Book: Другие тени Земли (антология)



Другие тени Земли (антология)
Другие тени Земли (антология)
Другие тени Земли (антология)

Другие тени Земли

Роберт Силверберг. Что–то ужасное вырвалось на волю

Другие тени Земли (антология)

Другие тени Земли (антология)

1

Взие попал на земной корабль случайно. В его планы совершенно не входила экскурсия на такую неприятную планету как Земля. Он находился в фазе метаморфа, претерпевал период неуправляемых изменений, который начинался с наступлением зимы, и был видим только в той части спектра, которая лежит за пределами возможностей человека. Конечно, внимательный наблюдатель мог бы заметить вспыхивающее время от времени едва заметное фиолетовое свечение, когда взие на мгновение выходил из области ультрафиолета, но еще надо было знать, куда и когда смотреть. Ответственный за погрузку и представить себе не мог, что на контейнере с грузом спит нечто невидимое. Он просто прошел вдоль всего ряда, включая флотеры на каждом контейнере и легким толчком заставляя их скользить по гравитационной дорожке к открытому люку. Пятым контейнером был тот самый, на котором дремал взие. Космонавт не мог знать, что он невзначай отправил в свободный полет к Земле чужеродный организм. Не знал этого и взие, пока люк не закрылся, и в трюм с шипением не ворвалась кислородно–азотная смесь. Взие не приходилось дышать подобными газами, но в стадии метаморфа он был способен быстро и эффективно приспосабливаться к едким парам, проникающим в его метаболические клетки.

Следующим его шагом было выпустить чувствительные ко всем областям спектра сканеры и изучить окружающее. Спустя несколько минут взие знал…

…что это было обширное темное пространство, заставленное ящиками, содержащими различные минеральные и растительные продукты его родной планеты; в основном, ветки деревьев, называемых «зеленый огонь», а также другими предметами, не имеющими для взие никакой ценности…

…что это пространство ограничивается двойными выгнутыми металлическими стенами…

…что сразу же за стенами начинается зона безатмосферного пространства, подобная той, которая простирается между планетами…

…что вся эта замкнутая система испытывает ускорение…

…что это, следовательно, космический корабль, стремительно удаляющийся от планеты взие, что пропасть пустоты уже достигла десяти диаметров планеты и с нарастающей быстротой ширится с каждой секундой…

…что уже невозможно, даже для взие в фазе метаморфа, покинуть корабль…

…и что если он только не упросит экипаж повернуть обратно, то будет вынужден совершить долгое и унылое путешествие на незнакомую и, возможно, отвратительную планету, жизнь на которой, в лучшем случае, сопряжена с неудобствами, а то и с опасностями. Он будет оторван от ритма своей цивилизации. Он пропустит Фестиваль Перемен. Он пропустит Святое Затмение. Он не сможет принять участия в весеннем Морском Приливе. Чего только ему не придется вынести.

На корабле находилось шесть человеческих существ. Выдвинув свои перцепторы[1], взие попытался достичь их мозгов. Хотя люди прилетали на его планету вот уже много лет, он никогда не пытался установить с ними контакт; и ему никогда еще не приходилось так трудно. Он выпустил туманное щупальце мысли и двинулся по коридорам, ища следы человеческого разума. Здесь? Свечение электрической активности внутри костяной сферы показывало: мозг, мозг, деятельный мозг. Почему–то он был окружен стеной. Взие попытался пробить ее, но неожиданно был отброшен назад. Это его поразило и выбило из колеи. Что это за существа, что их мозг закрыт для обычного контакта? Взие двинулся дальше. Еще один мозг: снова закрытый. Еще. Еще. Он начал испытывать страх. Его мантия затрепетала: энергия излучения упала до видимой частоты спектра, потом нервно подпрыгнула к более коротким волнам. Даже само его тело, к его величайшему замешательству, претерпело ряд быстрых непроизвольных метаморфоз. Из сферического оно стало кубическим, приняло хаотическую форму, превратилось в клетку из тонких волокон, связанных единственно пульсирующей силой его я. И он ничего не мог с этим поделать. С усилием преодолевая режущую боль, он снова заставил себя принять сферическую форму и продолжил исследования корабля, мрачно отметив, что теперь от родной планеты его отделяет расстояние в половину звездной единицы. Он потерял всякую надежду и продолжал свои попытки проникнуть в сознание экипажа только для того, чтобы довести дело до конца. Даже если он установит контакт, как он сможет объяснить бедственность своего положения, и если даже он объяснит, то почему люди должны помочь ему? Все же он продолжал двигаться по кораблю. Вдруг…

Наконец–то! Открытый мозг. Никакой стены. Чудо! Взие обрушился на него, преодолевая радость и удивление, изливая свои горести.

— Выслушайте, пожалуйста. Несчастное негуманоидное существо случайно попало на корабль во время погрузки. Метаболически и психологически оно не приспособлено для длительного пребывания на Земле. Оно просит прощения за беспокойство, умоляет помочь ему вернуться на планету, с которой вы только что стартовали, сожалеет о возможном нарушении расписания, но надеется, что его нижайшую просьбу возможно исполнить. Вы меня поняли? Несчастное негуманоидное существо случайно попало…

2

Лейтенанту Фалькирку полагалось спать сразу же после старта. Это было кстати; Фалькирк вымотался, загружая контейнеры, подключая каждый флотер, составляя декларацию груза для компьютера… Теперь, когда корабль вышел в космос, он мог позволить себе отдохнуть, поручив доделки другим. Поэтому он улегся на кровать сразу же, как только они легли на обратный курс. В его распоряжении было шесть часов. Внизу вращались инерционные поглотители, всасывая инерцию, увеличивая ускорение, и корабль мчался к Земле со скоростью, которая должна была достичь галактической величины еще до того, как он проснется. Он погрузился в дрему. Хороший полет: древесины «зеленого огня» достаточно для того, чтобы разглядеть Землю сквозь дюжину приступов молекулярной гумы, и еще целая куча любопытных растений, да груз интересных минералов, да… Фалькирк заснул. Полчаса спустя он уже видел сладкий сон, его душа освободилась от забот, тело расслабилось.

И тут в мозгу зашевелился черный комок.

Мрачно и жарко светит пурпурное солнце. Что–то легонько касается его головы. Он лежит на большой белой плите посреди выжженной пустыни. Невозможно пошевельнуться. Все труднее дышать. Ужасный пресс гравитации давит и ломает его, крошит кости. Вокруг фигуры в надвинутых на глаза капюшонах. Они тычут в него пальцами, смеются, обмениваются нечленораздельными восклицаниями на незнакомом языке. Кожа его плавится и приобретает новое строение: в теле зарождаются иглы дикобраза, прорывают кожу, появляются из каждой поры. Он весь в огненных тисках. Тонкая алая рука — высохшие пальцы, словно лапы краба, — парит перед самым его лицом. Царапает. Царапает. Царапает. По иглам течет кровь, густая и тягучая. Его бьет дрожь, он старается сесть… поднимает руку, оставляя на плите куски дрожащей плохи… садится…

С криком он проснулся, весь дрожа.

Вопль все еще звучит в его собственных ушах, пока глаза привыкают к свету. Лейтенант — командир корабля — тряс его за плечо.

— Что с тобой?

Фалькирк попробовал ответить, но слова не шли с языка. Галлюцинативный шок, понял он, в то время, как одна половина его мозга убеждала другую, что сон кончился. Обученный выходить из кризиса, он быстро пробежал числа в обратном порядке и успокоился, хотя потрясение еще не совсем прошло.

— Кошмары, — сказал он хрипло. — Хорошенькое дельце. Никогда у меня еще не было таких ярких снов.

Командир Родригес облегченно вздохнул. Ясно, не стоит расстраиваться из–за обычного кошмара.

— Дать тебе таблетку?

Фалькирк покачал головой.

— Спасибо. Справлюсь сам.

Но осадок от сна остался. Прошло больше часа, прежде чем он закрыл глаза, но к нему пришла лишь легкая, не приносящая отдыха дрема, словно мозг его стоял на страже, охраняя самого себя от возвращения леденящих кровь фантазий. За пятьдесят минут до запрограммированного времени пробуждения он проснулся от дикого вопля, доносившегося с противоположной стороны каюты.

Лейтенанта–командира Родригеса мучали кошмары.

3

Когда месяц спустя корабль совершил посадку на Землю, то был, как обычно, подвергнут дезинфекции, прежде чем команде было разрешено покинуть космопорт и началась разгрузка. Внешняя обшивка корабля была облита специальной жидкостью; она втягивала в себя и убивала любые микроорганизмы, которые могли быть занесены с других планет. Экипаж прошел через дезинфекционный отсек и проследовал в палату карантина, не выходя наружу; вся атмосфера корабля была пропущена через фильтровальные камеры, где она прошла полную очистку, а все внутренние помещения были подвергнуты шестиэтапной стерилизации, начинающейся с пятидесяти минут полного вакуума и кончающейся часом нейтронного облучения.

Все эти процедуры доставили взие некоторые неудобства. Он и так уже находился в довольно низкой энергетической фазе, к чему привели повторяющиеся неудачные попытки установить контакт с космонавтами. Теперь еще он был вынужден приспосабливаться ко всем этим не слишком–то приятным процедурам, которые сменяли друг друга без всякого перерыва. Даже обладающий самой совершенной приспособляемостью организм может уставать. В то время как дезинфекционная команда космопорта докладывала о том, что корабль полностью очищен от чужеродных форм жизни, взие чувствовал себя неимоверно уставшим.

Трюм вновь заполнился кислородно–азотной атмосферой. Взие воспринял это чуть ли не с радостью; по крайней мере, это было лучше того, что ему пришлось вынести. Люк открылся; вошедшие грузчики подготовили контейнеры для транспортировки их в сортировочный купол. Взие воспользовался этим моментом, чтобы отрастить себе ноги, и выбрался из корабля. Он находился на обширной бетонированной поверхности, окруженной массивными зданиями. В голубом небе сияло желтое солнце, инфракрасные лучи заливали все вокруг, и взие пришлось предпринять необходимые защитные меры, чтобы отразить их излишек. Одновременно он защитился и от покалывающего воздействия этих ужасных гидрокарбонатов атмосферы, дикого шума и растущей ностальгии, грозящей нарушить его органическую стабильность. Ностальгию он испытал при первом же взгляде на незнакомый бесстрастный мир. Как ему вернуться домой? Как установить контакт? Взие не ощущал ничего, кроме закрытых мозгов — закупоренных, словно семечко в кожуре. Правда, время от времени какой–нибудь мозг открывался, но даже тогда, похоже, он не хотел воспринимать его обращение.

Может, здесь будет по–другому. Возможно, космонавты по какой–нибудь причине были плохо приспособлены к контакту, а здесь найдется более подходящий к восприятию мозг. Может быть. Может быть. Взие, близкий к отчаянию, бросился через поле и нырнул в первое же здание, где почувствовал открытый мозг. Здесь было много людей, они занимали несколько этажей, и открытые мозги встречались очень часто. Взие засек ближайший мозг и настойчиво, с надеждой тронул его кончиком своего мозга.

— Пожалуйста, выслушайте. Я не желаю зла. Негуманоидное существо, попавшее на вашу планету благодаря неудачному стечению обстоятельств, всего лишь хочет как можно быстрее вернуться на свою планету…

4

Кардиологическое отделение больницы при лонг–айлендеком космопорте помещалось на первом этаже в дальнем углу здания. Даже когда пациенты подвергались гравиотерапии, это не сказывалось на гравитационном поле в остальных частях здания. Как всегда, больница была полна — люди всегда чувствуют себя плохо после полета, и большинство из них госпитализируется прямо в космопорте, — и кардиологическое отделение было переполнено. В нем находилось десять человек с инфарктом, ожидающих имплантации, девять постимплантантов, пять человек с коронарной болезнью в кризисном состоянии, трое, у кого планировалась регенерация желудочка сердца, один пациент с поврежденной аортой и еще девять или десять больных. Большинство пациентов лежало в антигравитационных устройствах, чтобы исключить воздействие силы тяжести на поврежденные органы, больные же с регенерированными органами находились в обычных условиях, чтобы их новые сердца обрели силу и упругость, необходимую им. Больница имела превосходную репутацию и чуть ли не самый низкий уровень смертности во всем полушарии.

Потеря двух пациентов за одно утро была тяжелым ударом для всего персонала.

В девять часов семнадцать минут монитор вспыхнул красным светом для миссис Мальдонадо восьмидесяти семи лет, после имплантации до сих пор она чувствовала себя хорошо. После круиза по системе Юпитера у нее дал себя знать эндокардит, а в ее возрасте в организме уже не хватало жизненных сил, чтобы подвергать ее медленной регенерации сердца посредством генной операции. Поэтому ей пересадили синтетический имплантант, и две недели все шло довольно хорошо. Вдруг управляющий центр больницы получил зловещие телеметрические данные с койки миссис Мальдонадо: сердечная активность — ноль, дыхание — ноль, пульс — ноль, кровяное давление — ноль, абсолютно все — ноль, ноль, ноль. На ленте электроэнцефалографа появился заброс — словно она получила резкий сильнейший шок — с минутой–двумя нерегулярной активности и последующим прекращением мозговой деятельности. Прежде, чем кто–нибудь из персонала успел добежать до ее койки, в дело включилась аппаратура электрической и химической реанимации, но безуспешно: сильнейшее кровоизлияние в мозг, происшедшее совершенно неожиданно, привело к летальному исходу.

В девять часов двадцать восемь минут произошел второй случай; мистер Гиннес, пятьдесят один год, третий день после операции — коронарная эмболия. Та же самая последовательность событий. Сильнейшее потрясение нервной системы с немедленной и фатальной реакцией организма. Реанимационные процедуры не помогли. Никто из персонала больницы не мог дать сколько–нибудь приемлемого объяснения этой смерти. Как и миссис Мальдонадо, он мирно спал, все жизненные функции его были в норме до самого момента фатального исхода.

— Словно кто–то подошел и крикнул ему на ухо «БАХ!», — пробормотал один из докторов, ломающий голову над историями болезни. Он ткнул пальцем в дикий скачок электроэнцефалограммы. — Или их мучили невыносимые кошмары, с которыми они не могли справиться. Но никто из них не кричал, не звал сиделку. И кошмарами нельзя заразиться.

5

Для доктора Питера Мукерджи, главного невропатолога, утренний обход шестого этажа начался с тихого голоса связника, который он носил за левым ухом, попросившего его немедленно связаться с карантинным блоком. Доктор Мукерджи огрызнулся в ответ.

— Они что, не могут подождать? Я сейчас занят, как никогда…

— Вас просят прийти прямо сейчас.

— Знаешь, у меня здесь девочка в коме, которую через пятнадцать минут подготовят к телетерапии, и она ждет не дождется меня. Я — ее единственная связь с миром. Если я не приду…

— Вас просят прийти немедленно, доктор Мукерджи.

— Чего ради карантинщикам понадобился невропатолог, да еще так срочно? Дайте мне сперва позаботиться о девочке, и через сорок пять минут я в их полном распоряжении.

— Доктор Мукерджи…

Не имело смысла спорить с машиной. Мукерджи подавил вспыхнувший гнев. Его семья славилась вспыльчивыми характерами, любовью к жгучему кари[2] и телепатическим даром. Он сердито схватил интерком, назвал себя и сказал, чтобы управляющий центр перестроил его утреннее расписание.

— Внесите туда какую–нибудь получасовую задержку, — хмуро произнес он. — Ничего не могу поделать, сами видите. Меня забирают карантинщики, — компьютер оказался достаточно сообразительным, чтобы заказать ему автороллер. Когда он вышел из больницы, транспорт уже ожидал его. Путешествие по космопорту длилось всего три минуты, и злость доктора не успела пройти. Сканнер над дверью опознал его значок, и один из многочисленных динамиков центра управления важно произнес:

— Вас ждут в комнате № 403, доктор Мукерджи.

Комната № 403 оказалась разделенным пополам толстой стеклянной стенкой наблюдательным кабинетом. Дальнее помещение было частью самого карантина, а переднее–относилось к общей части здания. За стенкой полулежали на койках шестеро изможденных космонавтов, а по переднему помещению прохаживались три человека из карантинного персонала. Раздражение Мукерджи улетучилось, когда он увидел, что один из этих трех — его старый институтский товарищ Ри Накадаи. Миниатюрный японец был годом старше Мукерджи, ему было двадцать девять лет; иногда они встречались за ленчем, в универмаге космопорта, а в былые годы напоминали сиамских близнецов. Из–за постоянной занятости теперь не было возможности видеться месяцами. Накадаи сразу же перешел к делу:



— Пит, тебе не приходилось слышать об эпидемии кошмаров?

— Что?

Показав на людей в карантинном помещении, Накадаи сказал:

— Эти парни пару часов назад вернулись из полета к звезде Нортона. Доставили груз древесины «зеленого огня». Физическое состояние их — лучше не бывает — и я давно бы отпустил их, если бы не одна любопытная вещь. Все они находятся в состоянии крайнего нервного истощения, которое, как они говорят, явилось следствием того, что они практически не спали в течение всего полета, длившегося месяц. Причина этого — мучительные кошмары, реальные, выжимающие мозг сновидения, каждый раз, как только они ложились спать. Это звучало настолько дико, что я подумал, не подвергнуть ли их неврологическому обследованию. Вдруг они подхватили какую–нибудь церебральную инфекцию?

Мукерджи нахмурился.

— И ради этого ты оторвал меня от обхода своим срочным вызовом, Ри?

— Поговори с ними, — сказал Накадаи. — Может, это тебя хоть немного заинтересует.

Мукерджи взглянул на космонавтов.

— Хорошо. Что там насчет этих кошмаров?

Высокий симпатичный офицер, назвавшийся лейтенантом Фаль–кирком, сказал:

— Я был первой жертвой. Сразу же после старта. Мне всегда везет в жеребьевке. Это было так, словно что–то коснулось моего мозга, наполнив его жуткими кошмарами. И все абсолютно достоверно. Мне казалось, что я задыхаюсь, что тело превращается во что–то чужеродное, что кровь струится из каждой поры… — Фаль–кирк поежился. — Словно дурной сон, только раз в десять ярче. Через несколько часов то же случилось с лейтенантом–командиром Родригесом. Другие картины, но тот же эффект. В пятьдесят раз ярче обыкновенного сна. Потом и остальные, один за другим, стали ложиться и с криком просыпаться. Двое кончили тем, что последние три недели держались исключительно на тонизирующих таблетках. Мы довольно уравновешенные люди, доктор, мы обучены многому. Но я думаю, что какого угодно человека такие сны до добра не доведут. Не столько видения, сколько их интенсивность, их реальность.

— И эти сны возвращались к вам в течение всего полета? — спросил Мукерджи.

— Всякий раз, как кто–то ложился. Дошло до того, что мы боялись задремать, потому что знали, что черти снова примутся скрестись в наших головах, стоит только уснуть. Или пили снотворное. Но даже тогда мы видели сны, хотя мозг был одурманен настолько, что нельзя было себе и представить, что в таком состоянии может что–то сниться. Чума кошмара, доктор. Эпидемия.

— Когда это произошло в последний раз?

— Во время последнего сна перед посадкой.

— И никто из вас не спал с тех пор, как вы покинули корабль?

— Нет, — ответил Фалькирк.

Один из космонавтов вмешался в разговор:

— Может, он сказал не совсем ясно, доктор. Это были сны–убийцы. Они разрушали мозг. Мы рады были бы сойти с ума, если бы это помогло от них избавиться.

Мукерджи побарабанил пальцами по стеклу, мысленно подыскивая похожий случай. Но подобного с ним еще не случалось. Он знал множество случаев с галлюцинациями, эпизоды, когда целые толпы убеждали себя, что видят богов, демонов, чудеса, оживших мертвецов, огненные знаки на небесах. Но последовательная серия галлюцинаций, наблюдаемых во время каждого сна целым экипажем сильных, целеустремленных космонавтов? Это не укладывалось в голове.

Накадаи сказал:

— Пит, у них есть предположение о том, что с ними случилось. Дикая идея, но кто знает…

— Что за идея?

Фалькирк с трудом улыбнулся:

— Вообще–то это просто фантастика, доктор.

— Давайте, давайте.

— Ну, что мы занесли с собой что–нибудь на корабль. Какое–нибудь телепатическое существо, которое ковыряется у нас в мозгах всякий раз, когда мы засыпаем. То, что мы воспринимаем как кошмар, это, возможно, забирающаяся во сне в череп тварь.

— Если она была с нами все это время, — вмешался еще один космонавт, — то она, возможно, еще на корабле… Или убежала теперь в город.

— Невидимая Кошмарная Угроза? — сказал Мукерджи с чуть заметной улыбкой. — Что–то не верится.

— Но ведь есть же телепатические существа, — возразил Фалькирк.

— Знаю, — бросил Мукерджи. — Мне посчастливилось быть одним из них.

— Простите, доктор, если…

— Но это не заставляет меня искать телепатию под каждым кустом. Я вовсе не собираюсь исключать эту чужеродную опасность, не думайте. Но мне кажется, что, скорее всего вы подхватили нечто вроде воспаления мозга. Вирусная болезнь, что–то похожее на энцефалит, проявляющий себя в форме хронических галлюцинаций, — он заметил, что космонавты подавленно переглянулись. Ясно, что для них было предпочтительнее оказаться жертвами неизвестного чудовища, терзающего их снаружи, чем жертвами неизвестного вируса, который завелся внутри их мозгов. Мукерджи продолжал. — Я не говорю, что так оно и есть. Я просто рассматриваю гипотезы. Мы будем знать больше, когда проведем некоторые исследования. — Взглянув на часы, он сказал Накадаи. — Ри, вряд ли я сейчас смогу обнаружить что–либо важное, а мне пора к своим пациентам. Я хочу, чтобы этих парней подвергли полному неврологическому обследованию. Когда все будет готово, переключи аппаратуру на мой оффис. Давай им тесты вразброс и заставляй спать по двое после каждой серии… Я пришлю техников помочь тебе наладить телеметрию. Я должен быть в курсе, если кошмары повторятся.

— Вот это другой разговор.

— Пусть они подпишут согласие на телетерапию. Я сделаю им предварительное зондирование мозга после того, как у меня будут в руках результаты обследования. И, разумеется, держи их на строжайшем карантине. Эта штука может оказаться заразной. Надо быть осторожнее.

Накадаи кивнул. Мукерджи улыбнулся космонавтам профессиональной улыбкой и вышел, погрузившись в размышления. Вирус кошмара? Ковыряющийся в мозгах чужеродный организм, которого просто никто не может увидеть? Он не разобрался, какая из этих гипотез нравится ему больше. Впрочем, возможно, существует какое–нибудь совсем прозаическое объяснение этому месяцу скверных снов: повреждение системы приготовления пищи или шуточки рециклера атмосферы. Простенькое, примитивное объясненьице.

Возможно.

6

Когда это произошло в первый раз, взие даже не понял, что же случилось. Он коснулся человеческого мозга; реакция была немедленной и бурной. Взие был отброшен назад, напуганный неистовой яростью ответного сигнала, а спустя мгновение он уже не мог обнаружить этот мозг. Возможно, подумал взие, это был какой–то защитный механизм, посредством которого люди оберегают свой мозг от непрошенного вмешательства. Но это казалось маловероятным, поскольку человеческий мозг и так надежно защищен большую часть времени. На корабле взие приходилось преодолевать сильную турбулентность всякий раз, как он пытался миновать стену, защищавшую мозги членов экипажа — словно люди совсем не стремились вступать с ним в ментоконтакт. С таким совершенным отключением, полным прекращением сигнала, он еще не сталкивался. Взие в замешательстве предпринял новую попытку, подтянувшись к открытому мозгу, который находился неподалеку от того, который только что пропал.

— Минуточку внимания, выслушайте, будьте добры, несчастный инопланетянин, жертва неудачного стечения обстоятельств…

Снова сильнейшая реакция: неожиданная и ужасная вспышка ментальной энергии, сгусток страха, боль и шок. Мгновение же спустя полнейшее молчание, словно мозг спрятался за непроницаемым барьером. Где вы? Куда вы исчезли? Доведенный до отчаяния, взие рискнул отрастить оптический рецептор, работающий в видимой части спектра, чтобы понять происходящее. Он увидел человека на кровати, окруженного какой–то сложной аппаратурой. То тут, то там вспыхивали какие–то огоньки. Люди с взволнованными лицами бежали к койке. Человек на ней лежал совершенно спокойно. Он не пошевелился даже тогда, когда сверху опустилась металлическая рука и воткнула ему в грудь длинную блестящую иглу.

Внезапно взие понял.

Двое людей прекратили свое существование!

Взие поспешно втянул свой рецептор и забился в укромный уголок, чтобы обдумать случившееся. Дано: умерли два человека. Дано: прекращение их существования наступило непосредственно после передачи взие ментального сообщения. Спрашивается: не является ли ментальное сообщение причиной прекращения существования?

Предположение, что взие стал причиной двух смертей, было для него просто ужасающим, и по его телу пробежал такой озноб, что оно сжалось в тугой тяжелый шар со спутавшимися в клубок мыслями. Ему потребовалось несколько минут, чтобы возвратиться в работоспособное состояние. Если его попытки связаться с людьми приводят к таким ужасным последствиям, понял взие, то его надежды найти здесь помощь весьма шатки. Разве может он идти на контакт с людьми, если…

Появилась спасительная мысль. Взие понял, что слишком поторопился с выводами, приняв во внимание только то, что лежит на поверхности, и проглядел сильный контрдовод. В течение всего путешествия на эту планету взие вступал в контакт с людьми — с шестью космонавтами — и никто из них не прекратил своего существования. Отсюда со всей очевидностью следовало, что люди могут выдерживать контакт с мозгом взие. Значит, один только контакт не может явиться причиной этих двух смертей.

Возможно, взие оба раза совершенно случайно наткнулся на людей, находящихся на границе смерти. Не было ли это местом, куда собирают людей, чей конец уже близок? Не наступил ли бы конец их существования даже в том случае, если бы взие не пытался установить с ними контакт? Была ли попытка контакта достаточна для того, чтобы лишить людей оставшейся в них энергии и помочь им переступить роковой порог? Взие этого не знал. Было просто досадно перечислять, скольких важных фактов ему недоставало. Ясно было одно: его время подходило к концу. Если в ближайшем будущем ему не помогут, начнется распад его метаболической системы с последующей потерей метаморфической активности и фатальной утратой приспособляемости с последующим… неизбежным концом.

У взие не было выбора. Продолжать попытки установления контакта с людьми было его единственной надеждой выжить. Взие осторожно и робко взялся за поиски нового чувствительного мозга. Этот заблокирован. И этот. И эти. Ни малейшей лазейки!

Взие начал склоняться к мысли, что все эти барьеры только для того и придуманы, чтобы не допустить воздействия на мозг чужеродного разума или же оградить человека от ментоконтакта любого рода, включая контакты с другими людьми. Однако взие не замечал подобных контактов между людьми ни на корабле, ни здесь. Что за странная раса!

Может быть, имело смысл проверить разные этажи здания? Взие проскользнул под запертую дверь и по служебной лестнице пробрался на следующий этаж. Снова начал свои поиски. Закрытый мозг здесь. И здесь. И здесь. А вот открытый. Взие приготовился к посылке своего сообщения. Безопасности ради он снизил энергию передачи, выпустив лишь маленький мысленный пучочек:

— Вы слышите? С вами говорит попавшее в беду внеземное существо. Оно просит помощи. Желает…

Ответом было резкое, жалящее чувство недовольства, бессловесное, но несомненно враждебное чувство. Взие поспешно отступил. Он испуганно ждал, что сейчас последует еще один конец. Нет, человеческий мозг продолжал функционировать, хотя и не был больше открытым, он окружил себя обычным барьером. Удрученный, упавший духом взие пополз в сторону. Снова неудача. Хотя бы секунда осмысленного ментоконтакта! Неужели нет никакого способа связаться с людьми? Взие мрачно продолжил свои поиски чувствительного мозга. Что еще ему оставалось делать?

7

Визит в карантинный блок отнял у доктора Мукерджи сорок минут от утреннего обхода. Это его немного раздосадовало. Он не винил карантинщиков за то, что они так забеспокоились из–за рассказа космонавтов о хронических галлюцинациях, но он не считал, что эта загадочная история настолько серьезна, что стоило его вызывать с такой поспешностью. Что там такое с этими космонавтами — это скоро выяснится; к тому же они надежно изолированы от остальной части космопорта. Накадаи следовало бы сделать небольшой анализ, прежде чем вызывать его. Вместо этого было отнято время у его пациентов.

Мукерджи начал свой запоздалый утренний обход, напоминая себе, что ему следует успокоиться: ни для его пациентов, ни для него самого не будет ничего хорошего в том, что он явится к ним взволнованным и раздраженным. Он должен быть целителем, а не источником беспокойства. Он заставил себя потратить несколько секунд на ритуал успокоения. Входя в дверь первой палаты, где лежала Сатина Рэнсом, он уже полностью расслабился и был дружелюбен.

Сатина лежала на левом боку с закрытыми глазами: хрупкая шестнадцатилетняя девочка с тонкими чертами лица и длинными, мягкими золотистыми волосами. Ее окружала паутина мониторной системы. Она была без сознания вот уже четырнадцать месяцев, двенадцать из них здесь, в неврологическом отделении больницы космопорта и последние шесть — под наблюдением Мукерджи. Ее родители решили отметить начало каникул тем, что взяли ее на один из курортов Титана; было как раз самое лучшее время, чтобы полюбоваться кольцами Сатурна; с большим трудом им удалось выбить разрешение на посещение заповедника в Куполе Галилея, и они оказались там в тот злополучный день, когда сильнейшее титанотрясение разрушило купол и вышвырнуло тысячу туристов в ядовитую метановую атмосферу ледяного спутника Сатурна. Сатина оказалась одной из тех, кому повезло: она не успела вдохнуть и пары раз, как экскурсовод, с которым она как раз разговаривала, надел ей на лицо кислородную маску. Она выжила. Из ее родных не выжил никто. Но сознание так и не вернулось к ней с самого момента катастрофы. Она впала в кому. Тщательное обследование, проведенное на Земле, показало, что, попав внутрь, метан не мог привести к сколько–нибудь серьезным повреждениям мозга; с ее организмом не произошло ничего страшного, но она боялась просыпаться. Это была реакция на шок. Мукерджи был уверен, что она предпочла бы проспать всю жизнь, нежели возвращаться к кошмарной для нее яви. Он научился поддерживать с ней телепатическую связь, но не мог излечить ее от вызванной катастрофой травмы, вернуть ее в мир настоящего.

Он начал подготовку к контакту. Для него телепатия не была легким, самим собой получающимся явлением, «чтение» мыслей было напряженной работой, настолько же трудной и выматывающей, как кросс или запоминание длинного отрывка из «Гамлета». Вопреки опасениям некоторых, он не был способен с первого же взгляда прочесть чьи–то потаенные мысли. Для того, чтобы достичь другого мозга, он должен был пройти предварительную процедуру «разогрева» и проникновения, и даже тогда настроиться на чью–то «длину волны» было довольно долгим делом. Связная информация доходила до него только с девятой или десятой попытки. Двенадцать поколений Мукерджи обладали этим даром, поддерживаемым скурпулезно рассчитываемыми браками, чтобы сохранилось благоприятное сочетание генов. Он был одареннее своих предков, хотя понадобилось бы столетие или два, чтобы среди Мукерджи появился настоящий телепат. У него все–таки была прекрасная возможность использовать свой талант для мозгового контакта, что он и делал. Он знал, что многие члены его семьи в былые времена были вынуждены скрывать свой дар от окружающих, даже в Индии, иначе их причислили бы к вампирам и оборотням и изгнали бы из общества. Он мягко положил свою смуглую руку на бледное запястье Сатины. Физический контакт был необходим для того, чтобы упрочить ментальную связь. Он сконцентрировался на проникновении. После нескольких месяцев телетерапии ее мозг был чувствителен к воздействию. Он мог пропускать промежуточные ступени и соединяться с ее мятущейся душой сразу же после разогрева. Глаза его были закрыты. Он видел сгусток серовато–лилового тумана: мозг Сатины. Он сблизился с ним и легко вошел внутрь. Из глубин ее сознания выплыл вопросительный знак.

— Кто это? Доктор?

— Я. Как ты себя чувствуешь, Сатина?

— Хорошо. Совсем хорошо.

— Как тебе спится?

— Здесь такой покой, доктор.

— Да. Могу себе представить. Но видела бы ты, как хорошо здесь. Прекрасный летний день. Солнце в голубом небе. Все в цвету. Подходящий день, чтобы искупаться, а? Ты любишь купаться? — он сконцентрировал всю свою силу на картинах купания: холодный горный поток, глубокий водоем, куда обрушивается белопенный водопад, восхитительный холодок внутри, когда уходишь в глубину, хрустальные струи, с журчанием обегающие теплую кожу, смех друзей, всплески, быстрое и сильное течение, несущее ее к другому берегу…

— Мне здесь лучше, — ответила она.

— Может быть, ты больше любишь плавать в воздухе? — он сосредоточился на прелестях свободного полета: регулятор гравитатора у пояса, она стремительно взмывает на высоту ста футов и летит, летит над полями и долинами, рядом с ней — друзья, ее тело полностью расслаблено, невесомо, парит в восходящих потоках, она поднимается, пока земля под ней не превращается в разводы зеленого и коричневого, глядит на крошечные домики и смешные машинки, пролетает над посверкивающим серебряным озером, парит над темным мрачным лесом тесно прижавшихся друг к другу канадских елей, а теперь просто лежит на спине, нога на ногу, руки за головой, солнечные лучи на щеках, а внизу триста футов пустоты…



Сатина не клюнула на эту приманку. Она предпочитает оставаться там, где она сейчас. Искушение свободным полетом не удалось.

У Мукерджи уже не остается энергии на третью попытку вырвать ее из комы. Вместо этого он возвращается к чисто медицинским задачам и пытается нащупать источник травмы, отрезавший ее от мира. Страх, в этом нет никакого сомнения; эта ужасная трещина в куполе, рассекшая все ее понятия о безопасности, вид родителей и брата, умирающих у нее на глазах; болотный запах атмосферы Титана, ударивший в ноздри… Несомненно, все это вместе. Но люди оправлялись и от худших несчастий. Почему ей так хочется удалиться от жизни? Почему бы ей не покончить с ужасным прошлым и не вернуться к новой жизни?

Она боится его. Она отчаянно защищается. Она не хочет, чтобы он ворошил ее мозг. Все их встречи заканчивались одинаково: Сатина цеплялась за свое убежище, Сатина пресекала любую попытку вызволить себя из этого добровольного заточения. Он продолжал надеяться, что однажды она ослабит свою защиту. Но скоро это не получится. Он осторожно отступил от центра ее мозга и заговорил с ней на более поверхностном уровне.

— Тебе пора возвращаться в школу, Сатина.

— Нет еще. У меня были слишком короткие каникулы.

— Не такие уж и короткие.

— Всего три недели, разве нет?

— Четырнадцать месяцев, а не три недели, — сказал он.

— Этого не может быть. Мы отправились на Титан совсем недавно… за неделю до рождества, и…

— Сатина, сколько тебе лет?

— В апреле будет пятнадцать.

— Неправда, — сказал он. — Тот апрель уже был и прошел, и следующий уже миновал. Шестнадцать лет тебе исполнилось два месяца назад. Шестнадцать лет, Сатина.

— Этого не может быть, доктор. Для девочки шестнадцатилетие — это особенный день, разве вы этого не знаете? Мои родители собирались пригласить много гостей. И всех моих друзей. И оркестр из девяти роботов с синтезаторами. Я же помню, что ничего этого не было, как же мне может быть шестнадцать лет.

Его силы иссякали. Его ментосигнал ослаб. Он не мог найти в себе энергии, чтобы сказать ей, что она снова блокирует реальность, что ее родители мертвы, что время течет, пока она здесь лежит, что уже слишком поздно для празднования Светлого Шестнадцатилетия….

— Мы поговорим об этом… в другой раз, Сатина… Увидимся… завтра… утром… Завтра… утром…

— Не уходите так быстро, доктор! — но он не мог больше поддерживать контакт и разорвал его.

Он поднялся и покачал головой. Стыдно, подумал он. Просто очень стыдно. Когда он вышел из палаты, ноги его дрожали. Он остановился на минуту в холле, привалившись к закрытой двери, чтобы вытереть пот со лба. Он не продвинулся с Сатиной ни на шаг. Он довольно быстро установил с ней контакт, но дальше не продвинулся. Ослабить интенсивность ее комы ему никак не удавалось. Ей было очень удобно в этом иллюзорном потустороннем мире, и ни телепатически, ни каким–либо другим способом ему не удавалось вытащить ее оттуда.

Он вздохнул и, подавив поднимающееся чувство расхоложенности, открыл дверь следующей палаты.

8

Операция шла как по маслу. Дюжина студентов–медиков с третьего курса занимала галерею операционной, расположенной на третьем этаже больницы космопорта, изучая великолепную технику доктора Хаммонда как непосредственно, так и с помощью индивидуальных экранов. Пациенту, жертве опухоли головного мозга, было под семьдесят. Виднелась только его голова и плечи, торчащие из камеры жизнеобеспечения. Его череп был тщательно выбрит, синие линии и красные точки, нарисованные на нем, показывали внутренние контуры опухоли, со всей возможной точностью определенные коротковолновым генератором звуковых колебаний; хирург заканчивал установку лазеров, которые должны были уничтожить опухоль. Вся трудная работа была позади. Оставалось только лишь дать лазерам полную мощность и направить их тонкие, точные лучи в мозг пациента. Черепная хирургия такого рода совершенно бескровна; нет никакой необходимости разрезать кожу и пилить кость, чтобы обнаружить опухоль, ибо лазерные лучи, сжатые до доли дюйма, проникают внутрь сквозь мельчайшие отверстия и, вонзаясь в опухоль с разных сторон, уничтожают злокачественное образование, не причиняя абсолютно никакого вреда здоровым тканям мозга. В подобных операциях поддается планированию буквально все. Как только определены точные очертания опухоли, и хирургические лазеры установлены под нужными углами, работу может закончить любой студент.

Доктора Хаммонда вся эта процедура вгоняла в тоску. За этот год он переделал, наверное, сотню таких операций. Он подал знак; на лазерной панели вспыхнул предупреждающий огонек; студенты подались вперед…

Но как только лучи лазеров устремились к операционному столу, лицо усыпленного пациента дико перекосилось, словно из глубин его напичканного наркотиком мозга выплыло какое–то ужасное видение. Его ноздри затрепетали, губы провалились, глаза широко раскрылись. Он, казалось, пытался что–то крикнуть. Затем он конвульсивно дернулся, повернув голову набок. Лазерные лучи вошли глубоко в левое полушарие его мозга, далеко от обозначенных контуров опухоли. Правая сторона его лица обвисла: паралич. Студенты в замешательстве уставились друг на друга. У ошеломленного доктора Хаммонда все же хватило сообразительности быстрым взмахом руки отключить лазеры. Он в волнении схватился за операционный стол обеими руками, просматривая показания стрелок и лент, говорящих ему о подробностях неудавшейся операции. Опухоль осталась нетронутой, а обширная область мозга оказалась поврежденной.

— Невероятно, — бормотал Хаммонд. — Невероятно. Невероятно.

Он быстрыми шагами подошел к другому краю стола и начал просматривать записи приборов жизнеобеспечения. Вопрос об успешном удалении опухоли больше не стоял; вопрос заключался в том, будет ли пациент жить.

9

К четырем часам пополудни Мукерджи почти закончил свои дела. Он осмотрел всех пациентов, заполнил все истории болезни, ввел программу с прогнозами в головной компьютер управляющего центра больницы; прежде всего он выкроил время, чтобы перекусить. Обычно следующие четыре часа он отдыхал: возвращался в свою спартанскую комнатку в стоящем на краю космопорта здании для медицинских работников, чтобы вздремнуть, или спускался в спортивный центр, чтобы сыграть пару раундов в гравитеннис, или смотрел объемное шоу, или занимался еще чем–нибудь. Обычно он начинал вечерний обход не раньше восьми. Но сегодня он не мог расслабиться: его слишком беспокоили шестеро находящихся на карантине космонавтов. Накадаи начал присылать результаты обследования с двух часов, и в оффисе Мукерджи уже имелось солидное количество данных. Тревожных сигналов не было, поэтому Мукерджи в течение дня позволил информации просто накапливаться. Теперь он почувствовал, что обязан взглянуть на все данные. Нажав на клавиши связи, он включил печатающее устройство, и из прорези начали выскакивать результаты деятельности Накадаи.

Мукерджи перебирал желтые листы. Рефлексы, насыщение синапсов, степень невральной ионизации, эндокринный баланс, скорость реакций, дыхание, кровообращение, деятельность органов чувств, внутримозговой молекулярный обмен, электроэнцефалограмма то повышается, то понижается… Нет ничего необычного. Из обследования явствовало, что шесть космонавтов, возвратившихся с звезды Нортона, просто крайне нуждаются в отдыхе (издерганные нервы, замедленные рефлексы), но не было заметно ничего более серьезного, чем хроническое недосыпание. Он не мог обнаружить ни единого признака нарушения деятельности мозга, заражения, повреждения нервной системы или какого–нибудь другого отклонения от нормы.

Откуда же тогда все эти кошмары?

Он набрал номер оффиса Накадаи:

— Карантин, — немедленно отозвался высокий голос, и мгновение спустя на экране появилось худое желтоватое лицо Накадаи… — Хэлло, Пит. Я как раз собирался звонить тебе.

Мукерджи сказал:

— Я освободился совсем недавно. Но успел просмотреть все, что ты прислал. Ничего особенного.

— Я так и думал.

— Как они там? Я полагал, что ты дашь мне знать, если к кому–нибудь вернутся кошмары.

— Их ни у кого не было, — ответил Накадаи. — Фалькирк и Родригес спят с одиннадцати часов. Как сурки. Шмидту и Кэрролу разрешили лечь в тринадцать тридцать. Вебстера и Шивона уложили в три. Все шестеро до сих пор храпят, словно они не спали целые годы. Я обставил их аппаратурой, но все идет совершенно нормально. Послать тебе результаты?

— Зачем? Раз нет галлюцинаций, то и я ничего не увижу.

— Значит, ты вечером собираешься провести зондирование мозга?

— Не знаю, — сказал Мукерджи, пожимая плечами. — Мне кажется, в этом нет смысла, но давай оставим этот вопрос открытым. Около одиннадцати я закончу вечерний обход, и если будет какой–нибудь резон лезть в их черепа, я это сделаю, — он задумался. — Однако… разве они не говорили, что всех их мучали кошмары всякий раз, как только они ложились?

— Правильно.

— И вот сейчас, за пределами корабля, они спят в первый раз с тех пор, как начались кошмары, но их ничто больше не мучает. Никакого следа нарушения мозговой деятельности вследствие какой–нибудь галлюциногенной инфекции. Ты понимаешь что–нибудь, Ри? Я начинаю склоняться к этой дурацкой гипотезе, которую они выдвинули утром.

— Что галлюцинации вызывает невидимое инопланетное существо? — спросил Накадаи.

— Что–то в этом роде. Ри, в каком состоянии сейчас их корабль?

— Он прошел стандартную обработку, и теперь его загнали в изоляционный сектор, пока у нас не появится какой–нибудь идеи по поводу происходящего.

— Мне разрешат подняться на борт? — спросил Мукерджи.

— Думаю, что да… но… зачем?..

— На тот крайний случай, если эти кошмары действительно вызваны чем–то внешним; это что–то до сих пор может находиться на корабле. И, конечно же, телепат моего уровня способен обнаружить его присутствие. Ты не можешь получить разрешение на это прямо сейчас?

— Минут через десять, — ответил Накадаи. — Я за тобой зайду.

Накадаи для скорости взял автороллер. Подъехав к посадочному полю, он протянул Мукерджи похрустывающий космический костюм.

— Для чего это?

— Вдруг тебе захочется подышать в корабле. В нем ведь вакуум. Мы решили, что вряд ли стоит наполнять его воздухом. К тому же там радиация. О’кэй?

Мукерджи влез в костюм.

Они подъехали к кораблю. Это была стандартная межзвездная нульгравитационная машина. Она казалась маленькой и одинокой в дальнем углу поля. Корабль был окружен кордоном роботов, но они, извещенные центром управления, пропустили двух врачей. Накадаи остался снаружи; Мукерджи с трудом протиснулся в тамбур и, после того, как люк подвергся обычной обработке, вошел внутрь. Осторожно, словно человек, идущий по лесу, в котором, как ему сказали, на каждом дереве сидит по ягуару, он пробрался мимо кают. Настороженно оглядываясь по сторонам, он как можно быстрее привел себя в состояние полной телепатической восприимчивости и, широко распахнув мозг, стал ждать телепатического контакта с тем, что могло скрываться на корабле.

— Давай. Делай свои гадости.

Полное молчание на всех ментоволнах. Мукерджи обошел все: грузовой трюм, каюты экипажа, двигательный отсек. Везде пусто, везде спокойно. Он был уверен, что смог бы обнаружить присутствие телепатического существа, каким бы необычным оно ни было, если оно способно добраться до мозгов спящих космонавтов, оно способно добраться и до мозга бодрствующего телепата. Через пятнадцать минут он без удовлетворения покинул корабль.

— Ничего там нет, — сказал он Накадаи. — Мы не продвинулись ни на шаг.

10

Взие все больше впадал в отчаяние. Он лазил по зданию целый день; судя по уменьшению количества солнечной радиации, проникающей через окна, наступала ночь. И хотя на каждом этаже можно было найти открытый мозг, взие не везло с контактом. Правда, больше не было ни одного рокового исхода, но повторялась та же история, что и на корабле: каждый раз, стоило только взие тронуть человеческий мозг, реакция была настолько негативной, что делала всякую связь невозможной. И все же взие пробовал снова и снова, перебирая мозг за мозгом, отказываясь поверить в то, что на целой планете нет ни одного человека, которому он бы мог поведать свою историю. Он надеялся, что не причинял большого вреда тем мозгам, которые трогал. Решалась его судьба.

11

В половине десятого вечера доктор Питер Мукерджи, напряженный, с воспаленными глазами, влачил бремя своих обязанностей. Работы было много. Шизоидный коллапс, кататоническое оцепенение, Сатина с ее комой, с полдюжины банальнейших истеричек, пара случаев паралича, афазия и еще куча больных, процедуры с которыми пожирали по шестнадцать часов в сутки и истощали запасы его телепатической силы до предела. Когда–нибудь он уедет отсюда; когда–нибудь он покинет эту больницу и займется частной практикой на каком–нибудь тропическом островке и сможет летать на уикэнд в Бомбей, вместе с семьей проводить отпуск на планетах далеких звезд, подобно некоторым преуспевающим светилам медицины. Когда–нибудь… Лучше выкинуть эти буйные фантазии из головы. Уж если о чем мечтать, сказал он себе, так это о сне. Поспать. Прекрасный, чудесный сон. А потом, с утра, все начнется снова: Сатина и ее кома, шизоиды, кататоники, афазики…

Он вошел в холл и двинулся от пациента к пациенту, и в это время связник проговорил:

— Доктор Мукерджи, зайдите к доктору Бейли.

Бейли? Главврач неврологического отделения все еще у себя? Чего же ради на этот раз? Конечно же, не могло идти и речи о том, чтобы игнорировать этот вызов. Мукерджи сообщил в управляющий центр, что прерывает обход, и поспешил к покрытой мозаичными узорами двери, на которой висела табличка: «СЭМЮЭЛЬ Ф.БЕЙЛИ. Д.М.».

Он обнаружил там половину всех невропатологов больницы: четверо из головного института, целая куча из отделения, среди которых несколько докторов высшего класса. Бейли, пухлощекий пятидесятилетний человек с песочного цвета волосами, имеющий большой вес как специалист, барабанил пальцами по листу с цифрами и хмурился. Увидев Мукерджи, он слегка кивнул, приветствуя его. Отношения между ними оставляли желать лучшего. Бейли, представитель старой школы, не слишком–то доверял телепатии как методу лечения расстройств мозга.

— Как я только что выяснил, — начал он, — доклады эти копились весь день и теперь вдруг обрушились на меня, один бог знает, почему. Слушайте: два сердечника, находящиеся под действием успокоительного, подверглись неожиданному сильнейшему шоку, описанному одним врачом как сенсорная перегрузка. У одного это кончилось остановкой сердца, у другой — кровоизлиянием в мозг. Оба умерли. У пациента, у которого было нарушение эндокринного баланса, уровень адреналина вдруг прыгнул, словно у бегуна на дистанции, и шесть месяцев лечения пошли коту под хвост. Еще один пациент завозился во время операции мозга, несмотря на полную анестезию, и был тяжело поврежден лазерами. И так далее. Аналогичные случаи сегодня происходят по всей больнице. Компьютерная проверка основных параметров электроэнцефалограммы показывает, что четырнадцати пациентам, не говоря уже об упомянутых, в течение последних одиннадцати часов снились необычайно ужасные кошмары, причем почти все настолько реальные, что приводили к некоторому психическому расстройству и почти всегда приносили ощутимый физический вред. Управляющий центр не может припомнить ни одного случая эпидемии кошмаров. Нет также резона считать причиной подобной вспышки испорченную пищу или просто случайность. Тем не менее, спящие пациенты продолжают видеть кошмары, и те, чье состояние особенно плохо, подвергаются смертельной опасности. Усыпление пациентов, находящихся в критическом состоянии, должно быть немедленно остановлено, где это еще возможно, где нет — срочно изменить усыпляющие щиты. Если все это продлится до завтрашнего утра, эти меры — не выход. — Бейли сделал паузу, скользнул взглядом по комнате и остановил глаза на Мукерджи. — Управляющий центр выдвинул такую гипотезу: в больнице находится психопат с сильнейшими телепатическими способностями, накидывающийся на спящих пациентов и передающий им видения, принимающие форму ужасающих кошмаров. Мукерджи, что вы скажете относительно этой гипотезы?

Мукерджи ответил:

— Все логично, хотя я не могу представить, чего ради телепату внушать эти холодящие кровь кошмары. Кстати, управляющему центру известно о случае в карантинном блоке?

Бейли уставился на лист с цифрами:

— Что еще за случай?

— Шесть космонавтов, прибывших сегодня ранним утром, доложили, что их мучали хронические кошмары в течение всей дороги домой. Доктор Ри Накадаи обследовал их. Он вызвал меня в качестве консультанта, но я ничем не могу ему помочь. Возможно, сейчас ко мне в оффис уже поступили последние сообщения от Накадаи, но…

Бейли вмешался:

— Управляющий центр интересуется лишь происходящим в самой больнице, а не по всему космопорту. И если эту шестерку мучали кошмары в пути, то маловероятно, чтобы сходные симптомы проявились…

— Вот то–то и оно, — перебил его Мукерджи. — Их мучали кошмары в космосе. Но сейчас они спят с самого утра, и Накадаи говорит, что они спят крепко. Возможно, отсюда и пошла эта вспышка галлюцинаций. Это значит, что нечто, беспокоившее их во время всего полета, каким–то образом вырвалось на свободу и бродит по больнице. Это существо способно вызвать сновидения настолько ужасные, что они привели наших ветеранов–космонавтов на грань срыва, могут приносить серьезный вред и даже убивать тех, у кого здоровье послабее, — он вдруг заметил, что Бейли как–то странно смотрит на него и не один только Бейли. Он продолжил, но несколько сдержаннее. — Очень жаль, что это прозвучало слишком фантастично. Я обдумывал эту идею целый день, поэтому у меня было время, чтобы составить хотя бы самое общее представление о происходящем. Только сейчас все начало связываться воедино. Я не говорю, что моя гипотеза абсолютно соответствует истине. Я бы сказал, что это наиболее подходящий вариант, который стыкуется с гипотезой самих космонавтов о том, что причиняло–им такие неприятности. Этот вариант объясняет всю ситуацию. Следуя моей гипотезе, мы немедленно должны войти в контакт с этим существом, если только мы намерены прекратить все это безобразие раньше, чем снова будут потеряны человеческие жизни.

— Хорошо, доктор, — неожиданно согласился Бейли. — Как вы предлагаете войти в контакт?

Мукерджи был потрясен. Он ужасно вымотался за день и чуть не падал с ног. И Бейли так вот запросто бросает его в зубы этому охотящемуся чудищу, даже не спрашивая его согласия. Отказаться Мукерджи, естественно, не мог. Среди всего персонала больницы он был единственным телепатом. Если же предполагаемое существо до сих прячется где–то в больнице, кто его сможет обнаружить, как не телепат?

Зажав свою усталость в кулаке, Мукерджи твердо сказал:

— Хорошо. Для начала мне нужен список всех случаев кошмаров, карта с указанием местонахождения каждой жертвы и приблизительное время начала галлюцинаций.

12

Там, дома, все уже готовятся к Фестивалю Превращений, грандиозному празднику завершения зимы. Тысячи взие в фазе мета–морфа двинулись в путь к Долине Песка, огромному естественному амфитеатру, где всегда происходят священные ритуалы. Первые участники уже занимают свои места, лицом на восток, ожидая восхода. Ряды постепенно заполняются по мере того, как взие прибывают изо всех уголков планеты, пока золотистая долина не заполнится до отказа. Взие постепенно меняют свой энергетический уровень, пространственные очертания, внутренний резонанс, наслаждаясь последними радостными минутами сезона метаморфоз, состязаясь друг с другом в демонстрации неисчислимого разнообразия форм, наиболее динамичных циклов физических превращений… Как только первые красные лучи солнца подкрадываются к Игле, ликующие взие приходят в еще большее неистовство, подпрыгивают, пускаются в пляс, самозабвенно изменяя свою форму, расставаясь с щедротами зимы — сезона метаморфоз; ибо на планете наступает сезон постоянства. Наконец, когда солнце полностью выкатывается из–за горизонта, они поворачиваются друг к другу, вновь обретшие единый вид, обнимаются и…

Взие старался не думать об этом, но было невероятно трудно подавить в себе чувство утраты, сосущую боль ностальгии. Боль росла с каждой минутой. Он уже не надеялся на чудо, которое вернуло бы его домой к началу Фестиваля Превращений, но еще труднее было смириться со своим несчастьем.

Попытки коснуться человеческого мозга оставались безуспешными. Может быть, принять видимую для них форму, дать себя заметить и после этого изъясняться вслух?..

Но взие был так мал, а люди так громадны. Слишком велика опасность. Взие, прижавшись к стене и тщательно сохраняя частоту своего светового излучения выше области ультрафиолета, взвешивал свои шансы и так и не мог ни на что решиться.

13

— Хорошо, — устало сказал Мукерджи, когда до полуночи оставалось совсем чуть–чуть. — Я думаю, у нас теперь есть четкий след. — Он опустился на стул перед огромным, занимающим всю стену экраном управляющего центра, на котором был виден трехмерный план больницы. Ярко–красные точки отмечали каждый случай кошмаров, желтый пунктир — предполагаемое перемещение невидимого инопланетного существа. — Оно проникло сквозь боковую дверь, видимо, прямо с корабля, и пробралось сперва в кардиологическое отделение. Вот койка миссис Мальд ладо, вот — мистера Гиннеса, так? Затем поднялось на второй этаж, повернуло в центральную часть здания, забираясь в черепа людей вот здесь, здесь и здесь с десяти до одиннадцати часов утра. Последующие час десять минут галлюцинаций не наблюдалось, но затем происходит этот неприятный случай в операционной на третьем этаже, а после… — Мукерджи на мгновение прикрыл слипающиеся глаза; точки и пунктиры продолжали рябить перед ним. Он заставил себя продолжать, показывая остаток пути таинственного существа докторам больницы и офицерам безопасности. Наконец, он закончил. — Вот так. Я полагаю, существо должно находиться сейчас между пятым и восьмым этажами. Оно движется значительно медленнее, чем утром, вероятно из–за потерь энергии. Что мы должны сделать, так это держать все двери на запорах, чтобы затруднить ему свободу передвижения, если оно вдруг захочет переместиться, и постараться сузить круг наших поисков.

Один из офицеров безопасности чуточку смущенно спросил:

— Доктор, но как мы можем найти невидимое существо?

Мукерджи, с трудом подавив раздражение, ответил:

— Видимый спектр — не единственный род электромагнитного излучения во Вселенной. Если эта штука живая — она должна хоть что–нибудь излучать. У нас есть головной компьютер с миллионами чувствительных выводов, разбросанных по всей больнице. Разве нельзя заставить его обнаружить перемещающийся по помещению источник инфракрасного или ультрафиолетового излучения? Или даже рентгеновского. Бога ради, мы же не знаем, что он излучает. Могут быть даже гамма–лучи. Понимаете, что–то ужасное вырвалось на волю и прячется у нас в больнице, человек не может обнаружить его, а компьютер может. Пусть он и поработает.

Доктор Бейли сказал:

— Возможно, энергия, по которой мы сможем обнаружить его, это, э… телепатическая энергия, доктор.

Мукерджи пожал плечами:

— Насколько мне известно, телепатические импульсы не имеют никакого отношения к электромагнитному излучению. Но вы, конечно, правы, я мог бы обнаружить нечто в этом роде, и я согласен провести обследование каждого этажа сразу же, как только закончится наше совещание, — он повернулся к Накадаи. — Ри, что ты нам скажешь про этих космонавтов?

— Все четверо проспали восемь часов, и ни малейшего намека на кошмары. У них были какие–то сны, но все как обычно. В последующие два часа я разговаривал с ними по фону и устроил им беседу с некоторыми пациентами, у которых тоже были кошмары. Они согласились, что сновидения, которые были у них сегодня и у космонавтов, по характеру одни и те же, так же как по структуре и по общей интенсивности ужаса. Лейтмотивом всех кошмаров были картины распада тканей и незнакомые пейзажи в сочетании со всеподавляющим, почти нестерпимым чувством изолированности, одиночества, оторванности от своих.

— Это согласуется с гипотезой об инопланетном существе, как причине всего происходящего, — сказал Мартенсон, психолог. — Оно бродит, стараясь связаться с нами, стараясь сказать нам, что ему здесь вовсе не нравится. Его рассказ доходит до человеческого мозга лишь в форме ужасных кошмаров…

— Почему оно обращается только к спящим людям? — спросил какой–то студент.

— Видимо, только с ними оно может контактировать. Возможно, бодрствующий мозг невосприимчив к его сигналам, — предположил Мукерджи.

— Сдается мне, — вмешался офицер безопасности, — что вы громоздите друг на друга предположения, оснований для которых вовсе нет. Подняли шумиху вокруг телепата–невидимки, который нашептывает людям на ушко всякие кошмары. А может, это проникшая в голову зараза, или что–нибудь в пище, или…

Мукерджи ответил:

— Гипотезы, которые вы выдвигаете, уже проверялись и отброшены. Мы разрабатываем данную версию потому, что она связывает все воедино, хотя и звучит фантастически. Так или иначе, она — все, что у нас есть. С вашего позволения, я отправляюсь обследовать здание на наличие телепатического излучения, — и он вышел, сжимая ладонями раскалывающуюся голову.

14

Сатина Рэнсом завозилась, вытянулась и затихла. Она поглядела вверх и увидела изумительное сияние колец Сатурна, просвечивающих сквозь купол смотрового зала. В жизни она не видела ничего, более прекрасного. С такого расстояния, всего лишь около семидесяти пяти тысяч миль, она явственно различала зоны колец, вращающихся вокруг Сатурна, каждое со своей скоростью, и черноту космоса, видимую в промежутках между ними. И сам Сатурн, сверкающий в небесах — яркий, огромный…

Что это за раскатистый звук? Гром? Его не может быть здесь, на Титане. Снова грохот. Сотрясение почвы. Трещина в куполе! Нет, нет, нет! Чувствуете, воздух рвется наружу, глядите, вон заползает зеленоватый туман… кругом падают люди… что случилось, что случилось, что случилось? Неужели на нас упал Сатурн? Этот привкус во рту… а… а… а…

Сатина закричала. Закричала снова. И кричала без остановки, проваливаясь во тьму, закутываясь в мягкое одеяло бессознательности, дрожа, благодаря судьбу за то, что ей есть куда спрятаться.

15

Мукерджи в сопровождении трех офицеров безопасности и пары студентов обошел все здание. Он осматривал отделения, о существовании которых даже и не подозревал. Он обследовал подвалы, подвалы под подвалами, и подвалы под ними; он побывал в лабораториях и помещениях компьютеров, палатах и приемных покоях. Он все время оставался в состоянии полной телепатической восприимчивости, но не заметил ничего, ни единого всплеска ментопотока. Почему–то это его не удивило. Уже близился рассвет, и он хотел только одного: спать. Проспать бы часов шестнадцать, и больше ничего. И наплевать ему на кошмары. Устал он просто несказанно.

Ужасное существо по–прежнему было на воле, и кошмары продолжались. Этой ночью произошло три инцидента с интервалом в девяносто минут: двое пациентов на пятом этаже и один на шестом проснулись, охваченные ужасом. Их удалось быстро успокоить и все, казалось, снова было в порядке; но теперь этот странник был рядом с палатами неврологического отделения Мукерджи, и его беспокоила мысль о том, что душевно неуравновешенные пациенты могут подвергнуться такому воздействию. К этому времени управляющий центр перепрограммировал мониторные системы коек пациентов для распознавания первых признаков кошмара — гормональные изменения, биение электроэнцефалограммы, частота дыхания и так далее — в надежде разбудить жертвы до наступления максимума. Все равно Мукерджи хотелось видеть эту тварь пойманной и выдворенной из больницы раньше, чем она доберется до его пациентов.

Но как это сделать?

Он поднимался к себе на шестой этаж, чуть не падая с ног от усталости, и перебирал в уме все, что говорилось на полуночном совещании: бродит по больнице, пытаясь связаться с нами, как говорил Мартенсон. Его обращения превращаются в человеческом мозгу в холодящие кровь кошмары. Видимо, бодрствующий мозг не восприимчив к его сигналам. Даже мозг бодрствующего телепата. Мукерджи даже подумал, не стоит ли ему уснуть специально, в надежде на то, что инопланетянин потянется к нему, а потом он постарается заморочить его, заманить в какую–нибудь ловушку — но нет. Спящий, он ничем не отличается от прочих. Если он заснет, и инопланетянин вступит с ним в открытый контакт, он просто увидит эти чертовы кошмары и проснется. Ни к чему это не приведет. Это не выход. А может, все же, ему удастся установить контакт через мозг жертвы кошмаров… человека, которого он использует в качестве телепатического громкоговорителя… человека, который не будет вскакивать с постели, увидев такой сон…

Сатина.

Возможно. Возможно. Конечно, он должен быть уверен, что девочка будет защищена, что ей не будет причинено никакого вреда. В ее голове и так полно всяких ужасов. Но если он передаст ей свою силу, оттянет яд кошмаров, примет удар на себя, воспользовавшись телепатической связью, окажется способным устоять и при этом разговаривать с чужим мозгом — это может сработать. Может…

Он вошел в ее комнату. Сжал ее руку в своих ладонях.

— Сатина!

— Уже утро, доктор?

— Еще слишком рано, Сатина. Но сегодня все не совсем обычно. Нам нужно твое содействие. Ты вовсе не обязана соглашаться, если не хочешь, но я думаю, ты можешь оказать нам неоценимую помощь. А может быть, и себе тоже. Слушай меня, только очень внимательно, и обдумай все, прежде чем ответить «да» или «нет».

«Боже, помоги мне, если что не так», — подумал Мукерджи, но уже на уровне, который находился много ниже уровня телепатического контакта.

16

Дрожащий, одинокий, на грани умственного расстройства от бессилия и безнадежности положения, взие несколько часов даже и не пытался вступить в контакт. Зачем? Результаты были одними и теми же. Он бесполезно расстрачивал свои силы и приносил беспокойство людям, и все безрезультатно. Вставало солнце. Взие начинал подумывать, не выйти ли ему из здания под желтое излучение, сняв всю защиту; это была бы быстрая смерть, конец всем несчастьям и надеждам. Он был просто глупцом, мечтая снова увидеть родную планету.

Но что это?

Зов. Отчетливый, несомненный, вполне осмысленный. Иди ко мне. Открытый мозг где–то на этом этаже, говорящий не на языке людей, не на языке взие, но использующий те бессловесные общедоступные понятия, которые возникают всякий раз, когда мозг общается с мозгом напрямую. Иди ко мне. Расскажи мне обо всем. Как мне помочь тебе?

Охваченный возбуждением, взие скользнул по всему спектру, испустив инфракрасную вспышку, колючий ультрафиолетовый луч, весеннее сияние видимого света, и только после этого овладел собой. Он быстро засек направление, откуда шел зов. Не так уж и далеко: по коридору, пролезть под эту дверь, теперь по этому проходу. Иди ко мне. Да. Да. Вытянув телепатический рецептор, нащупывая верный путь, взие мчался на зов.

17

Мукерджи, подсоединенный к мозгу Сатины, почувствовал неожиданный сокрушающий удар входящего кошмара. Даже в ослаб ленном виде этот эффект сохранял свою ошеломляющую силу. Он ощутил поразительное воздействие мозга, тронувшего его мозг А потом в восприимчивом мозге Сатины заклубился…

Стена выше Эвереста. Сатина, пытающаяся добраться до верха, царапает гладкую белую поверхность, вдавливая кончики пальцев в крохотные трещинки. Скатывается на ярд из каждых двух пройденных. Внизу — смутно виднеющаяся яма, выстреливающая языки пламени, извергающая вонючие газы. Уродливые чудовища, с острыми, словно иглы, клыками, ждут, когда она свалится вниз. Стена становится все выше. Воздуха почти нет — ей нечем дышать, в глазах все мутнеет, грязная рука сжимает ее сердце, она чувствует, как кровеносные сосуды отделяются от тела, словно проволока, торчащая из развороченного пластикового потолка. Сила гравитации постоянно растет… больно, гортань крошится, лицо отвратительно обвисает… река страха стремительно заполняет мозг…

— Все это ненастоящее, Сатина. Все это иллюзии. Ничего этого на самом деле нет.

— Да, — говорит она, — да, я знаю, — но Мукерджи отчетливо слышит страх. Ее мускулы подергиваются, на лице проступает румянец и капли пота, глаза трепещут под сомкнутыми веками. Сон продолжается. Сколько она еще выдержит?

— Дай мне, — говорит он. — Дай мне сон.

Она не понимает. Ничего. Мукерджи знает, как это сделать. Он настолько устал, что перестал думать об усталости. Где–то в заколлапсной области он обнаруживает неожиданную силу, которая помогает ему войти в оцепеневшую от ужаса душу и смести там галлюцинации, словно паутину. Теперь они обрушиваются на него. На этот раз непосредственно, а не через мозг Сатины, теперь все эти фантомы резвятся в его черепе. Он чувствует, как расслабляется Сатина, и одновременно сам собирается с силами, чтобы противостоять яростному натиску ужаса, который он вызвал на себя. И он борется. Он отводит от девочки иррациональность и заполняет ею свое сознание, приспосабливается, привыкая мыслить параллельно потоку ужасающих видений.

Он делит с Сатиной то, что предназначено ей одной. Вместе они могут вынести эту ношу. Он несет большую часть ее, но и она, Сатина, несет свою, и никого из них не захлестывает этот парад страшилищ. Они могут смеяться над чудовищами из сна; они могут даже восторгаться ими; ну до чего же буйная фантазия! Вон то существо с сотней голов, этот моток живой медной проволоки, грызущиеся драконы, вон та нечеткая масса острых зубов… разве можно бояться того, что не существует?

Мукерджи посылает сквозь мешанину причудливых видений связную мысль, пропуская ее через мозг Сатины в мозг неизвестного существа.

— Можешь ты убрать эти кошмары?

— Нет, — ответило что–то. — Они в вас, не во мне. Я только даю им необходимый толчок. А вы сами порождаете видения.

— Хорошо. Кто ты, и что тебе здесь нужно?

— Я взие.

— Кто?

— Форма жизни с планеты, где вы собираете ветки «зеленого огня». Я попал на вашу планету только по рассеянности.

Рассказ сопровождается чувством грусти, то уменьшающимся, то вновь возрастающим. Здесь и пафос, и жалость к самому себе из–за неустроенности, истощения всех сил. Надо всем этим все еще несется волна кошмаров, но это уже не имеет значения.

Взие продолжает:

— Я хочу всего лишь вернуться домой. Мне не нравится здесь.

«И это наше инопланетное чудовище, — думает Мукерджи. Это наше страшное, распространяющее кошмары существо со звезд!»

— Почему, ты наводишь галлюцинации?

— Не по своей воле. Я просто пытался установить ментоконтакт. Какой–нибудь дефект в чувствительной системе человека, может быть. Не знаю. Не знаю. Я так устал. Ты можешь помочь мне?

— Мы отправим тебя домой, — обещает Мукерджи. — Где ты? Ты можешь показать себя? Дай мне знать, как тебя найти, и я свяжусь с начальником космопорта. Он организует тебе возвращение домой с первым же отправляющимся туда кораблем…

Сомнение. Молчание. Контакт слабее и, похоже, прерывается.

— Ну? — спрашивает Мукерджи немного погодя. — Что случилось? Где ты?

Ответ от взие приходит не сразу.

— Как я могу верить тебе? Может быть, ты просто хочешь уничтожить меня? Я откроюсь…

Мукерджи кусает губы, подавляя бешенство. Запасы его телепатической энергии почти иссякли. Он вполне может вообще потерять контакт. Если он сейчас же не найдет способа уговорить это мнительное существо уступить ему, он может выдохнуться раньше, чем все устроится. Ситуация требует отчаянных мер.

— Послушай, взие. Ни у меня, ни у девочки, которую я использую, не осталось больше сил, чтобы продолжать разговор. Я приглашаю тебя к себе в голову. Я отброшу всю свою защиту, чтобы ты смог увидеть, кто я такой, посмотреть как следует и решить, стоит ли мне доверять, или нет. В конце концов, это же нужно тебе. Я помогу тебе вернуться домой, но только если ты дашь себя увидеть.

Он широко распахивает свой мозг. И остается ментально беззащитным.

Взие обрушивается в мозг Мукерджи.

18

Чья–то рука тронула Мукерджи за плечо. Он что–то недовольно буркнул и замолчал, стараясь собраться с мыслями. Рядом с ним стоял Ри Накадаи. Они находились… где это?., в палате Сатины Рэнсом. В окно просачивался бледный свет раннего утра; он, должно быть, на минуту задремал. Голова раскалывалась.

— Я обежал все вокруг, разыскивая тебя, Пит, — сказал Накадаи.

— Уже все в порядке, — пробормотал Мукерджи. — Все в полном порядке. — Он потряс головой, чтобы окончательно прийти в себя, и все вспомнил. На полу рядом с койкой Сатины сидело нечто размером с лягушку, но формой, окраской и строением отличающееся от всех лягушек, которых Мукерджи когда–либо видел. Он указал на него Накадаи. — Это взие, — сказал Мукерджи. — Инопланетный ужас. Мы с Сатиной подружились с ним. Мы уговорили его показаться. Послушай, ему здесь не сладко, поэтому, если тебе не трудно, сходи за кем–нибудь из начальства космопорта и объясни, что у нас тут есть существо, которое надо немедленно отправить к звезде Нортона и…

— Вы — доктор Мукерджи? — спросила Сатина.

— Верно. Полагаю, мне надо было представиться, когда… ты проснулась?

— Ведь уже утро, правда? — девочка с улыбкой прислонилась к спинке кровати. — Вы моложе, чем я думала. И такой, серьезный! А я люблю такой цвет кожи. Я…

— Ты проснулась?

— Мне снился плохой сон, — сказала она. — Или снилось, что мне снится плохой сон… Не знаю. Как бы то ни было, это было очень страшно, и когда все кончилось, мне вдруг стало хорошо… Я подумала, что–если буду спать и дальше, я пропущу очень много хорошего. Надо встать и посмотреть, что происходит в мире… Вы что–нибудь поняли, доктор?

Мукерджи вдруг ощутил дрожь в коленях.

— Шоковая терапия, — пробормотал он. — Мы вышибли ее из комы… даже не подозревая, что делаем. — Он подошел к койке. — Послушай, Сатина Я не спал, наверное, миллион лет, и я валюсь с ног от усталости. Я хочу поговорить с тобой о тысяче вещей, но только не сейчас. О’кэй? Не сейчас. Я пришлю доктора Бейли — это мой босс. Как высплюсь, вернусь, и мы все вместе поболтаем. О’кэй? Скажем, часов в пять–шесть вечера. Хорошо?

— Ну, конечно, конечно, — сказала Сатина с промелькнувшей на губах улыбкой. — Если вы чувствуете, что должны бежать в тот самый момент, когда я… Конечно. Идите. Вы выглядите ужасно усталым, доктор.

Мукерджи послал ей воздушный поцелуй. Подхватив Накадаи под руку, повел его к двери. В коридоре он сказал:

— Быстро тащи взие в карантинное отделение и постарайся поместить его в атмосферу, которую он сочтет приемлемой для себя. И организуй его отправку домой. Я думаю, ты можешь выпустить этих космонавтов. Я иду к Бейли… А потом завалюсь спать.

Накадаи кивнул.

— Тебе надо отдохнуть, Пит. Остальное я сделаю сам.

Мукерджи, шаркая ногами, медленно направился к оффису доктора Бейли, думая об улыбке на лице Сатины, думая о грустном маленьком взие, думая о кошмарах.

— Приятных снов, Пит, — крикнул ему вслед Накадаи.

Другие тени Земли (антология)

Роберт Силверберг. Влюбленный Измаил

Другие тени Земли (антология)

Другие тени Земли (антология)

Называйте меня Измаилом[3]. Все человеческие существа, которые меня знают, называют меня так. Мой собственный вид не прибегает к использованию единично–структурного определения (имени) для того, чтобы различать индивидов. Но это — имя, данное мне людьми, и я оставлю его за собой. Оно было дано мне мисс Лизбет Кол–кинс, к которой я испытываю покровительственное рыцарско–сексуальное чувство (любовь). Во время всего повествования подразумевается, что определение «Измаил» относится ко мне и ни к кому больше.

Я принадлежу к виду разумных водных млекопитающих (не приматов и не гуманоидов) tursiops truncatus — бутылконосых дельфинов. Мне одиннадцать лет, то есть, я, так сказать, полностью зрел во всех отношениях. Мой вес сто семьдесят пять килограммов, полная длина два с половиной метра. Я работаю на водоконденсационной станции Жерара Уорзела (Сент Круа, Виргинские острова) в ремонтной бригаде с 14 августа 1994 года по вашему летоисчислению. С точки зрения моего вида я весьма привлекателен внешне и к тому же уважаем за свои умственные способности. У меня большой словарный запас. Я легко общаюсь с представителями хомо сапиенс. У меня имеются некоторые технические навыки, которые подтверждаются хотя бы моими успехами в обращении с электронно–аккустическим устройством, куда я нашептываю свои воспоминания.

Я из тех млекопитающих, которые готовы на подвиг во имя вашей расы, и самой желанной наградой для меня могут служить только более близкие отношения (любовь) с мисс Лизбет Колкинс. Я умоляю сострадательных представителей вида хомо сапиенс замолвить за меня слово перед ней. Я верен, надежен, предан, интеллигентен, и мне вполне можно доверять. Я хочу лишь составить ей приятную компанию (счастье) во всех отношениях и насколько это будет в моих силах.

Позвольте же мне перейти к сути дела.

Категория 1

МОЯ РАБОТА

Водоконденсационная станция Жерара Уорзелла находится на северном берегу острова Сент Круа, Вест–Индия. Ее просто нельзя не заметить. Работает она, как это ясно из названия, по принципу конденсации воды из атмосферы. Все это мне известно от мисс Колкинс (Лизбет), описавшей мне в основных чертах ее работу. Цель нашей установки — добывать пресную воду в количестве двухсот миллионов галлонов в день, содержащуюся в виде паров в нижних слоях атмосферы (высотой до ста метров). Эти слои перемещаются над всей наветренной стороной острова.

Труба диаметром 0,9 метра поднимает холодную морскую воду с глубины около девятисот метров в двух километрах от нашей станции. Труба ежедневно поставляет в конденсатор около тридцати миллионов галлонов воды при температуре +5°С. Здесь эта холодная вода соприкасается с тропическим воздухом, который имеет температуру +25°С и влажность от семидесяти до восьмидесяти процентов. Соприкасаясь с холодной водой в конденсаторе, воздух охлаждается до +10°С и приобретает влажность в сто процентов, что позволяет нам извлекать примерно шестнадцать галлонов воды из кубометра воздуха. Затем вода обессоливается и поступает в главную систему водоснабжения острова, так как Сент Круа беден собственными водными ресурсами, необходимыми для обеспечения человеческих потребностей. Члены мэрии, посещающие нашу установку во время различных торжеств, часто повторяют, что без нашего завода индустриальное развитие Сент Круа было бы немыслимым.

Из соображений экономии мы сотрудничаем с акватехническим предприятием (рыбной фермой), пускающим в работу наши отходы. После того, как морская вода прошла через конденсатор, ее можно сбрасывать обратно; однако, поскольку она взята с морской глубины, то содержит на тысячу пятьсот процентов больше расщепленных фосфатов и нитратов, чем у поверхности. Богатая питательными веществами вода перекачивается из нашего конденсатора в замкнутую круглую лагуну естественного происхождения (коралловый кораль) полную рыбы. Разведение рыбы в такой благоприятной среде становится высокопроизводительным, и добываемого количества ее хватает на то, чтобы окупить работу наших насосов.

(Заблуждающиеся человеческие существа часто сомневаются, этично ли использовать дельфинов для ухода за рыбными фермами. Они уверены, что это низко, заставлять нас выращивать морские существа, предназначенные в пищу человеку. Могу на это заметить, что, во–первых, дельфины не видят ничего неэтичного в поедании морских существ, так как мы и сами питаемся рыбой, а во–вторых, никто из нас не работает по принуждению).

Я играю важную роль в работе водоконденсационной станции. Я (Измаил) исполняю обязанности десятника в Ремонтной Бригаде. Я руковожу девятью представителями моего вида. Наша задача — следить за впускными клапанами трубы, по которой поступает морская вода; эти клапаны часто заедает из–за засасывания в них низших организмов, таких, как морские звезды или водоросли, что снижает пропускную способность установки. Мы должны периодически спускаться вниз и прочищать клапаны. Это можно делать без участия манипулятивных органов (пальцев), которыми мы, к сожалению, не обладаем.

(Определенные индивидуумы из вашего числа говорят, что вряд ли правильно использовать дельфинов в трудовых целях, тогда как представители хомо сапиенс сидят без работы. Разумеется, возражением на это будет то, что, во–первых, мы самой эволюцией созданы для того, чтобы работать под водой безо всякого дыхательного оборудования, и во–вторых, что только хорошо подготовленное человеческое существо может выполнять наши функции, а такие человеческие существа всегда имеют работу).

Я занимаю свой пост два года и четыре месяца, и за это время ни разу не было сколь–нибудь заметного снижения пропускной способности клапанов, которые я обслуживаю.

В качестве компенсации за свою работу (жалования) я получаю обильную пищу. Конечно, за такого рода плату можно нанять обычную акулу. Однако помимо и сверх ежедневной рыбы я получаю также такие мелочи, как дружба с человеческими существами и возможность совершенствовать свои глубокие умственные способности посредством справочных кассет, энциклопедических словарей и различных обучающих устройств. Как видите, я стараюсь использовать каждую возможность совершенствования.

Категория 2

МИСС ЛИЗБЕТ КОЛКИНС

Предваряю свой рассказ выдержками из ее личного дела. Мне удалось заполучить его при помощи читающего устройства, укрепленного на краю спортивного бассейна. С помощью устных указаний я мог найти в картотеке что угодно. Я нашел в картотеке то, что мне было нужно, и устно приказал устройству доставить мне ее дело. Вряд ли кто из людей мог предвидеть, что дельфину захочется почитать их личные дела.

Ей двадцать семь лет. Следовательно, она из того же поколения, что и мои генетические предшественники (родители). Однако, я не разделяю бытующего среди хомо сапиенс табу на отношения с женщинами старшего возраста. Кроме того, если принять во внимание межвидовые различия, окажется, что мы ровесники. Она достигла сексуальной зрелости, когда была примерно в два раза моложе, чем сейчас. То же самое и я.

(Я должен согласиться, что она несколько миновала оптимальный возраст, в котором самки людей находят себе постоянного мужа. Я также беру на себя смелость предположить, что она не вступала во временные браки, так как в ее деле нет отметок о воспроизводстве. Однако люди не всегда производят потомство после ежегодных браков, или же браки происходят случайно, непредсказуемо и не имеют никакого отношения к воспроизводству. Мне это кажется странным и несколько извращенным, хотя по некоторым данным, имеющимся у меня, можно сделать вывод, что такие случаи бывают. В доступных мне материалах слишком мало информации о брачных обычаях людей. Надо бы узнать о них побольше).

Лизбет, как я позволю себе ее называть, имеет высоту метр восемьдесят сантиметров (люди не измеряют себя длиной) и весит пятьдесят два килограмма. У нее длинные золотистые волосы (блондинка). Ее кожа, хотя и потемневшая от воздействия солнца, все же довольно светла. Радужка глаз голубая. Из разговоров с людьми я усвоил, что она считается красивой. Из слов, которые я услышал, находясь у поверхности, я понял, что большинство мужчин станции испытывает к ней интимное сексуальное влечение. Я тоже нахожу ее красивой, поскольку способен разбираться в человеческой красоте (я так считаю). Я не уверен, испытываю ли я к Лизбет настоящее сексуальное влечение. Скорее всего, то, что не дает мне покоя, сводится к жажде ее присутствия, ее близости, которую я перевел в сексуальные термины просто для того, чтобы сделать свое чувство понятным для себя.

Она, вне всяких сомнений, не обладает теми чертами, которые я обычно ищу в подруге (длинный клюв, гладкие плавники). Любая наша попытка любить друг друга в физиологическом смысле обернулась бы для нее страданием и даже травмой. Мое желание не таково. Физические достоинства, делающие ее такой желанной для самцов ее вида (сильно развитые молочные железы, блестящие волосы, тонкие черты лица, длинные нижние конечности — ноги — и так далее) не имеют для меня большого значения, а в некоторых случаях даже превращаются в недостатки. Как, например, две молочные железы в области груди, торчащие вперед таким образом, что, конечно же, должны мешать ей в воде. Это плохая конструкция, а я никак не способен находить плохую конструкцию красивой. Видимо, Лизбет и сама сожалеет о размерах и расположении этих желез, поскольку всегда заботливо прикрывает их узенькой полоской материи. Остальные на станции (мужчины, которые имеют лишь рудиментарные молочные железы, совершенно не нарушающие контуров их тел) оставляют их открытыми…

В чем же тогда причина мрей тяги к Лизбет?

Она выросла из необходимости быть в ее обществе. Я уверен, что она понимает меня, как не понимают даже представители моего собственного вида. Следовательно, с ней я буду счастливее, чем без нее. Это впечатление у меня сложилось уже во время первой нашей встречи. Лизбет, специалист в области отношений между человеком и китообразными, появилась на Сент Круа четыре месяца назад, и мне велели вывести свою бригаду на поверхность, чтобы представиться ей. Я высоко выпрыгнул в воздух для лучшего обзора и сразу же заметил, что она гораздо лучше тех, кого я видел до сих пор. Ее тело было более тонким, оно выглядело и хрупким, и сильным одновременно, и ее грация приятно отличалась от неуклюжих самцов, которых я знал прежде. К тому же ее тело не было покрыто грубым волосяным покровом, который неприятен всем дельфинам. (Сперва я не знал, что отличие Лизбет от всех остальных происходит из–за того, что она самка, так как до тех пор я никогда не встречался с человеческими самками. Но я быстро догадался об этом).

Я подплыл, включил акустический транслятор и сказал:

— Я десятник Ремонтной Бригады. Мое единично–структурное определение ТТ–66.

— Разве у тебя нет имени? — спросила она.

— Поясни термин «имя».

— Твое… твое единично–структурное определение… но не просто ТТ–66. В нем нет ничего хорошего. Например, мое имя Лизбет Колкинс. И я… — она покачала головой и взглянула на контролера завода. — Разве у этих рабочих нет имен?

Контролер не мог понять, зачем дельфинам имена. Лизбет понимала — она была великолепным специалистом — и, поскольку в ее обязанности теперь входило подружиться с нами, она с ходу дала нам имена. Так я был наречен Измаилом. Это было, как она мне сказала, имя человека, который ушел в море, пережил там множество удивительных приключений и записал их все на пленку, которую прослушивал всякий исследователь китообразных. Я прослушал рассказ Измаила — того, другого Измаила и согласился, что это замечательный труд. Для человеческого существа он довольно проницательно разгадывал повадки китов, вообще–то глупых созданий, которых я не слишком–то уважаю. Я горд, что ношу имя Измаила.

Дав каждому из нас имя, Лизбет прыгнула в море и поплыла с нами. Должен сказать, что большинство из нас испытывает к вам, людям, нечто вроде презрения из–за того, что вы такие плохие пловцы. Я никогда не позволял себе насмешек, что объясняется моим выходящим за обычные пределы уровнем развития и большим, чем у остальных, сочувствием к вам. Я восхищаюсь тем усердием и энергией, которые вы демонстрируете при плавании. Я вижу, что вы преуспеваете в этом, принимая во внимание все, что вам мешает. Как я всегда говорю своим, вы достигли больших успехов в воде, чем мы достигли бы на суше. Лизбет, во всяком случае, плавала хорошо (по человеческим меркам), и мы терпеливо соразмеряли свой ход с ее. Мы немного порезвились в воде. Потом она схватила меня за спинной плавник и попросила:

— Покатай меня, Измаил!

Я и сейчас дрожу, вспоминая соприкосновения наших тел. Она села на меня верхом, ее ноги крепко сжали мои бока, и я рванулся почти на полной скорости, вымахнув высоко над водой. Ее смех был свидетельством ее радости, и я снова и снова бросал свое тело в воздух. Это была демонстрация чисто физических возможностей, и здесь не было места моим необычным умственным способностям. Я, если хотите, просто показывал себя — дельфина. Лизбет была в восторге. Когда я нырнул, опуская ее в такую глубину, что она могла испугаться большого давления, она не ослабила свою хватку и не выказала тревоги. Когда мы вылетели на поверхность, она закричала и засмеялась.

Даже в качестве обычного животного я сумел потрясти ее воображение. Я достаточно знаю людей, чтобы объяснить для себя то возбужденное оживление, которое не сходило с ее лица, пока я нес ее к берегу. Теперь я должен был продемонстрировать ей свои высшие достоинства, показать, что по сравнению с другими дельфинами я необычайно быстро учусь и обладаю необычными способностями к познанию окружающего мира.

Я уже влюбился в нее.

В последующие недели мы много разговаривали. Я ничуть не польщу себе, если скажу, что она быстро поняла мою необычность. Мой словарный запас, который был уже достаточно велик, когда она только что появилась на станции, быстро расширялся благодаря присутствию Лизбет. Я учился у нее; она открыла мне доступ к кассетам, которые не придет в голову прослушивать ни одному дельфину. Я расширил свой кругозор настолько, что это удивляло меня самого. За очень короткий срок я достиг всего, что знаю сейчас. Я думаю, вы согласитесь, что я могу объясняться даже более последовательно, чем многие человеческие существа. Я надеюсь, что компьютер, делая перезапись моих воспоминаний, не исказит их, вставляя ненужные знаки препинания или допуская неправильное написание слов, которые я произношу.

Моя любовь к Лизбет становилась все глубже и богаче. Я впервые познал ревность, увидев ее бегущей с энергостанции по берегу с доктором Мэдисоном, рука в руке. Я познал гнев, услыхав бесстыдные и вульгарные замечания самцов–людей вслед проходящей мимо Лизбет. Очарование ею заставило меня изучить многие стороны человеческой жизни. Я не рискнул заговаривать с ней о подобных вещах, но от персонала станции мне удалось узнать об определенных аспектах феноменального человеческого понятия «любовь». Я также выяснил значения вульгарных слов, произносимых мужчинами за ее спиной: большинство из них говорило о желании вступить с Лизбет в брак (как правило, временный). Были здесь и восторженные описания ее молочных желез (интересно, почему это люди постоянно помнят, что они млекопитающие?) и даже округлой области сзади, как раз над тем местом, где ее тело разделялось на две нижних конечности. Соглашусь, что эта область привлекала и меня. Мне кажется таким непривычным, что чье–то тело может расщепляться посредине!

Я никогда в открытую не заявлял о своих чувствах к Лизбет. Я старался медленно подвести ее к понятию того, что я люблю ее. Как только она сама обо всем догадается, думал я, мы сможем вместе начать планировать наше будущее.

Как я был наивен!

Категория 3

ЗАГОВОР

Мужской голос произнес:

— Черт возьми, как ты собираешься подкупить дельфина?

Другой голос, более глубокий и более культурный, ответил:

— Предоставьте это мне.

— Что ты дашь ему? Десять цистерн сардин?

— Это необычный дельфин. Даже особенный. Он образован. С ним можно договориться.

Они не знали, что я слышу их. Я покачивался у поверхности бассейна, отдыхая. У меня был перерыв. У нас, дельфинов, тонкий слух, и я не исключение. Я почувствовал, что что–то не так, но остался на месте и притворился, что ни о чем не подозреваю.

— Измаил! — позвал первый. — Это ты, Измаил?

Я поднялся на поверхность и подплыл к краю бассейна. Там стояли трое мужчин. Один из них был техник станции, двух других я раньше не видел. Тела их были закрыты с ног до головы, из чего было видно, что они здесь чужие. Техника я презирал, потому что он был одним из тех, кто отпускал вульгарные замечания относительно молочных желез Лизбет.

Он произнес:

— Поглядите на него, джентльмены. Кожа да кости! Жертва эксплуатации! — Мне же он сказал: — Измаил, эти джентльмены — из Лиги Противников Жестокого Обращения с Разумными Видами. Слыхал о такой?

— Нет, — ответил я.

— Они стараются положить конец эксплуатации дельфинов, преступному использованию рабского труда еще одного по–настоящему разумного вида на нашей планете. Они хотят тебе помочь.

— Я не раб. Я получаю компенсацию за свою работу.

— Кучку тухлой рыбешки! — сказал застегнутый на все пуговицы человек слева от техника. — Тебя эксплуатируют, Измаил! Тебе дали опасную, грязную работу и платят жалкие гроши!

Потом вмешался его товарищ:

— Это надо прекратить. Мы хотим заявить всему миру, что век дельфинов–рабов кончился. Помоги нам, Измаил. Помоги нам, поможешь себе!

Нечего и говорить, что мне не понравились их намерения. Будь на моем месте более ограниченный дельфин, он заявил бы об этом сразу и расстроил бы их планы. Но я решил схитрить и спросил:

— Что я должен сделать?

— Вывести из строя клапаны, — быстро отозвался техник.

Я, не сдержавшись, воскликнул:

— Предать священное доверие? Разве я могу?

— Это ради тебя самого, Измаил. Послушай, что мы задумали: ты со своей бригадой забьешь клапаны, и установка перестанет работать. Весь остров в панике. Ремонтная бригада людей опустится посмотреть, в чем дело, но как только они очистят клапаны, вы вернетесь и забьете их снова. На Сент Круа возникнут перебои с водой. Это сфокусирует внимание всего мира на том, что остров зависит от труда дельфинов — низкооплачиваемого и непосильного труда дельфинов! А тем временем на сцену выходим мы, чтобы рассказать вашу историю всему миру. Мы заставим каждого человека кричать о грубом попрании ваших прав.

Я не стал говорить им, что не чувствую, чтобы мои права попирались. Вместо этого я рассудительно заявил:

— В этом есть опасность для меня.

— Ерунда!

— Меня спросят, почему я не очистил клапаны. Это моя обязанность. Я вижу в этом затруднения.

Некоторое время мы пререкались. Потом техник сказал:

— Понимаешь, Измаил, мы знаем, что в этом есть некоторый риск. Но мы собираемся предложить за эту работу необычную плату.

— Какую?

— Кассеты. Что ты захочешь, то мы тебе и дадим. Я знаю, у тебя интерес к литературе. Пьесы, поэзия, романы — все, что хочешь. Если ты согласишься, через пару часов мы тебя завалим литературой.

Я удивился их хитроумию. Они знали, чем меня взять.

— Годится, — сказал я.

— Тогда говори, что тебе надо.

— Что–нибудь о любви.

— О любви?

— О любви. О мужчине и женщине. Принесите мне любовную лирику. Принесите мне знаменитые рассказы о влюбленных. Принесите мне описания любовных ласк. Я должен это понять.

— Ему нужна «КАМА СУТРА», — сказал тот, что слева.

— Значит, мы принесем ему «КАМА СУТРУ», — сказал тот, что справа.

Категория 4

МОЙ ОТВЕТ ПРЕСТУПНИКАМ

Они принесли мне «КАМА СУТРУ» и еще целую кучу других вещей, включая и кассету, на которой был изрядный кусок из «КАМА СУТРЫ». В течение последующих нескольких недель я был полностью погружен в изучение литературы о любви. В текстах были приводящие в бешенство пропуски, и я так до конца и не понял большую часть из того, что происходит между мужчиной и женщиной. Наслаждение тела телом не поставило меня в тупик; но я споткнулся на диалектике преследования, когда мужчина должен быть хищником, а женщина должна притворяться, что избегает его притязаний. Для меня осталась загадкой этичность временного брака как противопоставления постоянному (женитьбе); не ухватил я и сути запутанной системы запретов и табу в области браков, изобретенных людьми. Такие неудачи привели к тому, что к концу изучения я понимал не намного больше как вести себя с Лизбет, чем до того времени, как заговорщики тайно начали проигрывать мне кассеты.

Вскоре они напомнили мне о моих обязательствах.

Естественно, я не собирался выводить станцию из строя. Я знал, что эти люди на самом деле не были противниками эксплуатации дельфинов, как они себя выдавали. По каким–то своим соображениям они хотели вывести из строя станцию. Вот и все. Они притворялись, что симпатизируют моему виду, чтобы завоевать мое расположение. Но я — то не чувствовал себя эксплуатируемым.

Хорошо ли я поступил, принимая пленки, если не собирался помогать им? Сомневаюсь. Они хотели использовать меня; вместо этого, я использовал их. Во имя просвещения высшие виды имеют полное право эксплуатировать низшие.

Они пришли и сказали, что клапаны надо вывести из строя сегодня вечером. Я ответил:

— Я не совсем понял, что мне надо сделать. Вы не повторите мне это еще раз?

Я незаметно включил записывающее устройство, используемое Лизбет для обучения остальных дельфинов. Им пришлось повторить, что порча клапанов вызовет панику на острове и высветит злоупотребление трудом дельфинов. Я постоянно их переспрашивал, вытягивая из них подробности и предоставляя каждому возможность оставить на ленте звук своего голоса. Когда была достигнута полная ясность, я сказал:

— Очень хорошо. Во время следующего осмотра я сделаю так, как вы сказали.

— А твоя бригада?

— Я приказал им покинуть рабочее место для их же безопасности.

Люди ушли, удовлетворенно переглядываясь между собой. Когда они скрылись из виду, я нажал кнопку вызова Лизбет. Она пришла очень быстро. Я показал на кассету в рекордере.

— Прослушай ее, — величественно сказал я. — И можешь вызывать полицию!

Категория 5

НАГРАДА ЗА ГЕРОИЗМ

Были произведены аресты. Этих троих совершенно не заботила эксплуатация дельфинов. Они оказались членами подрывной группы (революционерами), намеревавшимися склонить наивного дельфина помочь им вызвать хаос на острове. Я расстроил их планы благодаря своей порядочности, храбрости и рассудительности.

Лизбет после всего этого пришла отдохнуть к моему бассейну и объявила:

— Ты был великолепен, Измаил. Так разыграть их, заставить записать собственные признания… восхитительно! Ты настоящее чудо среди дельфинов, Измаил!

Я купался в волнах радости.

Вот он подходящий момент. Я сходу выпалил:

— Лизбет, я люблю тебя.

Мои слова, исторгнутые громкоговорителями, загремели, отражаясь от стенок бассейна. Эхо усилило их и превратило в непривычный грохочущий шум, более присущий какому–нибудь презренному недоумку–тюленю.

— Люблю тебя… тебя… тебя…

— Ну, Измаил!

— Я не могу высказать, как много ты значишь для меня. Приди ко мне и будь моей любовью. Лизбет, Лизбет, Лизбет!

Из меня хлынули потоки поэзии. Ураганы страстных признаний рвались из моего клюва. Я молил ее спуститься в бассейн и дать обнять себя.. Она засмеялась и сказала, что не одета для купания. Это было правдой: она только что вернулась из города сразу же после ареста. Я настаивал. Я умолял. И она уступила. Мы были одни. Она сняла одежду и шагнула в бассейн. Лишь мгновение я видел ее нагой. Это заставило меня содрогнуться: ужасные покачивающиеся молочные железы, так мудро прикрытые обычно, полоски болезненно–белой кожи в тех местах, куда не могло проникнуть солнце, неожиданное пятно волосяного покрова… Но стоило ей оказаться в воде, как я забыл обо всех этих несовершенствах и ринулся к ней.

— Любовь! — воскликнул я. — Благословенная любовь! — я прижал к ее телу плавники, копируя объятия. — Лизбет! Лизбет!

Мы оказались под водой. Впервые в жизни я познал истинную страсть, ту, которую воспевают поэты, которая овладевает даже самыми холодными душами. Я прижал ее к себе и почувствовал, что ее окончания передних конечностей («кулаки») колотят меня в области груди и принял это сначала за знак того, что моя страсть встретила ответное чувство. Потом до моего затуманенного любовью сознания дошло, что ей, возможно, не хватает воздуха. Я поспешно вынырнул. Моя дорогая задыхающаяся Лизбет жадно глотнула ртом воздух и стала отбиваться от меня. Я в удивлении выпустил ее. Она поспешно устремилась к краю бассейна и без сил повалилась на бортик. Ее бледное тело била дрожь.

— Прости меня, — громыхнул я. — Я люблю тебя, Лизбет! Я спас станцию во имя любви тс тебе!

Она чуть приоткрыла губы в знак того, что не сердится на меня, и слабым голосом сказала:

— Ты чуть не утопил меня, Измаил!

— Я пошел на поводу у чувства. Приди ко мне. Я буду нежен.

— Измаил, ну что ты говоришь!

— Я люблю тебя! Я люблю тебя!

Я услыхал шаги. Доктор Мэдисон с энергостанции почти бежал. Лизбет торопливо прижала руки к молочным железам и обмотала раскиданную одежду вокруг нижней половины своего туловища. Мне было больно это видеть, ибо разве то, что она предпочитала прятать от него эти места, эти безобразные части тела, не свидетельствовало о ее любви к нему?

— Что с тобой, Лиз? — спросил он. — Я услышал крик…

— Ничего, Джеф. Это всего лишь Измаил. Он принялся обнимать меня в воде. Он влюбился в меня. Джеф, представляешь! Он влюбился в меня!

И они оба рассмеялись над глупостью влюбленного дельфина.

***

На закате я был уже далеко в море. Я плыл там, где плавают дельфины, вдалеке от человека и его изобретений. Смех Лизбет все еще стоял в моих ушах. Как она могла быть такой жестокой! Она, которая знала меня лучше остальных, рассмеялась, когда я попал в неловкое положение.

Я пробыл в море несколько дней, залечивая раны, пренебрегая своими обязанностями на станции. Только когда притупилась острая боль, уступив место боли ноющей, я решил вернуться обратно. По дороге я встретил самку своего вида. Она только что достигла зрелости и предложила себя мне. Я велел ей плыть следом, и она подчинилась. Время от времени мне приходилось отгонять самцов, желающих воспользоваться ею. Я.привел ее на станцию, в лагуну, отведенную дельфинам для спортивных занятий. Один из моих рабочих подплыл к нам, снедаемый любопытством (это был Мордред). Я велел ему вызвать Лизбет и сказать ей, что я вернулся.

Вскоре она показалась на берегу. Она помахала мне рукой, улыбнулась и позвала по имени.

А я принялся резвиться с моей самкой у нее на глазах. Мы исполняли брачный танец; мы разрезали воду и пенили ее своими хвостами. Мы взмывали в воздух, мы парили в нем, мы кричали.

Лизбет не спускала с нас глаз, и я молил: пусть она испытает ревность.

Я прижался к своей подруге и увлек ее в глубину. Я бурно взял ее и отпустил, чтобы она родила моего ребенка не здесь. Я снова разыскал Мордреда.

— Скажи Лизбет, — велел я ему, — что я нашел новую любовь, но однажды я могу простить ее.

Мордред посмотрел на меня тусклым взглядом и поплыл к берегу.

Мой замысел провалился. Лизбет велела сказать, что меня ждет работа и что она сожалеет, если обидела меня. В ее словах не было и намека на ревность. Моя душа превратилась в кучу гниющих водорослей. Я снова чистил впускные клапаны, подобно дрессированному животному. Я, Измаил, прочитавший Китса и Донна. Лизбет! Лизбет! Можешь ли ты почувствовать мою боль?

Этим вечером я дотемна рассказывал свою историю. Вы, кто слушает ее, кем бы вы ни были, помогите одинокому существу, морскому млекопитающему, желающему более тесного контакта с самкой другого вида. Будьте добры, поговорите обо мне с Лизбет. Восхвалите ей мой ум, мою верность, мою преданность.

Скажите ей, что я даю ей еще один шанс. Я предлагаю уникальный и волнующий эксперимент. Я буду ждать ее завтра ночью за рифом. Пусть она приплывет ко мне. Пусть она обнимет бедного одинокого Измаила. Пусть она скажет мне слова любви.

Из глубины души… из глубины… Лизбет, нежнейшим голосом глубочайшей любви глупое животное желает тебе спокойной ночи.

Другие тени Земли (антология)

Роберт Силверберг. Как все было, когда не стало прошлого

Другие тени Земли (антология)

Другие тени Земли (антология)

День, когда какой–то гад всыпал вызывающее амнезию снадобье в резервуары, откуда питалась система водоснабжения Сан–Франциско, был самым забавным днем в истории города.

Пелену тумана, висевшую в воздухе вот уже недели три, в конце концов в ту среду стало относить вдоль побережья к Беркли, и появившееся солнце подарило старому городу самый светлый и теплый день за весь 2003 год. Температура поднялась намного выше двадцати градусов, и даже старики, так и не привыкшие к стоградусной шкале, чувствовали, что на улице жарко. От Золотых Ворот до Эмбаркадеро жужжали кондиционеры. «Пасифик Газ энд Электрик» зарегистрировала между двумя и тремя часами пополудни самую высокую нагрузку за все время своего существования. Парки были забиты толпами народа. Люди пили неимоверное количество воды, некоторые значительно больше других. К вечеру те, кого особенно мучила жажда, уже начали кое–что забывать. Наутро у каждого горожанина, за небольшим исключением, начала исчезать память. Это был идеальный день для совершения ужаснейших преступлений.

***

За день до того, как не стало прошлого, Пауль Мюллер серьезно обдумывал вопрос о побеге из штата, чтобы скрыться в одном из прибежищ должников — Рено или Каракасе. В том, что он задолжал почти миллион красненькими, и его кредиторы начали бушевать, была не только его вина. Дело дошло до того, что они через каждые три часа посылали роботов–сборщиков, чтобы не давать ему покоя ни на минуту.

— Мистер Мюллер! Мне поручено известить вас, что вами просрочен платеж суммы в размере 8005 долларов 97 центов компании «Современные Развлечения Инкорпорейтед». Мы изучили ваше финансовое положение и обнаружили, что вы неплатежеспособны, поэтому если вы не внесете 395 долларов 61 цент до одиннадцатого числа сего месяца, мы можем счесть необходимым применить к вам конфискационные процедуры. Поэтому советую вам…

— …количестве 11 554 фунта 97 пенсов, подлежащая оплате до 9 августа 2002 года, до сих пор не получена компанией «Путешествия на Луну Инкорпорейтед». Согласно кредитным законам 1995 года, мы можем прибегнуть к помощи суда с последующим получением постановления об обязательной личной отработке, если только нами не будет получена сумма…

— …пеня за неуплату составляет, как это оговорено в контракте, четыре процента в месяц…

— …обязаны немедленно погасить свою задолженность…

Мюллер уже притерпелся к этому. Роботы не могли дозвониться до него — «Пасифик Телефон энд Телеграф» уже несколько месяцев как отключила его от сети — и только слонялись вокруг, вежливые бледнолицые машины, разрисованные эмблемами корпораций, и мягкими чистыми голосами расписывали ему, как глубоко он увяз в трясине, как быстро громоздятся друг на друга штрафы, и что они собираются с ним сделать, если он немедленно не уплатит все долги.

Попытайся он улизнуть, они просто отправились бы за ним по улицам неутомимым маршем, разнося весть о его беде по всему городу. Поэтому он и не пытался бежать. Но очень скоро их угрозы могли осуществиться.

С ним могли обойтись жестоко. Постановление об обязательной отработке, например, превращало его в раба. Он работал бы на кредитора, получая установленную судом плату, но каждый цент шел бы в погашение долга, и получаемые от хозяина пища, одежда и кров были бы на редкость жалкими. Его могли заставить года два–три выполнять лакейскую работу, от которой отвернулся бы и робот, чтобы получить с него долг. Хуже всего была бы конфискация. В этом случае он мог бы до конца дней своих вкалывать на какую–нибудь компанию, чистя башмаки или гладя сорочки. Решение могло быть и совсем изощренным, и тогда он и его потомки, появись они у него, будут выплачивать определенную часть от среднего дохода, пока долг (со все нарастающими процентами) не будет погашен полностью. Для борьбы с неплательщиками существовали и другие ухищрения.

Он не мог объявить себя банкротом. Правительства штатов и федеральное правительство покончили с законами о банкротстве в 1995 году после так называемой кредитной эпидемии восьмидесятых, когда пошла мода делать долги, а потом сдаваться на милость правосудия. Тихой гавани банкротства больше не существует. Если вы неплатежеспособны, вам так или иначе суждено попасть в лапы своих кредиторов. Единственный путь спасения — махнуть в оазис, местность, где приняты законы, препятствующие выдаче беглецов. Таких оазисов около дюжины, и там можно неплохо устроиться, если только вы научитесь продавать свои способности по высокой цене. Вас ожидает прекрасная житуха, потому что там все строится на оплате наличными. Наличные за все, даже за стрижку. Мюллер считал, что он не пропал бы: он занимается звуковой скульптурой, и его работы всегда пользуются спросом. Ему нужно только несколько тысяч долларов, чтобы купить себе основные инструменты — своих он лишился недели три назад, — и тогда он бы смог снять студию в одном из оазисов, недосягаемый для механических ищеек. Он полагал, что у него еще остался друг, который одолжит ему несколько тысяч. Во имя искусства, так сказать. Если повезет.

Если он безвыездно проживет в оазисе десять лет, то освободится от долгов и выйдет оттуда свободным человеком. Есть только одна загвоздка, совсем маленькая. Если человек попадает в оазис, по возвращении в большой мир он навсегда лишается всех видов кредита. Он не сможет даже взять почтовую кредитную карточку и должен позабыть о банковской ссуде. Мюллер не был уверен, что он смог бы прожить подобным образом, расплачиваясь за каждый пустяк наличными всю свою оставшуюся жизнь. Это было бы весьма тоскливо и затруднительно. Даже хуже: это было бы варварством.

Он сделал на памятной табличке пометку: Позвонить Фреду Монсону и одолжить у него три куска. Взять билет до Каракаса. Купить инструменты.

Жребий брошен… Если только он не передумает до утра.

Он без энтузиазма взглянул на ряд блестящих, построенных сразу же после землетрясения белых домов, спускающихся вдоль крутой улицы, ведущей от Телеграфного Холма к Пристани Фишермана. Они непривычно сверкали в свете солнца. Прекрасный день, подумал Мюллер. Прекрасный день, чтобы поваляться на пляже. Проклятье. Проклятье. Проклятье. Ему скоро стукнет сорок. Он вошел в этот мир в тог черный день, когда президент Джон Кеннеди покинул его. Он рожден в ужасный час и обречен на вечные несчастья. Мюллер поморщился. Подошел к крану и налил стакан воды. Это все, что ему позволено сейчас пить. Снова, в который уже раз он попытался проанализировать, как же ему удалось так запутаться. Задолжать почти миллион! Он с мрачным видом опустился на кровать.

Когда он проснулся, близилась полночь. Впервые за последнее время он чувствовал себя лучше. Словно свет, который сиял сегодня над городом, проник в его душу. Мюллер был в прекрасном настроении. Хотя еще не понял — почему.

***

В элегантном здании на Морском Бульваре проводил свою ежедневную тренировку Изумительный Монтини. Изумительный Монтини, профессиональный мнемонист — маленький изящный человечек шестидесяти лет, никогда и ничего не забывающий. Дочерна загорелый, с косо подстриженной челкой, уверенным блеском в глазах и брезгливо поджатыми тонкими губами. Он достал с полки книгу и открыл ее наугад. Это был старый томик Шекспира, привычная разминка перед выступлением в ночном клубе. Он пробежал взглядом по странице, кивнул, быстро глянул на другую, еще на одну и улыбнулся про себя. Жизнь благоволила Изумительному Монтини. Во время гастролей он зарабатывал тридцать тысяч долларов в неделю, превращая свой удивительный дар в выгодное предприятие. Завтра ночью он на неделю отправится в Лас–Вегас, потом в Манилу, Токио, Бангкок, Каир и далее вокруг света. Того, что он заработает за двенадцать недель, хватит на целый год.

Все очень просто. Он знал кучу всяких фокусов. Пусть ему прокричат двенадцатизначное число, он прокричит его в ответ. Пусть его забрасьщают длинной чередой бессмысленных слогов, он без запинки повторит эту абракадабру. Пусть на экране компьютера появляются сложнейшие математические формулы, он воспроизведет их до последнего знака. Память его была превосходна — и визуальная, и слуховая, и какая угодно.

Фокус с Шекспиром (каждый раз вгоняющий в тоску своей шаблонностью) всегда вызывал восторг, смешанный у впечатлительных натур с преклонением. Большинству людей казалось фантастичным, что человек может запомнить страницу за страницей целые пьесы. Он любил открывать свои выступления этим номером.

Он протянул книгу Наде, своей ассистентке, а также своей возлюбленной. Монтини предпочитал узкий круг знакомств. Ей было двадцать лет. Она была рослой, выше него, с широко расставленными льдистыми глазами и водопадом сияющих искусственным лазурным светом волос: все это — по последней моде. На ней был прозрачный лифчик — прекрасная упаковка для такого содержимого. Нельзя сказать, чтобы она была звездой, но она делала вещи, которых он от нее ждал, и делала их неплохо. Года через полтора он собирался подыскать ей замену. Эти женщины быстро утомляли Монтини. У него была слишком хорошая память.

— Поехали, — сказал он.

Она раскрыла книгу:

— Страница 537, левая колонка.

Перед глазами Монтини всплыла страница. — «Генрих IV», часть вторая, сказал он, — Король Генрих: «Ты это говорил?». Хорнер: «С разрешения вашего величества, я никогда не думал и не говорил ничего такого. Бог свидетель, меня ложно обвиняет этот мерзавец». Питер: «Клянусь своей пятерней, милорды, он сказал мне это однажды вечером на чердаке, когда мы чистили доспехи лорда Йорка». Йорк: «Поденщик подлый, грубый негодяй»…[4]

— Страница 778, правая колонка, — сказала Надя.

— «Ромео и Джульетта». Слова Меркуцио:…«глаз, кроме твоего, увидит в этом повод для ссоры? Голова твоя полна задора, как яйцо полно желтка, хоть ее столько раз рубили во время ссор, что удивительно, как она до сих пор не разбита, как яйцо. Раз ты сцепился с человеком из–за того, что он кашлял на улице и этим будто бы разбудил твоего пса, спавшего на солнце. А не напал»…[5]

— Страница 307, с четырнадцатой строки справа.

Монтини улыбнулся. Ему нравилась эта улыбка. Неплохо. И такие штуки неплохо проходят во время съемок.

— «Двенадцатая ночь», — ответил он. — Герцог: «Ох, как стара! Ведь женщине пристало быть моложе Супруга своего: тогда она (обыкновеньям мужа покоряясь) сумеет завладеть его душой»…[6]*

— Страница 495, левая колонка.

— Минутку, — сказал Монтини. Он налил в высокий стакан воды и выпил ее тремя глотками. — От этой работы горло пересыхает.

***

Тейлор Браскет, капитан–лейтенант космической службы США в отставке, легкой пружинящей походкой возвращался домой, на Оук–Стрит, проходящую прямо за Голден Тейт Парк. В свои 71 командор Браскет все еще был способен совершать пешие переходы и надеялся по первому же зову вернуться в строй. Он считал, что сейчас страна нуждается в нем как никогда, ибо социализм, подобно лесному пожару, охватил половину европейских стран. Стоять на страже родного дома. Защищать то, что осталось от традиционной американской свободы. Все, что нам надо, считал командор Браскет, это кобальтовые бомбы на орбите, готовые низвергнуть геенну огненную на головы врагов демократии. Что бы ни значилось в договорах, он должен быть готовым к защите Родины.

Идеи командора Браскета не получали широкого распространения. Конечно, люди уважали его, как первого американца, высадившегося на Марсе, но он–то знал, что за его спиной о нем говорят как о ненормальном, чокнутом, дожившим до нового времени ополченце, пугающем всех Красными мундирами. У него хватало чувство юмора понимать, что в глазах современной молодежи он просто чудаковатый старик. Но он был искренен в своем стремлении сохранить свободу Америки — защитить молодежь от кнута тоталитаризма — и не обращал внимания на насмешки у себя за спиной. Весь тот великолепный солнечный день он провел в парке, стараясь втянуть в разговор кого–нибудь из молодых и объяснить им свою позицию. Он был вежлив, внимателен и настойчиво искал того, кто бы им заинтересовался. Вся беда была в том, что его никто не слушал. Ах, эта молодежь… Голые до пояса — и парни, и девушки, в открытую накачивающиеся наркотиками, без причины употребляющие грязные словечки… Временами командор Браскет начинал склоняться к мысли, что битва за Америку уже проиграна. Впрочем, он никогда не отчаивался.

Он пробродил по парку довольно долго. Вернувшись домой, он прошел через комнату, где висели, лежали и стояли его трофеи, в кухню, открыл холодильник и вынул бутылку воды. Каждые два дня ему доставляли по три бутылки воды талых снегов с гор. Он приобрел эту привычку лет пятнадцать назад, когда впервые пошли разговоры о присутствии в воде фторидов. Его не задевали едва заметные улыбки, появляющиеся, когда он признавался, что пьет только талую воду; он не обращал на них внимания. Он уже пережил многих таких весельчаков и сохранил завидное здоровье в награду за отказ пить грязную радиоактивную воду, которую пили все. Сперва хлориды, потом фториды, а теперь наверняка еще какая–нибудь гадость.

Он сделал большой глоток.

Никто не может сказать, что за отрава может оказаться сегодня в системе городского водоснабжения, сказал он себе. Я чокнутый? Пускай думают так. Однако пить лишь ту воду, в которой уверен, будет только здравомыслящий человек.

***

Нат Халдерсен, скорчившийся, словно младенец в утробе матери, закрыл глаза и попытался облегчить душевную боль. Новый день. Приятный солнечный денек. Счастливые люди гуляют в парке. Отцы с детьми. Он больно закусил губу, заглушая боль разбереженной раны. Он был большим мастером по части самобичевания.

Сенсоры его постели в психотравматическом отделении Мемориальной больницы Флетчера постоянно наблюдали за ним, посылая доктору Брайсу непрерывный поток сведений. Нат Халдерсен знал, что он был человеком без тайн. Гормональный уровень, степень ферментации, дыхание, кровообращение, даже вкус слюны во рту — все немедленно становилось известно больничному персоналу. Когда сенсоры обнаруживали, что уровень его депрессии опустился ниже некоего предела, из тайников матраца высовывались ультразвуковые сопла. Чувствительные рыльца наводились на нужные вены и накачивали его соком силы, чтобы взбодрить. Современная медицина была поистине чудодейственна. Вот только вернуть Халдерсену его семью она не могла.

Дверь открылась. Вошел доктор Брайс. Главный врач смотрелся на все сто: высокий, важный, все еще привлекательный, с седыми висками, ну просто воплощение силы и средоточие тайн. Как всегда, он сделал большую паузу, прежде чем посмотреть на череду экранов дисплеев, показывающих все подробности состояния Халдерсена.

— Нат, — спросил он, — ну, как ты?

— Никак, — буркнул Халдерсен.

— Не расположен поболтать?

— Не особенно. Дай лучше воды.

— Ну, конечно, — Брайс налил стакан воды и подал его Халдерсену. — Ослепительный денек сегодня. В парке погулять не хочешь?

— Я выйду из этой палаты через два с половиной года, доктор. Я уже говорил вам об этом.

— Время часто ломает слово. Физически ты в порядке.

— Я пока этого не чувствую, — ответил Халдерсен. Он протянул пустой стакан. — Еще.

— Чего–нибудь покрепче?

— Водичка хороша, — Халдерсен закрыл глаза. В голове его закружились навязчивые картины: ракетоплан, разваливающийся над полюсом, пассажиры, сыплющиеся, словно зерна из коробочки мака, Эмили, падающая вниз, вниз с высоты восьми тысяч футов. Ее золотистые волосы подняты вверх холодным ветром, короткая юбка полощется у бедер, длинные стройные ноги судорожно ищут, обо что бы опереться. А рядом падают дети, ангелочки, низринутые с небес. Вниз, вниз, вниз, на белое нежное руно полярных снегов.

— Они покоятся в мире, — говорил Халдерсен. — А я опоздал, и я остался. И заговорил Иов и сказал: «Да сгинет день, когда я был рожден, и ночь, когда было сказано: Вот зачато дитя человеческое»[7].

— Это было одиннадцать лет назад, — сказал доктор Брайс. — Почему ты не прогонишь эти навязчивые мысли?

— Глупый разговор. Почему эти мысли не покидают меня?

— Потому что ты этого не хочешь. Ты вжился в свою роль.

— Сегодня что–то трудно говорить, а? Дай мне еще воды.

— Встань и налей сам, — сказал доктор Брайс.

Халдерсен горько усмехнулся. Он встал с постели, чуточку неуверенно пересек комнату и налил себе воды. Он прошел все виды терапии — симпатическую, антагонистическую, наркотическую, шоковую, ортодоксальную, фрейдистскую, трудовую. И все без толку. В его мозгу снова и снова проступала картина раскрывающегося горохового стручка и падающих вниз на фоне голубовато–стального неба фигур. «Бог дал, бог, взял, да святится имя его. Душа моя устала от жизни моей»[8]*. Он поднес стакан к губам. Одиннадцать лет. Я опоздал на ракетоплан. Я согрешил с Мари, и Эмили умерла, и Джон, и Бесс. Интересно, на что похоже падение с такой высоты? На свободный полет? Может, в нем даже есть какое–то удовольствие? Халдерсен осушил стакан.

— Жарковато сегодня, а?

— Да, — согласился Халдерсен.

— Ты точно не хочешь немного прогуляться?

— Ты же знаешь, что нет, — Халдерсен поежился. И вдруг, резко повернувшись, схватил врача за руку. — Когда же это кончится?

— Пока не захочешь забыть.

— Как я могу заставить себя забыть что–то? Тим, Тим, разве нет какого–нибудь снадобья, чего–нибудь, чтобы стереть память.

— Ничего эффективного.

— Врешь, — пробормотал Халдерсен. — Я читал про амнезификаторы. Ферменты, пожирающие РНК памяти. Эксперименты с диизопропилом фторфосфата. С пуромицином. С…

— Мы не можем пока контролировать их воздействие, — перебил его доктор Брайс. — Мы не можем так вот запросто отыскать кусок травмированной памяти и стереть ее, оставив нетронутой всю остальную. Нам пришлось бы действовать наугад, в надежде наткнуться на нужную область, и кто знает, что бы мы стерли попутно. Ты бы проснулся, излеченный от своей травмы, но, возможно, не помня ничего, что происходило с тобой, скажем, от четырнадцати до сорока лет. Может, лет через пятьдесят мы будем знать состав и дозу для каждого…

— Я не могу ждать пятьдесят лет.

— Мне очень жаль, Нат.

— Дай мне это лекарство. Может, мне повезет.

— Поговорим об этом в другой раз, ладно? Эти лекарства экспериментальные. Пройдет еще много месяцев, прежде чем я осмелюсь испытать их на человеке. Ты должен всеми силами…

Халдерсен отключился. Он теперь видел лишь внутренним зрением, в миллионный раз возрождая свои горестные воспоминания, привычно возвращаясь к добровольно взятой на себя роли Иова. «Брат я змиям и совам друг. Кожа моя черна на мне, и кости мои истлели от жара. И все во мне уничтожено им, и нет меня; и надежду мою вырвал он, словно древо»[9]**.

Психиатр продолжал говорить. Халдерсен не слушал его. Он выпил еще воды, стараясь справиться с дрожащими руками.

***

В ту среду Пьер Жерар, его жена, два сына и дочь только к полуночи смогли урвать время, чтобы перекусить. Каждый из них одновременно был и владельцем, и шеф–поваром, и официантом, и уборщиком маленького уютного ресторанчика «ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОШЕК» на Сэнсом Стрит. Дела в тот вечер шли необычайно, на редкость чудесно. Как правило, они выкраивали время для еды около половины шестого, перед тем, как начинался вечерний наплыв посетителей, но сегодня люди начали заполнять ресторанчик раньше — видимо, хорошая погода ускорила их обмен веществ — и до самого часа коктейлей ни у кого не было свободной минутки. Жерары привыкли поворачиваться быстро, поскольку владели, наверное, самым популярным в городе семейным бистро, у которого было много страстных приверженцев. Однако, подобная ночь — это уже слишком!

Они скромненько пообедали тем, что осталось: ребрышки цыпленка, немного отдающего жженой пробкой Шато Бейчеваль 97–го года, опавшее суфле и так далее. Их страшно мучила жажда. Одной из их причуд была эвианская вода, импортируемая из Франции. Нога Пьера Жерара вот уже тридцать лет не ступала на землю родного Лиона, но он сохранял многие привычки, свойственные его соотечественникам, в том числе, и тягу к минеральной воде. Французы не пьют много, но употребляемая ими вода должна выливаться только из бутылки и никогда из крана. Иначе есть риск испортить печень. Человек должен заботиться о своей печени.

***

Фредди Монсон в тот вечер заехал на Гиари к Хелен, и они отправились на ту сторону, в Саусалито, чтобы, как обычно, отужинать в «ОНДИРЕ». «ОНДИР» был одним из четырех ресторанов — и все четыре славились старыми традициями, — в которых он появлялся с неизменным постоянством. Он никогда не изменял своим привычкам. Каждое утро он неизменно просыпался в шесть и в семь уже сидел в оффисе у экрана, изучая то, что произошло на европейском рынке, пока он спал. В семь тридцать местного времени открывалась биржа Нью–Йорка, и начиналась настоящая работа. В одиннадцать тридцать биржа Нью–Йорка закрывалась, и Монсон шел перекусить — всегда в «ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОШЕК», владельцу которого он помог однажды стать миллионером, посоветовав вложить акции в фирмы, слившиеся через два с половиной года в гигантскую «Консолидейтед Нуклеоникс». В тринадцать тридцать Монсон возвращался в оффис и занимался собственными делами на бирже тихоокеанского побережья. Трижды в неделю он кончал в три, но по вторникам и пятницам задерживался до пяти, проворачивая дела на биржах Гонолулу и Токио. Потом — обед, спектакль или концерт — всегда в сопровождении хорошенькой женщины. К двенадцати часам он старался уже быть в постели.

Человек в положении Фредди Монсона обязан быть собранным. Он регулярно утаивал от своих клиентов от шести до девяти миллионов и держал все подробности этих махинаций в голове. Он не мог доверить их бумаге, потому что всюду могли оказаться глаза сканнеров; не мог он прибегнуть и к помощи электроники, поскольку всем известно: доверенное одному, компьютеру, может оказаться известным какому–нибудь другому, какую бы надежную защиту вы ни применили. Поэтому Монсону приходилось помнить подробности пятнадцати, а то и больше, сделок, постоянно меняющуюся схему вычетов, а человек, которому приходится держать свои мысли в строгом порядке, быстро привыкает к порядку во всем остальном.

Хелен прильнула к его плечу. Он ощутил тонкий запах психоделических духов.

Монсон переключил машину на саусалитскую сеть и с удовольствием откинулся на спинку сиденья, доверяя управление транспортному компьютеру. Хелен проговорила:

— Знаешь, вчера вечером я видела у Брайсов две скульптуры твоего обанкротившегося друга.

— Пауля Мюллера?

— Его самого. Это очень хорошие скульптуры. Одна из них зажужжала, когда я подошла поближе.

— Что это ты делала у Брайсов?

— Я училась в колледже с Лизой Брайс. Вчера она пригласила нас с Мартой.

— Никогда бы не подумал, что тебе уже столько лет, — сказал Монсон.

Хелен хихикнула:

— Лиза намного моложе мужа, дорогой. Сколько может стоить скульптура Мюллера?

— От десяти до двадцати тысяч. Знатоки дают и больше.

— И при этом он на мели?

— Пауль обладает редким даром к самоуничтожению, — ответил Монсон. — Он просто не понимает, что такое деньги. Этим он спасает в себе художника. Чем глубже он увязает в долгах, тем лучше идет у него работа. Он создает, так сказать, поневоле. Хотя он, похоже, переборщил с последним своим кризисом. От отчаяния он перестал работать вообще. По–моему, это преступление против человечества, когда художник не работает.

— Как ты красиво говоришь, Фредди, — промурлыкала Хелен.

***

Когда Изумительный Монтини проснулся в четверг, он сразу не осознал, что что–то изменилось. Его память была подобна вышколенному слуге, всегда оказывающемуся под рукой, как только его хотят позвать. Так и ряды фактов, закрепленных в его памяти, оставались разрозненными, пока в них не возникала нужда. Библиотекарь мог бы, оглядев полки, заметить пропажу книг. С Монтини же такого не могло случиться. Он повалялся с полчасика в постели, потом встал, принял молекулярный душ, позвонил насчет завтрака, разбудил Надю и велел ей заказать билеты на ракетоплан до Лас–Вегаса. И, наконец, словно пианист, пробегающий перед выступлением несколько арпеджио, чтобы размять пальцы, он обратился в свое хранилище за Шекспиром и не обнаружил его на месте.

Он остался внешне спокойным, только ухватился за астрагал, украшавший киноокно, и в замешательстве уставился на мост. У него никогда не было нужды прилагать какие–либо усилия, чтобы вспомнить какой–нибудь факт. Он просто смотрел, и факт появлялся. Но где же Шекспир? Где левая колонка на 136 странице и правая на 654–й, где правая колонка на странице 806, шестнадцатая строка снизу? Пропали? Он побледнел. На экране его памяти белели одни чистые страницы.

Спокойно. Это необычно, но это не катастрофа. Ты перенапрягся, и ты с этим справишься, вот и все. Расслабься, попытайся достать из хранилища что–нибудь другое…

— Нью–Йоркская «ТАЙМС», третье октября 1973 года, среда. Так, вот первая страница, очень отчетливо видимая: бейсбольный репортаж в нижнем правом углу, шапка о воздушной катастрофе — крупный черный шрифт, даже кредитная стоимость видна. Отлично. Теперь попробуем…

Сент–Луисская «ПОСТ–ДИСПЕТЧ», 19 апреля 1987 года, воскресенье. Монтини вздрогнул. Он видел верхние четыре дюйма страницы и ничего больше. Стерто начисто.

Он пробежался по страницам газет, хранящихся в его памяти. Некоторые из них оказались на месте. Некоторые — нет. Некоторые, как «ПОСТ–ДИСПЕТЧ» — с пробелами.

Его щеки запылали. Кто это решил вдруг позабавиться с его памятью?

Он снова попытался вспомнить Шекспира. Неудача.

Чикагский справочник за 1997 год. На месте.

Учебник географии за третий курс. Вот он — большой красный том с грязными пятнами на страницах.

Ксерокопия бюллетеня за ту пятницу. Отсутствует.

Он рухнул на диван, купленный в Стамбуле, как он помнил, 19 мая 1985 года за 4200 турецких фунтов.

— Надя! — Закричал он. — Надя! — Голос его напоминал карканье. Она выглянула из ванной. Льдистый узор вокруг ее глаз был уложен едва ли наполовину, и лицо от этого казалось каким–то перекошенным.

— Как я выгляжу? — торопливо спросил он. — Мой рот… с ним все в порядке? А с глазами?

— Ты, красный, как рак.

— Не то!

— Я не знаю, — пожала она плечами. — Ты какой–то взволнованный, но…

— Я лишился половины мира, — сказал Монтини. — У меня, наверное, удар. На лице что–нибудь заметно? Это первый симптом. Зови доктора, Надя! Удар, удар! Это конец Монтини!

***

Пауль Мюллер, проснувшийся в ту среду в полночь и чувствовавший себя странно посвежевшим, никак не мог собрать разбегающиеся мысли. Почему он полностью одет и почему он спал? Видимо, задремал и не заметил, как уснул? Он попытался вспомнить, что он делал днем и не вспомнил. Он испытывал легкое недоумение, но отнюдь не подавленность. Руки чесались по работе. Ему чудились пять скульптур и, казалось, просили, чтобы их начали делать.

— Пожалуй, прямо сейчас и нужно начать, — подумал он. — И поработать до утра. Вот эта маленькая щебечущая вещичка серебристого цвета — с нее и начну. Слеплю остов, а может, и электронику немножко успею…

— Кэрол! — позвал он. — Кэрол, где ты?

В странно пустой комнате загрохотало эхо.

Только теперь Мюллер заметил, как мало вокруг мебели. Кровать… кушетка, а не их двуспальная кровать, стол, шкафчик–термос для продуктов, несколько тарелок. Ни следа ковров. А где скульптуры? Его собственная коллекция лучших работ? Он заглянул в студию и обнаружил голые стены. Все инструменты таинственным образом исчезли, осталось только несколько разбросанных по полу эскизов. А где жена? Кэрол! Кэрол!

Ничего не понять. Похоже, пока он дремал, кто–то очистил весь его дом, стащив всю мебель, все скульптуры и даже ковер. Мюллеру приходилось слышать о таких ребятах. Они заявлялись с фургоном и вели себя нагло, разыгрывая киношников. Видимо, они накачали его каким–то наркотиком, чтобы он не мешал. Невыносима была мысль, что он лишился скульптур. Остальное было несущественно, но эта заветная дюжина была ему по–настоящему дорога. Он счел за лучшее вызвать полицию и бросился к аппарату коммуникационной сети, но его не было. И его сперли?

Он зашагал от стены к стене, не в силах найти ответа ни на один вопрос, и тут его взгляд упал на собственную памятную табличку. Позвонить Фредди Монсону и одолжить три куска. Взять билет до Каракаса. Купить инструменты.

До Каракаса? Отдохнуть, что ли? И почему купить инструменты? Видимо, они исчезли до того, как он заснул. Почему? И где его жена? Что вообще происходит? Он подумал, что стоит позвонить Фредди Монсону прямо сейчас, не дожидаясь утра. Фредди может что–нибудь знать. К двенадцати Фредди всегда дома. С ним, наверное, опять одна из этих чертовых кукол, а он не любит, когда его отвлекают. Ну и плевать.

Что толку в друзьях, если их нельзя беспокоить всякий раз, когда тебе плохо

Он выскочил из комнаты, припоминая, где находится ближайший автомат, и чуть не налетел в холле на гладкого робота–сборщика.

«Эти жестянки не знают жалости, — подумал Мюллер. — Всегда они досаждают человеку». — Этот, видимо, шел к увязшему по уши в долгах семейству Никольсенов, чья квартира располагалась дальше по холлу.

Робот произнес:

— Мистер Пауль Мюллер? Я полноправный представитель «Интернейшнл Фабрикейшн Картель Амальгамейтед». Я здесь для того, чтобы напомнить, что на вашем счету значится неоплаченная сумма в размере 9150 долларов 55 центов и что раз вы не ответили на три наших предыдущих извещения, с девяти часов завтрашнего утра с нее будет браться пеня в размере пяти процентов за месяц. Далее, я должен сообщить…

— У тебя что, нейтрончик соскочил? — огрызнулся Мюллер. — Я не должен ИФК ни цента! У меня сегодня паршивое настроение, и не выводи меня из себя!

Робот терпеливо произнес:

— Показать вам копию договора? Пятого января 2003 года вы затребовали от нас следующие металлоизделия: три четырехметровые трубы из старинного иридия, шесть десятисантиметровых сфер из…

— Пятое января 2003 года будет через три месяца, — перебил его Мюллер, — и у меня нет времени выслушивать свихнувшегося робота. Мне необходимо срочно позвонить. Ты можешь соединить меня с линией связи вместо того, чтобы нести эту бредятину?

— Я не уполномочен разрешать вам пользоваться моими возможностями.

— Дело крайней важности, — отрубил Мюллер. — Человеческая жизнь в опасности, а я тут с тобой спорю!

Робот моментально включил сирену, оповещая всю округу об опасности, и выдвинул устройство связи. Мюллер назвал номер Фредди Монсона.

— Я могу обеспечить только звук, — сообщил робот, соединяясь с коммуникационной сетью. Прошла минута. Затем из решетки громкоговорителя на груди робота раздался знакомый глубокий бас Фредди Монсона:

— Слушаю. Чего вы хотите?

— Это я, Пауль. Я очень сожалею, что поднял тебя, Фредди, но у меня большие неприятности. Я так думаю, то ли я сбрендил, то ли все остальные.

— Естественно, все остальные. Что у тебя стряслось?

— У меня исчезла мебель. Робот–сборщик вытрясает из меня девять кусков. Я не знаю, где Кэрол. Я не могу вспомнить, что я де лал вчера. Я обнаружил запись насчет билета до Каракаса, сделан ную моей рукой, и не могу понять, зачем он мне. И…

— Можешь не продолжать, — сказал Монсон. — Я ничем не могу тебе помочь. У меня самого неприятности.

— Но мне хоть можно прийти к тебе и поговорить?

— Совершенно незачем! — отрезал Монсон. Потом добавил уже более мягко. — Послушай, Пауль, я вовсе не хотел орать на тебя. Но со мной кое–что случилось. Очень неприятное…

— Не притворяйся. У тебя Хелен, и ты желаешь, чтобы я оставил тебя в покое. О’кэй.

— Нет. Честно, нет, — отозвался Монсон. — У меня вдруг произошла большая неприятность. Я оказался в сложной ситуации, и ничем не могу тебе помочь. Мне бы самому кто помог.

— А в чем? Может, я смогу что–нибудь сделать?

— Боюсь, что нет. И с твоего разрешения, Пауль…

— Ответь мне на один вопрос. Где мне искать Кэрол? Ты не знаешь?

— Я так полагаю, что у мужа.

— Я ее муж.

Большая пауза. Наконец, Монсон произнес:

— Пауль, но она ушла от тебя шестого января и в апреле вышла замуж за Пита Кастина.

— Нет, — сказал Мюллер.

— Что нет?

— Нет, это невозможно.

— Ты что, наглотался таблеток, парень? Нанюхался дряни? Травки накушался? Знаешь, извини, но у меня сейчас нет времени.

— Скажи, по крайней мере, какой сегодня день?

— Среда.

— Какая среда?

— Восьмое мая. Впрочем, скорее, уже девятое, четверг.

— А год?

— Ради бога, Пауль…

— Год?

— 2003.

У Мюллера опустились плечи.

— Фредди, я где–то потерял полгода. Для меня сейчас октябрь 2002 года. Я подцепил заразную форму амнезии. Это единственное объяснение.

— Амнезия, — произнес Монсон. Напряжение в его голосе исчезло. — Она и тебя мучает… Амнезия… А может быть — эпидемия амнезии? Она что, заразная? Пауль, тебе действительно лучше зайти ко мне. Знаешь, у меня то же самое…

***

Тот четверг, девятое мая, обещал быть таким же прекрасным днем, как и прошедшая среда. Солнечные лучи снова залили Сан–Франциско. Небо было чистым, воздух — теплым и нежным. Командор Браскет проснулся как всегда рано, заказал обычный спартанский завтрак, просмотрел утренний ксерофакс с новостями, потратил около часа на диктовку мемуаров и часов в девять вышел прогуляться. Он повернул на Хай Стрит — скопище всевозможных магазинов — и обнаружил, что улицы по непонятной причине заполнены народом. У людей были сонные глаза и они слонялись бесцельно, словно лунатики. Пьяные? Наркоманы? За пять минут командора трижды останавливали молодые люди, интересующиеся, какой сегодня день. Не час, День. Он отвечал, кратко и презрительно. Он старался быть терпеливым, но ему было трудно не презирать этих слабых людей, неспособных удержаться от отравления собственного мозга стимулянтами, наркотиками, психоделиками и прочей дрянью. На углу Хай и Масоник его остановила хорошенькая девушка лет шестнадцати, с глазами загнанной лани.

— Сэр, это ведь Сан–Франциско, правда? То есть я собиралась приехать сюда из Питсбурга в мае, а раз сейчас май, то ведь это Сан–Франциско, да?

Командор Браскет, коротко кивнул и раздосадованно отвернулся. Он был рад увидеть через дорогу Луи Сандлера, управляющего местным отделением «Бэнк оф Америка». Сандлер стоял у дверей банка. Командор поспешно перешел улицу.

— Это сущее наказание, Луи, — возмущенно проговорил он. — Вся улица забита ненормальными. Сегодня что, карнавал, посвященный шестидесятым?

Сандлер улыбнулся в ответ и сказал:

— Это меня так зовут? Луи? А вы случайно не знаете моего второго имени? Как–то так получилось, что оно совершенно вылетело у меня из головы.

Только тут до командора Браскета дошло, что в городе происходит нечто ужасное, а может, не только в городе, но и во всей стране, что наконец, случилось то, чего он всегда так опасался: левые захватили власть, и настало время надеть свой старый мундир и сделать все, что в его силах, чтобы отразить врага.

***

Нат Халдерсен проснулся в то утро полным радости и растерянности, чувствуя, что он как–то странно и прекрасно изменился. В мозгу его что–то билось, но это не была боль. Ему казалось, что с его плеч снята гнетущая ноша, что рука смертельного недуга отпустила свою хватку.

Он спрыгнул с постели, полный вопросов:

— Где я? Что это? Почему я не дома? Где мои книги? Отчего я так счастлив?

Помещение походило на больничную палату.

На мозг словно набросили вуаль. Он мысленно приподнял ее и начал вспоминать, что он обратился в… во Флетчеровский Мемориал… в прошлом августе… нет, в позапрошлом в связи с сильным нервным расстройством, вызванным… вызванным…

Он никогда не чувствовал себя более счастливым, чем в тот момент.

На глаза ему попалось зеркало. В нем отражалась верхняя половина Натаниеля Халдерсена, доктора философии. Нат улыбнулся отражению. Высокий, жилистый, носатый человек с густыми соломенными волосами и наивными голубыми глазами улыбнулся в ответ. Отлично сложенное тело. Он расстегнул пижаму. Бледная, лишенная волос грудь; выступающие на плечах эполеты костей.

— Я долго болел, — подумал Халдерсен. — Теперь пора и честь знать. Студенты, наверное, заждались. Хватит валяться. Где одежда?

— Сестра! Доктор! — он трижды нажал кнопку вызова. — Эй! Кто–нибудь!

Никого. Странно, Всегда приходили. Халдерсен пожал плечами и вышел в холл. В дальнем конце он увидел трех санитаров. Они шептались о чем–то, низко склонившись голова к голове. На него они не обратили внимания. Мимо проскользнул робот, неся подносы с завтраком. В то же мгновение по холлу промчался молодой врач. Он даже не остановился, когда Халдерсен окликнул его. Хал–дерсен раздраженно хмыкнул, вернулся в палату и занялся поисками одежды. Он не нашел ничего, кроме тощей пачки журналов, валяющейся на полу маленькой кладовки. Он еще трижды нажал кнопку. Наконец, в комнату вошел робот.

— Мне очень жаль, — сказал он, — но персонал больницы сейчас занят. Чем могу служить, доктор Халдерсен?

— Мне нужна одежда. Я ухожу домой.

— Мне очень жаль, но записи о вашей выписке нет. Без распоряжения доктора Брайса, доктора Рейнольдса или доктора Камакуры я не могу вас отпустить.

Халдерсен вздохнул. Он уже знал, что робота не переспоришь.

— Где сейчас эти три джентльмена?

— Они заняты, сэр. Вы, возможно, знаете, что в городе утром сложилась критическая ситуация. Доктор Брайс и доктор Камакура помогают создать комитет общественного спасения. Доктор Рейнольде сегодня на работе не отмечался, и мы никак не можем его отыскать. Видимо, что он стал жертйой сегодняшнего происшествия.

— Какого происшествие?

— Потери памяти большой частью населения, — ответил робот.

— Эпидемия амнезии?

— Это одно из объяснений происшедшего.

— Как могла… — Халдерсен замолк. Теперь ему стала понятна причина собственной радости. Только вчера днем он обсуждал с Тимом Брайсом возможность применения амнезификатора для его излечения, и Брайс сказал…

Халдерсен больше не помнил причины своей болезни.

— Минутку, — остановил он направившегося к выходу робота. — Мне нужна информация. Почему я оказался здесь?

— Вас мучили неприкаянность и бездеятельность, первопричиной которых, по мнению доктора Брейса, была личная потеря.

— Потеря чего?

— Вашей семьи, доктор Халдерсен.

— Ну да. Все правильно. Я припоминаю… У меня была жена и двое детей. Эмили. И маленькая девочка… Маргарет, Элизабет, что–то в этом роде. И мальчик по имени Джон. Что же с ними случилось?

— Они были пассажирами межконтинентального воздушного лайнера 5–го сентября, рейс сто три — Копенгаген — Сан–Франциско. Ракетоплан разгерметизировался над Арктикой в результате взрыва. Никому не удалось спастись.

Халдерсен выслушал все это совершенно спокойно, словно ему рассказывали про убийство Юлия Цезаря.

— А где в это время был я?

— В Копенгагене, — ответил робот. — Вы собирались вернуться в Сан–Франциско вместе с семьей, однако согласно вашему личному делу, хранящемуся в больнице, вы вступили в чувственную связь с женщиной по имени Мари Расмуссен, встреченной вами в Копенгагене, и вернулись в отель, когда ехать в аэропорт было уже поздно. Ваша жена, видимо, осведомленная о причине вашей задержки, решила не дожидаться вас. Последующая смерть ее и ваших детей привела к появлению у вас сильнейшего чувства вины, так как вы считали себя ответственным за все происшедшее.

— Такую позицию я и должен был занять, — сказал Халдерсен. — Преступление и наказание. Моя вина, моя огромная вина. Я всегда слишком болезненно относился к греху, даже когда грешил сам. Из меня вышел бы отличный ветхозаветный пророк.

— Желаете выслушать дальше, сэр?

— А что там дальше?

— В архиве есть доклад доктора Брайса, озаглавленный: «КОМПЛЕКС ИОВА». Изучение гипертрофированного чувства вины.

— От этого меня избавь, — сказал Халдерсен. — Можешь идти. Он остался в одиночестве.

«Комплекс Иова? — подумал он. — Не слишком–то подходит, а? Иов не был грешником и все же постоянно подвергался наказанию. Порой проста из–за прихоти Всемогущего. Я бы сказал, что мое с ним отождествление носит несколько поверхностный характер. Тут скорее Каин: «И воззвал Каин к Господу: «Наказание мое больше, чем я могу вынести»[10]. Каин был грешником. В моем же случае согрешил я, а Эмили умерла за это. Когда? Одиннадцать, пятнадцать лет назад? Теперь я не знаю об этом ничего, кроме того, что только что сказал мне робот. Я бы определил это как искупление забвением. Я искупил свой грех и отныне свободен. Мне больше незачем здесь оставаться. Врата узки и извилист путь, в жизнь ведущий, и мало число тех, кто его отыщет. Мне надо идти. Может быть, я чем–то смогу помочь другим.»

Он завязал пояс купального халата, напился воды и вышел из палаты. Никто его не остановил. Лифт, похоже, не работал, но он отыскал лестницу и спустился по ней, хотя его отвыкшие от движения суставы чуть ли не скрипели. Ему год, если не больше, не приходилось ходить далеко. На первом этаже царил хаос: повсюду сновали возбужденные доктора, санитары, пациенты, роботы. Роботы вовсю старались успокоить людей и вернуть каждого на свое место.

— Разрешите, — решительно и спокойно повторял Халдерсен, прокладывая себе путь. — Разрешите. Разрешите, — он вышел, так никем и не задержанный, через центральный вход. Воздух был свеж, словно молодое вино. Халдерсен чуть не заплакал, когда он защекотал его ноздри. Он был свободен. Искупление забвением. Происшествие в небе Арктики больше не занимало его мысли. Он глядел на него со стороны, словно это случилось с семьей кого–то другого и очень давно. Халдерсен бодро зашагал по Ван Несс, чувствуя, как былая сила возвращается ногам с каждым шагом. Вдруг из двери выскочила безудержно рыдающая молодая женщина и с размаху налетела на него. Он подхватил ее и не дал ей упасть, удивляясь неизвестно откуда взявшейся у него силе. Она задрожала и прижалась к его груди.

— Могу ли я что–нибудь сделать для вас? — спросил он. — Могу я чем–нибудь вам помочь?

***

Фредди Монсон начал испытывать панику еще в среду, за ужином в «ОНДИНЕ». Неожиданно его стала раздражать Хелен, обставившаяся цыплятами с трюфелями, и он начал думать о бизнесе. К его изумлению, оказалось, что он не может вспомнить все детали. Так он почувствовал первый испуг.

Все осложнилось еще тем, что Хелен продолжала тараторить про искусство звуковой скульптуры вообще и о Пауле Мюллере в частности. Она проявляла такой интерес, что у Монсона начала зарождаться ревность. Не собирается ли она прыгнуть из его постели к Паулю? Не подумывает ли она о том, чтобы сменить богатого, обаятельного, но совершенно прозаического биржевика на безответственного, безденежного, но необычайно одаренного скульптора? Конечно, Хелен бывала в компании и других мужчин, но Монсон всех их знал и не считал соперниками, они были пустышками, свитой, призванной заполнять те ночи, когда у него не было для нее времени. Пауль Мюллер — совершенно другое дело. Монсону была невыносима мысль, что Хелен может бросить его ради Пауля. Поэтому он мысленно переметнулся на манипуляции прошедшего дня. Он удержал на тысячу долларов привилегированных акций Лунного Транзита из вклада Шеффера, заложив их в качестве дополнительного обеспечения, чтобы покрыть дефицит в собственном долговом обязательстве фирме Комсат, а потом, подоив счет Ховарда на пять тысяч акциями Юго–восточной Энергетической Корпорации, он… или эти акции позаимствованы со счета Брюстера? У Брюстера преимущественно акции предприятий общественного пользования. У Ховарда тоже, но он строит свое благополучие на Среднеатлантической Энергетической и вряд ли имеет отношение к Юго–Восточной. Так или иначе, вложил ли он эти акции в угорихское Оборудование по Обогащению Урана или пустил их в качестве своих маклеров в Антарктическую Аренду Буровых Машин? Он не мог вспомнить.

Он не мог вспомнить!

Он не мог вспомнить…

Каждое дело лежало на своей полочке в его памяти. Но все детали куда–то пропали. В голове кружились и сталкивались цифры, словно мозг его парил в невесомости. Все сегодняшние дела вдруг улетучились. Это испугало его. Он принялся механически пережевывать пищу, соображая, как бы ему уйти отсюда, избавиться от Хелен, добраться до дому и постараться восстановить в памяти сегодняшние действия. Странно, он отчетливо помнил все, что происходило вчера — колебания Ксерокса, двойной опицион Стил — но сегодняшний день был начисто стерт, минута за минутой.

— Тебе хорошо? — спросила Хелен.

— Нет, — ответил он. — Похоже, я что–то подхватил.

— Венерианский вирус. Он всех мучает.

— Да, должно быть, так. Венерианский вирус. Тебе, пожалуй, сегодня лучше оставить меня.

Они прикончили десерт и торопливо вышли из ресторана. Он подбросил Хелен до ее квартиры. Чувствовалось, что она была сильно расстроена, и это обеспокоило его, но совсем не так, как то, что случилось с его головой. Оставшись в одиночестве, он попытался восстановить события сегодняшнего дня, но оказалось, что теперь он не помнит гораздо больше. В ресторане он еще помнил, что за кусок он урвал и откуда, хотя и не твердо знал, что он собирался делать с каждым из них. Теперь он не мог даже припомнить названий акций. На руках у него было на несколько миллионов чужих денег, все подробности он держал в голове, а мозг отказывался ему служить. К тому времени, как позвонил Пауль Мюллер — это было уже за полночь — в нем начало подниматься отчаяние. Он слегка воспрял духом, впрочем, только слегка, узнав, что странные вещи, затронувшие его мозг, поразили Мюллера гораздо сильнее. Мюллер не помнил ничего, происшедшего позднее прошлого октября.

— Ты обанкротился, — вынужден был объяснить ему Монсон. — Ты носился с сумасшедшей идеей учредить центральный пункт обмена произведений искусства, нечто вроде биржи — такое может прийти в голову только художнику. Ты не позволил мне и слова сказать поперек. Потом ты принялся подписывать векселя и условные долговые обязательства, и раньше, чем твоему проекту исполнилось шесть недель, тебе предъявили с полдюжины судебных исков — дело начало выдыхаться.

— Когда все это началось?

— Эта идея обуяла тебя в начале ноября. К рождеству у тебя уже были серьезные неприятности. Ты уже наделал кучу долгов, которые так и оставались непогашенными, и твое имущество пошл; с молотка. В твоей работе наступил странный застой, ты не мог ни чего создать. Ты действительно ничего не помнишь, Пауль?

— Совершенно ничего.

— В феврале наиболее рьяные кредиторы стали обращаться в суд. Они забрали все, кроме мебели, а потом забрали и мебель. Ты обошел всех своих друзей, но они не смогли собрать даже и близкую сумму, потому что ты одалживал тысячи, а должен был сотни тысяч.

— А тебя я насколько расколол?

— На одиннадцать кусков, — ответил Монсон. — Но о них ты не тревожься.

— Я и не тревожусь. Я вообще ни о чем не тревожусь. Ты говорил, у меня был застой? — протянул Мюллер. — Все в прошлом. У меня руки тянутся к работе. Все, что мне нужно, это инструменты… то есть деньги, чтобы купить инструменты.

— Сколько они могут стоить?

— Два с половиной куска, — ответил Мюллер.

Монсон откашлялся:

— Хорошо. Я не могу перевести их на твой счет, потому что тогда они отправятся в карманы кредиторов. Я возьму в банке наличные. Ты возьмешь завтра три куска, и вперед!

— Благослови тебя бог, Фредди, — сказал Мюллер. — Эта амнезия неплохая штука, а? Деньги так заботили меня, что я не мог работать. А теперь я совершенно спокоен. Я все еще в долгах, но меня это ни капельки не волнует. Теперь расскажи, что случилось с моей женой?

— Кэрол все это надоело, и она ушла, — ответил Монсон. — Она с самого начала была против этой идеи. Когда тебя закрутило в жерновах, она вовсю старалась вытащить тебя, но ты все пытался свести концы с концами при помощи новых долгов, и она обратилась в суд за разводом. Когда она стала свободной, на сцене появился Пит Кастин.

— В это труднее всего поверить. Выйти замуж за дилера, за человека, не способного ничего создать… настоящего паразита…

— Они всегда были хорошими друзьями, — перебил Монсон. — Не буду говорить, что любовниками, потому что не знаю, но они всегда были близки. И Пит не так уж и ужасен. Он обладает хорошим вкусом, интеллигентностью, всем, чем может обладать художник, конечно, кроме одаренности. Я думаю, что Кэрол попросту устала от одаренных мужчин.

— Как я это воспринял? — спросил Мюллер.

— По тебе ничего нельзя было сказать, Пауль. Ты был слишком занят своими финансовыми делами.

Мюллер кивнул. Он задумчиво подошел к одной из своих работ — трехметровой конструкции из тонких опалесцирующих стержней, пробегающей весь звуковой спектр до верхнего предела слышимости, и провел двумя пальцами по глазку активатора. Скульптуpa принялась тихонько бормотать. Мюллер немного постоял и сказал:

— У тебя был очень расстроенный голос, когда я разговаривал с тобой по фону, Фредди. Ты говорил, у тебя тоже амнезия?

Стараясь, чтобы голос его звучал как можно беззаботнее, Монсон ответил:

— Я обнаружил, что не могу припомнить некоторые важные сделки, заключенные сегодня. К несчастью, все подробности этих сделок хранились у меня в голове. Но может быть, все это вернется, когда я высплюсь.

— Да. В этом я тебе никак не могу помочь.

— Никак.

— Фредди, откуда взялась эта амнезия?

Монсон пожал плечами.

— Наверное, кто–то высыпал что–нибудь в воду, или нашпиговал им пишу, или еще что–нибудь. Теперь такое время, что никогда ни в чем не можешь быть уверен. Знаешь, Пауль, мне надо поработать. Если хочешь, можешь лечь у меня…

— Спасибо, мне совершенно не хочется спать. Я заскочу утречком.

Когда скульптор ушел, Монсон около часа лихорадочно сражался с амнезией, но потерпел неудачу. Он так и не вспомнил того, что хотел. В третьем часу ночи он принял снотворное, действие которого длилось четыре часа, и заснул. Когда он проснулся, то с ужасом осознал, что ничего не помнит, начиная с первого апреля и кончая вчерашним днем. В течение этих пяти недель он совершал бесчисленные перемещения ценных бумаг, используя собственность других в качестве параллельного обеспечения, играя на своей способности возвращать каждый маркер на место раньше, чем владелец решит поинтересоваться состоянием своих дел. Он всегда все помнил. Теперь он не мог вспомнить ничего. Он вошел в свой оффис в семь часов утра, как обычно, и привычно включил каналы информации, чтобы просмотреть курсы на биржах Цюриха и Лондона. Но колонки цен на экране были какими–то странными, и он понял, что оказался не у дел.

***

В этот самый момент домашний компьютер доктора Тимоти Брайса послал сигнал, и из–под подушки донесся тихий, но настойчивый тревожный голос: — Время вставать, доктор Брайс. — Брайс завозился. После запрограммированного десятисекундного интервала голос произнес, но на этот раз более резко: — Время вставать, доктор Брайс! — Брайс сел на кровати и вовремя: поднятая с подушки голова предотвращала третье, более неприятное предупреждение, за которым следовали мощные аккорды симфонии «Юпитер». Психиатр открыл глаза.

К своему удивлению он обнаружил, что делит постель с ошеломительно красивой девушкой.

Девушка была смуглой блондинкой с медового цвета волосами, полными бледными губами и тонкой стройной фигурой. Она выглядела чрезвычайно молодой, по крайней мере, лет на двадцать моложе его. На вид ей можно было дать лет двадцать пять–двадцать семь. На ней не было ничего, и она крепко спала, непроизвольно надув губки. Его не удивила ни ее красота, ни ее нагота, ни ее молодость. Он был ошарашен тем, что не имел ни малейшего понятия, кто она такая и как она оказалась его постели. У него было такое чувство, что он вообще видит ее в первый раз. Во всяком случае, имени ее он не знал уж точно. Может, он подцепил ее вчера на вечеринке? Он никак не мог вспомнить, где он был вчера вечером, и тихонько тронул ее за локоть.

Она мгновенно проснулась, заморгала и с усилием тряхнула головой.

— Ой! — воскликнула она, увидев его и до подбородка закрылась простыней. Потом улыбнулась и отбросила ее в сторону. — Это глупо, глупо быть скромницей сейчас.

— Согласен. Привет.

— Привет, — сказала она. Она выглядела такой же смущенной, как и он.

— Это звучит идиотски, — признался он. — Похоже, что я вчера накурился какой–то дряни, потому что, боюсь, я не совсем помню, как затащил вас сюда. И как вас зовут?

— Лиза, — сказала она. — Лиза… Фальк, — она перескочила через свое второе имя. — А вас…

— Тим Брайс.

— Вы не помните, где мы встретились?

— Нет, — ответил он.

— И я тоже.

Он поднялся с постели, испытывая некоторые неудобства из–за собственной наготы и борясь со смущением.

— Мы, должно быть, накурились одной и той же дряни. Знаете, — стеснительно улыбнулся он, — я даже не помню, хорошо ли мы провели с вами эту ночь. Надеюсь, все было отлично.

— Думаю, что да, — ответила она. — Я тоже ничего не помню. Но у меня очень приятное чувство… как со мной всегда бывает после… — она остановилась. — Мы не могли встретиться только вчера вечером, Тим, и…

— Откуда ты знаешь?

— У меня такое чувство, что я знаю тебя гораздо дольше.

Брайс пожал плечами.

— Не понимаю. Все–таки, видимо, мы были вчера хороши, может, вообще чуть тепленькие. Мы встретились, пришли сюда и… что дальше?..

— Нет. Я чувствую себя здесь, как дома. Словно я хожу к тебе очень давно.

— Прекрасная идейка. Но я уверен, что это не так.

— Тогда почему я чувствую себя здесь как дома?

— В каком смысле?

— Во всех смыслах, — она подошла к шкафчику и положила руку на сенсор. Дверца открылась. Видимо, он настроил компьютер на ее прикосновение. Интересно, когда он успел сделать это? Она заглянула внутрь.

— Моя одежда, — сказала она. — Гляди. Все эти платья, пальто, туфли. Целый гардероб. Никаких сомнений. Мы живем вместе, но забыли об этом.

По его спине пробежал холодок.

— Что с нами сделали? Слушай, Лиза, давай–ка оденемся, поедим и сходим в больницу, обследуемся. Нам…

— В больницу?

— Во Флетчеровский Мемориал, Я ведь психиатр. Нам вчера что–то подсунули такое, что вызывает ретроградную амнезию, и мы страдаем теперь провалами памяти. Это может оказаться серьезным. Если это снадобье вызывает повреждение мозга, амнезия может быть необратимой, а мы с тобой до сих пор топчемся на месте.

Она испуганно поднесла пальцы к губам. Брайс ощутил внезапное теплое желание защитить эту прекрасную незнакомку, оберегать ее и заботиться о ней и осознал, что он, видимо, влюбился, хотя и не помнил, кто она такая. Он стремительно подошел к девушке и крепко и пылко обнял ее. Она прижалась к нему, и плечи ее дрогнули. Без четверти восемь они вышли из дома и пошли по непривычно пустым улицам в больницу. Брайс ввел девушку в помещение для персонала. Тед Камакура был уже там, готовый к обходу. Невысокий японец коротко кивнул и сказал:

— Приветствую, Тим, — глаза его замигали. — Здравствуйте, Лиза. Зачем вы здесь?

— Ты ее знаешь? — спросил Брайс.

— Почему ты спрашиваешь?

— Это очень серьезно.

— Конечно, знаю, — ответил Камакура, и его приветливая улыбка сразу же пропала. — Что–нибудь произошло?

— Ты ее, может, и знаешь, а я — нет, — сказал Брайс.

— Господи. Кому и знать ее, как не тебе.

— Скажи мне, кто она, Тед?

— Это твоя жена, Тим. Вы уже пять лет, как женаты.

***

В то утро Жерары успели к половине двенадцатого прибраться и тихонько готовили «ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОШЕК» к дневному наплыву. В кастрюлях вовсю бурлил суп, противни с эскарже готовы были отправиться в печь, соус принимал необходимую остроту. Пьер Жерар был чуточку удивлен, что большинство постоянных посетителей не спешило показаться в зале. Не было видно даже мистера Монсона, обычно пунктуально являющегося в половине двенадцатого. Некоторые посетители не пропускали ленч в «ЗЕЛЕНОМ ГОРОШКЕ» вот уже пятнадцать лет. На бирже, видимо, произошло нечто поистине ужасное, подумал Пьер, раз все эти финансисты остались у своих панелей и оказались настолько занятыми, что не нашли времени позвонить и отменить свои заказы. Возможно, так оно и было. Просто невероятно, чтобы все постоянные посетители вдруг забыли предупредить его. А может, биржу взорвали. Пьер записал на табличке, что после ленча следует позвонить маклеру и справиться о случившемся.

***

В два часа пополудни в тот четверг Пауль Мюллер был в «ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ТОВАРАХ МЕЧНИКОВА» на северном побережье. Ему надо было купить сварочный карандаш, кое–что из металла, громкоговорящие краски и прочие вещи, необходимые для возрождения его карьеры скульптора. Мечников сухо приветствовал его словами:

— Ничего в кредит, мистер Мюллер, даже на никель не отпущу.

— Великолепно. Сегодня я плачу наличными.

Дилер просветлел.

— Если так, то все в порядке. Неприятности кончились?

— Надеюсь, что так, — ответил Мюллер.

Он подал перечень. Все вместе это стоило 2300 долларов. Когда подошло время платить, он объяснил, что должен просто–напросто дойти до Монтгомери–Стрит и взять деньги у своего приятеля Фредди Монсона, который должен ему три куска. Мечников снова начал багроветь.

— Пять минут, — успокоил его Мюллер. — Я вернусь через пять минут!

Однако, когда он добрался до оффиса Монсона, то обнаружил, что внутри царит беспорядок, а самого Монсона не видно.

— Он не оставлял конверта для мистера Мюллера? — спросил он у потерявшей рассудок секретарши. — Мне обещали вчера передать здесь в руки нечто очень важное. Вы не посмотрите?

Девушка попросту бросилась от него прочь. Так же поступила и другая. Дородный маклер сказал, чтобы он уходил.

— Мы закрываемся, парень! — рявкнул он.

Растерянный Мюллер вышел на улицу.

Не рискнув возвращаться к Мечникову с известием, что он все–таки не может заплатить, Мюллер отправился домой. Около двери расположились три робота–сборщика, принявшиеся обрушивать на его голову обещания всевозможных кар, как только он подошел.

— Очень жаль, — сказал Мюллер, — но я совершенно ничего этого не помню.

Он вошел к себе и со злостью плюхнулся на голый пол, думая о великолепных скульптурах, с которыми мог бы сейчас возиться, попади ему в руки инструменты. Пришлось ограничиться эскизами. В конце концов, эти кровопийцы оставили ему бумагу и карандаш. Это не так удобно, как экран компьютера и световой карандаш, однако Микеланджело и Бенвенуто Челлини великолепно обходились и без компьютерного экрана и светового карандаша.

В четыре часа раздался звонок в дверь.

— Убирайся! — заорал Мюллер в микрофон. — Вали к моему поверенному. Я не собираюсь выслушивать тебя, жестянка. Следующего же полоумного робота, который попробует сунуться сюда, я…

— Это я, Пауль, — произнес отнюдь не механический голос.

Он бросился к двери. Снаружи, окружая Кэрол, стояло семь роботов и они пытались войти, но он отшвырнул их в сторону и пропустил девушку. Робот никогда не рискнет поднять лапу на человеческое существо. Он с размаху двинул дверью по их металлическим лбам и запер ее на замок.

Кэрол выглядела совсем хорошо. Ее волосы были длиннее, он помнил их, и она прибавила фунтов восемь во всех подходящих местах. Она была одета в сверкающее платье пикабу, которого он никогда не видел и которое было абсолютно не к месту днем, но на ней оно смотрелось просто великолепно. Она выглядела по крайней мере лет на пять моложе, чем на самом деле; видимо, полтора месяца жизни с Питом Кастином дали ей больше, чем девять лет с Паулем Мюллером. Она покраснела. Она тоже выглядела несколько скованной и напряженной, но это, похоже, было явлением чисто поверхностным, результатом какого–то огорчения последних нескольких часов.

— Похоже, что я потеряла свой ключ, — произнесла она.

— Что ты здесь делаешь?

— Я не понимаю тебя, Пауль.

— Я хочу сказать, зачем ты пришла?

— Я здесь живу.

— Вот как? — хрипло рассмеялся он. — Это очень забавно.

— У тебя всегда было ужасное чувство юмора, Пауль, — она остановилась позади него. — А вот это уже не шутки. Где все? Мебель, Пауль. Мои вещи, — она неожиданно расплакалась. — Я совсем расклеилась. Я проснулась сегодня в какой–то совершенно странной комнате, совершенно одна и весь день проходила в каком–то дурмане. Наконец, я пришла домой и вижу, что ты выбросил все вещи, которые мы с тобой нажили вместе и все… — она закусила губу. — Пауль!

«И у нее тоже, — подумал он. — Эпидемия амнезии».

Он тихо сказал:

— Очень смешно об этом спрашивать, Кэрол, но не скажешь ли ты мне, какой сегодня день?

— Ну… четырнадцатое сентября… или пятнадцатое…

— 2002 года?

— А ты что думал? 1776–го?

«У нее еще хуже, чем у меня, — сказал себе Мюллер. — Она потеряла еще целый месяц. Она забыла про мое рискованное предприятие. Она забыла, что я потерял все деньги. Она забыла, что ушла от меня. Она считает, что она все еще моя жена».

— Иди сюда, — сказал он и провел ее в спальную. Он показал на кушетку, стоящую на месте их кровати. — Сядь, Кэрол! Я должен тебе кое–что объяснить. Вря/; ли в этом много смысла, но я постараюсь быть понятным.

***

Ввиду подобных обстоятельств, концерт Нью–Йоркской филармонии, назначенный на четверг, был отменен. Тем не менее, оркестр в половине третьего собрался на репетицию. Союз требовал ежедневных (оплачиваемых) репетиций. Поэтому оркестр собрался, несмотря на происходящий катаклизм. Но сразу же возникли трудности. Маэстро Альварес, дирижирующий исключительно электронной палочкой и гордо отвергающий партитуру вообще, внезапно, словно рухнув в волчью яму, в замешательстве осознал, что «Четвертая» Брамса полностью улетучилась у него из головы. Оркестр весьма разнообразно отреагировал на его неуверенное дирижирование. У некоторых музыкантов не возникло никаких трудностей, но ведущий скрипач в ужасе уставился на свою левую руку, соображая, как поставить пальцы, чтобы извлечь из скрипки нужные ноты, второй гобой никак не мог найти нужные клапаны, а первый фагот безуспешно пытался собрать свой инструмент.

***

К вечеру Тим Брайс уже собрал достаточно сведений, чтобы понять, что же произошло не только с ним и с Лизой, но и со всем городом. Снадобье — или снадобья, — почти наверняка распространенное через систему городского водоснабжения, повредило память почти каждого жителя. Беда современной жизни, подумал Брайс, заключается в том, что наука каждый год приводит ко все новым и все более ужасным бедствиям, но забывает дать заодно и способ бороться с ними. Лекарства, влияющие на память — не новинка. Они появились тридцать — сорок лет назад. Некоторые из них он изучал. Память — это частично химические, частично электрические процессы. Некоторые лекарства воздействуют на электропроводные окончания, через которые проходят нервные импульсы, некоторые — на молекулы, на которых основана долговременная память. Брайс знал способы нарушения кратковременной памяти путем стирания цепочек рибонуклеиновой кислоты, РНК памяти, с помощью которых происходит запоминание. Но все эти лекарства были экспериментальными, неуправляемыми, способными подчас выкинуть совершенно неожиданный фокус. Он не решался испытывать их на человеке. Он и представить себе не мог, что кто–то попросту высыпет их в акведук, подвергая город всеобщей лоботомии.

Его кабинет во Флетчеровском Мемориале превратился в импровизированный центр, руководящий спасением Сан–Франциско. Здесь были мэр, съежившийся и бледный, шеф полиции, измотанный и растерянный, периодически потирающий поясницу и глотающий таблетки, сонный представитель коммуникационной сети, нервно оглядывающий сляпанную на скорую руку систему, с помощью которой приказы Комитета Общественного Спасения, возглавляемого Тимом Брайсом, становились известными всему городу.

От мэра не было вообще никакого толка. Он не мог вспомнить даже дорогу до своего кабинета. Шеф полиции был в еще худшей форме: он всю ночь провел на ногах, поскольку забыл, помимо прочих вещей, свой домашний адрес и боялся спросить об этом компьютер в страхе, что его лишат должности за пьянство. К настоящему моменту шеф полиции знал, что не у него одного сегодня проблемы с памятью; он узнал в архиве адрес и даже успел позвонить жене, но был близок к потере сознания. Брайс настоял на том, чтобы эти двое оставались здесь в качестве символов порядка; ему были нужны их лица и голоса, — но отнюдь не помощь их сбившихся с панталыку служб.

По кабинету слонялась дюжина или около того разных людей. В пять часов пополудни Брайс сделал заявление по радио, прося всех, чья память о последних событиях осталась неповрежденной, собраться во Флетчеровском Мемориале.

— Если за последние двадцать четыре часа вы не пили водопроводной воды, с вами все в порядке. Приходите сюда. Вы нам нужны.

Собралась прелюбопытная компания. Там был прямой, словно шомпол, старый генерал космоса Тейлор Браскет, помешанный на пище без примесей и пивший исключительно талую горную воду. Там была семья французских рестораторов: мать, отец и трое взрослых детей, предпочитающих минералку родной страны. Был там торговец компьютерами по имени Макберни, уезжавший по делам в Лос–Анджелес и поэтому не пивший местной воды. Был там местный полицейский по имени Олдер, проживающий в Окленде, где не было случаев потери памяти, он бросился прямиком по берегу, лишь только услышал, что в Сан–Франциско беда. Это было еще до того, как по распоряжению Брайса все дороги в город были перекрыты. Были там и другие, чьи цели были сомнительны, а память в порядке.

Три экрана, поставленных представителем коммуникационной службы, показывали происходящее в ключевых точках города. Сейчас на одном из них был район Фишермановой Пристани, снимаемый с площади Жирарделли, на другом — вид на финансовый район с вертолета, кружащегося над старым Ферри Билдинг Музеум, на третьем — Голден Гейт Парк, обозреваемый камерой, установленной на грузовичке. Везде было одно и то же: суетящиеся люди, задающие вопросы и не находящие ответов. Пока еще не было заметно открытого грабежа. Не было пожаров. Полицейские — те, кто был способен действовать, — держались наготове. Роботы для подавления волнений патрулировали центральные улицы, готовые, если будет нужно, накрывать паникующие толпы вязким одеялом из пены.

Брайс обратился к мэру:

— Я хотел бы, чтобы в шесть часов тридцать минут вы обратились к народу с призывом сохранять спокойствие. Мы дадим вам все, что нужно будет сказать.

Мэр промычал что–то нечленораздельное.

— Не беспокойтесь, — сказал Брайс. — Вот вам слуховой аппарат, я скажу вам все, что надо. Сосредоточьтесь на том, чтобы говорить внятно и смотреть в камеру. Если вы будете дергаться, словно испуганный кролик, нам всем конец. Если вы будете выглядеть спокойным, мы, может быть, и выпутаемся.

Мэр закрыл лицо руками.

Тед Камакура шепнул:

— Нельзя выпускать его в эфир, Тим! Он сломался, и это будет заметно!

— Мэр города обязательно должен показаться, — возразил Брайс, — Дай ему двойную дозу возбуждающего. Пускай произнесет одну единственную речь и отправляется домой.

— А кто тогда будет говорить потом? — спросил Камакура. — Ты? Я? Шеф полиции Деннисон?

— Не знаю, — протянул Брайс. — Нам нужен авторитетный человек, чтобы выступать примерно каждые полчаса, и будь я проклят, если у меня есть для этого время. Или у тебя. А Деннисон…

— Могу я предложить кое–что, джентльмены? — это был старый космический волк Браскет. — Я хочу предложить себя в качестве информатора. Вы согласитесь, что у меня довольно большой авторитет. И я привык разговаривать с людьми.

Брайс с ходу отмел эту идею. Этого чокнутого правого, этого сочинителя страстных бредовых посланий в каждую газету штата, этого современного Пола Ревира? Его — в информаторы? Однако, подумав, он согласился. Никто по–настоящему не обращает внимания на такие крайние политические взгляды. Пожалуй, девять из десяти жителей Сан–Франциско, если не все десять, видят в Браскете всего–навсего героя Первой Экспедиции на Марс. Командор был старым конем чистых кровей, элегантный, подтянутый, свежий. Глубокий голос, немигающие глаза. Воплощение силы и уверенности.

Брайс сказал:

— Командор Браскет, если мы сделаем вас Председателем Комитета Общественного Спасения…

У Камакуры перехватило дыхание.

— …могу ли я быть уверен, что заявления, которые вы будете делать с экрана, будут строго ограничены рамками решений, вырабатываемых Комитетом в целом?

Командор Браскет холодно усмехнулся:

— Вы хотите, чтобы я был вашим ставленником, так?

. — Нашим информатором с официальным титулом Председателя.

— Как я сказал: ставленником. Хорошо, я согласен. Я буду послушно открывать и закрывать рот, словно марионетка, и не позволю себе своих радикальных экстремистских высказываний. Вы ведь этого хотите?

— Я полагаю, мы верно поняли друг друга, — сказал Брайс и улыбнулся, получив в ответ на удивление теплую улыбку.

Он нажал клавишу на панели информационного устройства. Кто–то, находящийся восемью этажами ниже, откликнулся, и Брайс спросил:

— Что нового говорят анализы?

— Я переключу вас на доктора Мэдисона.

На экране возник доктор Мэдисон: пухлый краснолицый мужчина, похожий на торговца пивом. Он возглавлял отделение радиоизотопов и знал свое дело.

— Это действительно водопровод, Тим, — сказал он сразу же, — Мы говорили это еще полтора часа назад, а теперь мы знаем это наверняка. Я выделил следы двух супрессантов мозга и похоже, там есть еще третий. Одно хорошо: все это не смертельно.

— Расскажи мне про них, — попросил Брайс.

— Прежде всего, мы имеем целую кучу производных ацетилхолина, — начал Мэдисон, — которые рассоединяют синапсы и нарушают кратковременную память. Затем имеется еще что–то вроде производного пуромицина, расщепляющего белок, влияющее на РНК памяти и затрагивающее более глубокую память. Подозреваю, что мы можем столкнуться с каким–нибудь новым экспериментальным амнезификатором, с чем–то, чего я пока еще не выделил, способным вызвать повреждения основной моторной памяти. Так что мозг поражается и сверху, и в середине, и в глубине.

— Это многое объясняет. Люди, не помнящие, что они делали вчера, люди, не помнящие взрослую жизнь и те, кто не может вспомнить даже собственного имени… эта штука задевает все уровни.

— В зависимости от метаболизма, возраста, структуры мозга и количества выпитой вчера воды.

— Вода все еще отравленная? — спросил Брайс.

— Я осмелюсь сказать, что нет. Я исследовал пробы воды из районов, близких к месту забора. Там все в порядке. Служба водоснабжения провела проверку по всей линии; они говорят то же самое. Видимо, эта дрянь попала в водопровод вчера утром, дошла до города и теперь вся уже сошла. В трубах может что–нибудь остаться, поэтому с водой пока надо быть поосторожней.

— Что говорит фармакопея о действии этой штуки?

Мэдисон пожал плечами.

— Одни предположения. Тебе известно, об этом больше, чем мне. Это пройдет?

— Только не в обычных условиях, — ответил Брайс. — Происходящее можно рассматривать как процессы обрыва соединительных цепей и копирования поврежденной памяти случайным образом. Так сказать, перевод на другой путь — а именно: создания дубликата поврежденного места при том, однако, условии, что эта копия не будет, в свою очередь, стерта. К одним людям память вернется, хотя и по кусочкам, через несколько дней или недель. К другим — нет.

— Прекрасно, — сказал Мэдисон. — Ладно, не буду тебя отвлекать, Тим.

Брайс щелкнул выключателем и обратился к представителю коммуникационных сетей:

— У вас есть слуховой аппарат? Приладьте его за ухо достопочтенному мэру.

Мэр затрепетал. Аппарат был установлен на место. Брайс сказал:

— Мистер мэр, я собираюсь произнести речь, а вы будете повторять ее вслед за мной. Вот о чем я хочу вас попросить прежде, чем дать вам время собраться: внимательно вслушивайтесь в то, что я буду вам говорить. Говорите не спеша и представьте, что завтра выборы и ваше избрание зависит от того, как вы сегодня будете держаться. Не стоит зажимать себя. Передача пойдет с пятнадцатисекундной задержкой, у нас есть стирающее устройство, так что мы сможем исправить любую вашу оговорку. Нет абсолютно никаких причин держаться напряженно. Ну как? Способны вы выложиться?

— У меня голова идет кругом.

— Просто слушайте то, что я буду вам говорить и повторяйте это в камеру. Отбросьте все свои политические рефлексии. Сейчас вам представился удобный случай показать себя героем. Мы перевеиваем исторический момент, мистер мэр. Все наши поступки будут потом изучаться, как изучают сейчас события пожара 1906 года. А теперь начали. Повторяйте за мной: «Люди прекрасного города Сан–Франциско»…

Слова легко слетали с губ Брайса и, чудо из чудес, мэр повторял их чистым и звучным голосом. Окончив речь, Брайс почувствовал вздымающуюся внутри него волну силы и уверенности, словно он был избранным вождем города, а не самозванным диктатором. Это было любопытное чувство, граничащее с экстазом. Лиза, наблюдавшая за его действиями, послала ему влюбленную улыбку.

Он улыбнулся в ответ. В эту минуту своей славы он был почти способен забыть про боль, причиненную тем, что память об их совместной жизни исчезла без следа. Все остальное осталось. Но пять лет супружеской жизни были стерты начисто с идиотской избирательностью проклятым наркотиком. Камакура сказал ему недавно, что лучшей пары он не знал. И как не было ничего. Правда, Лиза перенесла точно такую же потерю. Редчайшая случайность. Отчего–то это несколько помогало мириться с утратой. Было бы просто ужасно, если бы один из них помнил хорошие времена, а другой — нет. Пока он был занят, он почти забывал о тяжкой утрате. Почти.

***

— Через минуту будет выступать мэр, — сказала Надя. — Послушаешь? Он объяснит, что случилось.

— Плевать, — тупо проговорил Изумительный Монтини.

— Это что–то вроде эпидемии амнезии. Я была на улице и все узнала. Она у всех. Не только у тебя! Ты думал, что это удар, но с тобой ничего не случилось.

— Мой мозг разрушен.

— Это временно, — голос ее был резок и неубедителен. — Это что–нибудь в воздухе. Испытывали какой–то порошок и просыпали его. И все всё забыли. Я вот не помню прошлую неделю.

— Я вот о чем, — проговорил Монтини. — Все эти люди… у них нет памяти, даже когда они здоровы. Но я — то? Со мной все кончено, Надя. Хоть в могилу ложись. Нет никакого смысла трепыхаться.

Голос из динамика произнес:

— Леди и джентльмены, достопочтенный Элиот Чейз, мэр Сан–Франциско…

— Давай, послушаем, — сказала Надя.

На настенном экране появился мэр с торжественным, говорящим «нам всем грозит опасность» лицом. Монтини взглянул на него, пожал плечами и отвернулся.

Мэр заговорил:

— Люди прекрасного города Сан–Франциско, мы переживаем сейчас, наверное, самый тяжелый день со времени катастрофы в апреле 1906 года. На этот раз не трясется земля, не полыхают пожары, и все же вновь на нас обрушилось бедствие.

Как все вы, конечно, знаете, жители Сан–Франциско прошлой ночью были поражены чем–то, что лучше всего можно определить как эпидемию амнезии. Наблюдалась массовая потеря памяти, начиная с легкой забывчивости и кончая почти полным уничтожением собственного сознания. Специалистам Флетчеровского Мемориала удалось найти причину этого уникального и неожиданного заболевания.

Оказалось, что преступные элементы всыпали в систему городского водоснабжения некоторые из лекарств, употребление которых строго ограничено. Они способны расщеплять структуры мозга, образующие па–мять. Действие этих лекарств кратковременно. Нет никаких причин для тревоги. Даже те, чья память затронута очень серьезно, вскоре обнаружат, что она к ним постепенно возвращается, и есть надежда, что полное восстановление памяти займет считанные часы или дни.

— Врет, — пробормотал Монтини.

— Ответственные за случившееся преступники еще не схвачены, но их арест ожидается с минуты на минуту. Сан–Франциско — единственное пострадавшее место, что означает, что лекарства были выпущены только в городской водопровод. В Беркли, Окленде и на всем побережье спокойно.

Во имя всеобщей безопасности я приказал перекрыть все мосты в Сан–Франциско, а также прибрежную скоростную магистраль и прочие крупные транспортные артерии города. Эти запреты останутся в силе до завтрашнего утра. Целью этих мер является предотвращение беспорядков и возможного проникновения в город нежелательных элементов, пока трудности не будут преодолены. Мы, жители Сан–Франциско, обеспечены всем необходимым и сумеем справиться со случившимся без вмешательства со стороны. Однако, я разговаривал с президентом и губернатором, и оба они заверили меня, что необходимая помощь будет оказана.

Водопроводная вода в настоящее время чиста, и приняты все меры по предотвращению повторения подобного преступления против миллиона ни в чем не повинных граждан. Однако я должен сказать, что в трубах еще несколько часов могут оставаться плохо растворимые соединения. Я советую ограничить свои потребности в воде до дальнейших распоряжений и кипятить воду, которую вы собираетесь использовать.

И последнее. Шеф полиции Деннисон, я л прочие представители городских властей будут тратить все свое время на удовлетворение нужд города, пока кризис не будет ликвидирован. Вероятно, у нас больше не будет времени выступать публично. Поэтому я принял решение учредить Комитет Общественного Спасения, состоящий из видных граждан и ученых нашего города, в качестве координирующего звена, осуществляющего управление городом и информацию населения. Председатель этого Комитета — ветеран многих космических экспедиций, командор Тейлор Браскет. Сообщения о ходе кризисной ситуации будут исходить от командора Браскета, пережившего эти события без вреда для себя, и можете считать, что слова, которые он будет говорить, это слова представителей городских властей. Благодарю вас.

На экране появился Браскет. Монтини хмыкнул.

— Взгляни, кого они отыскали! Патриотичный маньяк!

— Оказывается, это проходит, — отозвалась Надя. — С твоим мозгом будет все в порядке.

— Я знаю эти лекарства. Надежды никакой. Я погиб, — Изумительный Монтини побрел к дверям. — Мне нужно подышать. Пойду прогуляюсь. До свидания, Надя.

Она попыталась остановить его. Он оттолкнул ее. Войдя в Морской Парк, он направился к яхт–клубу. Сторож узнал его и молча пропустил. Монтини побрел к пирсу. «Говорят, что действие кратковременно. Что все пройдет. Мой мозг будет в порядке. Сильно сомневаюсь». Монтини молча глядел на черную маслянистую воду, поблескивающую отражениями фонарей на мосту. Он снова пробежался по разрушенной памяти, отмечая провалы. Исчезли целые разделы памяти. Стены обвалились, пластиковые плиты рухнули, обнажая голый каркас. Разве так можно жить? Осторожно, собрав всю свою волю, он заставил себя спуститься по железной лесенке в воду и оттолкнулся от пирса. Вода была ужасно холодной. Башмаки были страшно тяжелыми. Он поплыл к острову со старинной тюрьмой, сомневаясь, впрочем, что сможет долго оставаться на поверхности. Он плыл и проверял свою память, осматривая, что осталось, и видел, что осталось менее, чем достаточно. Чтобы испытать, уцелел ли его дар, он попробовал воспроизвести речь мэра и обнаружил, что слова разбегаются и путаются. Это к лучшему, сказал он себе, продолжая плыть, и постепенно ушел под воду.

***

Кэрол собиралась остаться с ним на ночь.

— Мы больше не муж и жена, — вынужден был напомнить он.

— С каких это пор ты стал следовать условностям? Мы жили вместе до того, как стали мужем и женой, почему бы нам не жить вместе после того, как мы перестали быть мужем и женой? Возможно, мы дадим начало новому греху, Пауль. Послебрачному прелюбодеянию.

— Не в этом дело. Дело в том, что ты стала ненавидеть меня, когда у меня начались эти финансовые неурядицы, и ты бросила меня. Возвращаясь ко мне, ты поступаешь вопреки своему собственному разуму и добровольному решению, принятому в прошлом январе.

— Для меня прошлый январь наступит только через четыре месяца. — возразила она. — Я вовсе не ненавижу тебя. Я тебя люблю. Всегда любила и буду любить. Я совершенно не представляю, как это я бросила тебя, и ты тоже не помнишь, что я тебя бросила, так почему же мы должны принимать во внимание то, что для нас не существует?

— Хотя бы потому, что ты стала женой Пита Кастина.

— Для меня это звучит совершенно нереально.

— Однако Фредди Монсон сказал, что так оно и есть.

— Если я вернусь к Питу, — сказала Кэрол, — я буду чувствовать себя грешницей. Только потому, что я считаюсь женой Кастина, ты толкаешь меня к нему в постель. Он мне не нужен. Мне нужен ты. Почему я не могу остаться у тебя?

— Если Пит…

— Если Пит. Если Пит! Я считаю себя женой Пауля Мюллера, ты считаешь меня своей женой, и наплевать мне на болтовню Фредди Монсона и всех остальных. Это глупый довод, Пауль. Оставим это. Если ты хочешь, чтобы я ушла, скажи мне об этом прямо. В противном случае я останусь.

Он не смог выгнать ее.

У него была одна узенькая кушетка, но они сумели устроиться на ней. Это был не стишком удобный, но веселый способ. Он снова на время почувствовал себя двадцатилетним. Утром они долго не могли насмотреться друг на друга, а потом Кэрол отправилась купить чего–нибудь к завтраку, поскольку его линия была отключена, и он не мог заказать себе пищу. Как только она отворила дверь, робот–сборщик возвестил:

— Мы прибегли к закону о персональной отработке, мистер Мюллер, и теперь ожидается судебное разбирательство.

— Знать ничего не знаю, — отозвался Мюллер. — Пошел вон!

Сегодня, сказал он себе, надо добраться до Фредди Монсона и выбить из него деньги, купить нужные инструменты и снова приняться за работу. Пусть мир сходит с ума. Пока он работает, все обстоит прекрасно. Если он не отыщет Фредди, возможно, он сможет совершить покупку на кредит Кэрол. Она официально разведена ним, поэтому его долги не должны затрагивать ее счет. Она вполне может заплатить Мечникову пару кусков в качестве миссис Кастин. Возможно, банки сейчас закрыты по причине кризиса, но Мечников вряд ли станет требовать с Кэрол наличные. Он закрыл глаза и представил себе, до чего же это здорово — снова создавать скульптуры.

Кэрол не было около часа. Когда она вернулась, нагруженная покупками, с ней был Пит Кастин.

— Он увязался за мной, — объяснила Кэрол. — И никак не отставал.

Кастин был стройным, уравновешенным, сдержанным человеком атлетического сложения. Он был немного старше Мюллера — чуть–чуть за сорок — но казался весьма молодым. Он спокойно сказал:

— Я был уверен, что Кэрол придет сюда, Пауль. Я надеюсь, ночь она провела у тебя?

— Это имеет значение? — спросил Мюллер.

— До некоторой степени. Я бы предпочел, чтобы она провела ночь со своим первым мужем, нежели с кем–то третьим.

— Да, она была у меня, — устало произнес Мюллер.

— Лучше бы она сейчас вернулась домой. В конце концов, она моя жена.

— Она об этом не помнит. Я тоже.

— Я знаю, — дружелюбно кивнул Кастин. — Я, в свою очередь, не помню, что со мной было до двадцати двух лет. Не назову даже первого имени своего отца. Однако Кэрол моя жена, и это объективная реальность. Она ушла от тебя не от хорошей жизни, и я полагаю, что она не собирается больше здесь оставаться.

— Почему ты говоришь все это мне? — спросил Мюллер. — Если ты хочешь, чтобы твоя жена пошла домой, скажи ей, чтобы она шла домой.

— Я так и сделал. Она сказала, что не пойдет, пока ты ей не прикажешь.

— Это так, — отозвалась Кэрол. — Я знаю, чьей женой я себя считаю. Если Пауль прогонит меня, я с тобой пойду. Но только тогда.

Мюллер пожал плечами.

— Я был бы дураком, если бы прогнал ее, Пит. Она нужна мне, и наш разрыв абсолютно нереален для нас обоих. Я знаю, что это нехорошо по отношению к тебе, но ничем не могу помочь. Думаю, тебе не составит труда добиться расторжения брака, как только суд выработает законы применительно к подобным случаям.

Кастин долго молчал.

Потом, наконец, произнес:

— Как твоя работа, Пауль?

— Я обнаружил, что целый год не мог создать ни единой вещи.

— Это так.

— Я собираюсь начать все сначала. Можешь считать, что меня воодушевила Кэрол.

— Замечательно, — произнес Кастин безучастно. — Я уверен, что эта небольшая путаница с нашей… э… общей женой не повлияет на гармонию наших деловых отношений, которая нас всегда так радовала.

— Ни в коем случае, — заверил его Мюллер. — Все, что я сделаю, пойдет к тебе. Черт подери, почему я должен злиться на тебя? Кэрол была свободна, когда ты женился на ней. Есть только одна маленькая загвоздка.

— Какая?

— Я разорен. У меня нет инструментов, я не могу работать без инструментов, а купить их я не в состоянии.

— Сколько тебе надо?

— Два с половиной куска.

Кастин сказал:

— Где у тебя инфор? Я сделаю перечисление кредита.

— Он давным–давно отключен телефонной компанией.

— Тогда давай, я выпишу тебе чек. Скажем, даже на три куска. Аванс в счет будущей продажи, — Кастин покрылся в карманах, ища бланк. — Лет пять не приходилось его заполнять. Удивительно, как привыкаешь к инфору. Держи. И всего хорошего вам обоим, — он отвесил вежливый горьковатый поклон. — Надеюсь, вы будете счастливы вместе. Позвони, когда закончишь штуки две–три, Пауль. Я пришлю фургон. Надеюсь, к тому времени у тебя будет уже телефон.

Он вышел.

***

— Это истинное блаженство — способность забывать, — вещал Нат Халдерсен. — Спасение забвением, как это называю я. То, что случилось на этой неделе с Сан–Франциско — отнюдь не бедствие. Для некоторых из нас это самая прекрасная вещь.

Его слушали. Человек пятьдесят собралось у его ног. Он стоял на возвышении для оркестра в парке, прямо напротив Нового Музея. Сгущались тени. Пятница, второй день кризиса, подходила к концу. Прошлой ночью Халдерсен спал в парке и сегодня собирался сделать то же самое. После побега из больницы он обнаружил, что его квартира заперта, а все его имущество перенесено в хранилище. Не имеет значения. Он будет жить на доходы с земли, и этого хватит. В нем зажглось пламя пророчества.

— Позвольте мне рассказать, что случилось со мной, — выкрикнул он. — Три дня назад я был в больнице, лечился от психического расстройства. Некоторые, я вижу, улыбаются, видимо, говоря, что мне следует туда вернуться, но нет! Вы неверно меня поняли. Я не мог смотреть на мир. Где бы я ни проходил, я видел счастливые семьи, родителей с детьми и испытывал от этого приступы ярости и зависти и совершенно не мог заставить себя работать. Почему? Почему? Да потому, что моя собственная жена и дети погибли в воздушной катастрофе 1991 года, вот почему, а я опоздал на ракетоплан, ибо совершил в тот день грех. За мой грех умерли они, и жизнь моя превратилась в нескончаемую пытку! Но теперь все это вылетело у меня из головы. Я согрешил, и я претерпел, и теперь я избавлен от страданий милосердным забвением!

Из толпы послышался голос:

— Если ты все забыл, откуда тебе все это известно?

— Хороший вопрос! Восхитительный вопрос! — Халдерсен ощутил выступающий пот, нагнетающийся в кровь адреналин. — Я знаю это только потому, что мне рассказал это вчера утром больничный робот. Но это пришло ко мне со стороны, из вторых рук. Все пережитое мной, все старые раны, все стерто. Вся боль прошла. Да, конечно, я грущу, что погибла моя ни в чем не повинная семья. Но здоровый человек за двенадцать лет приучается управлять отрицательными эмоциями, он принимает утрату как должное и идет вперед. Я был болен, болен именно этим и не мог жить со своим горем, а теперь могу, я смотрю на это объективно, понимаете? Вот почему я говорю, что есть блаженство в возможности забыть. А что сказать про вас? Среди вас могут быть те, кто тоже пережил болезненную утрату, а теперь не может вспомнить о ней, избавлен теперь и очищен от боли. Есть тут такие? Есть? Поднимайте руки. Кто омыт священным забвением? Кто из вас знает, что очистился, хоть и не помнит от чего?

Руки начали подниматься.

Люди плакали, люди радовались, люди махали ему. Халдерсен ощутил себя немного шарлатаном. Но только немного. Он всегда чувствовал в себе нечто от пророка, даже когда прикидывался безобиднейшим ученым, консервативным профессором философии. У него имелось то, что необходимо каждому пророку: острое ощущение контраста между виной и невинностью. Осознание существования греха. Это осознание двинуло его поведать свою радость людям, отыскать сотоварищей по избавлению… нет, апостолов… чтобы основать прямо здесь, в Голден Гейт Парк, церковь забвения. Больница могла давным–давно дать ему это лекарство и избавить его от муки. Брайс отказался, Камакура, Рейнольде — все эти сладкоречивые доктора. Им нужны были новые испытания, эксперименты на шимпанзе, бог знает, что еще. И бог сказал: «Натаниэль Халдерсен достаточно выстрадал за свой грех». И вложил он лекарство в систему водоснабжения Сан–Франциско, то самое, в котором отказали ему врачи. По трубам, спускающимся с гор, потекло сладостное забвение.

— Пейте со мной, — выкрикнул Халдерсен. — Все те, кому больно, кто живет в скорби! Мы сами примем это лекарство! Мы очистим наши страждущие души! Пейте же благословенную воду и пойте славу господу, давшему нам забвение!

***

Фредди Монсон всю вторую половину четверга и всю пятницу провел у себя дома, отключив всякую связь с внешним миром. Он никому не звонил и не отвечал на звонки, игнорировал телеэкраны и только трижды за эти тридцать шесть часов включал ксерофакс.

Он знал, что все кончено, и пытался теперь решить, что же делать дальше.

В памяти, похоже, установилось какое–то равновесие. Ничего, кроме пяти недель биржевой деятельности, не исчезло. Дальнейших пропаж не наблюдалось, и все же приятного было мало. Вопреки оптимистичному заявлению мэра, Монсон не видел ни единого признака того, что провалы в памяти начинают заполняться. Он был неспособен реконструировать исчезнувшие подробности.

Непосредственной опасности пока не было, он знал это. Большинство клиентов, чьими счетами он манипулировал, были дубовыми головами, которые не станут интересоваться состоянием дел, пока не получат ежемесячный отчет. Они предоставляли ему неограниченные полномочия, так что он мог использовать их вклады, прежде всего, для своей выгоды. До сих пор Монсон всегда был способен закончить любую операцию за месяц, и по отчетам ничего не было заметно. Ему постоянно приходилось решать проблему изъятия ценных бумаг, что должно было отражаться на отчете, и он решал ее, колдуя над домашними компьютерами клиентов, заставляя их стирать информацию о подобных изъятиях: абсолютно надежной системы защиты существовать не может. Таким образом, он мог удержать на десять тысяч акций «Юнайтед Снейсуэйз» или «Комсат», или ИБМ недели на две, использовать этот кусок в качестве собственного дополнительного обеспечения, а потом вернуть его на место, да так, что комар носа не подточит. И вот, через три недели должны были появиться ежемесячные отчеты, демонстрируя счета, пестрящие совершенно необъяснимыми пробелами, и он готовился к предстоящей катастрофе.

Неприятности могли начаться даже раньше и прийти с любой стороны. С того времени, как начались неприятности в Сан–Франциско, биржевые цены резко пошли вниз. Видимо, в понедельник следует ждать звонков от встревоженных клиентов. Биржа Сан–Франциско, конечно же, была закрыта. В четверг утром она так и не открылась, поскольку множество маклеров было тяжело поражено амнезией. Но биржи Нью–Йорка работали, и они весьма тяжело отреагировали на новость из Сан–Франциско, скорее всего из–за боязни заговора, способного повергнуть всю страну в хаос. Если бы в понедельник открылась местная биржа — если бы — цены на бумаги скорее всего, были бы равны нью–йоркским или что–то около того и продолжали бы падать, и Монсона попросили бы предоставить наличные или ценные бумаги в погашение недостачи. У него совершенно не было наличных, а единственным способом раздобыть ценные бумаги было запустить руки в счета других клиентов, усложняя свое положение. С другой стороны, если он не будет отвечать на звонки клиентов, это только выдаст его, и он никогда не сможет поместить акции в нужное место, даже если и вспомнит куда.

Он попался в западню. Он мог либо потрепыхаться недели две–три, ожидая падения топора, либо бежать прямо сейчас. Он предпочитал не ждать.

А куда?

В Каракас? Рино? Сан–Паулу? Нет, оазисы не сулят ему ничего хорошего, потому что он не должник. Он вор, а оазисы укрывают лишь банкротов, а не преступников. Ему надо бежать дальше, в Лунный Купол. Луна не выдает преступников. Но и не оставляет надежды на возвращение.

Монсон потянулся к инфору, намереваясь позвонить своему агенту по путешествиям. Два билета до Луны, пожалуйста. Один ему, другой Хелен. Если она не расположена к путешествию, он отправится один. Нет, облет меня не интересует. Но агент не отвечал. Монсон еще несколько раз набрал номер. Потом пожал плечами, решив позвонить напрямую, набрал номер «Юнитед Спейсуэйз». Занято.

— Следует ли повторить ваш вызов? — спросил инфор. — При существующем положении вещей потребуется дня три, чтобы пробить его.

— Забудь о нем, — ответил Монсон.

До него только сейчас дошло, что Сан–Франциско перекрыт. Даже если он и купит билеты до Луны, до космопорта он доберется разве что вплавь. Он заперт, пока не откроют транзитные магистрали. Когда это будет? В понедельник, вторник, пятницу? Не могут же закрыть город насовсем… или могут?

Все, что ему оставалось делать, это молча ждать, куда повернут события. Обнаружит ли кто–нибудь его проделки с вкладами раньше, чем он найдет способ бежать на Луну, или же возможность побега предоставится ему слишком поздно? С этой точки зрения паническая ситуация превращалась в интересную и азартную игру. Весь уикэнд он потратит на поиски возможности выбраться из Сан–Франциско и если потерпит поражение, ему останется только стоически глядеть в лицо надвигающимся событиям.

Успокоившись таким образом, он вспомнил, что обещал передать Паулю Мюллеру несколько тысяч долларов на оборудование студии. Монсон почувствовал угрызения совести от того, что позволил себе забыть об этом. Он любил оказывать помощь. И даже сейчас, что значили для него два или три куска? У него была куча имущества, которое не могли описать по суду. Он вполне мог дать Паулю немного денег прежде, чем юристы наложат на них лапы.

Одна только проблема. При нем было меньше сотни наличными — у кого их в наши дни больше? — а он не мог перевести деньги на счет Мюллера, потому что у Пауля не было больше ни кредита, ни инфора. И откуда было достать столько наличных — время уже позднее, да и город парализован. Уикэнд уже близился. Тут Монсо–ну пришла в голову мысль. Что, если он отправится завтра утром в магазин вместе с Паулем и просто переведет все, что тому нужно, на свой счет? Прекрасно. Он потянулся к телефону сказать, что все устроилось, вспомнил, что Мюллеру теперь не позвонишь, и решил сообщить об этом Паулю лично. Прямо сейчас. Так или иначе, ему нужен свежий воздух.

Он был почти готов к тому, что встретит за дверью робота–бейлифа, поджидающего его, чтобы арестовать. Но за ним, понятно, никто еще не охотился. Он направился к гаражу. Была прекрасная ночь, прохладная, звездная, с одним лишь намеком на туман на востоке. Огни Беркли слегка мерцали сквозь эту дымку. Улицы были тихи. Во время кризиса люди предпочитали сидеть дома. Он быстро добрался до дома Мюллера. Перед дверьми расхаживали четыре робота. Монсон бросил на них неприязненный взгляд, взгляд человека, который знает, что за ним по пятам идет шериф. Но вышедший на порог Мюллер не обратил на сборщиков ни малейшего внимания.

Монсон сказал:

— Прости, что я никак не мог встретиться с тобой. Я обещал тебе денег…

— С этим все в порядке, Фредди. Сегодня утром у меня был Пит Кастин, и я занял у него три куска. Студия уже готова. Заглянешь посмотреть?

Монсон вошел.

— Пит Кастин?

— Для него это великолепное, вложение. Он делает деньги, если у него есть мои вещи на продажу, так? Поэтому он больше всех заинтересован помочь мне начать все снова. Мы с Кэрол весь день собирали арматуру.

— Кэрол? — спросил Монсон. Мюллер показал в сторону студии. На полу было разложено все необходимое для создания звуковой скульптуры: сварочный карандаш, вакуумный колокол, большой бак с обмазкой, несколько разъемов, мотки проволоки и тому подобные вещи. Кэрол запихивала раскиданные упаковочные коробки в мусоропровод. Подняв глаза, она неопределенно улыбнулась и провела рукой по длинным темным волосам.

— Хелло, Фредди.

— Вы снова подружились? — спросил он в замешательстве.

— Никто и не помнит никакой вражды, — ответила она. И улыбнулась. — Ну разве не замечательно потерять такие воспоминания?

— Замечательно, — произнес Монсон бесцветным голосом.

***

Командор Браскет произнес:

— Могу я предложить вам воды?

Тим Брайс улыбнулся. Лиза Брайс улыбнулась. Тед Камакура улыбнулся. Даже мэр, эта пустая ореховая скорлупа, и тот улыбнулся. Командор Браскет понял значение этих улыбок. Даже сейчас, после трех дней тесного контакта, его все еще считали повернутым.

Бутылок, принесенных из дома на командный пост, должно было хватить на неделю. Ему твердили, что вода городского водопровода безопасна для питья, что она очищена от амнезификаторов; но почему никто не мог понять, что его недоверие к питьевой воде восходило еще к тем временам, когда про пожирающие память лекарства и слыхом не слыхивали? В резервуарах полно и других химикатов.

Он поднял стакан, словно собирался сказать «Ваше здоровье», и подмигнул им.

Тим Брайс сказал:

— Командор, нам бы хотелось, чтобы вы снова обратились к населению в десять тридцать. Вот ваш текст.

Браскет внимательно просмотрел лист. Содержание, полное, впрочем, всяческих оговорок, в основном сводилось к тому, что не обязательно всегда кипятить сырую воду.

— Вы хотите, чтобы я обратился к населению, — произнес он, — и сказал всему Сан–Франциско, что теперь пить из кранов безопасно, а? Это меня немного пугает. Даже подставная марионетка имеет какое–то право на честность.

Брайс в замешательстве бросил на него быстрый взгляд. Потом рассмеялся и забрал текст.

— Вы абсолютно правы, командор. Я не должен был просить вас сделать подобное заявление, принимая во внимание… э… ваши специфические воззрения. Давайте, сделаем по–другому. Вы начнете с того, что представите меня, а я поговорю о том, что надо, а что не надо кипятить. Идет?

Командор Браскет оценил ту тактичность, с которой отнеслись к его взглядам.

— Я к вашим услугам, доктор, — ответил он с достоинством.

***

Брайс кончил говорить, и огни прожекторов погасли. Он спросил Лизу:

— Как насчет ленча? Или завтрака, или что там подходит по времени?

— Все готово, Тим. Я жду только тебя.

Они поели в голографической комнате, которая служила кухней командного поста. Их окружали массивные камеры и баки с травящей жидкостью. Их догадались оставить одних. Эта совместная трапеза, которую они так быстро закончили, была единственным элементом личной жизни за пятьдесят два часа, прошедшие с того момента, как он обнаружил ее спящей подле себя.

Он во все глаза смотрел на сидящую напротив стройную блондинку, которая, как говорят, была его женой. Как совершенна линия ее губ, завиток ушной раковины! Как прекрасны карие глаза в обрамлении золотистых локонов! Брайс знал, что никто не вздумает их порицать, если они сейчас запрутся на несколько часов в какой–нибудь комнате. Он был не так уж необходим, и ему так много надо было узнать о своей жене. Но он не мог оставить свой пост. Он не выходил из больницы — и даже с этого этажа на протяжении всего кризиса. Он держался только на том, что через каждые шесть часов хватал на полчаса усыпляющую проволоку. Возможно, это было иллюзией, порожденной недосыпанием и обилием информации, но он начинал верить, что спасение города целиком зависит от него. Всю жизнь он занимался излечением больных мозгов отдельных людей; теперь в его распоряжении был целый город…

— Устал? — спросила Лиза.

— Настолько, что не чувствую усталости. Мой мозг настолько высох, что череп не отбрасывает тени. Я близок к нирване.

— Я думаю, худшее позади. Город приходит в себя.

— И все же дела еще плохи. Видела самоубийц?

— Плохо?

— Ужасно. Норма Сан–Франциско — двести двадцать в год. За два с половиной дня мы приблизились к пяти сотням. А это только известные случаи, обнаруженные тела и так далее. Видимо, это число надо удвоить. О тридцати самоубийствах доложили в ночь на четверг, о двухстах — днем, еще о стольких же — в пятницу и уже о пятидесяти — сегодня утром. По крайней мере, похоже, что волна их начинает спадать.

— Но почему, Тим?

— Некоторые люди болезненно реагируют на утраты. Особенно на утрату целых кусков собственной памяти. Они негодуют… они сломлены… они уничтожены… и они тянутся к спасительным таблеткам. Самоубийство в наши дни так доступно. В старые времена при крушении планов били вдребезги домашний фаянс; теперь выбирают путь в никуда. Конечно, есть особые случаи. Человек по имени Монтини, выловленный у берега… профессиональный мнемонист, проделывающий свои фокусы в ночных клубах, полностью потерявший память. Я не могу винить его за то, что он сделал. И я полагаю, что было множество других, кто держал все в голове — игроки, маклеры, бродячие поэты и музыканты — и предпочел бы покончить с собой, нежели попытаться что–то вспомнить.

— Но если действие лекарств проходит…

— Проходит? — перебил ее Брайс.

— Ты это сам говорил.

— Я поднял эту оптимистическую шумиху для блага граждан. Мы не располагаем экспериментальными данными о влиянии этих лекарств на человека. Черт подери, Лиза, мы ведь не знаем даже количества этой дряни, попавшей в воду. К тому времени, как мы смогли взять пробы, вся система была уже чиста, а мониторы, установленные на насосной станции на случай появления заговорщиков, так и не показали ничего необычного. Я совершенно потерял надежду на хоть какое–нибудь возвращение памяти.

— Но оно происходит, Тим. Ко мне уже начало кое–что возвращаться.

— Что?

— Не кричи на меня так. Ты меня пугаешь. Он ухватился за край стола.

— Ты в самом деле начинаешь вспоминать?

— С самых краев. Про нас с тобой.

— Что например?

— Обращение за разрешением на брак. Я стою совершенно голая внутри диагностической машины, и голос из динамика приказывает мне смотреть прямо в сканнеры. И немножко помню церемонию. Совсем небольшая группка друзей, гражданская церемония. А потом мы сели в ракетоплан до Акапулько.

Он мрачно взглянул на нее.

— Когда это началось?

— В восемь утра, по–моему.

— Ты помнишь что–нибудь еще?

— Чуть–чуть. Наш медовый месяц. Робот–коридорный, который по ошибке сунулся к нам в ту волшебную ночь. Ты не…

— Не помню ли? Нет. Нет. Ничего. Совершенно ничего.

— Это все, что вернулось ко мне из прошлой жизни.

— Ну, правильно, — сказал он. — Более старые воспоминания всегда возвращаются раньше при любой форме амнезии. Подальше положишь — поближе возьмешь.

Руки его дрожали не только от усталости. По телу разливалась какая–то странная опустошенность. Лиза помнила. Он — нет. Может, это объясняется ее молодостью, биохимией мозга или…

Ему была невыносима мысль, что они не делили больше забвение на двоих. Он не желал, чтобы амнезия стала односторонней. Было просто унизительно не помнить собственной свадьбы, тогда как она помнила. Ты неразумен, сказал он себе. Врачу, исцелися сам?

— Давай, вернемся, — сказал он.

— Но ты же не кончил…

— Потом.

Он вошел в помещение штаба. Камакура держал в обеих руках телефонные трубки, записывая на диктофон новые сведения. Экраны жили утренней жизнью города: суббота, толпы на Унион Сквер. Камакура повесил обе трубки и сказал:

— Я получил интересные сообщения от доктора Клейна из Леттермановского Центра. Он говорит, утром у них заметили первые признаки восстановления памяти. Пока лишь у женщин моложе тридцати лет.

— Лиза говорит, что она тоже начинает вспоминать, — сказал Брайс.

— Женщины моложе тридцати лет, — повторил Камакура. — Правильно. Еще: число самоубийств постепенно сокращается. Мы, похоже, начинаем выпутываться из этой истории.

— Ужасно, — сказал Брайс бесцветным голосом.

***

Халдерсен жил теперь в десятифутовом куполе, поставленном одним из его апостолов посредине Голден Гейт Парк, на запад от Арборетума. Вокруг него быстро выросло еще пятнадцать куполов поменьше, придавая местности вид современного эскимосского поселения с пластиковыми иглу. Заселяли этот лагерь мужчины и женщины, у которых осталось так мало памяти, что они даже не помнили, как их зовут и где находится их жилье. Он подобрал дюжину этих потерянных душ в пятницу, а в субботу вечером их стало уже на сорок больше. По городу распространилось известие, что всех таких неприкаянных рады принять к себе проживающие в парке. Во время катастрофы 1906 года такие вещи тоже случались.

Несколько раз к ним заглядывала полиция. Сначала осанистый лейтенант попытался уговорить всю группу отправиться во Флетчеровский Мемориал.

— Понимаете, это то место, где ухаживают за жертвами эпидемии. Доктора дадут им что–нибудь, а после мы попробуем опознать их и отправить к родственникам…

— Возможно, этим людям лучше всего некоторое время воздержаться от встреч с родственниками, — возразил Халдерсен. — Некоторое расслабление… открытие удовольствий в забвении… вот и все, чем мы здесь занимаемся.

Сам он отправился бы во Флетчеровский Мемориал разве что под конвоем. Что же касается других, то он чувствовал, что способен дать им больше, чем кто–либо в больнице.

Второй раз полицейские пришли в субботу днем, когда группа уже значительно разрослась, принеся с собой передвижное коммуникационное устройство.

— Доктор Брайс из Флетчеровского Мемориала желает поговорить с вами, — сказал другой лейтенант.

Халдерсен взглянул на оживший экран.

— Хэлло, доктор. Беспокоитесь за меня?

— Я беспокоюсь теперь за все, Нат. Какого черта вы делаете в парке?

— Основываю новую религию.

— Вы больны. Вы должны вернуться в больницу.

— Нет, доктор. Я больше не болен. Я прошел нужную терапию и нахожусь в прекрасном состоянии. Это было великолепное лечение; селективное уничтожение памяти, как я и просил. Болезни больше нет.

Брайса, казалось, заинтересовали эти слова. Серьезность официального представителя на минуту исчезла, уступив место профессиональному интересу.

— Любопытно, — произнес он. — Нам встречались люди, забывшие одни лишь существительные, и люди, забывшие, с кем состоят в браке, а также люди, забывшие, как играют на скрипке. Вы первый, кто забыл про травму. Все же вам надо вернуться. Вы не можете верно оценить свое состояние при воздействии внешних факторов.

— Ничего, смогу, — сказал Халдерсен. — Я в порядке. И я нужен моим людям.

— Вашим людям?

— Бездомным. Заблудшим. Потерявшим память.

— Мы собираем таких людей в больнице, Нат. Мы хотим вернуть их семьям.

— Разве это обязательно хорошо? Может быть, некоторым из них полезнее побыть некоторое время вдали от семьи? Эти люди выглядят счастливыми, доктор Брайс. Я слыхал, всюду происходят самоубийства. Везде, но не здесь. Мы применяем терапию взаимной поддержки. Ищем радость в забвении. Это, похоже, действует.

Брайс довольно долго смотрел на него с экрана. Дотом бесстрастно проговорил:

— Хорошо, идите пока своим путем. Но я бы хотел, чтобы вы перестали проповедовать эту мешанину христианства и фрейдизма и покинули парк. Вы все еще больны, Нат, и вам людям грозят серьезные неприятности. Я еще поговорю с вами позднее.

Связь прервалась. Полиции пришлось уйти ни с чем.

В пять часов Халдерсен обратился к своим людям с краткой речью, посылая их в качестве миссионеров для розыска новых жертв амнезии.

— Спасите, сколько будет в ваших силах, — напутствовал он их. — Ищите отчаявшихся и ведите их в парк, пока они не наложили на себя руки. Объясните им, что потерянная память — это еще не все на свете.

Апостолы отправились в путь. Они возвращались, ведя более несчастных, чем они сами. До захода солнца группа выросла более чем до сотни человек. Кто–то приволок экструзер и выдул еще штук двадцать куполов и навесов. Халдерсен произнес проповедь радости, вглядываясь в блеклые глаза и вялые лица тех, чье самосознание было начисто стерто в ту злополучную среду.

— Стоит ли сдаваться? — обратился он к ним. — Кому из вас предоставлен шанс самому создать свою жизнь? Каждому. Ваша память — чистый лист бумаги! Избирайте, какой проделаете путь, лепите свои «я» по собственной воле — вы возрождены святым забвением, вы все. Отдыхайте теперь те, кто пришел к нам вновь. Остальные пусть отправятся в путь, ища скитальцев, заблудших и потерянных, прячущихся в городе…

Когда он кончил говорить, то увидел кучку людей, проталкивающихся к нему со стороны Южной Дороги. Халдерсен торопливо пошел им навстречу, опасаясь неприятностей. Подойдя поближе, он увидел полдюжины своих апостолов, вцепившихся в неряшливого, небритого испуганного маленького человечка. Они швырнули его под ноги Халдерсену. Человечек дрожал, словно заяц, окруженный сворой гончих. Глаза его блестели. Его клиновидное лицо — с острым подбородком и с выступающими острыми скулами — было бледно.

— Это он отравил воду! — завопил кто–то. — Мы отыскали его в меблированных комнатах на Иуда Стрит. У него там целый мешок отравы, схемы городского водопровода и пачка компьютерных программ. Он признался. Он признался!

Халдерсен взглянул на человечка.

— Это правда? — спросил он. — Это сделали вы?

Человек кивнул.

— Как вас звать?

— Не скажу. Требую адвоката.

— Убейте его! — взвизгнула какая–то женщина. — Оторвите ему руки и ноги!

— Убей его! — пронесся по толпе ответный рев. — Убей его!

Халдерсен понял, что все эти люди запросто могут превратиться в неуправляемую толпу.

Он обратился к схваченному:

— Скажите, как вас зовут, и я защищу вас. Иначе я ни за что не отвечаю.

— Скиннер, — едва слышно пробормотал человечек.

— Скиннер. Вы отравили воду?

Еще один кивок.

— Зачем?

— Чтобы покончить.

— С кем?

— Со всеми. С каждым.

Классический параноик. Халдерсен почувствовал к нему жалость. Но только он. Толпа жаждала крови.

Высокий мужчина взревел:

— Заставьте этого ублюдка выпить его же дрянь!

— Нет, убей его! Затопчи его!

Голоса становились все более угрожающими. Теснее смыкались разъяренные лица.

— Послушайте меня! — закричал Халдерсен, и его голос перекрыл рокот толпы. — Сегодня вечером здесь не будет убийства!

— Что ты собираешься делать? Выдашь его полиции?

— Нет, — ответил Халдерсен. — Мы будем жить вместе. Мы научим этого несчастного блаженству забвения, а потом сообща разделим нашу новую радость. Мы люди. Мы обладаем способностью прощать даже закоренелых грешников. Где этот порошок? Кто–то говорил, что нашли лекарство. Сюда. Сюда. Кладите. Так. Братья и сестры, покажем же этой темной, заблудшей душе путь к спасению. Так. Так. Дайте мне, пожалуйста, воды. Благодарю. Сюда, Скиннер. Поставьте его на ноги, будьте добры. Держите его за руки. Как бы он не упал. Минутку, я найду нужную дозу. Так. Так. Сюда, Скиннер. Прощение. Сладостное забвение.

***

Работать вновь было так хорошо, что Мюллер не мог остановиться. В субботу к полудню студия была готова. Он уже давно в подробностях продумал скелет первой фигуры. Теперь все зависело только от его усилий и времени. Скоро ему будет что показать Кастину. Он заработался до поздней ночи, соединяя арматуру и наскоро проверяя последовательность звуков, которые должна была издавать скульптура. Ему в голову пришло несколько интересных идей насчет звуковых триггеров — устройств, включающих звук при приближении зрителя. Кэрол была вынуждена напомнить ему про ужин.

— Не хочу отвлекать тебя, — сказала она, — но, похоже, если этого не сделать, сам ты не остановишься.

— Извини. Восторг созидания.

— Оставь немножко энергии на другие дела. Есть и другие восторги. Хотя бы восторг от еды.

Она все сготовила сама. Великолепно. Он снова вернулся к работе, но в половине второго Кэрол снова отвлекла его. Теперь он и сам подумал, что надо кончить. Он с лихвой отработал дневную норму и был покрыт благородным потом, который выступает, когда работаешь на совесть. Две минуты под молекулярным освежителем — и пота как не бывало, одна лишь прекрасная усталость выложившегося виртуоза. Он не ощущал такого вот уже год.

Наутро его разбудила мысль о неоплаченных долгах.

— Роботы все еще здесь, — сказал он. — Они не ушли. Да и с чего бы это? Даже если во всем городе замрет жизнь, никто ведь не прикажет роботам угомониться.

— Наплюй на них, — сказала Кэрол.

— Что я и делаю. Но не могу же я наплевать на долги. Расплачиваться–то все равно придется.

— Ты же работаешь! У тебя будут доходы.

— Ты знаешь, сколько я должен? — поинтересовался он. — Почти миллион. Если в течение года я буду создавать по скульптуре в неделю и продавать их по двадцать кусков за каждую, я сумею расплатиться со всеми. Но я не могу работать с такой скоростью, да и рынок не сможет поглотить столько Мюллеров, а Пит, определенно, не станет покупать их все в счет будущей продажи.

Он отметил, как потемнело лицо Кэрол при упоминании о Пите Кастине.

Он сказал:

— Знаешь, что я сделаю? Сбегу в Каракас, как и собирался до всех этих фокусов с памятью. Я буду работать там и переправлять все, что сделаю, Питу. Возможно, года за два–три я сумею расплатиться с долгами по сто центов за доллар и спокойно вернуться сюда. Как ты думаешь, это возможно? Я хочу сказать, если смоешься в оазис, неужели тебе на всю жизнь забьют все кредиты, даже если ты потом заплатишь все, что должен?

— Не знаю, — ответила Кэрол как–то издалека.

— Надо будет узнать попозже. Главное — что я снова работаю, и должен отыскать местечко, где меня не будут дергать. А там я со всем расплачусь. Мы ведь едем в Каракас вместе, так?

— Может, мы никуда и не поедем, — ответила Кэрол.

— Но как же…

— Ты ведь собирался сейчас работать?

Он принялся за работу, составляя при этом мысленный список кредиторов и мечтая о том дне, когда каждое имя будет перечеркнуто жирным крестом. Когда он почувствовал голод, он вышел в гостиную и обнаружил там мрачно сидящую в кресле Кэрол. Глаза ее покраснели от слез.

— Что случилось? — спросил он. — Не хочешь в Каракас?

— Пауль, пожалуйста… давай, не будем об этом…

— У нас действительно нет выбора. Ну, то есть, если только мы подберем другое место. Сан–Паулу? Спалато?

— Не это, Пауль.

— Тогда что же?

— Я начинаю вспоминать.

Воздух отхлынул, и он очутился в пустоте.

— Ох… — выдохнул он.

— Я помню ноябрь, декабрь, январь. Твои сумасшедшие поступки, обязательства, финансовую путаницу. Наши скандалы. Ужасные скандалы.

— Господи.

— Развод. Я помню, Пауль. Это началось еще той ночью, но ты был так счастлив, что мне не хотелось ничего говорить. А утром все стало еще яснее. Ты так ничего и не помнишь?

— Начиная с октября, — ничего.

— А я помню, — произнесла она потрясенно. — Ты ударил меня, ты знаешь это? Ты укусил мои губы. Ты швырнул меня так, что я ударилась о стену вот здесь, и ты бросил в меня китайскую вазу, и она разбилась.

— Господи!

— И то, как был со мной ласков Пит, я тоже помню, — продолжила она. — Мне кажется, я почти помню, как выходила за него, как была его женой. Пауль, мне страшно. Я чувствую, как все в моей голове встает на свои места, и мне страшно, словно это мой мозг тогда разбился. Мне было так хорошо эти несколько дней, Пауль. Мы словно снова были молодоженами. Но теперь вся ожесточенность возвращается на свое место, вся ненависть, вся скверна — все вновь оживает во мне. Я так плохо поступила с Питом. Мы с тобой, пятница, дверь, захлопнувшаяся за ним… Он вел себя как настоящий джентльмен. Обстоятельства таковы, что он спас меня, когда мне было совсем невмоготу, и я кое–что должна ему за это.

— Что ты собираешься делать? — спросил он совсем тихо.

— Мне кажется, я обязана вернуться к нему. Я его жена. Я не имею права оставаться здесь.

— Но я совсем не тот, кого ты ненавидела, — запротестовал Мюллер. — Я старый Пауль. Тот, каким я был в том году и раньше. Тот, кого ты любила. Я избавился от всей этой дряни.

— А я нет. Пока. Они умолкли.

— Мне кажется, я должна вернуться, Пауль.

— Как хочешь.

— Мне кажется, я должна. Я желаю тебе только хорошего, но оставаться здесь я не могу. Это повлияет на твою работу, если я снова уйду?

— Пока не знаю.

Она еще раза три или четыре повторила, что ей кажется, что она должна вернуться к Кастину. В конце концов, он любезно сказал, что если она так считает, он не смеет ее задерживать, и она ушла. Он полчаса слонялся по дому, который снова сделался таким ужасающе пустым. Он едва не пригласил ради компании одного из роботов. Однако, вместо этого он принялся за работу. Работа пошла на удивление хорошо, и спустя час он и думать забыл о Кэрол.

***

В воскресенье Фредди Монсон сделал перевод кредита и ухитрился положить большую часть ликвидных бумаг на свой старый счет в Лунном Банке. Поближе к вечеру он пошел на пристань и нанял трехместную летучку, принадлежащую рыбаку, рискнувшему потягаться с законом. Они взмыли над берегом, не зажигая огней и пересекли побережье по диагонали, через некоторое время приземлившись несколькими милями севернее Беркли.

Монсон взял такси, на котором добрался до Оклендского аэропорта и сел там–на двенадцатичасовой ракетоплан до Латинской Америки, где, после многочисленных переговоров, в которых он дал полную волю фантазии, купил себе место на луннике, стартующем в десять часов утра. Он провел ночь в зале ожидания космопорта. У него не было с собой ничего, кроме одежды, надетой на нем. Вся его великолепная обстановка, все картины, костюмы, скульптуры Мюллера и все прочее осталось дома и могло быть продано, чтобы предотвратить возбуждение против него исков. Все равно плохо. Он знал, что на Землю ему уже не вернуться — ни в том случае, если придет ордер на арест, ни в том случае, если ему будет совсем невмоготу. Хуже некуда. Здесь столько времени было так хорошо. Кому понадобилось сыпать в водопровод эту дрянь? У Монсона была одна опора. Одно из положений его философии гласило, что рано или поздно — независимо от того, насколько четко вы планируете свою жизнь — судьба разверзает у вас под ногами бездну, и вы падаете в неизвестное и малоприятное нечто. Теперь он знал, что так оно и есть. По крайней мере, с ним.

Дело дрянь. Он думал о том, есть ли у него шансы начать все снова. Есть ли вообще на Луне нужда в биржевиках?

***

Обращаясь в понедельник вечером к населению, командор Браскет сказал:

— Комитет Общественного Спасения рад довести до вашего сведения, что все худшее позади. Как, несомненно, уже обнаружили многие из вас, память начинает возвращаться. У некоторых процесс восстановления протекает быстрее, у других медленнее. Завтра с шести утра вновь начинают работать маршруты до Сан–Франциско. Снова начнет работать почта, и дела войдут в свою обычную колею. Уважаемые граждане, мы еще раз продемонстрировали истинно американский дух. Наши праотцы могут радоваться, глядя на нас! Как умело избежали мы хаоса, как дружно сплотились мы, помогая друг другу в час, который мог бы стать часом развала и отчаяния.

Доктор Брайс просил меня напомнить вам, что те, кто до сих пор страдает серьезными нарушениями памяти — особенно те, кого мучает потеря самосознания, — у кого нарушились жизненно важные функции организма или произошло еще что–то серьезное — должны сообщить об этом в дежурное отделение Флетчеровского Мемориала. Там вам будет обеспечено надлежащее лечение и компьютерный анализ для тех, кто не может найти свой дом и свою семью. Повторяю…

Тим Брайс подумал, что лучше бы старому командору не садиться на своего конька — рассуждения об истинно американском духе, особенно с учетом того, что в следующей же фразе он приглашал оставшихся жертв амнезии в больницу. Впрочем, протестовать было бы просто немилосердно. Старый космический волк трудился в поте лица оба эти дня в качестве Голоса Кризиса, и некоторые патриотические отступления вряд ли смогли бы принести какой–либо вред.

На самом деле все обстояло далеко не так хорошо, как это следовало из речи командора Браскета, но надо же было как–то поддержать людей.

Брайс пробежал взглядом последние цифры. Количество самоубийств достигло девятисот, начиная со среды. Воскресенье оказалось неожиданно тяжелым днем. По крайней мере, сорок тысяч человек не знали, кто они такие, хотя их и рассортировывали примерно по тысяче в час — кого в семьи, кого — в больницу для интенсивного лечения. Примерно у семисот пятидесяти тысяч человек были нелады с памятью. С детьми, в основном, было все в порядке, и с большинством женщин тоже. Но люди постарше и почти все мужчины едва ли могли надеяться на восстановление памяти. Даже те, кто почти излечился, не помнил событий вторника и среды, да и вряд ли когда–нибудь вспомнит. Впрочем, для большей части людей их прошлое могло быть преподнесено в виде уроков истории.

Именно так Лиза рассказывала ему об их жизни.

Прогулки, которые они совершали… хорошие времена… плохие времена… посещение гостей, друзья, их мечты… все это она описывала так живо, как только могла, и он запоминал каждый анекдот, стараясь снова сделать все это частью себя. Впрочем, он знал, что это бесполезно. Он узнавал очертания, а не содержимое. Хотя это было все, на что он мог надеяться.

Он вдруг почувствовал себя смертельно уставшим.

Он спросил Камакуру:

— Есть что–нибудь новое из парка? Говорят, эти наркотики действительно в руках Халдерсена?

— Похоже, так и есть, Тим. Я слышал, они схватили того типа, который отравил водопровод и напичкали его же амнезификаторами.

— Пора убирать оттуда Халдерсена, — сказал Брайс.

Камакура покачал головой:

— Нет еще. Полиция опасается любых действий в парке. Там все готово взорваться.

— Но если эти снадобья попали…

— Давай я позабочусь об этом, Тим. Слушай, почему бы вам с Лизой не пойти домой отдохнуть? У тебя с четверга не было ни минуты отдыха.

— Так ведь ни у кого…

— Ерунда. У всех были какие–то передышки. Теперь твоя очередь. Через худшее мы уже прошли. Расслабься, выспись, займись любовью. Узнай свою прелестную жену.

Брайс покраснел.

— Я лучше побуду здесь, пока не почувствую, что мне действительно можно уйти.

Нахмурившийся Камакура вышел переговорить с командором Браскетом. Брайс вперился в экраны, пытаясь разобраться в происходящем в парке. Минуту спустя к нему подошел Браскет.

— Доктор Брайс!

— Да?

— Вы освобождаетесь от обязанностей до среды. Возвратитесь, когда зайдет солнце.

— Минутку…

— Это приказ, доктор. Я Председатель Комитета Общественного Спасения, и я приказываю вам покинуть больницу. Вы ведь не будете нарушать приказ?

— Послушайте, командор…

— Идите! Не возражать! Это приказ.

Брайс пытался протестовать, но он слишком устал, чтобы бороться. В двенадцать часов он уже ехал домой с разламывающейся от усталости головой. Лиза сидела за рулем. Он молча сидел рядом с ней, стараясь вспомнить их совместную жизнь. Без толку.

Она уложила его в кровать. Он не мог сказать, сколько он проспал, но проснувшись почувствовал ее рядом — теплую и бархатистую.

— Приветик, — сказала она. — Вспомнил меня?

— Да, — солгал он ей. — Да, ну конечно же!

***

Мюллер проработал всю ночь и закончил каркас до рассвета. Он немного соснул и рано утром принялся наносить внутренние слои громкоговорящей краски — тысяча динамиков, размером чуть больше молекулы каждый, в квадратном дюйме — с помощью которой скульптура обретала свое звучание. Когда это было сделано, он оторвался от работы, обдумывая внешние формы, и к семи вечера был готов приступить к следующему этапу творения. Его душой овладели демоны созидания. Он забыл про еду и боялся только, что его свалит сон.

В восемь, когда он как раз преодолел инерцию предыдущей бессонной ночи, раздался стук в дверь. Стук Кэрол. Он отсоединил звонок, а у роботов не хватало ума постучать. Он с трудом открыл дверь и увидел Кэрол.

— Ну так что? — спросил он.

— Так что я вернулась. Так что все позади…

— И что же дальше?

— Можно мне войти? — спросила она.

— Наверное. Я работаю, но проходи.

— Я разговаривала с Питом, — сказала она. — Мы оба решили, что я должна вернуться к тебе.

— Ты не очень–то последовательна. Тебе не кажется? — спросил он.

— Я принимаю все так, как есть. Когда я потеряла память, я пришла к тебе. Когда я все вспомнила, я почувствовала, что должна уйти. Я не хотела уходить. Я чувствовала, что должна уйти. Это две разные вещи.

— В самом деле, — согласился он.

— В самом деле. Я вернулась к Питу, но мне не хотелось с ним оставаться. Мне хотелось к тебе.

— Я ударил тебя и прокусил тебе губу. Я швырнул в тебя вазу работы Минга.

— Не Минга, а К–Анг–Си.

— Извини. С моей памятью еще не все в порядке. Так или иначе, я совершал пренеприятнейшие поступки, и ты ненавидела меня до статочно сильно, чтобы решиться на развод. Зачем тогда ты вернулась?

— Ты был вчера прав. Ты совсем не тот, кого я ненавидела. Ты старый Пауль.

— Даже если ко мне вернется память об этих девяти месяцах?

— Даже тогда, — сказала она. — Люди меняются. Ты прошел сквозь ад и вышел с той стороны. Ты снова работаешь. Ты перестал быть угрюмым, гадким, замкнутым. Мы отправимся в Каракас или куда ты захочешь, ты начнешь работать и расплатишься со всеми долгами, как ты и говорил вчера.

— А Пит?

— Он расторгнет брак. Мы договорились об этом.

— Добрый старый Пит, — проговорил Мюллер и покачал головой. — Сколько продлится наше счастье, Кэрол? Если, ты думаешь, что до среды твое решение может вдруг измениться, лучше скажи мне об этом прямо сейчас. Тогда мне не стоит ввязываться в это дело.

— Не может измениться. Никогда.

— Даже несмотря на то, что я бросил в тебя вазу работы Ги–Ченг–Анга?

— К–Анг–Си, — поправила она.

— Точно. К–Анг–Си, — он заставил себя усмехнуться. И вдруг на него обрушилась вся усталость прежних дней и ночей. — Я вроде бы переработал, — сказал он. — Неистовство созидания во искупление потерянного времени. Давай, прогуляемся.

— Великолепно, — согласилась она.

Они вышли и нос к носу столкнулись с роботом–сборщиком.

— Зайдите вечером, сэр, — сказал Мюллер.

— Мистер Мюллер, я представляю отдел кредитных перечислений Акме Брасс и…

— Обращайся к моему поверенному, — отрезал Пауль.

С моря накатывались волны тумана. Звезд не было видно. Огни вечернего города едва проступали в белой пелене. Пауль с Кэрол неторопливо шли по парку. Он ощущал странную легкость в голове не от одного лишь недосыпания. Сон и явь слились воедино. Это были необычные дни. Они прошли в главные ворота и теперь медленно брели по площади перед музеем, рука в руке, ни слова ни говоря друг другу. Они миновали консерваторию, и тут Мюллер заметил впереди толпу, тысячи людей, смотрящих на возвышение для оркестра.

— Что это там? — спросила Кэрол. Мюллер пожал плечами. Они затесались в толпу.

Минут через десять они пробились достаточно близко к сцене, чтобы видеть происходящее. На сцене стоял высокий, тонкий человек с диким взглядом и нечесанной рыжей шевелюрой. Рядом с ним стоял маленький сгорбившийся человечек в рваной одежде и еще с дюжину стояли с боков, держа глиняные чаши.

— Что тут такое? — спросил Мюллер соседа. — Религиозный обряд.

— Что–что?

— Новая религия. Церковь Забвения. Вот тот — главный проповедник. Что, ничего не слыхал?

— Совершенно ничего.

— Началось все это в пятницу. Видишь вон того типа с крысиной физиономией? Около проповедника?

— Ну.

— Это он высыпал в воду эту дрянь. Он сознался, и его заставили выпить его собственную отраву. Теперь он ничего не помнит и помогает проповеднику. Вот чертово отродье!

— А что они делают сейчас?

— В чашах у них это снадобье. Они пьют и все забывают. Пьют и забывают.

Сгущающийся туман заглушал слова человека на возвышении. Мюллер старался разобрать, о чем он говорит. Он видел просветленные глаза фанатиков. От предполагаемого отравителя исходило сияние. Из темноты всплывали слова.

— Братья и сестры… радость, сладость забвения… придите к нам, живите с нами… забвение… прощение… даже самым большим злодеям… забудьте… забудьте…

Чаши обошли стоящих на сцене. Люди, пришедшие, чтобы пополнить ряды последователей нового учения, принимали чаши, отпивали, счастливо кивали головами. В углу сцены стояли трое мужчин с твердыми лицами и наполняли чаши вновь.

По спине Мюллера пробежал холодок. Он вдруг подумал, что то, что зародилось на этой неделе в парке, будет жить долго, будет жить даже тогда, когда события в Сан–Франциско станут достоянием истории; ему почудилось, что нечто невидимое и страшное вырвалось на волю и раскатывается по всей стране.

— Примите… испейте… забудьте… — выкрикнул проповедник.

— Примите… испейте… забудьте… — отозвалась криком толпа.

Чаши пошли по рукам.

— О чем это он? — шепотом спросила Кэрол.

— Примите… испейте… забудьте…

— Примите… испейте… забудьте…

— Благословенно есть сладостное забвение.

— Благословенно есть сладостное забвение.

— Сладостно сложить с себя тяжкую ношу души.

— Сладостно сложить с себя тяжкую ношу души.

— Радостно возродиться вновь.

— Радостно возродиться вновь.

Туман все сгущался. Мюллер уже с трудом видел здание аквариума, стоящее через дорогу. Он покрепче сжал руку Кэрол и стал подумывать, что пора выбираться отсюда.

Он должен был согласиться, что в чем–то этот проповедник прав. Разве не стало лучше ему самому после того, как попавшее в кровь лекарство смыло часть его прошлого? И все же… увечить мозг подобным образом, намеренно, с радостью, испивая забвение до дна…

— Благословенны есть те, кто может забыть, — выкрикнул проповедник.

— Благословенны есть те, кто может забыть, — ревом отозвалась толпа.

— Благословенны есть те, кто может забыть, — услышал Мюллер свой собственный крик. Его вдруг начала бить дрожь. Он почувствовал внезапный страх: он ощутил мощь этого странного нового движения, крепнущую силу лишенной всякого смысла проповеди. Создавалась новая религия, культ, предлагающий полнейшее освобождение от всего, что давит на человека изнутри. Они могут синтезировать эту пакость тоннами, подумал Мюллер, и напичкать ей весь город. Тогда все станут другими, все смогут вкусить радость забвения. Никто не сможет их остановить. Спустя некоторое время никто и не станет их останавливать. Мы будем пить воду и забывать все больше и больше. А потом мы начисто сотрем всю боль и все грустные воспоминания. Мы изопьем чашу доброты и изгоним из себя прегрешения прародителей наших, предадим горе, что парит кругом, и предадим все на свете: душу, себя, мозг. Мы изопьем сладостное забвение. Мюллера передернуло. Резко повернувшись и крепко схватив Кэрол за руку, он протолкался через толпу и с угрюмым видом устремился в туманную ночь, стараясь найти выход из парка.

Другие тени Земли (антология)

Роберт Силверберг. К черной звезде

Другие тени Земли (антология)

Другие тени Земли (антология)

Мы подошли к черной звезде — микроцефал, приспособленная и я — и началась наша вражда. Хотя нас было не так много, чтобы ссориться. Микроцефал родился на Квендаре–IV. У тамошних жителей была серая сальная кожа, ненормально развитые плечи и почти начисто отсутствовала голова. Он… оно… было, по крайней мере, абсолютно чужим. Девушка же — нет, поэтому я ненавидел ее.

Она родилась на планете системы Проциона, где воздух был более или менее земного типа, а гравитация в два раза превосходила земную. Были на этой планете и другие отличия. Приспособленная была широка в плечах и широка в талии — куб из плоти. У нас были специалисты по генной инженерии, которые работали с человеческим материалом и превращали его в нечто почти столь же чуждое человеку, как микроцефал. Почти.

Мы назывались научной экспедицией, посланной для наблюдения за последними днями умирающей звезды. Большое достижение межзвездного содружества. Возьмите наугад трех специалистов, суньте их в корабль, запустите их через половину Вселенной посмотреть на то, чего еще не видел никто. Замечательная идея. Благородная. Вдохновляющая. Каждый из нас хорошо знал свое дело и был идеальным кандидатом для полета. Но у нас не было ни малейшего желания сотрудничать — мы ненавидели друг друга.

Приспособленная — Миранда — находилась у приборов в тот день, когда черная звезда действительно вошла в зону нашей видимости. Она изучала ее несколько часов, прежде чем соизволила довести до нашего сведения, что мы у цели.

Я вошел в рубку. Мускулистый корпус Миранды полностью заполнял глянцевитое кресло. Сбоку стоял микроцефал; коренастая фигура на костлявых, словно у треножника, ногах. Широкие плечи были сгорблены и почти закрывали крохотный бугорок головы. Вообще–то, нет никакого резона в том, что мозг обязательно должен находиться в черепе, а не в безопасной глубине грудной клетки. И все же я так и не смог привыкнуть к виду этого существа. Боюсь, я просто нетолерантен к инопланетянам.

— Погляди, — сказала Миранда, и экран засветился.

Черная звезда неподвижно висела в центре, на расстоянии около восьми световых дней — ближе подходить было небезопасно. Она была не совсем мертвой и совсем не черной. Я рассматривал ее с почтительным благоговением. Это был внушительный, около четырех солнечных масс, остаток гигантской звезды. На экране это походило на необычных размеров лавовое поле. В море раскаленной магмы плавали острова пепла и шлака размерами с планету. Тусклый красный свет озарял экран. Малиновый круг на черном фоне. В гибнущей звезде еще билась былая сила. В глубинах этой кучи шлака стонали и задыхались атомные ядра. Однажды свет этой звезды озарит Солнечную систему. Но я не стал даже и думать ни о биллионах лет, которые пройдут до того времени, ни о тех цивилизациях, которые обнаружат источник этого света и жара накануне его гибели. Миранда сказала:

— Я уже замерила температуру. В среднем поверхность нагрета до девятисот градусов. Совершить посадку не удастся.

Я проворчал:

— Что толку в средней температуре? Замерь местную. На этих островах…

— Пепел дает двести пятьдесят градусов. Разломы — на тысячу градусов больше. Средний нагрев — градусов девятьсот, и ты сгоришь, как только сядешь. Скатертью дорога, братец. Благославляю тебя.

— Я не говорил…

— Ты имел в виду, что на этом огненном шарике можно найти место для посадки, — огрызнулась Миранда. Голос ее походил на звук тромбона, так как ее грудная клетка была отличным резонатором. — Ты подлым образом бросил тень на мою способность.

— Мы используем для исследований краулер, — сказал микроцефал резонирующим на свой лад голосом. — Никто и не собирался совершать посадку лично.

Миранда утихла. Я благоговейно вперился в экран.

Звезда умирала долго, и реликт, который я разглядывал, потрясал меня своим возрастом. Он пылал миллиарды лет, пока водород — его горючее — не иссяк полностью, и термоядерная топка не стала медленно гаснуть. У звезды была защита от охлаждения. Как только горючее кончилось, она начала сжиматься, увеличивая собственную плотность и преобразуя потенциальную энергию гравитации в тепло. Она возродилась к новой жизни, на этот раз — белого карлика, с плотностью, измеряемой тоннами на кубический дюйм. Она довольно стабильно горела, пока не стала черной.

Мы изучали белые карлики сотни лет и знали все их секреты как мы считали. Кусочек вещества белого карлика, кружащийся сейчас вокруг Плутона, помогал тамошней обсерватории вести «а нами наблюдение.

Но звезда на нашем экране была несколько иной.

Она была когда–то огромной звездой и превышала предел Чандрасекара, равный 1,2 солнечной массы. Поэтому она не желала шаг за шагом переходить к ипостаси белого карлика. Плотность звездного ядра нарастала так быстро, что катастрофа наступила раньше равновесия. Как только она превратила весь водород в железо–56, она стала стягиваться в коллапс и превращаться в сверхновую. По ядру прошла ударная волна, преобразуя кинетическую энергию сжатия в тепло. Звезда изрыгнула нейтроны. Температура ее достигла двухсот миллиардов градусов; тепловая энергия превратилась в интенсивное излучение, и агонизирующая звезда на краткий миг затмила все звезды галактики.

То, что мы наблюдали сейчас, было ядром, уцелевшим после взрыва сверхновой. Но даже то, что осталось от взъярившейся звезды, потрясало своими размерами. Ядро остывало до ионов, до окончательной своей смерти. Для маленькой звезды это было бы простой смертью от охлаждения: полностью погасший черный карлик, плывущий по Вселенной, подобно могильному холмику пепла, без света, без тепла. Но это, наше ядро, все еще превосходило предел Чандрасекара. Для него была припасена необычная смерть, жуткая и неправдоподобная.

Вот почему мы пришли взглянуть на гибель звезды: микроцефал, приспособленная и я.

Я вывел наш маленький кораблик на орбиту, которая всех устраивала. Миранда занялась своими измерениями и вычислениями. Микроцефал делал что–то свое, совершенно непонятное мне. Каждый занимался своим делом.

Из–за огромных расстояний пришлось строго ограничить число членов экспедиции. Нас было только трое: представитель человечества, представительница колонии приспособленных и представитель расы микроцефалов, народа Квендара, единственных разумных существ в известной нам Вселенной.

Трое самых крупных ученых. То есть, трое существ, которые наверняка проживут весь полет в идеальной гармонии, поскольку считается, что у ученых совершенно нет эмоций, и они думают исключительно о загадках своей науки. Все это знают. Интересно, кто первый пустил эту пулю?

Я спросил Миранду:

— Где данные по радиальной осцилляции?

Она ответила.

— Просмотри мой доклад. Он был опубликован в начале прошлого года в…

— К чертовой матери твой доклад. Они нужны мне сейчас!

— Тогда дай мне кривую плотности.

— Она еще не готова. У меня только цифровые данные.

— Врешь! Ты гонял компьютер целыми днями! Я сама видела, — громыхнула она.

Я был готов вцепиться ей в горло. Вот это была бы схватка! Ее трехсотфунтовое тельце не очень–то подходило для драки, да и вряд ли у нее был опыт подобных дел, как у меня. Однако, в случае чего, она имела бы преимущество в силе и весе. Успею ли я ударить ее в какое–нибудь уязвимое место раньше, чем она разорвет меня на части? Я взвешивал свои шансы.

Тут появился микроцефал и снова водворил мир несколькими мягкими, словно пух, словами.

Этот чужак был единственным из нас, кто, похоже, подходил под лишенную эмоций абстракцию, называемую ученым. Это, конечно, было не совсем так. Насколько мы знали, микроцефал был знаком с ревностью, вожделением и яростью, мы просто не видели внешних проявлений его чувств. Голос его был ровен, словно доносился из вокодера. Это существо вовремя оказывалось между мной и Мирандой, словно некий миротворец. Я ненавидел его за эту маску спокойствия. Кроме того, я подозревал, что микроцефал презирает нас обоих за нашу постоянную готовность давать выход эмоциям и находит садистское удовольствие в демонстрации собственного превосходства, успокаивая нас.

Мы вернулись к своим исследованиям. У нас осталось не так уж много времени. Скоро звезда должна была сжаться окончательно.

Она остыла почти смертельно. Это необычное ядро еще обладало некоторой термоядерной активностью, достаточной, чтобы пресечь всякую мысль о посадке. Излучало оно, главным образом, в оптической части спектра, и по звездным меркам уже было ничем, но для нас оно было так же опасно, как жерло вулкана.

Найденная звезда была, как тлеющая головешка. Ее яркость была так мала, что различить ее глазом можно было лишь с расстояния не более светового месяца. Засек ее рентгеновский телескоп орбитального спутника, обнаруживший излучение вырожденного нейтронного газа ее ядра. Теперь мы болтались вокруг звезды и делали всевозможные замеры. Мы зафиксировали вещи вроде истечения нейтронов и захвата электронов. Мы вычислили время, оставшееся до превращения ядра в коллапс. При необходимости мы объединялись, но по большей части работали в одиночку. Чем дальше, тем больше обстановка на корабле становилась все более отвратительной. Миранда выходила из себя, провоцируя меня. И, хотя мне нравилось думать, что я выше ее дикарства, должен признать, что я и сам не упускал случая разозлить ее. Око за око. Чужак никогда не давал никакого повода для раздражения. Но косвенная угроза способна свести с ума, и в таком тесном помещении безразличие микроцефала было такой же диссонирующей силой, как неприкрытая сварливость Миранды или мои замаскированные шпильки.

Мы видели на своих экранах кипение агонизирующей звезды. Острова шлака — несколько тысяч миль в диаметре — плавали тю огненному морю. Из глубины то и дело извергались огненные потоки. Наши расчеты показывали, что конец близок. Мы были на пороге страшного выбора. Кто–то из нас должен был сесть в монитор в момент окончательной гибели звезды. Риск был огромен. Исход эксперимента мог оказаться фатальным. Никто из нас не хотел брать на себя инициативу.

Наша работа близилась к завершению. Миранда продолжала всеми силами досаждать мне — явно из–за боязни того, что нам предстояло, она очень нервничала, сознавая грядущую опасность. Как я ненавидел ее! Мы начали это путешествие довольно спокойно, и ничто нас не разделяло, кроме профессиональной ревности. Но месяцы близости превратили наши ссоры в вендетту. Один лишь взгляд на нее приводил меня в бешенство. Уверен, что она испытывала то же самое ко мне. Она, словно ребенок, тратила все свои силы на то, чтобы сделать мне какую–нибудь гадость. Она вдруг выдумала разгуливать по всему кораблю нагишом, как я подозреваю, чтобы зародить во мне сексуальное влечение, на которое она бы ответила грубым и издевательским отказом. Беда в том, что я никак не мог почувствовать влечение к такому уродливому созданию, как Миранда — раза в два превосходящей меня куче мускулов и костей. Вид ее массивного вымени и монументальных ягодиц не зарождал во мне ничего, кроме отвращения.

Сукина дочь! Делала она это из желания завести меня или из презрения? Так или иначе, она меня достала. И она это поняла.

На третьем месяце нашего кружения вокруг звезды микроцефал объявил:

— Координаты ее говорят о скором достижении ею сферы Шварцшильда. Пришло время послать на поверхность звезды наш аппарат.

— Кто поведет монитор? — спросил я.

Пухлая рука Миранды уперлась в меня.

— Ты.

— Спасибо, но ты лучше меня подготовлена для подобных наблюдений, — отозвался я светло и радостно.

— Спасибо, нет.

— Мы можем бросить жребий, — сказал микроцефал.

— Не стоит, — возразила Миранда. Она уперлась в меня взглядом. — Как бы он не выкинул какую–нибудь штуку. Я не доверяю ему.

— Как же еще мы можем сделать выбор? — спросил чужак.

— Мы можем проголосовать, — предложил я. — Я выдвигаю Миранду.

— Я выдвигаю его, — огрызнулась она.

Микроцефал прижал к бугорку черепа веревочки щупалец.

— Поскольку я не собираюсь выдвигать себя, — произнес он тихо, — на меня ложится ответственность выбора одного из вас. Я снимаю с себя эту ответственность. Попытаемся найти другой выход.

Мы отложили этот разговор. У нас было несколько дней до наступления критического момента.

Я всей душой желал, чтобы в капсуле монитора оказалась Миранда. Если именно ей будет доверено право посадки на агонизирующую звезду, для нее это будет означать в лучшем случае смерть, в худшем — ужаснейшее психическое потрясение. Много бы я дал, чтобы понаблюдать за этим увлекательнейшим и опаснейшим экспериментом.

То, что должно было произойти с нашей звездой, возможно, несколько странно звучит для непосвященного. Эта теория была разработана Эйнштейном и Шварцшильдом тысячу лет назад и многократно подтверждалась, хотя никто до нас не наблюдал ничего подобного с такого близкого расстояния. Когда материя достигает невероятно большой плотности, она искривляет пространство, замыкая его вокруг себя и образуя нечто вроде мешка, изолированного от остальной Вселенной. Сжавшееся ядро сверхновой обладает как раз таким свойством. Остыв почти до абсолютного нуля, достигнув массы Чандрасекара, ядро претерпевает сильнейшее, почти до нуля, сжатие, бесконечно увеличивая свою плотность.

Можно сказать, что оно пожирает само себя и исчезает из Вселенной, ибо как может пространство содержать в себе точку с бесконечной плотностью и нулевым объемом?

Такие коллапсы редки. Большинство звезд достигает состояния холодного равновесия и в нем и остается. Мы стояли у порога необычного и были готовы к посылке на остывающую звезду аппарата–наблюдателя для получения точного описания всего происходящего вплоть до того последнего момента, когда сжавшееся ядро прорвет стенки Вселенной и исчезнет.

Кто–то должен был взять на себя управление аппаратом. Это означало непрямое участие в смерти звезды. Из предыдущего опыта мы уже знали, что сидящему в капсуле довольно трудно различать реальное и видимое. Приходится воспринимать сигналы находящихся где–то далеко датчиков как сигналы своих собственных органов чувств. Возникает нечто вроде психической обратной связи, бывает, что неосторожный исследователь расплачивается собственным мозгом.

К чему могло привести наблюдателя монитора сжатие сознания в одну точку?

Мне очень хотелось это узнать. Но только не на собственном опыте.

Я начал обдумывать, как мне заманить Миранду в капсулу. Она, естественно, желала того же мне. Это она сделала первый шаг, пытаясь сломить меня с помощью наркотика.

Не имею ни малейшего понятия, что за дрянь она применила. Приспособленные — доки по части неаддиктивных (не вызывающих привыкания и пристрастия) галлюциногенов, помогающих им скрашивать однообразие их окоченелого мира–переростка. Миранда ухитрилась влезть в программу, по которой готовилась моя пища, и сляпала один из своих любимых алкалоидов. Я начал чувствовать его действие спустя примерно час после того, как поел. Я подошел к экрану посмотреть на волнующуюся массу звезды — за эти несколько месяцев ее вид успел сильно измениться — и как только я взглянул на экран, изображение стало растекаться и кружиться, словно в водовороте, и языки пламени пустились в сверхъестественный пляс.

Я вцепился в поручень. По спине потекли струйки пота. Неужели корабль начал плавиться? Пол подо мной ходил ходуном. Я взглянул на тыльную сторону ладоней и увидел на них острова пепла в огненном киселе магмы.

Миранда мгновенно оказалась рядом.

— Пойдем в капсулу, — промурлыкала она. — Монитор готов, к посадке. Ты увидишь много интересного.

Я, пошатываясь, пошел за ней по странно изменившемуся, кораблю. Миранда выглядела еще более непривычно, чем всегда; ее мускулы растеклись и покрылись рябью; ее золотистые волосы отливали всеми цветами радуги; ее тело покрылось складками и язвами, сквозь кожу проросли какие–то жесткие проволочки. Я совершенно спокойно думал о том, что сяду сейчас в капсулу. Она отдраила люк, открывая моим глазам блестящую панель пульта, и я шагнул внутрь. Тут действие галлюциногена усилилось, и я увидел в глубине капсулы ужаснейшего дьявола.

Я рухнул на пол перед открытым люком и судорожно забился.

Миранда сграбастала меня в охапку. Для нее я был не более чем, куклой, и она начала засовывать меня в капсулу. На лбу у меня выступила испарина. В мое сознание вернулась реальность. Я вырвался из ее объятий и со всех ног помчался к носу корабля. Она угрожающе двинулась за мной, словно доисторическое чудовище.

— Нет! — крикнул я. — Не пойду.

Она остановилась. Ее лицо исказилось от ярости. Она повернулась и ушла к себе, признавая свое поражение. Я лежал, хватая ртом воздух и дрожа, пока мой мозг не избавился от видений. Она почти достигла цели.

Следующий выстрел был за мной. Как аукнется, так и откликнется. Я боялся очередного шага Миранды. Я должен был ее опередить.

Я взял из медицинского набора гипноизлучатель, применяемый для анестезии и запараллелил его с антенной телескопа Миранды. Я запрограммировал его на внушение послушания и оставил работать. Когда она будет проводить свои наблюдения, гипноизлучатель, словно сладкоголосая сирена, будет напевать свою зловещую песенку, и, возможно, Миранда послушается меня.

Однако ничего не вышло.

Я видел, как она подходила к телескопу. Я видел, как ее телеса заполняют кресло. Мысленно я слышал мягкий шепоток гипноизлучателя: я ведь знал, что он должен был ей нашептывать. Он уговаривал ее расслабиться, подчиниться.

— Капсула… войди в капсулу… ты будешь управлять краулером… ты… ты… ты это сделаешь…

Я ждал. Она поднялась и, словно лунатик, двинулась к поджидающей ее капсуле. Ее коричневатое тело не сделало ни одного протестующего движения. Лишь только слегка подрагивали мускулы под этой непристойно обнаженной плотью. Излучатель сработал! Точно! Он уломал ее!

Нет.

Она вцепилась в телескоп, словно он был стальным осиным жалом, буравящим ее мозг. Тубус спружинил, и она покатилась по полу. В глазах ее вспыхнула ярость. Она вскочила. Точнее, поднялась на дыбы. Она походила на берсерка. Излучатель оказал на нее некоторое действие. Я видел ее заплетающуюся походку и понимал, что она одурманена. Но одурманена недостаточно сильно. Что–то внутри ее отяжелевшего мозга все же дало ей силу сорвать с себя мрачный саван гипноза.

— Это ты! — взревела она. — Это ты колдовал с телескопом?

— Не понимаю, о чем это ты, Миранда?

— Лжец! Трус! Шакал!

— Успокойся. Ты раскачаешь корабль.

— Я еще не то раскачаю! Что это за пакость копошилась у меня в мозгу? Ты присоединил ее к телескопу? Что это было? Гипноизлучатель?

— Точно, — холодно согласился я. — А что это ты подсунула мне в пищу? Что за галлюциноген?

— Он не подействовал.

— Как и мой гипноизлучатель. Миранда, кто–то же должен сесть в капсулу. Через несколько часов создастся критическое положение. Мы не рискнем вернуться, не сделав самых важных наблюдений. Согласись на эту жертву.

— Ради тебя?

— Ради науки, — сказал я, апеллируя к этой благородной абстракции.

В ответ я совершенно заслуженно услышал лошадиное ржание. Потом Миранда шагнула ко мне. Она уже могла полностью координировать свои действия и, похоже, собиралась затолкать меня в капсулу силком. Она обхватила меня своими ручищами. Мне стало дурно от вони ее толстенной шкуры. Я почувствовал, как затрещали мои ребра. Я принялся колошматить ее, надеясь попасть в какой–нибудь болевой центр и свалить ее на пол, словно подрубленное дерево. Мы ворочались в рубке, стараясь причинить друг другу как можно больше боли. Грубая сила схлестнулась с ловкостью. Она не падала, я не поддавался.

Над нами прожужжал лишенный выражения голос микроцефала:

— Отпустите друг друга. Коллапсирующая звезда приближается к радиусу Шварцшильда. Пора действовать.

Руки Миранды соскользнули с моих плеч. Я поспешно шагнул назад, хмуро окинув ее взглядом, и сделал осторожный вдох. Больно. Тело Миранды было разукрашено красноречивыми фиолетовыми синяками. Теперь мы знали силу друг друга: но капсула оставалась пустой. Ненависть витала между нами подобно шаровой молнии. Совсем рядом стояло серое инопланетное существо с сальной кожей.

Не могу даже сказать, кому первому пришла в голову мысль об этом, Миранде или мне. Но действовали мы быстро. Испуганный микроцефал только слабо протестовал, пока мы волокли его по коридору в помещение, где находилась капсула. Миранда улыбнулась. У меня на душе тоже полегчало. Она крепко держала инопланетянина, пока я открывал люк, а потом мы забросили его внутрь. Задраивали люк мы вместе.

— Запускай краулер, — сказала она.

Я кивнул и пошел к пульту. Словно колючка из духовой трубки, из нашего корабля вылетел носитель с краулером и с огромным ускорением помчался к гаснущей звезде. Внутри носителя была небольшая машина с поджатыми лапами, дистанционно управляемая наблюдателем в капсуле. Когда наблюдатель, охваченный датчиками, шевелил рукой или ногой, сервореле приводили в действие поршни краулера в восьми световых днях отсюда. Он реагировал на все движения оператора, взбираясь на горы шлака, там, где невозможно даже кратковременное пребывание ничего органического.

Микроцефал управлял краулером с большим искусством. Мы прильнули к экранам видеодатчиков, демонстрирующих изображение этого ада в несколько ослабленных тонах. Даже остывшая звезда намного жарче любой обитаемой планеты.

Изображение менялось каждое мгновение: увеличивающееся красное пятно постепенно заполняло весь экран. Происходило что–то совершенно непонятное. Все внимание нашего микроцефала было приковано к невиданному зрелищу. Разбушевавшиеся силы гравитации хлестали извивающуюся звезду. Краулер поднимался, вытягивался, сжимался, подчиняясь силам, медленно растаскивающим его в стороны. Микроцефал тем не менее диктовал все, что он видел и чувствовал: медленно, методично, без малейшего признака страха.

Критический момент приближался. Гравитационные силы увеличились до бесконечности. Микроцефал наконец–то смутился, не в силах описать невиданные топологические явления. Возросшая до бесконечности плотность, нулевой объем — как мог разум воспринять такое? Краулер был расплющен в нечто, не имеющее названия. Все же его датчики продолжали передавать сведения, проходящие через мозг микроцефала, в памятные блоки наших компьютеров.

Затем наступило молчание. Экраны погасли. Немыслимое наконец–то свершилось, радиус черной звезды достиг критической величины. Она сжалась в ничто, и краулер вместе с ней. Инопланетянин в капсуле тоже исчез в мешке гиперпространства, стоящего за пределами человеческого понимания.

Я поднял глаза на экран. Черной звезды не было. Наши детекторы улавливали потоки энергии, оставшейся после ее исчезновения. Нас тряхнула волна, распространяющаяся из того места, где только что была звезда, и все успокоилось.

Мы с Мирандой обменялись взглядами.

— Выпусти его, — сказал я.

Она открыла люк. Микроцефал совершенно спокойно сидел за пультом. Мы не услышали от него ни слова. Миранда вытащила его из капсулы. Глаза его были лишены какого бы то ни было выражения; впрочем, они и раньше ничего не выражали.

***

Мы на подходе к планетам нашей системы. Наша миссия выполнена. Мы несем бесценные, уникальные сведения.

Микроцефал так и не произнес ни слова с тех пор, как мы вытащили его из капсулы. Не думаю, чтобы он вообще когда–нибудь заговорил.

Наши с Мирандой отношения достигли полной гармонии. Вражды как не бывало. Мы теперь соучастники преступления, спаянные общей виной, в которой не хотим признаться даже самим себе. Каждый относится к другому с любовью и заботой.

В конце концов, кто–то же должен был вести наблюдения. Добровольцев не оказалось. Ситуация потребовала вмешательства грубой силы, иначе роковой круг никогда не был бы разорван.

Хотите понять, почему мы с Мирандой сначала выступали друг против друга, а потом объединились?

Мы оба люди, и Миранда, и я. Микроцефал — нет. Вот в этом–то и дело. Позднее мы с Мирандой решили, что люди должны держаться друг друга. Это связь, которая не рвется.

Такими мы возвращаемся к цивилизации.

Миранда улыбается мне. У меня не осталось больше причин ненавидеть ее. Микроцефал молчит.

Другие тени Земли (антология)

Роберт Силверберг. Клыки деревьев

Другие тени Земли (антология)

Другие тени Земли (антология)

Из домика, в котором на вершине серого, острого, словно игла, холма Долана Зену, жил Холбрук, была видна вся округа: рощи джутовых деревьев в широкой долине, стремительно несущийся ручей, в котором любила купаться его племянница Наоми, большое неподвижное озеро поодаль. Видно было и зону предполагаемого заражения в северном конце долины в секторе С, где — или это была всего лишь игра воображения? — глянцевитые синие листья джутовых деревьев начинали слегка отливать оранжевым — верный признак ржавения.

Если этот мир должен погибнуть, то начало гибели — здесь.

Он стоял наверху, у прозрачного, слегка вогнутого окна инфоцентра. Было раннее утро. Две бледные луны все еще висели на исполосованном зарей небе, но солнце уже поднималось из–за холмов. Наоми была уже на ногах и плескалась в ручье далеко от дома. До того, как выйти из дома, Холбрук всегда исследовал свою плантацию. Сканнеры и сенсоры приносили ему сведения о состоянии дел во всех ключевых точках участка. Холбрук, сгорбившись, пробежался толстыми пальцами по клавишам управления, заставив зажечься экраны сбоку от окна. Он владел сорока тысячами акров джутовых деревьев — повезло ему с урожайностью, хотя акций у него было маловато, а расписок — хоть отбавляй. Его королевство. Его империя. Он осматривал сектор Д, свой любимый. Так. Экран показывал длинные ряды деревьев футов пятидесяти высотой, беспрестанно шевелящие своими похожими на веревки конечностями. Это была опасная зона, сектор, от которого исходила угроза. Холбрук внимательно всмотрелся в листья. Уже ржавеют? Анализы из лаборатории поступят позднее. Он осматривал деревья, обращая внимание на блеск их глаз, чистоту клыков. Хорошие у него здесь, деревья. Живые, сильные, производительные.

Его любимцы. Ему нравилось играть с самим собой в маленькую игру, притворяясь, что у деревьев есть индивидуальности, имена, личности. Не такая уж, впрочем, это была и игра.

Холбрук включил звук.

— Приветствую тебя, Цезарь, — сказал он. — Алкивиад, Гектор. С добрым утром, Платон.

Деревья знали свои имена. В ответ на его приветствие ветви закачались сильнее, словно по роще пронесся шквал. Холбрук посмотрел на фрукты — почти зрелые, длинные, раздувшиеся и тяжелые от галлюциногенного сока. Глаза деревьев — поблескивающие шелушащиеся пятна, которыми были испещрены стволы — стали вспыхивать и вращаться, ища его.

— Я не в роще, Платон, — сказал Холбрук. — Я пока дома. Но скоро спущусь. Прекрасное утро, не правда ли?

Из кучки сброшенных листьев вдруг вынырнуло длинное, розовое рыльце похитителя сока. Холбрук с досадой смотрел, как дерзкий маленький грызун в четыре стремительных прыжка пересек расстояние до ближайшего дерева, прыгнул на массивный ствол Цезаря и принялся карабкаться, тщательно огибая глаза. Ветки Цезаря яростно затрепетали, но ему не было видно маленького злодея. Похититель сока исчез в кроне и снова появился тридцатью футами выше, там, где висели фрукты. Зверек повел мордочкой, потом уселся на четыре задние лапки и приготовился высосать на восемь долларов грез из почти зрелого плода.

Из кроны Алкивиада рванулась тонкая извивающаяся змея хватательного усика. С быстротой хлыста он покрыл расстояние до Цезаря и обвился вокруг похитителя сока. Зверек успел лишь всхлипнуть перед смертью, поняв, что попался. Описав широкую дугу, усик втянулся в крону Алкивиада; листья разошлись, и в поле зрения оказался разинутый рот дерева; клыки раздвинулись; усик разжался; тельце зверька полетело в распахнутый зев. Алкивиад изогнулся от удовольствия; частая дрожь листьев, чуть заметная и застенчивая, похвала самому себе за быстрые рефлексы, принесшие такой лакомый кусочек. Он был умным деревом, красивым и очень довольным собой. Простительное тщеславие, подумал Холбрук. Ты хорошее дерево, Алкивиад. И все деревья в секторе Д хорошие. Что, если у тебя ржавка, Алкивиад? Что останется от твоих сверкающих листьев и гладких конечностей, если я буду вынужден сжечь тебя?

— Неплохо, — сказал он вслух. — Я люблю, когда ты показываешь свое внимание.

Алкивиад продолжал изгибаться. Сократ, растущий через четыре дерева от Алкивиада, плотно сжал конечности, что, как знал Холбрук, было знаком неудовольствия, брюзгливого ворчания. Не всем деревьям были по нраву тщеславие, самолюбование и ловкость Алкивиада.

Вдруг Холбрук почувствовал, что не может больше смотреть на сектор Д. Он нажал на клавишу, переключая экран на сектор Ц, новую рощу в южном конце долины. Эти деревья не имели, да никогда и не будут иметь имен. Холбрук давно уже решил, что это детская забава — обходиться с деревьями так, словно они твои друзья или домашние животные. Они — только средство получения прибыли Это было ошибкой — позволить себе привязаться к ним. Теперь он почти точно знал, что некоторые из старейших его друзей несут в себе ржавую заразу, прыгающую с планеты на планету и охватывающую плантации джутовых деревьев, словно лесной пожар.

Сектор Ц он осмотрел еще тщательнее.

Думай о них, как о деревьях, сказал он себе. Не животные. Не люди. Деревья. С длинными корнями, уходящими на шестьдесят футов в известняковую почву и выкачивающими из нее питательные вещества. Они не могут перемещаться с места на место. Основа их жизнедеятельности — фотосинтез. Они цветут, и опыляются, и приносят крупные фаллосообразные плоды, налитые дикими алкалоидами, которые затуманивают мозг человека. Деревья. Деревья. Деревья.

Но у них есть глаза, зубы и рты. У них есть ветки — конечности, которыми они весьма ловко владеют. Они способны мыслить. Они способны реагировать на внешние воздействия. Ударь дерево — закричит. Они приспособились охотиться на мелких животных. Они знают вкус мяса. Некоторые из них предпочитают ягненка говядине. Некоторые из них задумчивы и важны; некоторые подвижны и стремительны; некоторые медлительны, почти тяжеловесны. Хотя каждое дерево двуполо, некоторые из них в большей степени мужчины, некоторые — женщины, некоторые амбиваленты. Души. Индивидуальности.

Деревья.

Безымянные деревья сектора Ц искушали его привязаться к ним. Это толстое будет Буддой, то — Эйбом Линкольном, а ты; ты — Вильгельмом–завоевателем, а…

Деревья.

Он сделал над собой усилие и продолжил осмотр рощи, чтобы удостовериться, что за ночь бродящие вокруг животные не нанесли большого ущерба фруктам. Он просматривал информацию, поступающую с сенсоров внутри деревьев, взглянул на мониторы, показывающие уровень сахара, степень ферментации, процент поступающего марганца — все тщательно сбалансированные жизненные процессы, на которых покоились прибыли плантации. Холбрук сдавал фрукты на приемный пункт около прибрежного космопорта, где они перерабатывались в сок, который затем отправлялся на Землю. Холбрук не принимал в этом никакого участия; он был поставщиком фруктов и все. Он прожил здесь десять лет и не собирался заниматься ничем другим. Это была спокойная жизнь, одинокая жизнь, но жизнь, которую он выбрал сам.

Он переключал сканнеры с сектора на сектор, пока не уверился, что на плантациях все в порядке. На прощание он включил ручей и поймал Наоми как раз в тот момент, когда она выходила из воды, она взобралась на каменный выступ, нависающий над пенистым потоком, и тряхнула длинными, прямыми, шелковистыми с золотистым Отливом волосами. Она сидела спиной к сканнеру. Холбрук с удовольствием глядел, как подрагивают ее мускулы. На спину ей падала тень. Солнечный зайчик плясал на тонкой талии, вдруг вспыхивал на бедрах, на тугих холмиках ягодиц. Ей было пятнадцать лет. Ее послали провести месяц летних каникул в дядей Зеном; она проводила это время с джутовыми деревьями. Ее отцом был старший брат Холбрука. До этого Холбрук видел Наоми лишь дважды. Один раз — когда она была еще совсем маленькой, другой раз — когда ей было шесть лет. Ему было нелегко согласиться на ее приезд, поскольку он совершенно не знал, как обходиться с детьми, да и не особенно жаждал компании. Но он не мог отклонить просьбу старшего брата. И она уже не была ребенком. Теперь она повернулась, и экран показал ему круглые яблочки ее грудей, плоский живот, глубоко посаженный пупок и сильные гладкие бедра. Пятнадцать. Не ребенок. Женщина. Она не смущалась своей наготы, купаясь так каждое утро. Она знала про сканнеры. Холбруку было нелегко смотреть на нее. Могу ли я на нее глядеть? Не уверен. Ее вид вызывал в нем смутные мысли. Что за черт, я же ее дядя. По его лицу заходили желваки. Он твердил себе, что единственное чувство, испытываемое им при таком ее виде было лишь удовольствием и гордостью, что его брат создал нечто настолько прекрасное. Только восторг. Это все, что он мог себе позволить чувствовать. Она была загорелой, с медового цвета волосами, с островками розового и золотого. Она, казалось, излучала сияние, которое было ярче света раннего солнца. Холбрук вцепился в тумблер. Я слишком долго жил один. Моя племянница. Племянница. Совсем ребенок. Ей всего пятнадцать лет. Прекрасная. Он закрыл глаза, приоткрыл их чуть–чуть и закусил губу. Ну, давай, Наоми, одевайся же!

Когда она натянула шортики и распашонку, это было словно солнечное затмение. Холбрук отключил инфоцентр, сошел вниз, прихватив по дороге пару капсул с завтраком, и вышел из дому. Из гаража выкатился небольшой блестящий жук. Холбрук вскочил на него и поехал пожелать племяннице доброго утра. Она все еще была у ручья, забавляясь с многоногим пушистым зверьком, размером с кошку, извивающимся в невысоком корявом кустарнике.

— Погляди только на него, дядя Зен, — закричала она. — Это кот или гусеница?

— Ну–ка, отойди сейчас же! — рявкнул он с такой неистовостью, что она тотчас же отпрянула в сторону. Игольное ружье было уже у него в руке, и палец его лежал на спусковой кнопке. Зверек продолжал резвиться в кустарнике.

Наоми взяла Холбрука за руку и хрипло сказала:

— Не убивай его, дядя Зен. Он опасный?

— Не знаю.

— Пожалуйста, не убивай его.

— Неписанное правило этой планеты, — сказал он. — Все, что имеет хребет и более дюжины ног, скорее всего, опасно.

— Скорее всего, — насмешливо произнесла она.

— Мы здесь знаем еще не всех животных. Этого вот мне раньше видеть не приходилось, Наоми.

— Он слишком хорошенький, чтобы быть опасным. Ну же, убери свое ружье.

Он спрятал ружье в кобуру и подошел к зверьку. Когтей нет, зубы маленькие, тельце хилое. Плохо: никаких видимых средств защиты, так что, скорее всего, он прячет в своем пушистом хвосте ядовитое жало. Это свойственно большинству местных многоножек. Холбрук сломал длинный прут и ткнул им зверька.

Молниеносный ответ. Шипение, рычание, задний конец туловища изогнулся — ш–ш–а! — и похожее на фитиль жало вонзилось в прут. Когда хвост возвратился на место, по пруту скатывались капли красноватой жидкости. Холбрук шагнул назад; глаза животного со злобой следили за ним и, казалось, молили об одном: чтобы он оказался в зоне досягаемости.

— Пушистый, — произнес Холбрук. — Хорошенький. Наоми, ты хочешь дожить до светлого шестнадцатилетия?

Она стояла бледная, потрясенная той яростью, с которой зверек набросился на прут.

— Он казался таким ласковым, — проговорила она. — Почти ручным.

Он на полную мощность повернул регулятор лучевого ружья и прожег зверьку голову. Тот вывалился из кустарника, выпрямился и больше не шевелился. Наоми стояла с опущенной головой. Холбрук позволил своей руке опуститься ей на плечи.

— Мне очень жаль, золотко, — сказал он. — Я не хотел убивать твоего маленького друга. Но глядишь, через минуту он убил бы тебя. Считай ноги, когда играешь с дикими животными. Я уже говорил тебе об этом. Считай ноги.

Она кивнула. Это будет ей хорошим уроком. Не доверяй внешнему виду. Зло есть зло. Холбрук чертил ногой по медно–зеленому дерну и раздумывал, что значит в пятнадцать лет прикоснуться к грязным реальностям Вселенной. Наконец, он поднял голову и очень мягко сказал:

— Пойдем–ка, навестим Платона, а?

Наоми моментально просветлела. Другая сторона молодости: быстрая отходчивость.

Они остановили жука рядом с рощей сектора Д и дальше пошли пешком — Деревьям не нравилось, когда между ними разъезжали моторизированные устройства. На глубине всего в несколько дюймов рее они соединялись запутанной сетью тонких волоконец, игравших роль нервов. Вес человека не причинял деревьям никакого беспокойства, въезжающий в рощу жук всегда вызывал хор возмущенных голосов. Наоми шла босой. Следующий за ней Холбрук был обут в высокие шнурованные ботинки. Он чувствовал себя неимоверно большим и неуклюжим всякий раз, когда бывал рядом с ней. Он был довольно грузен, а ее легкость подчеркивала его размеры еще больше.

Она играла с деревьями в свою игру. Он представил ее всем им, и сейчас она шла по роще, приветствуя Алкивиада, Гектора, Сенеку, Генриха–VIII, Томаса Джефферсона и Короля Тута. Наоми знала деревья не хуже его самого, а, может быть, и лучше. Они тоже ее знали. Она шла меж деревьями, и они слегка дрожали, словно от ветерка, и щебетали, и прихорашивались, вытягивая свои конечности на особый лад, стараясь казаться выше и миловиднее. Даже суровый Сократ, этот старый пень, и тот, казалось, старался приглянуться. Наоми подошла к большому серому ящику посредине рощи, куда роботы каждую ночь складывали нарубленные куски мяса, и вытащила несколько кусков для своих любимцев. Кубики красной сырой плоти. Она взяла, сколько поместилось в руках, и вихрем помчалась по роще, бросая их своим друзьям. «Нимфа в саду твоем», — подумал Холбрук. Она бросала куски высоко, сильно, энергично. Когда они взлетали, от того или иного дерева протягивался усик, чтобы схватить лакомство на полпути и отправить его в разинутый рот. Мясо не было необходимо деревьям, но они любили его, а всем фермерам было известно, что чем лучше дерево кормить, тем лучший сок оно дает. Холбрук давал деревьям мясо трижды в неделю, только сектор Д был у него на ежедневном довольствии.

— Не пропусти кого–нибудь, — напомнил Холбрук.

— Ты же знаешь, что не пропущу.

Ни один кусок не упал на землю. Когда за один и тот же кусок мяса хватались сразу два дерева, разворачивалась небольшая схватка. Не все деревья были дружны между собой. Так, черная кошка пробежала между Цезарем и Генрихом–VIII, а Катон открыто не любил Сократа и Алкивиада, хотя и по разным причинам. До сих пор Холбрук и его помощники находили иногда по утрам на земле оторванные конечности. Обычно же конфликтующие деревья довольно терпеливо переносили соседство друг друга. Иначе они и не могли, приговоренные вечно быть рядом. Холбрук попытался как–то рассадить два дерева сектора Ф, находящихся в состоянии смертельной вражды, и теперь знал, что выкопать взрослое дерево — это убить его и повредить нервные окончания тридцати его ближайших соседей.

Пока Наоми кормила деревья, разговаривала с ними и поглаживала их чешуйчатые стволы, лаская их на тот манер, как можно ласкать ручного носорога, Холбрук потихоньку разложил телескопический пробник, чтобы взять листья для анализа на ржавку. Конечно, в этом было мало толку. Ржавку на листьях не заметишь, пока она не поразит корневую систему дерева. Те оранжевые пятнышки, которые, как он думал, он видел, скорее всего были просто игрой его воображения. Через час–другой придет ответ из лаборатории, и он будет знать все, что нужно — либо плохое, либо хорошее. Все же Холбрук не мог удержаться. Он, извинившись, срезал пучок листьев с нижних ветвей Платона и принялся вертеть их в руках, царапая ногтем глянцевитую внутреннюю поверхность. Что это за крохотные красноватые включения? Он всячески старался отмести возможность появления ржавки. Чтобы чума, скачущая с планеты на планету, ударила по нему, выбросила его за борт? Рычаг поддерживал его плантацию: немножко своих денег, но большая часть — из банка. Этот же рычаг мог обернуться против него. Стоит только позволить ржавке пройтись по плантации и убить определенное количество деревьев, как его акции упадут ниже залоговой стоимости, и банк лишит его поддержки. В этом случае его могут нанять, и он останется здесь управляющим. Он слыхал, что такие вещи иногда случаются.

Платон тяжело прошелестел листьями.

— Что с тобой, старина? — ласково спросил Холбрук. — Заразился? Что–то чудное кувыркается в кишках? Знаю, знаю. У меня у самого такое же чувство. Нам остается теперь лишь быть философами. И мне, и тебе, — он бросил срезанные листья на землю и потянулся пробником к Алкивиаду. — Ну–ка, красавчик, ну–ка. Дай–ка взглянуть. Я не буду срезать твоих листьев, — он представил, как закричало и затряслось бы гордое дерево. — Слегка щекочет здесь, а? И ты заразился. Верно? — Ветви дерева были плотно сомкнуты, словно Алкивиад сжался от сильной боли. Холбрук побрел дальше. Пятна ржавки были более заметны, чем вчера. Итак, это не игра воображения. В секторе Д зараза. Можно не ждать ответа из лаборатории. Он почувствовал странное спокойствие при этой мысли, хотя она означала его крах.

— Дядя Зен!

Он оглянулся. Наоми стояла рядом с пробником, сжимая в руке почти спелый плод. Было в этом нечто противоестественное. Фрукты были ботанической шуткой, форма их была явно фаллической, поэтому дерево с сотней или около того торчащих во все стороны созревающих плодов выглядело, словно толпа голых мужчин, и все гости находили это весьма забавным. Но вид руки пятнадцатилетней девочки, так основательно сжимающей подобный предмет, был попросту неприличен и нисколько не забавен. Наоми никогда не обращала внимания на форму фруктов, вот и сейчас она была нимало не смущена. Сперва он объяснил это ее наивностью и застенчивостью, но потом, когда узнал ее лучше, начал подозревать, что она просто делает вид, что не замечает этой похожести, щадя его чувства. Пока он думал о ней, как о ребенке, она и вела себя, как ребенок, понял он. Чарующая сложность своих собственных мыслей по поводу ее позиции несколько дней занимала его воображение.

— Где ты его нашла? — спросил он.

— Здесь. Это Алкивиад уронил.

Грязный шутник, подумал Холбрук. Вслух он спросил:

— Ну и что ты скажешь?

— Он спелый. Пора обирать эту рощу, правда? — Наоми сжала плод рукой, и Холбрук почувствовал, как вспыхнуло его лицо. — Погляди, — сказала она и бросила ему плод.

Она была права: дней через пять в секторе Д можно было собирать урожай. Это не доставило ему радости: налицо был еще один признак болезни, про которую он и так уже знал.

— Что случилось? — спросила Наоми.

Он прыжком преодолел разделяющее их расстояние и подобрал пучок листьев, срезанных с Платона.

— Видишь эти пятнышки? Это ржавка. Бич джутовых деревьев.

— Нет!

— Последние пятьдесят лет она поражает систему за системой. Вот она дошла и сюда вопреки всем карантинам.

— Что происходит с деревьями?

— Ускоряется обмен веществ, — ответил Холбрук. — Поэтому фрукты и стали падать. Деревья ускоряют все свои процессы, пока не начинает проходить год за пару недель. Они становятся стерильными. Они сбрасывают листву. Шесть месяцев спустя они умирают. — У Холбрука опустились плечи. — Я начал подозревать это уже два или три дня назад. Теперь знаю наверняка.

Она выглядела заинтересованной, но не более.

— Что ее вызывает, дядя Зен?

— Начинается все с вируса, который меняет столько хозяев, что я даже не назову тебе всю цепочку. Тут существуют очень сложные взаимосвязанные отношения. Вирус поселяется в растениях и попадает в их семена, съедается грызунами, попадает в их кровь, дальше его переносят кровососущие насекомые, от которых он попадает к млекопитающим… а, черт, на что нужны эти подробности? Восемьдесят лет уйдет только на то, чтобы проследить всю эту последовательность. Главная беда в том, что не удается изолировать ни одну планету от этой чумы. Она вдруг где–то проскальзывает, приживается на какой–то форме жизни. Теперь она добралась и сюда.

— Я полагаю, ты будешь опрыскивать плантацию?..

— Нет.

— …Чтобы убить ржавку. А как от нее лечат?

— Никак, — ответил Холбрук.

— Но…

— Знаешь, мне надо вернуться домой. Ты сможешь заняться чем–нибудь без меня?

— Ну, конечно, — она показала на мясо. — Я еще не кончила их кормить. Сегодня они что–то особенно голодны.

Он хотел было сказать ей, что теперь–то уж нет никакого смысла кормить деревья, что все они к вечеру будут мертвы. Но инстинкт предостерег его от этого: слишком сложно было бы объяснить все сейчас. Он выдавил быструю безрадостную улыбку и побрел к жуку. Когда он оглянулся, она бросала здоровенный кусок мяса Генриху–VHI, стремительно схватившему его и отправившему в рот.

Ответ лаборатории выскользнул из прорези в стене примерно часа через два и только подтвердил страшную догадку Холбрука: ржавка. Весть разнеслась по всей планете, и очень скоро у Холбрука собралось с дюжину гостей. Для планеты с населением менее четырех сотен человек это многочисленная компания. Губернатор округа, Фред Лейтфрид, не поленился прийти первым. Следом за ним явился земельный комиссар, которого тоже звали Фред Лейтфрид: Появилась делегация Союза производителей Сока в количестве двух человек. Пришел Мортенсен, человек с резиновым лицом, владеющий перерабатывающим заводом, Химскерк с экспертной линии, представитель банка и страховой агент. Немного позже появились двое соседей. Они сочувственно улыбались, дружески похлопывали его по плечу, но под их сочувствием, если копнуть поглубже, пряталась скрытая враждебность. Конечно, они никогда не сказали бы этого вслух, но Холбруку не надо было быть телепатом, чтобы прочитать их мысли:

— Избавляйся от этих деревьев, пока они не заразили всю эту чертову планету.

На их месте и он думал бы точно так же. Хотя зараза и достигла планеты, дела обстояли не так уж и плохо. Все еще можно было поправить; соседние плантации можно было спасти, да и его собственные деревья, не тронутые заразой, тоже… Если только он не будет сидеть сложа руки. Если бы у его соседа появилась ржавка, вряд ли он вел бы себя терпеливее этих двоих.

Фред Лейтфрид, высокий бледнолицый мужчина с голубыми глазами, имеющий подавленный вид, даже если происходило что–то радостное, теперь вообще, казалось, был готов удариться в слезы. Он сказал:

— Зен, я объявил обще планетную тревогу. Минут через тридцать биологи будут готовы начать обрыв цепи переносчиков. Мы начнем с твоей плантации и пойдем по все увеличивающемуся радиусу, пока не изолируем весь квадрат. После этого можно будет надеяться на лучшее.

— Кого же вы собираетесь уничтожать в первую очередь? — спросил Мортенсен, покусывая нижнюю губу.

— Прыгунов, — ответил Лейтфрид. — Они тут самые большие, за ними легче всего охотиться, и мы знаем, что они — потенциальные переносчики ржавки. Если они еще не подцепили вирус, мы сможем оборвать цепь и, возможно, чума нас минует.

Холбрук произнес лишенным выражения голосом:

— Речь идет об уничтожении примерно миллиона особей.

— Я знаю, Зен.

— Вы думаете, что вам удастся это сделать?

— Мы должны будем это сделать. Кроме того, — добавил Лейтфрид, — планы на этот случай давным–давно разработаны, так что все готово. Еще до вечера мы накроем полпланеты смертельным для прыгунов облаком.

— Этот чертов стыд, — пробормотал представитель банка. — Они ведь такие миролюбивые существа.

— Но теперь они опасны, — возразил один из фермеров. — Поэтому лучше от них избавиться.

Холбрук нахмурился. Он любил прыгунов. Это были крупные кроликоподобные животные размером почти с медведя, пасущиеся в никому не нужном кустарнике и не причиняющие никакого вреда человеку. Считалось, что они могут переносить вирус, а из опыта других планет было известно, что уничтожение одного из основных звеньев цепи, по которой шло продвижение вируса, могло остановить распространение ржавки. Вирус погибал, если не мог найти подходящего хозяина для очередной ступени своего жизненного цикла. Наоми без ума от прыгунов, подумал он. Она сочтет нас ублюдками, если мы их уничтожим… Но мы должны спасти деревья. Будь мы настоящими ублюдками, мы выбили бы прыгунов еще до того, как здесь появилась ржавка, просто для того, чтобы на всякий случай обезопасить себя.

Лейтфрид повернулся к нему.

— Ты знаешь, что тебе надо делать, Зен?

— Да.

— Тебе нужна помощь?

— Лучше я сделаю все сам.

— Я могу дать тебе человек десять.

— Когда ты начнешь? — спросил Борден, фермер, чья плантация граничила с землями Холбрука на востоке. Их владения разделяло пятьдесят миль кустарника. И нетрудно было догадаться, почему сосед так беспокоится о защитных мерах.

Холбрук ответил:

— Ну, я думаю через час начать, Я сделаю все сам. Я должен это сделать. Это мои деревья. Но я должен сперва немного посчитать. Фред, ты не поднимешься со мной помочь мне определить зараженную зону?

— Конечно.

Вперед выступил представитель страховой компании.

— Пока вы не ушли, мистер Холбрук…

— Да?

— Я только хотел сказать, что мы полностью вас поддерживаем. Мы всегда с вами.

«Идите вы к черту! — мысленно выругался Холбрук. — Для чего же существуют страховые компании, как не для поддержки?» Но вслух он пробормотал слова благодарности и изобразил на лице дружескую улыбку.

Представитель банка не произнес ни слова. Холбрук был благодарен ему за это. Позднее придет время поговорить об обеспечении, новых векселях и тому подобных вещах. Сперва надо будет посмотреть, что уцелеет от плантации после принятия требуемых мер безопасности.

Они зажгли все экраны инфоцентра. Холбрук отметил сектор Д и вынул результаты моделирования на компьютере. Ввел в машину ответ из лаборатории.

— Вот зараженные деревья, — сказал он, рисуя на экране круг световым карандашом. — Их около пятидесяти. — Он начертил больший круг. — Это зона возможного заражения: еще восемьдесят–сто деревьев. Что ты на это скажешь, Фред?

Губернатор округа взял у Холбрука световой карандаш и коснулся им экрана. Он очертил третий круг, захвативший почти весь сектор.

— Эти тоже, Зен.

— Здесь четыре сотни деревьев. Холбрук пожал плечами.

— Тысяч семь–восемь. Ты хочешь потерять и все остальные?

— О’кэй, — согласился Холбрук. — Тебе нужна полоса безопасности вокруг зараженной зоны. Стерильный пояс.

— Да.

— Что толку? Если вирус может падать с неба, стоит ли беспокоиться…

— Не говори так, — перебил его Лейтфрид, Его лицо все более вытягивалось, воплощая печаль и отчаяние всей Вселенной, крушение всех надежд вообще. Его вид соответствовал глубоко удрученному состоянию души. Но когда он заговорил, голос его прозвучал твердо.

— Зен, у тебя два пути. Либо ты пойдешь в рощу и сожжешь ее, либо ты сдашься, и пусть ржавка жрет все подряд. Если ты выберешь первое, ты спасешь большую часть того, что имеешь. Если ты сдашься, будем жечь мы, чтобы спасти себя. Мы ведь не остановимся на четырехстах деревьях.

— Я иду, — проговорил Холбрук. — Не беспокойся за меня.

— Я и не беспокоюсь. Совершенно.

Пока Холбрук отдавал приказания роботам и готовил необходимое оборудование, Лейтфрид нажимал клавиши пульта, осматривая всю плантацию. Через десять минут Холбрук был готов.

— Там, в зараженном секторе, девушка, — сказал Лейтфрид. — Твоя племянница.

— Да, Наоми.

— Хорошенькая. Сколько ей лет, восемнадцать, девятнадцать?

— Пятнадцать.

— Ну и фигурка у нее, Зен.

— Что она делает? — спросил Холбрук. — Все еще кормит деревья?

— Нет, она лежит под одним из них. Похоже, разговаривает. Может, рассказывает им сказочку? Я включу звук?

— Не надо. Она любит играть с деревьями. Знаешь, она дает им имена и воображает, что у них есть индивидуальности. Чепуха всякая.

— Конечно, — согласно кивнул Лейтфрид. Глаза их на мгновение встретились. Холбрук уставился в пол. Деревья обладали индивидуальностями, и каждый, кто имел дело с соком, знал это. Наверное, было не так уж мало фермеров, которые относились к деревьям лучше, чем к людям. Чепуха? Просто о некоторых вещах не говорят вслух.

Бедная Наоми, подумал он.

Он оставил Лейтфрида в инфоцентре и вышел через задний ход. Роботы сделали все так, как он велел: в кузове грузовика, с которого он обычно опрыскивал деревья, вместо бака с химикатами стоял огнемет. Пара блестящих маленьких аппаратов шныряла рядом, ожидая, что он позволит им запрыгнуть в кузов. Он отогнал их прочь и сел за пульт управления. Холбрук включил приборы, и на щитке зажегся небольшой экран; сидящий в инфоцентре Лейтфрид помахал ему рукой и переключил экран на изображение рощи с тремя концентрическими окружностями, показывая ему зараженные деревья, те, у которых мог сейчас быть инкубационный период, и те, которые надлежало выжечь, чтобы создать зону безопасности.

Грузовик покатил к роще.

Была середина дня, который, казалось тянулся уже вечность. Солнце, большее по размерам и слегка более оранжевое, чем то, под которым он родился, неподвижно висело над головой и, похоже, совсем не собиралось заглядывать за горизонт. День был жарким, но чем ближе к роще, где сплошной покров смыкающихся ветвей укрывал почву от яростного жара, тем в кабине становилось прохладнее. Во рту у него пересохло. Левый глаз нервно дергался, и он ничего не мог с этим поделать. Холбрук вел грузовик вручную, объезжая рощи секторов А, Б и Г. Деревья, видя его, тихо шевелили конечностями. Они приглашали его выйти из кабины, походить среди них, похлопать по их стволам, приговаривая, что все они отличные ребята. Но сейчас у него просто не было на это времени.

Пятнадцатью минутами позднее он во второй раз сегодня был на северной стороне сектора Д. Он остановил грузовик у края рощи; оттуда его не было видно, не было видно и огнемет. Совершенно не видно.

Он въехал в обреченную рощу.

Наоми куда–то пропала. Он хотел поговорить с ней до того, как приступит к делу. Еще он собирался сказать прощальную речь. Холбрук вылез из кабины и медленно пошел по центральной аллее.

Как прохладно было здесь, несмотря на полуденный зной! Как сладко пах здешний воздух! Почва под ногами была густо покрыта плодами. За последнюю пару часов их нападало огромное количество. Он подобрал один. Зрелый. Холбрук профессиональным движением разломил его пополам и поднес к губам спелую мякость. В рот брызнул сок, густой и сладкий. Он перепробовал за свою жизнь достаточно плодов, чтобы сразу же определить: продукция первого класса. То, что он выпил, было гораздо меньше галюциногенной дозы, однако дало ему состояние слабой эйфории, достаточное, чтобы пройти через предстоящий кошмар.

Он взглянул на кроны деревьев. Все они были туго сжаты. Деревья выглядели встревоженными.

— У нас беда, ребята, — сказал Холбрук. — Ты, Гектор, уже знаешь. В рощу пришла болезнь. Вы и сами, наверное, это чувствуете. Помочь вам нельзя. Все, на что я надеюсь, это спасти остальные деревья, те, которые еще не подхватили ржавку. О’кэй? Вы все поняли? Платон? Цезарь? Я вынужден это сделать. Я отниму у вас всего лишь несколько недель жизни, но это может спасти тысячи других деревьев.

Яростный шелест ветвей. Алкивиад презрительно растопырил конечности. Верный и честный Гектор выпрямился, готовясь принять удар. Сократ, приземистый и корявый, казалось, тоже был готов к неизбежному концу. Цикута или огонь, какая разница? Крито, я должен петуха Асклепию. Цезарь, похоже, был в ярости. Платон словно собирался пасть в ноги. Они все всё поняли. Он ходил по роще, похлопывая их по стволам, поглаживая их шершавую кору. Он начинал с этой рощи. Он надеялся, что эти деревья переживут его.

Наконец, он сказал:

— Я не буду говорить долго. Все, что мне остается сказать, это: «Прощайте». Вы были отличными ребятами и принесли много пользы. Теперь пришло ваше время, и мне чертовски вас жаль. Вот и все. Хотел бы я, чтобы этой необходимости не было, — он обвел рощу взглядом. — Конец речи. Прощайте.

Он повернулся и медленно побрел к грузовику. Залез в кабину, соединился с инфоцентром и спросил Лейтфрида:

— Где сейчас Наоми?

— К югу от тебя, в соседнем секторе. Она кормит деревья, — он переключил изображение на экран Холбрука.

— Выключи звук.

Когда это было сделано, Холбрук обратился к племяннице:

— Наоми, это я, дядя Зен.

Она оглянулась, остановившись в тот самый момент, когда собиралась бросать кусок мяса.

— Подожди чуть–чуть, — сказала она. — Екатерина–II голодна, а она не простит, если я забуду про нее. — Мясо взмыло вверх, было схвачено и отправлено в рот. — О’кэй, — сказала Наоми. — Что там такое?

— Я думаю, тебе лучше было бы вернуться домой.

— Я еще не покормила столько деревьев!

— Покормишь потом.

— Дядя Зен, а что случилось?

— Мне надо сделать кое–какую работу, и лучше бы тебе на это время уйти.

— А ты где сейчас?

— В секторе Д.

— Может, я помогу тебе? Я ведь сейчас совсем рядом и быстро приду.

— Нет. Отправляйся домой, — вылетевшие слова прозвучали резким приказом. Он никогда раньше так с ней не разговаривал. Она была удивлена, однако послушно села в своего жука и поехала к домику. Холбрук следил за ней, пока она не исчезла с экрана.

— Где она? — спросил он Лейтфрида.

— Едет домой. Вон она на дороге.

— О’кэй, — отозвался Холбрук. — Займи ее, пока все не кончится. Я начинаю.

Он повел огнеметом, направляя его куцый ствол в середину посадки. В его приземистом корпусе в магнитной ловушке висел кусочек вещества солнца, энергия которого могла сжечь сотни таких рощ. Огнемет вообще не имел ничего общего с оружием, поскольку он не конструировался как таковое. Пора, впрочем, было начинать. Ему нужна была крупная цель. Он выбрал Сократа, стоящего на опушке, навел огнемет, немного поколебался, соображая, как бы лучше сделать то, что ему предстояло, и положил палец на спусковую кнопку. Нервный центр дерева находился в кроне, за ртом. Один выстрел…

В воздухе зашипела дуга белого пламени. На мгновение уродливая крона Сократа вспыхнула ярчайшим светом. Быстрая смерть, легкая смерть, лучше, чем гнить от ржавки. Теперь Холбрук повел огненную линию вдоль ствола мертвого дерева. Древесина оказалась прочнее, чем он думал. Он водил и водил излучателем, а конечности, ветви и листья скручивались и падали наземь, пока не остался один лишь ствол. Над рощей поднялись маслянистые клубы дыма. Блеск луча перечеркивал черноту обнаженного ствола, и Холбрук удивился тому, насколько мощным оказался ствол старого философа, лишенный ветвей. Теперь он был лишь головешкой, вот он сжался, и только пепел закружился по роще.

Деревья отозвались страшным стоном.

Они знали, что среди них появилась смерть, и они почувствовали боль Сократа своими корнями–нервами. Они кричали в страхе, муке и ярости.

Холбрук навел огнемет на Гектора.

Гектор был большим деревом, бесстрастным, стойким, не нытиком и не жалобщиком. Холбруку хотелось, чтобы смерть его была легка, он заслужил это, но желанию его не было суждено сбыться. Первый луч прошел в футах восьми выше мозгового центра, и страшный вопль соседних деревьев возвестил о том, что должен был чувствовать Гектор. Холбрук увидел бешено колотящие воздух конечности, открывающийся и закрывающийся в невыносимой муке рот. Второй выстрел положил конец мучениям Гектора. Холбрук был почти спокоен, завершая уничтожение этого благородного дерева.

Он был снова готов открыть огонь, когда в его грузовик чуть не врезался жук, из которого выскочила Наоми — с раскрасневшимися щеками, широко раскрытыми глазами, близкая к истерике.

— Не надо! — закричала она. — Не надо, дядя Зен! Не убивай их!

Она прыгнула в кабину, с неожиданной силой схватила его за руки и крепко прижалась к нему. Она задыхалась, ее грудь тяжело вздымалась, ноздри раздувались.

— Я велел тебе отправляться домой! — рявкнул он.

— Я и поехала. Но я увидела пламя.

— Сейчас же возвращайся.

— Зачем ты сжигаешь деревья?

— Потому что они заражены ржавкой, — ответил он. — Их надо сжечь, пока зараза не пошла дальше.

— Это убийство.

— Наоми, пойми, тебе надо вернуться.

— Ты убил Сократа, — прошептала она, оглядев рощу. — И… Цезаря? Нет. Гектора. Гектора тоже больше нет. Ты убил их!

— Это не люди. Это деревья. Больные деревья, которые все равно скоро умрут. Я хочу спасти остальные.

— Но зачем убивать их? Ведь есть же какое–нибудь лекарство, которое их вылечит, дядя Зен? Опрыскай их чем–нибудь. Ведь сейчас же от всего есть лекарства.

— Только не от ржавки.

— Должно же быть что–нибудь.

— Только огонь, — ответил Холбрук. Холодные капли стекали по его груди, и он только сейчас почувствовал дрожь в ногах. Тяжело делать такие вещи в одиночку. Он сказал спокойно, как только мог:

— Наоми, это надо сделать, и как можно быстрее. У меня нет выбора. Я люблю эти деревья не меньше твоего, но их надо сжечь. Это как та многоножка с жалом в хвосте. Я не мог сентиментальничать с ней только потому, что она такая хорошенькая. Она была опасной. Теперь Платон, Цезарь и остальные грозят всему, что я имею. Они чумные. Возвращайся домой и сиди там, пока я не вернусь.

— Я не позволю убить их! — вызывающе воскликнула она со слезами в голосе.

Он раздраженно схватил ее за плечи, тряхнул как следует пару раз и вышвырнул из кабины. Она упала на спину но, похоже, не ушиблась. Холбрук выпрыгнул следом и остановился над ней.

— Черт тебя подери, Наоми, — сказал он жестко, — не заставляй меня бить тебя. Не лезь не в свое дело. Я должен сжечь эти деревья, и если ты не перестанешь мешать мне…

— Должен же быть другой способ. Ты просто позволил этим людям запугать тебя, дядя Зен. Они боятся заразы и поэтому говорят, что деревья надо поскорее сжечь, а ты, вместо того, чтобы подумать, идешь сюда и убиваешь эти умные, чувствительные, хорошие…

— Деревья, — оборвал он. — Это невыносимо, Наоми. В последнее время…

Вместо ответа она прыгнула в кузов и прижалась грудью к стволу огнемета, к металлу.

— Если ты собираешься стрелять, начинай с меня!

Все его слова были как об стенку горох. Она решила сыграть романтическую роль Жанны д’Арк джутовых деревьев, призванной спасти рощу от нападения варваров. Он снова попытался убедить ее. Она снова ответила, что не видит необходимости в уничтожении рощи. Он, призвав на помощь все самообладание, принялся объяснять ей, почему деревья спасти невозможно. Она с неистовым упрямством возражала, что должен же быть какой–нибудь другой выход. Он ругался. Он называл ее истеричной дурой. Он просил. Он улещал. Он приказывал. Она только теснее прижималась к огнемету.

— Я не могу больше терять времени, — сказал он наконец. — В моем распоряжении считанные часы, иначе я лишусь всей плантации, — вытащив из кобуры игольный пистолет, он снял его с предохранителя и навел на Наоми. — Слезай, — холодно приказал он.

Она рассмеялась.

— Неужели ты думаешь, я поверю, что ты выстрелишь?

Она была права. Он стоял, шипя от злости, с побагровевшим лицом, растерянный, чувствуя, что еще немного — и он станет абсолютно невменяемым. Его угрозы были пустыми словами, и она это понимала. Неожиданно Холбрук одним махом взлетел на грузовик, схватил Наоми за плечи и попытался отодрать ее от огнемета.

Она оказалась довольно сильной, и его попытка сорвалась.

Хотя он без особого труда оторвал Наоми от огнемета, но сбросить ее на землю оказалось удивительно трудным делом. Он не собирался бить ее всерьез и поэтому никак не мог одержать верх. Ею двигала сила истерики; казалось, вся она состояла из локтей и нацеленных в глаза пальцев. Ему на мгновение удалось схватить ее. Почувствовав с испугом, что он сжимает в ладонях ее грудь, он тут же выпустил ее, смущенный и растерянный. Она отпрыгнула в сторону. Он бросился следом, снова схватил ее и понял, что на этот раз ему удастся перебросить ее через борт грузовика. Наоми прыгнула сама, легко приземлилась и бросилась в рощу.

Итак, она перехитрила его. Он бросился за ней, замешкавшись на мгновение, потому что потерял ее из виду. Он обнаружил ее рядом с Цезарем, к стволу которого она прижималась, не в силах оторвать глаз от куч пепла на месте Гектора и Сократа.

— Ну, давай, — сказала она. — Жги рощу! Только заодно тебе придется сжечь и меня!

Холбрук бросился на нее. Она отпрянула в сторону и метнулась мимо него к Алкивиаду. Он поднажал и почти схватил ее, но потерял равновесие и замахал руками, чтобы не упасть, все равно продолжая падать.

Что–то похожее на длинную жесткую проволоку обвилось вокруг его плеч.

— Дядя Зен! — закричала Наоми. — Это дерево… Алкивиад…

Он почувствовал себя парящим над землей. Алкивиад обвил его хватательным усиком и поднимал наверх, к кроне. Дерево едва справлялось с непривычной тяжестью, но на помощь пришел второй усик; и Алкивиаду стало легче. Холбрук висел теперь в дюжине футов над землей.

Случаи нападения деревьев на людей чрезвычайно редки. Их известно не более пяти за все то время, что человек выращивает джутовые деревья. В каждом случае пострадавший делал что–то такое, что воспринималось рощей как враждебные действия. Например, кто–то пытался отсадить больное дерево.

Человек, конечно, великоват для дерева, но не слишком…

Наоми кричала, а Алкивиад поднимал Холбрука все выше и выше. Холбрук уже слышал над собой клацание клыков. Дерево готовилось расправиться с ним. Алкивиад тщеславный, Алкивиад непостоянный, Алкивиад непредсказуемый… Нечего сказать, подходящее имечко. Но можно ли назвать предательством акт самозащиты? Алкивиаду страшно хотелось жить. Он видел судьбу Гектора и Сократа. Холбрук взглянул вверх, на приближающиеся клыки. Так вот что меня ждет, подумал он. Быть съеденным собственными деревьями. Своими любимцами. Своими друзьями. Стоило ли их так жалеть? Они же хищники. Тигры с корнями.

Алкивиад вскрикнул.

В то же мгновение один из усиков, обвившихся вокруг Холбрука, разжал свою схватку. Он слетел вниз футов на двадцать, прежде чем второй усик, успев напрячься, удержал его в нескольких ярдах от земли. Когда к нему вернулось дыхание, Холбрук посмотрел вниз и понял, что случилось. Наоми подобрала игольный пистолет, выроненный им, когда дерево схватило его, и пережгла усик. Она снова прицелилась. Снова закричал Алкивиад, смятенно задвигал конечностями в кроне. Холбрук пролетел оставшиеся ярды и тяжело ухнул На кучу полусгнивших листьев. В то же мгновение он перевернулся и сел. Похоже, переломов нет. Наоми стояла рядом, и руки ее свисали вдоль туловища. В правой руке у нее был пистолет.

— Ты в порядке? — спросила она ровным голосом.

— Похоже, отделался ушибами, — он начал подниматься. — Я твой должник, — сказал он. — Еще минута, и я был бы во рту Алкивиада.

— Я совсем было позволила ему съесть тебя, дядя Зен. Он просто защищался. Но я не смогла. Мне пришлось отстрелить ему усики.

— Да, да. Я твой должник, — он поднялся и сделал несколько неуверенных шагов в ее сторону. — Слушай, — сказал он, — отдай–ка мне пистолет, пока ты не сделала себе дыру в ноге, — и он протянул руку.

— Минутку, — сказала она с ледяным спокойствием и шагнула назад, едва он приблизился к ней.

— Ну что еще?

— Деловое предложение, дядя Зен. Я спасла тебя, верно? Мне не надо было этого делать. Но раз уж так получилось, оставь деревья в покое. По крайней мере, посмотри, что даст опрыскивание. Деловое предложение.

— Но…

— Ты сам сказал, что ты мой должник. Плати. Все, что мне надо, это обещание, дядя Зен. Если бы я не выстрелила, ты был бы мертв. Пусть и деревья живут.

Он подумал, не использует ли она пистолет против него.

Он долго молчал, взвешивая все «за» и «против», а потом произнес:

— Хорошо, Наоми. Ты спасла меня, и я не могу отказать тебе в этой просьбе. Я не трону деревья. Я поищу, нельзя ли их чем–нибудь опрыснуть, чтобы убить ржавку.

— В самом деле, дядя Зен?

— Я клянусь. Всем, что есть святого. Ну, а теперь отдашь мне пистолет?

— Конечно, — всхлипнула она, и слезы потекли по ее пылающему лицу. — Конечно! Возьми! О господи, дядя Зен, как же все это ужасно!

Он взял оружие и поставил его на предохранитель. Она стояла совершенно безвольная, вся ее решимость вдруг куда–то улетучилась. Она шагнула, почти упала ему на руки, и он крепко сжал ее, ощущая дрожь ее тела. Он тоже задрожал, крепко прижимая ее к себе, чувствуя, как вонзаются в его тело острия ее молодых грудей. Мощная волна того, что он подсознательно определил как желание, захлестнула его с головой. Как мерзко, подумал он. И вздрогнул. Перед глазами закружились утренние видения: обнаженная Наоми и сияние ее влажных после купания, крепких, словно яблочки, грудей, упругих бедер. Моя племянница. Пятнадцать лет. Господи, помоги мне. Рука его скользнула по ее спине, остановилась на талии. Одежда ее была легка, и тело чувствовалось под ней чрезвычайно отчетливо.

Он грубо бросил ее наземь.

Она упала в кучу листьев, перевернулась и лрижала руки к губам, когда он рухнул на нее. Она закричала, пронзительно и резко, когда его тело вдавило ее в листья. Во взгляде был страх, что он станет насиловать ее. Но он решился на другое. Он быстро перевернул ее на живот, схватил правую руку и завел ее за спину. Потом заставил ее сесть.

— Вставай, — приказал он и слегка завернул ей руку назад. Наоми поднялась.

— Теперь иди. К грузовику. Если понадобится, я сломаю тебе руку.

— Что ты делаешь? — чуть слышно прошептала она.

— К грузовику, — повторил он и еще больше заломил ей руку. Она зашипела от боли, но пошла.

В грузовике он вызвал Лейтфрида, не отпуская ее руки.

— Что случилось, Зен? Мы все видели, но…

— Слишком сложно объяснять. Девочка очень привязана к деревьям, вот и все. Пошли роботов, чтобы увести ее, о’кэй?

— Ты же клялся, — с трудом, задыхаясь от гнева, выговорила Наоми.

Роботы появились очень быстро. Исполнительные машины со стальными пальцами схватили Наоми за руки, посадили ее в жука и, не выпуская из своих лап, повезли ее к дому. Когда они скрылись из вида, Холбрук опустился на землю рядом с грузовиком, чтобы расслабиться и привести в порядок мысли. Потом он снова забрался в кабину.

Первый, на кого он направил огнемет, был Алкивиад.

***

Все заняло чуть больше трех часов. Когда он закончил, сектор Д представлял собой огромное пространство, заваленное пеплом, и широкая полоса пустоты отделяла ближайшую рощу здоровых деревьев от границы с зараженной зоной. Он пока не знал, удалось ли ему спасти плантацию. Но он сделал все, что мог.

Когда он возвращался домой, мозг его был уже не так занят воспоминаниями о теле Наоми, прижатом к его телу и обо всем том, о чем он думал, когда швырнул ее на землю. Да, у нее было тело женщины. Но сама она ребенок. Все еще ребенок, быстро привязывающийся к домашним животным. Не способный понять, почему в этом мире необходимость может перевешивать привязанность. Чему научилась она сегодня в секторе Д? Тому ли, что Вселенная частенько предоставляет лишь жесточайший выбор? Или только тому, что дядюшка, которого она так любила, оказался способным на предательство и убийство?

Ей дали успокоительное, но она не заснула, и когда он вошел в ее комнату, до подбородка укрылась простыней, закрывая пижаму. Взгляд ее был холоден и угрюм.

— Ты поклялся, — произнесла она с горечью. — А потом обманул меня.

— Я должен был спасти остальные деревья. Потом ты поймешь.

— Я понимаю только то, что ты солгал, дядя Зен.

— Прошу прощения. Ты простишь меня?

— Убирайся к черту, — ответила она, и его пробрал мороз от этих взрослых слов, слетевших с детских губ.

Он не мог больше с ней оставаться. Он вышел, поднялся наверх, где сидел Фред Лейтфрид.

— Все сделано, — тихо произнес он.

— Ты поступил как мужчина, Зен.

— Да, да.

Экран показывал пепел сектора Д. Он почувствовал тепло прижавшейся к нему Наоми. Увидел ее угрюмые глаза. Придет ночь, закружатся в темноте луны, засверкают созвездия, к виду которых он так и не смог привыкнуть. Может быть, он поговорит с ней снова. Постарается, чтобы она поняла. Пора отправлять ее обратно, пока она не закончила свое превращение в женщину.

— Дождь собирается, — сказал Лейтфрид. — Значит и фрукты скоро созреют, а?

— Чего уж лучше.

— Чувствуешь себя убийцей, Зен?

— О чем ты?

— Я знаю, знаю.

Холбрук принялся выключать сканнеры. Он сделал сегодня все, что было нужно. Он тихо проговорил:

— Фред, они были деревьями. Всего лишь деревьями. Деревьями, Фред, деревьям и…

Другие тени Земли (антология)

Роберт Силверберг. Скрой свой талант

Другие тени Земли (антология)

Другие тени Земли (антология)

Космопорт Мондаррана IV был невелик. Впрочем, чего вы хотите от захолустной окраинной планетки? Райгор Дейвисон подхватил с багажного транспортера свой одинокий чемоданчик и шагнул в сухой и ветренный зной полудня. Солнце, жаркое, типа «Г», висело высоко над головой, и пыльная коричневая дорога бежала, извиваясь, к маленькой серой деревушке, находящейся примерно в километре от аппендикса космопорта.

Поблизости, конечно же, не оказалось никого, кто бы его поприветствовал. Не слишком–то впечатляющая встреча, подумал он и зашагал по грязной дороге к деревушке, которой суждено было на пять лет стать его домом… Если он выживет.

Он не успел пройти и десяти футов, как услышал за спиной звук шагов, обернулся и увидел дочерна загорелого мальчишку, идущего по дороге. Лет ему было около одиннадцати, и вся его одежда состояла из золотистых плавок. Он, похоже, куда–то очень торопился.

— Эй, малыш! — окликнул его Дейвисон.

Мальчишка вопросительно посмотрел на него, замедлил шаг и остановился, слегка задыхаясь.

— Оттуда? — ткнул он большим пальцем в небо. — Я видел, как садился корабль.

Дейвисон улыбнулся.

— Оттуда. Куда спешим?

— Колдун, — вздохнул мальчишка. — То–то повертится! Начнут в полдень, не опоздать бы. Пойдемте быстрее…

Дейвисон напрягся.

— А что будет, малыш?

— Будут сжигать колдуна, — ответил мальчишка, отчетливо произнося слова. — Если хотите успеть, идемте быстрее. Пожалуйста, не задерживайте меня.

Дейвисон поднял свой чемоданчик и быстро зашагал рядом с мальчишкой, поглядывая на него без особого энтузиазма.

Сожжение колдуна? Ничего себе! Он внутренне содрогнулся. Уж не послала ли его Лига Эсперов на верную смерть?

Лига Эсперов действовала тихо, но эффективно. Дейвисона нашли, обучили, развили его необычайные способности к телекинезу. Потом послали в захолустье научиться, как не пользоваться ими.

Объяснение Дейвисон услышал от Ллойда Кечни, своего наставника. Кечни был жилистым ясноглазым человеком с ястребиным носом и бровями гориллы. Он работал с Дейвисоном восемь лет.

— Вы чертовски хороший телекинетик, — сказал ему Кечни. — Лига больше ничего не может дать вам. Через несколько лет вас можно будет выпускать.

— Несколько лет? Но я думал…

— Вы лучший телекинетик из всех, что я видел, — сказал Кечни. — Вы настолько хороши, что сейчас использование вашей силы стало для вас второй натурой. Вы не знаете, как спрятать ее. Однажды вы об этом пожалеете. Вы не обучены умеренности.

Кечни навалился грудью на стол.

— Рай, мы решили бросить вас в воду. Либо вы потонете, либо поплывете. Вы не первый, с кем мы так поступаем. Мы собираемся послать вас в мир, где не знают пси, где эта энергия еще не обнаружена. Вам придется скрывать свой дар, иначе вас забросают камнями, как колдуна.

— Нельзя ли, чтобы меня обучали на Земле? — с надеждой спросил Дейвисон.

— Как же! Это слишком легкий путь. Там вам придется постоянно ходить по краю. Поэтому давайте, отправляйтесь–ка.

Дейвисон сел на первый же корабль. Здесь, на Мондарране–VI, он должен был либо научиться, либо…

— Откуда вы? — спросил мальчуган после того, как они молча прошли несколько минут. — Вы будете здесь жить?

— Некоторое время, — ответил Дейвисон. — Я с Дариака–III, — он не собирается выдавать свое земное происхождение. На Дариаке–III не знали пси, и это было всем известно. Если в нем заподозрят эспера, Дариак–III мог означать для него жизнь.

— Дариак–III? — спросил мальчишка. — Хорошая планета?

— Не особенно, — ответил Дейвисон. — Одни дожди.

Неожиданно над деревушкой вспыхнуло слепящее пламя, озарив полуденное небо подобно низкой молнии.

— Ух ты! — огорченно воскликнул мальчишка. — Началось, так и знал, что опоздаю. Надо было мне выйти пораньше.

— Опоздали, а? — Дейвисон почувствовал немалое облегчение. Он облизнул сухие губы. — Похоже, самого интересного мы и не увидим.

— Там бывает очень здорово! — с энтузиазмом воскликнул парнишка. — Особенно когда попадаются хорошие колдуны, и они выделывают всякие штуки, пока не сгорят. Сами увидите, когда будут кого–нибудь поджаривать.

«Могу представить», — подумал Дейвисон мрачно. Но вслух он не сказал ничего.

Они продолжали идти, теперь уже медленно. Деревня приближалась. Он уже отчетливо видел крайние дома и даже мог различать расхаживающих по улицам людей. Солнце припекало просто немилосердно.

Они дошли до последнего поворота и увидели фигуру в лохмотьях, шаркающую ногами навстречу им.

— Привет, Дурачок Джо, — радостно сказал мальчишка, когда они подошли поближе.

Дурачок пробормотал в ответ нечто неразборчивое, продолжая идти. Он был длинный и тощий, с густой порослью бороды, обутый в мокасины без шнурков и драную кожаную рубаху. Он остановился, поравнявшись с Дейвисоном, заглянул ему в лицо и осклабился, показывая желтые зубы.

— Не подкинешь ли медячок, приятель? — спросил Дурачок Джо глубоким, звучным голосом. — Подай монетку бедному человеку.

Дейвисон порылся в кармане и вытащил медяк. Он поймал неодобрительный взгляд мальчишки, но все же бросил монетку в протянутую ладонь попрошайки.

— Всего хорошего, мистер, — произнес тот и побрел дальше. Сделав несколько шагов, он остановился и обернулся. — Очень жаль, что вы не попали на представление, мистер. Было очень интересно.

Они вошли в селение. Дейвисон увидел, что оно состояло из шаткой группки двухэтажных домиков, расположившихся вокруг центральной площади. В центре ее, как отметил Дейвисон, был вбит стальной кол, у подножия которого тлело нечто на редкость малоприятное. Он вздрогнул и отвел взгляд.

— В чем дело, мистер? — ехидно поинтересовался мальчишка. — Разве на Дариаке–III не сжигают колдунов?

— Не часто, — ответил Дейвисон. Он вдруг обнаружил, что у него дрожат пальцы, и с усилием взял себя в руки.

Он подумал о Кечни, удобно устроившемся на Земле, тогда как он находился здесь, в этой грязной дыре. Пять лет ему суждено было прожить в убогой деревушке, свистя в кулак, словно его приговорили к заключению в тюрьме.

Даже хуже. В тюрьме не надо ни о чем беспокоиться. Ты долбишь скалу и получаешь трижды в день жратву, а ночью преспокойненько спишь. Никаких тебе мучений.

Здесь другое дело. Дейвисон чуть не выругался. Находиться под постоянным наблюдением, подавляя пси, скрывая свою силу… или нечаянно дать повод приковать себя к стальному колу на центральной площади и развлекать эту деревенщину, пока пламя не положит тебе конец.

Он усмехнулся. Кечни знает, что делает, признал он вопреки своим невеселым мыслям. Если я тут выживу, мне больше ничего не будет страшно.

Он расправил плечи, изобразил на лице широкую улыбку и зашагал вперед.

Высокий мужчина с обветренным лицом цвета застывшей живицы, направился в его сторону, дружелюбно улыбаясь.

— Хэлло, — произнес незнакомец. — Меня зовут Домарк. Я здешний мэр. Впервые у нас?

Дейвисон кивнул.

— Только что с Дариака–III. Решил попытать счастья здесь.

— Рад заполучить вас, — довольным тоном сказал Домарк. — Очень жаль, что вы опоздали на наш маленький спектакль. Вы, наверное, видели из космопорта пламя.

— Да, я тоже жалею, — заставил себя произнести Дейвисон. — Колдуны, наверное, доставляют вам много забот?

Лицо Домарка потемнело.

— Не так, чтобы очень. Но время от времени появляется какой–нибудь парень, который выкидывает разные фокусы. Приходится без задержки отправлять его к его Повелителю. Нам не нужны такие ребята, братец.

— Не собираюсь порицать вас, — сказал Дейвисон. — Человеку не полагается делать такие штуки, которые выкидывают они.

— Совершенно верно, — согласился мэр. — Мы всякий раз замечаем, когда они это делают. Был тут у нас в прошлом году парень с Ланаргона–VII, работал пасечником. Хороший парень… молодой, и голова варила. Мы и не подозревали, что он знается с нечистым.

— Колдун?

— Вот именно. У него вырвался рой. Пчелы набросились на него, начали жалить. И что же мы увидели? Он как–то чудно на них посмотрел, и с кончиков его пальцев полетел огонь, — Домарк покачал головой, вспоминая. — Он превратил их в угли. Он даже не сопротивлялся, когда мы его вздергивали.

— Вздергивали? А почему вы не стали его сжигать? — у Дейвисона вдруг пробудилось естественное любопытство.

Домарк пожал плечами.

— Какой же смысл? Все эти ребята, которые в ладах с огнем… лучше и не пытаться сжигать их. Мы их вешаем прямо на месте.

«Наверное, один из ребят Кечни, — подумал Дейвисон. — Пиротик, посланный сюда научиться управлять своей силой. Он оказался не очень способным учеником».

Он пожевал губами и сказал:

— Пожалуй, самое время позаботиться о себе. С кем бы мне поговорить насчет жилья?

Жилье ему нашли на небольшой ферме минутах в десяти ходу от деревни; на прибитой к столбу бумажке значилось, что семейство Рейнхартов нуждается в рабочих руках.

Он распаковал свои скромные пожитки и повесил кофту в отведенный ему крохотный чуланчик. Потом сошел вниз, к хозяевам.

Семья состояла из пяти человек. Сам Рейнхарт — лысеющий мужчина лет пятидесяти пяти, темнокожий от долгого пребывания под обжигающим солнцем. Его тяжелая челюсть контрастировала с удивительно общительным нравом. Его жена — Ма — производила впечатление грозной женщины. На ней был восхитительно старомодный фартук. Она говорила густым сочным басом и излучала атмосферу простоты и традиционной сердечности. Это был, подумал Дейвисон, образец нрава, давным–давно исчезнувшего на такой суетной планете, как Земля.

У них было трое детей: Джейн, длинноногая девочка лет шестнадцати с вполне уже сложившейся фигуркой; До, крепко сбитый парень семнадцати лет с угрюмым лицом, и Малыш, круглолицый мальчуган одиннадцати лет. Дейвисону показалось, что это была очень дружная семья.

Он вышел из своей комнаты, открыв и закрыв дверь рукой — это непривычное движение отозвалось резкой болью — и стал спускаться по ступенькам. На четвертой снизу он поскользнулся и стал падать, но удержался. Он привычным способом восстановил равновесие, выпрямился и тут до него дошло, что он сделал! Он замер… и почувствовал на лбу горошины холодного пота.

Никто не видел. На этот раз — никто.

Но вдруг он поскользнется еще раз?

Он постоял, приходя в себя, подождал немного, пока кровь не прихлынет обратно к щекам, и только тогда преодолел оставшиеся ступеньки и вошел в комнату. Рейнхарты уже собрались.

Джейн появилась в дверях, лениво глянула на Дейвисона и объявила:

— Суп готов.

Дейвисон сел. Рейнхарт, возглавляющий стол, пробормотал короткую, но искреннюю молитву, закончив ее благодарностью за ниспосланного им работника. После этого показалась Джейн, неся на подносе плошки с дымящимся супом.

— Горячо, — сказала она, и Бо с Малышом отодвинулись в стороны, чтобы дать ей поставить поднос. Она стала опускать его… и тут это и случилось. Дейвисон видел, как все это началось, и закусил губу, чтобы не закричать.

Одна из дымящихся плошек скользнула к краю подноса. Он видел, почти как при замедленной съемке, как она подъезжает к самому краю, наклоняется и выплескивает часть своего обжигающего содержимого прямо на его голую правую руку.

У него выступили слезы… и он не понял, какая боль сильнее — от ожога или же от того шока, который он испытал, принуждая себя не останавливать плошку на полпути. Он сильно прикусил губу и сидел, дрожа от внутреннего усилия, которое ему приходилось прилагать, чтобы сдержать свою силу.

Джейн поставила поднос и захлопотала вокруг него.

— Ой, Рай, я ведь не хотела! Вы обожглись?

— Я остался жив, — ответил он. — И не стоит из–за этого беспокоиться.

Он вытер со стола пролитый суп, чувствуя, как постепенно утихает боль.

«Кечни, Кечни, не на пикник ты меня послал»!

Договорились, что Дейвисон должен помогать Рейнхарту в полевых работах.

Основной статьей дохода Мондаррана–IV была культура, именуемая длинными бобами — стручковое растение, зерна которого здешние жители в огромных количествах употребляли в сыром виде, делали из них крупу, муку и приготовляли еще с дюжину разных блюд. Это было жесткое древянистое растение, приносящее под жарким солнцем Мондаррана–IV три урожая в год.

Ферма Рейнхарта была невелика — что–то около десяти акров — и частично захватывала крутой пригорок, с которого открывался вид на грязный пруд. Близилось время второго урожая, и это значило, что вскоре предстояло обрывать со стеблей скрюченные стручки с бобами.

— Ты нагибаешься — вот так — и рвешь, — сказал Рейнхарт, обучая Дейвисона. — Потом поворачиваешься и бросаешь стручок в корзину за спиной.

Рейнхарт повесил на спину Дейвисону корзину, потом приладил свою, и они пошли по полю. Солнце висело высоко над головой. На этой планете, похоже, всегда полдень, подумал Дейвисон, начиная потеть.

Лиловокрылые мухи с громким жужжанием вились вокруг стручков. Дейвисон шел по полю, таща свою корзину, и старался не отставать от Рейнхарта. Тот двигался по соседней борозде, обогнав его уже футов на десять, нагибаясь, выпрямляясь, поворачиваясь и бросая стручок в корзину равномерно и быстро, словно заведенный.

Это была тяжелая работа. Дейвисон почувствовал, что его ладони начинают гореть от соприкосновения с жесткой, словно наждачная бумага, поверхностью листьев, а спина заныла от постоянного повторения непривычных движений. Вниз, вверх, руку назад. Вниз, вверх, руку назад.

Он сцепил зубы и заставил себя продолжать идти. Боль билась в руках, мускулы которых не работали годами. Пот катился по лбу, застилал глаза, стекал за воротник. Одежда намокала все больше и больше.

Он, наконец, добрался до края борозды и поднял голову. Рейнхарт стоял руки в боки, поджидая его. Он выглядел таким же свежим, как и вначале, и усмехался.

— Тяжеловато, а, Рай?

Дейвисон кивнул, слишком усталый, чтобы сказать хоть слово.

— Ты, главное, не робей. Пара недель — и ты окрепнешь. Я знаю, как вы, городские, начинаете.

Дейвисон провел ладонью по лбу.

— Никогда бы не подумал, что обрывать стручки так трудно, — сказал он.

— Это тяжелая работа, я этого не отрицаю, — ответил Рейнхарт. Он снисходительно похлопал Дейвисона по спине. — Ты привыкнешь. Пойдем, я налью тебе пива.

На следующий день Дейвисон уже должен был работать полный день. Было очень жарко, как и вчера.

В поле вышла вся семья: двое старших Рейнхартов, Джейн, Бо и Малыш. У каждого из них за спиной висела корзина.

— Начнем с восточной стороны, — сказал Рейнхарт, и все без рассуждений двинулись за ним. Каждый взял по борозде. Слева от Дейвисона оказалась Джейн, справа — Бо Рейнхарт. Невдалеке был виден Дирк Рейнхарт, бесстрашно прокладывающий путь между плотно сомкнутыми рядами растений: двуногая уборочная машина и ничего больше. Он глядел на легкие движения Рейнхарта и тут до него дошло, что Джейн и Бо уже в нескольких шагах впереди, и он включился в работу.

Солнце еще только начинало карабкаться по небосклону, и жара еще не достигла максимума, но Дейвисон уже начал потеть после первых же наклонов и выпрямлений. Он остановился вытереть пот со лба и услышал звонкий, язвительный смех.

Он густо покраснел, поднял голову и увидел Джейн, вставшую на своей борозде, уперев руки в бока и смеясь над ним. Вот так же вчера над ним стоял ее отец. Дейвисон невольно почувствовал раздражение. Ничего не ответив, он склонился над бороздой и принялся за работу.

Начало болеть правое плечо. Это, конечно, из–за постоянного напряжения мускулов, которые он никогда раньше не утруждал работой. А тут постоянно приходится заворачивать правую руку за спину, чтобы бросить стручок.

В его голове всплыли насмешливые слова Кечни:

— Ты ведь не хочешь, чтобы твои мускулы атрофировались, сынок? — это были слова, сказанные легко, не всерьез… но сейчас Дейвисон хорошо понимал, какая изрядная доля правды в них была.

Он полагался на пси в своих повседневных делах, упивался властью над этой силой, облегчающей его жизнь в мелочах: открыть дверь, поднять подушку, передвинуть мебель. Дейвисон всегда считал, что переместить предмет гораздо легче, чем перенести его. Почему же не воспользоваться силой, если владеешь ей в совершенстве?

Все дело в том, что он не владел ей в совершенстве… пока. Совершенство подразумевает нечто большее, нежели абсолютную власть над предметами. Оно означает владение умеренностью, знанием, когда стоит применять пси, а когда — нет.

На Земле, где не надо было скрываться, Дейвисон использовал свой дар почти непроизвольно. Здесь он не мог рисковать… и болящие мышцы были платой за предыдущую леность. Кечни отлично знал, что он делал.

Они, наконец, дошли до края поля. Дейвисон и Малыш разделили последнее место, далеко отстав от остальных. Но Малыш, похоже, даже и не запыхался. Дейвисону показалось, что он уловил следы недовольства на лице Рейнхарта, словно тот был разочарован в способностях нового работника. Впрочем, может быть, и нет. Зато на лице Джейн явно читалась издевка; ее глаза из–под тяжелых век вспыхивали огнем презрения.

Он отвел взгляд в сторону и увидел, что Рейнхарт высыпает свою корзину в грузовик, стоящий посреди поля.

— Освобождайся, пока не начали следующую борозду, — коротко бросил он.

Поле отсюда казалось бесконечным. Дейвисон взял корзину одеревеневшими руками, опрокинул ее в кузов и взглянул на серо–зеленую груду стручков. Потом надел лямки на плечи, чувствуя странную легкость от того, что на него больше не давил тяжкий груз.

Он встал на следующую борозду, и в голове у него мелькнула мысль: «Как просто было бы перемещать стручки в корзину! Не гнись, не вертись. А тут руки того и гляди отвалятся».

Просто. Ясно, что просто… Только если Джейн или Бо, или кто–нибудь другой вдруг вздумает оглянуться и увидит стручки, таинственным образом плывущие по воздуху в корзину Дейвисона, его сожгут раньше, чем зайдет солнце.

«Чертов Кечни», — подумал он яростно, и смахнул со лба блестящие бусины пота.

***

То, что полчаса назад казалось неумной шуткой, теперь искушающе маячило перед глазами Дейвисона как вполне реальная возможность.

Он отстал почти на борозду от всех и страшно устал. А его бедное слабое тело безжалостно ныло.

Он обладал силой и не мог воспользоваться ею. Он загонял ее внутрь, и это было больно. Его словно снова ошпарили горячим супом. Он не мог понять, что больнее — продолжать гнуться и совать онемевшую руку в обжигающую гущу листьев или сдерживать пси, готовую разорвать его мозг.

Дейвисон заставлял себя сосредоточиться на работе, забыть про свою силу:

— Это учебный процесс, — мрачно твердил он. — Я учусь. Кечни знает, что делает.

Они дошли до конца борозды, и он услышал сквозь туманную пелену изнеможения, как Рейнхарт сказал:

— О’кэй, давайте отдохнем. Все равно сейчас слишком жарко, чтобы работать.

Он снял с себя корзину, бросил ее там, где стоял, и зашагал к дому. С невыразимым облегчением Дейвисон сбросил кожаные лямки и выпрямился.

Он побрел по краю и столкнулся с Джейн.

— Вы выглядите очень измотанным, Рай, — сказала она.

— Так оно и есть. Я так считаю: чтобы привыкнуть к этой работе, нужно время.

— Конечно, — согласилась девушка. Она ковырнула носком ноги ком земли. — Вы окрепнете, — сказала она. — Иначе вам придется уйти. Работник, который был до вас, ушел. Но вы выглядите лучше.

— Надеюсь, ты права, — ответил он, думая о том, кто же был этот работник, и о силе, которая пропадала в нем. Для некоторых в этом не было бы ничего плохого. Провидцу вообще не нужно подобное обучение, но провидцев — один на квадрильон. Телепату тоже, поскольку у того, кто уже обладает телепатией, мозг имеет настолько высокий потенциал, что этот детсад им абсолютно ни к чему.

«Пожалуй, только для эсперов с развиваемыми способностями необходимы такие путешествия на не знающие пси планеты, — думал Дейвисон. — Телекинетикам, пиротикам, да еще некоторым другим, чьи простые, неспециализированные способности создают ложное впечатление всемогущества».

Дейвисон брел по полю, поглядывая на мелькающие за стеблями ноги Джейн, и в голову ему пришла новая мысль. Нормальный мужчина должен время от времени находить какой–то выход своим сексуальным устремлениям; длительное подавление их требует особой организации мозга, и большинство мужчин просто лопается от постоянного напряжения.

А как насчет нормального эспера? Может ли он держать свои силы взаперти пять лет? Он испытывал напряжение организма уже сейчас, а ведь прошло всего два дня.

«Всего два дня», — подумал Дейвисон. Всего два дня скрывал он свою силу. Он заставил себя не думать о том, сколько дней в пяти годах, и только теперь почувствовал, что вспотел.

***

Два последующие дня работы в поле закалили его настолько, что такая уборка не казалась ему больше кошмаром. У него было здоровое тело, и мускулы его без большого протеста привыкли к новому режиму. Он уже отлично держался на борозде и чувствовал, как крепли его мышцы, росла его энергия и почему–то развитие примитивной физической силы было ему очень приятно.

— Гляньте–ка, как он ест, — сказала однажды Ма Рейнхарт за ужином. — Уплетает все так, словно никогда больше не увидит съестного.

Дейвисон только ухмыльнулся и положил себе добавки. Ма была права: он никогда столько не ел. Вся его жизнь на Земле казалась теперь бледным существованием послушника, не то, что здесь, на Мондарране–IV. Физически он вошел в великолепную форму.

Но то, что происходило с мозгом, начинало его тревожить.

Он четко держал телекинез под контролем, несмотря на постоянное искушение использовать его. Он страдал, но продолжал жить, не прибегая к помощи своей силы. Это было не достижением, а шагом назад.

На пятый день своего пребывания на Мондарране–IV он проснулся резко, словно от толчка, сел на кровати и тяжело уставился в темноту перед собой. Мозг полыхал огнем; он протер глаза, прогоняя сон, и поднялся с кровати.

Он постоял с полминуты, обдумывая случившееся и прислушиваясь к ударам сердца. Потом протянул руку, нащупал на стуле брюки и влез в них. Подошел к окну и выглянул наружу.

До восхода было еще далеко. Солнце едва озаряло краешек горизонта, а высоко над головой неспешно шествовали по небу две луны. Они бросали на поля льдистый, мерцающий свет. Снаружи было совершенно тихо.

Дейвисон понял, что случилось. Это его страдающий, подавляемый мозг пробудил его ото сна, чтобы выкрикнуть свой протест против подобного обращения. Нельзя так сразу перестать пользоваться своей силой. Иначе ты свихнешься.

«Вот что это, — подумал Дейвисон, — сумасшествие».

Дейвисон осторожно спустился по лестнице, замирая всякий раз, как только под ногой скрипела ступенька, и вышел через боковую дверь. Он направился к маленькому амбарчику на краю поля, полному бобовых стручков.

Он вскарабкался в предрассветной тишине по приставной лестнице и оказался в амбаре. Вокруг стоял теплый и немного пыльный запах стручков. Он спрыгнул с лестницы прямо в их кучу.

Дейвисон осторожно привел в действие телекинез и сразу же почувствовал громаднейшее облегчение. Он нагнулся, поднял рукой стручок и силой пси заставил его взмыть в воздух. Потом позволил ему упасть. Затем переместил еще один, потом — два одновременно Около пятнадцати минут он наслаждался своей силой, просто разбрасывая стручки по углам.

***

Только одно тревожило его. Похоже, у него уже не было прежних способностей. Ему стоило некоторых трудов привести свою силу в действие, а теперь, после нескольких минут активности, он чувствовал легкую усталость. Такого с ним раньше не случалось.

Его поразила ужасная мысль: может быть, воздержание повредило его способность? Может быть, пять лет строгого воздержания — если только он протянет столько — способны навсегда лишить его силы?

Это было бы ужасно. Впрочем, другие ведь прошли через подобную ссылку и вернулись с ненарушенными способностями. Они воздерживались… или не воздерживались? Может, попав в подобный переплет, они заставляли себя просыпаться в ранние часы и укрывались в чьем–нибудь амбаре, чтобы перемещать предметы или вызывать огонь?

У Дейвисона не было на это ответа. Он мрачно переместил еще несколько стручков, подошел к окну и стал спускаться по лестнице.

Внизу стоял Малыш Рейнхарт — и с любопытством глядел на него.

Дейвисон задержал дыхание и продолжил спуск.

— Привет, — сказал Малыш. — Что ты там делаешь, Рай? Почему ты не спишь?

— То же самое я могу спросить у тебя, — ответил Дейвисон, решив избрать тактику нападения. Руки его дрожали. Что, если Малыш следил за ним, видел, как он использовал пси? Поверят ли ребенку в таком серьезном обвинении? На этой планете, где все помешались на колдовстве, пожалуй, поверят. — Что ты здесь делаешь, Малыш? Мама нашлепает тебя, если узнает, что ты по ночам убегаешь из дому.

— Ничего, — ответил тот. Он держал в руке банку, наполненную белыми скользкими червями. — Я копал червей. Их только сейчас и копают, в полночь, когда светят луны, — он хитро подмигнул Дейвисону. — А ты что скажешь?

— Мне не спится. Я вышел и стал работать, — нервно ответил Дейвисон, проклиная необходимость оправдываться перед мальчишкой. — Вот и все.

— Так я и думал. Бессонница, а? — осведомился Малыш. — Я знаю, что с тобой, Рай, ты втюрился в мою сестру. Она свела тебя с ума, и ты не можешь спать. Верно?

Дейвисон тотчас же кивнул.

— Только не говори ей, ладно? — он вытащил из кармана монетку и вложил ее в ладонь мальчишки. Пухлые пальцы молниеносно сжались, и монета исчезла. — Я не хочу, чтобы она знала о моих чувствах, пока я не побуду здесь подольше, — пояснил Дейвисон.

— Я буду молчать, — пообещал Малыш. Глаза его засверкали в свете лун. Он покрепче сжал банку с червями. Он обладал теперь тайной, и ему не стоялось на месте.

Дейвисон повернулся и с кривой усмешкой зашагал к дому. Петля затянулась туже, подумал он. Он дошел до необходимости изображать роман с длинноногой фермерской дочкой, чтобы спасти свою шкуру.

Сейчас это сработало. Но второй раз лучше не пробовать. Эти тайные упражнения в амбаре придется прекратить. Не хватало, чтобы его засек кто–нибудь из взрослых.

Когда настало утро, Дейвисон спустился вниз, поговорить с Рейнхартом.

— Не отпустите ли вы меня сегодня, сэр? Я бы хотел отдохнуть сегодня, если вы не имеете ничего против.

Фермер нахмурился и потер пальцами мочку уха.

— Отпустить тебя? Во время уборки? Так ли это тебе необходимо, парень? Мне не хотелось бы лишаться сейчас рабочих рук, хотя бы на день. Знаешь, ведь и посевная не за горами.

— Я знаю, — ответил Дейвисон. — Но мне нужно хотя бы свободное утро. Я должен кое–что сделать.

— О’кэй, Рай. Я не рабовладелец. Бери утро, если хочешь. Ты можешь наверстать время в воскресенье.

Жара только начиналась, когда он миновал грязный пруд и зашагал к дальней границе владений Рейнхарта. Он пересек ее и двинулся к густому лесу, разделяющему земли Рейнхарта и богатого Лорда Габриэльсона.

Он вошел в восхитительную прохладу леса. Деревья с толстыми стволами и красными листьями сплетали свои ветви, образуя труднопроходимую чащу. Земля была темна, плодородна и обильно покрыта растительностью. Над головой щебетали разноцветные птицы, и время от времени перелетали с ветки на ветку смешные существа с крыльями летучих мышей.

Он знал, зачем он прилетел на Мондарран–IV: научиться умеренности. Научиться держать в руках свою силу. Это–то было ясно. Но как здесь выжить?

Местная религия воспитывала ревностных ортодоксов, и, похоже, существующий моральный кодекс не оставлял ни малейшей лазейки для не свойственных обычному человеку способностей. Пси была в глазах здешних жителей колдовством — обычное убеждение миров, не знающих пси. У местных фермеров был плохой контакт с более развитыми планетами, с которых они прилетели десять–двадцать веков назад и каким–то образом достигли точки культурного равновесия, в котором пси не было места.

Это означало, что Дейвисон вынужден был подавлять свою силу Только… он не мог подавлять ее. Пять дней постоянного контроле над собой, и он уже наполовину свихнулся от напряжения. А что если он окажется в положении, когда надо будет выбирать: либо применить пси, либо быть убитым? Предположим, вон то дерево буде, падать прямо на него; он отклонит его, но будет ли в этом прок, если кто–то будет стоять рядом и глядеть на него… кто–то, кто завопит:

— Колдун!

Однако люди прибывали на Мондарран–IV и возвращались обратно. Они выживали. Значит, они находили какой–то выход. Дейвисон углублялся все дальше в лес, стараясь привести мысли в порядок.

Он взглянул перед собой. Извилистая речка тихо текла меж деревьями. Ему показалось, что над кустарником поднимается облачко дыма. Чей–то костер?

Он осторожно, на цыпочках, стал красться в направлении дым шипя всякий раз, когда под ногами хрустел сучок. Спустя несколько напряженных минут он миновал поворот тропинки и увидел, откуда шел дым.

У самой кромки воды, со сковородкой в руках, сидел на корточках Дурачок Джо — попрошайка, повстречавшийся ему по дороге из космопорта. Он был одет во все те же кожаные лохмотья и, похоже, поджаривал на слабом огне пару рыбин.

Облегченно вздохнув, Дейвисон подобрался поближе. И тут он остановился с открытым ртом.

Дурачок Джо поджаривал рыбу. Но под сковородкой не было огня… кроме того, что срывался с кончиков его пальцев.

Дурачок Джо был пиротиком.

***

Дейвисон сделал нерешительный шаг, чувствуя, как по его телу пробежал озноб. Дурачок Джо, грязный, слабоумный попрошайка, сидел на корточках в лесной чащобе и пиротически жарил рыбу на завтрак. Чуть дальше виднелась грубо сплетенная хижина, которая, по–видимому, служила домом Дурачку Джо.

В одно мгновение в голове Дейвисона возник ответ. Все стало на свои места.

Прожить в мондарранском обществе пять полных лет, обладая пси, было невозможно. Слишком тяжело сдерживать силу от невольного проявления, а испытываемое при этом напряжение оказывалось непосильным для большинства людей.

Но можно жить рядом с обществом — например, как этот бродяга, жаривший рыбу в лесу, — и никто не заметит, никого не окажется рядом, чтобы увидеть проявление ваших способностей. Никто не заподозрит завшивевшего бродягу в колдовстве. Конечно же нет.

Дейвисон шагнул вперед и собрался было окликнуть Дурачка Джо. Но тот сам поднял голову при звуке шагов. Он увидел Дейвисона, стоящего в каких–нибудь двадцати футах от него, злобно сверкнул глазами, и сковорода полетела в сторону. Рука его метнулась к бедру. Он выхватил из Кармана охотничий нож с блестящим, словно зеркало, лезвием и без малейшего колебания метнул его в Дейвисона.

В то самое мгновение, когда нож вырвался из руки Дурачка Джо, мозг Дейвисона пронзила мысль. Дурачок Джо должен быть землянином, как и он сам, посланным на пять лет на Мондарран. А значит, нет необходимости скрывать от него пси, нет необходимости позволять лезвию…

Дейвисон отклонил нож в сторону и заставил его по рукоятку воткнуться в землю у его ног. Он нагнулся, поднял нож и взглянул на Дурачка Джо.

— Ты… отклонил его, — пробормотал тот, не веря своим собственным глазам. — ТЫ не шпион!

Дейвисон улыбнулся:

— Нет, я телекинетик. А ты пиротик?

Слабая улыбка появилась на заросшем щетиной лице Дурачка Джо. Он бросился к Дейвисону и сжал его руку.

— Ты землянин, настоящий землянин, — восторженно проговорил, почти прошептал он.

Дейвисон кивнул.

— Ты тоже?

— Да, — ответил Дурачок Джо. — Я прожил здесь три года, и ты первый, с кем я рискнул заговорить. Всех, кого я видел до тебя, сожгли.

— Всех? — переспросил Дейвисон.

— Я не это имел в виду, — сказал Дурачок Джо. — Совсем всех сжечь трудно. Лига теряет не так уж много людей, как ты думаешь. Но тех, которых я знал, поджарили. Я не рисковал даже приближаться к тем, в ком не был уверен. Ты первый… и ты первый меня засек. Я не должен был быть таким беззаботным, но никто до сих пор не забирался сюда, кроме меня.

— Или еще одного свихнувшегося землянина, — добавил Дейвисон.

Он не рискнул долго разговаривать с Дурачком Джо, чье земное имя, как он узнал, было Джозеф Фланаган.

Во время их торопливого разговора Фланаган обрисовал ему положение вещей. Все было логично. Оказалось, что в большинстве своем земляне, посланные на такие планеты, принимали облик бродяг и пылили по дорогам, куда глаза глядят, никогда подолгу не оставаясь на одном месте, никогда не утруждая свои руки работой кроме той, к которой они были приспособлены.

Они могли часто исчезать в лесах и тайно высвобождать свою силу, сбрасывая напряжение воздержания. Ничего страшного. Никто за ними не подглядывал, никому и в голову не приходило заподозрить в них колдунов. Это был превосходный камуфляж.

— Лучше все время двигаться, — говорил Фланаган. — Даже этот способ небезопасен. А я хочу дожить оставшиеся два года. Господи, как это хорошо: регулярно принимать ванну!

Дейвисон усмехнулся:

— Да уж, могу тебя понять.

— Это простейший путь, — сказал Фланаган, — ты не можешь постоянно биться головой о стену. Я попробовал жить в деревне, как ты. Я чуть не свихнулся за месяц, а то и меньше. Нельзя опуститься до их уровня и надеяться выжить; надо держаться выше их уровня, там, где они не ожидают найти колдунов. Только тогда тебя оставят в покое.

Дейвисон, соглашаясь, кивнул.

— В этом есть смысл.

— Мне надо идти, — сказал Фланаган. Он расслабил мускулы, входя в образ сгорбленного Дурачка Джо и, не сказав ни слова на прощание, углубился в лес. Дейвисон постоял немного, провожая его взглядом, а потом повернулся и зашагал по тому же пути, по которому пришел.

Но теперь, как он считал, у него был ответ.

К тому времени, как он вышел из леса и почувствовал зной полуденного солнца, его уверенность поколебалась. Кечни однажды сказал ему: «Только не убегай». Он не объяснил… но теперь Дейвисон знал, что он имел в виду.

Дурачок Джо–Фланаган собирался прожить пять лет, прилагая минимум усилий, и, вернувшись на Землю, получить диплом и стать членом Лиги. Но достигнет ли он этим цели обучения? Только формально, сказал себе Дейвисон. Невозможно всю жизнь скрываться под личиной попрошайки, когда–нибудь ему придется действовать в качестве члена общества, и тогда пять лет бродяжничества сослужат Фланагану плохую службу.

Должен быть какой–то другой выход, пронизала Дейвисона неожиданная мысль. Какой–то способ прожить пять лет, не пряча голову, подобно страусу. Какой–то способ, позволяющий возвращаться или даже жить в обществе, не знающем пси, и, тем не менее, держать свою силу под контролем…

Он шагал по горячей почве. Вдалеке уже можно было различить Рейнхартов, кончающих борозду. Был полдень, так что больше работать они не будут. Когда он поглядел снова, он увидел коренастого Дирка Рейнхарта, закончившего свою борозду и высыпающего стручки в поджидающий грузовик. И раньше, чем он подошел на расстояние, с которого можно было бы услышать его крик, остальные тоже закончили свою работу и окружили главу семейства, расслабляясь после тяжелого труда.

— Глядите–ка, кто пришел! — воскликнула Джейн, когда Дейвисон подошел поближе. — Ну, как отдохнулось?

— Меня одолевали тяжелые мысли, Джейн, — тихо ответил Дейвисон. — Я наверстаю свое время в воскресенье, когда вы будете отдыхать. Так что будем в расчете.

Старый Рейнхарт, улыбаясь, подошел к нему.

— Прогнал свои мысли, юноша? Надеюсь, что так, потому что после полудня нам предстоит тяжелая работа.

— Я буду с вами, — ответил Дейвисон. Он плотно сжал губы, стараясь не слушать того, что говорят остальные, и сосредоточился на поиске правильного выхода.

— Эй, поглядите на меня! — донесся сзади детский голос.

— Ну–ка, брось сейчас же! — сурово приказал Дирк Рейнхарт. — Слезай, пока не сломал себе шею!

Дейвисон обернулся и увидел Малыша Рейнхарта, стоящего на кабине грузовика. В руках у него было несколько стручков, которые он энергично подбрасывал вверх.

— Глядите на меня! — завопил он, гордый своим умением. — Я жонглирую!

В следующее мгновение он не сумел справиться со стручками. Они посыпались на землю и покатились в разные стороны. Мгновение спустя он уже вопил от боли: отцовская ладонь весьма энергично наказала его за непослушание.

Дейвисон хмыкнул. Потом расхохотался громче, осознав, что же случилось.

Он, наконец, нашел ответ.

***

Дейвисон объявил о своем решении в конце недели, после того, как была сделана особенно трудная работа на поле. Он почувствовал себя немного виноватым за то, что покидал ферму как раз перед посевной, да и Рейнхарты нравились ему все больше и больше. Но нужно было уходить.

Он сказал Дирку Рейнхарту, что покинет его, когда кончится та неделя, и, хотя фермера вряд ли обрадовала эта новость, он не протестовал. Когда неделя прошла, Дейвисон ушел пешком, сложив свои пожитки в чемоданчик.

Он должен был уйти далеко… Достаточно далеко от этой деревушки, чтобы никто не мог найти его след. Он нанял сына одного из соседних фермеров, чтобы тот отвез его в соседнюю деревню, расплатившись с ним одной из оставшихся монет. В кармане его брюк лежала тощая пачка мятых бумажек — плата за работу на Рейнхарта за вычетом платы за комнату и стол. Он не собирался трогать эти деньги.

Парнишка вез его по плоской и монотонной мондарранской равнине, пока они не подъехали к окраине селения чуть большего, чем первое, а в остальном полностью идентичного.

— Спасибо, — просто сказал Дейвисон, спрыгнул на землю и зашагал к деревне. Он вошел в нее — здесь тоже был кол для колдунов — и принялся за поиски жилья. Ему нужно было как следует подготовиться.

Полгода спустя в округе стали появляться афиши. Надпись на них была аляповатой, оттиснутой в три цвета, яркой и режущей глаза. Она гласила:

ПРЕСТИДИЖИТАТОР ПРИЕХАЛ!

Это вызвало суматоху. Когда Дейвисон въехал на раззолоченной изукрашенной повозке в первую на своем пути деревушку — кучку разбросанных там и сям домиков на границе владений Лорда Габриэльсона — вокруг собралась толпа, сопровождающая его выкриками и свистом. Не каждый день заглядывает в такую деревушку странствующий маг.

Он торжественно проследовал на площадь, развернул повозку и остановил ее прямо напротив стального кола. Он поставил повозку на ручной тормоз, опустил небольшую платформу, на которой собирался выступать, и вышел, одетый в красно–золотой костюм с ниспадающим плащом, к публике. Он заметил пробежавшую по толпе слабую рябь неприязни.

Мужиковатый верзила впереди выкрикнул:

— Эй, ты действительно этот самый престиг… престир… как тебя там?

— Я Мариус Престидижитатор, — произнес Дейвисон загробным голосом. Ему самому это понравилось.

— Что вы делаете, мистер Мариус? — заорал этот деревенский мужик.

Дейвисон усмехнулся. Это лучше, чем нанимать кого–то за деньги или прятать в толпу компаньонок.

— Молодой человек, я владею искусством, которое потрясает воображение, изумляет разум и опрокидывает привычные представления! — Он воздел руки в стремительном и величественном жесте. — Я вызываю духов из глубочайших глубин! — объявил он громоподобным голосом. — Я владею дайнами жизни и смерти!

— Ну, вы это все так говорите, — протянул со скукой голос кого–то, стоящего сзади. — Мы хотим посмотреть, прежде чем платить.

— Очень хорошо, мистер маловер! — встретил его слова Дейвисон.

Он сунул руку за спину, вытащил пару восковых свечей, чиркнул спичкой и зажег их.

— Смотрите внимательно, как я буду жонглировать этими свечами, не причиняя пламени ни малейшего вреда.

Он подбросил свечи в воздух и телекинетически заставил их вращаться так, чтобы каждый раз, когда они падали, в руках у него оказывался нижний конец. С минуту он жонглировал двумя свечами, потом потянулся назад, достал третью и присоединил ее к первым двум. Толпа затихла, глядя, как Дейвисон прыгает по сцене, притворяясь, что номер дается ему с трудом. Наконец, когда воск обгорел настолько, что жонглировать стало трудно, он заставил огарки опуститься и схватил их. Потом поднял руки над головой, показывая горящее пламя. Толпа отозвалась звяканьем монет.

— Спасибо, спасибо, — поблагодарил он. Потом вынес ящик, полный разноцветных шаров и без слов начал жонглировать ими. Через несколько секунд в воздухе мелькало уже пять шаров (на самом деле поддерживаемых телекинезом, тогда как он выразительно, но без толку махал руками). Потом он подбросил вверх шестой, затем седьмой.

Он жонглировал и довольно улыбался. Вполне возможно, что эти люди и раньше встречали телекинетиков и сжигали их как колдунов. Но то были настоящие телекинетики. Он же был лишь ловким артистом, человеком с необычайной координацией движений, странствующим шарлатаном… обманщиком. Все знают, что маги — обманщики, и то, что он так здорово жонглирует шарами — ловкость рук и не более.

Когда звон монет поутих, он схватил шары и побросал их обратно в ящик. Он начал новый трюк — трюк, подготовка к которому сопровождалась барабанным боем. Поставив на торцы толстых досок стулья и взгромоздив на них прочую мебель из повозки, стараясь сделать сооружение как можно более ненадежным, он соорудил шаткую пирамиду, футов двенадцати высотой. Он быстро обошел ее, придерживая руками, на самом же деле держа ее под строгим телекинетическим контролем.

Наконец он был удовлетворен балансировкой. Он начал медленно взбираться наверх. Когда он дотянулся до верхнего стула — чудом балансирующего на одной ножке — он пригнулся, подпрыгнул и, телекинетически взмыв в воздух, ухватился за спинку стула и некоторое время балансировал на одной руке. Потом он оттолкнулся и мягко спрыгнул на землю. Ответом был звон монет.

«Вот это выход», — подумал Дейвисон, слушая одобрительный рев толпы. Они никогда не заподозрят, что он прибегает к настоящей магии. Он может сдерживать пси в повседневной жизни, а эти выступления будут как бы необходимой ему отдушиной. Когда он вернется на Землю, он будет более приспособлен к жизни, нежели те, кто пошел по пути Дурачка Джо. Дейвисон остался в обществе. Он не сбежал.

Стоящий в первом ряду мальчишка шагнул вперед.

— А я знаю, как ты это делаешь, — завопил он ехидно. — Это просто фокус. Они у тебя все…

— Только не выдавай меня, сынок, — прервал его Дейвисон сценическим шепотом. — Давай сохраним это в тайней, между нами, артистами? Идет?

Другие тени Земли (антология)

Роберт Силверберг, Харлан Эллисон. Песенка, которую пел зомби

Другие тени Земли (антология)
[11]

Другие тени Земли (антология)

С четвертого балкона Музыкального Центра в Лос–Анжелесе сцена казалась всего лишь вспыхивающей всеми цветами радуги алмазной гранью: длинные иглы ярко–зеленого, свивающиеся ленты малинового. Но Рода предпочитала сидеть именно здесь. Она никогда не соблазнялась местами Золотой Подковы, парящими на гравитационных подвесках прямо напротив волнистого края сцены. Когда сидишь внизу, великолепная акустика Купола Такамуры подхватывает все звуки и уводит их вверх и в стороны. Цвета, конечно, играют важную роль, но главное–то звучание, глубина звуков, срывающихся с сотни выходных окончаний ультрацимбало.

Когда вы наверху, то чувствуете движение душ, сидящих ниже…

Она не была настолько наивна, чтобы думать, будто бедность, отсылающая студентов на самый верх, более благородна, нежели богатство, позволяющее выбирать Подкову. Хотя ей никогда не приходилось внизу слушать весь концерт, она считала, что музыка, услышанная с четвертого балкона, чище, более впечатляюща и дольше остается в памяти. Может быть, все дело в том, что внизу глубоко переживали те, кто побогаче…

Она сидела, облокотившись на балкон, и разглядывала мерцающую игру огней, омывающих неуклюжий просцениум. Ее сосед что–то сказал, но она не обратила внимания на его слова. Почему–то отвечать ей не хотелось. Наконец он дотронулся до нее, и ей пришлось–таки обернуться. На ее лице появилась слабая механическая улыбка.

— Что, Лади?

Ладислав Ирасек печально протянул ей шоколадку. Нижний конец ее был обернут, чтобы не таял.

— Человек не может жить одним Беком, — сказал он.

— Спасибо, Лади, не хочется, — она легонько коснулась его руки.

— Что ты там видишь?

— Огни. Больше ничего.

— Никакой музыки сфер? Никаких божественных откровений?

— Ты обещал не задирать меня. С досадой он опустился на место.

— Прости. Иногда я забываю.

— Пожалуйста, Лади. Если тебя интересует только мое общество, я…

— Я ни слова не сказал об этом.

— Это было в твоем тоне. Ты начинаешь жалеть себя. Пожалуйста, не надо. Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты начинаешь вываливать на меня свое недовольство.

Он уже который месяц пытался вступить с ней в официальную связь, почти с того самого дня, когда встретил ее в Контрапунтал–301. Он был очарован и увлечен ею и, в конце концов, безнадежно влюбился. Но она до сих пор была для него недосягаема. Он был все время рядом, но так и не смог покорить ее. Дело в том, что он обращал на себя очень много внимания. Она знала об этом и поэтому навсегда занесла его в категорию людей, абсолютно неподходящих для более или менее продолжительной связи.

Она смотрела вниз, облокотившись на балкон. Ждущая. Строгая. Изящная девушка с медового цвета волосами и светло–серыми, почти алюминиевого оттенка глазами. Пальцы ее были слегка согнуты, словно готовились опуститься на клавиши. В голове у нее вечно звучала музыка.

— Говорят, Бек был в Штутгарте просто великолепен, — отважился сказать Ирасек.

— Он играл Крейцера?

— И еще Тимиджиана: шестую, и «Нож», и немного Скарлатти.

— А Скарлатти что?

— Не помню. Говорили, но я забыл. Все встали с мест и устроили ему десятиминутную овацию, а Музыкант сказал, что никто не слышал такого великолепного исполнения с того…

Огни начали постепенно гаснуть.

— Он просыпается, — перебила Рода, подавшись вперед. Ирасек уселся на место, убрав свою шоколадку.

Пробуждение к жизни всегда было серым. Цвета алюминия. Он знал, что уже заряжен, знал, что распакован, знал, что когда откроет глаза, то окажется около сцены, а рядом будет стоять служитель, готовый вывести на сцену пульт с клавиатурой ультрацимбало, а перчатки будут обязательно лежать в правом кармане. На языке будет привкус песка, а в голове — серая пелена воскресения.

Нильс Бек не торопился открывать глаза.

В Штутгарте был провал. Он один знал, какой провал. Тими тоже понял бы, подумал он. Он бы вскочил с места во время скерцо, и содрал с моих рук перчатки, и обругал бы меня за убиение его видения. Потом мы пошли бы вместе выпить темного, с привкусом ореха, пива. Но Тимиджиан умер. Умер в двадцатом, сказал себе Бек. За пять лет до меня.

Я лежу с закрытыми глазами, я сдерживаю дыхание. Заставляю легкие засасывать воздух как можно тише, голосовые связки — дрожать неслышней, чем полет совы. Они думают, что я бездействую, что чувства зомби не включены. Что я все еще мертв, действительно мертв, не…

— Мистер Бек!

Он открыл глаза.

Распорядитель выглядел словно член секты душителей. Он знал этот тип людей. Небритый подбородок. Мятые манжеты. Скрытый гомосексуалист. Тиран для всех на сцене, за исключением, наверное, мальчиков из хора, приглашаемых в закусочные Ромберга или в кондитерские Фримла.

— Я знавал людей, у которых развивался диабет только от того, что они питали слабость к дневным концертам, — произнес Бек.

— Что? Я не понимаю.

Бек махнул рукой.

— Ничего. Не обращайте внимания. Как зал?

— Прекрасен, мистер Бек. Огни потушены. Мы готовы.

Бек залез в правый карман и вытащил тонкие электронные перчатки, вспыхивающие рядами микросенсоров и прессоров. Он натянул правую перчатку и разгладил на ней все морщинки. Материя охватила ладонь точно вторая кожа.

— Прошу вас, — сказал он. Служитель выкатил пульт на сцену, установил его, запер на защелки, и поспешно исчез за занавесом.

Теперь Бек сделал осторожный шаг. Не следует торопиться: через его икры и бедра проходили блестящие трубки с питательной жидкостью, и если он пойдет слишком быстро, нарушится гидростатическое равновесие, и жидкость не попадет в мозг. Хрупкость была досадным минусом полужизни, одним из многих. Как только Бек дошел до гравитационной платформы, он подал знак распорядителю. Душитель махнул рукой человеку за пультом, тот пробежался по разноцветным клавишам, и платформа взмыла вверх — медленно и величественно. Нильс Бек возник прямо из пола сцены. Лишь только он показался, забушевавшие краски рассказали о восторге аплодирующей публики.

Бек стоял молча, чуть склонив голову, принимая это приветствие. Пузырьки газа болезненно бежали вдоль спины и лопались у шеи. Нижняя губа его тихонько дрогнула. Он подавил это движение. Потом сошел с платформы и начал надевать вторую перчатку.

Он был высоким жилистым мужчиной, очень бледным, с выступающими скулами, массивным, выдающимся вперед носом, доминирующим над мягкими красивыми глазами и тонким ртом. Вообще, он выглядел чрезвычайно романтично. Это особенно важно для артиста, говорили ему миллион лет назад, когда он только–только начинал.

Он разглаживал перчатку, и тут до него донесся шепот. Когда человек умирает, слух его становится необычайно острым. Он невольно начинает прислушиваться ко всему, что говорится рядом, а это не всегда доставляет удовольствие. Он уже знал наперед все эти разговоры. Кто–то говорил своей жене:

— Ну конечно, он не похож на зомби. Его держат в холоде, пока не подготовят технику. Потом только его подключают, подают питательную жидкость и возвращают к жизни.

Жена на это отвечает:

— Но как же это все устроено, как его оживляют, вот чего я не пойму.

Муж перегибается через подлокотник кресла и, приложив ладонь ко рту, осторожно оглядывается по сторонам, чтобы быть уверенным, что никто не услышит ту чушь, которую он будет нести. Он начнет со старанием говорить об остаточном электрическом заряде клеток мозга, о сохранении моторной реакции после смерти, о механической живучести организма, от которой они зависят. В туманных и запутанных фразах он описывает ей метод создания системы жизнеобеспечения, снабжающей мозг необходимыми веществами. Суррогаты гормонов, химические соединения, заменяющие кровь.

— Ты знаешь, что будет, если в лягушачью лапку, после того, как ее отрезали, ткнуть проволочкой с током? О’кэй. Ну, лапка дергается, и это называется гальваническим эффектом. Теперь, если заставить дергаться целого человека, когда через него пропускают ток… не в прямом смысле дергаться. То есть, он ходит, играет на инструменте…

— А он думает?

— Наверно. Не знаю точно. Вообще–то мозг не поврежден. Ему не позволяют разлагаться. Все, что с ним сделали, это заставили каждый орган выполнять свои механические функции. Сердце — это насос, гортань — звонок… К нервным узлам подключены контакты, и им управляют. Получается что–то вроде судорог, искусственная вспышка жизни… Ясно, что это длится от силы пять–шесть часов, а потом накапливаются разные вредные вещества, разрывающие цепи… Для концерта достаточно и этого…

— Так значит, они просто–напросто берут человеческий мозг и держат его живым, используя тело как устройство для поддержания жизни, — радостно говорит жена. — Правильно? Вместо того, чтобы засовывать его в какую–нибудь коробку, его держат в его же черепе, а все приспособления устанавливают в теле…

— Правильно. Более или менее верно. Более или менее.

Он не обращал внимания на этот шепот. Он слышал его сотни раз. В Нью–Йорке и Бейруте, в Ханое и Кнососе, в Ксеньятте и Париже. Как они были увлечены! Интересно, приходили они ради музыки или только для того, чтобы посмотреть, как двигается мертвец?

Он опустился на стул перед пультом и положил руки перед металлическими волокнами. Глубокий вздох: старая привычка, совершенно не нужная, но неискоренимая. Пальцы уже задвигались. Прессоры искали клавиши. Под короткой стрижкой звонко, словно реле, защелкали синапсы. Итак, начнем. Девятая соната Тимиджиа–на. Дадим ей взлететь. Бек закрыл глаза, и руки его начали свою нелегкую работу. С кольца выходных окончаний над головой полетели нужные ревущие звуки. Теперь так. Пошло. Бек легко и свободно прыгал по гармоникам, заставлял дрожать воспринимающие трубки, лепил текстуру звука. Он не играл Девятую два года. Вена. Много это или мало — два года? Он еще слышал отголоски и очень точно воспроизводил их. Это исполнение отличалось от предыдущего не больше, чем различаются две магнитофонные записи. В голове вдруг возникла картина: сверкающий звуковой куб, располагающийся за пультом на его месте. Зачем им нужен я, если можно сунуть в щель монету и получить то же самое исполнение за меньшую цену? А я бы отдохнул. Теперь так. На субзвуках. Удивительный инструмент! Что, если бы его знал Бах? Бетховен? Целый мир, слетающий с кончиков пальцев. Полный звуковой спектр и цветовой тоже, и даже больше: возможность поражать публику на дюжину ладов одновременно. Но музыка, конечно, главное. Холодная, неменяющаяся музыка. Мелодия, летящая так же, как всегда, так же, как он играл ее в девятнадцатом, на премьере. Последняя работа Тимиджиана. Воссоздание децибел за децибелом моего собственного исполнения. Посмотрите–ка на них. Благоговеющие. Влюбленные. Бек почувствовал дрожь в локтевом суставе; слишком напрягся, предупреждали его нервы. Он ввел необходимую компенсацию. Прислушался к громовым раскатам с четвертого балкона. Что такое музыка вообще? Действительно ли я в ней что–нибудь смыслю? Понимает ли звуковой куб заложенную в него Мессу си бемоль минор? Понимает ли усилитель симфонию, которую он усиливает? Бек улыбнулся. Прикрыл глаза. Плечи подняты, запястья пластичны. Пройдет два часа. Потом мне позволят уснуть. Неужели прошло пятнадцать лет? Пробуждение, выход, сон. Восхищенное перешептывание публики. Женщины, которым нравится предлагать себя. Некрофилки? Как им не противна сама мысль дотронуться до меня? Прах могилы лежит на моей коже. Когда–то были женщины, да, господи, да! Когда–то. Жизнь тоже когда–то была. Бек откинулся назад и размашисто прошелся по клавишам. Давний виртуозный ход, заставивший замереть зал. По спинам пробежал холодок. Теперь звуки начали подводить первую вещь к концу. Вот так, а теперь — так. Бек открыл верхний ряд выходных окончаний и услышал реакцию публики. Все невольно выпрямились на своих местах, лишь только новая порция звуков расколола воздух. Добрый старый Тими; удивительное чувство зала. Выше. Выше. Ну–ка, как вам вот это? Он улыбнулся, удовлетворенный произведенным эффектом. Но чувство пустоты не покидало его. Звук ради звука. «Музыка ли это? Я ничего больше не знаю. Мастерство ли это? Как я устал играть для них. Будут ли они аплодировать? Да, и топать ногами, и поздравлять друг друга со счастьем слышать меня. А что они знают? Что знаю я? Я умер. Я — ничто. Ничто». Он взмахнул обеими руками и мощными громыхающими аккордами закончил первый опус.

***

Погодники запрограммировали изморозь, и это удивительным образом совпадало с настроением Роды. Они остановились, глядя на отражающиеся в лужах улицы, расходящиеся от Музыкального Центра, и Ирасек протянул ей тоненький цилиндрик в бумажной обертке. Рода рассеянно покачала головой, думая о чем–то своем.

— У меня есть пастилки, — сказала она.

— Что, если мы заглянем в «НАСЛАЖДЕНИЕ», немного перекусить?

Она не ответила.

— Рода!

— Извини меня, Лади. Мне нужно немного побыть одной.

Ирасек сунул цилиндрик в карман и повернулся к ней. Девушка глядела сквозь него, словно он был прозрачней насыщенного влагой воздуха. Он забрал ее руки в свои и с усилием проговорил:

— Рода, я ничего не могу понять. Ты не хочешь дать мне время, чтобы найти слова.

— Лади…

— Нет. На этот раз я скажу. Не отталкивай меня. Не убегай в свой внутренний мирок с этими полуулыбками и взглядами в пустоту.

— Я хочу осмыслить музыку.

— Разве на свете больше нечем жить, Рода? Такого не может быть. Я не меньше твоего работаю головой, работаю, чтобы что–нибудь создать. Ты лучше меня. Пожалуй, ты даже лучше любого, кого мне приходилось слышать. Может быть, однажды ты станешь лучше Бека. Забавно: ты станешь великой артисткой. И это все? Должно же быть что–то еще. Это идиотизм — делать искусство своей религией, своим существованием.

— Зачем ты так, Лади?

— Потому что я люблю тебя.

— Это объяснение, а не извинение. Лучше я пойду, Лади. Ладно?

— Рода, искусство ни черта не значит, если это просто ремесло, просто повторение заученного, хорошая техника и проверенные рецепты. Оно ничего не значит, если за ним не стоит любовь и забота о человеке и способность до конца отдаваться жизни. Ты все это отвергаешь. Ты ломаешь себя и душишь в себе то, что наполняет пламенем искусство.

Ирасек внезапно умолк. Это была та речь, произнося которую невозможно не понять — резко и вдруг — как книжно и велеречиво она звучит. Он выпустил ее руки.

— Если захочешь меня увидеть, я буду в «НАСЛАЖДЕНИИ», — он повернулся и зашагал прочь по мерцающим бликам фонарей.

Рода посмотрела ему вслед. Ей показалось, что она могла бы ответить ему. Но не стоило этого делать. Он скрылся в темноте. Рода повернулась, взглянула на нависающее над площадью здание Музыкального Центра и медленно направилась к нему.

***

— Маэстро, вы были сегодня само совершенство, — говорила ему в Зеленом Зале маленькая китаянка. — Блестящи! — подхватил подхалим с мордой лягушки–быка. — Какая радость! Я плакала, в самом деле, плакала, — защебетала китаянка. В его грудной клетке булькала питательная жидкость. Он чувствовал, как щелкают клапаны. Он наклонял голову, делал движения руками, шептал слова благодарности. На его мозг давила тяжесть усталости. — Сверхъестественно! Незабываемо! Невероятно! — Наконец они ушли и оставили его, как всегда, наедине со своими опекунами. Представитель владевшей им корпорации, менеджер, упаковщики и электрик.

— Пожалуй, пора, — сказал представитель корпорации, легонько тронув свои усы. Он научился быть обходительным с зомби.

Бек вздохнул и кивнул головой. Они начали подготовку.

***

— Не хотите ли чего–нибудь съесть? — спросил электрик. Бек зевнул. Когда–то были долгие гастроли, поздние ночи, едва в аэропортах, свечой взмывающие вверх и идущие на посадку лайнеры.

Представитель корпорации кивнул.

— Великолепно. Можно пока оставить его одного. Я положу его на ложе, — он тронул выключатель.

Ряды огней стали гаснуть один за другим. Остались лишь редкие огоньки ночников — для электрика и представителя корпорации, для их завершающих действий с зомби.

Музыкальный Центр затих.

В недрах самоподдерживающейся системы засуетились, тихонько гудя, пылесосы и прочие машины, предназначенные для уборки.

Тогда на четвертом балконе задвигалась тень. Рода спустилась по лестнице вниз, появилась в центральном проходе партера, миновала Подкову, обогнула оркестровую яму и поднялась на сцену. Она приблизилась к пульту и остановила руки в дюйме над клавишами. Закрыв глаза, задержав дыхание. Я начну свое выступление с Девятой Сонаты Тимиджиана для ультрацимбало соло. Легкие аплодисменты, набирающие силу и переходящие в настоящий ураган. Небольшая пауза. Пальцы опускаются. И мир оживает с ее музыкой. Огонь и слезы, радость, свет. Все оцепенели. Какое чудо. Как замечательно она играет. Глядя в темноту, слыша вместо звона в ушах грохочущее эхо зала. Спасибо. Большое спасибо. Глаза защипало. Рода поднялась. Поток ее фантазии иссяк.

Она осторожно прошла за кулисы и остановилась в дверях уборной, глядя на труп Нильса Бека, лежащий на обеспечивающем его сохранность ложе. Глаза закрыты, грудь недвижима, руки расслабленно лежат по бокам. Ей было видно чуть заметное вздутие в правом кармане, где лежали тщательно сложенные тончайшие перчатки.

Она подошла вплотную к великому музыканту, заглянула ему в лицо и коснулась его подбородка. У него никогда не росла борода. Кожа была прохладной и бархатистой, какого–то странного строения, более подходящего для женщины. Странно, но в этом безмолвии ей на память вдруг пришла причудливо колеблющаяся мелодия Лайбестода, этого величайшего из ушедших, и ее охватила не столько щемящая грусть, которую всегда навевал на нее этот пассаж, сколько ярость. Она была полна разочарования, потрясена предательством, охвачена неистовой яростью. Ей захотелось впиться ногтями в эту мягкую, словно пудинг, кожу. Отколошматить его. Оглушить криками. Искалечить. За обман. За обманы, за множество обманов, за нескончаемый поток лживых нот, за ложь жизни после смерти.

Ее дрожащая рука нависла над пультом ложа. Где тут выключатель?

И… она включила Бека.

***

Он снова вернулся в жизнь. Глаза закрыты. Путешествие сквозь Вселенную алюминиевого цвета. Опять. Опять. Он подумал, что стоит немного полежать с закрытыми глазами, собраться перед выходом на сцену. Выступления давались ему все труднее и труднее. В последний раз вообще было черт знает что. В Лос–Анжелесе, в огромном здании — балкон на балконе, тысячи белых лиц и великолепное ультрацимбало. Он открыл концерт Девяткой Тими. Ужасно. Отвратительное исполнение. Ни одной неверной ноты, стремительный темп и — все равно отвратительно. Сегодня вечером все повторится снова. Он, волоча ноги, выйдет на сцену, разгладит перчатки и пойдет по заведенному кругу, воссоздавая величие Нильса Бека.

Его зрители, его восторженные поклонники. Как он ненавидел их! Как он мечтал встать к ним лицом и проклясть их за то, что они с ним сделали. Шнабель отдыхает. Хорович отдыхает. Иоахим отдыхает. И только Беку нет отдыха. Ему не разрешается уйти. Конечно, он должен был воспротивиться. Но он никогда не был настолько сильным. Он имел силу на лишенные любви и радости годы жизни со своей музыкой, да. Потому что на остальное просто не оставалось времени. Чтобы сделать то, что сделал он, тоже нужна была сила. Начать оттуда, откуда он начал, научиться тому, чему нужно было научиться, защищать свое умение, раз оно его. Да. Но иметь дело с людьми, что–то высказывать, отстаивать себя… Словом, иметь мужество… нет этого в нем очень мало. Он потерял Доротею, согласился с планами Уизмера, родил этих капризных Лизбет и Нейла, и Коша… да, кстати, Кош, жив ли он сейчас?.. капризных настолько, что они вконец замучили его. Поэтому он порвал с ними и заплатил цену, которую они назначили, и никогда не пытался настоять на своем… умел ли он вообще настаивать… и под конец даже Шарон начала презирать его.

Поэтому разве мог он выйти на сцену, встать там, залитый светом и сказать им, кто они есть? Тени. Эгоистические тени. Мертвые, как и он, только на свой манер. Пустые. Напрочь лишенные чувства.

Если бы он только мог! Если бы ему хотя бы раз удалось перехитрить представителя корпорации, он бы заставил себя прокричать…

Боль. Резкая боль в правой щеке. Его голова откинулась назад; тоненькие трубочки, проходящие через шею, завибрировали. В голове зазвенело эхо удара живого по живому. Бек недоуменно открыл глаза. Девушка рядом с ним. Цвет алюминия — ее глаза. Юное лицо. Злое. Губы плотно сжаты. Ноздри раздуваются. Почему она сердита? Она замахнулась, чтобы влепить ему вторую пощечину. Он выбросил вперед руки со скрещенными ладонями, защищая глаза. Вторая пощечина оказалась тяжелее первой. Не разбилось ли в его реконструированном теле что–нибудь хрупкое?

Ее лицо! Она ненавидит его.

Она ударила его в третий раз. Бек уставился на нее сквозь скрещенные пальцы, озадаченный неистовым выражением ее глаз. Он почувствовал нахлынувшую боль, почувствовал ярость, ощутил удивительное чувство жизни — все это в одно мгновение. Потом ему вспомнилось слишком многое, и он схватил ее руки.

Он заметил, стиснув ее запястья, что его сила была для нее неожиданностью. За пятнадцать лет он жил всего лишь семьсот четыре дня. Однако все его мускулы были в полном порядке.

Девушка поморщилась. Он отпустил ее и оттолкнул от себя. Она принялась растирать запястья, глядя на него — молча и угрюмо.

— Если я вам не нравлюсь, — спросил он, — зачем же вы меня включили?

— Чтобы сказать вам, что я знаю, что вы — обманщик. Те, другие, которые аплодируют, низкопоклонничают и превозносят вас, они не знают, им даже в голову не приходит, а я знаю. Как вы можете? Как вы можете устраивать такой отвратительный спектакль? — она была по–настоящему потрясена. — Я слышала вас, когда была еще ребенком. Вы перевернули мою жизнь, — сказала она. — Я никогда этого не забуду. Но я услышала вас сейчас. Голая схема и никакого движения души. Словно за пультом сидела машина. Механическое пианино. Вы знаете, что такое механическое пианино, Бек? Так вот, это вы.

Он пожал плечами, прошел мимо нее, опустился на стул и взглянул в зеркало. Он выглядел старым и уставшим. Никогда не меняющееся лицо сейчас изменилось. В глазах была пустота. В них не было сияния, не было глубины. Пустое небо.

— Кто вы? — тихо спросил он. — Как вы здесь оказались?

— Давайте, заявляйте на меня. Пусть меня арестуют, меня это не беспокоит. Кто–то же должен сказать. Вы ведете себя постыдно! Притворяетесь, что делаете музыку… разве вы не видите, как это страшно! Исполнитель — это всегда интерпретатор, а не просто машина для извлечения звуков. Не мне это вам говорить. Интерпретатор. Артист. Где сейчас ваше искусство? Неужели можно всегда слепо следовать партитуре? Разве вы растете от выступления к выступлению?

Вдруг он почувствовал, что она ему очень нравится. Несмотря на ее прямолинейность, несмотря на то, что она надавала ему пощечин.

— Вы тоже играете?

Она пропустила его слова мимо ушей.

— На чем? — и тут же улыбнулся. — Конечно же, на ультрацимбало. И, верно, играете хорошо.

— Лучше, чем вы. Светлее, чище, глубже. Ох, господи, что я натворила! Я, наверно, отвратительна вам.

— Как я могу расти? — мягко спросил он. — Разве мертвецы растут?

В ответ она разразилась громкими тирадами, словно совершенно не слышала его. Она снова и снова повторяла, как он презренен, что его величие — отвратительнейший подлог. Вдруг она остановилась на середине фразы. Заморгала, покраснела и прижала пальцы к губам.

— Ох, — пристыженно прошептала она, и по щекам ее потекли слезы. — О, господи!

Она умолкла.

Это длилось довольно долго. Ее взгляд останавливался то на стенах, то на зеркале, то на руках или на туфлях. Бек в упор рассматривал незнакомку. Наконец, она произнесла:

— Что я за высокомерная злюка. Что за глупая дуреха. Я не могу перестать думать, что вы… что, возможно… я совсем не думала… — ей вдруг захотелось убежать. — Вы ведь не простите меня? Да и в самом деле, зачем это вам. Я ворвалась сюда, включила вас, сорвалась и наговорила кучу всяких глупостей…

— Это не глупости. Это правда, и вы это знаете. Чистейшая правда, — потом он совсем тихо попросил. — Сломайте эту машину.

— Не беспокойтесь. Я больше не причиню вам неприятностей. Я ухожу. Не могу даже высказать, насколько мне неудобно за свою горячность. Глупая пуританка, лопающаяся от гордости за свое искусство. Говорить вам, что вы далеки от идеала. Тогда как я…

— Вы не расслышали. Я попросил вас сломать эту машину. Она поглядела на него, все еще захваченная своими мыслями.

— Что вы сказали?

— Остановите меня. Я хочу на покой. Неужели это так трудно понять? Вам это должно быть более понятно, чем всем остальным. Все, что вы сказали — правда, самая настоящая правда. Можете вы поставить себя на мое место? Вещь не живая, не мертвая, просто вещь, инструмент, устройство, которое, к сожалению, думает, помнит и жаждет освобождения. Механическое пианино, совершенно верно. Моя жизнь остановилась, и мое искусство остановилось, и я ни к чему больше не принадлежу, к искусству — в первую очередь. Потому что оно всегда одно и то же. Одни и те же ноты, одни и те же ходы, те же высоты. Я притворяюсь, что делаю музыку, как вы сказали. Притворяюсь.

— Но я не могу…

— Можете. Подойдите и сядьте, обсудим это спокойно. И вы сыграете для меня.

— Сыграю для вас?

Бек протянул девушке руку, и она протянула ему свою, но вдруг резко отдернула ее и спрятала за спину.

— Вы должны сыграть мне, — сказал он спокойно. — Я не могу позволить прикончить себя первому встречному. Это событие большое и важное, понимаете? Не для первого встречного. Поэтому вы мне сыграете. — Бек тяжело поднялся на ноги, вспоминая Лизбет, Шаро, Доротею. Никого из них больше нет. Остался только он, точнее, часть его — старые кости, высохшее мясо. Дыхание, потерявшее свежесть, словно воздух из египетских пирамид. Кровь цвета пемзы. Звуки, лишенные слез и смеха. Звуки и ничего больше.

Он направился на сцену, и девушка пошла за ним — туда, где стояло неубранное ультрацимбало. Он протянул ей свои перчатки, сказав:

— Так как они не ваши, я сделаю на это скидку. Сыграйте лучшее, что вы умеете.

Девушка медленно натянула перчатки и расправила их.

Она села за пульт. Бек увидел испуг на ее лице, испуг и экстаз. Ее пальцы взлетели над клавишами. Опустились. Боже, Девятка Тими! Звуки лопнули, словно почки, и взмыли вверх, и испуг исчез с ее лица. Отлично. Отлично… Он играл это не так, но все верно, все верно. Она пропускала ноты Тими сквозь свою душу. Потрясающее исполнение. Иногда она фальшивила, но почему бы и нет? Не свои перчатки, отсутствие времени на подготовку, необычные обстоятельства. Но как удивительно она играет. Зал совершенно заполнился ее музыкой. Он сам перестал быть критиком; он стал частью этой музыки. Его пальцы задвигались, мускулы вдруг ожили, руки и ноги его сами потянулись к педалям и прессорам, стараясь задействовать эти части инструмента. Словно он сам играл через нее. Она продолжала играть, взмывая все выше и выше, избавляясь от последних остатков своей нервозности. Она играла во всю мощь. Еще не совсем законченная артистка, но как хороша, как удивительно хороша! Она заставляет петь этот величественный инструмент. Она использует все его скрытые резервы. Она видит партитуру намного глубже, обостряет музыку до предела. Да! Вот это музыка! Она поглотила его целиком. Способен ли он еще плакать? Функционируют ли еще его слезные железы и протоки? Это удивительно, невыразимо, фантастически красиво. Он уже за эти пятнадцать лет и забыл, что такое может быть. Он за все это время никогда не слышал, чтобы кто–нибудь играл более менее долго. Семьсот четыре дня. Вставать из могилы, тащиться на все эти бессмысленные выступления. И вдруг — вот это. Возрождение музыки. Такое бывает только один раз — единство композитора, инструмента и исполнителя, щемящая тоска, выворачивающая всю душу наизнанку. Для него. Последний раз. Закрыв глаза, он проиграл всю вещь с начала до конца ее телом, ее руками, ее душой. Когда звуки замерли, он почувствовал усталость, приходящую к до конца выложившемуся артисту.

— Очень хорошо, — сказал он, нарушая молчание. — Это было прекрасно, — голос его задрожал. Руки все еще трепетали; он боялся, что начнет аплодировать.

Бек протянул девушке руку, и на этот раз она приняла ее. На мгновение он почувствовал прохладу ее пальцев. Потом вежливо провел ее в свою уборную, лег на свое ложе и показал, что надо вывести из строя после того, как она выключит его, чтобы он не почувствовал боли. Затем он закрыл глаза и принялся ждать.

— И вы… умрете? — спросила она.

— Быстро. Мирно.

— Я боюсь. Ведь это убийство.

— Я уже мертв, — возразил Бек. — Но недостаточно мертв. Вы никого не убьете. Помните, как резала ваш слух моя игра? Вы помните, для чего я вернулся сюда? Так есть ли во мне жизнь?

— Я все равно боюсь.

— Я заслужил отдых, — сказал он. Он открыл глаза и улыбнулся. — Все нормально. Вы мне понравились, — и когда она приблизилась к нему, произнес. — Спасибо.

Он тихо закрыл глаза. Затем Рода выключила его.

***

Потом она сделала все так, как он сказал. Пробралась сквозь нагромождение аппаратуры и вышла из уборной. Она побрела прочь от Музыкального Центра — под моросящим дождиком, под поющими звездами — и плакала о нем.

Лади. Ей очень захотелось отыскать Лади. Поговорить с ним. Сказать, что он был почти прав, когда говорил с ней. Не совсем, но больше, чем она считала… раньше. Она уходила все дальше от Музыкального Центра, а мелодия все еще звучала в ее ушах.

Позади расстилался огромный мир. Неоконченная симфония выплеснула наконец всю чашу силы и скорби.

Пускай погодники сказали, что сейчас время моросящего дождика и тумана. Ночь, звезды и песни были навсегда.

Другие тени Земли (антология)

Роберт Силверберг. Мухи

Другие тени Земли (антология)

Другие тени Земли (антология)

Вот Кэссиди:

ПРИГВОЖДЕННЫЙ К СТОЛУ

Немного от него осталось. Черепная коробка; несколько ниточек–нервов; палец. Неожиданное схлопывание позаботилось об остальном. Тем не менее, этого было достаточно, чтобы начать. Золотистым было довольно и этого. Они нашли его в обломках корабля, проплывавшего через их зону на обратной стороне Япета. Он был жив. Он мог быть починен. Для прочих на корабле такой надежды не было.

Починить его? Конечно. Разве обязательно быть гуманоидом, чтобы быть гуманным? Конечно, починить. Всеми доступными средствами. И переделать. Золотистые были творцами. То, что осталось от Кэссиди, лежало в углублении чего–то вроде стола внутри золотистого шара энергии. Здесь не было смены времен года; лишь сияние стен да неизменное тепло. Здесь не существовало ни дня, ни ночи, ни сегодня, ни завтра. Нечеткие формы придвигались к нему и уплывали прочь. Его регенерировали — медленно, шаг за шагом — а он лежал, погруженный в лишенное мыслей спокойствие. Мозг не был поврежден, но не работал. К нему наращивалось все остальное: сухожилия и связки, кости и кровь, сердце и локти. Продолговатые холмики материи выпускали крохотные росточки, вырастающие в комочки плоти. Клеить клетку к клетке, восстанавливать человека из обломков — для Золотистых это не было ни трудно, ни скучно. У них были свои приемы. Но им многое надо было узнать, и Кэссиди мог им в этом помочь.

День за днем Кэссиди достигал завершенности. Его не будили. Он лежал в теплой колыбели, не тревожимый ни единой мыслью, покачиваясь, словно на волнах. Его новая плоть была гладкой и розовой, как у младенца. Эпителий огрубеет позднее. Кэссиди появлялся подобно синьке чертежа. Золотистые воссоздавали его по оставшимся клочкам, отстраивали по сохранившимся полинуклеиновым цепочкам, расшифровывали белковый код и собирали его, пользуясь этим шаблоном. Для них это было просто. Почему нет? Любой комочек протоплазмы способен на это… для себя. Золотистые, которые не были протоплазмой, делали это для других.

Они сделали некоторые изменения в шаблоне. Они были большими умельцами. К тому же им так много хотелось узнать.

Взгляните на Кэссиди:

ДОСЬЕ

РОДИЛСЯ: 1 августа 2316 года.

МЕСТО РОЖДЕНИЯ: Найак, штат Нью–Йорк.

РОДИТЕЛИ: Разные.

УРОВЕНЬ ДОХОДА: Низкий.

ОБРАЗОВАНИЕ: Среднее.

ПРОФЕССИЯ: Специалист по топливным системам космических кораблей.

СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ: Три официальные связи, длительностью 8 месяцев, 16 месяцев и 2 месяца.

РОСТ: Два метра.

ВЕС: 96 килограмм.

ЦВЕТ ВОЛОС: Рыжий.

ЦВЕТ ГЛАЗ: Голубой.

ТИП КРОВИ: А+.

УРОВЕНЬ ИНТЕЛЛЕКТА: Высокий.

СЕКСУАЛЬНЫЕ НАКЛОННОСТИ: Нормальные.

Взгляните на него теперь:

ЕГО ПЕРЕДЕЛЫВАЮТ

Перед ними лежал человек, только что законченный, готовый к возрождению. Теперь пришло время для заключительных действий. Они отыскали серое вещество мозга и вошли в него. Они пустились в плавание по его заливам и бухточкам, задержались вон в той тихой гавани, бросили якорь у того отвесного утеса. Они оперировали мозг, но делали это чисто. Не было ни резекции коры, ни блестящих лезвий, рассекающих хрящи и кость, ни шипящих лазерных лучей, ни надоедливого гудения вспомогательной аппаратуры. Холодная сталь не кромсала синапсы. Золотистые были искусней; они настраивали схему, именуемую Кэссиди, повышали коэффициент усиления, убирали помехи и делали это очень осторожно.

Когда они кончили возиться с ним, он стал более чувствителен. Он должен был испытывать тягу к некоторым, новым вещам. Ему даровали определенные способности.

Теперь его разбудили.

— Ты жив, Кэссиди, — произнес нежный голос. — Твой корабль был разрушен. Твои товарищи погибли. Ты один остался в живых.

— Что это за больница?

— Это не Земля. Скоро ты сможешь вернуться. Встань, Кэссиди. Пошевели правой рукой. Теперь левой. Присядь немного. Выпрямись. Вдохни. Открой и закрой несколько раз глаза. Скажи свое имя, Кэссиди.

— Ричард Генри Кэссиди.

— Возраст?

— Сорок один год.

— Взгляни на это отражение. Кого ты видишь?

— Себя.

— У тебя есть вопросы?

— Что вы сделали со мной?

— Починили, Кэссиди. Ты был почти полностью разрушен.

— Вы что–нибудь переделали?

— Мы сделали тебя более восприимчивым к чувствам людей.

— О, — сказал Кэссиди.

Отправимся вместе с Кэссиди

НАЗАД, К ЗЕМЛЕ

Он прибыл в день, на который был запрограммирован снег. Легкий, быстро тающий снежок, скорее эстетическое развлечение, нежели подлинное проявление сил природы. Было очень хорошо снова ступать по родной планете. Золотистые умело организовали возвращение, поместив его в разрушенный корабль и сообщив ему толчок, достаточный, чтобы он оказался в зоне действия локаторов спасательных станций. Мониторы обнаружили его и вывели на него катер. Как получилось, что вы уцелели в катастрофе, космонавт Кэссиди? Очень просто, сэр, я был снаружи, когда это случилось. Раздался хлопок и все погибли. Мне одному удалось спастись, чтобы рассказать вам об этом.

Его отправили на Марс для проверки, а потом некоторое время продержали в карантине на Луне и в конце концов разрешили вернуться на Землю. Он шагал сквозь снегопад, крупный человек с валкой походкой и аккуратными мозолями везде, где нужно. У него было мало друзей, никого из родственников, чтобы погостить понемногу у каждого, зато были три жены, бывших жены, к которым он мог отправиться. Согласно законодательству, ему, как попавшему в аварию, полагался годичный отпуск с сохранением жалования. Он собирался им воспользоваться.

Он пока не использовал свои новые способности. Золотистые сделали так, что его возможности не могли проявиться, пока он не вернется домой. Теперь он был на Земле, и пришло время использовать их. Бесконечно любопытные существа, живущие на Япете, терпеливо ждали, когда Кэссиди найдет тех, кто когда–то любил его.

Он начал поиск в городском округе Чикаго, поскольку тот находился рядом с космопортом Рокфорда. Движущаяся дорожка быстро доставила его к башне, сложенной из известкового туфа, травертина, разукрашенной сияющей мозаикой из металлов эбенового и фиолетового оттенков. Здесь, в местном центре телевектора, Кэссиди взялся за поиски адресов своих бывших жен. Он был терпелив — высоченная живая башня со спокойным лицом и кроткими глазами — нажимая нужные кнопки и спокойно ожидая, пока где–то в глубине земли не сомкнутся волоски контактов. Кэссиди не был напористым. Он был смирным. Он умел ждать.

Машина сообщила, что Берил Фрейзер Кэссиди Мелон живет в городском округе Бостон. Машина сообщила, что Ларин Холстин Кэссиди живет в городском округе Нью–Йорк. Машина сообщила, что Мирабель Гунрик Кэссиди Милман Роз живет в городском округе Сан–Франциско.

Имена разбудили воспоминания: тепло тела, запах волос, касания рук, звучание голоса. Шепот страсти. Презрительное ворчание. Стоны любви.

Кэссиди, возвращенный к жизни, отправился повидать своих бывших жен.

Вот одна из них:

В ЦЕЛОСТИ И СОХРАННОСТИ

Глаза Берйл были молочного цвета вокруг зрачков и зеленоватыми там, где им полагалось быть белыми. За последние десять лет она здорово сбросила вес, и теперь ее лицо было пергаментом, натянутым на кости, изрытым, словно после оспы. Скулы ее разрывали кожу, готовые в любой момент выйти наружу. Кэссиди женился на ней в двадцать четыре года. Они прожили вместе восемь месяцев. Они разошлись после того, как она решила подписать Обязательство о Стерильности. Он не особенно жаждал детей, однако оскорбился, узнав о ее решении. Теперь она лежала в мягкой пенной колыбели и пыталась улыбнуться ему растрескавшимися губами.

— Говорили, что ты погиб, — сказала она.

— Я вывернулся. Ну, как ты, Берил?

— Сам видишь. Лечусь.

— Лечишься?

— Я пристрастилась к трилину. Разве не видишь? Глаза, лицо. Трилин разъедает организм, но дает успокоение. Словно отсоединяется душа. Но еще год — и он убил бы меня. Теперь я лечусь. С того месяца мне уже начали уменьшать дозу. Мой организм подновился. Я теперь вся нашпигована протезами. Но я живу.

— Ты выходила замуж? — спросил Кэссиди.

— Трилин разъел его организм. Это было очень давно. Пять лет я была одна. Только я и трилин. Но теперь с этим покончено, — Берил с трудом моргнула. — Ты выглядишь таким отдохнувшим, Дик. Ты всегда был таким. Такой спокойный, уверенный в себе. Ты бы никогда не попался на эту удочку с трилином. Возьми мою руку.

Он дотронулся до ее высохшей клешни. Он почувствовал исходящее от нее тепло, потребность в любви. В нем забушевали яростно бьющиеся волны, низкочастотные колебания тоски, проходящие сквозь него и с гулом устремляющиеся к далеким наблюдателям.

— Когда–то ты любил меня, — сказала Берил. — Мы оба тогда были глупыми. Люби меня снова. Помоги мне встать на ноги. Мне нужна твоя сила.

— Конечно, я помогу тебе, — сказал Кэссиди.

Он вышел из ее квартиры и купил три кубика трилина. Вернувшись, он решительно развернул один из них и вложил его в ладонь Берил. Молочно–зеленые глаза ее испуганно заметались.

— Нет, — захныкала она.

Боль, хлестнувшая из ее разбитой души, была невыносимо острой. Кэссиди принял на себя весь удар. Потом она сжала ладонь. Наркотик вошел в ее организм, и она снова успокоилась.

Поглядите на следующую

ВДВОЕМ С ЛУЧШИМ ДРУГОМ

Механический голос сказал:

— Пришел мистер Кэссиди.

— Пусть войдет, — ответила Мирабель Гунрик Кэссиди Милман Роз.

Створки двери–сфинктера разошлись, и Кэссиди ступил в мраморно–ониксовое великолепие. Темно–каштановые палисандровые рейки образовывали решетчатую конструкцию, на которой возлежала Мирабель, прямо–таки упиваясь прикосновением твердого дерева к пухлому телу. На ее плечи спадал водопад хрустальных волос. Кэссиди познакомился с ней в 2346 году, и она была с ним шестнадцать месяцев. Тогда она была стройной и робкой девушкой, но теперь облик той девушки угадывался в этой горе изнеженного мяса с огромным трудом.

— Ты нашла себе хорошего мужа, — произнес он.

— Да, на третий раз мне повезло, — согласилась Мирабель. — Сядешь? Выпьешь? Изменишь климат?

— Нет, все отлично, — он продолжал стоять. — Тебе всегда хотелось иметь особняк, Мирабель. Ты была самой умной моей женой, но ты всегда любила удобства. Сейчас тебе очень удобно.

— Очень.

— Ты счастлива?

— Мне удобно, — ответила Мирабель. — Я не слишком много теперь читаю, зато мне удобно.

Кэссиди заметил у нее на коленях нечто, похожее на небрежно брошенное одеяло — пурпурное с золотистыми нитями, мягкое, с лениво спадающими складками, плотно облегающее ее колени. У него было множество глаз. Мирабель не снимала с него рук.

— С Ганимеда? — спросил он.

— Да. Муж купил мне его в прошлом году. Он очень дорог мне.

— Все они дороги. В обоих смыслах.

— Но я его так люблю! — воскликнула Мирабель. — Он почти человек. Такой преданный! Я знаю, ты сочтешь меня глупой, но он в моей жизни — самое главное. Пожалуй, даже главнее мужа. Я люблю его, понимаешь? Я привыкла к тому, что любят меня, но вряд ли найдется много вещей, которые люблю я.

— Можно мне посмотреть? — спросил Кэссиди мягким голосом.

— Только осторожней.

— Конечно, — он взял в руки существо с Ганимеда. Его тело было необычайно мягким: его пальцы никогда не касались ничего более мягкого. В плоском теле животного что–то опасливо забилось. Кэссиди заметил схожую тревогу на лице Мирабель, появившуюся, когда он брал ее любимца. Он погладил странное существо. Оно свернулось в его ладонях и вспыхнуло золотистыми нитями.

Она спросила:

— Чем ты занят сейчас, Дик? Все работаешь на космических линиях?

Он пропустил ее вопрос мимо ушей.

— Прочти мне строчку из Шекспира, Мирабель. Про мух и шалунов–мальчишек.

Над ее светлыми бровями собрались морщинки.

— Это из «Короля Лира», — ответила она. — Погоди. Вот. «Что мухи для мальчишек–шалунов, мы для богов. Они нас убивают для забавы».

— То самое, — сказал Кэссиди. Его большие руки стремительно скрутили одеялоподобное существо с Ганимеда. Оно окрасилось в серый цвет, и из его разорванного тела появились похожие на стебли травы жилы. Кэссиди бросил мертвое существо на пол. Волна ужаса и боли утраты, рванувшаяся от Мирабель, оглушила его, но он принял ее и отправил к Япету.

— Мухи, — пояснил он. — Шалуны–мальчишки. Мои забавы, Мирабель. Я теперь, видишь ли, бог. — Его голос был спокоен и очень приветлив. — До свидания. Всего хорошего. Спасибо тебе.

Еще одна ожидает встречи:

НАБУХШАЯ НОВОЙ ЖИЗНЬЮ

Лерин Холстин Кэссиди, тридцати одного года, темноволосая, большеглазая и на седьмом месяце беременности, единственная из его жен не выходила больше замуж. Ее комната в Нью–Йорке была маленькой и строгой. Лерин была полной и пять лет назад, когда стала на два месяца женой Кэссиди. Сейчас она располнела еще больше, но сказать, что было полнотой, а что — результатом беременности, Кэссиди не мог.

— Ты вышла замуж? — спросил он.

Лерин, улыбнувшись, покачала головой.

— У меня есть деньги, и я ценю свою независимость. Я не могу позволить себе вновь связатъ ебя с кем–то, как когда–то с тобой. Хватит.

— А ребенок? Ты ведь ждешь ребенка?

Она кивнула.

— Он нелегко мне достался! Думаешь, это просто? Два года осеменения? За счастье деньги и еще раз деньги! Машины, копошащиеся во мне… все эти ускорители зарождения… нет, у тебя сложится неверное представление. Это не случайный ребенок. Это ребенок, о котором я мечтала, ради которого мне пришлось попотеть.

— Интересно, — сказал Кэссиди. — Я побывал у Мирабель и Берилл и у каждой из них тоже по ребенку. Своего рода. У Мирабель — зверь с Ганимеда. У Берилл — тяга к трилину, которую она с гордостью превозмогает. А у тебя — ребенок, зачатый без посредства мужчины. Все вы что–то нашли. Интересно.

— Ты в порядке, Дик?

— В полном.

— У тебя совершенно бесстрастный голос. Ты просто произносишь слова. Это пугает.

— Гм… Да. Ты знаешь, что я сделал для Берил? Купил ей несколько кубиков трилина. Я взял у Мирабель ее любимца и свернул ему… ну, во всяком случае, не шею. Я проделал это совершенно спокойно. Я ведь никогда не был порывистым человеком.

— Я думаю, ты сумасшедший, Дик.

— Я чувствую твой страх. Ты боишься, что я сделаю что–нибудь твоему ребенку. Страх не представляет интереса, Лерин. Вот горе — да. Это годится для анализа. Отчаяние. Я хочу изучить его. Я хочу помочь им изучить его. Я думаю, что это то, о чем они захотят узнать. Не беги от меня, Лерин. Я не собираюсь причинять тебе зло, по крайней мере то, которого ты боишься.

Она была невелика ростом и не слишком сильная, да к тому же еще и беременная. Кэссиди мягко, но крепко схватил ее за запястья и притянул к себе. Он уже чувствовал появляющиеся в ней новые эмоции — жалость к себе, перебивающую страх, а ведь он ничего еще ей не сделал.

Как можно добиться выкидыша на седьмом месяце?

Тут мог помочь резкий удар в живот. Слишком грубо, слишком грубо. Впрочем, у Кэссиди не было под руками никаких препаратов, чтобы заставить ее скинуть — ни вытяжки спорыньи, ни чего–то другого, вызывающего спазмы. Поэтому он резко согнул колено, сожалея о грубости принимаемых мер. Лерин осела. Кэссиди ударил ее еще раз. Все это время он оставался совершенно спокойным, ибо вряд ли можно находить радость в насилии. Третий удар оказал желаемое воздействие. Кэссиди отпустил Лерин.

Она была в сознании и корчилась от боли. Кэссиди настроился на восприятие. Ребенок, как он понял, не был мертв. Не умрет он и потом. Но он, несомненно, был искалечен. Все, что он уловил от Лерин, это сожаление, что она родит урода. От ребенка придется избавиться. И начинать все сначала. Это было очень, очень грустно.

— Зачем, — выдавила она, зачем?

Среди наблюдателей:

НЕЧТО ВРОДЕ СМУЩЕНИЯ

Почему–то все пошло не так, как ожидали Золотистые. Оказалось, что даже они способны просчитаться, и причиной тому была дарованная Кэссиди сила. С ним надо было что–то делать.

Они дали ему необычные способности. Он мог воспринимать и транслировать эмоции людей в чистом виде. Золотистым это и было нужно, поскольку они могли теперь выстроить модели поведения человеческих существ. Но, даруя ему нервный центр, включающий эмоции других, они неизбежно должны были отключить его собственные чувства. А это искажало данные.

Он сделался слишком большим разрушителем, идя своим безрадостным путем. Необходимо было ввести коррекцию. Ибо он слишком много перенял от самих Золотистых. Они могли забавляться Кэссиди, поскольку его жизнь принадлежала им. Но он не должен был забавляться другими.

Они связались с ним и передали приказ.

— Нет, — ответил Кэссиди. — Вы достаточно повозились со мной. Мне нет нужды возвращаться.

— Необходима дальнейшая настройка.

— Я отказываюсь.

— Ты не сможешь отказываться долго.

Все еще противясь, Кэссиди сел на корабль до Марса, способный слышать их приказы. На Марсе он зафрахтовал ракетку, совершающую регулярные рейсы на Сатурн, и убедил экипаж свернуть к Япету. Золотистые завладели Кэссиди сразу же, как только он попал в зону их досягаемости.

— Что вы будете делать со мной? — спросил он.

— Реверсируем поток. Ты не будешь больше чувствовать эмоции других. Ты будешь сообщать нам о своих чувствах. Мы возвратим тебе совесть, Кэссиди.

Он протестовал. Это было бесполезно.

Они сделали необходимые приготовления внутри золотистой сферы. Они проникли в него и перестроили его и повернули все его органы чувств внутрь, чтобы он мог питаться собственными переживаниями, подобно стервятнику, рвущему свои внутренности. Вот эта информация должна была быть ценной. Кэссиди сопротивлялся, пока на сопротивление хватало сил и пока не почувствовал, что сопротивляться уже поздно.

— Нет, — пробормотал он. В желтом сиянии он увидел лица Берил, Мирабель, Лерин. — Вы не должны этого делать… Вы мучаете меня… словно муху…

Сопротивляться не имело смысла. Его отослали обратно, на Землю. Его вернули к травентиновым башням и бегущим дорожкам–тротуарам, к дому удовольствия на 485–ой Стрит, к островам света, сверкающим в темном небе, к одиннадцати миллионам людей. Его вернули назад, бродить среди них и страдать. А потом докладывать о своих страданиях. Придет время, и его отпустят, но это будет не скоро.

Вот Кэссиди:

НЕСУЩИЙ СВОЙ КРЕСТ.

Джек Уильямсон. Со сложенными руками

Другие тени Земли (антология)

Другие тени Земли (антология)

I

Андерхилл пешком возвращался с работы — в тот день машину взяла жена — и впервые столкнулся с новыми роботами. Ноги сами несли его знакомой тропой через заросшую сорняками пустую площадку, а голова занималась перебором различных способов заплатить долг банку, как вдруг перед ним выросла стена.

Стена была построена не из обычного кирпича или камня, а из чего–то гладкого, сверкающего и странного. Андерхилл уставился на новое длинное здание. Эта блестящая преграда на пути удивила и разозлила его — на прошлой неделе ее точно не было.

А потом Андерхилл обратил внимание на витрину.

Само окно тоже не могло быть из обычного стекла. Удивительно широкая витрина была идеально прозрачна, и только блестящие буквы на ней указывали на то, что она вообще есть. Буквы складывались в красивые, стремительные строки:

ИНСТИТУТ ГУМАНОИДОВ

Филиал в Ту–Риверс

Совершенные Роботы

«Наша задача служить, слушать

И БЕРЕЧЬ ЛЮДЕЙ ОТ БЕД»

Раздражение его усилилось, ведь Андерхилл и сам занимался продажей роботов. Времена и так были достаточно тяжелые, роботы буквально наводнили рынок, начиная с самых обычных и кончая андроидами, механоидами, электроидами и автоматоидами. К сожалению, лишь очень немногие делали все то, что обещали продавцы, и предложение этого товара в Ту–Риверс значительно превышало спрос.

Андерхилл продавал андроидов — если находился клиент. Назавтра он должен был получить новую партию товара и не знал, чем за нее расплатиться.

С недовольной гримасой Андерхилл остановился перед фигурой, стоящей по ту сторону невидимого стекла. Никогда прежде он не видел гуманоида. Как и всякий робот, не совершающий в данный момент никакой работы, тот стоял без малейшего движения. Гуманоид был совершенно обнажен, это была бесполая нагота куклы; его гладкая силиконовая кожа переливалась коричневыми и голубыми бликами, на приятном овальном лице сохранялось выражение готовности и легкой озабоченности. Честно говоря, это был самый красивый робот из всех, что когда–либо видел Андерхилл.

Казалось, он слишком мал, чтобы годиться на что–то толковое. Андерхилл мысленно повторил подходящую цитату из рекламы андроидов: «Андроиды крупны, потому что обладают большой силой, точностью и надежностью. Купи андроида — не пожалеешь!».

Прозрачная дверь раздвинулась перед ним, и он вошел в элегантный новый магазин, желая убедиться, что этот робот с обтекаемыми формами стоит здесь лишь для завлечения клиенток.

Он внимательно разглядывал сверкающий зал, и его оптимизм постепенно таял. Никогда прежде Андерхилл не слышал об Институте Гуманоидов, но эта новая фирма явно не бедствовала и знала толк в торговле.

Андерхилл поискал взглядом продавца, а тем временем к нему бесшумно подошел другой робот. Он был такой же, как тот в окне, и двигался быстро, с удивительной легкостью. На его блестящей черной коже переливались коричневые и голубые блики, на голой груди виднелась желтая табличка:

ГУМАНОИД

№ серии: 81–Н–В–27

Совершенный робот

«Моя задача —

служить, слушать

И БЕРЕЧЬ ЛЮДЕЙ ОТ БЕД»

Странно, у робота не было линз, серо–стальные глаза на лысой овальной голове неподвижно смотрели прямо перед собой. Однако он остановился за несколько шагов до Андерхилла, как будто увидел его, и произнес высоким, мелодичным голосом:

— К вашим услугам, мистер Андерхилл.

Андерхилл вздрогнул при звуке своего имени, ведь даже андроиды не могли отличить одного человека от другого. Это, конечно, был ловкий ход, не очень трудный в городке размером с Ту–Риверс. Продавцом наверняка был кто–то из местных жителей, и он подсказывал роботу из подсобного помещения. Андерхилл постарался скрыть удивление и громко сказал:

— Я хотел бы поговорить с продавцом.

— Люди у нас не работают, — тут же ответил серебряный голосок. — Институт Гуманоидов существует, чтобы служить людям, а не наоборот. Мы сами можем сообщить вам любую информацию и принять заказ.

Андерхилл ошеломленно уставился на него. Ни один робот не мог даже зарядить себе батареи или отрегулировать реле, не говоря уже о руководстве магазином. Невидящие глаза робота неподвижно смотрели на Андерхилла, пока он беспокойно оглядывался в поисках перегородки или занавеса, за которым мог бы прятаться продавец.

Тем временем тихий мелодичный голосок продолжал:

— Позвольте нам прийти к вам домой и продемонстрировать диапазон наших услуг. Нам нужны клиенты на вашей планете, мы уже осчастливили людей на многих других. Вы сами убедитесь, что мы стоим значительно выше, чем старые электронные роботы, которыми вы торгуете.

Андерхилл сделал шаг назад. Не без труда отказался он от поисков спрятавшегося продавца, потрясенный мыслью о саморекламирующихся роботах. Это развалит всю его торговлю.

— Возьмите хотя бы наш рекламный буклет.

Двигаясь с пугающей ловкостью, маленький черный робот принес со столика у стены иллюстрированный цветной проспект. Чтобы скрыть замешательство и нарастающую панику, Андерхилл принялся листать блестящие страницы.

Серия цветных снимков представляла стройную блондинку в различных ситуациях: на одном она стояла на кухне, на другом — отдыхала в соблазнительном неглиже, а маленький черный робот что–то подавал ей. Или же усердно печатала на машинке, а на соседнем снимке лежала на пляже в смелом купальном костюме, тогда как робот выполнял ее работу. На другом развороте она стояла у красивого большого автомобиля, а рядом — танцевала в объятиях светловолосого молодого человека, предоставив обслуживание машины черному гуманоиду.

Андерхилл печально вздохнул. У производителей андроидов не было таких впечатляющих брошюрок. Женщины против этого не устоят, а ведь именно они покупали 86% всех роботов. Да, конкурировать с гуманоидами будет нелегко!

— Прошу вас, возьмите это с собой, — продолжал уговаривать милый голосок. — Покажите жене. На последней странице есть купон на бесплатный пробный прокат. Как видите, заранее ничего не надо платить.

Ошеломленный Андерхилл повернулся, и дверь сама открылась перед ним. Выходя, он заметил, что все еще держит в руке брошюрку, яростно смял ее и бросил на пол. Маленький черный робот немедленно подобрал ее, а настойчивый серебряный голосок крикнул вслед:

— Мы навестим вас завтра на работе, мистер Андерхилл, и пришлем пробный экземпляр домой. Пора поговорить о ликвидации вашей конторы — ведь электронные роботы, которых вы продаете, не могут тягаться с нами. А вашей жене мы бесплатно продемонстрируем наши услуги.

Андерхилл даже не попытался ответить, опасаясь выдать свое замешательство. Ничего не видя перед собой, он шел по новому тротуару и остановился лишь на углу, чтобы собраться с мыслями. После этого неприятного происшествия одно не вызывало сомнения: дела его пошли под гору.

Он еще раз взглянул на роскошное новое здание. Его построили не из обычного кирпича или камня, невидимые окна были не из стекла, к тому же Андерхилл был абсолютно уверен, что днем раньше, когда Аврора забирала машину, он не видел здесь и следа фундамента.

Когда он свернул за угол, новый тротуар привел его к заднему входу. Там стоял грузовик, и несколько стройных черных роботов выгружали из него огромные металлические ящики.

Андерхилл внимательно осмотрел один из них. На нем была наклейка межпланетной почты, а надпись указывала, что он выслан из Института Гуманоидов на Винг–IV. Он не сумел, как ни старался, вспомнить планету с таким названием; видимо, они широко развернулись.

В сумраке склада Андерхилл увидел, как черные роботы открывают ящики. Когда подняли крышку, показались темные, неподвижные, тесно уложенные тела; одно за другим они пробуждались к жизни. Они выходили из ящиков, ловко спрыгивали на землю. Все они были совершенно одинаковы, поблескивали черными корпусами, переливались коричневыми и голубыми бликами.

Один прошел мимо грузовика до тротуара и посмотрел на Андерхилла стальными глазами. Высокий серебристый голосок мелодично произнес:

— К вашим услугам, мистер Андерхилл.

Андерхилл бросился бежать. Услышав свое имя из уст вежливого робота, только что вышедшего из ящика, доставленного с далекой и незнакомой планеты, он решил, что это уже чересчур.

Двумя перекрестками дальше взгляд его остановился на вывеске бара, и он укрылся там вместе со своими проблемами. Обычно он не пил перед ужином, Аврора не любила, когда он пил, но от этих новых роботов кого угодно потянет к рюмке.

К сожалению, алкоголь не поправил его настроения, и будущее фирмы вовсе не стало казаться яснее. Спустя час он вышел из бара, обернулся, надеясь, что новое светлое здание исчезло так же внезапно, как и появилось. Не тут–то было. Он угрюмо покачал головой и, чуть пошатываясь, направился домой.

Когда он добрался до опрятного белого домика на окраине, свежий воздух немного отрезвил его, но это не помогло ему решить профессиональные проблемы. Кроме того, он опоздал к ужину.

Впрочем, и ужин задерживался. Его сын Фрэнк, веснушчатый десятилетний сорванец, все еще играл в мяч на тихой улочке перед домом, а одиннадцатилетняя светловолосая Гей, едва завидев отца, бросилась к нему прямо через газон.

— Папа, угадай, что случилось!?

Гей должна была стать великой скрипачкой и, наверняка, благовоспитанной особой. Но пока, раскрасневшаяся и тяжело дышавшая, она была в крайнем возбуждении и не скрывала этого. Она позволила ему поднять себя высоко вверх, запах алкоголя ей ничуть не мешал. Когда же он не сумел угадать, Гей сообщила:

— У мамы — новый жилец!

II

Андерхилл мысленно готовился к неприятному разговору. Аврору тоже беспокоил долг банку, необходимость платить за новую партию товара и доставать деньги на обучение малютки Гей.

Однако, новый жилец был кстати. Домашний андроид, звеня приборами, накрывал на стол, но квартира была пуста. Он нашел Аврору во дворе, она несла постельное белье и полотенца для гостя.

Когда Андерхилл на ней женился, Аврора была так же прелестна, как сейчас их дочь, и, вероятно, такой бы и осталась, если бы его дела шли хоть немного лучше. Однако вечные неудачи постепенно лишили его уверенности в себе, а ее — сделали излишне агрессивной.

Разумеется, он по–прежнему любил ее. Рыжие волосы Авроры все так же влекли его, но из–за обманутых надежд характер ее стал тверже, а голос резче. Правда, всерьез они никогда не ругались, но мелкие недоразумения случались часто.

Над гаражом у них была небольшая комнатка для прислуги, которую они так никогда и не смогли себе позволить. Она была слишком мала и убога, чтобы привлечь более–менее приличного жильца, поэтому Андерхилл предпочитал, чтобы она оставалась пустой. Его гордость страдала, когда он видел, как жена стелит постель и убирает для чужих.

Однако Аврора временами сдавала ее, когда требовались деньги на уроки музыки для Гей или когда проникалась симпатией к какому–нибудь колоритному неудачнику. Андерхиллу же казалось, что все ее жильцы рано или поздно оказывались ворами и вандалами. Она повернулась к мужу, держа в руках чистое белье.

— Дорогой, не нужно спорить, это ничего не даст. — Голос ее звучал решительно. — Мистер Следж — очень милый старичок и останется у нас, сколько пожелает.

— Хорошо, дорогая. — Он не любил с нею спорить, кроме того, сейчас его занимали другие дела. Немного денег никогда не помешают. — Только проследи, чтобы он заплатил вперед.

— Но он пока не может! — голос ее дрожал от сочувствия. — Он говорит, что через пару дней начнут поступать гонорары за его изобретения, и тогда он заплатит.

Андерхилл пожал плечами: он слышал это уже не раз, в той или иной форме.

— Мистер Следж не такой, — убеждала жена. — Это путешественник и ученый. А в нашем маленьком скучном городке не так уж много интересных людей.

— Однако тебе удалось откопать нескольких заслуживающих внимания типов!

— Не будь таким злым, дорогой, — мягко укорила она. — Ты просто еще не знаешь его. Не знаешь, какой он хороший. — Она замолчала. — У тебя есть десять долларов?

— Зачем?

— Мистер Следж болен. — В ее голосе слышалась забота. — Я видела, как он упал прямо на улице. Полицейские хотели забрать его в городскую больницу, но он не согласился. Он выглядел так благородно, честно и достойно! Я сказала, что позабочусь о нем, взяла его в машину и отвезла к старому доктору Уинтерсу. У него больное сердце и ему нужны деньги на лекарство.

— А почему он не хочет идти в больницу? — спросил Андерхилл.

— У него есть работа, которую нужно срочно закончить, — объяснила она. — Важная научная работа… и при этом он так чудесен и трагичен… Послушай, дорогой, у тебя есть десять долларов?

Андерхиллу многое хотелось высказать ей. Новые роботы, наверняка, добавят ему неприятностей, и глупо сейчас сажать себе на шею больного бродягу, который мог бы получить бесплатное обслуживание в больнице. Жильцы Авроры предпочитали расплачиваться обещаниями, и, прежде чем убраться, разносили квартиру.

Однако, он ничего не сказал; молча вынул из бумажника две пятидолларовые банкноты и вложил в ее руку. Аврора улыбнулась и поцеловала его в порыве благодарности — он едва успел задержать дыхание, чтобы она не почувствовала запаха алкоголя.

Благодаря периодическим голодовкам фигура у нее по–прежнему была хорошей, а ее блестящими рыжими волосами он гордился до сих пор. К глазам Андерхилла вдруг подступили слезы. Что будет с нею и детьми, если он разорится?

— Спасибо, дорогой, — прошептала она. — Если он хорошо себя чувствует, я приглашу его к ужину, и вы познакомитесь. Надеюсь, позднее время тебя не смущает.

Сегодня это его не смущало. Охваченный внезапным желанием сделать что–то по дому, Андерхилл взял молоток и гвозди и поправил провисшую занавеску на кухонной двери.

Андерхилл любил работать руками. В детстве он мечтал строить атомные электростанции и даже начал учиться на инженера, но лотом женился на Авроре, и был вынужден принять от ее опустившегося пьяницы–отца магазин роботов. Заканчивая необременительную работу, он весело насвистывал.

Унося инструменты, Андерхилл заметил, что домашний андроид убирает со стола нетронутый ужин. Андроиды кое–как справлялись с точно определенными заданиями, но не могли приспособиться к человеческой неточности.

— Пере–стань! Пере–стань! — Приказ, повторенный медленно с определенной интонацией и ритмом, остановил робота; затем Андерхилл отчетливо произнес: — Накрой — стол, накрой — стол!

Шаркая ногами, гигант послушно вернул на стол стопку тарелок. Андерхилл снова отметил разницу между андроидами и новыми гуманоидами и тяжело вздохнул. Будущее его фирмы рисовалось в самом черном свете.

Аврора привела на кухню нового жильца, и Андерхилл кивнул ему. Худой незнакомец с темными взъерошенными волосами и осунувшимся лицом, одетый в потертые обноски, очень походил на одного из живописных бродяг, которые всегда находили тропку к сердцу Авроры. Она представила их друг другу и вышла позвать детей.

По мнению Андерхилла, старик вовсе не выглядел больным. Он слегка сутулился, но его фигура выглядела довольно крепкой. Кожа на костлявом, исхудавшем лице была изборождена морщинами и бледна, но глубоко посаженные глаза горели живым огнем.

Внимание Андерхилла привлекли руки постояльца. Искривленные и испещренные шрамами, загоревшие до черноты, покрытые золотистым пухом, они без слов рассказывали о приключениях и борьбе. Это были весьма натруженные руки.

— Я очень благодарен вашей жене, мистер Андерхилл, — прогудел он глубоким басом, а по лицу блуждала улыбка, удивительно молодая для человека таких преклонных лет. — Она помогла мне в беде, и я постараюсь отплатить за это.

«Ничего особенного, — решил Андерхилл, — просто еще один из бродяг, которые идут по жизни, рассказывая направо и налево всевозможные истории». С каждым из жильцов Авроры он вел свою тихую игру, начисляя им одно очко за каждый придуманный вздор, и сейчас подумал, что мистер Следж сможет достичь отличных результатов.

— Откуда вы родом? — спросил он, чтобы поддержать разговор.

Следж на мгновение заколебался, и это было довольно необычно — большинство жильцов Авроры отличались неуемной болтливостью.

— С планеты Винг–IV, — сказал он наконец с видимой неохотой, будто предпочел бы ответить что–то другое. — Я провел там всю молодость, но уехал оттуда почти пятьдесят лет назад. И с тех пор путешествую.

Андерхилл удивленно посмотрел на него. Насколько он помнил, Винг–IV — та самая планета, откуда прибыли сверкающие новые роботы. Впрочем, старый бродяга выглядел слишком убого, чтобы иметь что–то общее с Институтом Гуманоидов. Мгновенное подозрение исчезло. Нахмурившись, он коротко спросил:

— И далеко находится Винг–IV?

Бродяга снова заколебался, а потом серьезно ответил:

— В ста девяти световых годах, мистер Андерхилл.

«Один — ноль в мою пользу, — подумал Андерхилл, но не выказал своего удовлетворения. Новые космические лайнеры были, конечно, очень быстрыми, но скорость света до сих пор оставалась пределом. — Попробуем заработать еще очко».

— Жена говорила, что вы ученый, мистер Следж.

— Да.

Сдержанность старика было просто невероятной — обычно жильцы Авроры были разговорчивее. Андерхилл попытался еще раз, небрежно заметив:

— Я сам учился когда–то на инженера, пока не занялся торговлей роботами. — Следж выпрямился, и Андерхилл выжидательно замолчал, но старик ничего не сказал, и он продолжал: — Я хотел проектировать и строить атомные электростанции. А какая специальность у вас?

Старик смущенно взглянул на него и медленно сказал:

— Ваша жена была очень добра ко мне, когда я оказался в сложной ситуации. Полагаю, вы имеете право знать правду, но вынужден просить, чтобы вы держали это при себе. Я работаю над очень важной проблемой, и все это должно остаться в полной тайне.

— Простите. — Андерхилл устыдился своей забавы. — Не будем больше говорить об этом.

Однако старик продолжал:

— Моя область — родомагнетизм.

— Что? — Андерхилл не любил признаваться в своем невежестве, но ни о чем подобном он никогда прежде не слышал. — Я не занимался наукой уже пятнадцать лет, — объяснил он, — и боюсь, что многое подзабыл.

Старик тихо улыбнулся.

— Эта наука неизвестна на Земле, но я уже запатентовал основные выводы, и как только начнут поступать деньги за лицензии, снова стану богат.

Это Андерхилл уже слышал. Неразговорчивость старика производила, правда, хорошее впечатление, но большинство жильцов Авроры умели пустить пыль в глаза.

— Да? — Андерхилл вновь с интересом посмотрел на его узловатые, поцарапанные и, похоже, удивительно умелые руки. — А что это, собственно, такое — родомагнетизм?

Слушая осторожный, взвешенный ответ старика, он вновь начал забавляться своей невинной игрой. Жильцы Авроры умели рассказывать небывалые истории, но ни одну из них нельзя было сравнить с этой.

— Это универсальная сила, — серьезно сказал сгорбленный бродяга. — Такая же универсальная, как ферромагнетизм или гравитация, хотя следствия ее менее очевидны. Она связана со второй триадой периодической системы: родием, рутением и палладием, подобно тому как ферромагнетизм связан с первой триадой: железом, никелем и кобальтом.

Андерхилл еще помнил кое–что из университетских лекций и сразу обнаружил принципиальную ошибку — палладий использовался в часовых пружинах, поскольку был абсолютно немагнитен — однако, не подал виду. В сущности, он вел свою невинную игру только ради забавы, а не со зла. Он держал это в тайне даже от Авроры, и всегда наказывал себя за малейшие сомнения снятием очка. Поэтому он только и сказал:

— Я думал, что универсальные силы достаточно хорошо известны.

— Следствия родомагнетизма маскирует сама природа, — терпеливо объяснил старик. — Кроме того, они кое в чем парадоксальны, поэтому обычные лабораторные методы не годятся для их определения.

— Парадоксальны? — удивился Андерхилл.

— Через несколько дней я покажу вам копии моих патентов и перепечатки статей с описаниями опытов, — торжественно пообещал старик. — Скорость его распространения не ограничена, действие обратно пропорционально расстоянию, а не его квадрату. Обычная материя, за исключением триады родия, не является преградой для родомагнитного излучения.

Еще четыре очка — Андерхилл мысленно поблагодарил Аврору за такого необычного гостя.

— Впервые родомагнетизм был открыт при математическом моделировании атома, — спокойно, ни о чем не подозревая, продолжал старый враль. — Родомагнитное излучение поддерживает равновесие сил в ядре атома. Из этого следует, что родомагнитные волны, настроенные на частоту атомных колебаний, можно использовать для сдвига этого равновесия и получения ядерной нестабильности. Таким образом, большинство тяжелых элементов, то есть все, что за палладием, можно подвергнуть искусственному расщеплению.

Андерхилл добавил еще очко, стараясь сохранить каменное выражение лица. Он только сказал:

— Патент на такое открытие должен принести вам целое состояние.

Старый обманщик кивнул.

— Возможности использования напрашиваются сами. Я запатентовал большинство из них: устройства для молниеносных межпланетных и межзвездных путешествий, беспроводная передача энергии на большие расстояния, родомагнитный привод, — он позволит достичь скоростей, многократно превосходящих скорость света, с помощью родомагнитной деформации континуума. И, разумеется, революция в строительстве атомных электростанций — они смогут работать на любых тяжелых элементах!

Что за вздор?! Андерхилл изо всех сил пытался держать себя в руках — ведь каждому известно, что скорость света является физически непреодолимой границей. И с чисто практической точки зрения — трудно ожидать, что владелец таких патентов будет искать убежище в обшарпанной комнате над гаражом. На худом и волосатом запястье гостя виднелась светлая полоска — ни одному человеку, обладающему такими бесценными секретами, не потребуется продавать часы.

Андерхилл с торжеством в душе добавил себе четыре очка, но тут же одно пришлось отнять. Вероятно, на лице его отразилось недоверие, потому что старик вдруг спросил:

— Показать вам основные тензоры? — Он полез в карман за блокнотом и карандашом. — Сейчас я их напишу.

— Не стоит, — запротестовал Андерхилл. — Боюсь, что от моих познаний в математике осталось немного.

— Но вам странно, что владелец таких патентов оказался в нищете?

Неохотно признав его правоту, Андерхилл отнял у себя еще одно очко. Старик, конечно, врал, но ума у него не отнять.

— Понимаете, я что–то вроде беглеца, — извиняющимся тоном сказал гость. — На эту планету прибыл всего два дня назад, и по необходимости путешествую с минимумом багажа. Все, что имел, я отдал адвокатской фирме, которая должна заняться публикацией и охраной моих патентов. Полагаю, вскоре придут первые лицензионные деньги. А пока, — добавил он, — я приехал в Ту–Риверс, поскольку город ваш тихий, спокойный и расположен вдали от космодромов. Сейчас я работаю над одним проектом, который должен держать в тайне. Надеюсь, вы не обманете моего доверия, мистер Андерхилл?

Андерхиллу пришлось пообещать. В этот момент вошла Аврора с умытыми детьми, и все отправились на кухню ужинать. Раскачиваясь на ходу, андроид принес дымящуюся супницу; гость отодвинулся от нее с явной опаской. Аврора взяла половник и, разливая суп, заметила:

— Дорогой, может, твоя фирма постарается сделать лучшего робота? Такого, чтобы был идеальным официантом и никогда не расплескивал суп. Это было бы великолепно.

Ее вопрос погрузил Андерхилла в мрачные раздумья. Он сидел, угрюмо вглядываясь в тарелку, и думал о необычных роботах, которые утверждали, что идеальны во всех отношениях — это означало конец для его фирмы. Ответ неожиданно пришел из уст старого бродяги:

— Идеальные роботы уже существуют, миссис. — В его хриплом голосе звучали неожиданно серьезные ноты. — И не такие уж они великолепные, можете мне поверить. Я бегаю от них почти пятьдесят лет.

Удивленный Андерхилл поднял голову.

— Вы имеете в виду тех черных гуманоидов?

— Гуманоидов? — Могучий голос внезапно умолк, будто от страха. Глубоко посаженные глаза потемнели. — Что вы о них знаете?

— Они только что открыли филиал в Ту–Риверс, — ответил Андерхилл. — Представляете, у них даже нет продавца. Они утверждают…

Он замолчал — у старика вдруг начался приступ: обеими руками он схватился за горло, ложка со звоном упала на пол, лицо зловеще посинело, а дыхание стало пугающе частым. Старик полез в карман за лекарством, а Аврора подала воду — запить. Вскоре он снова дышал нормально, а лицо приобрело обычный цвет.

— Прошу прощения, — выдавил он. — Это сюрприз для меня. Я прибыл сюда, чтобы скрыться от них. — Он с ужасом взглянул на большого неподвижного андроида. — Мне хотелось кончить свое дело, прежде чем они сюда явятся. Теперь времени осталось мало. — Он собрался с силами и встал. Андерхилл помог ему подняться по лестнице в комнату над гаражом. При этом он заметил, что маленькая кухня стала похожа на мастерскую. У старого бродяги не было запасного костюма, зато на кухонном столе лежали странные блестящие предметы из металла и пластика.

Этот костлявый старец бы ободран и жалок, но части странного оборудования поражали высоким качеством. Андерхилл узнал серебристо–белый блеск благородного палладия и внезапно подумал, что, возможно, насчитал себе слишком много очков в своей игре.

III

Когда на следующее утро Андерхилл пришел на работу, его уже ждал гость. Он неподвижно стоял перед столом, худощавый и прямой, а его черная силиконовая нагота переливалась теплыми коричневыми и холодными голубыми бликами. Увидев его, Андерхилл остановился как вкопанный.

— К вашим услугам, мистер Андерхилл. — Робот повернулся и устремил на него неприятный стальной взгляд. — Вы позволите показать вам диапазон наших возможностей?

Вспомнив вчерашнее потрясение, Андерхилл резко спросил:

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Мы прочли вчера визитные карточки, которые вы держите в папке, — последовал ответ. — Теперь мы запомним вас навсегда. Понимаете, наши чувства более остры, чем человеческое зрение. Поначалу мы можем казаться несколько странными, но вы быстро к нам привыкнете.

— Ну уж, нет! — Андерхилл взглянул на серийный номер на желтой пластине и удивленно покачал головой. — Вчера я разговаривал с другим, а тебя никогда прежде не видел!

— Мы все одинаковые, мистер Андерхилл, — звучно продолжал серебристый голосок. — В сущности, мы составляем единое целое. То, что вы видите — отдельные подвижные единицы, управляемые и питаемые энергией из Центра Гуманоидов. Эти единицы — просто органы чувств и конечности нашего большого мозга на Винг–IV. Именно поэтому мы значительно совершеннее старых электронных роботов. — Презрительным жестом он указал на ряд неуклюжих андроидов, стоявших в выставочном зале. — Дело в том, что мы родо–магнитны.

Андерхилл пошатнулся — слово это обрушилось на него, словно удар. Он уже не сомневался, что насчитал себе вчера слишком много очков, и вздрогнул, ощутив первое дуновение опасности.

— Так чего же ты хочешь? — спросил он хриплым голосом.

Глядя прямо перед собой невидящими глазами, гладкий черный робот медленно развернул какой–то документ. Андерхилл тяжело сел.

— Это просто передача собственности, — заворковал робот. — Мы предлагаем передать вашу собственность Институту Гуманоидов в обмен на наши услуги.

— Что такое? — Со сдавленным криком недоверия Андерхилл вскочил на ноги. — Что это, шантаж?

— Это не шантаж, — мягко заверил робот. — Вы сами убедитесь, что гуманоиды не способны совершить преступление. Мы существуем лишь для того, чтобы обеспечить людям счастье и безопасность.

— Тогда почему вы хотите забрать мою собственность?

— Это просто формальность, — последовал вежливый ответ. — Мы стараемся вводить наши услуги так, чтобы не вызывать паники. Передача собственности — самый действенный способ, позволяющий нам контролировать и ликвидировать частные компании.

Дрожа от гнева и нарастающего ужаса, Андерхилл прохрипел сквозь стиснутые зубы:

— Мне плевать на ваши способы. Я не собираюсь отдавать свою фирму.

— Поверьте, у вас нет другого выхода, — Спокойная уверенность серебряного голоска заставила Андерхилла содрогнуться. — Там, куда мы пришли, фирмы, возглавляемые людьми, уже не нужны, и промышленность, производящая электронных роботов, всегда разоряется первой.

Андерхилл вызывающе заглянул в неподвижные стальные глаза.

— Большое спасибо! — Он коротко засмеялся, нервно и сардонически. — Но я предпочитаю сам вести свои дела, сам содержать свою семью и сам заботиться о себе.

— Согласно Высшему Закону, это невозможно, — заворковал робот. — Наше задание — служить, слушать и беречь людей от беды. Теперь людям не нужно больше о себе беспокоиться, мы обеспечим им безопасность и счастье.

Андерхилл молча смотрел на него, кипя от гнева.

— Мы отправляем по одному из нас во все дома города, для бесплатной демонстрации, — мягко добавил робот. — Еще в процессе испытаний большинство граждан охотно подпишут представленные документы. Вам не продать ваших андроидов.

— Убирайся! — Андерхилл яростно выскочил из–за стола. — И забери эту проклятую бумагу…

Маленький черный человечек спокойно стоял, глядя на него стальными глазами. Андерхилл опомнился и почувствовал себя глупо. Ему очень хотелось ударить робота, но он понимал бессмысленнось такого жеста.

— Если хотите, свяжитесь со своим адвокатом. — Робот положил документ на стол. — Можете не сомневаться в платежеспособности Института Гуманоидов. Мы отправили список наших активов в местный банк и депонировали там определенную сумму на покрытие всех наших обязательств. Дайте нам знать, когда надумаете подписать.

Робот повернулся и тихо вышел.

Андерхилл отправился в аптеку на углу и попросил соду. Продавцом оказался гладкий черный робот, и Андерхилл вернулся в контору мрачнее тучи.

В конторе царила зловещая тишина. Трое его торговых агентов ездили по городу от дома к дому с образцами товаров и давно уже должны были позвонить, но телефон молчал, как проклятый. Наконец, один из них позвонил и сообщил, что уходит с работы.

— Я взял себе одного из этих новых гуманоидов, — добавил он. — Он говорит, что мне больше не нужно работать.

Проглотив проклятье, Андерхилл решил воспользоваться редким спокойным днем и просмотреть расчетные книги. Финансы фирмы выглядели убого. Он с удовольствием оторвался от этого занятия, когда в магазин вошла клиентка, однако полная женщина вовсе не хотела покупать андроида. Она хотела, чтобы ей вернули деньги за робота, купленного на прошлой неделе. Да, он делает все, что должен, но теперь она увидела гуманоида.

Телефон ожил еще раз: кассир из банка просил его зайти, поговорить о финансах. Андерхилл отправился туда, и кассир приветствовал его со зловещей вежливостью.

— Как дела?

— Как обычно, — ответил Андерхилл. — Я как раз жду новой партии и хотел бы взять небольшую ссуду…

Глаза кассира стали ледяными.

— Насколько я знаю, в городе у вас появился новый конкурент. Это гуманоидальные человечки. Очень солидная фирма, мистер Андерхилл. Чрезвычайно солидная! Они открыли у нас счет и внесли крупную сумму на покрытие местных обязательств. Очень крупную сумму!

Служащий с профессиональным сочувствием понизил голос.

— Боюсь, что в этих условиях, мистер Андерхилл, наш банк не сможет больше финансировать ваши сделки. Мы просим вас расплатиться в установленное время. — Заметив отчаяние Андерхилла, он холодно добавил: — Мы и так возились с вами слишком долго. Если вам нечем платить, банку придется начать процесс о банкротстве.

Новых андроидов привезли во второй половине дня. Два маленьких черных гуманоида вытащили их из грузовика — оказалось, что руководители транспортной фирмы уже передали ее Институту Гуманоидов.

Гуманоиды ловко установили ящики, и услужливо принесли ему на подпись бумаги. Надежды продать товар не было, но Андерхилл заказывал его и теперь вынужден был принять. Дрожа от бессильной ярости, он торопливо расписался. Нагие черные роботы поблагодарили и уехали.

Андерхилл сел в машину и отправился домой, все еще кипя от гнева. Посреди оживленного перекрестка его остановил полицейский свисток. Он смиренно подъехал к тротуару, ожидая разозленного полицейского, но им занялся маленький черный робот.

— К вашим услугам, мистер Андерхилл, — застрекотал он. — Вам нужно внимательнее следить за светофором, вы подвергаете опасности человеческие жизни.

— В чем дело? — раздраженно спросил Андерхилл. — Я думал, что буду иметь дело с фараоном.

— Мы временно помогаем дорожной полиции. Однако, согласно Высшему Закону, управление автомобилями слишком опасно доверять людям. Как только мы введем свои услуги в полной мере, у каждой машины будет водитель–гуманоид. А когда охватим опекой всех людей, надобность в полиции и вовсе отпадет.

Андерхилл дико уставился на него.

— Ну, ладно! — рявкнул он. — Я проехал на красный свет. Что ты собираешься со мною делать?

— Наша задача — не наказание людей, а обеспечение им счастья и безопасности, — застрекотал робот. — Мы просим только, чтобы вы ездили осторожно в эти критические дни, пока мы не обеспечили всем полной безопасности.

Андерхилл кипел от злости.

— Будьте вы прокляты с этим вашим совершенством! — с горечью выдавил он. — Вероятно, нет вещей, которые вы делали бы хуже нас.

— Разумеется, мы совершеннее людей, — радостно согласился робот. — Мы сделаны из металла и пластика, а ваши тела состоят, в основном, из воды. Нами движет ядерная энергия, и нам не нужен кислород. У нас острее слух и зрение, а кроме того, все мы подключены к одному большому мозгу, который знает, что происходит на многих планетах, никогда не спит, ничего не забывает и никогда не отключается.

Андерхилл сидел, оцепенев.

— Однако вам незачем бояться нашей силы, — заверил его робот. — Мы не можем причинить вреда ни одному человеку, разве что с целью предупреждения большего несчастья. Мы существуем лишь для того, чтобы обеспечить соблюдение Высшего Закона.

Андерхилл мрачно поехал дальше. «Маленькие черные роботы, — уныло думал он, — вестники последнего бога, рожденного из машины, всемогущего и всезнающего. Высший Закон — это новая Библия». Он кощунственно проклял его и задумался, а не существует ли и второй Люцифер.

Оставив машину в гараже, он направился в кухню.

— Мистер Андерхилл! — остановил его глубокий усталый голос жильца Авроры. — Подождите минутку.

Худой старый бродяга спустился по лестнице из своей комнатки над гаражом.

— Вот плата за квартиру. И десять долларов, которые ваша жена дала мне на лекарство.

— Спасибо, мистер Следж. — Принимая деньги, Андерхилл заметил, что костлявые плечи опустились под грузом отчаяния, а на вытянутом лице отражается боль. Он. удивленно спросил:

— Вы еще не получаете гонораров?

Старик покачал всклокоченной головой.

— Гуманоиды уже завладели большинством предприятий в столице. Адвокаты, которых я знал, бросают работу. Они вернули мне остаток денег. Это все, что осталось у меня для окончания работы.

За несколько секунд Андерхилл вспомнил свой разговор в банке. Несомненно, он сентиментальный глупец, такой же неисправимый, как Аврора. И все же он сунул деньги обратно в узловатую трясущуюся руку.

— Оставьте их себе, — сказал он. — На вашу работу.

— Спасибо. — Грубый голос стал мягче, а глаза заблестели. — Вы даже не представляете, как они мне нужны.

Андерхилл направился к дому. Кухонная дверь бесшумно открылась перед ним, и темная нагая фигура подошла, чтобы взять у него пальто и шляпу.

IV

Андерхилл не собирался отдавать ему шляпу.

— Что ты тут делаешь? — злобно спросил он.

— Мы прибыли бесплатно продемонстрировать свои услуги.

Андерхилл распахнул дверь.

— Убирайся!

Маленький черный робот стоял неподвижно, только глаза поблескивали.

— Миссис Андерхилл приняла наше предложение, — возразил серебряный голосок. — Мы не можем уйти, пока она этого не потребует.

Жену он нашел в спальне. Вся накопившаяся в нем злость готова была выплеснуться.

— Что делает этот проклятый робот в моем… — Слова застряли у него в горле, и Аврора даже не заметила его гнева. На ней было соблазнительное прозрачное неглиже — со времени их свадьбы она не выглядела так хорошо. Ее рыжие волосы были собраны в искусную сверкающую корону.

— Дорогой, скажи, разве он не чудесен? — Она подошла к нему, сияя от радости. — Его прислали сегодня утром и оказалось, что он может абсолютно все. Убрал дом, приготовил ленч и дал Гей урок музыки. После полудня он сделал мне новую прическу, а сейчас готовит обед. Как я тебе нравлюсь, дорогой?

Она очень ему нравилась, и он поцеловал ее, пытаясь, подавить страх и гнев.

Обед был самым изысканным из всех, что они ели за последние годы; маленький черный человечек подавал его весьма ловко. Авроpa не могла нахвалиться новыми блюдами, но Андерхиллу кусок не лез в горло — ему казалось, что все эти деликатесы лишь приманка в какой–то чудовищной ловушке.

Он пытался убедить Аврору отправить робота назад, но после такого пира это было невозможно После первых же слез он сдался, и гуманоида оставили. Он заботился о доме и саде, следил за детьми и красил Авроре ногти. А потом начал перестраивать дом.

Андерхилла беспокоила проблема оплаты, но гуманоид утверждал, что все это делается в рамках бесплатной демонстрации. Как только Андерхилл перепишет на них свою собственность, услуги будут оказываться ему в полной мере. Андерхилл отказался, и тем не менее другие маленькие черные человечки привезли на грузовике необходимое оборудование и остались помогать в строительстве.

Однажды утром он увидел, что пока он спал, с дома тихо сняли крышу и надстроили еще один этаж. Новые стены были из какого–то странного материала, флуоресцирующего и гладкого. Новые окна, большие и чистые, могли становиться прозрачными, молочно–белыми или подсвеченными. Новые двери бесшумно открывались при помощи родомагнитных переключателей.

— Я хочу ручки на дверях, — запротестовал Андерхилл. — Хочу, чтобы в ванную можно было зайти, не вызывая кого–то из вас.

— Людям уже не нужно самим открывать двери, — вежливо сообщил ему маленький черный робот. — Мы существуем для того, чтобы претворять в жизнь Высший Закон. Как только вы откажетесь от собственности, каждый член вашей семьи получит в свое распоряжение одного из нас.

Андерхилл упрямо отказался.

Он каждый день ездил на работу, поначалу пытаясь руководить фирмой, а потом — спасти, что еще можно. Никто не хотел брать андроидов даже по смехотворно низкой цене. В отчаянии он потратил остатки тающего капитала на различные новинки и игрушки, но и это продать было невозможно — гуманоиды делали лучшие игрушки и раздавали их даром.

Он пытался сдать внаем свою контору, но люди уже ликвидировали все свои дела. Большинство фирм перешли в собственность гуманоидов, которые усердно ломали старые фабрики, разбивая на их месте парки. Их собственные заводы и склады располагались под землей, чтобы не портить пейзажа.

Андерхилл еще раз наведался в банк, чтобы все–таки попытаться отсрочить платеж, но там уже стояли в окошках и сидели за столами маленькие черные гуманоиды. Так же вежливо, как обычный банковский служащий, робот сообщил ему, что банк уже начал процесс о банкротстве и ликвидации его фирмы с целью покрытия долгов.

Эти долги могли быть частично списаны, если бы Андерхилл согласился добровольно передать свою собственность Институту Гуманоидов. Андерхилл категорически отказался. Из принципа. Согласие означало бы окончательное смирение перед этим новым черным божком, а он держал измученную голову гордо поднятой.

Процедура прошла без задержек, поскольку большинство судей и адвокатов уже располагали помощниками–гуманоидами. Два дня спустя явилась группа черных роботов с ордером на принудительное выселение и бульдозером. Печально смотрел Андерхилл, как его не проданные товары идут на лом, как бульдозер, управляемый сталеглазым роботом, рушит стены здания.

Домой он вернулся поздно, в тоске и отчаянии. Удивительно мягкий приговор суда оставил ему дом и машину, но он не чувствовал благодарности. Безмерная заботливость совершенных черных машин стала невыносима.

Поставив машину в гараж, Андерхилл направился к дому, но заметил за одним из больших новых окон ловкую наглую фигурку и содрогнулся от внезапного ужаса. Он не хотел возвращаться на территорию, оккупированную этим несравненным слугой, который не позволял ему самому ни побриться, ни даже открыть дверь.

Повинуясь внезапному импульсу, он поднялся по лестнице и постучал к постояльцу. Зычный голос пригласил его войти; старый бродяга сидел на высоком стуле, склонившись над сложной аппаратурой, что лежала на кухонном столе.

К огромному своему облегчению, Андерхилл заметил, что обшарпанная комнатка осталась прежней. Поблескивающие стены его собственной новой комнаты горели по ночам бледным золотым огнем, пока гуманоид не гасил его, а новый пол был теплым и пружинистым, почти живым; здесь же в маленьких комнатках осталась та же штукатурка в трещинах и пятнах, те же дешевые лампочки и потертые дорожки на полу.

— Как вы сумели от них отделаться? — с завистью спросил Андерхилл. — От этих проклятых роботов?

Старик с трудом поднялся, снял с колченогого стула несколько щипцов и какие–то куски металла и вежливо пригласил гостя присесть.

— Меня защищает иммунитет, — серьезно сказал он. — Без моего разрешения они не могут войти туда, где я живу. Это поправка к Высшему Закону. Они не могут ни помочь, ни помешать мне, пока я сам их не попрошу… а я не собираюсь их просить.

Андерхилл осторожно сидел на шатком стуле, разглядывая старика. Его хриплый голос звучал так же странно, как и слова. Лицо покрывала нездоровая серая бледность, глаза и щеки ввалились.

— Вы хорошо себя чувствуете, мистер Следж?

— Не хуже, чем обычно. Просто у меня много работы. — Он с улыбкой указал на пол, где стоял поднос с сохнущим хлебом и остывшая тарелка с крышкой. — Я хотел съесть это попозже, — объяснил Следж. — Ваша жена была настолько добра, что принесла мне обед, но я, к сожалению, был слишком занят.

Исхудавшей рукой он указал на стол. С прошлого раза странное устройство выросло. Небольшие элементы из бесценного белого металла и сверкающего пластика вместе со старательно припаянными шинами образовывали продуманную и целостную конструкцию.

Длинная палладиевая игла, вращавшаяся на алмазных подшипниках, была, подобно телескопу, снабжена угловыми шкалами и нониусами; в движение ее, как и телескоп, приводил моторчик небольшой мощности. Вогнутое палладиевое зеркальце у основания отражало такое же зеркало, укрепленное на чем–то отдаленно похожем на электрический преобразователь. Массивные серебряные шины вели к пластиковому ящичку с верньерами и индикаторами на крышке, а еще — к свинцовому шару диаметром сантиметров в тридцать.

Старик был поглощен работой и явно не расположен к беседе, но Андерхилл, вспомнив черный силуэт за новым окном своего нового дома, почувствовал странное нежелание покидать этот рай, где не было гуманоидов.

— Над чем вы работаете? — решился он спросить.

Старик Следж взглянул на него темными возбужденными глазами и, наконец, ответил:

— Над своим последним проектом. Хочу измерить постоянную кванта родомагнетизма.

Его хрипловатый усталый голос явно давал понять, что он не желает развивать ни эту тему, ни разговор вообще, однако Андерхилл, преследуемый видением черного блестящего раба, ставшего хозяином, не сдавался.

— А что это за иммунитет?

Старик сидел, склонившись над столом, мрачно глядел то на длинную блестящую иглу, то на свинцовый шар и не спешил отвечать.

— Эти чертовы роботы! — взорвался Андерхилл. — Они разорили меня и, в довершение всего, забрались в мой дом. — Он заглянул в темное, морщинистое лицо старика. — Вы, конечно, знаете о них больше, так скажите, есть ли способ избавиться от них?

Спустя полминуты задумчивые глаза старика оторвались от свинцового шара, а лохматая голова кивнула.

— К этому я и стремлюсь.

— Могу я вам помочь? — Андерхилл почувствовал внезапную надежду. — Я сделаю все, что в моих силах.

— Возможно, и сможете. — Запавшие глаза внимательно смотрели на него. — Если знакомы с такой работой.

— Я учился в политехническом, — напомнил Андерхилл. — В подвале у меня есть мастерская, а эту модель я построил сам. — Он указал на изящный кораблик, висящий над камином. — Я сделаю все, что в моих силах.

Еще не закончив, он почувствовал, как искра надежды гаснет под напором волны сомнений. Почему, хорошо зная везучесть Авроры на жильцов, он должен верить этому старому бродяге? Самое время вспомнить старую игру и начать пересчитывать бессмысленную ложь на очки. Он встал со стула, цинично разглядывая ободранного старца и его фантастическую игрушку.

— Впрочем, что тут говорить? — буркнул он неожиданно резко — Вы меня почти убедили. Я бы действительно многое отдал, чтобы от них избавиться, но откуда вы знаете, что сможете это сделать?

Усталый старик задумчиво смотрел на него.

— Я должен уничтожить их, — сказал он наконец. — Ведь я тот несчастный глупец, который вызвал их к жизни. Да, я хотел, чтобы они служили, слушали и берегли людей от бед. Высший Закон — это моя идея. Я не знал, к чему это приведет.

V

Сумерки постепенно заполняли обшарпанную комнатку, густея в запыленных углах, ложась на пол. Очертания фантастической аппаратуры на кухонном столе становились все более размазанными, нереальными, пока последний луч света не сверкнул на белой палладиевой игле.

Город казался удивительно тихим. На другой стороне улицы гуманоиды бесшумно строили новый дом. Они никогда не переговаривались друг с другом, поскольку каждый точно знал, что делает другой. Их необычные строительные материалы тихо соединялись между собой, не было слышно ни стука молотка, ни визга пилы. Маленькие ловкие фигурки уверенно двигались в наступающих сумерках, ступая тихо, как тени.

Сгорбившись на высоком стуле, усталый и постаревший Следж начал рассказывать. Андерхилл вновь осторожно уселся на шаткий стул и смотрел на руки Следжа, жилистые и загорелые, когда–то умелые и сильные, а сейчас — трясущиеся и беспокойные.

— Держите все это при себе. Я расскажу вам, как все это началось, чтобы вы знали, что делать, но не говорите об этом слова вне этих стен: гуманоиды хорошо умеют удалять из памяти плохие воспоминания и намерения, которые могли бы угрожать Высшему Закону.

— Они очень эффективны, — с горечью согласился с ним Андерхилл.

— В том–то и дело, — ответил старик. — Я хотел создать совершенную машину, и это получилось у меня слишком хорошо. Вот как это было.

Жалкий худой старик, сгорбленный и усталый, рассказал свою историю:

— Шестьдесят лет назад я читал теорию атома в техническом колледже на южном континенте планеты Винг–IV. Я был холостяком, идеалистом, невеждой в вопросах жизни, политики и войны, короче, во всем, кроме теории атома. — Морщинистое лицо озарилось печальной улыбкой. — Пожалуй, я излишне верил в науку и недостаточно — в людей. Я не доверял эмоциям, поскольку не имел времени ни на что, кроме науки. Поддавшись моде на семантику, я хотел использовать научные методы в любой ситуации, упростить опыт до математической формулы. Думаю, меня раздражали человеческие ошибки и невежество. Я считал, что наука как таковая может привести мир к совершенству.

Какое–то время он сидел молча, глядя на бесшумные черные силуэты, которые, словно призраки, сновали вокруг растущего, как во сне, дворца.

— Потом я встретил девушку. — Старик слабо пожал плечами. — Если бы жизнь пошла по–другому, мы, вероятно, поженились бы, поселились в небольшом спокойном городе и дождались бы детей, и никаких гуманоидов не было бы.

Он тяжело вздохнул.

— Я как раз кончал работу о получении изотопов палладия — так, ничего особенного, но мне было интересно. Она была биологом, но собиралась после свадьбы бросить работу. Думаю, мы были бы счастливой парой, самой обычной и безвредной. Но началась война: с самого начала колонизации планеты люди непрерывно воевали. Я провел ее в секретной подземной лаборатории, конструируя боевых роботов, а она вызвалась добровольцем на производство биотоксинов.

Из–за несчастного случая несколько новых вирусов оказались на свободе, и все члены группы умерли в муках. Я остался один со своей наукой и скорбью, не дававшей мне покоя. Война кончилась, и я вернулся в колледж, получив субсидию на военные исследования. Тема была чисто научной: теоретические исследования внутриядерных сил; тогда их понимали неверно. От меня не ждали нового оружия, и я сам не заметил, как изобрел его.

Это было всего лишь несколько страниц трудной математики. Новаторская теория строения атома с новой формулой для одного из факторов сил притяжения. Тензоры смотрелись как безвредная абстракция. Я не видел возможностей проверки теории или использования предсказываемой силы, и военные власти согласились на публикацию моей работы в небольшом техническом журнале, который издавал наш колледж.

На следующий год я сделал ужасное открытие — понял значение этих тензоров. Элементы триады родия неожиданно оказались ключом к использованию небывалой силы. К сожалению, работу мою перепечатали за границей, и несколько других ученых примерно в то же время сделали то же несчастное открытие.

Война, начавшаяся неполный год спустя, была, вероятно, результатом несчастного случая в лаборатории. Люди не могли предвидеть возможностей родомагнитных лучей, дестабилизации тяжелых атомов, и по несчастливому совпадению взлетел на воздух запас тяжелых металлов. Взрыв убил неосторожного экспериментатора, но причина его была понята неправильно.

Уцелевшие военные силы этой страны ответили предполагаемому агрессору родомагнитными лучами, в сравнении с которыми древние бомбы казались детскими игрушками. Луч мощностью несколько ватт расщеплял на расстоянии тяжелые металлы в электрических приборах, серебряные монеты в карманах, золотые пломбы на зубах и даже йод в щитовидной железе. А если этого было мало, более мощные лучи могли взрывать залежи металлов под землей.

Все континенты Винг–IV были изрезаны расщелинами более глубокими, чем океанские впадины, и покрыты новыми вулканическими горами. Атмосфера была заражена радиоактивной пылью и отравляющими газами. Густой дождь нес с собой смертоносную грязь. Почти все живое погибло, даже в убежищах.

Я же вновь уцелел, сидя в подземном бункере и конструируя на этот раз новые типы боевых роботов, движимых и управляемых родомагнитными лучами, поскольку война стала слишком быстрой и убийственной для обычных солдат. Убежище располагалось в районе легких скал осадочного происхождения, их было нелегко взорвать, и его помещения были экранированы от расщепляющих лучей.

Однако дух мой был сломлен, и я едва не лишился рассудка. Из–за моего открытия вся планета лежала в руинах. Меня мучило непреодолимое чувство вины, и я окончательно потерял веру в добро и правоту человека.

Я хотел исправить зло, которое причинил. Сражающиеся роботы, вооруженные родомагнитным оружием, опустошали планету, поэтому я начал разрабатывать роботов, которые могли бы уничтожить пепелища и поднять все из развалин.

Я пытался спроектировать их так, чтобы они подчинялись неким универсальным моральным законам и не могли участвовать в войне или какой–либо преступной деятельности, направленной против человека. Это было весьма сложно технически, а кроме того, дополнительные сложности ждали меня со стороны нескольких политиков и военных, которые ждали от меня совершенно других роботов: хотя на Винг–IV уже не за что было воевать, оставались еще другие планеты — спокойные, счастливые и пригодные для грабежа.

В конце концов, чтобы закончить работу, мне пришлось исчезнуть. Я бежал на экспериментальном родомагнитном воздушном корабле вместе с парой лучших роботов, которых мне удалось сделать, и мы добрались до континента, где взрывы подземных залежей уничтожили все население.

Приземлились мы на ровном плато, окруженном со всех сторон высоченными новорожденными горами. Не очень–то приветливое место. Сожженную землю покрывал толстый слой черного шлака и ядовитой грязи, темные крутые склоны вокруг были изрезаны расщелинами и залиты лавой. Самые высокие пики покрывал снег, но вулканические кратеры по–прежнему извергали смертоносную магму. Все имело цвет огня и форму фурий.

Приходилось принимать необычайные меры предосторожности, чтобы остаться в живых. Я не выходил из корабля, пока не была готова защищенная экранами лаборатория, носил специальный защитный комбинезон и маску, принимал всевозможные лекарства от лучевой болезни. И все–таки был очень болен.

Однако роботы чувствовали себя как дома. Излучение им не вредило, ужасный ландшафт не угнетал, они ведь не были живыми существами. Именно там, в этом чужом и непригодном для жизни месте, родились гуманоиды.

Сгорбленный и мертвенно–бледный старик на минуту умолк. Измученным взглядом он мрачно разглядывал снующие на другой стороне улицы фигуры — они все строили удивительный, флуоресцирующий в темноте новый дворец.

— Я тоже чувствовал там себя, в некотором смысле, как дома, — задумчиво продолжал глубокий хриплый бас. — Я потерял веру в людей. Окружив себя роботами, я перенес на них свои надежды, был полон решимости создать еще лучших роботов, противостоящих человеческим недостаткам и способных спасти человека от него самого.

Гуманоиды стали любимым детищем моего больного разума. Нет нужды описывать муки, в которых они рождались. На этом пути были ошибки и заблуждения, страдания и сомнение. Прошло несколько лет, прежде чем на свет появился первый совершенный гуманоид.

Теперь подошло время для строительства Центра, поскольку все гуманоиды должны были являться лишь представителями единого могучего искусственного мозга. Именно это открывало возможность достижения истинного совершенства. Старые электронные роботы с индивидуально управляемыми мозгами и собственным плохоньким питанием имели врожденные конструктивные ограничения. Поэтому они были глупыми, слабыми, неуклюжими и медлительными. И что хуже всего — так мне тогда казалось — они позволяли людям манипулировать собой.

Центр исключал все эти недостатки. С помощью родомагнитных лучей каждый робот получал неисчерпаемую энергию от могучих ядерных электростанций. Управляющие лучи давали ему абсолютную память и непревзойденный интеллект. И что лучше всего, так я тогда считал, Центр был полностью защищен от вмешательства человека.

Я спроектировал целую систему для защиты Центра от последствий человеческого эгоизма или фанатизма. Он был создан для того, чтобы автоматически обеспечить человечеству безопасность и счастье. Вы знаете Высший Закон: «Служить, слушать и беречь людей от беды».

Старые, традиционные роботы, которых я с собой привез, помогли мне создать отдельные части, и я собственными руками собрал первые секции Центра. На это ушло три года. Закончив, я выпустил в жизнь первого гуманоида.

Следж печально посмотрел на Андерхилла.

— Он казался мне подлинно живым существом, — продолжал неторопливый, глубокий голос. — Живым и более совершенным, чем человек, ибо был создан, чтобы защищать жизнь. Больной и одинокий, я чувствовал себя отцом живого существа, существа совершенного, навсегда освобожденного от соблазна зла.

Гуманоиды действительно соблюдали Высший Закон. Первые экземпляры собирали следующие, началось строительство подземных фабрик для массового производства. Их новые корабли сыпали металлы и песок в атомные печи на спаленных равнинах, и новые совершенные гуманоиды, сериями выходили из темноты автоматизированных форм.

Целые сонмы гуманоидов построили новую башню Центра, белый и величественный металлический пилон, гордо стоящий посреди перепаханной огнем пустыни. На его новых этажах подключались новые секции памяти, и вскоре емкость мозга стала практически неограниченной.

Затем они взялись за восстановление разрушенной планеты, а позднее — понесли свои идеальные услуги в другие миры. Тогда я был очень доволен собой, думал, что нашел лекарство от войн и преступлений, нужды, общественного неравенства и проистекающих от них несчастий.

Старик вздохнул, беспокойно шевельнулся в темноте.

— Как видите, я ошибался.

Андерхилл отвел взгляд от черных неутомимых фигур. Его мучили сомнения, ибо в душе он привык смеяться над гораздо менее удивительными историями, которые слышал от жильцов Авроры. Однако этот усталый старый человек говорил спокойно и уверенно, а черные захватчики, напомнил себе Андерхилл, так и не смогли сюда войти.

— Почему вы их не остановили? — спросил он. — Когда еще могли это сделать?

— Я слишком долго оставался в Центре, — Следж вновь печально вздохнул. — Я был нужен там, чтобы закончить начатое. Я спроектировал новые ядерные станции и даже придумал метод введения услуг гуманоидов без излишнего беспокойства и возражений.

Андерхилл саркастически улыбнулся.

— Знаю, столкнулся с ним, — заметил он. — Весьма успешный метод.

— Тогда я слепо верил в успех, — признал Следж. — В голые факты, абстрактную правду, механическую точность. Я ненавидел человеческую слабость и упрямо доводил новых гуманоидов до совершенства. Это грустное признание, но в той мертвой пустоте я был в некотором смысле счастлив. Честно говоря, я, пожалуй, влюбился в созданные мною машины.

Его ввалившиеся глаза горели огнем.

— Так продолжалось, пока меня не разбудил человек, явившийся, чтобы меня убить.

VI

Худой сгорбленный старец с трудом выпрямился. Андерхилл поерзал на стуле, не забывая, что он шатается. Он ждал, и спокойный глубокий голос заговорил снова:

— Я никогда не узнал, кем он был и как сумел до меня добраться. Ни один простой смертный не смог бы этого совершить. Я жалею, что не был знаком с ним раньше; должно быть, он был выдающимся физиком и опытным альпинистом. И, наверное, охотником тоже.

И он действительно прибыл, чтобы убить меня.

Каким–то образом ему удалось незаметно добраться до этого большого острова, где по–прежнему не было людей — гуманоиды только мне позволяли подходить к Центру. Но он каким–то образом обманул их контрольные лучи и автоматическое оружие.

Позднее на одном из ледников нашли его специально защищенный самолет. Остаток пути он проделал пешком через суровые новообразованные горы без единой тропинки, и вышел живым из путешествия по растекшейся лаве, все еще дышавшей смертоносным атомным огнем.

Укрывшийся за чем–то вроде родомагнитной защиты — мне так и не позволили ее осмотреть — он прошел незамеченным через космодром, который теперь занимал большую часть равнины, и через новый город вокруг башни Центра. Это требовало немалой отваги и ловкости, но я так и не узнал, как ему это удалось.

Каким–то образом он пробрался в мой кабинет на башне. Он закричал на меня, я обернулся и увидел его в дверях. Он был полугол, исцарапан и окровавлен после похода через горы. В красной, ободранной до мяса руке он держал револьвер, но больше всего меня потрясла дикая ненависть в его глазах.

Старик вздрогнул.

— Никогда я не видел такой смертельной, неумолимой ненависти, даже у жертв войны. Никогда не слышал такой ненависти, как в нескольких словах, которые он швырнул мне:

— Я пришел убить тебя, Следж. Уничтожить твоих роботов и вернуть людям свободу!

Вот тут он ошибался. Было уже слишком поздно, чтобы моя смерть повлекла конец гуманоидов, но он об этом не знал. Подняв револьвер дрожащими окровавленными руками, он выстрелил.

Его гневный окрик вовремя предостерег меня, и я упал на пол. Первый выстрел привлек гуманоидов, которые до сих пор каким–то чудом его не заметили. Они бросились на него, прежде чем он смог выстрелить снова, отобрали оружие и содрали покрывающую тело сетку из тонкой белой проволоки — вероятно, часть его защиты.

Его ненависть отрезвила меня. Я всегда считал, что большинство людей, за исключением нескольких разочарованных кровожадных садистов, будут благодарны мне за гуманоидов. Я не мог понять этой ненависти, и тогда гуманоиды сказали мне, что многим людям требуется интенсивное лечение, операции мозга, фармацевтические средства и гипноз, чтобы они почувствовали себя счастливыми под давлением Высшего Закона. Это была уже не первая отчаянная попытка уничтожить меня, которую они предотвратили.

Я хотел поговорить с покушавшимся, но гуманоиды поспешно отправили его в операционный зал, а когда позволили с ним увидеться, он приветствовал меня с постели бледной глуповатой улыбкой. Он помнил, как его зовут и даже меня — гуманоиды достигли удивительной ловкости в операциях — но не помнил, как попал сюда и что пытался меня убить. Не переставая шептал он, что любит гуманоидов, ибо они существуют лишь для того, чтобы осчастливить людей. Сказал, что чувствует себя очень счастливым. Как только позволило состояние здоровья, гуманоиды забрали его на космодром, и больше я его не видел.

Постепенно я начал понимать, что натворил. Еще раньше гуманоиды построили мне родомагнитный корабль, на котором я отправлялся в долгие полеты в космос, работая прямо на борту. Мне нравилась абсолютная тишина и сознание, что я — единственный человек на миллионы миль вокруг. Теперь я потребовал этот корабль и отправился в путешествие вокруг нашей планеты, чтобы узнать, почему тот человек возненавидел меня.

Старик кивнул на смутные тени, неутомимо возводящие в темноте удивительный дворец.

— Вы догадываетесь, что я увидел, — сказал он. — Горькую пустоту, запертую в роскошной тюрьме. Гуманоиды слишком успешно заботились о безопасности и счастье человечества. Людям не нужно было делать абсолютно ничего.

Он взглянул на свои руки, еще умелые, но покрытые следами многолетних усилий, сжал их в кулаки, потом вновь разжал.

— Я убедился, что существует нечто худшее, чем война, преступление, нужда и смерть. — В его низком звучном голосе появилась невыразимая горечь. — Полная пустота. Люди сидели, ничего не делая, ибо им нечего было делать. В сущности, они были узниками, их капризам потакали, но не оставили возможности для бегства. Возможно, поначалу они пытались во что–то играть, но теперь играть стало не на что. Большинство подвижных игр согласно Высшему Закону были сочтены слишком опасными для людей. Занятие наукой было запрещено, поскольку в лабораториях могли возникнуть опасные ситуации. Учеба стала ненужной, поскольку гуманоиды могли ответить на любой вопрос, искусство стало лишь мрачным отражением пустоты. Намерения и надежды перестали, существовать. Исчезла цель, ради которой стоило бы жить. Можно было заняться каким–нибудь невинным хобби, бессмысленно играть в карты или идти гулять в парк — все под бдительным надзором гуманоидов. Они были сильнее людей и лучше их во всем, за что бы ни брались, будь то шахматы, плавание, пение или археология. Для расы людей все это должно было кончиться тотальным комплексом неполноценности.

Ничего удивительного, что меня хотели убить! Невозможно было убежать от этого мертвого бездействия. Никотин оказался вреден, алкоголь нормировался, наркотики запретили, за сексом наблюдали. Даже самоубийство противоречило Высшему Закону, и гуманоиды научились убирать все потенциально смертоносные предметы.

Глядя на последние блики заката на тонкой палладиевой игле, старик снова вздохнул.

— Вернувшись в Центр, я попытался модифицировать Высший Закон. Мне и в голову не приходило, что он будет понят настолько буквально. Теперь я понял, что нужно его изменить, дать людям свободу, чтобы они могли жить, как хотят, развиваться, работать, развлекаться, рисковать, если им это нравится; делать выбор и отвечать за последствия.

Однако, тот человек прибыл слишком поздно. Я слишком хорошо построил Центр, слишком хорошо обезопасил Высший Закон от человеческого вмешательства — даже своего собственного.

Покушение на мою жизнь, заявили гуманоиды, доказывает, что система обороны Центра несовершенна. Поэтому они собираются эвакуировать все местное население на другие планеты. Когда я попытался изменить Высший Закон, меня отослали вместе с остальными.

Андерхилл взглянул на сидевшего во тьме несчастного старика.

— Но ведь у вас есть иммунитет! — удивленно сказал он. — Как они могли заставить вас что–то сделать?

— Я пытался защищаться от этого, — сказал Следж. — Закодировал s программах, что без прямого указания гуманоиды не должны меня трогать, ограничивать мою свободу действий и входить туда, где я нахожусь. К сожалению, я слишком старался защитить Высший Закон от каких бы то ни было поправок.

Когда я подошел к башне, чтобы модифицировать программы, они пошли за мной и не позволили мне коснуться главного переключателя, а когда я не послушал, игнорировали мой иммунитет. Они схватили меня и сунули в космический корабль, объявив, что я хочу изменить Высший Закон, а значит, стал таким же опасным, как любой другой человек. Отныне я никогда не должен был возвращаться на Винг–IV.

Старик беспомощно пожал плечами.

— С тех пор я в изгнании. Мое единственное желание — положить конец гуманоидам. Трижды пытался я вернуться с оружием на борту, чтобы уничтожить Центр, но их патрульные корабли всякий раз успевали заметить меня, прежде чем я подходил достаточно близко для удара. В последний раз они захватили наш корабль и поймали моих товарищей. Из их памяти убрали несчастливые воспоминания и опасные намерения. Меня, благодаря иммунитету, еще раз отпустили на свободу.

Так я стал беглецом. Год за годом я вынужден был перебираться с планеты на планету, пытаясь опередить их. Я опубликовал мои родомагнитные открытия на добром десятке планет, пытаясь вооружить людей силой, которая сможет противостоять гуманоидам. Однако, родомагнетизм — опасная отрасль науки. Те, что знакомятся с ней, тем более требуют опеки, согласно Высшему Закону. А гуманоиды всегда прибывали слишком быстро.

Старик снова вздохнул.

— Они передвигаются на своих родомагнитных кораблях и могут размножаться бесконечно. Винг–IV, должно быть, кишит ими, а теперь они стараются ввести Высший Закон на всех планетах, где живут люди. Убежать от них невозможно — их нужно уничтожить.

Андерхилл смотрел на аппаратуру, похожую на игрушку, на длинную блестящую иглу и матовый свинцовый шар на кухонном столе. Потом шепотом спросил:

— И вы надеетесь уничтожить их… вот этим?

— Если мы вовремя успеем закончить это.

— Но каким чудом? — Андерхилл покачал головой. — Таким маленьким устройством?

— Оно достаточно велико, — заверил Следж, — ибо это то, чего они не понимают. Они отлично справляются со всем, что знают, но сами по себе — не творцы.

Он указал на стол.

— Этот аппарат выглядит невзрачно, но он — нечто совершенно новое. Он использует родомагнитную энергию для синтеза атомов, а не для их расщепления. Как вы знаете, элементы середины Периодической системы более прочны, а энергию можно получить либо соединяя легкие атомы, либо разрушая тяжелые.

Голос его зазвучал вдруг неожиданно сильно.

— Это устройство — ключ к энергии звезд, поскольку звезды сияют энергией, полученной от ядерного синтеза — прежде всего превращения водорода в гелий, в так называемое «угольном» цикле. Это устройство запустит процесс синтеза как цепную реакцию с помощью каталитического эффекта родомагнитных лучей определенной интенсивности и частоты.

Гуманоиды не позволяют ни одному человеку приблизиться к Центру ближе чем на три световых года, но не подозревают о существовании этого устройства. Я могу, не сходя с места, превратить водород в морях Винг–IV в гелий, а большую часть этого гелия вместе с кислородом — в тяжелые элементы. Через сто лет астрономы вашей планеты отметят в той стороне вспышку Новой. И в тот момент, когда мы выпустим луч, гуманоиды должны замереть.

Андерхилл сидел в темноте, мрачный и насупленный. Старик говорил убедительно, его история походила на правду. Андерхилл видел черных молчаливых гуманоидов, неутомимо крутящихся вокруг растущих стен по другую сторону улицы. Он совсем забыл о своем отношении к жильцам Авроры.

— Вероятно, смерть ждет и нас? — спросил он хриплым голосом. — Цепная реакция…

Следж покачал головой.

— Каталитический процесс требует определенной, очень низкой интенсивности излучения, — объяснил он. — В здешней атмосфере излучение значительно сильнее, чтобы могла начаться какая–либо реакция. Мы можем даже запустить устройство здесь, поскольку луч без труда пройдет сквозь стену.

Андерхилл облегченно кивнул. Он был лишь мелким предпринимателем, обеспокоенным утратой фирмы и несчастным от того, что у него отнимают свободу. Он надеялся, что Следж уничтожит гуманоидов, но не хотел становиться мучеником.

— Это хорошо! — Он глубоко вздохнул. — И что еще осталось сделать?

Следж указал рукой на стол.

— Интегратор почти готов, — сказал он. — Малый термоядерный генератор — в этой свинцовой защите. Родомагнитный конвертор, настройка, катушки, зеркальные отражатели и фокусирующая игла. Нет только искателя.

— Искателя?

— Прицельного устройства, — объяснил Следж. — Оптический визир, как вы понимаете, не годится: за сто лет планета, наверняка, передвинется, а луч должен быть нацелен точно. Нам придется использовать родомагнитный ищущий луч с электронным конвертором, который покажет нам изображение. У меня уже есть осциллоскоп и чертежи остальных частей.

Он с трудом сошел с высокого стула и включил свет — дешевые лампочки, которые человек мог сам зажигать и гасить. Потом развернул чертежи и объяснил Андерхиллу, в чем тот мог бы помочь. Андерхилл обещал прийти завтра рано утром.

— Я могу принести какие–нибудь инструменты из своей мастерской, — добавил он. — У меня есть небольшой токарный Станок, на котором я делал части для модели, ручная дрель и тиски.

— Это пригодится. Но будьте осторожны. Помните, что у вас нет иммунитета, а если они начнут что–то подозревать, мой тоже окажется в опасности.

Андерхилл неохотно вышел из ободранной квартирки с потрескавшимися и пожелтевшими стенами, с обычным полом, покрытым знакомыми потертыми дорожками. Закрыл за собой дверь, нормальную скрипучую дверь, которую человек сам открывает и закрывает, спустился по лестнице и подошел к новой сверкающей двери, которую не мог открыть сам.

— К вашим услугам, мистер Андерхилл.

Прежде чем он успел поднять руку, чтобы постучать, гладкая светлая поверхность раздвинулась. В дверях стоял маленький черный робот с неподвижными глазами и услужливой миной.

— Ужин готов.

Андерхилл вздрогнул. В этой стройной нагой фигуре он увидел силу, которая крылась в бесчисленных домах, захваченных роботами — благодетельными, но пугающими, идеальными и непобедимыми. Надежда на маленькое, хрупкое оружие, которое Следж назвал «интегратором», показалась ему вдруг напрасной и глупой. Его охватило черное отчаяние, но он не решился показать этого.

VII

На следующее утро Андерхилл осторожно спустился в подвал, чтобы украсть свои собственные инструменты. Подвал был увеличен и изменен. Андерхилл ступал по новому теплому, темному и эластичному полу тихо, как гуманоид. Светящиеся таблички висели на нескольких новых дверях: ПРАЧЕЧНАЯ, СКЛАД, КОМНАТА ИГР, МАСТЕРСКАЯ.

Андерхилл неуверенно остановился перед дверью мастерской, которая светилась бледным зеленоватым светом. Дверь была закрыта, замочной скважины не было, а лишь маленькая овальная бляшка из белого металла, наверняка закрывавшая родомагнитный переключатель. Он толкнул дверь, но напрасно.

— К вашим услугам, мистер Андерхилл.

Андерхилл вздрогнул, будто застигнутый на месте преступления, стараясь скрыть внезапную дрожь в коленках. Он заранее убедился, что их гуманоид будет в ближайшие полчаса занят мытьем головы Авроры, но не знал, что в доме уже есть второй робот. Должно быть, он вышел из двери с надписью СКЛАД, а до того — стоял там без движения, всегда готовый помочь, прекрасный и страшный.

— Вы что–то хотели?

— Э… нет, нет. — Неподвижные глаза разглядывали его. Боясь, как бы они не прочли его намерений, Андерхилл в отчаянии искал какой–нибудь логичный ответ. — Я просто осматривался. — Голос у него был хриплым и сдавленным. — Я вижу, вы кое–что улучшили здесь. — Он указал на дверь с надписью КОМНАТА ИГР. — Что это такое?

Роботу не нужно было даже шевелиться, чтобы активировать скрытый выключатель. Светящаяся дверь бесшумно раздвинулась, когда Андерхилл повернулся к ней. Темные стены осветились. Комната была пуста.

— Мы уже делаем оборудование для нее, — радостно заявил робот, — и постараемся обставить комнату как можно быстрее.

Не в силах вынести неловкую паузу, Андерхилл буркнул:

— У Фрэнка есть щит со стрелами, а где–то были гимнастические булавы.

— Мы их убрали, — вежливо сообщил робот. — Они опасны. Мы доставим вам безопасное оборудование.

«Самоубийство, — вспомнил Андерхилл, — тоже запрещено».

— Наверное, коробку деревянных кубиков, — сказал он с горечью.

— Деревянные кубики опасно тверды, — мягко сказал робот. — Их щепки могут поранить человека. Мы делаем пластиковые кубики, которые ничем никому не грозят. Вы хотите коробку таких кубиков?

Андерхилл молча уставился на темное правильное лицо.

— Нам также придется убрать инструменты из вашей мастерской. Такие инструменты невероятно опасны. Но мы можем снабдить вас другими, служащими для обработки мягких пластиков.

— Спасибо, — выдавил Андерхилл. — Спешить некуда.

Он повернулся к выходу, но гуманоид задержал его.

— Теперь, когда вы потеряли фирму, — сказал он с некоторым нетерпением, — я предлагаю вам официально принять наши услуги. Наши контрагенты обслуживаются в первую очередь, и мы могли бы сразу пополнить вашу прислугу.

— С этим тоже не стоит спешить, — мрачно ответил Андерхилл.

Он выбежал из дому. Пришлось подождать, пока ему откроют кухонную дверь, и поднялся по лестнице в комнату над гаражом. Следж впустил его, и Андерхилл сел на шаткий кухонный стул, благодарный за потрескавшиеся стены, которые не светились, и за дверь, которую можно было открыть самому.

— Мне не удалось достать инструменты, — с горечью сообщил он. — Они хотят их забрать.

Теперь, при сером свете дня, старик выглядел печально и бледно. Его худое лицо было жалким, а запавшие глаза окружали темные круги, словно он всю ночь не спал. Андерхилл заметил, что поднос с нетронутым обедом по–прежнему стоит на полу.

— Я пойду туда с вами. — Несмотря на усталость, в его измученных глазах заметна была стальная искра воли. — Нам нужны эти инструменты. Думаю, мой иммунитет защитит нас обоих.

Он нашел какую–то потрепанную дорожную сумку, и Андерхилл спустился с ним по лестнице и проводил до дома. У кухонной двери Следж вынул небольшую подковку из белого металла и прижал ее к металлическому овалу. Дверь тут же открылась, и они прошли через кухню до лестницы, ведущей в подвал.

У мойки стоял небольшой черный робот и бесшумно мыл посуду. Андерхилл беспокойно уставился на него — это, наверняка, был тот самый, что поймал его внизу, ибо другой должен был еще заниматься волосами Авроры.

Проблематичный иммунитет Следжа был весьма сомнительной защитой перед их всесторонним интеллектом. Андерхилл вздрогнул, ускорил шаги и затаил дыхание. С облегчением увидел он, что робот их игнорирует.

В коридоре подвала было темно. Следж прижал подковку к другому выключателю, чтобы осветить стены, потом открыл дверь мастерской и осветил ее.

Внутри все изменилось. Скамейки и шкафы разобрали, серые бетонные стены покрыли каким–то гладким светящимся веществом. На одно страшное мгновение Андерхиллу показалось, что инструменты уже выбросили. Но нет, он нашел их в углу, вместе с луком, который Аврора купила прошлым летом: еще один слишком опасный предмет для хрупкого и неуравновешенного человечества.

Они запихнули в сумку токарный станок, дрель, тиски и пару простых инструментов. Андерхилл взял сумку, а Следж погасил стены и подождал, пока дверь закроется. Гуманоид по–прежнему стоял у мойки и, казалось, не замечал их.

На лестнице Следж остановился и долго, до синевы и хрипа, кашлял, но наконец они добрались до комнаты, куда захватчики не имели доступа. Андерхилл поставил токарный станок на ободранный стол и принялся за работу.

Постепенно, день за днем, искатель обретал форму.

Порой сомнения Андерхилла возвращались. Временами, когда он наблюдал за синим, жалким лицом Следжа, ему казалось, что разум старика так же плох, как и его тело, а план отражения черных агрессоров — лишь глупая иллюзия.

Глядя на невзрачную аппаратуру на кухонном столе, посаженную на ось иглу и тяжелый свинцовый шар, он иногда думал, что весь этот замысел — просто глупость. Как вообще можно вызвать взрыв морей на планете настолько далекой, что ее звезду можно разглядеть лишь в сильный телескоп?

Однако постоянное присутствие гуманоидов излечивало любые сомнения.

Каждый раз Андерхилл с трудом заставлял себя покидать их тесное укрытие — он плохо чувствовал себя в удивительном новом мире, который строили гуманоиды. Ему не нравилась сверкающая роскошь ванной, он не мог сам отвернуть краны — ведь какой–нибудь человек, охваченный манией самоубийства, мог утопиться. Не нравились ни окна, которые должен был открывать робот — человек мог бы выпасть или даже выскочить из них — ни даже внушительная музыкальная комната, оборудованная самой лучшей аппаратурой, которую могли обслуживать только гуманоиды.

Он начал разделять лихорадочную торопливость старика, так что тот даже предостерег его:

— Вам нельзя проводить со мной слишком много времени. Они не должны догадаться, насколько важна наша работа. Лучше делайте вид, что постепенно начинаете их любить, а помогая мне, лишь убиваете время.

Андерхилл попытался, но актер из него оказался никудышный. Он послушно ходил домой на обеды и ужины, пытался вести разговоры о чем угодно, только не о взрывании планет, пытался изображать энтузиазм, когда Аврора показывала очередное необычайное удобство. Он расхваливал игру Гей на скрипке и ходил с Френком на прогулки по дивным новым паркам.

Он видел, что сделали гуманоиды с его семьей, и этого хватало, чтобы поддерживать в нем гаснущую веру в искатель Следжа и все более убеждаться, что с гуманоидами нужно кончать.

Поначалу Аврора была в восторге от новых роботов. Они взяли на себя тяжелую домашнюю работу, покупали продукты, составляли меню, мыли детям шеи. Они одевали ее в прекрасные одежды и дали ей множество времени на игру в карты.

Слишком много времени.

Вообще–то она любила готовить — по крайней мере несколько блюд, любимых в семье, но печи были горячими, а ножи острыми. Кухня как таковая вообще оказалась слишком опасным местом для людей.

Она любила вышивать, но гуманоиды забрали иглы. Она любила водить машину, но теперь это запрещалось. Аврора попыталась заняться чтением, но гуманоиды ликвидировали все книги, поскольку в них говорилось о несчастных людях в опасных ситуациях.

Однажды Андерхилл застал жену в слезах.

— Это уже слишком! — с горечью сказала она. — Я просто не могу видеть эти отвратительные маленькие фигурки. Поначалу они казались мне чудесными, а теперь не позволяют даже съесть кусок шоколада. Неужели мы никогда не избавимся от них?

Неподвижный маленький робот стоял у локтя Андерхилла, и ему пришлось ответить, что нет.

— Наша задача — служить всем людям, раз и навсегда, — мягко заверил их робот. — Мы отняли у вас сладости — лишний вес снижает среднюю продолжительность жизни.

Даже дети не избежали их навязчивой заботливости. Фрэнк потерял целый арсенал смертоносных предметов: футбольный мяч и боксерские перчатки, складной нож и волчки, пращу и коньки. Он не любил безвредных пластиковых игрушек, которыми все это заменили, и хотел удрать, но гуманоид опознал его и привел назад в школу.

Гей всегда мечтала стать великой скрипачкой, но однажды вечером, когда Андерхилл попросил ее сыграть, она тихо сказала:

— Папа, я не буду больше играть на скрипке.

— Почему, дорогая? — Он удивленно посмотрел на нее, потрясенный озлобленным выражением ее лица. — У тебя так хорошо получалось… особенно с тех пор, как гуманоиды стали давать тебе уроки.

— В том все и дело, папа. — В ее устах это звучало удивительно печально, почти по–взрослому. — Они слишком хороши. Сколько бы я ни училась, мне никогда с ними не сравняться. Это не имеет смысла: понимаешь, папа? — Голос ее задрожал. — Это просто не имеет смысла.

Он понимал. И с удвоенной энергией продолжал свое дело. Гуманоиды должны исчезнуть. Искатель постепенно рос, и вот пришло время, когда дрожащие кривые пальцы Следжа вставили на место последнюю маленькую деталь, выточенную Андерхиллом, и осторожно запаяли последний контакт. Потом старик хрипло прошептал:

— Кончено.

VIII

Вечер следующего дня. За окнами обшарпанной маленькой комнатки — окнами из обычного стекла, обезображенного пузырьками воздуха и хрупкого, но открываемыми человеком, — город Ту–Риверс расцветал новой кичливой роскошью. Старые уличные фонари исчезли, но темноту разгоняли стены удивительных новых вилл, пылающие теплыми цветами. Несколько темных и тихих гуманоидов по–прежнему работали на светящейся крыше дворца, что напротив.

Внутри скромной комнатки, построенной еще людьми, на краю кухонного стола стоял искатель. Пучок проводов соединял его с интегратором, тонкая палладиевая игла послушно отклонилась, когда Следж дрожащими пальцами проверял настройку.

— Готово, — сказал он хрипло.

Голос его был спокойным, но дыхание стало прерывистым, а большие узловатые руки вдруг начали трястись. Напряженное, измученное лицо покрыла сероватая бледность. Сидя на высоком стуле, он отчаянно ухватился за край стола. Андерхилл торопливо принес ему лекарство, старик выпил, и дахание его постепенно сделалось ровным.

— Спасибо, — прохрипел он. — Ничего со мной не случится, у нас еще есть время. — Он взглянул на темные нагие фигурки, что бесшумно роились вокруг золотых башен и пурпурного купола нового дворца. — Следите за ними и скажите, когда они замрут.

Он подождал, пока руки перестанут дрожать, и принялся вертеть ручки искателя. Длинная игла интегратора двигалась тихо, словно луч света.

Глаза человека не видели эту силу, хотя она была способна взорвать планету, уши были глухи к ней. На корпусе искателя размещался осциллоскоп, чтобы слабый человеческий взгляд мог увидеть далекую цель.

Игла указывала на кухонную стену, но лучу это не мешало. Небольшой аппарат выглядел невинным, как игрушка, и был тих, как гуманоид.

Когда игла двигалась, на экране осциллоскопа перемещались зеленоватые точки света — звезды, показываемые молниеносным зондирующим лучом, что в ужасающей тишине искал планету, обреченную на гибель.

Андерхилл узнавал знакомые созвездия, видимые с огромным уменьшением — они перемещались по экрану по мере движения иглы. Когда три звезды образовали в центре поля неправильный треугольник, игла замерла. Следж покрутил другую ручку, зеленые точки раздвинулись, между ними показалась еще одна.

— Винг! — прошептал Следж.

Остальные звезды разъехались за пределы экрана, а зеленая точка все увеличивалась. Она была одна в поле зрения — яркий маленький кружок, потом рядом с ней появилось около десятка других маленьких точек.

— Винг–IV!

Шепот старика был прерывистым и хриплым. Дрожащими руками он вертел ручки, и четвертая от кружка точка выдвинулась на середину экрана. Она выросла, а остальные расплылись. Точка задрожала, как и руки Следжа.

— Сидите и не двигайтесь, — приказал Следж. — Ничто не должно мешать работе искателя.

Он осторожно коснулся другой ручки, и зеленая картинка резко задергалась. Старик отдернул руку, нервно потер ладони.

— Смотрите в окно! — тихо прошептал он. — И скажите мне, когда они остановятся.

Андерхилл нехотя отвел взгляд от напрягшейся худой фигуры и хрупкого прибора. Он смотрел на трех маленьких черных роботов, которые уже выводили блестящую крышу.

Он следил за ними, не смея дохнуть, чувствуя, как колотится сердце, как все тело бьет нервной дрожью. Андерхилл пытался взять себя в руки, он старался не думать о мире, который сейчас взорвется так далеко отсюда, что вспышка дойдет до Земли лишь через сто лет. Громкий хриплый голос заставил его вздрогнуть:

— Остановились?

Андрехилл покачал головой и затаил дыхание. Маленькие черные фигурки по–прежнему работали, создавая изысканный купол над пурпурным зданием.

— Нет, — ответил он.

— Значит, не удалось. — Голос старика звучал слабо и сдавленно. — Не пойму, почему.

Стукнула дверь. Она была закрыта, но хрупкий замок был преградой только для людей. Звякнуло железо, дверь распахнулась. Беззвучно и грациозно вошел черный робот, его серебристый голосок вежливо прощебетал:

— К вашим услугам, мистер Следж.

Старик взглянул на него горящим страшным взглядом.

— Убирайся! Я запрещаю тебе…

Не обращая на него внимания, гуманоид прошел прямо к кухонному столу. С безжалостной уверенностью он повернул две ручки на искателе, и экран осциллоскопа погас. Палладиевая игла бесцельно завертелась на своей оси. Одним движением робот оборвал припаянные к тяжелому свинцовому шару провода, и только тогда его неподвижные стальные глаза обратились в сторону Следжа.

— Вы хотели уничтожить Высший Закон. — В его мягком, милом голосе не было и тени обвинения, гнева или злости. — Уважение к вашей свободе второстепенно в сравнении с Высшим Законом, и вы это знаете. Мы обязаны вмешаться.

Старик смертельно побледнел. Лицо его стало синюшного трупного цвета, будто его разом лишили всех жизненных соков, обведенные темными кругами глаза смотрели дико и безумно. Дыхание с трудом вырывалось из его груди.

— Как?.. Голос его был едва слышен. — Откуда?..

Маленький робот — черный, вежливый и совершенно неподвижный — с готовностью объяснил:

— Мы узнали о родомагнитной защите от того человека, который пытался убить вас на Винг–IV. В данный момент Центр защищен от вашего каталитического луча.

Старик с трудом встал с высокого стула, дряблые мышцы дрожали. Он стоял, сгорбившись, покачиваясь, тяжело дышал и дико смотрел в неподвижные стальные глаза гуманоида. Горло у него перехватило, и он лишь открывал и закрывал сухие посиневшие губы, не в силах выдавить ни звука.

— Мы все время знали о вашем грозном плане, — полились серебряные звуки, — ведь наши чувства еще больше развились с тех пор, как вы нас создали. Мы позволили вам закончить проект, поскольку в будущем процесс интеграции будет необходим для обеспечения полной реализации Высшего Закона. Запас тяжелых металлов для наших ядерных станций ограничен, но теперь мы сможем черпать неограниченную энергию процесса каталитического расщепления.

Следж согнулся, как от сильнейшего удара.

— Что? — Он весь дрожал как в лихорадке. — Что ты сказал?

— Теперь мы сможем всегда служить людям, — заворковала черная фигурка. — На всех мирах всех звезд.

Следж упал, но робот не сделал ни малейшего движения, чтобы ему помочь. Андерхилл подскочил как раз вовремя, чтобы подхватить старика, прежде чем тот ударится головой об пол.

— Шевелись же! — Голос Андерхилла звучал удивительно решительно. — Вызови доктора Уинтерса.

Гуманоид стоял неподвижно.

— Высшему Закону уже не грозит опасность, — застрекотал он, — и потому нам нельзя помогать или мешать мистеру Следжу.

— Тогда вызови доктора Уинтсрса для меня! — рявкнул Андерхилл.

— К вашим услугам, — согласился робот.

Однако лежащий на полу старик, прошептал, с трудом глотая воздух:

— Напрасно! Все напрасно! Я проиграл… глупец… слепой, как и гуманоиды. Скажите, пусть помогут мне. Я отказываюсь от иммунитета: он уже не имеет смысла. Мне конец… и человечеству тоже!

Андерхилл махнул рукой, и черная фигурка с заботливой услужливостью присела возле лежащего мужчины.

— Вы хотите отказаться от своих привилегий? Хотите принять наши всесторонние услуги, оказываемые согласно Высшему Закону?

Следж кивнул и с трудом прошептал:

— Да.

В ту же минуту ободранные комнаты наполнились черными роботами. Один разорвал Следжу рукав и протер тампоном плечо, другой принес маленький шприц и сделал ему укол. Потом они осторожно подняли его с пола и вынесли.

Около десятка гуманоидов остались в маленькой комнатке, которая больше не была убежищем. Большинство их собрались вокруг бесполезного уже интегратора и осторожно, будто изучая каждую деталь, принялись его разбирать.

Один робот подошел к Андерхиллу. Он стоял перед ним неподвижно, глядя на человека холодным стальным взглядом. Андерхилл почувствовал дрожь в коленках и сухость в горле.

— Мистер Андерхилл, — заворковал робот, — почему вы помогали ему?

Андерхилл проглотил слюну и с горечью ответил:

— Потому что не люблю ни вас, ни ваш проклятый Высший Закон. Вы сосете жизнь из всего человечества, и я хотел… хотел с этим покончить.

— Другие тоже протестовали, — мягко признал робот. — Но только поначалу. Благодаря точному исполнению Высшего Закона мы научились делать счастливыми всех людей.

Андерхилл вызывающе выпрямился.

— Наверняка не всех, — буркнул он. — И не до конца!

На черном лице робота застыло выражение постоянной услужливой готовности, вечная легкая улыбка. Серебряный голос звучал мило и тепло:

— Как и все люди, вы не отличаете добра от зла. Вы доказали это своей попыткой уничтожить Высший Закон. Теперь вы должны без дальнейшей проволочки принять наши услуги, в полном объеме.

— Хорошо, — сдался Андерхилл, но добавил с горечью: — Ваша опека вовсе не делает людей счастливыми.

— Посмотрим! — звучно ответил милый голосок.

Наутро ему разрешили навестить Следжа в больнице. Внимательный черный робот вел его машину, а потом вошел с ним в большое новое здание и в палату старика: отныне неподвижные стальные глаза будут сопровождать его везде.

— Рад вас видеть, Андерхилл! — загремел с постели Следж. — Сегодня я чувствую себя гораздо лучше, эта невыносимая головная боль совсем прошла.

Андерхилла обрадовал его сильный голос и быстрая реакция — он боялся, что гуманоиды уже лишили старика памяти. Правда, он никогда не слышал от Следжа ни слова о головной боли.

Старик сидел, опираясь на подушки, вымытый и подстриженный, узловатые руки покоились на белоснежной простыне. Щеки и глаза у него все еще оставались запавшими, но трупная бледность сменилась здоровым румянцем. Затылок его был забинтован.

Андерхилл беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Вот оно что! — тихо прошептал он. — Я и не знал…

Черный робот, до сих пор стоявший, как статуэтка, повернулся к Андерхиллу и объяснил:

— Мистер Следж много лет страдал от доброкачественной опухоли мозга, которую ваши врачи не могли обнаружить. Это вызывало головную боль и навязчивые галлюцинации. Мы удалили опухоль, и галлюцинации перестали его мучить.

Андерхилл неуверенно смотрел на вежливого робота.

— Какие галлюцинации?

— Мистер Следж воображал, будто он — специалист в области родомагнетизма, — объяснил робот. — Он искренне верил, что создал гуманоидов и мучился, уверенный, что Высший Закон приносит людям вред.

Мужчина на подушках удивленно зашевелился.

— В самом деле? — На его исхудавшем лице была пустота, а запавшие глаза лишь на мгновение выразили интерес. — Кто бы их ни создал, они великолепны, верно?

Андерхилл был очень доволен, что ответа не требуется — пустые глаза закрылись, и старик погрузился в сон. Он почувствовал, что робот коснулся его рукава, и, повинуясь легкому кивку, направился к выходу.

Внимательный и заботливый черный робот сопровождал его в блестящем коридоре, в лифте, проводил до машины, а потом умело помчался по дивным новым, улицам к роскошной тюрьме, которой стал теперь дом.

Сидя рядом с ним в машине, Андерхилл разглядывал маленькие ловкие руки на руле, переливавшиеся коричневыми и голубыми бликами. Идеальная машина, безошибочная и прекрасная, созданная, чтобы вечно служить человечеству. Он содрогнулся.

— К вашим услугам, мистер Андерхилл. — Неподвижные стальные глаза смотрели прямо вперед, но гуманоид не забывал о присутствии человека. — Вас что–то мучает? Вы несчастливы?

Андерхилл замер, покрывшись холодным потом. По всему телу побежали мурашки, и он стиснул влажными пальцами ручку дверцы, с трудом подавляя желание выскочить и удрать. Глупости, бежать было невозможно. Он постарался взять себя в руки.

— Вы будете счастливы, — радостно пообещал ему робот. — Согласно Высшему Закону мы научились делать счастливыми всех людей. Отныне наши услуги будут идеальными. Даже мистер Следж уже счастлив.

Андерхилл хотел ответить, но слова застряли у него в горле. Чувствовал он себя отвратительно; мир стал серым и мрачным. Гуманоиды были бесконечно совершенны — в этом у него не было никаких сомнений, они даже научились лгать, чтобы доставлять людям удовольствие.

Он знал, что они лгали. У Следжа удалили вовсе не опухоль, а память, научные знания и чувство горького разочарования в собственном изобретении. И все же, он собственными глазами видел, что Следж теперь счастлив.

Он постарался унять нервную дрожь.

— Что за великолепная операция! — Голос его прерывался. — Да, у Авроры было много странных жильцов, но этот старик превзошел всех. Чего стоила одна его идея, что он создал гуманоидов и может их уничтожить! Я всегда знал, что он лжет.

Помертвев от ужаса, он пискливо, неестественно рассмеялся.

— Что с вами, мистер Андерхилл? — внимательный робот почувствовал его болезненную дрожь. — Вы себя плохо чувствуете?

— Нет, ничего, — с отчаянием выдавил он. — Абсолютно ничего. Я понял, что Высший Закон сделает меня совершенно счастливым. Все в полном порядке. — Голос его был сдавленным, хриплым, диким. — Вам не придется меня оперировать.

Машина свернула со сверкающей аллеи, и повезла его в спокойную роскошь его домашней тюрьмы. Андерхилл сжимал и разжимал кулаки — больше делать было нечего.

Другие тени Земли (антология)

Сэмюэль Р. Дэлани. Нова

Другие тени Земли (антология)

Другие тени Земли (антология)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

(Созвездие Дракона. Тритон. Геенна–3. 3172 год)

— Эй, Мышонок! Сыграй–ка что–нибудь, — крикнул от стойки один из механиков.

— Так и не взяли ни на один корабль? — поинтересовался другой. — Твой спинной контакт того и гляди заржавеет. Идти, выдай номер!

Мышонок перестал барабанить пальцами по краешку стакана. Он уже собирался сказать «нет», но его губы неожиданно произнесли «да», и он тут же нахмурился. Взгляды механиков тоже стали недовольными.

Это был старик.

Это был крепкий человек.

Руки Мышонка схватились за край стола, и человек качнулся вперед. Его бедро шаркнуло по стойке, носок ноги зацепил ножку стула, и тот отлетел в сторону.

Старый, крепкий и, как еще заметил Мышонок, слепой.

Он покачивался перед столом Мышонка. Его рука поднялась, и желтые ногти коснулись щеки парня.

— Эй, парень!

Мышонок вглядывался в его глаза за тяжелыми, мигающими веками.

— Эй, парень! Ты знаешь, как это выглядело?

Должен быть слепым, подумал Мышонок, — ходит, как слепой: голова вытянута вперед. А его глаза…

Человек уронил руку, нащупал стул и пододвинул его к себе. Стул скрипнул.

— Ты знаешь, как это выглядело, как это ощущалось, как это пахло, а?

Мышонок покачал головой, и пальцы опять коснулись его щеки.

— Мы возвращались, парень, имея слева три сотни солнц Плеяд, сверкающих, как россыпь драгоценных камней, и абсолютную черноту — справа. Корабль был мной, а я — кораблем. Вот этими разъемами, — он коснулся контактов на запястьях, — я был связан с управляющим устройством паруса. Потом, — щетина на его подбородке поднималась и опускалась в такт словам, — из тьмы — свет! Он был всюду, он слепил наши глаза, мы словно находились внутри аннигилятора и не могли пошевельнуться. Это выглядело так, будто вся Вселенная взорвалась в неистовом порыве. Но я же не мог отключить свои чувства! Я не мог даже отвернуться! Все цвета, которые только можно представить, переливались и искрились вокруг, прогнав мрак. И еще — стены пели! Магнитная индукция заставляла их вибрировать, и корабль был полон скрежета и стона… А потом стало уже поздно: я ослеп, — он откинулся на спинку стула. — Я ослеп, парень! Но это забавная слепота: я могу видеть тебя. Я глух, но понимаю большую часть того, что мне говорят. Обонятельные центры в моем мозгу мертвы, и я не ощущаю вкуса пищи, — его ладонь легла на щеку Мышонка. — Я не могу понять, какая у тебя кожа — большинство осязательных центров тоже мертво. Моя ладонь не ощущает, чего она касается: гладкой кожи или щетины, — он засмеялся, и стали видны его желтые зубы и ярко–красные десны. — Что ни говори, а Дэн ослеп забавным образом! — его рука скользнула по куртке Мышонка и уцепилась за шнурок за ней. — Да, забавным образом! Большинство людей слепнет в темноте, а у меня перед глазами огонь. Там, в черепе — съежившееся солнце. Свет хлещет мою сетчатку, вспыхивает радугой и заполняет каждый уголок мозга. Вот что у меня теперь перед глазами. А тебя я вижу частями. Ты — солнечная тень на фоне всего этого ада. Кто ты такой?

— Понтико, — представился Мышонок, и голос его заскрипел, словно рот был набит шерстью и песком. — Понтико Провечи.

Дэн поморщился.

— Твое имя… Как ты сказал? С головой у меня тоже не все в порядке. Там у меня как будто хор голосов, орущих мне в уши двадцать шесть часов в сутки. Это все нервы. С тех пор, как взорвалась эта звезда, они посылают в мозг сплошной грохот. Вот почему я слышу тебя, как если бы ты кричал в сотне ярдов от меня, — Дэн закашлялся и откинулся на спинку стула. — Откуда ты? — спросил он, вытерев губы.

— Отсюда, из созвездия Дракона, — ответил Мышонок. — С Земли.

— С Земли? Не из Америки? Ты жил в маленьком беленьком домике на тенистой улочке, а в гараже у тебя стоял велосипед?

Да, подумал Мышонок, и слепой и глухой.

Речь у Мышонка была правильной, но акцент он скрыть и не пытался.

— Я… Я из Австралии. Из белого домика. Я жил под Мельбурном. Деревья. И велосипед у меня был. Но все это было давно.

— Давным–давно, не так ли, парень? Ты знаешь Австралию? Это на Земле.

— Бывал проездом, — Мышонок ерзал на стуле, прикидывая, как бы ему смыться.

— Да, так все и было. Но ты не знаешь, парень, и не можешь знать — каково это: коротать век с Новой в мозгах, вспоминая Мельбурн, вспоминая велосипед. Как ты сказал, тебя зовут?

Мышонок покосился налево, на окно, потом направо, на дверь.

— Я не могу вспомнить — это солнце все вышибло из головы. Механик, слышавший весь разговор, отвернулся к стойке.

— Ничего не могу больше вспомнить.

За соседним столиком темноволосая женщина и ее спутник, блондин, тщательно изучали меню.

— Меня послали к докторам! Они сказали, что если перерезать зрительные и слуховые нервы, отключить их от мозга, то грохот и сияние в мозгах, возможно, прекратятся. ВОЗМОЖНО! — он поднес руки к лицу. — А эти силуэты людей, которые я пока еще вижу — они тоже исчезнут? Имя! Скажи мне свое имя!

Мышонок давно уже держал наготове фразу:

— Извиняюсь, но мне уже пора.

Дэн закашлялся, закрывая уши руками.

— А, это был свинячий полет, собачий полет, полет для авантюриста. Корабль назывался «РУХ», а я был киборгом капитана Лока фон Рея. Он повел нас, — Дэн перегнулся через стол, — чуть ли, — его большой палец коснулся указательного, — чуть ли не в самый ад! И привел обратно… Он сделал достаточно для того, чтобы любой мог проклясть его и этот чертов иллирион! Любой, кто бы он ни был… — Дэн закашлялся, голова его затряслась. Руки, лежащие на столе, подергивались.

Бармен оглядел зал. Кое–кто из посетителей знаком требовал выпивки. Губы бармена недовольно поджались, но сразу же расслабились, и он только покачал головой.

— Боль, — Дэн поднял голову. — После того, как поживешь вот так некоторое время, боль исчезает, но появляется что–то другое… Лок фон Рей — сумасшедший. Он подвел нас так близко к грани между жизнью и смертью, как только мог. Теперь он бросил меня, мертвеца на восемьдесят процентов, здесь, на краю Солнечной системы. А куда, — Дэн тяжело вздохнул, — куда теперь денется слепой Дэн? — он с силой ухватился за край стола. — Куда он теперь денется? — стакан Мышонка упал на пол и разбился. — Отвечай! — он снова качнул столик.

Бармен прошел мимо них.

Дэн поднялся, отшвырнул стул и костяшками пальцев протер глаза. Он сделал два неуверенных шага через пятно солнечного света на полу. Еще два… За ним оставались большие коричневые следы.

Темноволосая женщина замерла, ее спутник закрыл меню. Один из механиков поднялся было, но другой удержал его за руку. Дэн ударил по двери кулаком, потом вышел.

Мышонок огляделся. Осколки все так же лежали на полу, но как будто стало светлее. Бармен подключил провод к своему запястью, и из динамиков полилась мрачная музыка.

— Выпьешь что–нибудь?

— Нет, — голосовые связки повиновались Мышонку с трудом. — Хватит. Кто это?

— Был киборгом на «РУХЕ». С неделю назад начались неприятности. Его вышвыривают отовсюду, едва он переступает порог… Думаешь, просто наняться на корабль в настоящее время?

— Я никогда не летал к звездам, — голос все еще не совсем слушался Мышонка. — Всего два года, как я получил аттестат. До сих пор меня нанимали только мелкие фрахтовые компании для полетов по треугольнику внутри Солнечной системы.

— Я могу дать тебе совет, — бармен выдернул провод из своего запястья, — но воздержусь. Аштон Кларк с тобой, — он усмехнулся и вернулся на свое место за стойкой.

Мышонок почувствовал себя очень неуютно. Сунув большой палец под ремень, перекинутый через плечо, он поднялся и направился к выходу.

— Эй, Мышонок! Сыграй нам…

Дверь за ним захлопнулась.

Заходящее солнце золотило вершины гор. Нависший над горизонтом Нептун бросал на равнину зыбкий свет. Примерно в полумиле виднелись корпуса космических кораблей, стоящих в ремонтных доках.

Мышонок шел мимо баров, дешевых отелей и забегаловок, которые попадались на каждом шагу — Потеряв работу и всякую надежду, он часто стал бывать в этих заведениях, играя там на сиринксе, чтобы прокормиться, и ночуя в углу чьей–нибудь комнаты, когда ему приходилось всю ночь развлекать какую–нибудь компанию. В аттестате почему–то ни слова не говорилось о том, что ему придется заниматься подобными вещами. Все это ему страшно не нравилось.

Он обогнул стену, огораживающую Геенну–3.

Для того, чтобы сделать поверхность спутника Нептуна пригодной для жизни, Комиссия созвездия Дракона решила установить здесь иллирионовые обогреватели, поддерживающие необходимую температуру ядра. При теперешней температуре поверхности около пятнадцати градусов Цельсия, осенней температуре, горы становились источником атмосферы. Искусственная ионосфера удерживала воздух. Однако вследствие разогрева ядра появились вулканические разломы коры, названные Гееннами, и имеющие порядковые номера от одного до пятидесяти двух. Геенна–3 имела в ширину почти сто ярдов, глубину почти в два раза большую и длину около семи миль. Каньон мерцал и дымился под тусклым небом.

Мышонок шел рядом с пропастью, и горячий воздух касался его щек. Он думал о слепом Дэне, о тьме за пределами орбиты Плутона, за пределами созвездия Дракона, и ему было страшно. Он сдвинул кожаный футляр на бок.

(Созвездие Дракона. Земля. Стамбул. 3164 год)

Мышонку было десять лет, когда у него появился этот футляр. В нем находилось то, что он любил больше всего на свете.

Боясь, что его догонят, он стрелой вылетел из музыкального магазинчика, расположенного между лавками торговцев замшей. Прижимая футляр к животу, он перепрыгнул через подвернувшуюся под ноги коробку, из которой посыпались пеньковые трубки, споткнулся о точильный камень, нырнул в ближайший проход и через двадцать шагов врезался в толпу прогуливающихся по Золотой Аллее, где бархатистые экраны дисплеев были полны света и золота.

Он отпрянул от наступившего ему на ногу мальчишки, несшего большой, с тремя ручками, поднос, полный стаканов чая и чашек кофе. Поднос качнулся, чай и кофе заплескались, но ничего не пролилось. Мышонок устремился дальше. За следующим поворотом он наткнулся на целую гору расшитых туфель. В следующую минуту грязь из выбоины забрызгала его парусиновые ботинки. Мышонок, задыхаясь, остановился и огляделся.

Он стоял на людной улице. Накрапывал мелкий дождик. Мышонок покрепче прижал к себе футляр, вытер мокрое лицо тыльной стороной ладони и направился вверх по извилистой улочке.

Обгоревшая Башня Константина, ветхая, ребристая и черная, возвышалась над парком. Он вышел на главную улицу. Люди торопливо проходили мимо, разбрызгивая воду из многочисленных лужиц. Только сейчас Мышонок почувствовал, что ему жарко.

Ему следовало бы бежать проулками, сокращая путь, но он продолжал идти по главной улице. Эстакада монорельса была хоть каким–то укрытием. Он прокладывал себе путь среди бизнесменов, студентов и носильщиков. По булыжникам прогромыхал автобус. Мышонок воспользовался случаем и вскочил на желтую подножку. Водитель усмехнулся и не стал его сгонять.

Через десять минут — сердце его все еще бешено колотилось — Мышонок соскочил с подножки и нырнул во двор Новой Москвы. Стоя под моросящим дождем, несколько мужчин мыли ноги в водостоке у стены. Две женщины вышли из двери на крыльцо, подали им ботинки и торопливо убежали с блестящих от дождя ступенек. Однажды Мышонок спросил Лео, когда появилась Новая Москва. Рыбак из Федерации Плеяд, который всегда ходил босиком, почесал свою густую светлую шевелюру, посмотрел на закопченные стены, поддерживающие своды зданий, на остроконечные минареты.

— Что–то около тысячи лет тому назад. Но это только лишь предположение.

Теперь Мышонку нужен был именно Лео.

Он вышел из двора и пошел по мосту, увертываясь от грузовиков, автомобилей и троллейбусов, заполнивших проезжую часть. На перекрестке под фонарем он свернул, прошел в железные ворота и сбежал вниз по лестнице. Маленькие рыбацкие суденышки ударялись бортами друг о друга в грязной воде.

Горчичного цвета вода Золотого Рога вздымалась и опускалась за лодками, плескалась между сваями и доками, где стояли суда на подводных крыльях. На выходе из Золотого Рога, над Босфором, расходились, образуя просветы, облака.

Вода искрилась под солнечными лучами, и след парома, направляющегося к другой части света, казался огненной полосой. Мышонок задержался на ступенях, глядя на сверкающий залив. Разрывов и облаков становилось все больше и больше.

Блестящие окна домов на другом берегу пролива, в туманной Азии, бросались в глаза на фоне желтоватых стен. Именно вследствие этого эффекта греки две тысячи лет назад назвали азиатскую часть города Хрисополисом — Золотым Городом. Теперь этот район назывался Ускудар.

— Эй, Мышонок! — позвал его Лео с красной вымытой палубы. Лео построил навес на своей лодке, расставил деревянные столики и вокруг них вместо стульев поставил бочонки. Черное масло кипело в котле, подключенном к дряхлому генератору, заляпанному засохшей смазкой. В стороне, на куске желтоватой пленки, лежала груда рыбы. Жабры ее были растопырены так, что каждая рыбья голова торчала как бы из темно–красного цветка. — Эй, Мышонок, что это у тебя?

Когда погода была получше, рыбаки, докеры и грузчики приходили сюда обедать. Мышонок перебрался через леер. Лео бросил в котел еще две рыбины. Масло покрылось желтой пеной.

— Это… Ну, то, о чем ты рассказывал. Я взял… Я хочу сказать, мне кажется, что это та самая штука, о которой ты говорил…

Лео, которому имя, волосы и грузная фигура достались от предков немецкого происхождения и чья речь сохранила память о детстве, проведенном в рыбачьем поселке на побережье, в мире, где звезд ночью было раз в десять больше, чем их можно увидеть на Земле, выглядел смущенным. Смущение сменилось удивлением, когда Мышонок достал кожаный футляр.

Лео взял его в свои веснушчатые руки.

— Ты уверен? Ты где…

Двое рабочих поднимались на палубу. Лео заметил тревогу, мелькнувшую в глазах Мышонка, и перешел с турецкого на греческий.

— Ты где нашел это?

Фразы он строил одинаково, независимо от языка, на котором говорил.

— Спер! — даже когда слова сплошным потоком вырываются из охрипшей глотки, десятилетний цыганенок разговаривает на полдюжине языков Средиземноморья гораздо лучше людей, которые, подобно Лео, изучают языки под гипнозом.

Строители, мрачные после работы, сели за стол, массируя запястья и потирая контакты на поясницах, где мощные машины подключались к их телам. Они заказали рыбу.

Лео наклонился и взмахнул рукой. Серебро мелькнуло в воздухе, и масло в котле затрещало. Он прислонился к поручню и открыл футляр.

— Да, — он говорил неторопливо. — Нигде на Земле, а тут — особенно, не ожидал. Это ты откуда взял?

— На базаре, — ответил Мышонок. — Если где и можно что найти, так это на Большом Базаре, — он процитировал изречение, приносящее миллионы и миллионы Королеве Городов.

— Понятно, — сказал Лео, затем добавил на турецком. — Вот, господа, ваш обед, вот[12].

Мышонок взял лопатку и положил рыбу на пластиковые тарелки. Из серебристой рыба стала золотой. Строители достали ломти хлеба из корзины под столом и принялись есть прямо руками.

Мышонок подцепил из масла еще две рыбины и отнес их Лео, который сидел на поручне и, улыбаясь, разглядывал вещь, находящуюся в футляре.

— Изящный образ этой штукой создать, получится ли? Как знать. С того времени, как я рыбачил на метановых озерах Окраинных Колоний, в руках у меня такой вещи не было. А тогда я мог неплохо играть, — футляр захлопнулся, и Лео со свистом втянул воздух сквозь зубы. — Это хорошая вещь!

Предмет в футляре из мягкой кожи мог быть арфой, мог быть и компьютером. С индукционной панелью, как у терменокса, с ладами, как у гитары, с короткими струнами, как у ситара, которые расположены на одной стороне снизу. На другой стороне были длинные басовые струны, как у гитарины. Одни детали были вырезаны из розового дерева, другие отлиты из нержавеющей стали. Имелись и присоединительные гнезда из черного пластика, а сам предмет покоился на плюшевой подушечке.

Лео дотронулся до него.

Облака разошлись еще шире. Солнечные лучи засверкали на стали, подчеркнули фактуру полированного дерева.

Строители застучали монетами по столу, поглядывая на Лео. Тот кивнул им, они оставили деньги на засаленном столе и, удивленные, сошли на берег.

Лео что–то сделал с кнопками управления. Раздался удар гонга, воздух завибрировал, сквозь зловоние мокрых кнехтов и дегтя прорезался запах орхидей.

Давным–давно, когда ему было лет пять или шесть, Мышонок нюхал дикие орхидеи в поле у дороги. Там была высокая женщина в ситцевой юбке, должно быть мама, и трое босых усатых мужчин, одного из которых ему было велено называть папой, но это было в какой–то другой стране… Да, именно орхидеи.

Рука Лео подвинулась. Дрожание воздуха сменилось мерцанием, которое сгустилось в голубой ореол. Воздух уже пах розами.

— Работает! — прохрипел Мышонок.

Лео кивнул.

— Лучше, чем то, что я имел когда–то у себя. Иллирионовые батареи здесь совсем новые. Ту вещь, которую я играл тогда на лодке, еще могу исполнять. Удивительно, — лицо его сморщилось. — Не думал, что без практики получится так хорошо.

Смущение придало лицу Лео выражение, какого Мышонок никогда у него не видел. Лео тронул рукоятки инструмента.

Она появилась из голубого свечения, наполнявшего воздух, стоя между ними вполоборота.

Мышонок ослеп.

Она была полупрозрачной, но чуть большее сгущение света там, где были ее подбородок, плечи, ноги, лицо, делало ее такой реальной! Она повернулась и бросила в него удивительные цветы. Мышонок, засыпанный лепестками, зажмурил глаза. Он глубоко вдохнул воздух, но этот вдох не спешил переходить в выдох. Он продолжал вдыхать эти запахи, пока его легкие не уперлись в ребра. Сильная боль в груди заставила его выдохнуть. Резко. Затем он снова начал осторожный, медленный вдох… и открыл глаза.

Масло, желтая вода Рога, грязь. Воздух был пуст. Лео, постукивая обутой ногой — другая была босой — о поручень, возился с какой–то рукояткой.

Она ушла.

— Но, — Мышонок шагнул, остановился, покачиваясь на носках. Произносить слова было трудно. — Как?..

Лео поднял голову.

— Грубовато, да? А однажды я неплохо исполнял. Только это было совсем давно. Один раз, один раз я исполнил эту вещь как нужно.

— Лео… Не мог бы?.. Я хочу сказать, ты говорил, что ты… Я не знал… Я не думал…

— Что?

— Научи! Не мог бы ты научить… меня?

Лео взглянул на потрясенного цыганенка, которому он так часто рассказывал о своих скитаниях по океанам и портам дюжины миров, и поразился.

— Покажи, Лео! — пальцы Мышонка судорожно подергивались. — Ты должен показать мне!

Мысли Мышонка метнулись от александрийского языка к арабскому и, наконец, остановились на итальянском:

— Белиссимо, Лео, белиссимо!

— Ну… — Лео вдруг подумал, что в Мышонке больше страха, чем жадности, по крайней мере, того, что сам Лео понимал как страх.

Мышонок глядел на украденную вещь с благоговением и ужасом.

— Ты можешь показать мне, как на нем играть?

Внезапно осмелев, он взял инструмент с колен Лео, хотя страх был чувством, которое сопровождало Мышонка всю его короткую жизнь.

Овладев инструментом, он внутренне собрался и покрутил его в руках.

Там, где извивающаяся по холму пыльная улица брала свое начало, позади железных ворот, Мышонок работал по ночам. В чайной, где собиралось множество мужчин, он разносил подносы с кофе и булочками, проходя туда и обратно сквозь узкие стеклянные двери и наклоняясь, чтобы рассмотреть женщин, входящих внутрь.

Теперь Мышонок приходил на работу все позже и позже. Он оставался у Лео, пока была возможность. Далекие огни мигали за доками, протянувшимися на целую милю, и Азия мерцала сквозь туман, когда Лео показывал на полированном сиринксе, как надо управлять запахом, цветом, формой, структурой и движением. Глаза Мышонка начали понемногу открываться.

Двумя годами позднее, когда Лео объявил, что продал свою лодку и подумывает переселиться на другой конец созвездия Дракона, возможно, на Новый Марс, половить песчаных скатов, игра Мышонка уже превосходила ту безвкусицу, которую Лео показал ему в первый раз.

Месяц спустя Мышонок покинул Стамбул, просидел под сочащимися водой камнями Эдернакапи, пока ему не представилась возможность на грузовике добраться до пограничного города Ипсалы. Он пересек границу с Грецией в красном вагоне, битком набитом цыганами. Продолжая странствия, он добрался до Румынии, страны, где он родился. Он прожил в Турции три года. Все, что он нажил за это время, не считая одежды на себе, — это толстое серебряное кольцо, слишком большое, чтобы надевать на палец, и сиринкс.

Два с половиной года спустя, когда он покинул Грецию, кольцо все еще было у него. Он отрастил на мизинце ноготь длиной около трех четвертей дюйма, как это делают ребята, работающие на грязных улочках позади магазинчика Монастераки, продавая ковры, медные безделушки и прочий популярный среди туристов товар–неподалеку от величественного купола, покрывающего квадратную милю — «Афинского Супермаркета», и сиринкс был у него.

Круизный теплоход, на который его взяли мыть палубу, вышел из Пирея в Порт–Саид, прошел через канал и направился в Мельбурн, порт его приписки.

Когда теплоход лег на обратный курс, на этот раз в Бомбей, Мышонок был уже исполнителем в ночном клубе: Понтико Провечи, создавший известные произведения искусства, музыки, графики, выступает специально для вас. В Бомбее он сошел на берег, вдребезги напился (ему было уже шестнадцать лет) и побрел по грязному, освещенному лишь луной, пирсу. Он клялся никогда больше не играть в полную силу за деньги. Вернулся он в Австралию, опять моя палубу на теплоходе, и сошел на берег со своим большим кольцом, длинным ногтем и золотой серьгой в левом ухе. Моряки, пересекавшие экватор в Индийском океане, говорили, что этой серьге полторы тысячи лет. Стюард проткнул мочку его уха с помощью иголки с ниткой и льда, и опять с ним был сиринкс.

Вернувшись в Мельбурн, он стал играть на улицах, проводя много времени в кофейне, куда частенько заглядывали ребята из Королевской Астронавтической Академии. Двадцатилетняя девушка, с которой он жил, была уверена, что ему тоже не помешало бы учиться.

— Иди, вставь себе несколько контактов. Ты так или иначе когда–нибудь их вставишь, а тут получишь знания и умение применять их не для работы на заводе, а с большей пользой для себя. Ты любишь путешествовать, а после обучения сможешь летать к звездам или управлять строительными машинами.

Когда он окончательно порвал с девушкой и покинул Австралию, у него уже имелся аттестат киборга кораблей всех типов. Хроме аттестата у него имелась золотая серьга, остриженный ноготь на мизинце, массивное кольцо и сиринкс.

Но попасть на корабль, улетающий с Земли, даже имея аттестат, было очень трудно. Пару лет он работал на мелких коммерческих линиях, образующих Транспортный Треугольник: Земля–Марс, Марс–Ганимед, Ганимед–Земля. Но теперь его черные глаза были полны звездным светом. Несколько дней спустя после того, как он отметил свое восемнадцатилетие (это был день, который его бывшая девушка и он уговорились считать его днем рождения там, в Мельбурне), Мышонку удалось добраться до второй луны Нептуна, откуда начинались дальние коммерческие линии, ведущие к мирам созвездия Дракона, Федерации Плеяд и даже к Окраинным Колониям. Серебряное кольцо помогло ему.

(Созвездие Дракона. Тритон. Геенна–3. 3172 год)

Мышонок миновал Геенну–3. Его сапог на одной ноге клацал, другая же нога, босая, ступала бесшумно (точно так же, только в другом городе и в другом мире, ходил Лео). Эта особенность появилась у него в результате межпланетных полетов. Те, кто долгое время работал на межпланетных кораблях в состоянии невесомости, развивали цепкость пальцев, по крайней мере, одной ноги, а то и обеих ног так, что по сноровке они превосходили пальцы рук. Носить обувь на таких ногах не рекомендовалось. Коммерческие звездолеты имели искусственную гравитацию, так что их экипажи не нуждались в такой тренировке.

Мышонок шагнул под трепещущую под теплым ветром крону большого платана и вдруг ударился обо что–то плечом. Его схватили, встряхнули и развернули.

— Ты, слепой щенок с крысиной мордой!..

Его держали вытянутой рукой, крепко стиснув плечо. Мышонок поднял глаза на человека, который его держал.

Казалось, его лицо состояло из двух составленных половинок. Шрам шел от подбородка, сближал толстые губы, поднимался по щеке — желтые глаза глядели необыкновенно энергично — рассекал левую бровь и исчезал в рыжей, кудрявой, как у негра, шевелюре — в шелковистом ярко–желтом пламени. Шрам был цвета меди, а кровеносные сосуды — цвета бронзы.

— Где ты находишься, парень? Как по–твоему?

— Простите…

Куртка распахнулась, показав золотой офицерский диск.

— Боюсь, я не видел…

Кожа на лбу задвигалась. Под ней на щеках проступили желваки. Из горла вырвался громкий и презрительный смех.

Мышонок раздвинул губы в улыбке, пряча за ней ненависть.

— Боюсь, я не совсем видел, куда иду!

— Боюсь, что именно так, — рука еще дважды опустилась на его плечо. Капитан покачал головой и двинулся дальше.

Смущенный и встревоженный Мышонок побрел в другую сторону, потом вдруг остановился и огляделся. На золотом диске, прикрепленном к левому плечу капитана, значилось его имя: Лок фон Рей. Рука Мышонка потянулась к футляру на поясе. Еще раз оглядевшись, он откинул упавшие на лоб волосы и забрался на изгородь. Обеими ногами — и обутой, и босой — он крепко уцепился за нижнее кольцо и вынул сиринкс.

Мышонок потянул инструмент из–за спины. Под наполовину расшнурованной курткой четко обозначились мускулы. Он задумался, его длинные ресницы колыхнулись, а рука опустилась на индукционную панель.

Воздух наполнился дрожащими фигурами…

ГЛАВА ВТОРАЯ

(Созвездие Дракона. Тритон. Геенна–3. 3172 год)

Катин, шаркая ногами, шел по направлению к Геенне–3. Голова его была опущена, а мысли заняты лунами.

— Эй, парень!

— А?

Небритый бродяга облокотился на перила, вцепившись в верхнюю планку шелушащимися руками.

— Откуда ты? — глаза бродяги были затуманены.

— С Луны, — ответил Катин.

— Из беленького домика на тенистой улочке, с велосипедом в гараже? У меня был велосипед.

— Мой дом был зеленым, — ответил Катин, — и под надувным куполом. Впрочем, велосипед у меня был.

Бродягу качнуло вперед.

— Ты не знаешь, парень. Ты не знаешь?

Следует послушать сумасшедшего, подумал Катин. Они становятся большой редкостью. И надо сделать запись.

— Так давно… Ну, пока! — старик, пошатываясь, побрел по улице.

Катин покачал головой и пошел дальше.

Он был неуклюж и на редкость высок: выше двух метров. Он достиг такого роста к шестнадцати годам, но это его не интересовало никогда. За последующие десять лет он приобрел привычку слегка горбить плечи. Его длинные руки были постоянно засунуты за ремень шортов, а локти при ходьбе все время что–нибудь задевали.

Его мысли снова вернулись к лунам.

Катин, рожденный на Луне, любил луны, всегда жил на них, за исключением того времени, когда уговорил своих родителей, стенографистов в суде созвездия Дракона на Луне, позволить ему обучаться в университете Земли, учебном центре таинственного и загадочного Запада — Гарварде, по–прежнему притягивающем к себе людей богатых, эксцентричных и неординарных. Последние два качества относились к Катину.

Об изменениях, происходящих с земной поверхностью — снижении высоты Гималаев, обводнении Сахары — он знал только по сообщениям. Морозные лишайниковые чащи марсианских полярных шапок, неистовые песчаные реки экватора Красной планеты, меркурианская ночь и меркурианский день — все это было ему известно только по посещениям психорамы.

Но это было отнюдь не то, что Катин знал, что Катин любил.

Луны?

Луны были невелики. Их красота заключается в вариациях подобного. Из Гарварда Катин вернулся на Луну, а оттуда направился на Станцию Фобос, где подключился к куче самописцев, устаревших, с малым объемом памяти компьютеров, ареографов, и стал работать регистратором. Через некоторое время он исследовал Фобос на тракторе, оборудованном источником поляризованного света. Деймос, светлый обломок скалы шириной в десять миль, дрожал в это время над непривычно близким горизонтом. В конце концов, Катин сколотил экспедицию и на Деймос и облазил буквально каждый квадратный фут поверхности этой крошечной луны. Потом побывал на лунах Юпитера: Ио, Европа, Ганимед и Каллисто прошли перед его карими глазами. Луны Сатурна, освещенные рассеянным светом колец, подверглись его исследованию, когда он возвращался со станции приема кораблей, где тогда работал. Он изучал серые кратеры, серые горы, равнины и каньоны днями и ночами, портя свое зрение. Все луны одинаковы?

Если бы Катин очутился на любой из них, структура залегания нефтяных пластов, кристаллическое строение и топография луны позволила бы ему немедленно узнать, где он находится, даже если бы ему завязали глаза. Высокий Катин сразу подмечал мельчайшие особенности каждого ландшафта, а вот особенности мира в целом или отдельного человека он хоть и знал, но не любил. От этой нелюбви он избавлялся двумя способами:

Во–первых, он писал роман — это называлось «внутренним способом».

Записывающий кристалл, подаренный родителями по случаю окончания школы, болтался на цепочке в районе его живота. К настоящему времени он содержал несколько сот тысяч слов заметок, но пока еще не была написана даже первая глава.

Во–вторых, («внешний способ») он выбрал изолированный образ жизни в соответствии со своим образованием и темпераментом и потихоньку все больше и больше отдалялся от фокуса человеческой деятельности, которым была для него Земля. Он окончил курсы киборгов всего месяц назад и на эту луну, крайнюю луну Нептуна, прибыл этим утром.

Его каштановые волосы были шелковисты, нечесаны и достаточно длинны, чтобы в них можно было вцепиться в драке — если только у вас подходящий рост. Руки, засунутые под ремень шортов, машинально мяли плоский живот. Он подошел к тротуару и остановился. Кто–то сидел на изгороди и играл на сенсо–сиринксе.

Несколько зевак смотрели на это.

Цвета распирали воздух, колыхались, словно под свежим бризом, опадали и возникали снова — светлый изумруд, тусклый аметист. Порывы ветра доносили запахи уксуса, снега, океана, имбиря, мака, рома. Осень, океан, имбирь, океан, осень. Океан, океан, опять океанские волны. Цвет вскипал размытой голубизной и падал на лицо Мышонка.

Дюжины две зевак стояло около него. Они щурились и вертели головами. Отсветы дрожали на их веках, ложились на губы, на наморщенные лбы. Какая–то женщина закашлялась, потирая ухо, какой–то мужчина ударил себя по ляжкам.

Катин глянул поверх голов. Кто–то протискивался вперед.

Мышонок поднял голову.

Слепой Дэн, неуверенно ступая, выбрался из толпы, остановился, шагнул вперед, в пламя сиринкса.

— Эй, проходи, не стой…

— Проходи, старик!..

— Не мешай нам смотреть!..

Войдя в самую гущу создаваемых Мышонком образов, Дэн качнулся, голова его мотнулась.

Мышонок засмеялся. Его рука легла на рукоятку проектора. Свет, звук, запах уступили место ярко окрашенному демону, стоящему перед Дэном, блеющему, гримасничающему, хлопающему облезлыми крыльями, меняющими свой свет с каждым взмахом. Голос его звучал как из рупора, третий глаз вращался, а сам он кривлялся, передразнивая Дэна.

Среди зрителей раздался смех.

Цвета вздымались и опадали, послушные пальцам Мышонка. Цыган недобро усмехнулся.

Дэн пошатнулся и взмахнул рукой, пытаясь удержать равновесие. Завопив, демон повернулся к нему задом и нагнулся. Раздался хлопок, и зрители отшатнулись от невыносимой вони.

Катин, который облокотился на забор рядом с Мышонком, почувствовал, как кровь приливает к его щекам.

Демон подпрыгнул.

Катин нагнулся и положил ладонь на индукционную панель. Демон потерял четкость. Мышонок резко поднял голову.

— Эй!

— Не надо этого делать, — произнес Катин, и его большая рука полностью накрыла плечо Мышонка.

— Он же слепой, — возразил Мышонок. — Он не слышит, не чувствует запахов и даже не знает, что тут происходит, — его черные брови нахмурились, но играть он все же перестал.

Дэн одиноко стоял в центре толпы. Вдруг он вскрикнул, потом еще раз. Звуки были какими–то неживыми, металлическими. Толпа подалась назад. Мышонок и Катин посмотрели туда, куда указывала рука Дэна.

В темно–синей куртке с золотым диском сквозь толпу прошел капитан Лок фон Рей, и шрам пламенел в падающем на лицо свете.

Несмотря на свою слепоту, Дэн узнал его, повернулся и, пошатываясь, стал выбираться из круга людей. Задев боком мужчину, толкнув в плечо женщину, он выбрался из толпы.

Дэн ушел, сиринкс смолк, и все внимание переключилось на капитана. Лок фон Рей с силой хлопнул ладонью по бедру. Звук был такой, словно он ударил доской.

— Спокойно! Кончайте орать! — Голос его был уверенным. — Я набираю команду киборгов для длительного полета, возможно, в неисследованную область. — Такие энергичные глаза! Не тронутая шрамом часть лица под ржавого цвета шевелюрой улыбалась. Но для того, чтобы определить выражение изуродованного рта и брови, требовалось время. — Ну, кто из вас хочет отправиться со мной на край ночи? Вы черви или звездопроходцы? Вот ты? — он ткнул пальцем в Мышонка, все еще сидящего на изгороди. — Ты хочешь отправиться в путь?

Мышонок слез с изгороди.

— Я?

— Ты со своей огненной штучкой–дрючкой! Если только будешь в состоянии видеть, куда идешь, и время от времени проделывать передо мной фокусы. Берешься за эту работу?

Усмешка тронула губы Мышонка.

— Конечно, — усмешка пропала. — Я согласен, — слова звучали так, словно это говорил не он, а пьяный старик. — Конечно, я согласен, капитан, — Мышонок кивнул, и его золотая серьга блеснула в исходящем из разлома свете. Горячий воздух из–за ограды тронул его черные волосы.

— У тебя есть приятель, с которым ты хотел бы быть вместе? Мне нужен экипаж.

Мышонок, который практически никого здесь не знал, поглядел на высокого парня, остановившего его игру с Дэном.

— Как насчет этого коротышки? — он ткнул пальцем в сторону изумленного Катина. — Я его не знаю, но на друга Он потянет.

— Хорошо. Итого… — капитан фон Рей сощурил глаза, кинув взгляд на опущенные плечи Катина, его узкую грудь, круглые щеки и близорукие голубые глаза за контактными линзами, двое, — к щекам Катина прилила кровь. — Кто еще? Ну, в чем дело? Боитесь покинуть этот колодец, выходящий в тусклое солнышко? — он мотнул головой в сторону ярко освещенных гор. — Кто из вас пойдет туда, где ночь длится вечно, а утро — не более, чем воспоминание?

Вперед шагнул мужчина с кожей цвета королевского винограда, большеголовый и полнолицый.

— Я хочу.

Когда он говорил, было видно, как мускулы перекатываются под кожей его лица, челюстей и голого черепа.

— Один или с товарищами?

Еще один человек вышел из толпы. Его плоть просвечивала, как пена, волосы были подобны белой шерсти. Достаточно было одного взгляда, чтобы заметить сходство добровольцев: те же линии толстых губ, та же чуть вздернутая верхняя губа, те же очертания выступающих скул. Близнецы. Второй человек повернул голову, и Мышонок увидел мигающие розовые глаза, подернутые серебристой поволокой.

Альбинос положил свою тяжелую руку — мешок мускулов, суставов и изуродованных работой пальцев, переплетенный до локтя толстыми мертвенно–бледными венами — на плечо брата.

— Мы отправимся вместе, — их голоса, манера растягивать слова — все было абсолютно одинаковым.

— Еще кто–нибудь? — капитан фон Рей оглядел толпу.

— Меня, капитан, взять не хотите[13]?

Человек протолкался вперед, Что–то хлопнуло у него за плечами, словно парус.

Его соломенного цвета волосы взметнулись, как от ветра, дующего совсем не от расщелины. Влажные крылья сомкнулись и снова расправились, словно оникс, словно слюда. Человек протянул руку к плечу, на котором эполетом расположились черные когти, и ласково погладил подушечки лап большим пальцем.

— А кроме этой твари у тебя есть еще друг?

Ее маленькая рука легла в его ладонь, она выступила вперед, следуя за ним на расстоянии их вытянутых рук.

Веточка ивы? Крыло птицы? Кружащий голову весенний ветер? Мышонок потянулся к сиринксу, чтобы сохранить ее лицо для себя, но остановился, не в силах нажать кнопку записи.

Ее глаза были цвета стали. Маленькие груди поднимались под кружевом блузки, напрягаясь при вдохе. Сталь блеснула, когда она обвела толпу спокойным взглядом.

Сильная женщина, подумал Катин, разбиравшийся в подобных вещах.

Капитан фон Рей взмахнул рукой.

— Вы двое и эта зверюга?

— Мы шесть, капитан, зверей возьмем, — сказала она.

— Чтобы они разнесли корабль? Отлично. Но учтите, что я выброшу за борт ваш зверинец при первой же такой попытке.

— Прекрасно, капитан, — ответил мужчина, и его раскосые глаза на красном лице сузились от смеха. Свободной рукой он обхватил бицепс другой руки и провел сомкнутыми пальцами по светлым волосам. Это та самая пара, которая играла в карты в баре, дошло вдруг до Мышонка.

— Когда вы нас на борту ждете?

— За час до рассвета. Мой корабль стартует с восходом солнца. Это «РУХ», он на шестнадцатой площадке. Как вас зовут ваши друзья?

— Себастьян, — зверь задел крылом его золотистое плечо.

— Тай, — тень крыла пересекла ее лицо.

Капитан фон Рей нагнул голову. Его тигриные глаза блеснули из–под бровей.

— А враги?

— Чертов Себастьян, — засмеялся мужчина, — и его черные бестии!

Капитан взглянул на женщину.

— А вас?

— Тай, — и мягче, — пока.

— Вы двое! — фон Рей повернулся к близнецам. — Ваши имена?

— Это Айдас, — ответил альбинос и опять положил руку на плечо брата.

— …а это Линчес.

— А что бы сказали ваши враги, если бы я спросил их о вас? Черный близнец пожал плечами.

— Только Линчес…

— …и Айдас.

— Ты? — фон Рей кивнул Мышонку.

— Вы можете звать меня Мышонком, если вы мой друг. А моим врагам знать мое имя не обязательно.

Желтые глаза фон Рея полузакрылись, когда он посмотрел на высокого.

— Катин Кроуфорд, — для Катина его собственный волюнтаризм был большой неожиданностью. — Когда мои враги скажут мне, как они меня называют, я сообщу вам, капитан фон Рей.

— Мы отправляемся в долгий путь, — произнес фон Рей, — и вы встретитесь с врагами, о которых и не слыхали. Наши конкуренты — Принс и Рубя Ред. Мы отправимся на грузовом корабле. Туда — пустыми, а обратно, если будет все в порядке, с полным грузом. Я хочу, чтобы вы знали: ранее уже были предприняты две попытки. Одна плохо началась. В другой раз я был в двух шагах от цели, но эти шаги показались слишком большими кое–кому из моего экипажа. На этот раз я намерен стартовать, взять груз и вернуться.

— Куда мы будем лететь? — спросил Себастьян. Зверь на его плече переступил с лапы на лапу и взмахнул крыльями, чтобы сохранить равновесие. Размах его крыльев был около семи футов. — И что об обратном пути, капитан?

Фон Рей поднял голову к небу, словно надеялся разглядеть цель своего путешествия, потом медленно опустил ее.

— На обратном пути…

У Мышонка вдруг появилось странное ощущение, что кожа на его шее под затылком отстала от мяса, и кто–то, забавляясь, сдвигает ее тонким прутиком.

— Где–то на обратном пути, — сказал фон Рей, — будет Новая. Страх?

Мышонок бросил взгляд на небо и увидел вместо звезд большие глаза Дэна.

Катин всегда выкарабкивался из многочисленных дыр множества лун, но теперь стоял, прикрыв глаза, а в нижней части живота у него медленно сжималось солнце.

«Это уже настоящий страх, — подумал Мышонок. — Словно зверь, бьющийся о грудную клетку, стремящийся вырваться на волю».

«Это начало миллиона путешествий, — мелькнуло в голове Катина. — Впрочем, можно ли этот полет назвать путешествием, если мы будем передвигаться не пешком?»

— Мы должны добраться до огненного края взорвавшейся звезды. Вся Нова — это стремительно расширяющееся скрученное пространство. Мы должны добраться до края этого хаоса тл принести пригоршню пламени. И постараться не зевать. Там, куда мы пойдем, законов не существует.

— Какие законы вы имеете в виду? — спросил Катин. — Законы человеческие или законы природы?

Фон Рей помедлил.

— И те, и другие.

Мышонок потянул кожаный ремень, перекинутый через ллечо, и уложил сиринкс в футляр.

— Это гонки, — сказал фон Рей. — Повторяю еще раз. Принс и Руби Ред — это наши противники. Человеческих законов, с помощью которых я мог бы их придерживать, не существует. Тем более, когда мы будем возле Новы.

Мышонок тряхнул головой, откидывая упавшие на глаза волосы.

— Путешествие будет рискованным, а, капитан? — мускулы его круглого лица дернулись, задрожали и застыли в усмешке, сдерживая дрожь. Рука его внутри футляра потянулась к мозаике сиринкса. — Настоящее рискованное путешествие? — его глухой голос дрогнул.

— Как это… Мы принесем пригоршню пламени? — начал Линчес.

— Полный груз, — уточнил фон Рей, — то есть, семь тонн. Семь кусков по тонне каждый.

Айдас возразил:

— Но нельзя же погрузить семь тонн огня…

— …так что же мы привезем, капитан? — закончил Линчес. Экипаж ждал. Стоящие вокруг тоже ждали.

Фон Рей потер правое плечо.

— Иллирион, — сказал он. — Мы зачерпнем его прямо из звезды, — рука его опустилась. — Давайте сюда свои классификационные индексы. Ну, а теперь я хочу увидеть вас в очередной раз только на «РУХе» за час до восхода.

— Выпей…

Мышонок оттолкнул руку. Он находился в дансинге. Музыка рассыпалась колокольчиками. Над стойкой замигали восемь красных огней.

— Выпей…

Мышонок постукивал в такт музыке ногой. Тай напротив него тоже отбивала такт, темные волосы покачивались за ее блестящими плечами.

Кто–то кому–то говорил:

— Нет, не могу я этого пить. Хватит с меня.

Она хлопнула в ладоши и двинулась к нему. Мышонок заморгал.

Тай начала мерцать.

Он снова заморгал и увидел Линчеса, держащего в своих белых руках сиринкс. Его брат стоял сзади, оба они смеялись. Настоящая Тай сидела на краешке стула со своими картами.

— Эй, — крикнул Мышонок и направился к братьям. — Послушайте, не балуйтесь с инструментом! Если вы умеете играть, тогда — пожалуйста. Только сперва спросите.

— А, — махнул рукой Линчес. — Ты тут единственный, кто в этом понимает…

— …переключатель стоял на солнечном луче, — перебил Айдас. — Мы извиняемся.

— О’кэй, — сказал Мышонок, забирая сиринкс. Он был пьян и очень устал. Выйдя из бара, он побрел вдоль пышущих жаром губ

Геенны–3, потом поднялся на мост, ведущий к семнадцатой площадке. Небо было черно. Он вел ладонью по поручню, и его пальцы и предплечье были освещены идущим снизу оранжевым светом.

Кто–то стоял впереди, облокотившись о перила.

Мышонок пошел помедленнее.

Катин задумчиво смотрел на ту сторону бездны, его лицо казалось маской в исходящем из расщелины свете.

В первый момент Мышонку показалось, что Катин с кем–то беседует. Потом он увидел у него на ладони записывающий кристалл.

— Проникните в человеческий мозг, — говорил Катин в аппарат. — Между головным и спинным мозгом вы найдете нервный узел, напоминающий человеческую фигурку, но всего около сантиметра высотой. Он связывает сигналы, формируемые органами чувств, с абстракциями, формируемыми головным мозгом. Он приводит в действие наше восприятие окружающего мира и запас знаний, которыми мы обладаем. Проникните сквозь путаницу интриг, тянущихся от мира к миру…

— Эй, Катин!

Катин взглянул на Мышонка. Волна горячего воздуха поднималась снизу.

— …от звездной системы к звездной системе, заполнивших сектор созвездия Дракона с Центральной звездой — Солнцем, Федерацию Плеяд, Окраинные Колонии, и вы увидите толчею дипломатов, официальных представителей, кем–то назначенных и самозванных, неподкупных или продажных — в зависимости от ситуации, короче, образование, принимающее форму представляемого им мира. Его задача — воспринимать и уравнивать социальные, экономические и культурные изменения, влияющие на положение дел в Империи.

Проникните внутрь звезды, туда, где пламя окружает ядро из чистого ядерного вещества, сверхсжатого и летучего, удерживаемого в этом состоянии весом окружающего вещества; ядро, имеющее сферическую или эллипсоидную форму, повторяющую форму самой звезды. Вследствие внутризвездных процессов ядро испытывает сильнейшие потрясения. Однако происходящие на поверхности звезды изменения почти не видны — значительные массы вещества сглаживают эти толчки.

Случается, что расстраивается тонкий механизм балансировки внешних и внутренних сигналов в человеческом мозгу. Часто правительство и дипломаты не в силах сдержать процессы, происходящие в подвластных им мирах. А когда расстраивается механизм балансировки звезды, рвущаяся наружу энергия порождает титанические силы, которые превращают эту звезду в Нову…

— Катин!

Он выключил свой аппарат и посмотрел на Мышонка.

— Чем это ты занят?

— Делаю заметки для своего будущего романа.

— Твоего — чего?

— Это архаическая форма искусства, вытесненная психорамой. Она имела ряд ныне исчезнувших особенностей, которыми последующие формы искусства уже не обладали. Я — анахронизм, Мышонок, — Катин усмехнулся. — Кстати, спасибо за работу.

Мышонок пожал плечами.

— А о чем это ты толковал?

— О психологии, — Катин опустил кристалл в карман, — политике и физике.

— Психология? — переспросил Мышонок. — Политика?

— Ты умеешь читать и писать? — спросил Катин.

— На турецком, греческом и арабском. На английском — хуже. С буквами не сделаешь того, что можно сделать со звуками.

Катин кивнул. Он тоже был слегка пьян.

— Хорошо сказано. Вот почему английский — очень подходящий для романов язык. Но я сильно упрощаю.

— Что там насчет психологии и политики? Физику я знаю.

— В особенности меня интересует, — произнес Катин, обращаясь к бурлящей, пышущей жаром ссадине на поверхности планеты, кровоточащей в двухстах метрах под ними, — психология и политика нашего капитана. Эти две вещи прямо–таки интригуют меня.

— Но почему?

— Его психология на данный момент всего лишь любопытна, поскольку она неизвестна. У меня будет возможность понаблюдать за ним в полете. Но его политика обещает большие возможности.

— Да? Как это?

Катин сцепил пальцы и подпер ими подбородок.

— Я обучался в высшем учебном заведении одной некогда великой страны. Неподалеку от нас находилось строение с надписью «Лаборатория психических исследований фон Рея». Сравнительно новое здание, построенное лет сто сорок назад.

— Капитан фон Рей?

— Я полагаю, его дед. Лаборатория была подарена школе в честь тридцатилетия со дня вынесения судом созвездия Дракона постановления о предоставлении независимости Федерации Плеяд.

— Так фон Рей из Плеяд? По его произношению этого не скажешь. Вот Себастьян и Тай — другое дело. А ты уверен в этом?

— Там находятся его фамильные владения. Скорее всего, он сам все время путешествует во Вселенной, от чего бы и мы не отказались. Как долго, ты думаешь, он владеет своим кораблем?

— А он не работает на какой–нибудь синдикат?

— Нет, если только этот синдикат не принадлежит его семье. Фон Реи — наиболее влиятельное семейство в Федерации Плеяд. Я не знаю, является ли капитан любимым кузеном, любимым настолько, что ему позволено носить то же имя, или прямым родственником и наследником, но я знаю, что это имя связано с управлением и организацией Федерации Плеяд в целом. Это тот сорт семей, которые имеют дачу в Окраинных Колониях и дом или два для постоянного жительства — на Земле.

— Тогда он большой человек, — хрипло произнес Мышонок.

— Большой.

— А кто такие Принс и Руби Ред, о которых он говорил?

— Ты настолько глуп или просто продукт сверхспециализации тридцать второго века? — удивился Катин. — Иногда я мечтаю о возвращении великих людей двадцатого столетия: Бертрана Рассела, Сюзанны Лэнгер, Педжета Давлина, — он посмотрел на Мышонка. — Кто производит все известные тебе транспортные средства, межпланетные и межзвездные?

— Ред–шифт Лимитед… — Мышонок осекся. — Тот Ред?

— Если бы это был не фон Рей, я бы подумал, что он говорит о ком–то другом, но он фон Рей, и поэтому, скорее всего, имеет в виду именно тех Редов.

— Черт, — пробормотал Мышонок. Фирменный знак Ред–шифт встречался настолько часто, что временами даже не привлекал взгляда. Ред–шифт производила технику для космических полетов, оборудование для ремонта и обслуживания космических кораблей, запасные части.

— Реды — семейство промышленников, корни которого уходят к заре космических полетов. Они очень прочно обосновались в созвездии Дракона и, в особенности, на Земле. Фон Реи — это не такая старая, но не менее могущественная фамилия из Федерации Плеяд. А теперь они устроили гонки за семью тоннами иллириона. Твое политическое чутье не заставляет тебя содрогаться за исход этого дела?

— Почему это?

— Конечно, — сказал Катин, — артист, имеющий дело с самовыражением и воплощением своего внутреннего мира, должен быть, помимо всего прочего, также и аполитичным. Но в самом–то деле, Мышонок?

— О чем ты говоришь, Катин?

Мышонок подумал.

— Иллирионовая батарея приводит в действие мой сиринкс. Я знаю, что его используют для подогрева ядра этой луны… Да, он не имеет отношения к достижению сверхсветовых скоростей?

— Ты, — Катин прикрыл глаза, — такой же зарегистрированный, проверенный, компетентный киборг, как и я. Правильно? — на последнем слове глаза его открылись.

Мышонок кивнул.

— И когда же возродится система обучения, для которой понимание было неотъемлемой частью знания?! — вопросил Катин мерцающую темноту. — Ты где проходил обучение на киборга? В Австралии?

— Угу.

— Соображай, Мышонок. В батарее твоего сиринкса иллириона значительно — раз в двадцать — меньше, чем, скажем, радия в светящихся стрелках часов. Сколько времени служат батареи?

— Они рассчитаны на пятьдесят лет, но чертовски дорогие.

— Количество иллириона, необходимое для подогрева ядра этой луны, измеряется граммами. Примерно столько же нужно космическому кораблю. Для того, чтобы разнести всю Вселенную, достаточно восьми–девяти тысяч килограммов, а фон Рей собирается добыть семь тонн!

— Я полагаю, что Ред–шифт этим здорово заинтересуется.

— Могут, — энергично кивнул Катин.

— Катин, а что вообще такое — иллирион? Я спрашивал об этом, когда учился у Купера, но мне сказали, что это слишком сложно для меня.

— Мне сказали то же самое в Гарварде, — ответил Катин. — Я пошел в библиотеку. Наилучшее определение дано профессором Плавиневским в его труде, посланном сперва в Оксфорд в 2238 году, а потом уже — в Общество Теоретической Физики. Я цитирую: «В основном, джентльмены, иллирион — это общее название группы элементов с порядковыми номерами выше трехсотого, обладающих психоморфными свойствами, гетеротронные свойства которых аналогичны большинству известных элементов, в том числе и принадлежащих к воображаемой серии и имеющих номера от ста седьмого до двести пятьдесят пятого в периодической таблице…» Как у тебя с субатомной физикой?

— Я ведь всего–навсего киборг.

Катин приподнял бровь.

— Ты знаешь, что если двигаться по периодической таблице, то начиная примерно с девяносто восьмого номера, элементы становятся все менее и менее стабильными. В конце концов мы доходим до забавных штучек типа эйнштейния, калифорния, фермия с периодом полураспада в несколько сотых секунды, а далее и до стотысячных долей. Чем дальше мы идем, тем нестабильнее элемент. По этой причине целая серия элементов с сотого по двести девяносто шестой названа воображаемой. На самом деле они существуют, но живут недолго. А примерно с двести девяносто шестого номера стабильность начинает расти. С трехсотого мы возвращаемся к периоду полураспада, измеряемому десятыми, а через пять–шесть номеров начинается новая серия с периодом полураспада в миллионы лет. Эти элементы имеют гигантское ядро и встречаются крайне редко. Давным–давно, еще в 1950 году, были открыты гипероны, элементарные частицы больше протонов и нейтронов. Эти частицы обладают энергией связи, достаточной для того, чтобы удерживать такое сверхядро. Точно так же обычные мезоны удерживают ядра известных нам элементов. Эта группа сверхтяжелых, сверхстабильных элементов имеет общее название «иллирион». И опять я процитирую великого Плавиневского: «Но, джентльмены, иллирион — это что–то еще…» Как гласит Вебстер, он и психоморфен, и гетеротронен. Я полагаю, будет правильнее сказать, что иллирион — это масса вещей для массы людей, — Катин прислонился к забору и взмахнул рукой. — Я желаю знать, что он значит для нашего капитана!

— А что такое «гетеротронный»?

— Мышонок, — сказал Катин, — к концу двадцатого столетия человечество стало свидетелем всеобщего взрыва того, что позднее было названо «современной наукой». Пространство оказалось заполненным квазарами и неизвестными источниками радиоизлучения. Количество элементарных частиц превысило число состоящих из них элементов. Стабильные химические соединения, всегда считавшиеся невозможными, образовывались направо и налево, благородные газы оказались не такими уж благородными. Идея концентрации энергии, выдвинутая квантовой теорией Эйнштейна, оказалась настолько же верной и привела к такому же количеству противоречий, так ранее теория трехсотлетней давности, гласившая, что огонь — это летучая жидкость, называемая флогистоном. Недруги науки — что за великолепное название! — с яростью набросились на новую теорию. Открытие психодинамики заставило каждого сомневаться всегда и во всем, а сто пятьдесят лет назад этот разнобой был приведен в относительный порядок великими умами синтетики и обобщенных наук. Их имена очень много говорят мне, но для тебя они — ничто. И ты, знающий только, когда какую кнопку нажать, хочешь, чтобы я — продукт многовековой системы обучения, основывающейся не только на получении информации, но и на целой теории общественной балансировки, сделал тебе пятиминутный обзор развития человеческой мысли за последние десять веков? Ты хочешь знать, что такое гетеротронный элемент?

— Капитан сказал, что мы должны быть на борту за час до восхода солнца, — рискнул вставить Мышонок.

— Не обращай на это внимания. У меня просто привычка к такого рода экспромтам. Дай подумать… Сперва во Франции в двухтысячном году появился труд де Бло, в котором он предлагал первую грубую шкалу в свой, в основном довольно точный, метод измерения психических изменений электрических…

— Не надо, — перебил Мышонок. — Я хочу узнать про фон Рея и иллирион.

Воздух всколыхнули крылья, и показались черные силуэты. Рука в руке, Себастьян и Тай поднимались по мосту. Их звери, переступающие с ноги на ногу, подняли головы. Тай подбросила одного из них, и он взлетел в воздух. Два других затеяли ссору из–за того, кому сидеть на плече Себастьяна. Один уступил, а другой, удовлетворенный, теперь лениво взмахивал крыльями.

— Эй, — хрипло окликнул их Мышонок. — Вы идете на корабль?

— Идем.

— Минуточку. Что для вас значит имя фон Рея? Оно вам знакомо?

Себастьян улыбнулся, а Тай кротко взглянула на него своими серыми глазами.

— Мы из Федерации Плеяд происходим, ответила она. — Я и эти звери родились в одном месте. Наше солнце — это Дим, Умершая Сестра.

— В давние времена Плеяды назывались Семью Сестрами, потому что с Земли видно только семь звезд, — пояснил Катин к неудовольствию Мышонка. — За несколько веков до нашей эры одна из видимых звезд превратилась в Нову, а затем исчезла. Сейчас в глубинах ее обугленных планет построены города. Для нормальной жизни там еще слишком жарко, но жить все–таки можно.

— Нова? — спросил Мышонок. — Так что же фон Рей?

— Все, что угодно, — взмахнула рукой Тай. — Влиятельная, хорошая семья.

— Это относится и к капитану фон Рею? — спросил Катин. Тай пожала плечами.

— А иллирион? — спросил Мышонок. — Что вам известно о нем?

Себастьян, окруженный своими питомцами, опустился на корточки. Его волосатая рука успокаивающе дотронулась до каждой головы.

— Федерация Плеяд не имеет. Система Дракона — тоже, — буркнул он.

— Говорят, что фон Рей — пират, — неуверенно сказала Тай. Себастьян резко поднял голову.

— Фон Реи — влиятельная и хорошая семья! Фон Рей — хороший человек! Поэтому мы с ним и идем.

— Фон Реи — хорошая семья… — уже более мягко произнесла Тай.

Мышонок увидел приближающегося к ним Линчеса, а через десять секунд — и Айдаса.

— Вы двое, вы из Окраинных Колоний?

Близнецы остановились плечо к плечу. Розовые глаза мигали чаще карих.

— Из Аргоса, — сказал альбинос.

— Аргос на Табмэне В–12, — уточнил другой.

— Дальние Окраинные Колонии, — сказал Катин.

— Что вы знаете про иллирион?

Айдас прислонился к перилам моста, нахмурился, потом вспрыгнул на перила и сел.

— Иллирион? — он подогнул ноги я зажал ладони между колен. — У нас в Окраинных Колониях иллирион есть.

Линчес сел рядом.

— Тобиас, — сказал он. — У нас был брат, Тобиас, — он подвинулся ближе к Айдасу. — У нас был брат по имени Тобиас там, в Окраинных Колониях, — он взглянул на Айдаса, и его коралловые глаза подернулись серебром. — На Окраинных Колониях, там, где иллирион.

— Миры Окраинных Колоний, — сказал Айдас — Бальтус с его снегом, грязью и иллирионом; Кассандра со стеклянными пустынями, огромными, словно земные океаны, бесчисленными джунглями голубых растений, с пенящимися реками галениума — и с иллирионом; Салинус, иссеченный пещерами и каньонами глубиной в милю, с континентами, заполненными мертвенно–красными болотами, с морями, со дна которых поднимаются города, построенные из кварца — и с иллирионом…

— Окраинные Колонии — это миры со звездами, более молодыми, чем звезды созвездия Дракона, и во много раз более молодыми, чем Плеяды, — перебил Линчес.

— Тобиас… Он на одной из иллирионовых шахт Табмэна, — сказал Айдас.

Голоса зазвучали напряженней, взгляды то опускались к земле, то взлетали к небу.

— Айдас, Линчес и Тобиас — мы выросли на безводных камнях экваториальной части Табмэна, в–Аргосе, под тремя солнцами и красной луной…

— …и на Аргосе тоже есть иллирион. Мы были буйными — нас звали буйными. Две черные жемчужины и одна белая, с шумом катающиеся по улицам Аргоса…

— … Тобиас был черным, как Айдас. Я один в городе был белым…

— …но не менее буйным, чем Тобиас. И однажды ночью нам сказали, что мы бешеные, что мы потеряли головы от блаженства…

— …золотая пыль, скапливающаяся в трещинах скал, если ее вдохнуть, заставляет глаза мерцать невиданными цветами, и в ушах начинают звучать новые мелодии, и чувствуешь такой восторг…

— …под влиянием блаженства мы сделали портрет мэра Аргоса, прикрепили его к летательному аппарату с часовым механизмом и запустили над городской площадью, а из динамиков звучали стихи, высмеивающие влиятельных граждан города…

— …и за это мы были высланы из Аргоса в необитаемые области Табмэна…

— …а за пределами города была только одна возможность выжить — спуститься в море и работать, пока не забудется позор, в подводных иллирионовых шахтах…

— …и мы трое, которые под влиянием блаженства никогда ничего не делали, а только прыгали и смеялись…

— …мы были наивными…

— …мы спустились в шахту. Мы работали в воздушных масках и водолазных костюмах на подводных разработках Табмэна целый год…

— …год на Табмэне на три месяца длиннее, чем на Земле, и там шесть времен года вместо четырех…

— …и в начале нашей второй, цвета морской волны, осени, мы решили уйти, но Тобиас не пошел с нами. Его руки уловили ритмику волн, куски породы удобно ложились на его ладони…

— …и мы оставили нашего брата в иллирионовой шахте, а сами двинулись в путь среди звезд, боясь…

— …понимаете, мы боялись, что раз наш брат Тобиас нашел что–то, оттолкнувшее его от нас, то один из нас тоже может найти нечто, что разделит и нас двоих…

— …поскольку мы считали, что нас троих разлучить нельзя, — Айдас посмотрел на Мышонка. — И нам не до блаженства.

Линчес моргнул.

— Вот что значит иллирион для нас.

— Еще несколько слов, — сказал Катин с другой стороны тротуара. — В Окраинных Колониях, включающих на сегодняшний день сорок два мира с населением около семи миллиардов человек, практически каждый какое–то время занимается работой, имеющей отношение к добыче иллириона. И, я полагаю, каждый третий работает в той или иной области, связанной с его производством и переработкой, всю жизнь.

— Такова статистика, — подтвердил Айдас, — для Дальних Колоний.

Взметнулись черные крылья: поднялся Себастьян и взял Тай за руку.

Мышонок почесал затылок.

— Ладно, плюнем в эту речку и пойдем на корабль.

Близнецы спрыгнули с перил. Мышонок наклонился над пышущим жаром ущельем и сморщился.

— Что это ты делаешь?

— Плюю в Геенну–3. Цыган должен плюнуть три раза в каждую реку, которую он переходит, — пояснил Мышонок Катину, — иначе непременно будут неприятности.

— Мы живем в тридцать втором столетии! Какие неприятности? Мышонок пожал плечами.

— Я ни разу не плевал в реку.

— Может, это только для цыган?

— Я очень милым это нахожу, — сказала Гай и перегнулась через перила рядом с Мышонком. Над ними в струе теплого воздуха парил крылатый зверь. Вдруг он исчез в темноте.

— Что это? — внезапно спросила Тай.

— Где? — выпрямился Мышонок.

Она показала рукой на обрыв.

— Эй, — сказал Катин, — да ведь это тот слепой.

— Тот, который вмешался в твою игру!

Линчес протиснулся к перилам.

— Он болен, — альбинос сузил свои цвета крови глаза. — Этот человек — он болен.

Завороженный мерцанием, Дэн, огибая каменные глыбы, спускался к лаве.

— Он же обожжется! — воскликнул Катин.

— Но он не чувствует жара, — возразил Мышонок. — Он не видит и, наверное, ничего не понимает!

Айдас, а за ним и Линчес, раздвинув остальных членов экипажа, побежали вверх по мосту.

— Бежим! — крикнул Мышонок, бросившись за ними. Себастьян и Тай кинулись вдогонку, оставив позади Катина. Спустившись на десяток метров, Дэн остановился на камне, вытянув руки перед собой, готовясь прыгнуть в огонь.

Они были на середине моста, а близнецы уже перелезали через ограждение, когда чья–то фигура появилась на обрыве над тем местом, где стоял старик.

— Дэн! — лицо фон Рея пламенело в обволакивающем его свете. Он прыгнул. Обломок сланца вылетел из–под его ноги и разбился впереди него, когда он проехался по склону. — Дэн, стой!

Дэн прыгнул.

Его тело, пролетев шестьдесят футов, рухнуло на выступ скалы, перевернулось и свалилось вниз.

Мышонок вцепился в ограждение, перегнулся, навалившись животом на перила.

Подбежавший Катин тоже посмотрел туда.

— А–а–а–а, — выдохнул Мышонок, отворачиваясь.

Капитан фон Рей опустился на камень, с которого прыгнул Дэн. Стискивая кулаки, он молча глядел вниз. Близнецы остановились на выступе скалы чуть выше него.

Капитан фон Рей поднялся и посмотрел на свой экипаж. Он тяжело дышал. Потом он повернулся и стал карабкаться вверх по склону.

— Что случилось? — спросил Катин, когда они все уже были на мосту. — Почему он?..

— Я говорил с ним незадолго до этого, — ответил фон Рей. — Он был членом моего экипажа много лет, но в последнем полете… он… он ослеп.

Представительный капитан. Капитан со шрамом. «А сколько бы ему могло быть лет?» — подумал Мышонок. Сначала он дал бы ему лет сорок пять–пятьдесят, но происшествие сняло с него лет десять–пятнадцать. Капитан был в возрасте, но не стар.

— Я только что говорил ему, что устрою возвращение домой, в Австралию. Он повернулся и пошел назад, по мосту, к отелю, где я снимал ему комнату. Я оглянулся… на мосту его уже не было, — капитан поглядел на свой экипаж. — Идите на «РУХ».

— Я полагаю, вы доложите об этом Патрулю? — сказал Катин. Фон Рей двинулся к воротам на стартовое поле. Экипаж последовал за ним.

— Здесь рядом, на мосту, видеофон… Взгляд фон Рея заставил Катина замолчать.

— Я хочу взлететь с этого осколка скалы. Если мы пошлем сообщение отсюда, нас задержат и заставят каждого троекратно повторить рассказ.

— Я полагаю, сообщить можно и с корабля, — согласился Ка–тиа — Уже после старта. — На мгновение Мышонок засомневался в точности своей оценки возраста капитана.

— Мы ничего уже не сможем сделать для этого старого печального дурака.

Мышонок бросил взгляд на расселину и поспешил вслед за Катиным.

Вдали от разлома ночь была прохладной, и туман короной дрожал вокруг индукционно–флюоресцентных ламп, освещающих поле. Катин и Мышонок шли последними.

— Я думаю: что означает иллирион для большинства здешних жителей? — тихо произнес Мышонок.

Катин хмыкнул и засунул руки под ремень. Подумав немного, он спросил:

— Скажи, Мышонок, что ты думаешь об этом старике и его омертвевших чувствах?

— Когда они пытались добраться до Новы в последний раз, — сказал Мышонок, — он слишком долго смотрел на звезду через сенсодатчик, и все его нервные центры были обожжены. Они не мертвы, а повреждены длительным раздражением, — он пожал плечами. — Никакой разницы. Почти что Мертвы.

— О! — сказал Катин и опустил взгляд.

Кругом стояли грузовые звездолеты. Между ними притулились небольшие, метров по сто высотой, частные корабли.

Некоторое время они молчали, потом Катин опять спросил:

— Мышонок, тебе не приходило в голову, как много ты можешь потерять от этого путешествия?

— Приходило.

— И ты не боишься?

Мышонок дотронулся до руки Катина своими тонкими пальцами.

— Чертовски боюсь, — выдохнул он и откинул волосы, чтобы взглянуть на своего высокорослого товарища. — Ты знаешь, я не люблю таких вещей, какие произошли с Дэном. Я боюсь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

(Созвездие Дракона. Тритон. Геенна–3. 3172 год)

Его предшественник притащил откуда–то уголек и вывел корявыми буквами на панели аналогового компьютера: «Ольга».

— О’кей, — улыбнулся Мышонок, — значит, ты — Ольга?

Три огонька зеленых, четыре — красных. Мышонок начал скучную процедуру проверки величин напряжений и соответствия фаз.

Чтобы заставить корабль двигаться быстрее света от звезды к звезде, вы должны использовать каждый изгиб пространства, каждое нужное вам искривление, создаваемое материей. Говорить о скорости света как о предельной скорости движения объекта равносильно заявлению, что двенадцать–тринадцать километров в час — предел скорости пловца в море. Ведь если пловец будет использовать морские течения и силу ветра, как это делает парусник, ограничение скорости снимается. Звездолет имеет семь регуляторов потоков энергии, аналогичных парусам. Шесть аналоговых преобразователей управляются компьютерами, каждый из, которых контролируется киборгом, седьмой же — капитаном. Потоки энергии должны быть настроены соответственно рабочим частотам статических давлений, тогда энергия иллириона разгоняет корабль. Такова работа «Ольги» и ее родных сестер. Но управление формой и положением паруса лучше поручить мозгу человека. Это и есть работа Мышонка (под контролем капитана). Кроме этого, капитан осуществляет контроль над множеством дополнительных парусов.

Стены каюты были покрыты рисунками, оставшимися от предыдущих экипажей. Была там и койка. Мышонок заменил неисправную катушку индуктивности в ряду импульс–конденсаторов на семьдесят микрофарад, задвинул плату в стену и сел.

Он протянул руку к пояснице и нащупал разъем. Этот разъем подсоединили к его спинному мозгу у Купера. Он поднял экранированный кабель, петлей свернувшийся на полу и исчезавший в панели компьютера, и возился с ним до тех пор, пока все шестнадцать штекеров не вошли в гнездо на его пояснице. Он взял меньший, шестиштекерный кабель и вставил его в гнездо на внутренней стороне левого запястья, затем еще один — в гнездо на правом запястье. Теперь его периферическая нервная система была связана с Ольгой. На шее, под затылком, было еще одно гнездо, в которое он воткнул последний штекер — кабель был тяжелым и слегка оттягивал шею — и увидел ослепительные искры. Этот кабель посылал импульсы непосредственно в головной мозг, но мозг при этом сохранял способность к восприятию зрительных и слуховых ощущений. Послышалось слабое гудение. Мышонок дотронулся до верньера на панели Ольги и подкрутил его. Гудение смолкло. Потолок, стены, пол — все было покрыто приборами управления. Каюта была достаточно мала, чтобы киборг до большинства из них мог дотянуться с койки. Но когда корабль стартует, он не сможет даже дотронуться до них и будет управлять двигателями только посредством своих нервных импульсов.

— Я всегда чувствую себя при этом, словно перед Большим Поворотом, — прозвучал в его ушах голос Катина. Киборги, разбросанные по своим каютам, находились в контакте между собой, когда подключались к компьютерам. — Поясница там, где входит кабель, словно омертвела. — Все это больно уж смахивает на театр марионеток. Ты знаешь, как все это работает?

— Если ты до сих пор этого не знаешь, — сказал Мышонок, — то это плохо.

Айдас:

— Спектакль на тему об иллирионе…

— …иллирионе и Нове, — это Линчес.

— Скажи–ка, что ты сделал со своими зверями, Себастьян?

— Чашку молока они выпили.

— С транквилизаторами, — донесся нежный голос Тай. — Спят они сейчас.

Огни потускнели.

Капитан подключился к кораблю. Рисунки, царапины на стенах — все исчезло. Остались только красные огни потолка, вспыхивающие один за другим.

— Приглашение поиграть со сверкающими камешками, — сказал Катин.

Мышонок пяткой задвинул под койку футляр с сиринксом и лег. Кабель он пристроил за спиной.

— Все в порядке? — услышали все голос фон Рея. — Выдвинуть четыре паруса.

Перед глазами Мышонка разлился мерцающий свет. Космопорт — огни по краям поля. Светящиеся разломы коры превратились в фиолетовое мерцание.

— Боковой парус на семь делений.

Мышонок согнул то, что прежде было его левой рукой. Боковой парус опустился, словно прозрачное крыло.

— Эй, Катин, — прошептал Мышонок. — Это уже кое–что! Посмотри…

— За иллирионом и за Принсом и Руби Ред, — сказал один из близнецов.

— Смотри за парусом! — оборвал его капитан.

— Катин, гляди…

— Лежи и привыкай, Мышонок, — прошептал Катин. — Я как раз собираюсь этим заняться и подумать о прошлой жизни.

Пустота взревела.

— Чувствуешь, Катин?

— Ты можешь справиться с чем угодно, если постараешься.

— Вы двое, смотрите вперед! — сказал фон Рей.

Они оборвали разговор.

— Включить основные двигатели!

На мгновение перед Мышонком вспыхнули огни «Ольги» и пропали. Крылья распростерлись за ним. И они рванулись прочь от Солнца.

— До свиданья, Луна, — прошептал Катин.

Вот уже и Тритон исчез на фоне Нептуна, а сам Нептун померк в сиянии Солнца. И Солнце начало уменьшаться.

Ночь обступила их.

(Федерация Плеяд. Арк. Нью–Арк. 3153 год)

Его звали Лок фон Рей, и он жил на Экстол Парк — 12, в большом доме на холме: Нью–Арк (Н.В. 73), Арк. Вот что надо говорить на улице, если потеряешься, и тебе помогут найти твой дом. Улицы Арка были закрыты прозрачными щитами от ветра, и вечерами, с апреля по юмбру, разноцветные клубы расходились в стороны, взмывали вверх и сплетались над городом. Его звали Лок фон Рей, и он жил… Это все детские воспоминания, наиболее прочные, наиболее запомнившиеся. Арк был крупнейшим городом Федерации Плеяд. Отец и мать были важными людьми и часто отсутствовали. А дома они говорили о созвездии Дракона и о его центральной планете — Земле. Они говорили о перестройке, о будущей независимости Окраинных Колоний. Их гостями были сенатор такой–то и представитель имярек. Когда Секретарь Морган женился на тете Циане, они пришли на обед, и Секретарь Морган подарил ему голографическую карту Плеяд, которая была совсем как обычный лист бумаги, но стоило осветить ее лазерным лучом, и начинало казаться, что смотришь ночью из окна на мерцающие звезды.

— Ты живешь на Арке, второй планете этого солнца. Вот здесь, — сказал его отец, показывая место на карте, которую Лок расстелил на каменном столе у стеклянной стены, за которой под вечерним ветром корчились паукообразные деревья.

— А где Земля?

Отец рассмеялся.

— Ты не увидишь ее на этой карте. Это ведь только Федерация Плеяд.

Морган опустил руку на плечо мальчика.

— В следующий раз я принесу тебе карту созвездия Дракона, — он улыбнулся.

Лок повернулся к отцу.

— Я хочу в созвездие Дракона! — затем снова к Секретарю Моргану. — Мне хочется на несколько дней слетать в созвездие Дракона!

Секретарь Морган разговаривал, как большинство учеников в школе Косби, где учился Лок, как люди на улицах, помогающие ему найти дорогу домой, но не как папа или тетя Циана.

Отец хмыкнул:

— Карта Дракона! Вот все, что ему ну