных, те, что программируют людей на самоубийство и убийство. Все, что есть. Нужно, чтобы государственные органы исследовали их… если я найду органы, которым можно доверять.

– Сколько времени уйдет на то, чтобы собрать все это?

– После того, как он начнет сотрудничать, – не так уж много.

– А если не начнет? Как вы его заставите?

– Напугаю до смерти.

– А если не сработает?

– Зависит от того, какую боль он сможет выдержать.

– Мы говорим о пытке?

Джейн поняла, что он смотрит на нее в зеркало на двери стенного шкафа.

– Мы говорим о свободном будущем? – возразила она. – Мы хотим остановить порабощение миллионов людей и смерть миллионов других? Шеннек – это Эмори Уэйн Юделл в масштабах всей страны.

Имя убийцы его сестры явно подействовало на Дугала.

– Нет, я не спорю, иногда пытка бывает допустимой. Я просто думаю… вы уверены, что способны на это?

Встретив его взгляд в зеркале, она сказала:

– Когда-то я не была способна. Но потом я посетила «Аспасию». Чтобы этот ужас прекратился… я способна на все.

4

С телефона в гостиной Силверман позвонил портье и сказал, что останется еще на одну ночь, на этот раз решив воспользоваться служебной кредиткой. Интуиция подсказывала ему: что бы ни находилось в тех чемоданах, по каким бы причинам Джейн ни обратилась в «Винил» и к Роберту Брэнуику, ее миссия не завершилась, когда Брэнуик упал замертво на кухне. Скорее всего, она все еще находилась в долине Сан-Фернандо или, по крайней мере, где-то в Большом Лос-Анджелесе. Силверман хотел видеть, как добыча выплывает на поверхность.

Он уже собрался позавтракать, когда зазвонил смартфон. Джон Хэрроу.

– Вы помните, что нашли вчера вечером в Шерман-Оукс, на кухне? Авторучка на полу, блокнот на столе?

– Блокнот я видел, ручку – нет.

– Криминалисты нашли вдавленные буквы – печатные – на верхней странице блокнота. Велика вероятность того, что писал Брэнуик. Он сильно нажимал ручкой – так обычно поступает человек, на которого оказывают давление.

– К виску которого приставлен пистолет.

– Да. Лист, на котором он писал, не обнаружен. Вероятно, его забрал тот, кто заставил Брэнуика сделать это.

Сотрудники лаборатории должны были использовать наклонное освещение, чтобы обнаружить вдавленные буквы, сфотографировать их и увеличить полученное изображение.

– Наверху, – сказал Хэрроу, – написано слово или имя: «Аспасия». – Он продиктовал по буквам. – А ниже имя: Уильям Стерлинг Овертон.

– Звучит знакомо.

– Крутой адвокат, вымогатель, этакий повелитель вселенной. Оказалось, он есть в списке тех, кто имел дело с Брэнуиком, когда тот был Джимми Рэдберном. Мы собирали на него материалы до этой катастрофы. Собрали достаточно, чтобы получить ордер на обыск. Этим