Book: Настоящее длится девять секунд



Владимир ТОКМАКОВ

НАСТОЯЩЕЕ ДЛИТСЯ ДЕВЯТЬ СЕКУНД

Провинциальный ПАНК-Н-ТРЭШ

Посвящается Д., которую я очень л., хоть она и конченая б.

От АВТОРА

Я не собираюсь забивать вам баки, дорогой читатель, и прикидываться, что все здесь описанное приснилось большому глупому таракану на запущенной кухне за секунду до того, как его прихлопнули тапочком.

Эта книга основана на реальных событиях. Ее действующие лица также реально существующие люди. С другой стороны — это роман-притча, роман-путешествие, в котором много странного, неожиданного и даже фантастического.

«Настоящее…» дважды пытались убить; дважды роман пытался убить меня. Будем считать — боевая ничья… Я понял, что существуют вещи, которые человеку знать не следует. Теперь мне с этим жить — и никуда от этого не деться. Что ж, будем жить, хоть это и абсурдно.

Надеюсь, вам повезет больше. Приятного путешествия.

В. Т.

Мир, как наваждение; во сне и наяву морока, и некуда проснуться.

Алексей Ремизов. «Огонь вещей»

И кто раскрывает символ, идет на риск.

Оскар Уайльд. «Портрет Дориана Грея»

У меня не было иллюзий: возвращение станет битвой. Чтобы немножко сбросить вес, я посрал.

Дэниэл Ивен Вайсс. «Нет царя у тараканов»

Вместо ПРЕДИСЛОВИЯ

ВОН ВИДИТЕ, по проходу «Боинга», летящего из Москвы в Лондон, раздувая щеки, как жирный хомяк, бежит молодой человек в очень дорогом костюме от Giorgio Armani? Он бежит по самолету в носках от TJK, так как два часа назад снял модные туфли Calvin Klein, чтобы дать отдохнуть ногам. Его сильно тошнит — накануне, молодой человек упился виски «Black and white» в суши-баре где-то на Тверской, а в самолете добавил полбутылки сухого джина «Gordons», и теперь, похоже, как подбитый истребитель до аэродрома, не дотянет до туалета нескольких метров...

Этот молодой человек — я, и еще совсем недавно мне приходилось питаться объедками, оставленными на столах в привокзальном буфете уездного города Букаранска, где я клянчил у пассажиров деньги на опохмелку.

Ей-богу, смешная штука жизнь, очень смешная. Представляете, какой смешной вещью должна быть наша смерть?

Мое инфантильное ПОКОЛЕНИЕ в 1991 году оторвали от огромной титьки родины, дав напоследок хорошего пинка под зад стальным коленом. И вот мы оказались в полной пустоте, в пустыне, без смысла жизни, не умеющие толком ни добывать себе пищу, ни защищаться от дикого двуногого зверья, расплодившегося к тому времени в изобилии. Кое-кто из нас выжил, став каннибалом. И теперь не ждите от нас пощады.

Мы ВОЗВРАЩАЕМСЯ. Итак, я открываю СЧЕТ.

ОДИН… [СОН СЦЕНАРИСТА]

Вот сюжет: на пятнадцатой отрубленной голове Президент страны сломался.

Знакомьтесь: международный террорист, профессиональный киллер, бунтарь-анархист, объявивший войну всему человечеству, герой комиксов и компьютерных игр, Влад Цепеш. Он заочно приговорен к высшей мере наказания в США, Англии, Франции, Италии, Германии и еще в 12 странах мира. В понедельник, 1 сентября 19… года Цепеш был опознан агентом органов госбезопасности на восточном базаре небольшого городка Букаранска, в момент покупки каких-то старинных безделушек.

Уточнение: накануне у Цепеша разболелись зубы. В горах, где он уже не первый год скрывался от правосудия, как известно, стоматологов нет. Промучившись почти месяц, окончательно запустив болезнь, с раздутой от флюса щекой, он, подстригшись, побрившись и переодевшись в гражданскую одежду, ночью с местными проводниками пробрался в город.

В платной поликлинике ему вкололи обезболивающее, сделали надрез десны, вставили для оттока гноя резиновую трубочку и сказали, что завтра обязательно нужно прийти промыть ранку.

Важные детали: моя мама, работавшая главврачом в этой поликлинике, позже, рассматривая фото в газетах, пыталась припомнить — видела она Цепеша в тот день или нет?

В памяти всплыла встреча с похожим на него мужчиной в коридоре поликлиники; она запомнила этого породистого самца арабского типа по откровенно оценивающему взгляду, который он на нее бросил (про такие взгляды говорят, что они буквально раздевают женщину). И тогда, и сейчас мама испытала истинно эротическое возбуждение: это был взгляд сильного человека, давно живущего по ту сторону Добра и Зла.

После того как Цепешу вскрыли нарыв, он, чтобы хоть как-то отвлечься от ноющей боли, забрел на восточный базар, где и был случайно опознан своим бывшим соратником, перешедшим на сторону законной власти.

Развитие сюжета: пытаясь уйти от погони, Цепеш с девятью телохранителями ворвался в единственный небольшой частный лицей Букаранска. Прикончив на входе двух охранников, они взяли в заложники всех учеников и учителей.

«Каждые десять минут я стану отрубать голову школьнику, и это будет продолжаться до тех пор, пока мне не дадут беспрепятственно покинуть город», — заявил международный террорист номер один и швырнул в разбитое окно голову первой жертвы. (Третьеклассница Наташенька Фролова, полненькая девочка со смешными веснушками и длинными рыжими косичками. Единственная дочь у родителей. Отец — управляющий городским филиалом «Хаус-Бэнка». Мать — домохозяйка.)

На пятнадцатой голове (Шестиклассник Саша Михайлов, очкарик, отличник, звезда лицея, надежда учителей и гордость родителей. Отец — владелец сети магазинов готовой одежды «Именины тела». Мать — директор бутика нижнего женского белья «Властелина»), через два с половиной часа после захвата лицея, Президент страны сломался. Он отдал распоряжение предоставить террористам свободный коридор: два больших автобуса, сопровождение из машин с мигалками, и самолет.

Жанровые спецэффекты: Влад Цепеш взял с собой в автобусы и на борт «ИЛа» в качестве заложников всех 256 оставшихся в живых учащихся лицея.

Самолет взмыл в голубое пространство осеннего небосвода и растворился в воздухе. Растворился в прямом смысле этого слова — ни один радар не зафиксировал его ни в небе, ни на земле…

Самое главное: ТАК гласит местная легенда. Много лет назад бесследно исчез ужасный террорист Влад Цепеш, прихватив с собой напоследок 256 невинных детей-школьников.

Из всех учащихся лицея по счастливой случайности остался в живых только один мальчик из 4 «Б» класса. В тот злополучный понедельник, 1 сентября, он, вместо того чтобы пойти на торжественную линейку и первый урок в новом учебном году, сидел в зале игровых автоматов в кинотеатре «Лучший Мир».

В классе он числился тихим троечником, и хотя считался мальчиком не без способностей, всегда оставался ленивым и нелюбопытным.

Примечание: этим мальчиком был я

ПРОСТО ГОЛОС [ЗА КАДРОМ]

— …42-летний Вальтер Зайферт появился в одной из школ Кельна и с воплем: «Пришествие второго Гитлера!» — направил на детей пламя самодельного огнемета. 8 школьников и 2 учительницы погибли. 21 ребенок получил серьезнейшие ожоги. Преступник заблокировал дверь загоревшегося здания школы и попытался спастись бегством. Его преследовала полиция, дважды ранила, но умер он от ядохимиката, который успел проглотить... Джозеф Уитман, студент Остинского университета (штат Техас, США), прикончив жену и мать, спрятался на территории учебного заведения и вел огонь из снайперской винтовки по учащимся. Убито 16 школьников и ранено 30… 34-летний чех Карел Харва, живший в ФРГ с 1971 года в качестве эмигранта, устроил побоище в школе городка Эпштейн, к западу от Франкфурта-на-Майне. Он застрелил трех детей, учительницу, полицейского, потом самого себя… Некая Лора Вассерман, 31 года, открыла огонь по начальной школе в небольшом городке к северу от Чикаго. Преступница тяжело ранила пятерых детей, убила восьмилетнего мальчика, а потом — себя… В начальную школу Стоктона (штат Калифорния) ворвался Патрик Уэст, 24 лет, застрелил пятерых детей, ранил тридцать, потом пустил себе пулю в лоб… От пуль, выпущенных из четырех видов огнестрельного оружия по спортзалу «Праймери скул» в Данблейне (Шотландия), погибли 16 пятилетних ребятишек и их воспитательница Гвен Мэйор, тщетно пытавшаяся прикрыть малышей своим телом. Еще 12 детей и их учительница были тяжело ранены. 43-летний убийца, Томас Гамильтон, торговец сельхозинструментом, попытался скрыться от полиции, был окружен в городском парке и выстрелил себе в голову…

— Приведенный нами скорбный список далеко не полный… Все эти убийцы не знали друг друга, они никогда не встречались, но у них все-таки было кое-что общее — вот эта небольшая брошюрка, которую неизменно находили у них при обыске полицейские, — диктор ночного выпуска теленовостей с первого канала сделал многозначительную паузу, тряся перед камерой тетрадкой в серой неказистой обложке. — Брошюрка называется «Как стать Богом, или Еще о проблеме личного бессмертия», и ее автор — знаменитый международный террорист Влад Цепеш…

Я зевнул, откусил от бутерброда с сыром и копченой колбасой и запил немецким баночным пивом. Эту квартиру я снимаю уже почти полгода, потому что не хочу жить со своими родителями-неудачниками. В стране перестройка, на улице перестрелка, у меня — суходрочка. Не спеша снимаю спортивные штаны «Adidas» (Китай), трусы-семейники «DC Polo» (тоже Китай), поудобнее устраиваюсь на старой скрипучей софе и переключаю телек на какой-то коммерческий канал, где вторую неделю гоняют клипы Мадонны, а я пристрастился дрочить на нее перед сном, представляя, как имею эту крашеную американскую курву во все ее хваленые дырки.

Почувствовав приближение оргазма, я засунул себе средний палец глубоко в анус и ускорил темп — через секунду мощная струя ударила прямо в экран — по лицу поющей Мадонны потекли густые капли спермы. В соревнованиях по стрельбе малафьей, во время коллективных сеансов онанизма в школьных туалетах, я всегда был среди лучших.

О-о-о, ка-а-айф… Ну вот, кажется, я расслабился, а теперь — все по порядку.

SPAM (англ.) — первоначально: консервированный колбасный фарш. Сейчас: рекламно-информационный компьютерный мусор, приходящий по электронной почте. «Спамить» кого-то (жарг.) — загружать ненужной информацией.

ЛИНИЯ ЖИЗНИ прорастает сквозь меня, как трава сквозь асфальт: с детства я не любил двух вещей — смотреться в зеркало и фотографироваться. Когда я учился в пятом классе, я порвал все свои фотографии. Родители были в шоке. Они тут же отвели меня к психиатру. Добрый доктор Айболит из местной детской поликлиники никаких особенных отклонений не обнаружил и списал все мои странности на ранний переходный возраст.

В зеркало я смотрелся при крайней необходимости, и то мельком, свое отражение не любил, считая его до отвращения чужим.

Однажды ночью, классе в шестом-седьмом, я увидел в зеркале какого-то толстенького пожилого господина с усиками и с большой черной родинкой над левой бровью. Ростом он был метра полтора и как бы пытался заглянуть из зеркала в комнату, как это делают люди, заглядывающие с улицы в неосвещенное окно, приложив козырьком руку ко лбу, закрываясь от невидимого мне отраженного света. Я не очень испугался, но задумался: с какой стороны зеркала нахожусь в этот момент я и весь окружающий меня мир?

В другой раз, также ночью, я увидел в зеркале самолет. Настоящий, не игрушечный, он был большой, удивительно красивый, мигая сигнальными огнями, медленно, почти незаметно для глаза, перемещался в зазеркальном пространстве. «…В один из дней, — зазвучал у меня в голове чей-то настойчивый голос, — крестоносцы втащили на небольшую горную площадку мощную катапульту и забросали замок каменными ядрами. В марте 1244 года Монсегюр пал, а через несколько дней 257 уцелевших после штурма катаров взошли на костер…» Не понимая ни слова из сказанного, я зачарованно вглядывался в зеркало, как в экран телевизора, и мне начинало казаться, что сам лечу в этом самолете и мне снится сон про мальчика, стоящего в полосатой пижаме перед зеркалом. Он видит в отражении самолет, на котором лечу я, и... Тогда я взял тяжелую хрустальную вазу и саданул ею…

Утром перепуганные родители отвели меня к другому психиатру.

Сексапильная докторша с влажными, жирно намазанными яркой помадой губами, из самой лучшей клиники города Букаранска, долго разговаривала со мной с глазу на глаз (про ночной голос я ей ничего не сказал, потому что все равно ничего не запомнил). Она показывала какие-то картинки, геометрические фигуры, чернильные пятна, в которых я должен был увидеть всякие там образы, и задавала смешные вопросы, например, про стаю напильников, зачем-то летящих в Африку. Никаких отклонений она не обнаружила и, с загадочной улыбочкой взъерошив мои мальчишеские вихры, объяснила родителям все странности переходным возрастом.

ДЕТСТВО — оно как бомбоубежище, все мы в него прячемся, когда жизнь объявляет нам войну. Мама, конечно же, не считала, как большинство советских теток, что между американскими рваными джинсами и жестокими убийствами существует прямая связь, однако всегда старалась привить мне основные правила морального кодекса строителя коммунизма. Она, как и все тогда, верила, что Брежнев бессмертен, а СССР, как вселенная, не имеет ни начала, ни конца.

В детстве я больше всего боялся только одной вещи — быть пойманным за мастурбацией: в туалете, в своей комнате, где-нибудь в укромном месте на улице или в городском парке. Я стал очень скрытным мальчиком. Когда мне долго не удавалось подрочить, я принимался мучить животных. Взяв рыболовную леску, вешал на деревьях за яйца котов, засунув в небольшую железную бочку с крышкой сжигал живьем на костре бездомных собак, рубил на кусочки страшно извивающихся под тесаком ужей, отрезал ножницами лапки голубям и ящеркам, надувал через соломинку для коктейлей лягушек, а потом взрывал их о стену дома. Я испытывал от этого такое же удовольствие, как от онанизма. Даже более ОСТРОЕ.

В ВОСЬМОМ КЛАССЕ я зарабатывал карманные деньги, продавая Библию набожным старушкам, живущим в пригороде Букаранска. Я бесплатно брал Ветхий и Новый Завет целыми пачками в различных религиозных миссиях, наводнивших в тот год нашу невезучую родину. Я торговал Богом направо и налево, и мой бизнес шел весьма неплохо. Я уже давно и усиленно интересовался анатомическими отличиями между девочками и мальчиками, и мани-мани мне были нужны, чтобы водить школьных красоток в кафе-мороженое. Я быстро просек, что за пятаки можно купить все, что продается. А продаваться стало все, что можно было купить за пятаки.

SPAM:

«…Тампоны-убийцы против насильников разработал южноафриканский врач Ян Хауманн. В это средство защиты вмонтировано бритвенное лезвие, которое выскакивает, если на тампон начинают оказывать давление. Против изобретения решительно выступили женские правозащитные организации. Они считают, что насильник, когда в него врежется лезвие, придет в ярость, и тогда под угрозой окажется жизнь жертвы…»

МОИ ДЕТСКИЕ страхи: женское влагалище с зубами (Vagina Dentata, как говорили древние). Старшие пацаны рассказывали нам в школе жуткую историю о девушке, которую жестоко изнасиловали хором в подвале дома какие-то уголовники, вырезав ей на заднице ножом свастику. И тогда она стала мстить всем мужикам. Она вставила себе во влагалище оригинальное приспособление с бритвами, а потом шла в парк и изображала проститутку. Какой-нибудь лох снимал ее, вел в кусты, они начинали трахаться. В момент оргазма она сжимала мышцы своей пизды, и — вжик! — отрезанный член оставался в ней, а чувак, истекая кровью, с воем, вытаращив глаза, катался по траве. Говорили, что когда ее поймала милиция, у нее дома нашли коллекцию из нескольких ДЕСЯТКОВ заспиртованных мужицких членов разных размеров.

МОЙ СТАРШИЙ БРАТ: мне всегда ставили его в пример, так что я возненавидел его как зубную боль. «А вот твой брат никогда бы так не поступил», — говорили родители, или: «Твой брат такое никогда бы не сказал…» Я стал делать все с точностью до наоборот.

Не хочу даже называть его имя — будь оно проклято. Брат был старше меня на восемь лет, родители в нем души не чаяли (наверное, поэтому они отдали его в суворовское училище). Его фотография, где он в форме курсанта, до сих пор стоит у них в спальне: улыбающийся не по годам взрослой улыбкой, он прямо и смело смотрит в объектив фотокамеры. Но военным, вопреки воле отца, он быть не захотел: после армии поступил в юридический институт, стал опером и вскоре возглавил «убойный» отдел в крупном краевом центре, еще через пару лет его забрали в Москву, на Огарева, 6.

Он с нами и не жил, по сути, однако всегда оставался настоящим старшим братом: самостоятельный, мужественный, ответственный, суровый, но справедливый. Всем — пример, мне — укор. Думаю, это его и погубило: так уж суждено было случиться, что именно я сыграл в его судьбе самую что ни на есть роковую роль…

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ в стране появился новый лидер. Тот самый, шептались старушки на лавочках и в общественном транспорте, предсказанный в апокрифическом Апокалипсисе Михаил Меченый, косноязычный и с большим родимым пятном на полулысой башке. Все нумерологи (в большинстве своем бывшие работники идеологических отделов компартии) сходились в одном: его номер 666. Он провозгласил какую-то долбаную перестройку, а также гласность, плюрализм и еще ускорение неизвестно в какую сторону.



Население не ждало от реформ ничего хорошего и в ужасе затаилось по пивнушкам. И точно, мрачные предчувствия многострадального народа сбылись: вскоре грянуло время сухого закона и борьбы с пьянством.

СЛЕДСТВИЕМ такого жестокого эксперимента над мужской, в основном, частью некогда великой державы стала небывалая популярность голубой культуры. На смену любвеобильным певуньям и певунам индийского кино («Месть и Закон», «Зита и Гита», «Танцор диско» и др.) и сладкоголосой итальянской эстрады (Адриано Челентано, «Рики и Повери», Аль Бано и Ромина Пауэр, Тото Кутуньо и пр.) пришли женоподобные, хрупкие, смазливые мальчики, типа Боя Джорджа (он приехал в Москву на гастроли), и ПОП-групп: «Джой», «Бэд Бойз Блю», «А-Ха», «Вет-Вет-Вет», «Дюран-Дюран», «Модерн Токинг» и прочая.

МОИ ВЫSОТЫ И ПУSТОТЫ

STOP-СТРОКА:

— …Отец выкинул меня из дома.

— Почему?

— Потому что он спросил: «Может, поработаешь?», — а я ответил: «Может, хуй мне пососешь?»

Б. И. Эллис. «Информаторы»

ВСЕМ ИЗВЕСТНО, ласковая свинья двух маток сосет. Школу эта свинья закончила кое-как. О поступлении в вуз не могло быть и речи. Мой папа, облысевший и располневший работник крайкома партии, в перестройку подался в кооперативное движение. Он очень быстро обзавелся нервным тиком и несколькими мастерскими с двумя магазинчиками ритуальных принадлежностей, которые назывались «Поближе к Земле» и «Путем Зерна».

Папик точно рассчитал, что скоро похоронный бизнес в вымирающей стране станет золотой жилой. С живыми людьми он работать не умел и не хотел, поэтому решил зарабатывать на мертвых — и не прогадал.

У меня к тому времени была репутация законченного циника, хама и наглеца, способного НАСРАТЬ на пороге у самого Господа Бога, а потом позвонить Ему в дверь и попросить бумажку подтереться. Родителей я приветствовал исключительно по-фашистски вскинутой рукой: «Хайль!» И ВОТ УТРО моей взрослой жизни: через пару дней после школьного выпускного вечера, папик задумчиво просмотрел мой «аттестат незрелости». Побагровев, пытаясь пальцами остановить скачущее в тике правое веко, а затем и щеку, он почти прокричал, что если я не хочу учиться, то должен идти работать, ибо он не намерен кормить меня, тупицу и бездельника, до самой старости. Мама в панике заметалась по своим влиятельным знакомым: вкалывать за одну зарплату на каком-нибудь заводе крупноячеистого бетона имени Дата Батона я решительно отказывался, и впереди реально замаячил чудовищный призрак армейской службы.

Месяцев шесть я провалялся на обследовании в разных больничках. Ссал и срал под себя, имитируя то энурез, то гастрит, то желтуху, то понос. А когда, злорадно улыбаясь, военком нашего района в очередной раз сказал, что я абсолютно здоров и могу готовить вещички в армейку, я обмотал свою правую руку мокрым полотенцем и со всего маху хрястнул ею пару-тройку раз о дверной косяк.

Перелома, правда, не получилось, однако сильный ушиб и небольшая трещина в кости обеспечили мне железную отсрочку еще на полгода.

Я УЖЕ ГОВОРИЛ ВАМ, какая смешная штука жизнь? Так вот, несколько месяцев спустя армия стала моим единственным спасением от тюрьмы.

Вопрос: как поймать зайца? Ответ: надо встать за дерево и издать звук морковки. Итак, картинка первая: безумная квартирная тусовка с девочками, обильным распитием спиртного и курением травки. Время — ночь, кто еще не свалился под стол, не трахается в ванной или в комнатах и не пугает с перепою фарфорового друга в туалете, решают продолжить праздник на дискотеке в ДК.

Картинка вторая: за рулем синей папиной японки («хонды»), одной из первых иномарок в нашем городке, сижу я, бухой в дымину плейбой местного разлива с перебинтованной правой рукой, и пытаюсь рулить одной левой. В машине рядом со мной клюет носом толстая, с угрями на лице, некрасивая девка, известная в тусовке цирковым номером: она, натурально, умеет курить пиздой. На заднем сиденье похрапывают, опустив безвольные головы себе на узкую петушиную грудь, два безусых мальчика-ебунчика, еще более бухих, чем я.

Пытаясь оторваться от злобных гаишников, севших на хвост в центре города, я не справился с управлением и на предельной скорости влетел в неожиданно выскочивший нам навстречу из темноты омерзительно белый в свете фар придорожный столб…

…Жирная прыщавая девка и один мальчик скончались на месте (думаю, они даже не успели проснуться, когда у них от удара разорвались шейные позвонки). Другого мальчика, моего тогдашнего приятеля (мы жили в одном подъезде), увезли в реанимацию. Помню, сгустки крови вперемешку с мозгами в его размозженном черепе неожиданно показались мне вишнево-клубничным йогуртом — бери ложку и ешь. Представив это, я тут же сблевал возле разбитой папиной «хонды».

Этот соседский мальчик умер на операционном столе через пару часов, не приходя в сознание. Я отделался несколькими ушибами, синяками и царапинами. Голова моя гудела от потусторонних шумов и шепотков о судьбе, смерти и бессмертии.

«Кто сидел за рулем, мать твою?!» — орал на меня чахоточного вида, седой и бледнолицый, с красными белками глаз полковник Старков из краевого УВД, когда меня привезли к нему на дознание. «Пошла ты, душенька, на хрен!», — мысленно посылал я его и криво улыбался. Я не геройствовал, просто точно знал, что мои любвеобильные родители не бросят долбаного сыночка в беде.

«Сынок, ведь это не ты сидел за рулем?» — спрашивал, правильно расставляя акценты, мой дорогой папочка, пришедший утром забирать меня из кутузки. «Экспертиза показала, что за рулем сидел не мой подзащитный», — поставил точку в разбирательстве нанятый папой очень модный и очень дорогой местный адвокат Станислав Жаболенко (штука баксов за один выход в суд).

Через две недели после решения суда, пока не утихли страсти, меня быстренько засунули в армию. Отправили, так сказать, курить бамбук на Курилы.

КУРИЛЫ И ВЫПИВАЛЫ

(Японская пейзажная лирика)

SPAM:

«Каждый пятый погибший в российских Вооруженных Силах покончил жизнь самоубийством. По ведомственной статистике Минобороны, около 20 процентов общего количества ежегодно гибнущих военнослужащих уходят из жизни добровольно. Более половины из них составляют служащие по призыву, т. е. молодые люди в возрасте до 20 лет. В среднем ежегодно по разным причинам в российской армии гибнут около полутора тысяч военнослужащих. Еще одна цифра — это почти пять тысяч дезертиров, сбежавших из частей по причине казарменного беспредела. Министерство обороны РФ тщательно утаивает эту статистику от прессы и общественности».

ЗИМА 19… ГОДА была стремительно ранней и холодной. За одну ночь она умудрилась засыпать все вокруг толстым слоем известки, надеть на строптивые осенние кусты и деревья смирительные рубашки. К утру город, как разведчик, уже крался в белом военном маскхалате, готовый пускать под небесный откос эшелоны набитых снегом серых облаков.

Хромоногий, воняющий перегаром прапор, комендант призывного «холодильника», механической машинкой, хищно клацающей железными зубами и больно выдирающей застревающие меж этих зубцов волоски, грубо обрил меня наголо и отеческим поджопником отправил ночевать к другим призывникам на нары.

Ранним морозным утром нас, зевающих, полусонных, уже везли в аэропорт: желтый, тошнотворный, тусклый свет фонарей, пустынные улицы городского субботнего утра (ни людей, ни собак), безвозвратно погибшая цивилизация осенних листьев… Кое-где мелькнули пару раз построенные накануне детворой кривобокие снеговики и снежные бабы. Когда мы шли по летному полю, снег хрустел под нашими ногами, как яичная скорлупа: птенцы вылупились, пора было учиться летать самостоятельно.

ЧЕРЕЗ ПАРУ СУТОК я уже маршировал в общем строю в военной форме рядового по каменистой землице острова Кунашир и пытался выучить идиотскую строевую песню. «А на плечах! у нас! зеленые погоны!» — разносило гулкое эхо по близлежащим таежным сопкам, пугая местных наглых голодных ворон размером с приличную собаку.

Не думаю, что в мире существует место более безумное, чем Курилы. Помните шутку? Курилы и Выпивалы — исконно русские острова! Зимой — пронзительные ветра, бесконечные циклоны, тайфуны, шторма. В казармах стены толщиной в бумажный лист, холод собачий, ветра выдували все тепло. На ночь выдавали по два тонких, вытертых одеяла, мы наваливали сверху все свои вещи: бушлаты, шинели, все тряпье, какое можно было найти. В профилактических целях офицерье могло продержать нас на этом холоде в летних гимнастерках и галифе час, а то и полтора — пока один случай с летальным исходом (двусторонняя пневмония) не заставил их быть осторожнее в своих экспериментах.

Снежные бури, в которых ничего не видно уже на расстоянии вытянутой руки. Чтобы не заблудиться в немыслимом кипении снежных масс (воистину — горячий снег холодной войны!), от казармы до туалета и столовой протягивалась веревка, и ходить туда и обратно следовало, только держась рукой за эту обледеневшую нить Ариадны.

МОРСКАЯ ГРАНИЦА. Где она проходила и какому сумасшедшему нарушителю она была нужна? На островах нам было нечего делать. Немногочисленные пограничные катера патрулировали нейтральные воды, но от них легко уходили на своих быстроходных лодках японские браконьеры: «Пассат — это успевший забежать за угол «ниссан». Люди вообще смотрелись лишними персонажами в первобытном курильском театре природы. В безветренную солнечную погоду Тихий океан до самого горизонта стоял немой, неподвижной, темно-синей стеной, а после шторма с отлива несло гниющими водорослями, йодом и рыбой. Солдаты собирали выброшенные на берег пустые банки из-под кока-колы (везли домой как сувениры), находили пластмассовые одноразовые японские зажигалки, умельцы врезали в них клапаны и делали многоразовыми. Чтобы победить ползущее морской улиткой время, из японской разноцветной лески плели цепочки для брелоков — у кого длиннее, тот и круче. Некоторые за два года успевали сплести по несколько сотен метров.

Коротким курильским летом шли надоедливые и нудные проливные дожди, сменяющиеся влажной жарой и духотой. Кругом клубились ядовитыми испарениями болота, и как следствие — гнус, комары, мошка, незаживающие и гноящиеся неделями даже небольшие царапины. Из-за плохой питьевой воды зубы ко второму году службы превращались в фантастический лес, состоящий из редких, изъеденных кариесом, дуплистых черных пеньков.

После подъема по сигналу настоящего горна (причуда командира части, любителя духовых инструментов), голые до пояса, мы бегали под моросящим противным дождем (сифаком) к подножию действующего, сонно курящегося вулкана имени Менделеева. Законсервированный японский заводик времен второй мировой (по местной легенде, в нем выплавляли серебро) уже почти скрылся под напором дикой природы: деревья, кустарники и трава похоронили здешние тайны надежнее архивов КГБ…

БАНИ НА КУНАШИРЕ традиционно строились на гейзерах (так экономнее — вода уже горячей подавалась прямо из глубин земли). Раз в месяц в полном боевом снаряжении мы спасались от цунами или землетрясения (которые здесь проходят по разряду главных, доступных всем, развлечений), забираясь на одну из площадок менделеевского вулкана. Отцы-командиры, видимо, действовали по принципу: кто не утонет, тот не сгорит. Меры предосторожности, в общем, были не лишними: в 1952 году огромная цунами полностью смыла с лица земли город Южно-Курильск, погибло несколько тысяч жителей. В советских газетах об этой катастрофе, естественно, не написали ни строчки.

Картошку на острова завозили раз в год в сушеном виде, и как ни старались наши солдатские повара, все равно на глаз и вкус картофан этот напоминал раскисшее хозяйственное мыло. А в лапше и каше часто попадались подозрительные черные катышки, которые после недолгого выяснения оказались мышиным пометом («М-да, оказывается, мышиное говно-то, сколько ни вари — не разваривается, вот ведь как!..» — задумчиво чесал затылок начальник столовой.) Крыс и мышей в продуктовом складе было столько, что никакие легионы кошек не могли с ними справиться. Раз и навсегда объевшись дармовым мышиным мясом, в дальнейшем котофеи их лопать решительно отказывались. Черный хлеб назывался «Островной», и напоминал по квинтэссенции глину, был тяжел, прилипал к зубам и вызывал мучительную изжогу.

ГАЗЕТЫ (дозволенные армейской цензурой, типа коммунистической «Правды» или «Советской России») забрасывались на нашу кочку вертолетом с опозданием на месяц-полтора. В столовой (она же по воскресеньям — солдатский клуб) на громко стрекочущем стареньком кинопроекторе «Украина» показывали фильмы 50–60-х годов. Увидев на дырявой простыне, служившей экраном, кусочек бабьей сиськи, все начинали усиленно начищать свои дымящиеся, соскучившиеся по женскому туловищу кукурузины (и никакие добавления брома в солдатский чай не могли помешать этим маленьким радостям нашей очень крайней плоти).

Немногочисленные местные жители, все в прошлом сплошь каторжане или спившиеся военные, занимались в основном рыбным браконьерством, ловили краба да пороли на икру во время нереста горбушу. Поселок, где жили аборигены, не без иронии назывался Горячий Пляж. Как-то мы проходили строем мимо небольшого кладбища, ютящегося на его окраине: средняя продолжительность жизни, обозначенная на крестах и самодельных памятниках, не превышала 45–48 лет.

БЫЛИ И ПРАЗДНИКИ. В Дни Северных Территорий (пару раз в году) японцы на лодках и катерах, украшенных флажками, бумажными фонариками, цветами и транспарантами с иероглифами, заполняли нейтральные воды. На русско-английском языке с японским акцентом узкоглазые орали в мощные мегафоны в нашу сторону, требуя немедленного возвращения Японии Сахалина, Малой и Большой Курильской гряды. Поднятые ни свет ни заря по тревоге, похватав в оружейке автоматы с противогазами, отчаянно зевая, мы материли желтолицых в бога душу мать.

А природа? Господи прости, здесь все перемешалось, как в голове у сумасшедшего. Могучие дальневосточные сосны, ели и лиственницы стояли обвитые прочными азиатскими лианами, и все это утопало в зарослях непролазного бамбука, в два с лишним метра высотой и толщиной в руку взрослого человека. Ходили легенды о завезенных в здешние болота японцами в 40-х годах огромных ядовитых змеях и даже крокодилах. В сопках бродили медведи и волки, в таежных зарослях свирепствовала рысь.

ТРУДЫ И ДНИ ЖИВЫХ МЕРТВЕЦОВ

STOP-СТРОКА:

«Дорогие папа и мама! Хватит издеваться и присылать мне вафли и конфеты. Вы не представляете, какая это мука — смотреть, как старослужащие их жрут. Пришлите мне, пожалуйста, в следующей посылке побольше черствого хлеба с плесенью (из письма рядового Андрея Воронова, в/ч 17346)».

АРМИЯ НАЧИНАЕТСЯ ТАМ, где тебе говорят: «Упал — отжался!», — а ты, вместо того чтобы послать на хрен, со всех ног спешишь выполнять эту дебильную команду. Короче, дедовщина цвела всеми цветами радуги. Некоторые придурки. офигев от островной армейской жизни, от беспредела дедов, от времени, будто бы остановившегося здесь навсегда, ударялись в бега. Их даже не искали. Если им удавалось спастись от зубов и клыков дикого зверья, через пять-шесть дней такой чудила возвращался сам, измученный и голодный, в изодранной форме, с воспаленными, совершенно безумными глазами.

Их не наказывали. Зачем? Они уже трахнули сами себя. Причем так, что многие навсегда останутся трахнутыми в голову на всю жизнь.

— Куда ты бежишь, дурень? — мягко и добро улыбаясь, говорил одному такому бегунку армейский философ, прапорщик Асмадеев. — Вокруг — океан, внутри — тайга, в тебе самом — бездна, держись хоть за что-нибудь. Вон, хоть за жопу Марковны. (Марковна — бывшая зечка, местная жительница, толстая тетка в годах, с наколками на руках, командовала солдатскими банно-прачечными нарядами.)

Давящее, непреодолимое замкнутое пространство островной жизни: у некоторых ехала крыша. Рядовой Петр Лобов назвался Петей-Островом, забрался на флагшток, привязал там себя ремнями и потребовал, чтобы его немедленно отдали японцам. Узкоглазые, говорит, меня окультурят, а потом подарят на день рождения Богу. Дайте, мол, миру шанс…

МОИ РОДИТЕЛИ хорошо потрудились — благодаря их усилиям через пару месяцев, почти сразу после карантина, присяги и курса молодого бойца, меня направили служить медбратом в санчасть полка.

Два долгих безрадостных, безнадежных армейских года мне предстояло провести в этой двухэтажной покосившейся, выкрашенной в зеленый цвет избушке, названной каким-то шутником со звездами на погонах санчастью. Ветхое, вросшее в землю строение больше напоминало лепрозорий или венерический диспансер в захудалом провинциальном городишке.

Десяток железных двухъярусных кроватей, прогнивший пол, застиранные, рваные халаты медперсонала. Воду таскали из колонки, дощатый двухочковый бундесрат тоже был на дворе. Хлорка в нем ела глаза так, что больше двух минут без противогаза на очке находиться было невозможно. Так что, если тебе приспичило по-большому, задницу вытирать приходилось выбегать наружу. Если кто-то откладывал личинку мимо кассы, мыть сортир зубными щетками выгоняли всех больных, способных самостоятельно стоять на ногах.



Здоровенные многоразовые стеклянные шприцы с толстыми тупыми иглами мы кипятили на допотопной электроплитке, в обычной алюминиевой кастрюльке. И самая главная ценность санчасти — мое медицинское начальство: капитан Вунк, он же Зеленкин (от любой хвори предлагал всегда только одно средство — зеленку) и его заместитель, прапорщик Асмадеев (прапорщик Прыг-Скок, прозванный так за своеобразную походку). Оба — с вечно красными от халявного спирта носами.

Однако армейская пиздобратия считала, что мне, салабону-первогодку, крупно повезло: место в санчасти считалось блатным, а служба — непыльной.

Кому как, но насмотрелся я тут за два года, блин, такого, что в двух романах не описать. Вот, например, армейские «косилы». Я ради прикола фиксировал наиболее «одаренных» из них.

МОЙ ТАЙНЫЙ БЛОКНОТ

[Для необязательного чтения]

Первый год службы:

«15 января. Рядовой Черных, — шифровал я мелким почерком свои записи, вечером трудного дня закрывшись с большой кружкой чифиря в санитарской каптерке. — Чтобы быть комиссованным, трое суток пил мочу заболевшего желтухой сержанта Васильева. Заразился и после госпиталя — комиссован.

27 марта. Рядовой Фомин, дабы вызвать загноение, загонял себе под кожу иголку с зубным налетом (предварительно снятым с гнилых зубов сослуживца-земляка), но — не получилось. Тогда он шприцем ввел себе в ногу бензин. На этот раз заработал газовую гангрену. Домой поехал с отрезанной по самою жопу левой ногой.

3 июня. Ефрейтор Якимчук, получив письмо с родины, в котором говорилось, что его невеста совсем заблядовалась и трахается чуть ли не с бродячими собаками, решил приблизить дембель, глотая каждый день по маленькому кусочку карбида. Спустя неделю с диагнозом «обострение язвы» отправлен в госпиталь на материк, вскоре комиссован. Как мы потом узнали, через месяц после возвращения домой он получил срок за убийство своей неверной подруги и ее хахаля.

11 сентября. Задохлик, рядовой первого года службы Умеренков, замученный старослужащими, проглотил кусок сырого мяса (украл на кухне), утыканный иголками и гвоздями. «А что мне оставалось делать, — хныкал он в санчасти в ночь перед отправкой в госпиталь. — Сначала они заставляли дрочить им, избивали и приказывали брать в рот, а потом каждую ночь ебали по трое-четверо в жопу. У меня больше нет сил, очко стерто до кровяных волдырей, я посрать толком не могу! Как-то попытался повеситься, откачали. Старшина и командир роты скрыли это дело от командования части. Еще и отпиздили у себя в канцелярии: «Ты что, хуесос, хочешь нас под статью подвести?!»

Второй год службы:

«4 декабря. Сержант Закиев, ефрейторы Дронов и Плугин, рядовой Пяткин (далее — еще семь фамилий) подцепили сифилис, трахая свиноматку на сельхозподворье части. Выяснилось, что так в течение последних двух лет решали свои сексуальные проблемы десятки бойцов полка. Кто-то из них, видимо, привез в армейку недолеченный сифилис и заразил остальных.

23 февраля. Прапорщик Сысоев, охуевший от тупости и скуки своей серой шинельной жизни, неделю бухал вглухую, закрывшись в своей комнате в общежитии для военных (пос. Горячий Пляж, 18а), а на восьмые сутки, утром в понедельник, выстрелил себе в рот из табельного пистолета Макарова. Ему повезло, остался жив; пуля вышла из шеи, не задев жизненно важных органов. Однако полностью, по самый корень, отстрелил себе язык.

7 мая. Старшина Данилкин, без пяти минут дембель, вогнал под кожу пениса два шарика из оргстекла (так называемые «спутники»; считается, что в процессе полового акта они доставляют женщинам бешеное удовольствие), а также проткнул крайнюю плоть и сделал себе «усы» из японской лески. На следующий день ранка загноилась. На третьи сутки Данилкин решился прийти в санчасть. В тот же день он был срочно отправлен на материк. Воспаление перешло в гангрену. Все закончилось ампутацией ствола. Через неделю Данилкин в военном госпитале повесился.

13 июля. Ефрейтор Скубич регулярно глотал куски мыла, чтобы вызвать рвоту с пеной, а также гвозди длиной до 12 см и колючую проволоку, облепив их предварительно хлебным мякишем. Таким образом он хотел попасть в госпиталь на материк.

31 августа. Сегодня привезли труп рядового первого года службы Трофимкина. Груз-200. Он утонул в канализации, а в сопроводиловке написали, что, мол, ваш сын погиб при исполнении священного долга по защите родины, и прочую фигню. А случилось вот что. Его вместе с двумя другими салагами отправили чистить полковую канализацию. Он залез в колодец, и в этот момент огромную трубу прорвало. По какой причине он не смог выбраться наверх — непонятно, и вот теперь труп его лежит у нас в мертвецкой и воняет говном. Как, впрочем, и все мы…»

СРЕДИ ТАКИХ ВОТ любителей-членовредителей проходила моя служба. Два года я выносил за этими козлами «утки», отскребал по утрам и вечерам с пола коржи блевотины, менял загаженное постельное белье. Делал перевязки беспрестанно гниющим без нормальной витаминной пищи первогодкам, вскрывал нарывы, ставил уколы.

Армия тогда мало чем отличалась от ЗОНЫ: те же порядки, та же иерархия и система ценностей. Что и говорить, она была прекрасной школой жизни: здесь я научился грамотно драться (в первой же мочиловке с «дагами» (дагестанцами) мне сломали нос (во второй и последующих носы уже ломал я), пить техническую спиртягу, любой одеколон и антифриз (главное — не жадничать и вызубрить основные правила кустарной очистки).

Казарменные умельцы за банку сгущенки сделали мне три татуировки (их наносили, сильно уродуя кожу, самодельной машинкой из электробритвы): под сердцем — группа крови, с кривыми буквами и цифрами, голова рычащей пантеры — на левом плече, роза и крест — на правом.

Что еще? Когда я впервые увидел Тихий океан, он мне показался таким большим и громким, а я был таким маленьким и тихим. А когда я первый раз накурился до зеленых писюнов дальневосточной травы, океан мне показался таким маленьким и тихим, а я стал таким большим и громким! Налицо был явный прогресс и духовный рост.

SEX-РЕВОЛЮЦИЯ. ARMY. RU

(Современная любовная лирика)

НА ПЕРВОМ ГОДУ службы мучительно хотелось жаренной на свином сале картошки, на втором — русскую бабу с огромным влагалищем, безразмерной жопой, тяжелыми сиськами и рабочим ртом.

И если с картошкой вопрос можно было решить, устроив кухню после отбоя где-нибудь в котельной или в дизельной, то с бабами в части была реальная напряженка. Кривоногая, худая и черная, как смерть, лохнезия из армейской продуктовой лавки, две-три кобылистых сверхсрочницы из штаба, бабка Марковна из банно-прачечного царства — вот почти полный список представительниц прекрасного пола, которых мы могли иногда лицезреть на о. Кунашир.

«Нет лучшего влагалища, чем очко товарища», — шутили банные самолюбы. В армии от буратино (утренней эрекции) лекарства — спорт до упаду или ручная стирка (онанизм то есть). Деревенские лохи тягали железо, бегали, как лоси, кросс, качались. Меня такая перспектива — пинать комаров в своих штанах — не устраивала, и на втором году я зачастил в библиотеку части.

Библиотека располагалась в торце одной из солдатских казарм. Несколько стеллажей и читальный зал в два-три стола. Здесь работала Наталья Петровна, милая, интеллигентная женщина, жена начальника снабжения капитана Виктюка.

Этот толстый хряк проворовался где-то на материке, и его сослали на нашу кочку, дожидаться военной пенсии. Был Виктюк страстным игроком в карты, на Кунашире он продолжал приворовывать солдатское добро и харчи, а на выходные ездил в Южно-Курильск, где сдавал ящики тушенки и сгущенки перекупщикам, а потом в единственном в городе кафетерии спускал все деньги на бухло и карты в компании местных шоферюг. Женой он давно не занимался, это было видно по тому, как она, задумавшись, нервно кусала губы, и по ее вечно плавающему, голодному взгляду неудовлетворенной самки. Вскоре к ней в библиотеку стали регулярно захаживать не только холостые офицеры, но и кое-кто из солдат. Подобрал к Наташиной замочной скважине свой ключик и я.

Ей было уже тридцать с гаком, но она казалась такой худенькой, такой возвышенной, в общем, полная противоположность своему толстопузому, страдающему одышкой и повышенной потливостью муженьку.

ТУТ НЕОБХОДИМО ПОЯСНИТЬ следующее. Дело в том, что у меня ОБРЕЗАННЫЙ, если вы понимаете, о чем я говорю. Причем к иудаизму это не имеет никакого отношения — обыкновенный, скажем так, фимоз. Крайнюю плоть мне обрезали в больнице, когда мне было годика три. Не сказать, что я сильно комплексовал по этому поводу, но все-таки...

Пиком моей школьной карьеры считается один солнечный весенний день, кажется, накануне 8 марта. Времена наступали либеральные, в школах-лицеях приветствовалось свободомыслие, а среди преподавателей были модны разного рода учебные эксперименты. Я, тихий троечник, без особого успеха грыз гранит науки в 9 «Б» классе и в тот день неожиданно выиграл конкурс сочинений. Тема была свободной, и я написал сочинение «Как я потерял девственность».

Это был успех, черт возьми! На следующий день я проснулся знаменитым и надолго стал звездой класса и одним из неформальных лидеров лицея. Сочинение начиналось так: «Моей первой женщиной стала Гульнара. Это была кукла двоюродной сестры. Мне исполнилось 9 лет, и я был не по годам развитым мальчиком. Кукла была большая, импортная, но все равно мне непонятно, почему сестра назвала ее Гульнарой. Хотя, в принципе, имя ей подходило, было в ней что-то восточное (темные волосы, черные глаза, смуглая резиновая кожа). При всем ее правдоподобии единственным отверстием у нее оказался рот с ярко алыми губками. Я наклонял ее, она говорила «Ма-ма», и я запихивал ей в алый ротик мальчишескую эрегированную пипиську...»

Зачем я вам об этом рассказываю? Несмотря на все понты, на попытки изобразить из себя крутого мачо, который не плачет, в армию я пошел девственником: дальше обжиманий и поцелуев дела у меня с девочками не шли.

О, благословенный период моего духовного и телесного мужания на затерянном в бескрайних просторах Тихого океана острове Кунашир! Мне было одинаково интересно раскрывать книгу Германа Гессе (дальше первых десяти страниц я так и не продвинулся) и лепестки половых губ Натальи Петровны (которые, доложу я вам, в момент ее наивысшего возбуждения по размеру казались мне не меньше этаких влажных, разбухших страниц книжки-малышки).

Изголодавшийся по женщине, в небольшой тесной подсобке, где хранились старые подшивки газет и списанная литература, на полу или на старом скрипучем столе, я со священным трепетом рассматривал ее киску, постепенно привыкая к прекрасному. Я ковырялся в ней рукой, залазил глубоко, всей пятерней, не спеша обнюхивал и облизывал пальцы и первое время, как слон, продолжительно кончал в солдатские галифе, не успевая даже достать свою балду. Потом все наладилось: мой день для посещений был понедельник, после обеда.

Мы расстались, потому что она отказалась взять у меня в рот. Мне показалось это обидным. Я точно знал, что она регулярно берет у старшего сержанта Кошкина, москвича, качка и чмошника. А Кошкин, эта циничная сволочь, похожий на лишенную головы гору мышц, регулярно устраивал для корешей бесплатные секс-сеансы.

Поставив Наталью Петровну на колени между стеллажей трепетно любимых ею книг и задрав юбку, чтобы в зеркале напротив была видна ее круглая, белая, упругая попка, он вцеплялся в ее густые каштановые волосы и, мощно двигая торсом, грубо пихал Наталье Петровне в рот свою огромную (необрезанную) кукурузину. Она страстно мычала и всхлипывала, обхватив Кошкина за крепкие голые ягодицы, и неизменно давилась его спермой. Мужики по очереди подсматривали за ними в щель, проделанную со стороны казармы. Многие тут же, не стесняясь друг друга, яростно гнали кефир, онанировали, заливая пол застоявшейся, пахучей молодой спермой. Среди последних был и я.

Я был среди САМЫХ последних.

SPAM:

«В первые годы советской власти среди военнослужащих устраивались «проверки на мастурбацию». Бойцов Красной Армии, построенных в шеренгу в обнаженном виде, осматривали врачи. Если обнаруживались признаки раздражения крайней плоти или головка полового члена была покрасневшей, то считали, что боец занимается мастурбацией. Это влекло за собой «идеологическую проработку» и неминуемое суровое наказание»

ЮНОСТЬ ВСЕГДА ПАДАЕТ ПЛАМЕНЕМ ВНИЗ

(Городская философская лирика)

«Привет, Артур, — писал мне двоюродный брат Веня, правильный мальчик, студент политеха, которого я терпеть не мог и регулярно пиздил просто так, из спортивного интереса. Моя мама просила его как можно чаще посылать мне в армию подробные письма, чтобы я не отстал от жизни. — Здесь у нас споры перекинулись на рок-музыку, стало модно парням носить косички как у барона Мюнхгаузена. Поговаривают об отмене политической цензуры. Вводят лимит на газеты и журналы, представляешь, тираж у «АиФ» поднялся до 34 млн. экземпляров, а у «комсомолки» — 23 млн.! По утрам люди выстраиваются в очередь перед «Союзпечатью», чтобы купить любимые газеты. Появились молодежные группировки рокеров, брейкеров, панков, металлистов. По телеку в «Утренней почте» выступал «Аквариум». Мои родители ни черта не поняли, только разинули рты: «Что за чепуха?» Потом была передача «Музыкальный ринг» — опять же с «Аквариумом». Там часть аудитории недоумевающе спрашивала: «Что это за тексты? Они у нас на руках и мы ничего не можем понять!» Лидеру группы Борису Гребенщикову пришлось объяснять, что слова в их песнях — это только символы, и все остальное строго по теории символизма. Многие телепрограммы теперь выходят в прямом эфире, когда хотят выяснить мнение телезрителей, то просят выключить телевизор на 10 секунд и таким образом узнают, кто «за», а кто «против»...»

КАК И ПРЕДСКАЗЫВАЛИ крутые армейские дрочилы, дембель подкрался незаметно. В один прекрасный осенний день отцы-командиры выдали нам парадки и, дружелюбно похлопав по спине, сказали: проваливайте до дому, хуесосы, на гражданке вас ждут великие дела.

Длинноногая и сисястая свобода (сто рублей за час в ее квартире) нас встретила радостно прямо у входа в военную часть. Мы с земляками скинулись на троих и купили этот сладостный час.

— Здравствуй, хуй.

— Здравствуй, грусть, здравствуй, боль.

Это был триппер. Через пару-тройку дней я мужественно осознал сей факт. Пользоваться презервативами тогда у русских парней было не принято (просто шли в туалет и мыли член собственной мочой: это считалось лучшим народным средством от всех венерических заболеваний). Однако в этот раз не помогло: предстояло длительное неприятное лечение моего копировального аппарата ампициллином и трихополом в условиях тотального дефицита лекарств.

Лечение триппера подействовало отрезвляюще: с новой силой встал вопрос: кем быть, каким быть, делать жизнь с кого?

Я по-прежнему питал стойкое отвращение к любой образовательной системе. Насчет приличной профессии я тоже особо не задумывался: наступали иные времена, высшее образование и некогда надежные профессии стремительно обесценивались.

Партийцы и комсомольцы наперегонки кинулись возглавлять кооперативы, молодежью больше никто не интересовался, отныне она была предоставлена самой себе, без руля, без ветрил, без царя в голове. Сильное, молодое дикое животное вырвалось из вольера на волю, и загнать его обратно могло только еще более сильное и дикое чудовище.

Итак, девочки мечтали о карьере валютных проституток, мальчики в массе своей хотели быть бандитами.

В Букаранске появились первые бомжи и профессиональные нищие. На улицах увеличилось количество бродячих собак из числа породистых, выброшенных хозяевами, не имеющих возможности их прокормить, а также городских сумасшедших, по той же причине выброшенных из местной психушки.

Свирепствовал сухой закон, загоняя хмурых озлобленных мужиков в огромные крикливые очереди возле пивных ларьков. Продавцы немилосердно бавили разливное пиво водой, добавляли в него для пены стиральный порошок, а для крепости сыпали в бочки толченый димедрол. В очередях часто вспыхивали кровопролитные драки, пивные ларьки поджигались вместе с разоблаченным служителем постсоветской торговли. Жить было интересно и страшно. Страшно интересно.

Потолкавшись пару месяцев без работы в пивнушках Букаранска среди перестроечных кликуш, походив на митинги и демонстрации, проводимые самыми немыслимыми партиями и движениями, я решил, что с политикой пора завязывать. Я быстро просек, что левые — это те же правые, только очень левые, а будущее — за деловыми и предприимчивыми. На следующий день я устроился охранником-водителем в фирму эскорт-услуг «Жасмин».

ФИРМА БЫЛА ПРОДВИНУТАЯ, имела первую (и единственную) в городе информационную базу данных, нескольких диспетчеров на телефонах, своих людей в милиции и рекламных изданиях. Проституткам при поступлении на работу давали подъемные на косметику, нижнее белье и бижутерию.

Каждую неделю приходил молчаливый пожилой доктор в очках и с козлиной бородкой, проверял шлюх на предмет венерических заболеваний и, получив конвертик с бабками, исчезал до следующего раза.

Фирма «Жасмин» принадлежала московскому криминальному авторитету первой волны, погоняло у него было не то Баклан, не то Банан. В конце каждого месяца в конторе появлялись хмурые бугаи с бритыми затылками, забирали бабки и отбывали вместе с ними в сторону Златоглавой. Все были довольны: научная организация труда, бизнес-планы, гибкая система премий, социальные гарантии на случай потери двух и более кормилиц.

В течение рабочей недели я занимался тем, что развозил проституток по квартирам, загородным домам и офисам, бандитским хатам и чеченским группешникам, а по пятницам устраивались «субботники» для своих.

Откупалась сауна, и мы оттягивались с девками совершенно бесплатно. Получив по пейджеру послание, типа «Приезжай в сауну «Спартака». Бляди уже разделись. Не забудь захватить свой член, а то у нас нет ни одного», я выключал телек и, прыгнув в машину, врубал на всю «Металлику» или «Айрон Мейдон» — хард-энд-хэви, блин! Новое время, новые песни, молодость, хрен торчит, как пистолет, одно слово, праздник, который всегда с тобой.

LOVER IS WAR! [ЛЮБОВЬ — ЭТО ВОЙНА!]

…ФАК-СЕЙШН: глубокая ночь, семь-восемь пьяных в хлам мужиков и штук двадцать голых проституток. Магнитофон включен на всю катушку, оттуда несется паскудный музон: «Лесоповал», «Жиган-Лимон», «Я родилась в Сибири», «Владимирский централ», «Девочки-воровки», Кай Метов и прочая блатная байда. В видаке — какая-то черная порнуха, спаривающийся мясо в мясо муравейник человеческих тел, звук, для прикола, выключен. Накурено так, что на дым можно вешать одежду — не упадет. Сегодня — трах-тибидох на халяву, льются «отвертки» в глубокие глотки и пр.

Пили, пели, вспоминали грядущие битвы. Стол завален жратвой, все вперемешку: нарубленная огромными кусками салями и красная рыба, арбузные и дынные корки, яблочные огрызки, шампуры с несъеденными шашлыками, банки маринованных венгерских огурчиков, куски черного хлеба, разлитый соус. Бычки, густо торчащие из тарелки с остатками сыра сулугуни. Разнокалиберные пустые бутылки со своей железной логикой расставлены по всему помещению, как знаки ударения в матерных словах.

«В бассейн больше не лазьте! — кричит одна из шлюх. — Там какая-то сука уже успела наблевать…»

Я чуть было не убился, поскользнувшись голой ногой на полном спермы розовом презервативе. Тут же, на кожаном диванчике, вперемешку со шпротами (опрокинули банку), толстую рыжую рябую девку два охранника разложили бутербродом — одновременно имеют в рот и заросший светлыми кучеряшками мокрый треугольник. Рядом другая шлюха, припав к кормушке, лижет яйца упившемуся в минусы и только что коротко блеванувшему себе на грудь дебилу с выбритой круглой башкой (наш самый молодой охранник по кличке Глобус)...

Мне быстро надоела эта ярмарка сисек и влагалищ: всякий раз одно и то же — ничего нового. Я решил поднять планку, экспериментируя с формой и содержанием. Подходишь к какой-нибудь новенькой, еще не затраханной клиентами и жизнью, хватаешь ее за сиськи, выкручиваешь соски, загибаешь и тут же под общий пьяный гогот вбиваешь свой агрегат ей в неразработанное дупло. Причем делаешь это намеренно жестко, без смазки, чтобы она визжала от боли, — в противном случае я не мог кончить.

Потом, намотав ее волосы на кулак, я разворачивал эту девку, грубо тыкал лицом в свой пах и заставлял вылизывать то, что я достал своим членом из ее заднего прохода.

Особенно строптивых не возбранялось пару раз двинуть коленкой в табло, немного попинать, а на последок еще и помочиться на распростертое на полу туловище. Так сказать, проучить на будущее, чтобы в другой раз она, сука долбаная, сама при виде своего господина загибалась как можно ниже и раздвигала ягодицы.

SPAM:

«…Насте 18 лет, она студентка МГУ, мы общаемся с ней в библиотеке Российской академии наук: «С детства девочкам внушают, что половые органы — это нечто грязное, и сосать, например, мужской член — сплошная антисанитария. Но специалисты в области гигиены говорят, что на члене не больше микробов, чем на руках. В этом смысле самые заселенные микробами места — это анус и рот.

Я, кстати, стала брать в рот и глотать сперму, потому что мне посоветовал это делать мой лечащий врач. Дело в том, что сперма предупреждает развитие гастритов, язвы двенадцатиперстной кишки и язвы желудка. А я к этим болезням предрасположена со школьной скамьи…

Другое дело, что мужчинам необходимо работать над улучшением вкусовых качеств спермы. Никотин делает сперму кислой, алкоголь, за исключением сухих вин, — горькой…»

ДОХОДИЛО ДО СМЕШНОГО. Одна обкурившаяся шестнадцатилетняя простипома, пока мы бухали в комнате отдыха, уснула в парилке.

Мы ее хватились ближе к утру. Естественно, она была уже мертва — угорела на хер.

Я выволок ее за ноги в холл сауны. Все столпились вокруг в молчании. Девка когда-то была ничего, даже, можно сказать, симпатичная. А теперь — не узнать, вся бордово-сизая, морда распухла, глаз не видно. Когда девку волокли по полу, полопавшаяся кожа сползала с нее лоскутами и полосками, как старая изолента.

Ситуация более чем идиотская: никому не хотелось объясняться с милицией, при каких обстоятельствах эта овца отбросила копыта. Девка была лимитчицей, из какого-то отдаленного районного центра, родители конченые алкаши, навряд ли ее кто-нибудь хватится. О том, насколько мы были тогда все ужеванные, можно судить по моему предложению.

— Ну, чо, братва, — почесал я в затылке, — давайте ей окажем последнюю милость, что ли? Трахнем ее, как следует, в конце концов, она не худшей соской была в нашей конторе.

Шлюхи прыснули, мужики заржали. Потом раздвинули покойнице ноги и смазали ей все дырки кремом для рук. Положили ее животом на бильярдный стол и принялись по очереди пялить еще не закоченевший труп, в дупло, в мохнатку, потом, перевернув на спину, и в хавальник.

А когда и это надоело, кто-то саданул ей по голове пару-тройку раз огнетушителем. «Лахудра, прошмандовка, оторва! Лежит, как бревно, хоть бы подмахнула разок!» — через секунду орал другой, с пеной на губах колошматя ее тем же огнетушителем по башке.

Пит-стоп: смена резины! Все, пора было с этой шуткой завязывать: забрызганное спермой и кровью тело попытались засунуть в холщовый мешок, валявшийся у меня в багажнике. Но блядь эта колхозная была довольно рослой и длинноногой, в мешок она за один раз вся не входила. Пришлось еще раз сбегать к машине, взять ножовку по металлу и отпилить ей голову, руки и ноги.

Мешок завязали покрепче, и пока девки замывали в сауне кровь, я и еще один наш боец отвезли изуродованный труп на городскую свалку и сбросили его с откоса в овраг, заполненный мусором.

Через час бульдозер сгребет ее в общую кучу, где она будет сожжена вместе с бытовыми и пищевыми отходами, использованными тампонами и презервативами, дырявой обувью, рваной старой одеждой и дохлыми крысами…

На обратной дороге мы прикупили ящика три пива и ящик «Пшеничной», так сказать, на помин души. «Субботник» решено было продлить. Голливудили еще пару суток, со всеми вытекающими отсюда (и оттуда) последствиями.

ТАКИХ НЕ БЕРУТ В КОСМОНАВТЫ!

КРОМЕ ОХРАННЫХ ФУНКЦИЙ, по совместительству, за определенный процент, мы занимались выбиванием долгов.

В те времена долги были у всех. Инфляция жрала зелень, как гусеница, кредиторы включали счетчик, и всегда требовались крепкие безжалостные ребята с большими кулаками, способные выбить из провинившегося бизнесмена и долг, и проценты. «Выбивалы» — стали называть нас в газетах и по телеку. Потом это слово стыдливо заменили на иностранное и непонятное — «рэкетиры».

На окраине Букаранска, в заводской зоне, среди бесконечных пустующих цеховых помещений и фабричных складов, мы сняли огромный бокс, в котором раньше были автомастерские, и устроили в нем что-то вроде камеры пыток. Действовали по принципу: что мое, то мое, что твое — то наше. Особо не напрягались — народ пошел нынче хилый, генералов Карбышевых и Зой Космодемьянских среди них практически не попадалось. Ну, поднимешь какого-нибудь терпилу на часок на дыбу, вырвешь плоскогубцами несколько клыков или ногтей, прижжешь сигареткой ему яйца — и он твой, расскажет все свои секреты, начиная с детсадовского возраста. Некоторым из этих козлов вообще хватало раскаленного паяльника в заднице.

— Если ты еще не сидишь, — говорил мне, скрипя зубами, на очной ставке злобный опер Гоша Скоблик из шестого отдела, — то это не твоя заслуга, это наша недоработка.

— Неповинную голову меч не сечет, гражданин начальник!

— Зато отлично дырявит пуля… Ты понял меня, ублюдок сраный?!.

На этот счет я был спокоен: заказухой мы не занимались. Только однажды…

Помню, всю ночь прождали в окопе одного крутого перца. Натурально: братва под руководством какого-то суперкиллера, присланного нашим шефом из центра, вырыла глубокий окоп как раз напротив поворота на объездной дороге. Трое чуваков с гранатометами и подствольниками, еще двое с калашами. Суперкиллер сидел на дне окопа и спокойно курил трубку с марихуаной. Три взрыва, потом еще три, и длинные автоматные очереди. Через пять минут — полная тишина.

— Поехали, — сказал мне суперкиллер, когда все загрузились по машинам.

Я-то был за рулем. На следующий день по телеку услышал, что они завалили самого крупного мафиози, «угольного короля», из соседней Кемеровской области, с которой наш регион соседствует и активно торгует. В двух машинах с ним, кроме охранников, ехали беременная жена и шестилетний сын.

STOP-СТРОКА:

Встречаются две пули:

— Ты куда летишь?

— В братана.

— А я в мусора.

— Во, блин, какие у нас с тобой разные цели в жизни…

ПОЛУЧИВ В ФИРМЕ первые бабки, я сразу же снял квартиру в центре Букаранска в хорошо сохранившейся, очень стильно выглядевшей сталинской пятиэтажке.

Сталина я вообще уважаю, великий был человек. Заладили, блин, «культ личности», «лагеря», «репрессии». Мой папик говорит: не было бы личности, не было бы и культа. Умел мужик повеселиться, так, чтоб надолго запомнили тараканы человекоподобные! А кто пасть шибко разевал — тому быстренько хлебало колючей проволокой заштопали. Без страха нет ни любви, ни уважения, это точно.

Вот и сталинка моя — подстать герою: высокие потолки и окна, большие светлые комнаты, широкие коридоры и лестничные пролеты; не то что хрущоба какая-нибудь сраная!

Из окна была видна Октябрьская площадь (размером с гулькин хрен), пыльная цветочная клумба, несколько чахлых елок у ДК «Химволокно», всегда закрытая на замок некрашеная фанерная будка патрульно-постовой службы и памятник Ленину. В пальто, наброшенном на плечи, с кепкой, зажатой в гранитной руке, вождь мирового пролетариата был похож на страдальца, который, объевшись немытых плодов свободы, мучительно втянув голову в плечи, семенил, боясь дышать, через площадь в поисках общественного туалета. Каковых в Букаранске, увы, не имелось: советская власть, на горе всем, упразднила их в нашем городе Б. еще в 1919 году.

Мои родаки жили душа в душу: то он ей — в душу, то она ему. Женщины рано расцветают, быстро вянут, а потом живут долгую и бессмысленную жизнь корявыми старухами у могил своих мужей. Моя мама давно изменяла отцу, причем особо не таясь: она наставляла ему рога с кем попало, будто мстя за загубленные (кем?) идеалы молодости. «Все дело в том, дорогой мой сынок, — это был один из наших самых откровенных разговоров, — что я никогда не путала секс с любовью, а любовь с браком. Мы, люди, еще слишком животные, чтобы добровольно отказываться от плотских радостей жизни ради сомнительных семейных ценностей…» Я и не знал, что мама у меня была в этих вопросах настоящей экстремалкой.

Мне всегда хотелось жить отдельно от предков и не зависеть от них финансово. Меня раздражало их постсоветское нытье, бесконечные воспоминания о будущем: как раньше было хорошо, а сейчас плохо. Я не испытывал к ним никаких родственных чувств. Более того, иногда, когда они выводили меня из себя желанием быть мне полезным в выборе жизненного пути, я совершенно отчетливо осознавал, что с удовольствием придушил бы стариканов, а потом, пока не приехала милиция, с чувством глубокого удовлетворения поиграл в футбол их трахнутыми отрезанными башками.

Несмотря на довольно высокое положение в Букаранске, мои предки были форменными неудачниками, если не смогли в свои годы прорваться в столицу. И теперь они вынуждены прозябать на окраине развалившейся империи. Я же понимал наш унылый Зажопинск как стартовую площадку: заработаю филки и рвану, блин, на покорение Златоглавой! Уж там-то я развернусь, вы даже не сомневайтесь!

Да, я шел странным путем, таким путем идут только ангелы и крысы. У меня никогда не было идеалов, да и не могло быть. Для этого я всегда был слишком реалистом, слишком хладнокровным циником, чтобы сотворить себе кумира и искренне в него верить. Слишком прагматичен, слишком рационален. Всего — слишком, при таком-то минимальном бюджете чувств и эмоций. Мы, рептилии, потому и живучи, что на чувственные глупости не размениваемся. Храним, прячем в складках тела свои неразменные монеты. Есть люди-храмы, есть люди-сортиры, а я — человек-пустыня. В пустыне есть и сортиры, и храмы: их рано или поздно разрушат и забудут, а пустыня останется такой же вечной и неизменной.

SPAM:

«Американские ученые обнаружили останки доисторического таракана, который жил 300 миллионов лет назад. Неистребляемые насекомые, как выяснилось, появились на земле за миллионы лет до эпохи динозавров…»

В АРМЕЙКЕ, благодаря заботам моей (вернее, всеми) любимой библиотекарши Натальи Петровны, я прочитал достаточно книг (пять или шесть, включая «Дисциплинарный устав Вооруженных Сил СССР» и «Устав караульной службы»), чтобы уяснить: все, абсолютно все, кто учит нас жить — трусливые, малодушные ублюдки, шизоиды, под завязку набитые комплексами, маниями и фобиями. Писание всей этой херни для них — способ избавиться от комплексов и хоть ненадолго ощутить себя цельной, полнокровной личностью.

Спору нет, они были классиками, но я-то был современником! И мне их советы — как мертвому приправы: я и без их заветов чувствовал себя хозяином жизни — этот НОВЫЙ, дивный мир принадлежит мне и мне подобным. Работая в фирме, я убедился, что деньги действительно не пахнут ни кровью, ни спермой, ни пиздятиной. Пахнут усталые работяги, в пропотевших, стремных робах возвращающиеся по вечерам с заводов и фабрик в унылые спальные районы, в малогабаритные квартиры к сварливым, толстым женам и сопливым, вечно болеющим детишкам. Дурно пахнут трупы тех козлов, кого заказали, кто не смог ни вовремя вернуть долги, ни быстро выхватить пистолет. И это было справедливо: всегда существовали победители и побежденные, и каждый знал свое МЕСТО.

ДНИ СГОРАЛИ, как бумажные, сливались, как дерьмо в канализацию. Месяцы летели шальными пулями, выпущенными наугад, без всякой цели. Это был нескончаемый пир во время чумы, существование вне времени, в неизвестно какой стране без прошлого, настоящего и будущего.

Не знаю, сколько бы я еще протусовался в этой пиздоторговой фирме, если бы не судьбоносный случай, изменивший все в моей жизни. Однако вначале было слово, и слово это было у одного правильного пацана, и пацан этот был дорог мне, как брат.

«Здорово, братан!

С огромным приветом к тебе я.

Получил, наконец, от тебя письмо, большое спасибо. У меня дела идут по-прежнему. На свою жизнь не обижаюсь. Развлекаться есть над кем. Молодых подбросили, так что приходится их воспитывать. За них кадеты сильно не ебут. Да ты, наверно, и сам знаешь, или слышал, какая жизнь на точке. Первый год это совсем мрачно, хоть в петлю лезь. Черкасов, зема наш, и сейчас все еще болеет потихоньку, ему здесь в первые дни сразу почки отбили. Да и мне не легче пришлось. Пиздюли не успевал огребать не только ладошками, но и лопатой — такой, знаешь, совковой. Особенно вспоминаю, когда деды насмотрятся боевиков по телеку, где китаезы насмерть хуярятся, так вот, нас после фильма построят — и давай тренироваться. Только успеваешь веником летать. Сейчас, конечно, на жизнь обижаться не хер. Уже полгода сам всех дрючишь, никого в хуй не ставишь.

В субботу спустился в баню (на день приказа). С парнями буханули нехуево. Пока мылись, чекисты гопака давили и песни какие-то новые пели. Потом пришел из бани, лег на кровать, только запритащился, слышу, деды говорят духам: идите вон того дедушку на дембель прокатите. Духи уже опытные по этому поводу. Один на улицу вышел, все с каким-то бревном около окна мотылялся, типа, столбом дорожным прикинулся. А двое мою койку трясли, дотряслись до того, что спинка сломалась, и я с этой спинкой тоже ебнулся на пол. Подскочил, построил их, пиздюлей ввалил. Но до них, видно, это сильно не дошло. Одним словом, в ту ночь мне так и не удалось поспать. Кадет вообще не было, так фазаны и деды этих духов вообще заебали. Всякую хуйню заставляли делать. Блядь, веселятся, а у меня никакого настроения нет. Пришлось на следующий день подниматься на свою радиостанцию и там отсыпаться.

Ну, вот вроде и все, что я хотел тебе написать. У меня будет к тебе большая просьба. Если у тебя в целости и сохранности дембельская шинель и парадка, то пришли ее, пожалуйста, мне. Понимаешь, у нас командир узнал, что отбираем у молодых новое, и отправляет на дембель только в старом. И еще — зашустри значки отличник и 1 класс. Ведь как-никак я их заслужил, а на этой ебаной точке сейчас вообще ничего не достанешь. И вот еще что, брат Артур: как там, на гражданке, с работой, скоро дембель, а я же ни хуя делать не умею и образования у меня — ноль».

ПИСЬМО НАПИСАЛ мой лучший друг Серега Михеев. Вы сами уже догадались, что друзей у таких отморозков, как я, бывает немного (все больше подельники, как говорил мой отец). Михей пару раз здорово выручал меня по жизни. Никогда не забуду той махаловки с калымщиками-армянами на дискотеке в ДК вагоноремонтников (в «Вагоне»), после школьного выпускного бала. Михей, дико вопя, бешено вращая глазищами, ворвался в туалет с тяжеленной железной арматуриной в тот момент, когда эти звери вшестером пытались утопить меня головой в засранном до самого верха унитазе.

«СТРАНА НЕПУГАНЫХ СТРЕКОЗ,

СТРАНА НЕКОШЕНЫХ РОМАШЕК…»

ЭТО БЫЛ ПОСЛЕДНИЙ счастливый год в истории моей затраханной жизнью и судьбой родины. Последние теплые деньки перед наступившей затем зимней стужей экономического кризиса, нищеты, инфляции, безработицы и промышленной разрухи. Сначала эти суки из правительства во главе с президентом страны с фамилией на букву Г. ввели карточную систему, потом премьер с поросячьими глазками и с фамилией тоже на букву Г. отпустил цены на волю, и начался период всеобщего уныния, национального унижения и неверия в завтрашний день.

Осень в этом году была похожа на престарелую шлюху — все никак не хотела уходить с панели на паперть. Когда Серега Михеев дембельнулся, я притащил его в нашу фирму; трудоустройством молодежи в те годы охотно занималась только мафия.

Михей был из тех, на кого западают продавщицы продмагов и женщины-сверхсрочницы из войсковых частей: двухметроворостый, широкоплечий, белозубый, голубоглазый, вихрастый. Водку он всегда пил стоя на голове. Такой у него был прикол. Встанет на голову и — хлоп! — рюмку, потом — хлоп! — другую. Так, говорит, лучше торкает, сразу в мозги попадает. Улыбка до ушей, рубаха-парень, весельчак-балагур, первый жених на деревне из колхозных совковых фильмов 40-х годов. Женщины боролись за место под ним, как зверье борется за место под солнцем.

Третьим в нашей компании был Вадик Ковшов. Ковш был нас на несколько лет старше, мы выросли в одном подъезде, а теперь вот работали в одной конторе. Он считался очень нужным человеком, и Ковшу прощалось многое. Дело в том, что срочную тянуть ему когда-то пришлось в Афгане. И если назревали крупные разборки, например, с набиравшей силу спортивной мафией, он мог выйти на афганскую группировку и попросить помощи.

SPAM:

«Около 15 тысяч «цинковых мальчиков» — такова кровавая жертва, принесенная СССР во время войны в Афганистане…»

КТО-ТО СКАЗАЛ, что порядочного человека можно легко узнать по тому, как неуклюже он делает подлости. Мы не были порядочными людьми, и не хотели ими быть. Короче, рожи уголовные, сроки все условные. Ковш — это вообще ходячий фильм ужасов, этакая помесь Шварценеггера с Фредди Крюгером: огромная туша, бритый череп с вытатуированными на затылке японскими иероглифами, скошенный узкий лоб, козырек надбровных дуг, маленькие сверла глаз, расплющенный боксерский нос. И еще через всю морду — этот шрам, этот шарм, этот шторм, этот штурм. С такими людьми, ей-богу, лучше дружить на расстоянии. Он и раньше, до армейки, был человеком, мягко говоря, неуравновешенным, а уж в Афгане, горячими восточными ветрами ему крышу сорвало окончательно.

О таких вещах, как психологическая реабилитация, в нашей дыре никто и слыхом не слыхивал, поэтому Вадик глушил свои проблемы алкоголем и гашишем. А когда он нажирался или обкуривался, то, доложу я вам, превращался в ходячую атомную бомбу со смещенным центром тяжести.

Однажды, например, во время пьянки у меня на квартире он, без всяких на то причин, ухитрился откусить… сосок у малолетней шлюшки, снятой нами на двоих в каком-то кабаке.

Ковш не просто откусил у нее сосок. Он тут же, сука такая, его, натурально, проглотил! Представляете картину Иеронима Петровича Босха: воющая, истекающая кровью, обезумевшая от боли малолетка, мечущаяся по квартире и, как слепая, опрокидывающая все, что ей попадается на пути. И тут же лежит на моей кровати и ржет, дрыгая от удовольствия ногами, совершенно голый дебил Ковшов. Лежит, залитый с ног до головы кровью этой дуры, и при этом активно надраивает свой мегатонный болт.

Жуткую историю замяли только благодаря вмешательству афганской братвы и их лидеров, засевших во властных структурах, а также приличной материальной компенсации родителям кабацкой поблядушки.

Хуже подобных проделок с малолетними шлюшками было только рассказывание Ковшом афганских баек. Не дай вам бог во время этих рассказов выказать невнимание, неудовольствие или того хлеще, неверие — лучше сразу заказывайте себе цинковый гроб! Он не успокоится, пока не разорвет вас, как взбесившаяся противотанковая мина, в клочья. Все это усугублялось еще и тем, что Вадик после Афгана стал стремительно для такого большого и сильного туловища спиваться. Алкоголь вливался в него, как река: она выходила из берегов, топила кладбище его души, и наружу всплывали жуткие гробы с полуистлевшими покойниками.

— …Его привезли после боя, — мы сидим в ресторане «На Соборной». Вадик снял дорогой пиджак и расстегнул до пупа рубашку, чтобы видели его полосатый тельник десантника. Он только что вломил администратору, который попытался сделать ему замечание. — Так вот, блядь, «песчанку», твердую, как панцирь, — кровь с пылью — пришлось разрезать. Он умирал. И в бреду спрашивал, прошел ли «шестьдесят восьмой»? Невмоготу было слушать это — час за часом. Тогда наш начальник медслужбы, майор Павлов, хороший мужик, подошел к нему, наклонился к уху и говорит: «Слышишь меня, парень? «Шестьдесят восьмой» прошел. Все нормально, можно уходить…» И зёма мой замолчал, успокоенный, а вечером помер…

Далее с треском рвался на груди тельник, следовали пьяные слезы и мат.

— Что, суки, пьете, тут, баб ебете?! А мы там кровь за вас проливали, да?!

Потом обычно шли перевернутые столы, разбитые витрины, разгромленная музыкальная аппаратура, избитые, попавшиеся под горячую руку посетители и прочее.

Утром звонит мне:

— Слышь, Артур…

— Что?

— Я тут, кажись, потерялся… Вчера, когда мы с тобой бухали, была пятница, завтра будет суббота. А сегодня-то, какой, тогда, на хер, день?!

Как-то помню, идем мы с Ковшом зимой по улице. Без кайфа нет лайфа — покурили, как положено, хэша, припили его водочкой. Закусили яблоком, занюхали облаком. Идем, разговоры разные ведем. А тут трамвай на перекресток выворачивает. Провода заиндевелые — мороз. Дуга и заискрила… От сильного толчка я лечу в сугроб, Вадик падает сверху… «На пулемет ДШК похоже, блядь, когда в упор…»

— У меня дома хранится девятнадцать сушеных ушей, отрезанных у душманов, — хвастается он. — Хотя вру, встречаются, конечно, и детские…

— А почему девятнадцать?

— А я одно ухо поменял нашему повару на две банки сгущенки.

Как можно было жить с такими откормленными тараканами в голове — ей-богу, не знаю. Правда, злые языки говорили, что Вадик в Афгане был штабной крысой, служил, якобы, при штабе советских войск писарем в Кабуле. Почерк у него, судя по письмам, и правда был красивый… Но сами знаете, в какое место следовало бы засунуть все эти злые языки.

STOP-СТРОКА:

«По моему мнению, не считая тех, чье участие незначительно, в войне не выживает никто; люди на выходе — не те, что вошли…

ЗОЛОТАЯ РЫБКА: ЛОВЛЯ НА ЖИВЦА

…Я СРАЗУ ПОНЯЛ, что в той иномарке трахаются.

Африканцы говорят: иногда счастье сваливается так неожиданно, что не успеваешь отскочить в сторону. Огромный «мерс» цвета «металлик» с тонированными стеклами темнел у обочины дороги. Мы возвращались втроем (я, Михей и Вадик), из ресторана «Филин». Коматозились, отрывались там на булкотрясе по полной программе. За рулем, как обычно, был я, в клубе выпили грамм по двести пятьдесят водки и немереное количество бира. Чтобы не испытывать судьбу (очко-то жим-жим) я решил не соваться в город, а пробираться огородами.

Мужики уже помаленьку клевали носами, а я, чтобы не уснуть, врубил на всю громкость кассету «Нирваны» с дебильными воплями этого долбаного нарка Курта Кобейна.

Объездная дорога в пять утра была совершенно пустынна, а тут еще туман, кругом лесополосы, и вдруг на обочине — крутая иномарка. Автомобиль отчаянно раскачивался… Не иначе как там трахаются, сказал я парням. Мы заржали и решили просто пошутить, ну, похулиганить маленько. Настроение у нас было такое, игривое.

Вот, мол, остановимся в некотором отдалении, незаметно подкрадемся к машине, а потом — ага, ебетесь, что ли тут?! И убежим. А если они не трахаются, а спят или, там, в шашки играют? — зевая, спрашивает Вадик. — Ну, значит, просто скажем им — ага! И убежим.

Серега Михеев мою идею поддержал и говорит, а давайте их еще и на полароид снимем, прикольно ведь будет, а?

Подкрались мы, значит, к машине, и на счет — три-четыре! — рванули на себя дверцы.

Хаба-хаба! Вот это сюрприз: на разложенных сиденьях стоит на коленях, уткнувшись мордой в обивку, юная трассовка и руками распяливает свои булки. А сзади, значит, вставив в нее свой напильник, пыхтит и потеет лысый сэконд-хэнд.

Мы как заорем со всех сторон: ах ты, козлина вонючая, извращенец ебаный! Педрила, блядь! Ебетесь, что ли, тут?! А Серега полароидом — щелк, вспышка, бац, вспышка! — еще один кадр, пока этот загашеный мудила ошалело замер на своей поблядушке.

А потом, когда старый дрочила из машины выскочил босиком, в голубой майке, путаясь в спущенных штанах, весь такой возмущенный, мы ему ручонки-то завернули, кал взболтнули как следует, фейсом на капот положили, и давай напрягать по полной программе. Что ж ты, дядя, кольцо у тебя обручальное на руке, в портмоне, видишь (кошелек я уже выдернул из его пиджака, который в машине валялся), фотки жены и детишек хранишь, а каким биатлоном в пять утра на объездной с простипомой занимаешься? А еще, наверное, работаешь где-нибудь в приличном месте. Что молчишь-то? Где работаешь, спрашиваем, ну? Молчит — видать, с перепугу совсем у него чердак заклинило.

Я тогда давай дальше шмонать его пиджак. Залез во внутренний карман, и что же я оттуда выудил…

Золотую рыбку, блядь, я оттуда выудил! Счастливый билет в лотерее без выигрыша. Смелее, ребятки, вас здесь не ждут!

Короче, выяснилось, что этот любитель женских попок не последний человек в правительстве нашей маленькой, но очень свободолюбивой автономной республики.

В общем, план у меня созрел мгновенно. Это будет мой первый честно заработанный миллион, решил я.

Одевайся, дядя, сказал я ему, да побыстрее. А это — нет, документики твои пока у нас побудут… Одевайся, сука, хватит какашку парить, садись в машину и двигайся за нами, придурок старый, пока мы тебя здесь не замочили!

Тринадцатилетняя раскладушка, вконец забитое существо, работала без сутенера, на свой страх и риск. Она отсосала у нас по очереди, мы забрали ее одежду, а саму погнали перед машиной совершенно голой в одних дешевых туфлях на платформе. Было смешно и возбуждающе. Потом не помню, куда она делась. Не исключено, что, прибавив газу, я просто размазал ее по асфальту.

Обещанную сумму этот крендель передал нам, как и договорились, через трое суток в обмен на полароидные фотки и свои документы. «Что, дядя, очко-то у тебя не феррум, сыграло на минус, да? — с издевкой сказал я ему на прощанье. — Следующий раз, когда на перепихнин с повторином потянет, оглядывайся почаще, чтобы тебя самого кто-нибудь на шампур не надел, понял?»

В коммерческом банке «Хаус-Бэнк» мы взяли в кредит еще столько же и не без помощи безбашенных бандюганов из афганской группировки замутили фишку с ночным клубом «Золотая Цепь».

SPAM:

«Сегодня Россия прочно вошла в первую пятерку стран по уровню преступности и коррупции. В России около 100 млн. человек живет за чертой бедности, 6 млн. беспризорных детей (такого не было даже в гражданскую войну), она занимает последнее место по продолжительности жизни среди стран Европы. Зато у президента США одна государственная дача, а у президента России — одиннадцать...»

ХУТОР ВЕСЕЛОГО РОДЖЕРА

СКАЖУ СРАЗУ, ночной клуб — это звучит, конечно, гордо. Данное заведение не было лучшим, но оно открылось первым из подобных в нашем городе. Бывшая столовка на окраине, здоровенный двухэтажный пищевой комбинат для работяг в виде панельной коробки, по такому типу у нас строят бойлерные, бани, автомастерские и прочее.

Жулики первой волны сделали из этой столовки ночной клуб «Золотая Цепь». Потом их перестреляли, и клуб почти год простоял с заколоченными крест-накрест окнами и дверьми.

За клуб давно шла война. Прокуратура делала вид, что пытается разобраться в череде смертей, кредиторы в бешенстве искали, с кого бы стрясти долги. И тут появляемся мы, три мушкетера на белом «мерседесе», пальцы веером, спина шифером, колени пузырями, выкупаем «Золотую Цепь» у комитета по имуществу муниципалитета, переименовываем клуб в «Три Капитана» и обещаем за несколько месяцев погасить все имеющиеся долги.

Вы скажете, что подобные обещания — чистое самоубийство. Согласен. Но мы тоже не пальцем сделаны. Мы решили открыть в клубе первое в городе казино, регулярно устраивать стрип-шоу, ну, и, конечно же, приторговывать, хотя бы на первых порах, живым товаром и наркотой.

Я связался с местным отделением союза дизайнеров и архитекторов и предложил этим умникам поэкспериментировать с нашей столовкой на тему «Как я вижу ночной клуб XXI века». Разумеется, за соответствующее вознаграждение.

Днем вход в клуб и казино был бесплатным. Вечером и ночью цена билета была невысокой. По-быстрому закупили в Москве столы для покера, блэк-джека и американской рулетки, а также специальный стол для компании посетителей, желающих играть друг с другом. Для шибко крутых сделали небольшой VIP-зальчик. На первых порах нанимали крупье из ближайшего крупного областного центра. Они менялись за столиком каждый час, кроме того, рядом с ними для понта всегда стоял инспектор, контролирующий их действия. Над всеми игровыми столами — видеокамеры (мы вбухали в них последние бабки). Если возникала спорная ситуация, игра останавливалась и заинтересованные лица просматривали кассету. Дебоширов и всякую случайную урлу гнилозубую охрана либо выпроваживала в ресторан, расположенный на втором этаже (если у них еще оставалось бабло), либо через черный ход вышвыривала на улицу.

Каждую ночь в «Трех Капитанах» была оригинальная развлекательная программа: для блатных — стриптизерши с полной обнаженкой, для желающего поколбаситься под современную музыку молодняка — данс-пол и лучшие диджеи из того же областного центра.

Подвальное помещение оборудовали под сауну с двумя небольшими бассейнами, джакузи, комнатами отдыха, кожаными диванами, бильярдом, телевизорами, музыкальными центрами и прочей фигней, нравящейся приблатненной публике с большими бабками. Теперь оставалось только не забывать о главном: в по-настоящему крутом клубе все столики всегда зарезервированы и пусты (ха-хашутка).

ЖИЗНЬ НАЛАЖИВАЛАСЬ. Мы даже обзавелись личной секретуткой и бультерьером — иметь в офисе то и другое быстро входило в моду.

Секретутка умела делать все, кроме собственно секретарской работы (она даже важные бумаги писала с чудовищными ошибками).

При приеме на работу Михей потребовал, чтобы она сняла трусы, взял ее пизду в горсть, с задумчивым видом помял в руках, дождался обильной смазки, помял еще и выдал:

— Хорошо сшита, долго носиться будет.

Настоящая секс-бомба, в любое время дня и ночи ее можно было заставить сделать классический минет с проглотом, подставить любую из своих дырок хоть под черенок лопаты или попросить, чтобы она подоила хуелдай между своих огромных сисек. Ее соски были твердые, как кнопки пульта управления полетом. Давишь на них посильнее и — ну что, детка, что, залетная, полетели, что ли?

«На колени, сука! Сосать, блядь!..» — единственная команда, которую она понимала без повторения. Так мы на ней и ездили через попенгаген в роттендам. Вадику Ковшову, например, нравилось смотреть, как она танцует голой на столе, и совать ей в лохань бутылку шампанского, я же лично любил забавляться с ее огромным ртом голодного кукушонка, в котором легко пропадал мой немаленький болт вместе с яйцами. Это была ее работа, и она справлялась с ней великолепно.

Помню, как однажды в офисе мы втроем упились и обкурились в соплю. Михей позвал секретутку, завалил на стол, раздвинул толстые ляжки и туго набил в ее отверстие крабовый салат. А потом мы, угорая от смеха, стали ложками вычерпывать салат и жрать, выскребая его по стенкам влагалища. Секретутка охала и стонала от наслаждения, особенно когда Михей, надев кусочек хлеба на вилку, аккуратно вытер ее вагину, как тарелку.

— …Колонна двигалась по пыльной дороге к Кабулу, — гнал свою любимую телегу Вадик. Он засунул пятерню в испачканное майонезом влагалище охающей и ахающей для приличия секретутки и одновременно дергал себя за член, как будто без конца перезаряжал автомат. — Вот, прём мы на Кабул, а у меня, блядь, как назло испортился желудок. Ну, я остановил свой бензовоз и присел за большой камень метрах в трех от обочины. Дристанул, как положено. И, уже надевая штаны, чуть не обосрался снова: между ног торчали усики полевой мины. Я огляделся, рядом еще одни, и еще, еще! Ебучий случай! Вышел обратно по своему следу и дал зарок, выберусь из этой жопы мира живой — в аэропорту стану на колени и поцелую землю…

— И чо, поцеловал? — спрашивает бухой Михей, пытаясь попасть своей балдой секретутке в рот (не попал, — метнул бисер ей на грудь и шею).

— Когда самолет сел в Ташкенте, я, блядь, сошел с трапа, лег при полном параде на живот и стал целовать грязный бетон полосы, пока меня не увела охрана аэропорта…

ВЗРОСЛОЕ ВРЕМЯ

«БИЗНЕСМЕНЫ — НЕ МЕЦЕНАТЫ, — грузил я журналистов на специально собранной прямо в клубе пресс-конференции. — На каждый вложенный рубль мы должны получить существенную прибыль, иначе просто разоримся. И кому от этого будет лучше?»

Любая реклама хороша, кроме некролога, сказал я своим парням, которые были против любых контактов с журналюгами. В такой дыре, как наша, мы, безусловно, совершили революцию в местной индустрии развлечений. Колониальная окраина страны, до нас в городе Букаранске из развлечений было шесть заводов (химволокно, силикатный, цементный, меланжевый, завод ячеистого бетона и вагоноремонтный), медицинский институт, три училища, техникум, восемь вытрезвителей и девять памятников Ленину, один уродливее другого. Близость Семипалатинского полигона тоже имела свои социально-архитектурные последствия: на «гробовые» — выделенные государством деньги — был построен «Мастодонт», самое мрачное в городе здание многоэтажного ракового корпуса. В общем, отхожее место России: зэки, заводы, скука и нищета. На севере — поля в крапиве, конопле, да полыни, на юге — большое и неухоженное городское кладбище с безвестными деревянными крестами да с солдатскими железными пирамидками с красной звездой, на западе — дым и копоть заводов, на востоке — две колонии для заключенных.

В царские и сталинские времена сюда ссылали революционеров и инакомыслящих: летом днем до +35, ночью опускается почти до нуля. Даже те, из кого можно было делать гвозди, долго не выдерживали, рассыпались: тогда все поняли, что сталь закалялась совсем не так и не здесь.

Навсегда придавленный к земле тяжелым азиатским небом, весь город по главному проспекту Ленина можно было пройти навылет менее чем за час, за два — обойти вдоль и поперек. Что делать здесь остальные 40, 50, 60 лет жизни — не знал никто, даже дворник мэрии дядя Миша, по кличке Северное Дуло, проживший в Букаранске 79 с половиной лет. Когда-то в Букаранске, конечно же, работали ДК и кинотеатры, но сейчас в них торговали всевозможным китайским барахлом и мебелью.

— Ничего себе, веселый городишко, — говорил Михей, — то еще говно: если не сопьешься, обязательно святым станешь.

SPAM:

«Сотрудники Хабарской прокуратуры последние полгода завалены делами об изнасилованиях. За эту неделю прибавилось еще два таких случая.

— Не знаю, отчего их так много, — размышляет заместитель прокурора Андрей Разов. — У нас здесь много берез. То ли березы положительно влияют на потенцию, то ли отрицательно — на голову».

ГОРОДСКИЕ ЖУРНАЛЮГИ очень быстро сделали из нас знаменитостей районного масштаба. Мы, в свою очередь, прикормили их, устроив бесплатный вход в клуб, некоторым подкидывали наличкой. В газетах давали анонсы программ и ресторанное меню, интервью со стриптизершами и ди-джеями.

Но скоро заведения, подобные нашему, стали расти повсеместно, как поганки после золотого дождя. Нужно было придумать что-то такое, чтобы наш клуб стал самым крутым и навороченным в округе.

— У «Трех Капитанов», парни, должно быть по-настоящему громкое имя и отвратительная репутация, — сказал я, доставая жестянку с травой. — Сейчас это модно. Конечно, лучший вариант, чтобы в клубе, например, во время гастрольной поездки от передозы сдохла какая-нибудь, пусть самая завалящая, поп-звездюлина, или...

На несколько секунд я замолкаю, раскуривая толстый, как моя рука, косяк. Мы втроем сидим в нашем офисе на втором этаже.

— У нас, конечно же, клуб, парни, а не публичный дом, но мы могли бы устроить несколько комнат свиданий, например… с резиновыми куклами.

Ковш и Михей, пыхнув по разу, начинают громко ржать.

— А что тут смешного? Пусть они стоят, лежат во всех углах клуба, в зале, в туалетах, под столиками, везде! Для свинотрахов и любителей белых пушистых козочек тоже отведем небольшую комнатку, а? Резиновые бабы, влагалища из силикона с подогревом, фаллоимитаторы, в отличие от проституции, не запрещены законом! Так пусть они валяются всюду и пусть ими пользуются все, кто захочет.

О’кей, сказали мои компаньоны, так и поступим. А кто будет мыть, дезинфицировать, вычерпывать из этих кукол скапливающуюся в них сперму? За резиновых блядей нас не прикроют, а вот если кто-нибудь из клиентов подцепит от РЕЗИНОВОЙ ШЛЮХИ венерическую болезнь? Нас привлекут к ответственности за преднамеренное заражение и закроют к ебене-фене!

Успокойтесь, парни, успокойтесь, сказал я, передавая косяк по третьему кругу. А на что тогда нужна секретарша? Будем доплачивать ей и еще парочке девок, которых наймем в качестве обслуги.

О’кей, опять сказали парни, значит — запрессовали. И дела вскоре пошли еще лучше: деньги текли рекой, мы дружили с бандитами, бандиты за пятьдесят процентов от общей прибыли договаривались с чиновниками, ментами и разбирались с конкурентами.

ДОЛГИМИ ЗИМНИМИ ВЕЧЕРАМИ, когда за дверьми клуба выла январская вьюга, мы запирались в своем офисе, по-домашнему зажигали камин, раскуривали трубку с ароматным конопляным табаком и устраивались в уютных глубоких креслах. Я, как добрая мамаша, пересчитывал дневную выручку (при тогдашней инфляции она составляла сотни миллионов рублей), Михей задумчиво чистил свой именной позолоченный автомат Калашникова, и все мы, затаив дыхание и не перебивая, внимали тому, как Ковш плывет по мутным волнам своей памяти.

— …Въезжаем мы, короче, поздно вечером на бензовозе в кишлак, — он глубоко затягивается, задерживает дыхание, ждет, пока весь дым осядет в легких, и только тогда продолжает. — Ебаный в рот! Это не наш кишлак, а душманский! Видно, мы где-то сбились с дороги и попали в их логово. Я со страху сразу соображаю, что надо делать. Залезаю на бензовоз, достаю две гранаты и ору, что взорву сейчас всех на хуй! А мой напарник, Ванька Жук, хвать какого-то старикана, их старейшину, за бороду и к нам в машину, мол, поедет с нами, как заложник. Так мы потихоньку выехали из душманского лагеря, а когда отъехали километров на десять, Ванька давай ржать, как ебанутый. Ты чо? — я его спрашиваю. — Да ты прикинь, — говорит, — я вспомнил, у нас же в бензовозе — ни капли! Мы же все накануне слили! Кого мы, на хер, взрывать-то собирались? — Вот так мы и наебали духов по самые помидоры...

— Эй, Ковш, елы-палы, не микрофонь, косяк замерз, передавай дальше! — не выдерживает Михей, но Вадик, укуренный в сандаль, сидит с остекленевшим взором, пускает слюну и ничего уже не слышит.

Хорошо, хорошо, ловится в Букаранске рыбка-бананка!

HARD PORNO: ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ [ШОКОЛАД-В-ШОКОЛАДЕ]

ВСКОРЕ НАМ ПОВЕЗЛО еще больше. Секс с черной проституткой, да к тому же на шестом месяце беременности — таких услуг тогда не предоставлялось даже в столице.

— Ведь это же солеными запиздюнами усраться! — воскликнули мы в радостном возбуждении.

Негритянка была самая что ни на есть настоящая. Лиана, Тухлая Луна (общаговская кликуха), уроженка не то Нигерии, не то Намибии. Этакая кобылка под два метра ростом, черная, как автомобильные покрышки, губастая, с большими, как два черных облака плоти, дойками и огромным противотанковым задом. Ну, запах от нее немножко исходил такой, знаете, как от всех ниггеров, короче, немножко неприятный… Так ведь ничего не поделаешь, национальная особенность, выделения кожных секреций, там, и прочее. Да в конце-то концов, кто у нас по-своему не воняет, а?!

Она была единственной чернокожей студенткой-медичкой в нашем захолустье. И залетела, говорят, от какого-то китайца, который с перепугу удрал на свою историческую родину. На ломаном русском она нам рассказала, что у них, не то в Нигерии, не то в Намибии, нет понятия проституции, то есть все женщины занимаются этим, пока не залетят.

Чтобы отодрать во все дырки беременную чернокожую шлюху, в наш клуб, как в голливудских фильмах, выстроилась настоящая очередь. Три месяца, до самых родов, она принимала клиентов на кушетке в «массажном кабинете», в подвале, рядом с сауной. Несколько раз «попробовать» наше фирменное блюдо (шоколад-в-шоколаде) приезжали опера и следаки из прокуратуры: на халяву кто ж от такого цирка откажется! Жаль, что после рождения очаровательных девочек-близняшек (ничего от папы китайца) родственники забрали ее в Намибию (или Нигерию).

Что ж, сказал я тогда парням, вот видите, я же говорил — мы победили, и теперь можно немножко расслабиться и дать отдохнуть нашим фонтанам.

— Вот, кстати, о победе, — Вадик Ковшов с шумом втянул в себя с полировки стола через трубочку из пятисотрублевой купюры с полкило кокаина и отвалился назад в кожаное кресло. — Наше подразделение, значит, штурмовало хорошо укрепленный горный кишлак. И представляешь, блядь, вместо пулеметных очередей на нас полилась… музыка! «Модерн Токинг», Си Си Кетч, «Бед Бойз Блю», вся та фигня, которую крутили на дискотеках, и напоминающая нам, что мы не навсегда в этих гребаных горах и скоро вернемся домой. Короче, никто не хотел умирать. А надо. Командир роты, стращая дисбатом и расстрелом, на пинках поднял нас в атаку. Мы там оставили человек двадцать бойцов. Когда кишлак был взят, я первый наткнулся на «Сони» и всадил в него полрожка, а потом сел рядом и заплакал, блядь… В первый раз тогда по-настоящему домой захотелось…

НА ЛИНИИ ОГНЯ

STOP-СТРОКА:

Офис. Переговоры бизнесменов и банкиров. Открывается дверь, входит молодой человек и говорит:

— Можно вас перебить?

— Нет, братан. Нам некогда.

— Я быстро, у меня «Калашников»!

СССР РАЗВАЛИВАЛСЯ буквально на глазах, как допотопная хрущоба, возведенная строителями-халтурщиками. Горбачев был похож на доброго дедушку, который пошел с внучкой (будущей звездой «Плейбоя» 2003 года) за хлебом в булочную, а когда вернулся домой, в коммунальной стране — переворот, ГКЧП, понимаешь. Б. Ельцин, «России первая любовь и Запада — марионетка» (как писал известный поэт-патриот), после расстрела парламента совершенно не знал, что делать с шапкой Мономаха, выкупленной в каком-то западном ломбарде и подаренной ему другом Клинтоном. Шевеля лапками, шапка постоянно сползала ему на глаза и мешала видеть дорогу в светлое капиталистическое будущее, куда Е. Б. Н. пытался нас вести. Всем было предложено взять из общей кучи столько суверенитета, сколько можешь унести. И все (несмотря на скверный запах) взяли. И понесли. И до сих пор несут… Такую чушь, хрень и вонь, что многим дурно становится.

В стране вовсю свирепствовала великая криминальная революция. Ее верные сыны, стриженные налысо братки в меховых кепках, китайских спортивных костюмах, турецких кожаных куртках, и с золотыми фиксами во рту, становились героями газетных полос и телеканалов. Это было время ночных перестрелок, погонь по вымирающему после восьми вечера городу, каждодневных бандитских разборок в лесополосе, где молодые отморозки не задумываясь дырявили из калашей знаменитых когда-то на всю Россию воров в законе.

Про горбачевский сухой закон давно уже забыли, спирт «Роял», водка «Распутин», не существующие в природе греческие коньяки снесли плотину здравого смысла и неостановимым потоком хлынули в Россию. В Красноярском крае новую водку прозвали «Ленинская-Шушенская», потому что после первой рюмки человек начинал картавить, после второй — лысеть.

Все изменилось — и ничего не изменилось. Кризисы и перевороты сотрясали, как в извращенном садомазохистском оргазме, бедную старушку Русь. Президент Е. Б. Н. по телеку без конца говорил «чтА-А» и «рАссия-а-не-е» и, по слухам, все чаще промахивался стаканищем, заливая себе водку не в рот, а в правую ноздрю.

SPAM:

«Начался процесс над самой известной в России наркоторговкой Татьяной Андрусенко. Она сама пришла в милицию на «переговоры», забыв про спрятанный у себя в нижнем белье героин. Во время досмотра она выхватила вещественное доказательство из рук милиционера зубами, откусив ему мизинец, и сжевала откушенный палец и фольгу с героином…»

— …Когда едешь по России на поезде, — делился со мной впечатлениями заезжий пижон, гость клуба, известный молодой политик из демократов Владимир Рыжковский, — больше всего впечатлений теперь получаешь не от видов величественной природы, захватывающих просторов и шири земли, а от того, что эти просторы сплошь засеяны картофелем. Тянутся с двух сторон железной дороги бескрайние картофельные поля с копающимися на них россиянами. Для подавляющего большинства простого населения сад и огород стали главными, а то и единственными источниками существования. А в последнее время, говорят, участились случаи, когда голодные бомжи выкапывают из земли только что посаженный картофель. Честные граждане теперь заравнивают свои посадки граблями, чтобы не было видно, куда посадили картошку.

— Это потому, что в России сейчас — социалистический капитализм, — поддакивает ему кто-то из темноты зала, — верхушка власти живет как при бандитском капитализме, а низы — как при казарменном социализме.

Я КУПИЛ большую трехкомнатную квартиру в том же доме, где раньше снимал однокомнатную. Нанял мастеров, которые сделали мне евроремонт, упаковал самой модной мебелью и аппаратурой (порнуху я теперь смотрел по цифровому домашнему видеотеатру «Панасоник»). Правда, я в ней почти не жил, все время тусуясь в «Трех Капитанах».

Мы не были клубом по интересам и старались угодить всем, независимо от возраста, социального положения или вероисповедания. У нас зависали и братки, и студенты, и учащаяся молодежь. Заезжали на огонек и жирные дядьки на жирных иномарках с большими прессами бабок в карманах. Заказывали приват-танцы или двух лесбиянок в VIP-зале, пили дорогое вино и коньки, вяло дрочили в бумажные полотенца, расплачивались, оставляли официанткам большие чаевые и исчезали в своих бункерах-офисах так же, как появлялись.

— МИХЕЮ ПИТЬ вообще нельзя, — доверительно сказал мне ди-джей Николс, работающий у нас в клубе, — у него голова моментально отстреливается, как отработанная ступень космического корабля.

— У меня на него давно кулаки чешутся, — говорю я.

— Это, наверное, у тебя крылья в том месте прорастают, — лыбится Николс.

— Ага, только внутрь.

Хорошо быть модным, породистым котом: красивым, пушистым, дорогим, толстым и ленивым, ни хрена не делающим. Одна проблема: время от времени придется самому себе вылизывать зад и яйца. Периодически эта фигня с Михеем случалась. Он уходил в такой штопор, что достать его оттуда можно было только с помощью точно такого же штопора. Остановить его было невозможно, как невозможно, спрятать в кармане ШАРОВУЮ МОЛНИЮ.

Опухший от пьянок, наркотиков и бессонных ночей, Михей появлялся в «Трех Капитанах» всегда неожиданно, словно снег в марте, и так же быстро стаивал. Молча и хмуро выгребал из кассы деньги, посылал нас на хер и вновь исчезал в неизвестном направлении.

СМЕРТЬ НА СЦЕНЕ

ВСКОРЕ ДО НАС дошли слухи, что Михей спутался с подстилкой крупного городского мафиози по кличке Саша Красный.

— А я этой суке в рот не даю, — разводил руками, изображая святую невинность Михей. — Она сама, блядь такая, без спросу берет.

Крыша нас предупредила, нам, мол, ваш геморрой на хрен не нужен. Разлепите, пока не поздно, этих спаривающихся, из-за куска пизды мы на конфликт с группировкой Красного не пойдем.

А наш Михей говорит: а хуй вам в глотку, пидарасы, чтобы голова не болталась! Вы мне, перхоть подзалупная, не указ. Если вся моя родня будет ей не рада, не пеняйте на меня — я уйду из стада.

Далеко уйти ему не удалось. Через пару месяцев Серегу застрелили возле его недостроенного коттеджа, когда он с этой порюхой вокзальной выходил из машины. Убийцу тут же задержали. Какой-то наркоман, неизвестные лица пообещали ему за убийство вроде бы тысячу «деревянных».

События цепляют друг друга, как бегуны в эстафете. Это был високосный год, он висел над страной, как тяжелый перезрелый смертью плод. Я, как и все, чувствовал, что беды только начинаются. И точно, еще через полгода, 22 июля, в страшную жару, утонул Вадик Ковшов, второй из «Трех Капитанов». Дело было на небольшой загородной даче ковшовских родителей, в день его рождения.

— …Мы шли, блядь, колонной через перевал, — традиционно грузил он всех присутствующих своими байками. — Слева — пропасть, справа — отвесные скалы. Вдруг — бац! — головную машину подбили «духи». Вся колонна заблокирована, пиздец, теперь нас расстреляют в считанные секунды! И в эту минуту водитель подбитой машины, Сашка Игнатов, выворачивает руль влево, по газам! — и летит в пропасть, освободив, таким образом, для нас дорогу. Вот с какими мужиками я служил… А вы собрались здесь, суки драные, водку пьете, баб ебете, а мы там кровь за вас проливали!..

Пьяные слезы, опрокинутый стол, разбитая посуда, фингал под глазом у попавшей под горячую руку подружки Надьки (19 лет, незаконченное училище пищевой промышленности).

Поздно ночью, послав в очередной раз всех в жопу, Ковш пошел на небольшое, но глубокое озерцо освежиться. Переплыл на тот берег.

Я поплелся посмотреть, как бы чего не вышло. Возвращайся, крикнул я ему в темноту. Я устал, ответил он. Ну, тогда отдохни, сказал я и вернулся на дачу, оставив на всякий случай, на берегу его подружку.

Через пять минут Надька примчалась вся в слезах и соплях. В чем дело?! — заорали мы. Рыдая, всхлипывая и икая, она рассказала, что Вадик поплыл назад и в трех метрах от берега, когда она его уже хорошо видела, неожиданно резко ушел под воду.

Мы побежали к озеру, стали нырять — не достали.

Утром вызвали водолазов, и они вытащили Вадькин труп. На распухшем лице у него было выражение крайнего изумления, — как будто он сам не понял, как это его угораздило так тупо умереть?

«Говно не трогай… ОНО утонуло!» — под таким заголовком в местной желтой газетенке вышла явно заказная статья о криминогенной ситуации в городе некоего Степана Топлякова. У журналистов всегда так: или руки по локоть в крови, или сам по уши в дерьме. По городу тут же поползли слухи, что Ковша утопили по приказу местных наркобаронов.

На стене пятиэтажки, где жили родители Ковшова, появилась издевательская частушка:

Если вы утонете,

То ко дну прилипнете.

Сорок дней там полежите,

А потом привыкнете!

Подружка Вадика, Надежда, единственная свидетельница случившегося, бесследно исчезла (по версии следствия, она поехала к родителям в Тюмень и пропала по дороге). По мнению многих, Ковш взялся не за свое дело, создав альтернативную сеть распространения дешевых легких наркотиков среди студентов и школьников, отбивая тем самым у наркомафии клиентуру.

Может быть, так оно и было. Прокуратура закрыла дело за неимением состава преступления, я тоже не испытывал особого желания копаться в случившемся. Человеческая жизнь на глазах дешевела. Все мы по краю своего горла ходим: я воспринял смерть Вадика как второе и последнее предупреждение с того света и затаился.

Возможно, после этих смертей я действительно струсил и запаниковал. Интересно, а как бы вы повели себя в такой ситуации? Это называется «чувство локтя»: локоть есть, а чувства — нет.

КАЖДЫЙ ДЕНЬ я жил, как последний, не зная, проснусь ли завтра утром живым. (Двойная бухгалтерия — это целая наука: в России того периода вполне официально издавалась газетка «Как обойти налоги». Я делился с чиновниками и «крышей» как мог, но их аппетиты становились все более каннибальскими: сожрав мясо, они принялись за кости.)

В меню из мясных блюд под видом свинины клиентам часто впаривалась собачина — как я ни боролся, но ничего не мог с этим поделать: пойманный за разделкой собачьей тушки клубный шеф-повар, милейший Андрон Самуилович Берг, уверял меня, что иначе они не смогут сделать плановую выручку и еще что-то заработать себе на жизнь. «Это мясо очень полезное, — тараторил он, — к тому же собака — друг человека, а лучше, чем из друга, блюда нет…»

Чтобы забыться, избавиться от каждодневного стресса, я позволял себе все или почти все: я кончал в женщин, в животных, в шоколадные торты, в бычье сердце и на двадцать восемь кукол Барби одновременно. Женщина, мужчина, какая разница? — лишь бы было куда. Наконец, я плюнул членом в Бога.

В пятницу, 13 октября, мы с толпой таких же как я, пьяных и обкуренных отморозков города Букаранска, закрыли клуб на клюшку, и устроили в нем шабаш, с черной мессой и с десятком настоящих девственниц. Назвали мы это, правда, вполне цивильно — конкурсом «Королева клубов».

За каждую целку я платил либо самой девке, либо сутенеру, который с ней договорился. Целок проверял сам лично, осторожно засовывая палец им в щель, пока не натыкался там, посреди влагалища, на лягушачью барабанную перепонку. Параллельно в клубе был устроен неофициальный конкурс на самые толстые и длинные пенисы города Б.

Здесь главным экспертом была наша секретутка: она брала в рот абсолютно у всех и, почмокав, говорила, какой подходит, а какой нет. Потом на импровизированном алтаре под звуки органа (музыкальный центр «Сони») привязанных к стойкам за руки и ноги девок буквально раздирали напополам толстые мужские фаллосы. Видеокассеты с записями этих оргий я хранил у себя дома и иногда, когда приводил к себе очередную подружку, мы просматривали их, чтобы как следует завестись.

Правда, информация о нашем «конкурсе красоты» каким-то образом просочилась сквозь стены клуба. Одна букаранская газетенка, называющая себя независимой, напечатала разгромную статью «Игры сатанистов: как в «Трех Капитанах» отмечали «Хэллоуин». В историю вмешалась церковь: местная православная община потребовала от властей закрыть клуб. Пару раз фанатики устраивали пикеты у входа и грозились, что сожгут «Три Капитана» вместе с посетителями. Прокуратура ждала заявлений от потерпевших, чтобы начать расследование.

Нас спасло чудо. Оно явилось в образе мучающегося с похмелья ди-джея Николса, который посоветовал мне публично покаяться и рассказать, как все было «на самом деле». Я дал интервью другой букаранской газетке: мол, никаких девственниц не было — были резиновые куклы (вот они! — я демонстрировал их на фото), и все, что происходило в тот день в клубе, — не более чем невинный розыгрыш.

Я ездил к епископу в краевой центр. Он принял меня, а также конверт с добровольным пожертвованием на нужды епархии. Вулкан страстей погас: оказалось, на него достаточно было просто помочиться.

ВСАДНИК БЕЗ ГОЛОВЫ

ДА, ПОСЛЕ СМЕРТИ компаньонов клуб и все его проблемы висели только на мне. Но и какая-никакая популярность главного шоу-мэна нашего захолустья принадлежала тоже только мне. Есть два самых распространенных заблуждения: женщины думают, что все мужики одинаковы, а мужчины — что все бабы разные. Я тоже не избежал этой ошибки и жил, буквально упиваясь своим заблуждением.

Деньги, алкоголь, наркотики, новые друзья (почему-то или стоматологи, или адвокаты, или торговцы недвижимостью) и девки, девки, девки… Каждый день новые девки. Жизнь в ритме fuck-fuck.

Вот я вбиваю свой штырь в очередную длинноногую, стриженную под мальчика, сучку в мужском туалете клуба, поставив раком и чуть ли не засунув ее головой в унитаз.

Вот уже другая, в кожаном белье, смуглая и дерзкая, с красивыми сиськами, торчащими в разные стороны, как у козы, верещит и царапается, распяленная, как лягушка, на моем офисном столе.

Вот третья, совсем юная, почти девочка, голая на коленях передо мной; сделав несколько глубоких фрикций, я вынимаю свою макаронину у нее изо рта, и бурно кончаю ей на лицо. Густые капли спермы виснут на волосах и ресницах девушки. Через пять минут я уже ору что-то невразумительное, смахиваю со стола бутылки, закуску, дамское зеркальце с кокаиновыми дорожками, валю девку на пол, прямо на битое стекло, и начинаю избивать ее ногами, метя в голову, в пах или в грудь.

Куда эти девки потом девались — НЕ ЗНАЮ. Может быть, я ими вместо пельменей водку закусывал?

— Я два раза одну матрешку не трахаю, понял, ты, мабут?! Я свой хуй не на помойке нашел! — пьяно и нагло наезжал я на сутенера, отвечавшего за проституток в нашем клубе и поставлявшего мне наиболее свежий товар.

…ЗИМОЙ КРОВЬ течет медленнее, это факт, — куда ей спешить? Вены, как русло реки, замерзли, все замерзло, белое тело, белое безмолвие — от сердца и до горизонта.

По ночам мне стали сниться Женщины-Двухвостки — хуже этого кошмара я ничего не видел. Они гонялись за мной и хотели отхватить мой эрегированный жезл ножницами своих хвостов. Хвосты являлись продолжением их шикарных, круглых, упругих ягодиц.

В ужасе, с немым стоном, я просыпался весь в холодном в поту, держась за свой заряженный, как пистолет, болт. Голова болела какой-то расширяющейся изнутри болью, будто кто-то хотел из нее ВЫБРАТЬСЯ наружу. Может, это я, блин, хотел выпрыгнуть из своей башки и попытаться спастись от самого себя бегством с любыми препятствиями?

Отдышавшись и присмотревшись в темноте — один я сплю сегодня или нет? — я без предупреждения втыкал дротик в набухшую со сна плоть очередной подружки, храпящей рядом. Соски крупные, как пробки из-под шампанского: покрути их, и эта сучка каким-нибудь местом да выстрелит.

Шлюшка что-то мурлыкала и вновь засыпала, оставляя меня наедине со своим мокрым шерстяным вареником и круглой дырочкой ануса; мол, делай с ними что хочешь, только дай, блин, поспать!

И я делал что хотел. Я вновь и вновь лепил из двух кусков белого пластилина что-то одно. Но, как всегда, только зря потратил время: единое снова распадалось на два потных и скользких тела.

Если женщина слишком перевозбуждена, то твой член будет летать в ее пизде, как мышь в помойном ведре. Так что этой ночью у меня опять была очень долгая работа: я все-таки заставил эту сучку плакать, кричать, вырываться, царапаться, стонать, извиваться. Сначала эта рваная дырка делала все на редкость фальшиво. Наверное, подражала тому, что видела в дешевой порнухе. Но постепенно в ее вскрикиваниях и стонах становилось все больше души и искренности. Я же почему-то злился от этого еще сильнее.

Признаюсь, я заездил ее. Я заставил эту уличную тварь вымаливать пощаду. Перерыв. Перекур. Маленькую музыкальную паузу: «Я прошу тебя, пожалуйста… Я не хочу больше… Мне больно… Я устала… Я про-шу те-бя, по-жа-луй-ста… Я не хо-чу боль-ше. Мне боль-но… Я ус-та-ла… Я про-шу те-бя-я… по-жа-луй-ста-а-а…»

А это сбивало меня с РИТМА. И я заводился все сильнее и сильнее.

Хотя, конечно же, эта маленькая сучка ни в чем не виновата. Ей просто не повезло. Потому что только так теперь я мог вернуть себе хоть какое-то ощущение РЕАЛЬНОСТИ. Я трахаюсь, следовательно, существую. Там хорошо, где мы, и там плохо, где нас. Или — никогда не говори никогда. Победил тот, кто говорил что хотел.

…НЕНАДОЛГО Я ОБРЕТАЛ некую иллюзию гармонии и, успокоившись, засыпал, не вынимая из перепуганной, вконец затраханной, боящейся даже пошевелиться девки своего терминатора. А в невыключенном телеке очередной полуночный герой вещал, заламывая в отчаянии руки: «Пожалуйста, умоляю вас, не употребляйте этого иностранного слова «идеал». Скажите просто, по-нашему: «ложь»...

УТРОМ Я ОБЯЗАТЕЛЬНО приласкаю эту глупую, смазливую и вульгарную девку. Я куплю ей красивые трусики и лифчик, колготки, дорогую косметику и духи, гигиенические прокладки и тампоны, билет к чертовой бабушке на именины («Смотри, детка, не опоздай! И пожалуйста, не ковыряйся там вилкой ни у кого в носу, ладно?»). Она по-детски обрадуется этим подаркам, но все равно теперь станет побаиваться меня, а значит, у нас ничего больше не получится. Но будут следующие. Будут другие ночи, с бесконечно повторяющимся одним и тем же бездарным сюжетом…

Кто я? Я никогда не мог ответить на этот вопрос. Человек? Очень сомневаюсь. Вещь? Однако я дышу, жру, трахаюсь. Я — просто разнообразные отверстия в теле некоего существа. Все остальное — не мое.

Интересно, почему у меня никогда не было домашних животных, мама? (Мое грустное хе-хе…)

SPAM:

Рита Манукова, село Шелаболиха, Алтайского края, экспресс-опрос по телефону газеты «Вечерний Букаранск»: «…Часто слышу с экрана про безопасный секс. У нас в селе презервативами никто не пользуется. Предложешь парню надеть — засмеет. У нас безопасный секс — это когда тебя при этом по морде не бьют…»

ЗИМА, ВЕСНА, ЛЕТО, ОСЕНЬ — с какого-то момента, я перестал их различать. Я потерял счет времени. Вернее, я просто перестал обращать внимание на то, что люди называют природой, погодой, временами года и прочей фигней. Мне лично было насрать на все, что творилось за стенами моего клуба.

С утра до ночи я торчал в «Трех Капитанах», вел переговоры с менеджерами стрип-герлз, разбирался со счетами, ругался с поварами, впадал в бешенство, когда нас приходили проверять менты, пожарные, санэпидемстанция или налоговая. Давал какие-то поручения, выслушивал жалобы и предложения персонала, появлялся для солидности в казино или в ресторане. И неизменно нажирался в дым, в хлам, в лоскуты с постоянными клиентами, засыпая потом где придется. Иногда, упившегося до невменяемости, меня грузили в машину, и кто-нибудь из секьюрити отвозил тело домой.

Вот тогда-то и раздался этот роковой звонок моего старшего брата (черт, угораздило же его позвонить именно в этот период моей жизни!). Он уже не работал в органах, оказавшись из-за своей честности и принципиальности по другую сторону баррикад. Из новостийных передач по ТВ я знал, что за ним сейчас охотятся лучшие спецы из ФСБ и прокуратуры: слава современного Робин Гуда помогала ему избежать поимки — в любом российском городе находились те, кто помогал ему прятаться и укрываться.

Он неожиданно позвонил мне по мобильнику, сказал, что приехал в Букаранск. Мы договорились о встрече вечером в «Трех Капитанах». И мы встретились. Я обнимал его и подбадривал, как и положено родному брату. Он попросил меня об одном одолжении, и я тут же с радостью согласился. Мы расстались с улыбками на лицах. А потом…

…помню только как шли с ним по бесконечно длинной и пыльной дороге в страшную жару. Наконец увидели речку, разделись и — с разгона в прохладную, чистую, темную воду: «Господи, какое блаженство!»

Потом смеясь, веселые и довольные выбрались на удивительно красный песок и, жмурясь от невыносимо яркого (такого яркого, что как будто даже черного) солнца, спросили сидящего на берегу с удочкой старика: «Отец, а как называется эта речка?»

«Лета», — кашлянув, спокойно ответил он.

Что было дальше?

Дальше — ничего не помню.

…Через несколько дней после тех, теперь далеких событий, родители прокляли меня. Но это уже не имело значения — я увидел бездну, себя в бездне и бездну в себе.

ПУЛЯ ИЗ ГОВНА

ЕСЛИ СХОДИШЬ С УМА — сходи быстро и не пропусти свою остановку. Дни и месяцы, прожитые в сплошном алкогольном психозе и истерике, ЖИЗНЬ, засунутая коту под хвост, тупая и бессмысленная, как неизлечимая болезнь. Но другие в это время жили еще хуже — наша хваленая интеллигенция, опущенная, как пидор на зоне, ползала на брюхе и выпрашивала пайку у правительства.

Бывшие кумиры народа один за другим сбегали на Запад и оттуда, из своего прекрасного далека, учили нас жить. Власть была сплошь продажна, люди шли с просьбой разобраться в конфликтной ситуации к бандюганам и криминальным авторитетам.

В стране строились только финансовые пирамиды, в армии солдатам нечего было жрать, а так называемые бизнесмены вывозили за границу последнее, что оставалось ценного в стране: цветмет, древесину да несовершеннолетних мокрощелок для дешевых турецких борделей.

Демократы, просрав в очередной раз реальный шанс взять все в свои руки, вновь оказались задвинутыми на второй план закаленной в подковерных боях и воскресшей из пепла советской номенклатурой. Все ждали рождения Свободы, но, похоже, Россия в очередной раз сделала АБОРТ. Криминальная революция СВЕРШИЛАСЬ, и уже не за горами были первые войны олигархов.

SPAM:

«Всегда нужно смотреть вперед, — сказал Борис Березовский в интервью «Би-би-си». — Гусинский одновременно хотел зарабатывать деньги и иметь политическое влияние. Поэтому его канал вещает только на густонаселенные территории. Я построил свой телеканал по другому принципу. Прежде всего как средство политической борьбы. Прибыль будет потом…»

Я был из племени отморозков, мутантов, выросших под черным солнцем СВОБОДЫ. Но я никогда не врал ни себе, ни другим, о том, кто я есть на самом деле. Я не прятался за красивые лозунги о спасении отечества, не украл с помощью чубайсовских ваучеров у работяг какой-нибудь сраный свечной заводик и не сбежал потом с наворованными бабками за бугор. А то, что вгрызался в чужие глотки, ломал хребты, крошил черепа… За это — да, за это вы уж простите-извините… Будучи хищником, выживал как мог, брошенный вместе со всеми в арктическую пустыню переходного периода и безвременья. Сейчас, спустя годы, я жалею только об одном: криминальная революция оказалась не такой кровавой, как все мы ожидали. Жаль, что за годы реформ погибло не так много молодых отморозков, которые вскоре стали полноправными хозяевами огромной полуразоренной страны и настоящим посмешищем на Западе. Термин «новые русские» дискредитировал и значение нового, и понятие русского.

SPAM:

«…По прожиточному минимуму Россия находится на 72-м месте (СССР находился на 30-м), рядом с Румынией, Турцией, Оманом, странами третьего мира. В этом году 4,3 млн. женщин в России сделали аборт (еще столько же — криминальных абортов), страна вышла на первое место в мире по абортам. Смертность выросла в 2,5 раза: за годы реформ население России уменьшилось на 15 млн. человек. Из всех стран Европы в России самая низкая продолжительность жизни...

…Россия вошла в тройку стран по числу долларовых миллиардеров. По этому показателю Россию опережают только США и Германия…»

ПОНЕДЕЛЬНИК: в стране волнения, а я от качки болен. Теплое осеннее солнце давно уже на небе, а я валяюсь в верхней одежде на полу в своей квартире и боюсь разлепить глаза. Потому что знаю — солнечный свет тут же взорвет мою башку, как детскую бумажную хлопушку.

Шея затекла, больно пошевелиться, наручные часы «Омега» стоят. Их хваленое хрустальное стекло разбито, стрелки погнулись. Как это случилось — не помню, но, похоже, это для меня не часы остановились, а ВРЕМЯ.

Народное средство от похмелья: осторожно выжать в стакан сок из двух бутылок водки… Хороший совет, мне нравится, надо попробовать… Кряхтя, поднимаюсь и, преодолевая тошноту и головокружение, шатаясь, иду в ванную. Открываю дверь, и — что за черт! — в лицо бьет сухой и жаркий воздух пустыни. Песок скрипит на зубах, глаза слезятся от раскаленного белого солнца, где-то кричат погонщики верблюдов…

Я как-то видел по телеку фильм «Полное затмение». Киношка была с этим педиком Ди Каприо в главной роли, про другого педика, молодого французского поэта, со смешной фамилией Рембо. (Я сначала думал, это про Рэмбо, которого Сильвестр Сталлоне играет, а потом, когда понял, что ошибся, смотрел эту фильму уж по инерции.) Ну, короче, был этот парень вроде как охренительно талантлив, а в восемнадцать лет бросил писать стихи и уехал в Африку, чтобы торговать неграми. Хотел разбогатеть и стать как все. Носил на животе тяжелый пояс с деньгами, никогда его не снимал и от этого вечно страдал поносом.

Так вот, он умер от гангрены. А точнее, потому что предал себя и свой дар, породив на своем месте зияющую пустоту. А природа, как известно, этого не прощает.

В общем, хороший фильм, грустный такой, особенно, когда ему без конца видится один и тот же сон: пустыня и кого-то несут на носилках… Он не распознал видения, что это его, чудилу, несут на носилках. Действительно, хороший фильм, хоть и замороченный немного.

А вот почему я его сейчас здесь, в ванной, вспомнил? Из-за схожести, так сказать, судеб, что ли? Да ну, на хер! А из-за чего? Правильно. Из-за видения пустыни, по которой кого-то несут на носилках черные невольники. Несут на большой корабль, на котором кое-кто поплывет на свою родину умирать…

…Опухшая ты рожа! Глазки узкие, как щелки в копилке. В них запросто можно сбрасывать монетки — они будут громко звенеть в пустой башке.

Тщетно пытаюсь проблеваться, фыркая и хрюкая, засовываю голову под холодную воду. Когда-то я точно знал, что в понедельник нельзя напиваться. Ни при каких обстоятельствах. Это дурная примета — как понедельник встретишь, так неделю и проведешь. Теперь мне это не грозило, потому что бухаю я давно уже каждый день. К тому же я не суеверный.

STOP-CТРОКА:

Утро. Артур с похмелья. Его девушка пристает к нему и так и сяк — ноль эмоций.

Девушка:

— Любимый, ну хочешь, я стану раком?

— Дорогая, я хочу, чтобы ты стала пивом!

ДЛЯ НЕКОТОРЫХ ЖИЗНЬ начинается после сорока, а для меня она теперь начиналась после двухсот грамм виски или джина.

От первого глотка алкоголя я поперхнулся, сморщился, как кобылья жопа, но — удержался и все-таки не сблевал. После второго глотка размяк, стал слезлив и сентиментален. Вспоминал, сука, вспомнил, как в детстве, в белой рубашке и отутюженных мамой брючках, в школьном живом уголке лечил бедным голубям пораненные крылышки и лапки.

Октябренок, пионер, комсомолец, верный ленинец, без пяти минут молодой коммунист… Мать твою! Когда ты успел превратиться в говно, сынок?! Сукин ты сын, когда ты успел умереть?! Вернуться бы назад и до самой смерти ходить в живой уголок, лечить голубям их поганые лапки.

А сейчас только и делаю, что лечу свое похмелье... Лети отсюда, голубь, лети в мое детство...

МОЯ ЖИЗНЬ тоже полетела… но только под откос, зацепившись, правда, за что-то последним вагоном, как игрушечный поезд за покрывало на маминой кровати. Меня затрахала вся эта толпа, ночи напролет тусующаяся в «Трех Капитанах». Пусть они были клиентами и от них напрямую зависело мое финансовое благополучие, но вот они уже где у меня, суки драные, сидели! Мне опротивели и бандюганы и клубящаяся здесь считающая себя продвинутой молодежь.

Вот так. Это называется полный абзац. Сначала мне надоело все, что за стенами клуба, а теперь надоел и сам клуб, это поганое полутемное помещение, заполненное полутемными личностями, место, куда те, кому нечего вспомнить, приходят, чтобы окончательно забыться.

— Это ты просто забурел, командор, с жиру бесишься, — подначивал меня ди-джей Николс, и был совершенно прав, жиру у меня на теле тогда уже хватало. — Дурная бесконечность, хандра, сплин — это все сны о чем-то большем... А надо просто грамотно вдолбиться, чтобы окислило, и сплющило, и люки заварило!.. А если по серьезу, здесь ты уже нашел, может, тебе поискать в другом месте?

Николс был ближе всех к истине. Люди стали для меня на одно лицо, как армия манекенов, — только изувечив такое лицо, можно добиться хоть какой-то индивидуальности. Я был сыт по горло этими кислотными мальчиками и девочками, ширяющимися в туалетах, блюющими от передозировки на свои модные костюмы и платья, у которых в башке умещалось только три слова: дринч — торч — конч

Я всегда знал, что это НЕ МОЕ. Я их всех возненавидел до такой степени, что если бы появился маньяк, отстреливающий по ночным клубам всех этих уродов, я бы лично платил ему бабки в конвертируемой валюте.

Но и менять что-то радикально не хотелось. Лениво было, а может, я просто трусил: зачем разрушать этот худо-бедно сложившийся мир? Здесь все уже устоялось, было понятно. А что там?

ЖИДКИЙ ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СТУЛ

SPAM:

«Вчера после обеда в редакции «Букаранских новостей» раздался звонок.

— Здравствуйте! Я вам со Старого базара звоню. Все только и говорят, что сегодня в бочке с квасом нашли труп мужчины. Рассказывают, это какой-то крупный уголовный авторитет, так с ним конкуренты расправились…

— А вы уверены?

— Да весь базар только об этом и говорит!..»

ПОСЛЕ АВГУСТОВСКОГО КРИЗИСА 1998 года и очередной гангстерской войны за передел собственности власть в Букаранске захватила совсем отмороженная братва. «Три Капитана» на глазах стал превращаться в бандитский гадюшник. Теперь за столиками сидели быки со своими безвкусно накрашенными шмарами; золотые цепи и гайки по полкило, бритые затылки, обтягивающие свитера, короткие кожанки: покупка, продажа, иные сделки с совестью. Также, по заказу клиента, выводим темные пятна истории… Что тут скажешь? Это было начало конца. Понимая, какая нас ожидает жопа, я ничего не мог поделать, да уже и не хотел — я устал одновременно работать мухобойкой, мясорубкой и табуреткой. Я ощущал себя человеком, идущим по болоту: быстро пойдешь — провалишься, медленно — затянет в трясину. В этой ситуации главное — идти не в ногу с самим собой. Что я и делал.

Каждый день я продолжал тупо напиваться в лоскуты, или унюхиваться коксом до кровавых соплей, или накуриваться до блевоты пакистанским гашишом, или ширяться афганской герой (дважды чуть не сдох от передозы). Потом так же тупо трахал какую-нибудь приблудную телку или нашу секретутку (после смерти компаньонов она, как и весь клуб, принадлежала только мне).

Иногда, когда у меня бывали проблемы с эрекцией, я наматывал волосы секретутки на кулак и бил ее головой о стол до тех пор, пока она не теряла сознание. Тогда я немного успокаивался, ложился на пол рядом с ней и засыпал.

Но уволилась эта сучка только после того, как я попытался трахнуть ее кулаком в анус. Каюсь, случилось это по полной обкурке. Атомная трава с водкой, коктейль называется «Смерть фашистам!». Хотите, могу дать рецепт? Только потом ко мне — никаких претензий.

Я был настолько невменяем, что с таким же успехом мог трахнуть кулаком в зад самого себя. Помутнение рассудка, потеря человеческого облика, клинический случай. Дело было в клубной сауне, народу — тьма. Мне потом доброжелатели рассказывали, что я загнул секретутку раком, и стал ввинчивать ей в очко, в которое предварительно вылил, для смазки, полстакана натурального розового масла, свой кулак.

Что ж, это была целиком моя ошибка, признаюсь и каюсь. Смазка не помогла, кажется, я ей что-то там порвал. Она мужественно вынесла это испытание, лишь тихонько ныла да морщилась от боли, а на следующий день просто не пришла на работу и больше не появлялась ни в клубе, ни в его окрестностях.

ВОТ И 1999 ГОД. Все говорят, что скоро линолеум, то есть, миллениум. Сегодня у меня — тридцать второй день рождения. Итак, Господи, если ты не против, подведем итоги. Мне 32, но выгляжу я значительно старше. Я обрюзг, оплыл и зажирел, как старая шлюха, у меня появились мешки под глазами, залысины на лбу и одышка. По нынешним молодежным меркам я почти старик.

Я подхожу к зеркалу, и из него на меня смотрит деревянный истукан с оловянными глазами; он открывает несгораемый шкаф сердца только, чтобы засунуть туда очередную пачку зелени.

Годы, прожитые тупым ублюдком без любви и привязанности, без настоящей дружбы и нормальных человеческих отношений. Где-то там, в глубинах подсознания, я чувствовал, что превращаюсь в опасного для общества монстра, долбаного мутанта, для которого не существует больше ничего святого. Да и есть ли оно, это святое, если за тридцать с лишним, пусть и бездарно, прожитых лет я не встретил в земном аду ни одного самого задроченного ангела, способного, тужась и кряхтя, ВЫТАЩИТЬ меня из этого дерьма? Неужели, Господи, я настолько безнадежен, что за мою душу не стоит больше бороться?

И вот вам результат, еще один подонок, в тридцать два года испытывающий дикую усталость и отвращение к себе и окружающим. Что-то в жизни я давно делал не так. Требовались, блин, крутые реформы.

Я начал их с того, что запретил отвозить меня пьяного домой: нечего мне исходить говном по утрам в полном одиночестве. Теперь, после ухода секретутки, секьюрити сами, пыхтя и матерясь сквозь зубы, относили мою тушу в офис на второй этаж.

Глубокой ночью я просыпался в полном мраке (душевном и физическом), иногда обмочившийся, и неизменно звал ихтиандра. Меня выворачивало наизнанку так, что в глазу лопались кровеносные сосуды, и я думал, что уж сегодня-то точно подохну.

Но все обходилось. Я забывался тревожным сном, не в состоянии выползти из своей блевотины. А ранним утром кто-нибудь из персонала клуба будил меня и затаскивал рыхлое, безвольное тело в сауну, чтобы через пару часов все начиналось по новой. Я не знаю, сколько бы еще выдержал такой жизни мой организм, если…

КАК ВЫ ДУМАЕТЕ, чем пахнет собачье дерьмо? Скажете, что оно пахнет собачьим дерьмом? Ошибаетесь — оно пахнет шоколадными конфетами.

Уже около часа я лежал в офисе мордой вниз — руки за голову, — а перед носом были какашки моего половозрелого бультерьера Тобика. Он сожрал накануне триста грамм трюфелей, причем вместе с коробкой.

Фейсом на пол меня положили спецназовцы в масках — в клубе вовсю шел шмон на предмет наркотиков, проституток и оружия. Всего этого в «Трех Капитанах» было в достатке — даже сквозь алкогольное ватное отупение я понимал, что это конец. В эту новогоднюю ночь в ресторане клуба проходила бандитская сходка. Кто-то стуканул и спецназ накрыл всех еще тепленькими.

Итак, я лежал на полу ценником вниз, чуть ли не носом в собачьем дерьме, боясь пошевелиться, чтобы меня случайно не пристрелили за попытку к бегству, и единственное, что мне оставалось, — это слушать телевизор.

«Сегодня, в новогоднюю ночь, я, как и вы, с родными и друзьями собирался выслушать слова приветствия Президента России Бориса Николаевича Ельцина, — говорил кто-то с экрана тихим и совершенно бесцветным голосом. — Но вышло иначе. Сегодня первый Президент России принял решение уйти в отставку. Он просил меня обратиться к стране. Дорогие россияне! Дорогие соотечественники...» Алло, это небесная канцелярия? Не подскажете, где тут платная стоянка в пятом углу для непослушных детей тридцати двух лет?

ЧЕРЕЗ ТРОЕ СУТОК меня выпустили из КПЗ под залог (хорошо поработал мой адвокат). Клуб закрыли. Я получил повестку в суд, на мне висел не выплаченный до конца долг по кредитам, куча людей жаждала моей крови.

Бандюки, оказалось, тоже были недовольны финалом. Они считали, что их заложил кто-то из клубных людей. Может быть, даже я. Я понял, что при любом раскладе мне не жить, и решил уйти в тень. Лечь на дно. Надолго потеряться…

ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ В МЕРТВОМ МОРЕ?

ВОЗЛЕ ДВЕРИ моей квартиры лежал незаклеенный конверт без марки. Заглянул внутрь: «Письмо счастья». Да, усмехнулся я, звучит, как гроб среди ясного неба.

«Само письмо находится в Юеркоуле (Голландия). Оно обошло мир 445 раз. Его надо послать тому, кому вы желаете счастья, даже если вы не верите в удачу из параллельных миров.

Все зависит от вас. Жизнь письма началась в 1254 году. В Россию оно попало в начале ХХ века. Письмо получила бедная крестьянка Цигунова и через четыре дня откопала клад. Потом вышла замуж за князя Голицына и стала миллионершей.

В 1921 году Конан Дойл получил письмо и не распечатал его. Через несколько дней он попал в катастрофу, и ему ампутировали обе руки.

Хрущеву письмо подбросили на дачу, но так как он не прочел его, на четвертый день был свергнут своими друзьями.

Данте получил письмо в 1929 году, поручил своему секретарю послать 20 копий и спустя несколько дней получил 20 тыс. долларов.

Не задерживайте письмо более 96 часов, эта цепочка создана миллионерами из Венесуэлы, а написано письмо Св. Антонием Де Грабом — миссионером из Южной Африки. Отправьте письмо друзьям и объединениям и четыре дня ждите сюрприза».

Я сунул конверт в карман и стал ждать СЮРПРИЗА.

Отныне у себя дома я появляться не мог — один из бывших охранников клуба (которому я продал когда-то за копейки свой новенький «мерс») предупредил, что кредиторы включили счетчик. Поймав, они просто запытают меня до смерти.

Побросав в спортивную сумку самое необходимое, я нервно засмалил «Мальборо», сделал несколько глубоких, до табачного треска, затяжек. Взял со стола фотку. На ней мы стоим со старшим братом в обнимку. Он — в форме курсанта суворовского училища, я, совсем еще пацан в вытянутой белой футболке и шортах. Точно такая же фотография стоит в спальне моих родителей — только они отрезали мое изображение, оставив только брата. Я разбил стекло об угол стола, вытащил фотку из рамки, разорвал ее на мелкие кусочки и спустил в унитаз. Не докурив, затушил сигарету о зеркало в прихожей, вздохнул, еще раз оглядел свою холостяцкую берлогу, выключил свет, закрыл дверь.

Я вовремя убрался: выходя из подъезда и заворачивая за угол, я увидел, как к дому подъехали два черных джипа с тонированными стеклами. Из джипов вывалились братки во главе с одним из букаранских авторитетов — он был «куратором» нашего клуба.

Я нырнул в проходной двор и задами убрался из своего района и из своей прежней жизни.

ЗИМА. ГОЛЫЕ ДЕРЕВЬЯ, как восклицательные знаки. Радостные восклицания зимы. Чему ты радуешься, ненакрашенная седая курва? Ветер нещадно хлестал меня по щекам — видимо, пытался привести в чувство. Бесполезно. Из чувств у меня осталось только одно: чувство голода.

Серый снег сыпался с неба, словно пепел. Кто-то там, наверху, вагонами уничтожает секретные документы, а пепел ссыпает на землю, нам на больные с похмелья головы…

Объявление во вчерашней газете: «Учу жить по средствам. Дорого». Пока были деньги, я прятался по захудалым гостиницам и «диким» загородным мотелям. Очень скоро одежда обносилась, стала лосниться на локтях и коленях, манжеты и штанины обтрепались и залохматились. К тому же я никак не мог выбраться из аквариума, заполненного алкоголем, да и боялся протрезветь. Кошмары преследовали меня, с минуты на минуту я ожидал стука в дверь или выстрела киллера, когда пойду в гастроном за очередной бутылкой.

…НАВСТРЕЧУ МНЕ ШЛА шикарная девушка, знакомая по прошлой жизни. Она была очень красивая, и потому могла себе позволить неряшливо есть на ходу жирный чебурек — сок стекал по пальцам в рукав светло-коричневого кожаного плаща.

«Привет», — сказал я.

Она сделала вид, что не узнала, и, скорчив брезгливую мордочку, перешла на другую сторону улицы.

На лавочке в парке труда и отдыха имени Кирова сидел очень знакомый молодой чувак. Похмелье после бурно проведенной ночи застало его врасплох — он не спеша пил из банки «Спрайт» и курил сигарету.

«Привет, — сказал я. — Угости сигареткой…»

«Пошел на хер», — нехотя ответил он и, отвернувшись, смачно плюнул себе под ноги.

За столиком уличного кафе толстый дядька, один из моих клубных знакомых, жрал шашлык на ребрышках.

«Привет, — робко помахал я ему рукой. — У тебя случайно мелочи не найдется?..»

Дядька побледнел, потом побагровел и тут же натравил на меня местного вышибалу.

Новый день: не всем везет так, как тебе. Ты любим и тебя любят. Да еще как! Сильные нежные руки однажды подхватили тебя, полусонного, поставили на широкой, шикарной кровати раком и вставили без предупреждения в твое нераздолбанное дупло могучий танковый ствол.

Здравствуй, Родина, я твой сын и брат!

«Нет, ты грязный пидорас!» — ответила Родина и, бурно кончив черной, вязкой, как нефть, спермой, выпнула тебя на улицу. Началась взрослая жизнь маленького пидораса, который теперь свято хранил свою большую и толстую тайну.

Мой дед, рассказывали родители, зашиб в 1937-м медным крестом деревенского попа, когда узнал, что тот стукач НКВД и не хранит тайну исповеди — все докладывает чекистам.

…НАЦЕЛИВШИСЬ, Я СХВАТИЛ с лотка на проспекте Ленина большое красное яблоко и кинулся бежать. Пробежав метров сто, быстро запыхался и в отчаянии оглянулся: но никто за мной не гнался! Одно из двух, подумал я: либо меня уже нет на свете, либо в мире что-то изменилось. А я и не заметил…

Я и не заметил, как перестал умываться, бриться, чистить зубы, стричь ногти и менять нижнее белье, мне вдруг стало это безразлично. У меня, как у всех алкоголиков, появился внутренний загар, лицо стало характерного коричневого цвета. Деньги давно кончились. Вскоре в городе не осталось ни одного самого захудалого питейного заведения, где бы я не был должен.

Можно было обратиться за помощью к родителям, но остатки дурацкой гордости не позволили это сделать… (А точнее — я прекрасно знал, что они никогда мне не простят той грязной истории с моим старшим братом; в этой семейной драме я был вынужден сыграть роль злодея и подонка). К тому же родители мои официально развелись: мама жила в новом доме с молодым любовником, врачом-коллегой, который был моложе ее раза в два. Отец тоже жил другой семьей, взял какую-то деревенскую девку с ребенком; с бизнесом у него дела пошли неважнецки, и он стал тихонько спиваться. «Любовь… Секс… По-русски это звучит как «очень горький шоколад»…» — говорила мне мама в редкие минуты откровения

ПЕРВЫЙ БЛОК АДА

…ТЕРРИТОРИЯ МЕЖДУ БОМЖАМИ в городе поделена четко, как на фронте. И за нарушение границы — если не смерть, то мордобой, как пить дать. Каждый день здесь идет невидимая социальная война за выживание, в которой есть один негласный закон — пленных не брать. Раньше человек был винтиком государственной машины, и оно, государство, заботилось о сохранности всех составляющих своего механизма. Теперь твои проблемы никому не нужны — решай их сам и выживай, как хочешь.

Дед Егор был моим первым учителем и проводником по городским кругам ада. Не помню, возле каких мусорных баков мы с ним пересеклись, сбросились на бутылек «Тройного» одеколона (цена — десятка). Решили: вместе выживать легче.

Дед Егор приехал в Букаранск из деревни Потеряевки, есть такая в нашем регионе. Сорок один год проработал водителем в колхозе «Заветы Ильича», потом колхоз развалился, началась черная полоса. Деду тогда было 57, на новую работу его по возрасту не брали, запил, продал дом и... оказался на обочине.

— Прошлую зиму жил у цыган в Яме, — рассказывает он, — они наркотой торгуют, денег — куры не ебут. Нас там таких по два человека на семью. По хозяйству помогал, за свиньями и лошадьми ухаживал, дерьмо вычищал, а потом стали они меня кормить одной капустой квашеной, и я ушел.

На территории деда Егора несколько магазинов и целый ряд комков: рано утром мы убираем вокруг них мусор, подметаем, наводим порядок. Хозяева магазинов и комков нам за это платят: в общем-то гроши, но на одеколон и какую-никакую жрачку хватает. Потом я иду собирать пустые бутылки, а он садится на землю просить милостыню. Так и живем вместе почти месяц.

— А дети-то у тебя, дед, есть? — спрашиваю, когда мы поздно вечером устраиваемся на ночлег прямо на газоне: лето, тепло, мягко, только комары по ночам кусают, гады.

— В Находке дочь живет. Только зачем я ей такой? — дед Егор глубоко вздохнул и задумался о чем-то своем. Было уже достаточно темно, и мне показалось, что он беззвучно плакал.

Через какое-то время мы с ним крепко поругались. Я увидел как он втихушку на собранную милостыню, покупает себе беляш. Дело копеечное, но у нас уговор — все делить пополам. Слово за слово, он кинулся было на меня с кулаками, но я ведь моложе и покрепче: ударом в пятак свалил его на землю, пару раз пнул хорошенько под дых, развернулся и пошел прочь. Метров через пятьдесят оглянулся — дед Егор сидел на заднице, размазывал кровь под носом, и махал мне рукой: то ли подзывал к себе, то ли прощался. Возвращаться я не стал, хватит. У меня была своя дорога.

Жизнь проходит, и не думайте, что она проходит НЕСЛЫШНО. Когда жизнь проносится мимо вас, она грохочет, как локомотив. Его не остановить. Он битком набит счастливыми пассажирами. И только одно место так и осталось свободным. Это место, между прочим, было забронировано для тебя.

Спал я где придется. Летом делал себе лежбище под кустом в парке труда и отдыха имени Кирова, зимой — в теплотрассах, в подвалах и на чердаках. По заданию краеведческого музея, я мог бы за пять минут составить самую точную карту расположения мусорных баков и помоек в городе Букаранске. Иногда, насобирав чебурашек и сдав эту пушнину на окраине за полцены, я покупал себе несколько бомж-пакетов (недорогой вермишелевый супчик в пакете) и варил на костерке, где-нибудь в укромном месте, баланду. Где-то там я встретил третье тысячелетие. На самом дне, на такой глубине, откуда, похоже, уже не всплывают.

Даже трупы.

ЛЮДИ НА СВАЛКЕ

[ВТОРОЙ БЛОК АДА]

…НИЩИЕ ДЕЛЯТСЯ на помоечников (постоянно живут на свалках), на собирателей бутылок (бутылочников), на попрошаек (юродивых), на бичей-бродяг (перекати-поле) и на бомжей-побирушек (опущенные, конченые, доходяги, клянчащие деньги возле общественных туалетов).

Любимый моими родителями пролетарский писатель Максим Горький в своих произведениях романтизировал, не жалея слов и эмоций, босяков-голодранцев. Но, увы, основатель соцреализма, как самого правдивого искусства, на самом деле был «великим сказочником» (как говорит современная молодежь — «гонщиком серебряной мечты»). Ни его цыгане, ни его босяки в реальной жизни никогда не были героями-бунтарями. Дерьмо и помойки во все эпохи пахнут одинаково. Произведения Горького для меня теперь — тоже.

…СНАЧАЛА МЫ КУПИЛИ в знакомой точке полтора литра неразбавленного технического спирта, затем в комке кильку в томате, хлеб и китайскую лапшу быстрого приготовления.

В этом районе города я оказался по случайному стечению обстоятельств: я еще не опустился окончательно и мой новый знакомый был не совсем обычный бомж. Он, так сказать, нищий по убеждению: местный Диоген, бродячий философ, с которым мы столкнулись у пункта приема стеклотары. Это он предложил слить наши финансовые потоки в единое русло. Меня это более чем устраивало: стояла промозглая сырая осень; моя первая бомжарская осень; никакая она не золотая, а ржавая, поношенная и всеми нелюбимая, как злобная старая дева-училка. На улице — собачий холод, теплотрассники чужих под землю не пускают, каждую ночь нужно было сделать все, чтобы к утру не околеть. Эту ночь мы решили пересидеть у родного брата моего нового знакомого. «Только имей в виду, — сразу честно предупредил меня Диоген, — он немного того, не в себе. Но ты не обращай внимания, внешне хорохорится, а так смирный… Выпьет свои двести пятьдесят паленки, и спать. Правда, перед сном обязательно свои дебильные стихи читать будет. Но тут ничего не поделаешь, послушаем — это и есть плата за ночлег…»

На площадке нас встретила железная дверь с зарешеченным окошечком. После долгих звонков, пинков и криков в нем показалось опухшее и небритое, с безумно блестящими глазами лицо.

— А, братишка, зачем пожаловал? — насторожилось лицо.

— Ночь надо пересидеть, Сереж…

— А бухло купил?

— Вот! — Диоген с гордостью продемонстрировал пластиковую полторашку, доверху заполненную спиртом.

—Тогда проходите…

Сергей ведет нас в квартиру. Длинный коридор. Дверь. Прихожая, которая спокойно могла бы стать маленькой квартирной картинной галереей. Голые стены, совершенно пустые комнаты, мимо которых мы проходим. В одной на полу валяется старый матрас, в центре другой зачем-то стоит эмалированный таз с грязной водой.

Проходим в просторный зал. На старом табурете стоит советский цветной телевизор, вместо изображения — бесконечное мельтешение белых мушек. «А я его как радио слушаю, звук есть, да и ладно, — говорит Сергей, кивая на телек, — чтобы совсем от жизни не отстать… Для меня, как для поэта, это важно…» Диван с драной засаленной обивкой, с торчащими грыжами пружин. Лоскутное одеяло, видимо, прямиком с помойки. На полу перед диваном стоит большая кастрюля. Заглядываю в нее — она на треть заполнена толченой картошкой «Это я себе сразу на несколько дней обед, завтрак и ужин готовлю», — машет он рукой на кастрюлю.

На стенах колышутся от сквозняка отошедшие обои. В дальнем углу стоит телефон. «Не, он не работает, давно уже отключили, суки, — злится хозяин и кивает Диогену: — Ну, давай, давай, банкуй, не тяни резину…»

Две железные кружки и граненый стакан с отколотым краем. Похоже, посуды больше вообще нет. Открываем кильку, лапшу завариваем в кружке.

Спирт водой никто не бавит — из-за химической реакции он станет теплым, пить будет противно. Лучше — запивать. Глоток, и пока не почувствовал ожога — сразу холодной водой. Ка-а-айф… Соль-глоток-лимон, всплыла картинка из прошлой жизни: почти как текилу пьем, хмыкаю я. Килька в томате, черный хлеб, толченый картофан… Будем жить, блин…

Когда-то Сергей работал коммерческим директором цементного завода в Букаранске. Закончил томский политех, потом — питерскую академию экономики и права. Завод процветал, заказы сыпались со всех сторон. У него была семья: жена и трехлетний сын. Четырехкомнатная квартира, дача, «жигуленок». Мебель из самых дорогих салонов. Друзья, счет в банке… Банкеты, встречи, командировки, обмыв удачных сделок. А потом пришли не очень удачные времена: дефолт, инфляция. Можно было бы выплыть, но оказалось, что он уже разучился плавать — не может работать в необходимом ритме без ударной дозы. Начались конфликты с начальством и заказчиками, проблемы со здоровьем. Он, психанув, ушел с завода, новую приличную работу найти не смог. Тогда же первый раз избил жену: она в бешенстве крикнула ему, что давно уже спит с другим и ребенок, кстати, тоже не от него.

Жена с сыном уехала к родителям в Новосибирск и подала на развод. Машину, дачу и мебель они продали сразу: он свою часть уже давно пропил и проел. Сейчас ожидал результатов размена. А пока жил тем, что сдавал пустующие комнату приезжающим торговать на рынке кавказцам.

Пил он без закуски. После третьей дозы достал из картонной коробки затрепанную общую тетрадь и начал читать стихи (предсказания Диогена начали сбываться). Стихи были совершенно безумные. Мне запомнился какой-то белый дракон, который охотился на рубиновых воробьев за чугунной живой изгородью, видимо, выстроенной алкоголем в его мозгу. В этом месте я попытался выйти на балкон проветриться, но споткнулся о голову белого дракона, которую тот высунул из-под дивана; я, как тот бутерброд, упал маслом вниз на холодный пол — и моментально отключился.

Мы прожили у Сереги-поэта почти двое суток, пока не кончился спирт: приходили в себя, накатывали и вновь отключались кто где, не в состоянии даже дойти до туалета поссать… А потом он нас выгнал, затеяв напоследок драку и выкрикивая, что мы завшивевшие бомжи и он сдаст нас на опыты знакомым ветеринарам.

…ВОТ ОНО, НАСТОЯЩЕЕ «СЕРДЦЕ ТЬМЫ», святая святых всех бомжей, городская свалка-кормилица, которую в газетах стыдливо называют «полигон бытовых отходов».

Издалека помойка напоминала полностью разрушенный бомбежкой город: дымящиеся развалы, огонь, вырывающийся будто бы из-под земли; воронье, мухи, собаки, люди, все вперемешку копошатся в мусоре. А над всем этим на длинном флагштоке развевается найденный на свалке и поднятый бомжами российский триколор — добро пожаловать в республику нищих.

…Я поспел как раз к обеду. Только-только подвезли несколько ящиков с фруктами (подгнившие, с одного из рынков города), и аборигены запускали руки в месиво из груш, персиков, слив, винограда. Я был здесь новеньким — и на меня поглядывали с неудовольствием, как на еще одного конкурента. Однако я вел себя мирно и в то же время уверенно: в первые ряды не лез, но и в последние загонять себя не позволял, и вроде как меня приняли.

КОПЧЕНЫЙ КОНТРОЛИРУЕТ городские помойки давно. С ним по свалкам таскаются его жена-полуцыганка и сын, здоровенный стриженный налысо детина с явными признаками умственной отсталости. Говорят, у Копченого в городе есть квартира, но большую часть сознательной жизни он провел, лазая по помойкам. Копченый — местный «барон», на него работают десятки помоечникорв и бутылочников. Он бдительно следит за своей территорией, договаривается с кем надо о приеме цветмета и пустой тары, разрешает конфликты между бомжами. Все находки несут ему, если вещь стоящая, он переправляет ее покупателям. Со своими рабами расплачивается в основном паленой водкой, деньги же складывает в кубышку. О его несметных сокровищах на свалке ходят легенды.

КОПЧЕНЫЙ КОНТРОЛИРУЕТ городские помойки давно. С ним по свалкам таскаются его жена-полуцыганка и сын, здоровенный стриженный налысо детина с явными признаками умственной отсталости. Говорят, у Копченого в городе есть квартира, но большую часть сознательной жизни он провел, лазая по помойкам. Копченый — местный «барон», на него работают десятки помоечникорв и бутылочников. Он бдительно следит за своей территорией, договаривается с кем надо о приеме цветмета и пустой тары, разрешает конфликты между бомжами. Все находки несут ему, если вещь стоящая, он переправляет ее покупателям. Со своими рабами расплачивается в основном паленой водкой, деньги же складывает в кубышку. О его несметных сокровищах на свалке ходят легенды.

Копченый сидит в зарослях двухметровой полыни, как Наполеон, на огромном дырявом барабане, курит и озирает поле битвы, где борются за выживание десятки бомжей.. На нем приличные джинсы, белая футболка с портретом Ельцина и надписью: «Голосуй, а то проиграешь!», короткая кожаная куртка, бейсболка «Рэд булз» и китайские кеды. Рано или поздно Копченого и все его семейство найдут под грудой мусора с перерезанным горлом или проломленным арматуриной черепом…

Но это в будущем, а пока он процветает, и на лето я перебираюсь в его колонию: честно работаю на него, отдаю все, что нахожу более или менее ценного. Дело в том, что сегодня в стране появилось не только «царство нищих», но и «царство богатых». Эти люди могут себе позволить выбросить вещь не потому, что она износилась, а потому, что вышла из моды. А продукты — только потому, что не нашлось места в переполненном холодильнике. Помоечники находят на свалках работающую аппаратуру, золотые вещи, деньги, документы, оружие, выброшенное случайно или когда кто-то заметал следы. Часто находят в мусоре трупики новорожденных младенцев — жертв криминального аборта или задушенных, с перерезанным горлом — убитых малолетними мамашами-наркошами, не способными прокормить собственного ребенка.

ПОДЪЕХАЛ СТАРЕНЬКИЙ красный «жигуленок». Из зарослей травы к нему быстрым шагом идет невысокий лохматый мужичок, в руках — железная палка с заостренным крюком на конце для разгребания мусора. Зовут его Вовка, он один из коренных обитателей «полигона бытовых отходов».

— Туман, менты! — не то в шутку, не то всерьез кричит существо неопределенного пола и возраста, и на вышедших из машины мужичков, вздыбив шерсть, бешено лает огромный пес с мордой волкодава. У пса наполовину отсутствует левая задняя лапа, что придает ему еще более устрашающий вид.

Это за опарышами приехали постоянные покупатели — городские рыбаки. Личинок разводят здесь целыми плантациями. «Тоже бизнес», — отмечаю я про себя.

— Фу, Туман, фу, — говорит охранник царства нищих, и пес успокаивается.

— Пятьдесят рублей — майонезная банка! Почти задаром — где вы еще таких жирных найдете? — торгуется Вовка с рыбаками, те покупают личинок и уезжают.

Вовке тридцать лет, хотя выглядит он на все сорок пять. Он здесь третий год, а раньше работал на вагоноремонтном заводе. На помойку попал из-за нее, родимой, сорокаградусной. Сейчас ни о чем не жалеет: на бутылку паленки он на помойке заработает, а закуски кругом завались. Зато никаких тебе проблем в жизни, с утра выпил — день свободный. «Помойка — она ведь затягивает, как наркотик», — говорит жизнерадостно Вовка.

— Эй, новенький, ходи сюда, — махнул мне рукой Копченый. — Вот он, — Копченый ткнул Пальцем в Вовку, — расскажет тебе о наших правилах.

Вовкина «фазенда» — сколоченная из досок конура, обтянутая снаружи пленкой, а изнутри обитая одеялами и войлоком. Мебель, посуда, одежда — все с помойки. Такие сарайки разбросаны по всему периметру свалки, некоторые живут семьями: и теплее, и веселее. Недавно, рассказывает Вовка, на помойке принялась рожать одна бомжиха. Рабочие свалки по рации вызвали «скорую» из города». Новорожденного мальчика определили в детприемник, а бомжиха через несколько дней, проведенных в больнице, вернулась на свалку.

Вовка — читатель. Читает по слогам, надев очки с треснувшими стеклами, и только крупные буквы. Его сарайка завалена пачками толстых журналов, когда-то бережно хранимых старой интеллигенцией, а теперь выброшенных их потомками за ненадобностью на помойку: «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Москва», «Иностранная литература», «Дружба народов»… «Правильно, — усмехнулся я, — и дружбу народов — тоже на свалку».

Закуривая едко чадящую папироску, Вовка продолжает рассказывать свою историю. Семьи у него нет, кроме белой домашней крысы Лариски: кто-то выбросил ее в мусоропровод, вместе с отходами привезли на свалку, а он вырвал ее, полуживую, буквально из зубов местных бродячих псов. «Крыса такая же ободранная, но живучая, как я», — говорит, хихикая, Вовка. Крыске Лариске достается вся нерастраченная Вовкина любовь и нежность: так заботятся только о малых детях. Он разговаривает с крысой, делится своими радостями и горестями, поверяет личные и чужие тайны. Если много выпьет — плачет над ее горемычной судьбой: «Если я, не дай бог, помру, куда ей, бедной, деваться-то?!."

Кроме продажи опарышей, Вовка зарабатывает на жизнь, сдавая бутылки и цветмет приезжающим на свалку коммерсантам, которых приглашает сюда за свою долю барышей все тот же Копченый.

— Не, на завод я не вернусь, — лыбится Вовка, показывая свои железные окислившиеся коронки. — Пускай паровоз работает — он дурной.

Пока мы треплемся с Вовкой, какой-то бомж принимается обжигать на костре многожильный почти километровый кабель. Другой плющит пивные банки — тоже, блин, цветмет, пищевой алюминий. На шее у всех здешних кладоискателей болтаются на веревочке, как талисманы, круглые магниты. С их помощью «металлисты» определяют, цветмет попался или железо. Здесь помнят историю, как один радиолюбитель (они тоже, бывает, таскаются по помойкам) увидел в руках бомжа уникальное устройство, предназначенное для глушения спутниковых сигналов. Электронщику оно встречалось только на фото в специализированных журналах, а бомжик выуживал из него на цветмет медную проволоку.

— Могу дать еще один дельный совет, — говорит Вовка и переходит почти на шепот. — Вон, видишь на горке дом с трубой?

Я посмотрел, куда он кивнул головой. Там стояла какая-то большая сарайка без окон с высокой металлической трубой, выкрашенной в черный цвет, из которой валил густой и вонючий дым. Рядом с сарайкой валялась огромная куча старых покрышек.

—Это звериный крематорий, — продолжает шептать мне Вовка. — Пятидесятиметровая яма с железным люком; из ямы выведена труба. Сюда привозят сжигать трупы животных со всего города: собак, кошек, кроликов, поросят… людей, — Вовка замолкает, оглядывается по сторонам. — Деловые, братва, иногда менты, по ночам… Кидают тело в яму, сверху заваливают покрышками, заливают соляркой, поджигают — через полчаса там такой огонь полыхает, что от трупа остается только горсточка пепла… Как говорится, все концы в огонь.

—В крематории работает семья Наливного, — шепчет мне в ухо Вовка, обдавая волной перегара. — Они как бы муж и жена — тоже бомжи. Братва их здорово запугала, мол, если проговоритесь — самих заживо сожжем, и никто искать не станет… Так они теперь, прикинь, за территорию крематория даже выходить боятся. Поэтому здешнее правило номер один: обходи стороной дом с трубой — сам чуешь, что там жареным пахнет?..

ИСТОРИИ, РАССКАЗАННЫЕ КОПЧЕНЫМ

[Современный помоечный фольклор]

ПОМИРАЛА КАК-ТО одна дряхлая столетняя старуха. Из семейства она была приличного, некогда богатейшего купеческого рода. Родные за ней ухаживали с достоинством и уважением. В общем, померла старушка, похоронили ее, вещи какие раздали, какие за ненужностью выбросили на свалку. В том числе и старый, провонявший матрас, на котором старушка и преставилась. А через день нашли среди ее бумаг неофициальное завещание, где говорилось, что фамильные драгоценности, которые старушка зашила в свой матрас, она завещает своим родным и близким.

Бросились на свалку. Всю ее облазили, наконец нашли матрац. А он уже весь выпотрошен. Одно колечко зацепилось. С бриллиантиком. Антикварное. Миллиона на полтора потянуло.

— А куда остальные ценности девались? — спрашиваю.

— А кто ж его знает? — хитро отвечает Копченый. — Помойка умеет хранить свои тайны. — И хихикает.

Слышал я от него и еще одну историю: о помоечных Ромео и Джульетте. Семья эта года три-четыре безвылазно жила на городской помойке — оба конченые бомжи и алкаши. Пили, ругались, дрались.

— Но было у них и некое чувство, которое можно назвать любовью, что ли, — чешет грязный затылок Копченый. — Ромео заступался за нее во время внутрипомоечных разборок (она постоянно, сука рваная, воровала вещи у соседей по свалке), и были они неразлучны. Жили в землянке, вырытой в овраге, вон там, недалеко от помойки. Здесь их зимой и нашли; несколько дней стоял лютый мороз и они превратились в две промерзших насквозь ледышки. Лежали в обнимку друг с другом, завернувшись в целлофан и в ворох старых газет… в которых печатались правительственные постановления об улучшении жизни малообеспеченных слоев населения, — хмыкнул в конце рассказа Копченый и закурил вонючий самосад.

БОМЖ — ИМЯ СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ

[ТРЕТИЙ БЛОК АДА]

SPAM:

«…РОВД г. Букаранска устанавливает личность мужчины, предположительно бомжа, полуразложившийся труп которого был поднят 2 июня в 10 часов утра в теплотрассе по адресу: ул. Молодежная, 7. Его приметы: на вид 40–45 лет, рост 170–175 см, худощавого телосложения, волосы длинные, светло-русые, с рыжеватым оттенком, такого же цвета борода. Был одет: брюки темно-коричневые, ветровка на голое тело, резиновые калоши. Особые приметы: на верхней челюсти справа отсутствуют третий, четвертый, пятый зубы, слева — четвертый, шестой, седьмой, восьмой зубы, на нижней челюсти справа отсутствуют с третьего по восьмой зубы, и слева с шестого по девятый…»

СУЩЕСТВУЕТ МИФ о фантастическом здоровье бомжей: мол, не страшны им ни жара, ни холод, ни простуды, ни отравления; питаются с помойки, и ничего им не делается… Конечно же, это полная чушь. И болеют, и мрут как мухи. Бомж — имя существительное. Но недолго: спросите работников любого морга, сколько ежемесячно хоронят неопознанных трупов, поднятых из теплотрассы, подобранных на улице или привезенных со свалки. Редкий бомж дотягивает до полтинника, полностью сгорая за пять-семь лет бродяжнической жизни.

…Профессор — типичный бомж-помоечник. Уникальность его личности подчеркивает оригинальная экипировка: и зимой, и летом Профессор ходит в лыжных ботинках (другой обуви у него нет), в вязаной спортивной шапочке, в заляпанном краской, явно с чужого плеча, строительном комбинезоне и неопределенного цвета замызганном армейском бушлате. «Золотая моя фуфайка», — говорит он, поглаживая прочную военную материю.

Профессор еще в брежневские времена окончил технический вуз в соседнем регионе, преподавал там же на кафедре. Был он недюжинного ума и выдающихся способностей. Руководство вуза Профессора ценило, впереди маячила готовая кандидатская, звание самого перспективного молодого сотрудника, благополучная карьера. Он женился, получил однокомнатную квартиру. А погубили Профессора диссидентские игры. КГБ предоставил руководству вуза документы, в которых говорилось, что Профессор во время своих регулярных научных командировок в Москву встречается на квартирных вечерах поэзии и музыки с тамошними диссидентами, а также с представителями иностранных посольств, в частности США и Израиля. Из столицы в провинцию Профессор привозил огромное количество запрещенной литературы: философия, религия, аудиокассеты с вражескими голосами.

Руководство вуза решило не играть с огнем и с треском выгнало Профессора с работы. Треск был приличный: в те времена увольнение, связанное с подобными обстоятельствами, означало полный крах любой карьеры. Профессор не мог устроиться на работу даже простым лаборантом — мыть пробирки. «Хорошо, что не посадили», — говорили ему по этому поводу сердобольные коллеги.

Он стал работать дворником и попивать горькую. Но слава его в институтских кругах была столь велика, что у студентов появилась традиция — в трудную минуту брать бутылку водки и ехать за помощью к Профессору. Через некоторое время даже утвердился некий культ Профессора: провинциальная молодежь стала почитать его как настоящего гуру — Учителя жизни. А это в свою очередь накладывало на Профессора определенные обязательства — совершать поступки, достойные истинно свободной личности. В конце концов случился скандал: Профессор ночью прокрался к главному памятнику Ленина и сделал возле него огромную кучу. Затем приковал себя к постаменту цепью, а утром показывал на кучу испуганным прохожим и декламировал Маяковского: «Я себя под Лениным чищу…»

И Профессора взяли. Быстренько поставили диагноз: шизофрения на почве хронического алкоголизма — и отправили в психушку до окончательного излечения. То есть практически навсегда.

Благодаря такому лечению Профессор полностью выпал из реальности. А когда его, уже в перестроечные времена, все-таки выписали, он узнал, что жена давно с ним развелась, продала квартиру и переехала неизвестно куда.

Профессор стал жить в подвале дома, где у него раньше была квартира. Из ящиков он сколотил себе лежанку, стол и стул. Копался в мусорных баках, собирал бутылки, сдавал, покупал спирт или паленку, возвращался в свое логово. Кто-то из жильцов заложил его ментам, и те после проверки в райотделе вышвырнули Профессора на улицу. Он вернулся в свой родной Букаранск и вскоре оказался в колонии Копченого.

Рассказывая мне свою историю, Профессор выцепил из вываленной очередным мусоровозом кучи мусора заплесневелый кусок копченой колбасы, полбулки черствого хлеба, гнилые огурцы и яблоки. Разложил все это тут же на газетке и приступил к завтраку. Я на помойке был еще новичок, и питаться старался где-нибудь не здесь, остатки здравого смысла и природной брезгливости пока не позволяли мне опуститься ниже определенного уровня.

— Не боишься холеру подцепить? — спросил я у него.

— Когда я голодный или на спор, могу и черта лысого съесть, — жуя, ответил Профессор. — Давай на спор… — Профессор оглянулся на мусорную кучу, — ты мне — все найденные бутылки за три ближайших дня, а я сейчас съем вон ту дохлую мышь.

— Да ну, на хер, —не поверил я Профессору.

Тогда он взял маленькую мертвую мышку, на моих глазах положил в рот, и я услышал, как хрустнули у него на зубах ее кости…

Блевал я, с небольшими перерывами, минут десять — пустой желудок сдавливало спазмом так, что перехватывало дыхание. Ну их в жопу, подумал я, профессионалом я здесь никогда не стану, лучше сидеть тихо и не выебываться.

ГДЕ-ТО В КОНЦЕ августа я встретил на городской помойке Серегу, ну, бывшего коммерческого директора, к которому когда-то мы пришли в гости с его братом, бродячим философом. Серега говорит, что полгода прожил у одного барыги, торговца паленкой и наркотой. Строил ему, вместе с бригадой таких же нищих рабов, новый загородный дом (старый сожгли не то конкуренты, не то сами нарки, не то их озлобленные родственники).

— Сейчас перекантуюсь здесь у Копченого, а потом, как похолодает, уйду со всеми в теплотрассу.

— Как в теплотрассу? — удивился я. — А как же твоя квартира?

— Тю-тю квартира, мыши съели, — отмахнулся он, обнажив в улыбке гнилые зубы. Квартиру они с женой разменяли. Сергей получил небольшую двухкомнатную, ее он обменял на малосемейку с доплатой. Доплату пропил и проел, а малосемейку потерял, связавшись с квартирными аферистами, которые кинули его, пообещав дом в деревне: напоили водкой с клофелином, отобрали все документы, вывезли за город, и выбросили в лесополосе. Он выжил, но страдал теперь колоссальными провалами в памяти и страшными головными болями, с которыми боролся известно чем — неразбавленным техническим спиртом.

Уже перебравшись на вокзал, я узнал от знакомого бомжа, что изуродованный труп Сергея нашли в Букаранске в подвале одного из многоквартирных домов. Малолетки, поймав его на улице, затащили в подвал и несколько дней отрабатывали на нем приемы каратэ. Он был еще живой, когда они отрезали ему гениталии осколком бутылки, а потом облили бензином и подожгли.

STOP-СТРОКА:

СЕГОДНЯ НАШЕЛ в привезенной куче мусора старый номер газеты «КомиссарЪ-Дейли» за 11 сентября 2001 года. Экстренный выпуск. Кто-то, видимо, возвращаясь из бани, завернул в нее рваные грязные носки и выбросил в мусорный бак. Я тупо, по слогам, пытался читать газетные строчки: «башни-близнецы», «международные террористы Усама Бен Ладен и Влад Цепеш», «месть», смерть», «третья мировая»…

Ну и что? Ничего. Газета оказалась прошлогодней.

Весь день стрелял из рогатки ворон. Сварил. Съел. Отравился. Блевал.

Было так скверно, что я пошел и выпил одним махом, не разбавляя водой, заначенный на черный день бутылёк одеколона «Тройной». Вспомнилось детство, как я пил тайком, тыря у родаков, импортный ликер «Шартрез». Этот ликер был тогда в моде у партноменклатуры: я доливал в бутылку воды, смешав ее с сахаром и с лосьоном «Огуречный» либо с одеколоном «Русский лес». Оказалось, что от «Шартреза» до «Тройного» — всего один шаг...

Через минуту в желудке опять стало скверно, зато на душе — хорошо.

Женщины у меня давно не было, да и не хотелось. Разве что в виде горячих жирных котлет, которые шипели на сковородке в моих снах.

Сколько же прошло времени, пока я жил на свалке, зарывшись в помоечное тряпье, как чумная крыса? Год или целое столетие? Бывает, вчерашний день воспринимается как прошлый год, а бывает — прошлый год как вчерашний день. Вся моя жизнь стала сплошным вчерашним днем. Настоящее, прошлое, будущее, — все спрессовалось в один брикет мусора, в центре которого — я, пустая ржавая консервная банка, на которой написано: «Маринованный ублюдок в собственном соку».

SPAM:

«…На Старом базаре г. Букаранска мужчина потрепанного вида попросил девушку-продавца показать ему пачку маргарина. Каково же было изумление всех стоящих возле продовольственной палатки, когда мужчина моментально слопал всю пачку, даже не разворачивая упаковки, да еще затеял драку с продавщицей. Задержавшим его милиционерам он сказал, что устал ночевать в подвалах: «Хочу на зону, там хоть кормят и есть где спать…»

ДУША С ПРОСРОЧЕННОЙ ДАТОЙ ХРАНЕНИЯ

[ЧЕТВЕРТЫЙ БЛОК АДА]

ВСЯКИЙ РЕБЕНОК ЗНАЕТ, где в Букаранске находится Тропа дураков. Это дорога от трамвайной остановки «Площадь Победы» до вокзала. Здесь ждут наперсточники, цыганки, проститутки, мелкие жулики всех мастей, надеющиеся вытрясти из вас, как из Буратино, золотые монеты. Первое правило Тропы дураков гласит: не останавливайся и не оборачивайся, что бы ни случилось…

Обыграть вокзальных кидал — это, как обыграть Судьбу, — давняя мечта многих. В теории это возможно: ты клюешь на призывное «последний раз покажу и домой ухожу», делаешь ставку и, если тебе, затравки ради, Судьба позволяет разок выиграть — берешь деньги и гордый уходишь. Но все время получается как-то не так, и ты неожиданно для себя делаешь еще одну ставку, и еще, и уже не можешь остановиться, пока не продуешься вчистую. Потому что ты забыл о втором правиле Тропы дураков: если ты играешь с кидалами, то знай, что у них невозможно выиграть. Иначе они не кидалы.

…В любом городе есть свои злачные места. У нас, как вы уже поняли, весь людской отстой, вся вонючая человеческая жижа собиралась на городской свалке и на железке, на железнодорожном вокзале. Здесь я себя однажды и обнаружил, сбежав из колонии Копченого (я ему здорово задолжал, и мы с ним по этому поводу крепко поругались), среди совсем уже опустившихся алкашей и бомжей. Судьба идет в своих кирзовых сапогах и давит нас как муравьев. Жизнь наша — бесконечная молитва МУРАВЬИНОМУ БОГУ, чтоб хотя бы не раздавили...

Вокзал был старый, одноэтажный, дореволюционный, унылого казенного вида. Большие круглые часы (единственное, что мне здесь нравилось) остановились лет сто назад, сразу же после постройки здания.

Серые от пыли, никогда не мытые, с целым кладбищем мушиных трупов между рам, вокзальные окна, заплеванные, с выбоинами, цементные ступеньки. По всем углам сидящие неделями на узлах, галдящие, с выводком чумазых сопливых детей, азиатские семьи, тяжелый застоявшийся воздух, воняющий немытыми телами, дешевым одеколоном, детскими обоссаными пеленками, перегаром, жратвой из буфета.

Со стен на приезжающих-отъезжающих смотрели какие-то скучные выцветшие плакаты советских времен, требующие от граждан быть бдительными, верными ленинцами, идущими по шпалам к победе коммунизма. Пугающе низкий потолок в желтых потеках, отвалившаяся кое-где штукатурка, обнажающая реечную полусгнившую сущность всего здания. На таком вокзале долго находиться невмоготу любому нормальному человеку. Хотелось поскорее купить билет и уехать отсюда подальше. И желательно одновременно на все четыре стороны.

СПАЛ Я В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ очень мало, сознание фиксировало все урывками, фрагментарно: мир стремительно распадался, обугливался и сгорал, как облитая кислотой ткань.

…В темном углу, у лестницы в туалет, собралась небольшая толпа зевак. Только успеваю протиснуться, как один из игроков, словно дождавшись момента, оборачивается… и протягивает стоящему рядом деревенскому парню, явно приехавшему в Букаранск на рынок за покупками, фишки-карточки обычного детского лото:

— Браток, доиграй. Опаздываю на автобус.

Вот так в одно мгновенье этот деревенских лох из разряда скучающего обывателя переходит в разряд пытающихся выебать Госпожу Удачу. «Опаздывающий» — амплуа парнишки в короткой кожаной куртке. Порой в день он «опаздывает» на автобус раз десять. Впрочем, иногда он бывает «счастливчиком» — якобы случайным прохожим, который сделал ставку и ему повезло, иногда — «человеком из толпы», подбадривающим очередного лоха…

— Выиграл — веселись, а проиграл — не сердись, — лохотронщик-крупье продолжает обувать деревенского паренька, выуживая у него все новые и новые купюры.

Есть у них и Главный, Центровой, человек в длинном зеленоватом кожаном пальто. Он, словно бог, безучастно наблюдает за всем этим безобразием и спускается с небес, вставая из-за столика уличного кафе, только в случае непредвиденных ситуаций: заблажит какой-нибудь ободранный как липка клиент, кто-то попытается затеять склоку и пр. Вот тогда Главный и выходит на сцену жизни. У него талант разводить стороны тихо, но быстро. Я стараюсь не попадаться ему на глаза. Третье правило Тропы дураков: чем меньше знаешь, тем дольше проживешь…

ЧТО ЕЩЕ МОЖНО встретить на вокзале, спросите вы? Перечисляю: туберкулез, сифилис, чесотку. Для меня вокзал — это история 16-летней проститутки Маринки Кобзевой.

Вокзальные проститутки — самая низкая каста в иерархии «жриц любви». Их неприхотливость известна всем: где, с кем и за сколько — для них дело второе, было бы чего-нибудь налито. А возрастного ценза у них нет вообще: свои прелести по бросовой цене здесь предлагают и 14-летние вокзальные «лолиты», и матроны позднебальзаковского возраста.

У меня есть курево — чем не повод для знакомства? Два дня как я уже обитал на вокзале, пытаясь выяснить здешнюю расстановку сил. Мне нужен был свой среди чужих и чужой среди своих. Местная проститутка — это, пожалуй, лучший вариант.

Маринка полукровка: полуказашка, полуруская. Мы сидим на рваном матрасе в старом раздолбанном вагоне, где-то на запасных путях, в тупике. Теперь я сплю здесь. Курим. Она в миниюбке, но мне давно безразличны женские прелести, — и ее ноги, и виднеющиеся в глубоком вырезе блузки крепкие груди. У Маринки на лице (смуглом, скуластом, азиатском) — на лбу и левой щеке — тонкие, но, видимо, глубокие белые шрамы. Она отвела рукой черные густые волосы и повернула голову так, чтобы лучше было видно, — я ошалело почесал нос: правое ухо у нее отсутствовало — совершенно гладкое место.

Проститутками на вокзале торгуют таксисты (они и водители, и охранники, и сутенеры), которые, в свою очередь, работают под крышей ментов. Выручку они делят так: двадцать процентов проститутке и по сорок — между собой.

Однажды Маринка сидела на своем рабочем месте, на лавочке на привокзальной площади, и курила, так же, как сейчас со мной. К ней подошел молодой, модно одетый и симпатичный крендель.

— Не хочешь со мной потрахаться? — вежливо спросил он.

— О’кей, — потупившись, ответила она и тут же назвала сумму.

— Без проблем, — заверил он, и показал деньги.

Он завел Маринку на соседнюю заброшенную стройку. Ударом в челюсть свалил на землю. Долго пинал, пока не выдохся. Тогда он взял обрезок ржавой металлической трубы, раздвинул Маринке ноги, прямо через трусы и колготки запихнул железяку во влагалище и минут двадцать остервенело трахал ее этой трубой, имитируя половой акт. Потом вынул из штанов член, но он у него не стоял. Матерясь, помочился на нее и заставил Маринку есть валявшееся здесь же собачье дерьмо. Она честно дрочила ему и брала в рот, но член у него так и не встал. Тогда он вконец озверел, начал снова ее пинать, сломал ребра и нос, выбил зубы, повредил правый глаз. Достал из кармана бритву, схватил, чтобы не вырывалась, Маринку за волосы, исполосовал ей лицо и отрезал правое ухо (она орала и звала на помощь), которое зачем-то унес с собой, бросив ее в бессознательном состоянии истекать кровью.

Маринка пришла в себя, кое-как доползла до стоянки такси, все рассказала таксистам. Но ни они, ни менты искать садиста и вмешиваться в эту историю не стали: светиться ради какой-то вокзальной шлюхи «стражи порядка» не собирались. Вызвали «скорую», сдали ее в больничку и забыли.

— И что дальше? — спрашиваю я, щелчком бросая бычок в надвигающиеся сумерки.

— А что дальше, — говорит она, тоже докуривая папироску, — подлечилась и опять на вокзал. Город у нас небольшой, конкуренция среди шлюх высокая. Я теперь, со своей внешностью, в основном сосу у приезжих, это я хорошо научилась делать. Если есть деньги — давай у тебя отсосу как полагается, а?

Денег у меня не было, да и желания, если честно, тоже.

ТО, ЧТО ВЕСЬ вокзальный сброд — бомжи, лохотронщики всех мастей, воришки-беспризорники, проститутки и малолетние сосалки обоих полов (мальчиков становится больше), ходят под крышей ментов и таксистов, я узнал быстро. Сами таксёры вокзальных шлюх трахать брезгуют. Но поиздеваться, заставить смеха ради сношаться с ментовской овчаркой или устроить бомжарскую свадьбу, когда, например, два бомжа (если у них еще стоит) прилюдно трахают в общественном туалете одну проститутку, очень даже любят.

Как-то одна вокзальная блядь после таких бесконечных оргий взяла да и родила, а ребенка бросила в очко туалета. Об этом прознали местные журналисты. Разгоревшийся скандал кое-как удалось потушить. После этого случая, если у бомжихи начинало подозрительно расти брюхо, таксисты делали так называемый военно-полевой аборт (или аборт на ходу): двое держат, а третий со всей силы пинает ей по животу. Больше никто из бомжих и проституток детей не рожал. Никогда.

…ВАМ НАДО БЫЛО ВЧЕРА прийти сюда часов в девять вечера. Цирк. Короче, один мужик решил расстаться с жизнью.

Я стоял, как обычно у игральных автоматов. Там у меня теперь место. А мужик ходит туда-сюда. Бормочет: «Я не виноват, я не виноват…» Ну, ходит и ходит. Мне-то что… А минут через пять вижу — в буфет бежит наряд и какой-то парень в гражданке, наверное, опер местный.

Подхожу со всеми. Тот, который бормотал, уже стоит в одних трусах — одежду снял и рядом бросил. В руке у него скальпель чуть больше зубочистки. Он его прижал к пузу и орет: «Не подходи! Я умру! Я плохой отец…» А мне, бля, смешно. Таким оружием только в ухе ковыряться. Ну вот. Менты не подходят. Слушают, торгуются, водки ему налили стакан. Выпил. А публику эта фигня уже достала. Нервный пенсионер какой-то кричит: «Я щас подойду и в лоб дам, чтоб успокоился!»

Ну и точно, получил мужик в конце концов. Тот опер в гражданке протянул ему сигарету, а другой тут же — стакан с водкой. Жадность фраера и сгубила: обе ручонки протянул, забыл про скальпель — а ему кулаком, прям не выпуская стакана, — в ухо, тресь! Скрутили придурка и увели.

Я ПЕРИОДИЧЕСКИ пасусь у игральных автоматов: здесь часто роняют на пол мелочь или забывают забрать монеты из окошка возврата.

Игральные автоматы на вокзале — это отдельная тема. Сколько заслуженных репутаций погубили эти однорукие бандиты. Ночи напролет просаживают здесь деньги вокзальные завсегдатаи: таксисты, мелкие жулики, киоскёры. Где-то раздается звон победы: в железное корыто начинают сыпаться двухрублевые монеты. Счастливчик, лицо явно кавказской национальности, подставляет ладони. Сбежавшимся на звон зевакам кажется, что двухрублевки сыплются нескончаемым потоком. Но вот победитель пересчитал выигрыш и в отчаянии пинает автомат: «Вай, вай, сегодня тыщу проиграл, а выиграл двести рублей!» Еще через полчаса он скармливает однорукому бандиту и этот выигрыш. Затем в отчаянии снова идет занимать деньги у знакомых вокзальных торговцев в надежде все-таки сорвать главный выигрыш — свое маленькое бессмертие, ценой в две-три тыщи.

…БАЛЕРИНА — БЫВШАЯ городская проститутка, а теперь просто бомжиха, доживающая свой век на букаранском вокзале. Она стара и уродлива, и позариться на ее дряблые прелести может только извращенец. Она любит гнать телеги о том, что в молодости действительно была балериной, звездой Новосибирской балетной школы. В доказательство Балерина, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет, за бутылку пива легко садится на шпагат.

Но сегодня с ней, при всем честном народе, случилась оказия. Сесть-то она на шпагат села, а вот встать — никак. Все ржут, мол, найдется и на старуху проруха. А ей-то не до смеха — наверняка, действительно, порвала себе что-нибудь, если еще что-то там у нее можно порвать. Пришлось дежурной по вокзалу, матерясь, вызывать «скорую».

— М-да, — грустно и устало сказал врач, когда они пытались поднять ее с пола. — Годы, бабушка, берут свое, пора вам заканчивать с балетной карьерой.

Боюсь, что нам всем пора заканчивать, подумал я. И был недалек от истины.

Я ЗНАЮ ТОЧНО, вокзал города Б. — заколдованное место, ведьмин круг. На самом деле с него нельзя уехать: сядешь в поезд, уснешь, счастливый, на своей верхней или нижней полке, а проснешься опять на жестком вокзальном сиденье, с головой, тяжелой от паленки, без курева, документов и без копейки в кармане. По крайней мере со мной это случалось тысячу раз за последние несколько дней, — в одном и том же мутном, тошнотворном и мучительно безысходном сне…

…РАЗМАЗЫВАЯ ПО ГРЯЗНОМУ, отекшему от паленки, давно не бритому лицу слезы и сопли, я врал кому-то из отъезжающих, что у меня украли вещи и документы, клянчил плаксиво, просил у каких-то колхозников одолжить мне хотя бы червончик.

В конце концов ранним вечером, поздней весной, местные менты выловили меня в зале ожидания, вывели на улицу и за какими-то контейнерами отдубасили резиновыми демократизаторами и кирзовыми ботинками на шнурках.

Один из них, совсем еще молодой безусый ментяра, наклонился надо мной, лежавшим в грязи, и, саданув дубинкой по пояснице, пригрозил, что следующий раз упекут в бомжатник, где я сдохну от голода, вшей и туберкулеза. Было ясно, что я попался им под горячую руку; видимо, в городе объявили очередной месячник борьбы с беспризорниками и бомжами.

…Кое-как поднявшись, я доковылял до неосвещенной лестницы и сел на холодную каменную ступеньку. Где-то залаяла собака, ей ответила другая. Я молчал. Распухшие губы запеклись. Саднил разбитый нос и локти. Суки легавые! От боли в паху тошнило и перехватывало дыхание. Тут как-то на днях на вокзале нашли одного бомжа с девятью ножевыми ранениями в спину. Какое жестокое самоубийство! — удивлялась потом работники прокуратуры.

Жизнь — это полное дерьмо, а потом, говорят, еще и умираешь, — любил мрачно повторять перед строем большой армейский дрочила, вечно пьяный старшина медроты прапорщик Асмадеев по кличке Прыг-Скок. Возомнит себя человек пупом земли, а потом вдруг выясняется, что он всего лишь грязный катышек между пальцами какого-то огромного организма; пришел этот организм домой, жена заставила его вымыть ноги, и все, наш катышек слили в канализацию и даже не заметили.

Размышляя так, я не прекращал шарить трясущимися руками по карманам грязного пиджака в поисках курева. Такового не оказалось, однако обнаружилась какая-то скомканная бумажка.

Я вытащил. Ха! «Письмо счастья»! Сколько лет, сколько зим!.. Заглянул внутрь потертого разорванного конверта — там, кроме самого письма, лежала мятая, рваная купюра. Опаньки! Все-таки у кого-то выпросил, сунул в конверт и забыл. Я мог рассчитывать на сто граммов паленки в привокзальном буфете, который работал круглосуточно. Паленку наливали под видом водки «После баньки», с красномордым юмористом Михаилом Евдокимовым на этикетке, и стоила она, соответственно, в два раза дешевле, чем обычная. Да и название мне подходило: истопили мне сегодня менты баньку по-черному, век не забуду…

Поднявшись со ступенек, прихрамывая и держась за ушибленный пах, пошел на деревянных ногах к источнику моего вдохновения.

Буфетчица Вера (термоядерный коктейль «Кровавая Вера», как все ее здесь звали), жирная, с двойным подбородком тетка, с золотыми коронками на передних зубах и с короткими толстыми сосисками пальцев, брезгливо отворачиваясь от моей побитой морды и морща нос от бомжарского запаха, все-таки налила в пластиковый стаканчик (я вынул его из урны) заветные сто граммов.

— А есть у вас, Верочка, майонез Стравинского? — пытался я острить.

— Чево? Я те щас…

— Нету? Ну что ж, придется так, без закуски, — шумно, как горячий чай, я отхлебнул разбитыми губами половину и чуть не стравил обратно.

Верочка уже разинула было хлебало, чтобы наорать и выгнать меня вон, но я справился с приступом тошноты. За твое здоровье, Верочка! — сказал я, и допив порцию до дна, похромал на воздух.

На небе — сушеная, как вобла, луна и две горсти пожилых звезд. Полнолуние. Да, сегодня, оказывается, полнолуние. Дышу глубоко и со свистом разбитым носом. Спустя несколько минут голова с трудом прояснилась. Отбитая грудина болела, но дышать все равно стало легче. Еще бы закурить, подумал я, и опять пошарил в карманах.

Курева я так и не обнаружил, зато наткнулся во внутреннем кармане пиджака на одну очень важную и полезную в хозяйстве вещь — и сразу же все ВСПОМНИЛ. Вспомнил, что я ОБЯЗАТЕЛЬНО должен был сегодня сделать.

МИНУТОЧКУ ВНИМАНИЯ

Я ПРАВИЛЬНО РАССЧИТАЛ — в столь ранний час там не должно быть посетителей. Пока все складывалось в мою пользу.

В привокзальном туалете города Букаранска было шесть деревянных кабинок. Здесь, по свидетельствам современников, 15 мая 1890 года побывал сам Антон Павлович Чехов. Будучи в наших краях проездом, во время свершения своего гражданского подвига — знаменитого путешествия на остров Сахалин — он заходил в сортир по малой нужде и оставил в своем бессмертном дневнике весьма нелестные о нем отзывы: «Букаранск город скучный, нетрезвый… Бесправие азиатское, кругом антисанитария, вокзальные часы давно остановились, а сортиры такие грязные, что с тоскою понимаешь, как нам еще далеко до истинной цивилизации...»

…Я прислушался — мертвая тишина. Только вода в ржавых бачках журчит. Постояв так минуты две, я зашел в предпоследнюю кабинку. Здесь, сбоку, почти под самым потолком, торчал какой-то крюк. В дореволюционные времена на него, вероятно, вешали керосиновую лампу. Если встать на унитаз, то до крюка можно дотянуться руками.

А теперь самое главное. Достал из кармана вещь, украденную накануне в одном из городских дворов, — бельевую веревку. Зацепил ее за крюк, закрепил, затем быстро соорудил какое-то подобие петли (уж извини, как умею, — разговаривал я сам с собой).

Главное — ни о чем не думать и не анализировать, а просто тупо делать, — успокаивал себя, когда трясущимися руками надевал на шею петлю.

Эх, блин, а перед смертью так и не покурил! Нехорошо, плохой знак. Но делать нечего, вот сейчас досчитаю до десяти и… Нет, до десяти долго… Ну, хотя бы до пяти, до трех или… Хватит!.. Раз уж решился, давай!

…Тьфу, ты, только сейчас заметил, что, взгромоздясь на унитаз, даже не смыл в нем чье-то дерьмо. Так и буду теперь висеть над кучей говна?! И это последнее, что я увижу перед смертью?!

Хотя, впрочем, говно, висящее над говном — здесь есть своя логика. Глубоко напоследок вздохнул, зажмурился, качнулся и… Огромный, загадочный мир с диким грохотом рухнул, стремительно закружившись чудовищной воронкой, уходящей в страшную бездну. Еще мгновенье — и бездна сомкнулась, сжавшись до неприметной точки…

SPAM:

«Клиническая смерть: сердце перестает биться, кровь начинает густеть, все мускулы расслабляются — в том числе сфинктеры мочевого пузыря и кишечника. Через три минуты начинают погибать клетки мозга, зрачки тускнеют, вскоре наступает трупное оцепенение. Температура тела понижается до температуры окружающей среды. Мускулы полностью теряют эластичность и каменеют, волосы встают дыбом. Однако в теле происходят химические процессы, не нуждающиеся в кислороде. Например, печень продолжает разлагать алкоголь…»

— Согласитесь, что сортир — не лучшее место, где стоит умирать, — услышал я громкий, но приятный голос из соседней кабинки. — Я бы взял на себя смелость предложить вам кое-что поинтереснее, оставив за вами право покончить с собой в любой момент, как только вы этого захотите.

Ситуация была нелепой. Вешаться теперь было глупо. Но как из этой ситуации выйти, я не знал, и продолжал стоять на краю унитаза, с петлей на шее и с бешено колотящимся сердцем.

— Сейчас я помогу вам выйти, — сказал тот же голос. За стенкой раздался звук смываемой воды, затем открылась дверка моей кабинки.

Снизу вверх на меня приветливо смотрел невысокий, кругленький пожилой господин с усиками и большой черной родинкой над левой бровью. Одет он был изысканно, но несколько старомодно.

Он чуть поклонился и протянул мне большую тисненую золотом визитку: Ф. И. О. было написано на ней.

— В обмен на вашу веревку, — добавил он.

SPAM:

«…Увиденное заставило содрогнуться даже бывалых оперов, а деревенские аксакалы твердят: свой лик явило грядущее тясячелетие Сатаны.

Прибыв под покровом ночи в отдаленное алтайское село, милиционеры увидели следующую картину. В доме, принадлежащем чете Кулиевых, в догоравшем на полу костре лежало обезображенное тельце пятимесячной дочери молодых супругов. Хозяин дома прижимал к себе находившуюся в шоке окровавленную жену, у которой была отрублена рука. Уже первые следственные действия выяснили следующее: пальцы жене Кулиев сначала откусил, затем отрубил кисть руки, вытягивал зубами сухожилия, прижигая ткани кожи раскаленным на страшном костре лезвием топора. Руками он вырвал языки у дочери и у жены. Несмотря на усилия врачей, спасти находящуюся в шоковом состоянии женщину так и не удалось.

По словам односельчан, семья имела репутацию трезвенников, в момент задержания убийца также был абсолютно трезвым. Ни милиция, ни жители села не могут найти случившемуся какое-то рациональное объяснение. По некоторым сведениям, при задержании Кулиев заявил, что в членов его семьи вселились злые духи, пришедшие этой ночью из преисподней, чтобы погубить наш мир, и приказ расправиться с ними он якобы получил от «небесных сил»…

КНОПКА «STOP»

МОЖЕТ БЫТЬ, ТОГДА я впервые почувствовал (пусть на уровне звериной интуиции), что в мире что-то не так? Определенно, что-то сдвинулось, сместилось во времени и пространстве. И хотя сдвиг этот был микроскопический, незаметный, но, стремительно расширяясь, в будущем (я осознавал это) он был способен поглотить не только одного человечка, но и целую вселенную.

С меня будто сделали копию (программа дала сбой и пришлось перезагрузить компьютер) и двойник, а не я, плывет сейчас в плотном фантастическом тумане по сворачивающимся в трубочку и извивающимся, словно живые, улицам частного сектора, примыкающего к вокзалу города Б. А сам я вижу это как бы со стороны, на экране монитора.

Я чувствовал себя как жеваная бумажка, как смятая кожура банана. Было полнолуние, и хотя ночь уже давно пошла на убыль, огромная багровая луна продолжала висеть над миром. Ежась от пронизывающего холода, по безлюдным, погруженным в тяжелый сон кривым улочкам Букаранска мы дошли до гостиницы «Центральная», где жил пожилой господин.

Возле гостиницы также не было ни души. Однако, когда мы уже входили в пустой гостиничный холл, откуда-то, словно из-под земли, нарисовался очень высокий красивый молодой человек, стильно одетый по киношной моде чикагских гангстеров 1920-х годов. В искусственном свете гостиничных ламп лицо его было совершенно бескровным, или, как пишут в романах, мертвенно бледным. Признаюсь, я здорово испугался: кто он — актер, наемный убийца?

— Не откажите в любезности, — громко и подобострастно сказал молодой человек, сняв перед нами шляпу и быстро наклонившись (при его росте — буквально согнувшись пополам), поцеловал край коротковатого пиджачка моего спасителя.

— …В 1927 году, в перестрелке с чекистами, в районе села Сорочья Заимка… — быстро затараторил молодой человек, — четыре пулевых ранения в грудь и одно в голову… Зарыт там же, по документам — пропал без вести… Вы уж похлопочите, замолвите словечко…

Пожилой господин поморщился и, ничего не сказав, поспешил вперед. Я заковылял следом.

Ночной портье спал, положив голову на иллюстрированный журнал для мужчин, здоровенный секьюрити дремал в кожаном кресле перед включенным телевизором; увидев нас, он встрепенулся, но быстро успокоился, узнав в пожилом господине жильца гостиницы.

МЫ ПОДНЯЛИСЬ НА ЛИФТЕ на пятый этаж. Вошли в «люкс» — и я обомлел, замерев на пороге комнаты, от небывалого зрелища. Во всю стену, от пола до потолка, висело гигантское ЗЕРКАЛО, мерцая в предутреннем свете своей таинственной глубиной.

— Я здесь проездом, — пожилой господин говорил с небольшим акцентом, выдававшим не совсем русского человека, — присаживайтесь, вот так. Вообще-то я зеркальщик, зеркальных дел мастер. Я жил когда-то в Италии и вот этими руками, еще до второй мировой войны, изготовил тысячи прекрасных зеркал! Но это в прошлом. Gutta cavat lapidem — капля долбит камень, как сказал Овидий. Сейчас у меня уже несколько своих зеркальных фабрик. На них, по старинной венецианской технологии, которую я выкупил у одной знаменитой еврейской семьи за баснословные деньги, делаются лучшие в мире зеркала. Среди моих клиентов — миллиардеры, члены императорских и королевских семей всего мира. Вы любите смотреться в зеркало?

— Вообще-то нет.

— Надо же! Это у вас сознательное или стихийное?

— Скорее, стихийное.

— Вот и Иван Грозный требовал, чтобы зеркала для его жены Марии Нагой изготавливались только слепыми мастерами: он боялся сглаза и порчи, которые могут прийти через зеркало…

Я усмехнулся щербатым ртом такой неожиданной исторической параллели.

— И напрасно вы смеетесь! Почему, например, в доме, где умер человек, завешивают зеркала или поворачивают их к стене? Да потому что зеркало, молодой человек, является некоей дверью в потусторонний мир, через которую душа усопшего может забрать с собой кого-нибудь из близких. Или почему считается плохой приметой разбить зеркало? Потому что часть нашей души постоянно живет в зеркале, и разбить его — значит разбить свое второе «я». Ученые установили, что зеркала искажают вокруг себя временное поле, понимаете?

Он замолчал и глубоко задумался. И вдруг меня молнией пронзило одно воспоминание из далекого детства. В памяти ярко высветился дом моих родителей, и то странное видение: какой-то человек, заглядывающий к нам в комнату из зеркала, и плавно летящий, как в замедленной съемке, большой красивый самолет…

— Прошу прощения за исповедь на заданную тему, — встрепенулся хозяин номера, — становлюсь старым, рассеянным и сентиментальным. Лучше расскажите мне, пожалуйста, как вы-то до такой жизни докатились? И кстати, сколько вам лет?

— Тридцать... с лишним.

— Ну что ж, — задумчиво произнес он. — Пока все сходится. Ох, извините, забыл представиться! Меня зовут Фенимор Иванович. А вас, должно быть, Петром или Павлом?

— Нет, Артуром, звали, раньше, когда… я был...

— Надо же — Артур. Великолепно! Теперь ваша история становится еще интереснее. Вы курите?

Я утвердительно кивнул. Фенимор Иванович протянул мне пачку «Парламента» и зажигалку «Zippo». Я вытащил сигарету, закурил и с наслаждением затянулся. В номере было тихо, тепло и уютно. На журнальном столике лежали потрепанная толстая книга, остро заточенный карандаш и старинный массивный футляр для очков с золотым, лихо закрученным вензелем.

Бог мой, а ведь когда-то я действительно жил другой жизнью, в которой были большие деньги, красивые женщины, власть, шикарные иномарки, алкоголь, наркотики… А потом — фить! — все мгновенно испарилось и чудесное наваждение сменилось кошмарным сном.

Если честно, особо распространяться о своей нелепой, полной абсурда судьбе мне не хотелось ни перед кем. Сбивчиво и путано вкратце я живописал Фенимору Ивановичу о приключениях последних лет, о стремительном взлете и своем окончательном падении.

— Видите ли, Артур, — после некоторого молчания задумчиво произнес Фенимор Иванович. — Я работаю на одного крупного финансиста, сейчас он живет в Венесуэле. В общем, я уже перехожу к сути вопроса.

Фенимор Иванович встал, подошел к телефону, поднял трубку:

— Доброе утро, девушка. Да, два кофе в 513-й номер, пожалуйста, — прикрыв ладонью трубку и обращаясь ко мне, — будете завтракать, Артур? — И не дожидаясь моего ответа: — Один полный завтрак, без спиртного, — потом опять пытливо посмотрев на меня, — хотя нет, большую рюмку коньяка, пожалуйста, да, спасибо.

И повесил трубку.

— Итак, я продолжаю, — Фенимор Иванович вернулся в свое кресло. — Человек, на которого я работаю, — владелец корпорации «Глобал-Лайт». Ее филиалы есть в Англии, США, Франции, Италии, Германии, России. Я не буду вдаваться в подробности его бизнеса, это к нашему делу не имеет никакого отношения. В общем, я хочу предложить вам работу.

Он замолчал, немного нервно поднялся из кресла, подошел к окну и стал смотреть на улицу. Я тоже.

Первый весенний дождь. Никогда, блин, не любил грозу в начале мая. Сначала дождь семенил своими струйками-ножками, как какой-нибудь старикашка, потом пошел сильнее, потом побежал, будто что-то украл, — и теперь за этим прохвостом уже не угнаться. До самого знойного лета.

— Суть этой работы заключается вот в чем. Вы должны будете посетить с инспекторской проверкой несколько филиалов корпорации. Нас в последнее время не удовлетворяют результаты работы некоторых представительств. Выясните, что там происходит, а заодно, — он задумался, — да, заодно постарайтесь собрать информацию об одной небольшой вещице.

За окном под проливным дождем солдаты, с распятыми настоящими жабами на щитах, гнали кого-то с большим деревянным крестом на горбу в гору, за город. Несчастный споткнулся и грохнулся в глубокую лужу. «…Потому что у меня СПИД, сволочь!..» — громко завопила невидимая женщина в коридоре. Хлопнула дверь. Фенимор Иванович замолчал, резко отвернулся от окна и уставился на меня немигающим взглядом, от которого мне стало не по себе.

— В общем, есть такая безделица, что-то вроде серебряной фляжки... Короче, у резидентов наших зарубежных филиалов вы должны выяснить сегодняшнее местонахождение этой фляжки. Понимаете, Артур, это семейная реликвия моего хозяина, она ему дорога как память. Так что ее необходимо вернуть законному владельцу.

ПОСТУЧАВШИСЬ, ВНЕСЛИ кофе и завтрак.

— Ну, я думаю, Артур, вы сообразительный человек и с остальным разберетесь на месте, — Фенимор Иванович жестом пригласил меня к столу. — Финансовая сторона вопроса пусть вас не волнует. Вы получите столько денег, сколько потребуется в путешествии. Ваше еженедельное вознаграждение мы будем перечислять на счет «Юниверсал-Бэнк» в Швейцарию. Еще вопросы?

— Почему я? — вырвалось у меня.

— Видите ли, Артур, вопрос предпочтений и личных симпатий обычными словами не объяснишь. Считайте, что, во-первых, вы мне понравились, во-вторых, я фаталист, и ситуация, в которой мы с вами познакомились… В общем, я вам доверяю как родному. Вы человек, который не боится балансировать между жизнью и смертью, а вам, выполняя задание, возможно, придется не раз проверять себя на прочность. Есть еще кое-что, так сказать, из области невыразимого… Last, not least. Вы знаете английский?

— Э-э-э…

— Ну, если по-русски, «последний по счету, но не по важности».

— И когда нужно отправляться? — трясущейся рукой хронического алкоголика я взял рюмку коньяку.

— Festina lente, как говорили древние римляне, — торопись медленно. У вас есть три дня на сборы, мой дорогой друг. За это время вам следует получить загранпаспорт, о визах не беспокойтесь, об этом мы позаботимся сами. Затем вы вылетаете в Москву, там делаете пересадку в Лондон. Вот кейс с документами, там адреса, путеводители, водительские права международного образца, кредитные карточки, разговорники, фото сотрудников, с которыми вы должны встретиться. Это мобильный телефон, по которому мы будем с вами связываться. Постарайтесь его не отключать.

In fine… Если у вас больше нет вопросов, то нам необходимо подписать контракт. Кстати, а вы вообще какими-нибудь иностранными языками владеете?

— В общем... — я густо покраснел.

— Понятно, — задумался на мгновение Фенимор Иванович. — Но может быть, у вас есть знакомый, владеющий хотя бы основными европейскими языками, английским, французским, немецким? Мне бы не хотелось навязывать вам в компанию своих людей. Сами понимаете, путь вам предстоит не из легких, и было бы лучше, если бы рядом находился преданный и хорошо знакомый человек. Так что вы уж, голубчик, постарайтесь найти себе компаньона. Ну, а если не найдете, тогда подключусь я.

КОНТРАКТ С КОРПОРАЦИЕЙ «Глобал-Лайт» был типовой, заготовленный заранее. Фенимор Иванович быстро вписал в свободное место капиллярной ручкой с красными чернилами мою фамилию. Потом, мягко улыбаясь, передал эту ручку мне, и я подписал контракт, не читая. Да если бы и попытался, то все равно ничего бы не понял. От событий последнего дня у меня голова шла кругом.

Это был мой последний шанс купить себе новую жизнь, выбраться из того дерьма, в котором оказался. Проделки страдающей куриной слепотой и медвежьей глухотой старушки удачи. Что ж, когда-то я числился у этой старой суки в фаворитах. И вот опять вроде как выпал счастливый билет. Черт, да кто же от такого откажется?!

Ни о чем другом я сейчас не думал. Не в том положении я находился, чтобы позволить себе думать и выбирать. Мне досталась козырная (пусть даже и крапленая) карта Мира. Теперь нужно только правильно и эффектно ею сыграть.

Я не знал, как благодарить Фенимора Ивановича за оказанное доверие. Да он мне был теперь как отец родной, и я чувствовал себя по гроб жизни обязанным своим новым благодетелям...

— И еще, Артур, — Фенимор Иванович тактично понизил голос, — займитесь, пожалуйста, своим внешним видом, приведите себя в порядок. Пора вам, так сказать, возвращать себе человеческий облик. — И, улыбнувшись, подбадривающе похлопал меня по плечу.

…ЕСЛИ ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ в дальнюю дорогу, то возьми с собой самое необходимое: нож, соль, спички. А также подружку для траха и друга для умных бесед, — так говорил наш армейский мудрец прапорщик Асмадеев (по кличке Прыг-Скок), любитель китайской лапши и китайской философии.

Из языков я владел только русским, и то с орфографическим словарем, а мотаться мне предстояло, судя по словам Фенимора Ивановича, по всему миру...

…НА ВАТНЫХ НОГАХ, не веря вдруг привалившему счастью, я спустился на первый этаж. Остановился, оглянулся, набрался смелости и решил заказать номер.

— Извините, но у нас предоплата, — сказала девица-администратор, с недоверием вглядываясь в мое одутловатое, в ссадинах и синяках, небритое лицо бомжа.

— Конечно, конечно, разумеется, — я щелкнул замками кейса и, обмирая, трясущимися руками стал рыться в документах, которые там лежали. А вдруг денег нет? Вдруг это все мне приснилось? Однако внушительная пачка наличных, в новенькой банковской упаковке, нашлась сразу же.

Заплатив, я поднялся в номер, принял душ, побрился одноразовым станком, звякнул на reception, попросил, чтобы меня разбудили в четыре часа, упал на кровать и заснул мертвым сном.

С reception позвонили ровно в четыре. Позевывая и почесываясь, я решил заняться гардеробом. Набрал справочную, узнал телефоны магазинов одежды и обуви. Еще через минуту я уже названивал туда и заказывал лучшие рубашки, брюки, костюмы, пуловеры, туфли и пр. На сегодня у меня еще был запланирован поход к парикмахеру и в косметический салон «Глория Forever». За несколько часов упорного труда (и за хорошие баблоны) они должны вернуть мне тот самый человеческий облик, который я потерял где-то на городский помойках (хотя готов согласиться, что сделать им это будет ой-как непросто).

ОСТАВШИСЬ В НОМЕРЕ ОДИН, Фенимор Иванович еще какое-то время задумчиво постоял перед окном, затем аккуратно разделся, обнажив свое старое, с дряблыми мышцами, круглым брюшком и маленьким сморщенным пенисом тело, глубоко вздохнул, подошел к большому зеркалу и, осторожно ступая, как в холодную воду, не спеша перешел его вброд…

ВИРУС «КУРИНАЯ СЛЕПОТА»

…У НЕЕ БЫЛИ НАСТОЯЩИЕ, ее собственные веснушки. Да, она не скрывала своих веснушек! Черт, в наше фальшивое время это выглядело просто потрясающе.

Букаранск, площадь Свободы, девять утра. Девушка так спешила на автобус, что с ее шеи слетел шелковый шарфик. Она обернулась проследить его путь и тут же — бац! — налетела на фонарный столб. В это время какая-то иномарка намотала шарфик на колесо и умчалась в неизвестном направлении.

Что же делает наша милая незнакомка? Спохватившись, она бросается к автобусу, но он уже переполнен и закрывает двери перед ее носом. Девушка пытается остановить процесс своей сумочкой. Ремешок натягивается и рвется, сумочка уезжает вместе с автобусом. Окончательно растерявшись, она делает попытку бежать следом, и — хрясь! — ай-я-яй, у нее ломается каблук! Только после этого она садится на лавочку на остановке и, закрыв лицо руками, тихонько плачет.

Я сразу понял — это моя девушка. Симпотная такая кобылка под два метра ростом: глаза — и сразу ноги. Подошел и предложил ей свою помощь. (Похоже, после стольких лет, проведенных в мире, где нет мужчин и женщин, а только пенисы и вагины, я стал слишком сентиментальным.)

— Вы мужественная девушка, — успокаиваю я ее. — Так долго сражаться с автобусом и с судьбой — у меня бы тяму не хватило, ей-богу!

Да, черт возьми, веснушки и невероятно зеленые глаза. «Цветные контактные линзы, — призналась она позже. — Но веснушки, честное слово, мои собственные!..»

Быстренько поймал такси, и мы поехали в мастерскую реанимировать ее туфельку.

— Чем ты занимаешься? — я решил, что такое интимное дело, как ремонт обуви, позволяет мне перейти с незнакомкой на «ты». (Девушки ведь любят напористых, вот я и напираю.)

— Не знаю, живу.

— Учишься, работаешь?

— Учусь, работаю.

— Любишь путешествовать?

— Не знаю, не пробовала.

— А хочешь попробовать?

— Когда?

— Завтра.

Она задумалась, и я испугался, что она откажется.

— Не волнуйся, никакого интима, честное слово! Я не маньяк и не сумасшедший. Вот мой паспорт, можешь переписать данные и оставить своим родителям. Кстати, как тебя зовут?

— Джоан.

— Это что, действительно твое имя?

— Ну, мне нравится, когда меня так зовут… А тебя?

— Зови меня… Доктор Дизель, — усмехнулся я в ответ.

SPAM:

На конкурсе красоты «Букаранск Многослойный». Журналист (заигрывая):

— Ах, какая вы стройненькая! Как вам это удается? Вы, наверное, мало кушаете?

Джоан (с издевкой):

— Нет, что вы… Просто я много какаю.

ФЕНИМОР ИВАНОВИЧ ПОЗВОНИЛ мне в обед, когда я был в шашлычной. Жуя свинину, я рассказал ему о Джоан.

— Так, — сказал он, — искал шипы, а нашел розу. Ну что ж, если это вам необходимо в путешествии... Берите кого хотите, но меня больше интересует, нашли вы человека, владеющего языками?

Я признался, что у меня в принципе не может быть таких знакомых.

— Значит, так. Сейчас же вы пойдете к «Букинисту», знаете этот магазин на улице Штильке? Нет? Спросите у прохожих. Возле него вечно пасется книжный жучок, вы его сразу увидите. Его фамилия — Прошкевич, имени не помню. Лысеющий мужчина средних лет, худой, очень высокого роста, зимой и летом ходит в вязаном ядовито-зеленом свитере. Внешне чем-то похож на молодого Евтушенко… Не знаете, кто такой молодой Евтушенко? Ну молодежь пошла! Вот пусть Прошкевич вам и расскажет! Подойдете, представитесь, скажете, что от меня. Объясните ситуацию, он вам должен помочь. Действуйте, мой дорогой, у вас мало времени: послезавтра утром вы обязаны вылететь в Москву!..

ЛЕГЕНДЫ И МИФЫ ГОРОДА Б.

«…БУКАРАНСК — город огнепоклонников, огнестояльников и огнесидельников.

…Город контрастов — сибирский CYBERPUNK-TOWN, который стоит на берегу великой буддистской реки ОБ.

…Местные жители в полушутку, вполусерьез говорят, что уездный город Б. — это русский Твин-Пикс, дырка в заднице дьявола, дунуло — и нет тебя...»

(Из путеводителя «Ле Пти Фюте: Неизвестные города Сибири, Средней Азии и Дальнего Востока»)

«БУКИНИСТ» РАСПОЛАГАЛСЯ в полуподвальном помещении старинного трехэтажного купеческого особняка. На первом этаже в просторном зале репетировал оркестр народных инструментов «Сибирь», на втором окопалась местная писательская организация, на третьем — совместная русско-китайская фирма по ремонту крокодилов, семейный клуб «Золотые Рога», и общество «Анальных Алкоголиков и Оральных Онанистов».

Особняк считался в Букаранске проклятым. Балконную дверь на втором этаже, выходящую на улицу Штильке, сто пятьдесят лет назад заложили кирпичом. Старинная легенда гласила, что в 1929 году во время строительно-ремонтных работ в подвале дома обнаружили скелет мужчины. Череп его был проломлен в нескольких местах, передние зубы выбиты.

Старожилы сразу же вспомнили историю о двух братьях, живших в этом особняке в середине XIX века и страстно влюбленных в свою француженку-горничную. Из-за нее они беспрестанно ссорились и ругались, дело доходило до драк, и вскорости один из братьев бесследно исчез.

Тогдашние местные газеты писали, что он якобы поехал на ярмарку в соседний крупный город и по дороге пропал без вести. Грешили на банду беглеца Сороки, бесчинствовавшую в то время в окрестных лесах. А на самом деле в страшную дождливую ночь после очередной крупной ссоры старший брат жестоко убил младшего и тайком замуровал обнаженный труп в стену подвала.

Но история на этом не кончилась. Убиенный стал регулярно являться своему убийце темными дождливыми ночами: сверкнет молния — а покойник уже тут как тут, стоит на балконе, обнаженный, весь в трупных пятнах, разевает рот с выбитыми зубами, и манит к себе своего непутевого братца. В конце концов балконную дверь заложили кирпичом. Брат-убивец запил, стал буйным, и француженка-горничная от него сбежала. Тогда он окончательно слетел с катушек, угодил в психушку, где и помер непрощенным в страшных муках и корчах.

Плешка возле «Буки» с незапамятных времен была местом тусовки букаранских интеллектуалов, непризнанных патлатых гениев в драных джинсах и грязных носках и прочих ботаников, у которых болты в башке срезало еще в начальных классах средней школы.

ПЕРЕД КНИГОТОРГОВЦЕМ на расстеленной газетке лежало полное собрание сочинений писателя Мамина-Сибиряка, причем прижизненное.

— В отличном состоянии, все 35 томов, — констатировал он, брызгая слюной (зубы у него торчали во все стороны, как растопыренные пальцы), и, окинув меня оценивающим взглядом, снисходительно добавил: — Ну что ж, давайте знакомиться.

— Зови меня Капитан, — усмехнулся я, вспомнив о знакомстве с Джоан.

— А вы зовите меня — Прошкевич, — серьезно и важно промолвил Прошкевич. Прямо мастер международного класса по скоростному спуску в резиновую женщину, — подумал я, а вслух произнес:

— Значит, будем друзьями?

— В моем возрасте уже не заводят друзей, — пижонствовал он, многозначительно почесывая кончик своего длинного носа, — в моем возрасте их, увы, уже хоронят.

Ни рыба ни мясо, зато каков фрукт! — снова подумал я, теперь почти с восхищением. Прошкевич, как выяснилось, был в районе «Букиниста» и близлежащих книжных развалов личностью почти легендарной. Местные книжные жучки и стареющие филологические дамы его боготворили. Шутка ли, самовыдвиженец на президентских выборах 1996 года, состоявший в личной переписке по электронной почте с самим Владимиром Вольфовичем Жириновским!

Зимой, в трескучий мороз — под летним зонтиком. Летом, в страшную жару — в меховой шубе. Прошкевич это делал. Говорил, что таким образом он борется с общепринятыми нормами и ценностями. Доборолся до того, что получил тепловой удар. Но не успокоился: стал бегать в сорокаградусный мороз в семейных трусах и майке по главному проспекту и вокруг городской мэрии. Схватил двустороннее воспаление легких. Чудом выкарабкался. После болезни Прошкевич снюхался с леворадикальными анархистами и на следующих думских выборах возглавил самый честный и самый провальный избирательный блок: «Люди без будущего — будущее без людей».

За сорок два года жизни у Прошкевича за плечами было пять незаконченных высших: философский, исторический, филологический, экономический и факультет иностранных языков. Причем, Прошкевич, отличник и умница, вопреки всякой логике и к ужасу своих научных руководителей, бросал вузы на четвертом-пятом курсе. «Как только мне становилось неинтересно учиться», — утверждал он.

Прошкевич являлся составителем уникальных изданий: «Избранные русские и советские некрологи XVII–XX веков» (Москва, изд-во «Прогресс», 2000 год), а также «Двадцать восемь псевдонимов Ленина, не известных ему самому» (Москва, изд-во «Наука», 1985 год).

— Чем ты сейчас занимаешься? — спросил я его, когда после знакомства он привел меня выпить по кружке пива в расхваленную им пахнувшую сушеной рыбой и мочой окраинную забегаловку «Зажигалка».

— Сочиняю одностишья: «Побреешь крылья — раздраженье будет…», или вот: «Опасен брод на теле незнакомки…», или еще…

— А если серьезно?..

— Я, скажем так, профессиональный и высокооплачиваемый путешественник по прошедшему времени. Там ведь осталось еще много незавершенных дел: отыскать недостающие главы «Сатирикона», выяснить, был ли инопланетянином Петр Первый, попытаться отговорить Пушкина от дуэли, узнать, где находится библиотека Ивана Грозного и кто автор шекспировских сонетов, отравил ли на самом деле Сальери Моцарта, была ли все-таки Атлантида и правда ли, что Джеком-Потрошителем был Артур Конан Дойл?.. И далее по списку, найденному археологами в золотом яйце Кащея Бессмертного, — эффектным жестом он захлопнул свою записную книжку в сафьяновом переплете и нырнул длинным носом в пивную кружку…

— …Ну и вот, у него член тридцать восемь сантиметров, а она сделала от него семьдесят два аборта за три года, — сказал Прошкевич, когда мы вышли из пивбара уже поздно вечером, как два аквариума на тонких ножках, наполненные пивом по самые края. — Все врут, понимаешь? Я, например, вру, чтобы не оставаться наедине с ужасающей в своей жестокости правдой жизни. Я ее расцвечиваю, раскрашиваю и живу в этом вымышленном, виртуальном мире, и мне здесь, между прочим, нравится.

Мимо на одной ножке проскакала сухонькая старушка в белом школьном передничке и с пышным бантом на голове. В одной руке она держала сахарный петушок на палочке, а в другой — авоську с бутылкой кефира и тремя отрубленными человеческими головами: их предсмертный оскал и вытаращенные глаза повергли меня в ужас. На секунду она остановилась и, ткнув в меня пальцем, звонким, тонким голоском пропела:

— Эх, судьба твоя горбатыя-я-а! Будет стол богат, постель мягка, а жизнь горька!.. Кто сердцем любит, тот тебя и погубит… Бойся, дурень, праведников, их могила не исправила и назад выплюнула!..

— Кто это?! — спросил я ошалело Прошкевича.

— Городская дурочка — урожденная княгиня Анна Андревна Шереметьева-Толстая фон Шварцкофф… Как тебе она? Пойдет на твой хуелдай?

— Как говорится, внешность не главное… — бормочу я.

— А твои внутренности вообще мало кого интересуют! — заорала сумасшедшая старуха и запустила в меня авоськой с кефиром и отрубленными головами. — Что у трезвого в голове, то у пьяного на языке. Что у пьяного на языке, то у Бога в тайне. А ты, дурень, все тайны Бога за последние три дня выболтал!..

…С глухим бульканьем и мычанием я проснулся в своем гостиничном номере.

Светало. Я встал с постели, подошел к окну и отодвинул штору. Сильно пьяный человек, похожий на первого космонавта Юрия Гагарина, во дворе детского садика пытался оседлать жестяную ракету. Постоянно с нее падая в весеннюю грязь, он громко ржал, а потом запел: «Он сказал — поехали! и взмахнул ру-у-ко-ой!..»

Я махнул ему рукой и усмехнулся. На столе лежали три билета на самолет до Москвы.

Больные сны — признак выздоровления. Пора было собираться в дорогу.

Чтобы в дальнейшем не возникало каких-либо недоразумений, я рассказал сначала Прошкевичу, а потом и Джоан, что мне поручено отыскать за границей следы семейной реликвии одного уважаемого человека. Эта реликвия — старинная серебряная фляжка, вот и все, что мне известно о ней. Джоан сказала, что это звучит интригующе и романтично, а Прошкевич только криво ухмыльнулся, будто он давно уже знал о том, что я ему поведал.

Я ПОНИМАЮ, что со стороны мы выглядели как труппа комедиантов провинциального театра, привезших в деревню премьерный спектакль «В поисках утраченного Золотого Ключика».

Поприветствуем же их, господа колхознички! Тип номер один (назовем его Буратино, оставленный с носом): среднего роста молодой человек с немного оплывшей фигурой и одутловатым, несколько сонным лицом.

Тип номер два (выросшая смазливая дурочка Мальвина): высокая угловатая девушка в длинной юбке, с длинными ногами, длинными волосами, длинными ногтями и со смешными веснушками на детском лице.

Тип номер три (стареющий нытик Пьеро): надменного вида худющий, долгий, как восьмичасовой рабочий день, лысеющий дрищ с лошадиными зубами, карикатурно похожий на молодого Евтушенко.

Что ж, посидим перед дорогой. Постоим за нашу веру. И в окопах полежим. Я сам выбрал себе команду, и если не приведу ее к победе — значит, я плохой Капитан…


home | my bookshelf | | Настоящее длится девять секунд |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу