Book: Победители тьмы



Победители тьмы

Ашот Гаспарович Шайбон


Победители тьмы



Победители тьмы

…Человечество сегодня ставит себе только такие задачи, которые оно может разрешить, так как, при ближайшем рассмотрении, всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже существуют или, по крайней мере, находятся в процессе становления.

К. Маркс

…Нет в мире непознаваемых вещей, а есть только вещи, еще не познанные, которые будут раскрыты и познаны силами науки и практики.

История ВКП(б). Краткий курс.








Победители тьмы

СТРОИТЕЛЬ ПОДВОДНОГО ГОРОДА

К западу от Мордвина, там, где бурные воды моря Лаптевых острым зубом вгрызаются вглубь полуострова Таймыр, на верфях города вечной весны, раскинувшегося на просторном прибрежном плато, заканчивалось строительство гигантского подводного корабля «Октябрид», длившееся уже долгие годы. В традиционный праздничный День Победы советские ученые и конструкторы сообщили с далекого северного полуострова, что чудо советской техники уже готово к спуску.

Автором проекта подводного корабля, построенного на верфях города Октябрь, был крупный русский конструктор, доктор физических наук Николай Львович Аспинедов, вся жизнь которого была непрерывным рядом подвигов и открытий во славу своей великой Родины.

Сидя в кабинете Аспинедова в чудесном Голубом дворце в день спуска подлодки «Октябрид», авиаконструктор Абэк Аденц докладывал ему:

- Только что прибыл из Москвы дополнительный штат моих сотрудников, Николай Львович. Ждем вашего распоряжения, чтобы немедленно приступить к монтажу подводного корабля.

- Весьма рад этому, дорогой друг. Нам придется, не теряя ни минуты, впрячься в самую напряженную и серьезную работу. Вы же сами знаете, какие у нас сжатые сроки…

Молодой конструктор достал из портфеля официальные документы, удостоверяющие личность каждого из прибыв-ших сотрудников. Но Аспинедов спокойно отодвинул в сторону пачку документов.

- Оставим это, Абэк Давидович. Непроверенным и случайным людям нет допуска ни к вам, ни ко мне.

И Аспинедов ласково улыбнулся молодому конструктору астероидинолетной машины АЛД-1.

Абэку Аденцу, посланному на Север со специальным заданием, было поручено оборудовать и приспособить к полету подлодку «Октябрид», как это и было предусмотрено по ее проекту. Технические принципы, положенные в основу построенной годы назад астероидинолетной машины АЛД-1, почти полностью совпадали с принципами, благодаря которым достигнуто было сверхмощное оснащение «Октябрида» - его управляемость, погружаемость и плавучесть.

Абэк Аденц был сыном крупнейшего физика-астероидинолога Давида Аденца. Отцу и дяде Абэка - доктору физико-химических наук Лео Аденцу много лет назад удалось покорить свободно блуждающее в космосе вещество (названное ими «астероидином»), которое обещало наградить в будущем человека правом повелевать необъятными космическими просторами.

Выявленная братьями Аденц центростремительная тенденция астероидина давала возможность Абэку увенчать новой славой открытие дяди и отца. В основу своей смелой гипотезы Аденцы положили таящуюся в астероидине энергию, которая обладала способностью частично нейтрализовать ускорение земного притяжения (а также притяжение остальных планет), что открывало неограниченные возможности в области аэронавтики.

Долголетние напряженные труды и опыты братьев, которым помогали представители молодого поколения ученых - Абэк со своими коллегами, - увенчались, наконец, полным успехом. Был создан новый летательный снаряд, целиком из астероидинизированного металла, с реактивным двигателем невиданной конструкции и огромной мощности.

Новосозданная астероидинолетная машина АЛД-1 (названная так по первым буквам имен Абэк-Лео-Давид) подверглась испытанию, и первый беспосадочный кругосветный полет прошел успешно. Однако при повторном полете уже долетевшая до Сан-Франциско машина на возвратном пути загадочно потерялась и исчезла в безбрежных просторах Тихого океана…

Эта трагедия стала известна всему земному шару и взволновала сердца всех честных людей: ведь открытие братьев Аденц разрешало задачу будущих межпланетных полетов и устанавливало основные принципы построения космических машин.

Свой первый испытательный кругосветный полет астероидиноплан начал по 40-му меридиану, двигаясь прямо на север. Пролетев над полюсом, он повернул к американскому материку, направился к Южному полюсу и, покружив над ним, по тому же меридиану вернулся обратно в Москву.

Таким образом, астероидинолетная машина АЛД-1 совершила беспосадочный полет протяжением около сорока тысяч километров, придерживаясь потолка от двадцати до пятидесяти километров.

Вернувшись по завершении своего первого полета в Москву, АЛД-1 все еще продолжал парить в небе над пригородным аэродромом, когда ему было предписано, не приземляясь, вылететь немедленно во второй кругосветный полет.

Астероидиноплан то исчезал из поля зрения в лучах утреннего солнца, то, ослепляя глаза зрителей, пролетал над самыми кронами сереброствольных берез. Самым удивительным в новой машине, казалось, было то, что она могла подолгу останавливаться и неподвижно висеть в воздухе, а затем, точно внезапно сорвавшись с привязи, с молниеносной быстротой стрелою вонзаться в бездонную лазурь неба.

Второй полет АЛД-1 состоялся в июле 19… года в 7 часов 15 минут и 22 секунды по московскому времени.

Не отрывая глаз от радиолокационного экрана, снабженного особым замедлителем, Абэк напряженно следил за ходом испытываемой машины. Он с исключительным умением управлял экраном, настраивая волну на заданную точку, все время стремившуюся ускользнуть из поля зрения.

Для второго полета машины был выработан уже новый маршрут. АЛД-1 должен был пролететь над Памиром, Тибетом и Гималайским хребтом, держа курс на экватор. Летя на запад через Индийский океан и Африку и достигнув Атлантического океана, он должен был взять направление на

Южную Америку, достигнуть Сан-Франциско, чтобы затем, повернув на юг - к Гавайским и далее к Маршальским островам, лететь дальше до самого экватора. Мелькнув на небе Новой Зеландии и Австралийского материка, астероидиноплан должен был направиться к Новой Гвинее и далее на запад, к острову Целебес. Оставив внизу Борнео и скользнув мимо островов Ява и Суматра, АЛД-1 должен был снова пересечь экватор и лететь уже прямо на север и, долетев до Филиппинских островов, направиться к Формозе, затем к Корейскому полуострову, оттуда свернуть к Сибирскому плато и после этого взять курс на Москву.

Все нетерпеливо ждали знаменательного старта второго кругосветного полета.

- Его стремительное движение будет напоминать падение метеора, который скоростью своего полета накаляет и воспламеняет воздух, оставляя за собой гигантский огненный след в ночном небе! - говорили Абэку восхищенные коллеги и друзья.

Но вот старт дан.

Прочертив на небе сияющий след, астероидиноплан АЛД-1 сорвался с места и в лучах восходящего солнца устремился в свой второй кругосветный полет.

Все было в полном порядке. Экипаж астероидиноплана чувствовал себя отлично.

Через десять минут АЛД-1 уже пролетал над полюсом. Следующее донесение было получено, когда капитан Зорькин уже пересек Северный Ледовитый океан и, пролетев над полярным кругом, свернул к Северной Америке. Столь же удачно прошел полет и над Тихим океаном, когда АЛД-1 свернул к югу. Не оставляя 125-го меридиана вплоть до его пересечения с 10-й параллелью, астероидиноплан перелетел и экватор.

Начиная с Северной Америки и до самой Антарктики, АЛД-1 должен был лететь над безбрежными водами Тихого океана. Южнее экватора экипаж с высоты двадцати километров увидел Маркизские острова. Затем АЛД-1 пролетел над островами Туамоту и Туруана.

Промчавшись над Южным полюсом, астероидиноплан устремился в обратный полет над водами Тихого океана, держа курс на экватор.

На этот раз отважным воздухоплавателям предстояло совершить ровным счетом полтора кругосветных путешествия.

А в это время внимание всего ученого мира было сосредоточено на том специальном отделении, где помещался руководящий полетом штаб. Точно так же, как и во время первого полета, старик Лео Аденц, сидя вместе с Абэком и группой остальных ученых перед радиолокационным экраном, неотрывно следил за молниеносным полетом АЛД-1.

Но за полетом кругосветных воздухоплавателей с напряженным интересом следили советские испытатели не только в самой Москве. В различных частях земного шара были установлены специальные пункты наблюдения, и наблюдатели тщательно записывали все показания приборов, фиксируя время и высоту прохождения астероидинолета.

Несмотря на слабое здоровье, престарелый Лео Аденц ни на минуту не отходил от экрана в ожидании скорого возвращения снаряда. А самому Абэку и тем конструкторам, которые внесли свою лепту в дело создания чудесной машины, не терпелось минутой раньше услышать мнение испытателей и, главным образом, капитана АЛД-1 Сергея Зорькина, - пока что являвшегося единственным кандидатом на пост пилота будущих межпланетных полетов. Его похвала или неодобрение должны были явиться серьезной оценкой их коллективного труда.

И преданный друг Абэка - Сергей Зорькин доставил всем большую радость, дав очень высокую оценку астероидиноплану после первого испытательного полета. Эта похвала окрылила всех создателей чудесного снаряда. Радости и гордости Абэка не было предела, и, обращаясь ко всем, он воскликнул:

- Настанет день - и мы прилетим с такой же блестящей победой из космического рейса!

- Слава советской технике! Ей удалось доказать, что деловое путешествие в космос войдет в наш завтрашний быт! - взволнованно подхватили его слова маститые ученые.

Однако Абэку Аденцу, так же как и всем наблюдателям, недолго пришлось радоваться первой победе. Произошло нечто ужасное: второй полет завершился внезапным загадочным исчезновением АЛД-1…

После того как астероидиноплан, сияющим метеором мелькнув в небе Москвы, устремился в свой второй ответственный полет и, завершив первую его часть, повернул обратно, - человечество потеряло из виду чудесную машину со всем ее экипажем. Астероидиноплан словно сгинул. Физик-астероидинолог Давид Аденц (отец Абэка), пилот АЛД-1 капитан Сергей Зорькин, биолог-метеоролог Сал-дыхов, космограф Левин и три инженера-механика канули в неизвестность.

Прошли годы…

Потеряв единственного брата, сраженный горем Лео Аденц решил окончательно переехать в Армению. Старый ученый вновь поселился на склоне Норка - холмистого пригорода столицы Армении, в том самом особнячке, в котором жил он когда-то с семьей пропавшего брата и где протекало детство маленького Абэка.

И вот теперь перед убеленным сединами Аспинедовым сидел возмужавший Абэк Аденц, с помощью которого «Октябрид» должен был не только свободно опускаться на самое дно всех морей и океанов, не только беспрепятственно плавать на поверхности необозримых океанических вод, но и взмывать в небо и реять в безграничных просторах эфира.

В глазах этого высокого, чернокудрого, энергичного юноши горел неугасимый пламень, внушавший невольное доверие к нему и веру в его способности. Самый тембр его чистого голоса, выразительная и отчетливая интонация речи выдавали совершенную гармонию мысли и воли.

Абэк Аденц сознавал, что авторитет Аспинедова и счастливая старость его во многом зависят теперь от удачного завершения строительства «Октябрида». И даже маленькая неудача Абэка была бы гибельной для Николая Аспинедова.

Подводный город «Октябрид» не мог бы полностью оправдать свое назначение, если б он оказался неспособен так же свободно реять в воздухе.

Но до конца ли доверял старый ученый Абэку и его помощникам? В глубине души Абэк слегка сомневался в этом. То обстоятельство, что Аспинедов так глубоко уважал его, так считался с его мнением, еще больше увеличивало чувство ответственности за успешное завершение строительства, заставляло еще строже следить за тем, чтобы по самонадеянности не проглядеть какую-либо ошибку. Абэку Аденцу не раз казалось, что острый взор Аспинедова проникает в самую глубь его души, стремясь изыскать в ней малейшую тень сомнения или неуверенности и сурово упрекнуть за непродуманное до конца решение ответственного задания. Именно поэтому молодой конструктор держался настороже как во время дружеских, так и официальных встреч со старым ученым. Он опасался, что при возможном столкновении с Аспинедовым, ему придется сказать в порядке естественной самозащиты: «Вы ошибаетесь, уважаемый Николай Львович. Вы не только недооцениваете мои способности, но и не желаете считаться с положительным мнением обо мне, высказанным самыми авторитетными инстанциями!»

И этот молчаливый поединок все еще продолжался, хотя со стороны ничего нельзя было заметить необычного в отношениях этих двух людей.

- Как вы полагаете, Абэк Давидович, удастся ли нам закончить приспособление «Октябрида» к полету в назначенный срок?

- Безусловно. А вы сомневаетесь в этом?

- Нисколько, нисколько, дорогой друг. Но все-таки следовало бы обратить особое внимание на взаимодействие двигателей геликоптера, обеспечить бесперебойность их работы…

- Я за них не беспокоюсь, там все в порядке.

- А что же, собственно, вас беспокоит, нельзя ли узнать? - заметно насторожившись, справился Аспинедов.

- Одно обстоятельство, которое кажется мне заслуживающим серьезного внимания, и относительно которого я хотел бы посоветоваться с вами.

- Я охотно выслушаю вас, Абэк Давидович.

После короткого молчания, Абэк поднял взгляд на старого конструктора:

- Николай Львович, в Октябре появились «белые тени».

- Мне известно об этом.

- Известно?!

- Да. И они взяты под наблюдение.

- И вы относитесь к этому так спокойно, Николай Львович?

На лбу Аспинедова выпукло обозначились вертикальные морщины. Он опустил локоть на стол, охватил ладонью подбородок. Губы его плотно сжались, белые усы стояли торчком по обе стороны ладони, прищуренные глаза смотрели в одну точку.

Абэк Аденц молча ждал ответа на свой вопрос.

- О «белых тенях» вы, наверно, слышите не впервые, Абэк Давидович… - стряхивая с себя задумчивость, заговорил Аспинедов.

- Да, о них мне в свое время немало рассказали и отец, и дядя.

- Ясно. Это - очень старая история, Абэк Давидович, одна из печальных историй прошлого. Уже десятки лет они не переставали преследовать нас из-за границы. И преследуют нас по сей день!

- Надеюсь, однако, что из этих преследований ничего не вышло, да ничего и не получится?!

- Ошибаетесь, мой молодой друг, ошибаетесь! - с волнением проговорил Аспинедов, вставая с места и прохаживаясь по дорожке, проложенной от двери к письменному столу.

- Вы сказали, что «белые тени» преследуют вас. Что вы хотели этим сказать, Николай Львович? - переспросил Абэк.

- Они преследовали меня, вашего отца и вашего дядю и, разумеется, будут преследовать и вас! - из угла кабинета бросил Абэку старый конструктор.

- Но, в конце концов, это же не только личные враги семьи Аденц или Николая Аспинедова!..

- Разумеется. Это - представители зарубежной шпионской организации, развернувшей сейчас гигантскую работу. В данном же случае появление их здесь, в городе Октябрь, говорит о том, что острие их деятельности в первую очередь направлено против нас. Воспоминание о прошлой удаче вселяет, очевидно, какие-то надежды и дерзость в этих мерзавцев! - с гневом воскликнул старый ученый и умолк.

- О какой удаче говорите вы, Николай Львович?

- То, что произошло с астероидинопланом АЛД-1, - дело их рук. Экипаж АЛД-1 погиб в результате их козней. В этом я твердо убежден!

Это заявление Аспинедова было полной неожиданностью для Абэка.

- Да! Они привыкли действовать из-за угла, не брезгуя никакими средствами! А теперь «белые тени» появились даже здесь, в нашем чудесном Октябре… Необходимо обезвредить этих гадов, пока не поздно! Поэтому будьте предельно осторожны и бдительны, Абэк Давидович.

- Да, нам есть за что опасаться. Я вас понимаю… - задумчиво проговорил Абэк Аденц.

Послышался негромкий звонок.

Аспинедов и Аденц одновременно взглянули на дверной экран, на котором появилось изображение молодой девушки.

- А-а, вот и Елена, - с живостью произнес Аспинедов.

Абэк изменился в лице и быстро поднялся с места.

- Оставайтесь, Абэк Давидович, вы нам помешать не можете. Вы же друзья детства. Не так ли?

- Это так, Николай Львович, но детство давно миновало, а время - оно разно отражается на взаимоотношениях людей… - не поднимая головы, отозвался Абэк.

- Неужели у вас так разладились отношения?.. Очень жаль…

- Как сказать! По-видимому, я просто не сумел разобраться в характере Елены Николаевны.



- В таком случае, я прошу вас не уходить. Обидчивость и злопамятство не в характере моей дочери, - это я знаю твердо.

- Да, но… - начал Абэк, но не успел договорить.

Изображение на дверном экране исчезло, и вместо него появилась написанная от руки строчка: «Папа, необходимо немедленно переговорить с тобой, прими меня».

Аспинедов нажал одну из кнопок на письменном столе. Створки двери бесшумно раздвинулись. Через порог переступила молодая девушка с красивым и выразительным лицом. На плече у нее сидела маленькая ручная обезьянка, обняв ее шею лапками и что-то дружелюбно лопоча. Протиснувшись вслед за девушкой, в комнату ворвался огромный доберман - любимец Аспинедова и, повернувшись к двери, громко и сердито залаял. Подпрыгнувшая от неожиданности мартышка ответила на оскорбление визгливой бранью на обезьяньем языке, сопровождая ее такой выразительной мимикой, что присутствовавшие не могли удержаться от громкого смеха.

- Чавкан, молчать! - приказал Аспинедов.

Огромный пес тотчас же умолк и, помахивая хвостом, подошел к хозяину, лизнул его руку. Присев рядом с креслом Аспинедова, пес склонил голову набок и, приподняв одно ухо, внимательно оглядел своего крошечного врага. Мартышка, не превышавшая ростом небольшую куклу, взвизгивала на плече у Елены и яростно плевалась.

- Ну-ну, замолчи и ты, глупышка! - рассердилась Елена Николаевна и, с улыбкой кивнув издали Абэку, проговорила: - Простите за этот шум, оглушили вас, вероятно… Мои с папой любимцы никак не поладят друг с другом и в то же время часу не могут пробыть в разлуке… Я сейчас… Очень рада была встретиться с вами. Пойдем, глупышка, ты слова не дашь вымолвить никому… - и, крепко сжимая в руках взъерошенную обезьянку, Елена вышла из комнаты.

Чавкан поднял голову и умными глазами взглянул на хозяина.

- Ты можешь остаться! - улыбнулся Аспинедов, ласково поглаживая голову пса, и повернулся к Абэку:

- Представьте себе, какой бы усталой ни вернулась с работы Елена, - у нее всегда находится и время, и настроение для забот о мартышке и о моем Чавкане…

- Видно, любит животных Елена Николаевна, - неопределенно отозвался молодой конструктор и подошел к открытому окну кабинета.

Он выглядел задумчивым и грустным. Аспинедов молча стал рядом с ним.

Из окна многоэтажного Голубого дворца открывалась волшебная панорама чудесного города. На город спускались искусственные вечерние сумерки. Разбегавшиеся внизу во все стороны прямые как стрела улицы с окаймлявшими их великолепными зданиями и огромная центральная площадь Октября были залиты светом, полны людей. Жители вышли на вечернюю воскресную прогулку. На главной магистрали, проспектах, расходящихся радиусами от центральной площади, и на круговой улице, опоясывающей площадь, тротуары были самодвижущимися и двойными: одна из двойных сталолитовых лент пешеходной дорожки двигалась медленно, другая - стремительно-быстро. Эти устроенные по принципу непрерывного движения бесшумные движущиеся тротуары заменяли в Октябре городской транспорт - трамваи и троллейбусы. Город целиком был выстроен из особого сталолитового стройматериала, сиявшего сказочным блеском.

Октябрь утопал в зелени. Аллеи и рощи вечнозеленых деревьев и кустов насыщали воздух живительной свежестью. Дома и строения в городе не отбрасывали тени, потому что мощные атомные станции равномерно омывали их светом со всех сторон.

Безаварийное движение пешеходов и машин обеспечивалось автоматическими установками на перекрестках улиц. Бесшумные электровозы проносились высоко над улицами и площадями.

Город Октябрь был осенен собственным небесным сводом, ясным и безоблачным. Новейшие открытия советской науки сделали технически возможным обеспечение города сменой искусственных дней искусственными ночами, живительной прохладой и желаемой атмосферой. При возникновении необходимости, на небосводе Октября собирались искусственные облака, и освежающий дождь поливал богатейшую растительность цветников и парков.

- Задумались, мой друг? - нарушил затянувшееся молчание конструктор подводного корабля «Октябрид» и одновременно, его капитан.

- Так же, как и вы, Николай Львович!

- Хотелось бы знать, - о чем именно думали вы, когда я заговорил с вами?

- О «белых тенях», которые ухитрились вырвать из нашей среды отважный экипаж АЛД-1… Мне не терпится встретиться с ними лицом к лицу! - повысил голос молодой конструктор.

- Представьте себе, что этот повод нам представится!

- Да?! Но каким образом?

- «Октябриду» не миновать встречи с ними. Они будут кишеть на пути нашего следования - я убежден в этом!

- Тем лучше! - резко взмахнув рукой, гневно воскликнул Аденц.

Негромко звякнул звонок внутреннего телефона и через сдвинувшуюся в стене планку в кабинет вошла светловолосая Нина - личный секретарь Аспинедова.

- Николай Львович, Елена Николаевна просила передать вам, что не сможет зайти к вам, как обещала. Просила извиниться за нее перед Абэком Давидовичем. Срочность сообщения, о котором она говорила с вами, в настоящее время отпала…

В кабинете царило молчание. Белокурая девушка в недоумении переводила взор с Аспинедова на Адэнца.

- Спасибо, Нина. Вы можете идти, - сдерживая волнение, проговорил Аспинедов.

Нина переступила порог. Планка в стене сдвинулась.

Аспинедов повернулся к Абэку, положил руку ему на плечо и заговорил совершенно спокойно:

- Вы знаете, конечно, что моя дочь должна была участвовать в походе «Октябрида», в качестве руководителя растениеводческой экспедиции.

- Да, я это знаю.

- Но вы не знаете того, - прервал его Аспинедов, - что, по моему ходатайству, кандидатура Елены Аспинедовой снимается из списка участников научного похода «Октябрида».

- Конечно, это ваше дело, Николай Львович… - начал удивленный Абэк.

- Нет, не только мое, Абэк Давидович. Вы пользуетесь точно такими же неограниченными правами, как и я.

- Но решающее слово, тем не менее принадлежит вам!

- Возможно. Именно поэтому мне хотелось бы слышать ваше мнение, Абэк Давидович, - улыбнулся Аспинедов.

- Какими же соображениями продиктовано было ваше решение?

- Соображениями о… вашем покое. Да, да, именно соображением о том, что вы - неравнодушны к Елене Николаевне!

Вспыхнувший, словно застенчивый юноша, Абэк отклонил лицо и откинул рукой свесившуюся на широкий лоб смоляную прядь волос. Его молчание доставило безграничную радость старому ученому. Лицо Аспинедова прояснилось. Могло даже показаться, что глаза его увлажнились. Ему хотелось с отеческой нежностью обнять юношу и сказать ему, что отец любимой им девушки от души желает ему удачи. Но Аспинедов сдержал себя, и голос его звучал совершенно спокойно, когда он снова заговорил:

- Об этом я знаю уже давно. Я не мог не заметить этого: ведь Елена - мое единственное дитя. Все, связанное с ее жизнью и счастьем, не может не интересовать меня…

- Не собираюсь опровергать вашу догадку. Вы правы, - ответил уже овладевший собой Абэк. - Но неужели то обстоятельство, что я неравнодушен к вашей дочери, могло быть причиной столь сурового решения?!

- Я пришел к заключению, что этот выход необходим для сохранения вашего покоя… вашего самолюбия.

- Вы сказали - «самолюбия»?.. Не понимаю вас.

- Да, именно самолюбия, повторяю это еще раз. Гражданка Елена Аспинедова очень далека от понимания ваших переживаний. Не будем прятаться за слова - она, как я вижу, попросту безразлична к вам… И я обязан предостеречь человека, перед которым поставлены задачи, связанные с процветанием нашей Родины. Думаю, что вы поняли меня… Присутствие Елены не может быть благотворным ни для ваших творческих исканий, ни для вашего душевного покоя. Подумайте сами, и вы поймете, что я прав.

Наступило молчание.

Абэк поднялся, чтобы уйти. Пожимая перед уходом руку старого конструктора, он сказал:

- Обещаю вам серьезно обдумать все, о чем вы сказали мне. Но должен вам сознаться - я считаю, что на этот раз и вы, уважаемый Николай Львович, неправильно истолковали отношение Елены Николаевны ко мне…


* * *


После ухода молодого инженера Аспинедов взглянул на часы: было уже девять часов. В это время суток на Таймыре должна была бы царить ночь, но над городом сияло ясное небо. Проведя рукой по лбу, Аспинедов позвонил Елене, попросив ее зайти к себе, и вновь подошел к окну.

Октябрь - один из самых молодых городов Советского Союза - был почти единственным в своем роде на всем земном шаре как по своей планировке, так и по высоте архитектурного искусства. Он был целиком выстроен из стекловидного сталолита, использование которого открыло исключительные перспективы для строительства.

Если бы в этот час кому-либо вздумалось рассматривать Октябрь издали, - оттуда, где свирепствовала на раздолье неописуемая стужа и где царил непроницаемый мрак северной ночи, - могло показаться, что из недр моря Лаптевых выброшен на берег исполинский алмаз, чтобы очаровать мир своим сказочным сиянием.

Аспинедов с восхищением и гордостью любовался панорамой чудесного города: ведь вскоре к этому чуду должно было прибавиться и новое чудо - гигантский комбинированный подводный корабль «Октябрид», в создание которого было вложено столько заветных дум и надежд советских ученых и конструкторов.

Всю свою жизнь Николай Аспинедов мечтал создать такую исполинскую подводную лодку, которая могла бы свободно опускаться на самое дно всех океанов и морей. И вот эта мечта его была близка к осуществлению.

Вероятно, мысли далеко бы увели старого ученого, если бы через раздвинувшуюся в стене планку в кабинет не вошла Елена. Аспинедов скорее почувствовал, чем услышал шум шагов дочери, и укоризненно произнес, не оборачиваясь:

- Пришла, наконец, да?

- Ты хочешь побранить меня, папа?.. Сама сознаю, что поступила нетактично, - виновато отозвалась Елена.

- Да, дочка, ты поступила и поступаешь с этим человеком некрасиво!

Лицо Елены затуманилось, она опустила голову.

- И знай, что ради спокойствия моего молодого друга я вынужден был поставить вопрос об исключении твоего имени из списка участников научного похода «Октябрида»!

- Я и сама об этом думала… Ты поступил правильно, папа.

После долгой паузы Аспинедов заговорил снова:

- Я вынужден был сделать этот шаг… Подумай сама, легко ли мне будет уехать без тебя - единственного близкого существа на свете.

- Ах, папа, хоть бы никогда не встретился он мне!..

- Не пойму - зачем тебе так терзать себя? Ну, скажем, не любишь - и конец. К чему эти трагикомедии? А сердце Абэка Аденца не к чему превращать в объект каких-то экспериментов.

- Ах, папа…

- Я уже поговорил с ним и сказал все, что нужно было.

- Что, что ты ему сказал?..

- Сказал, что ты не любишь его.

- Ошибаешься! - вырвалось у Елены. - Это он сам безразличен ко мне… он!..

Улыбка тронула губы Аспинедова.

- Но если это так, то вы оба показали себя в этом вопросе настоящими недотепами! И не стыдно вам, - заставляете меня, старика, интересоваться вопросом вашей взаимной симпатии и играть роль посредника? - проговорил он, от души рассмеявшись.

- Взаимной? Нет, папа, она не взаимная, далеко нет! Этот твой прославленный инженер - ледяной чурбан, вот кто он такой!.. Равнодушный, самонадеянный, слова из него не вытянешь. Словом - настоящий чурбан! - вспыхнув, воскликнула Елена. - И почему стал он мне так нравиться - сама не пойму…

- А потому, что он этого достоин, потому, что любит он тебя!

Елена рассмеялась, хотя глаза ее продолжали оставаться грустными:

- Ах, папа, напрасно ты так уверен в этом…

- Он сам сказал мне это, Елена. А я считаю его исключительно порядочным и честным человеком, и не верить его словам у меня нет никаких оснований. Именно на этом и закончили мы нашу беседу, и на этом же закончу я беседу и с тобой. А уж остальное - ваше личное дело, разбирайтесь сами. Пойми, Елена, - жизнь моя близится к концу, и мне хотелось бы, очень хотелось бы видеть тебя счастливой…

- Как странно ты говоришь со мной, папа… с такой безнадежностью…

- Нет, Елена, это - не безнадежность. Я вижу вещи такими, как они есть в действительности, не преувеличивая и не умаляя их значения. Меня волнует вопрос твоего счастья.

Елена молчала. Ее сильно тронули слезы, блеснувшие на глазах всегда крайне занятого, сдержанного отца. Всматриваясь в его лицо, она вновь обратила внимание на то, как изменился за последнее время ее отец.

Чавкан потянулся, встал и, подойдя к Елене, толкнул ее мордой в руку, выразительно глядя в сторону двери. Елена поняла его, встала, открыла дверь. Стуча когтями по полу, Чавкан радостно выбежал из кабинета. Прикрыв дверь, Елена молча вернулась к своему креслу.

Она догадывалась, что отец собирается о чем-то важном говорить с нею. Но о чем именно? Ведь Николай Аспинедов был не из тех людей, которые охотно говорят о себе. Елена невольно вспомнила покойницу-мать: ведь ей ни разу не пришлось видеть родителей задушевно беседующими. В то далекое время отец казался Елене человеком, не имеющим никакого отношения к дому и семье. Елена прямо диву давалась - как могла мать мириться с таким отношением. Бедная женщина, вся ушедшая в заботы о ребенке и хозяйстве, не замечала, что вместе с молодостью безвозвратно уходит и здоровье.

В детстве Елена относилась совершенно безразлично к отцу. Она ясно вспомнила тот день, когда мать впервые с оттенком укора сказала ей - уже взрослой девушке:

- Елена, твой отец - хороший человек! У него доброе сердце. Смотри же, не будь дурной дочерью!

Эти слова запечатлелись в памяти Елены. Но ей все же казалось, что мать ошибается, что Аспинедов неспособен сильно любить кого-либо. Лишь после смерти матери Елена убедилась в своей ошибке. Это произошло на второй день после похорон. Елене захотелось отнести цветы на могилу матери; кладбище находилось на одной из окраин Ленинграда. О своем намерении она не сказала никому. Но войдя в ворота кладбища, она еще издали заметила фигуру человека, склонившегося над свежей могилой. Это был Аспинедов, молча плакавший над могилой жены.

Сегодня Елена чувствовала, что слезы отца вызваны такими же глубокими, но неизвестными ей причинами. Что же это были за причины? Ведь она знала, что отец горячо желает ей удачи в жизни, что его заботит ее судьба. Она была уже вполне сложившимся, сознательным гражданином своей страны. Природа ничем не обделила ее - она была хороша собой, умна и трудолюбива. Сдав экстерном выпускные экзамены в университете, она за ряд удачных новаторских опытов в области ботаники была удостоена правительственной награды. За последние годы, благодаря именно ее усилиям, удалось добиться акклиматизации ряда субтропических растений на севере. Она же возглавляла и работы по озеленению полярных городов.

Погруженные в свои мысли, отец и дочь глядели из окна на царство созданной людьми вечной весны.

Но вот Аспинедов повернулся и с улыбкой взглянул на Елену.

- Слушай, Елена, в моей жизни есть факты, оставшиеся неизвестными тебе. И я нахожу, что настала пора познакомить тебя с ними…

Елена подняла изумленный взгляд на отца. Не обращая внимания на ее удивление, Аспинедов продолжал:

- Да, не удивляйся, - потому что боюсь опоздать со своим рассказом! Ведь смерть может незванно и негаданно постучать в дверь, а мне есть о чем рассказать тебе…

Елена встревожилась.

- Да что это с тобой сегодня, папа?! Тебе ли говорить о смерти? Это же совершенно не похоже на тебя!

- Время не терпит, Елена, - и конец рано или поздно должен наступить. А я хочу, чтоб ты знала… Да, ты должна знать о том, что твоего отца преследуют!

- Преследуют?! Но кто же преследует, папа? - с тревогой переспросила Елена.

Аспинедов улыбнулся какой-то странной улыбкой. Сжатыми кулаками обеих рук он потер выпуклый лоб и, медленно и раздельно выговаривая каждое слово, ответил:

- Кто? «Белые тени», дочка. Ты знаешь что-нибудь о них?

- Белые тени? - воскликнула Елена, привставая с места. - Ну да, слыхала что-то… вернее, читала о них в каком-то романе…

- Нет, милая, это не то. Я говорю о реально существующих «белых тенях», о моих личных врагах, о врагах моей страны! Каждый раз, когда меня радует какая-либо удача, «белые тени» встают на моем пути, преследуют меня…

- Да ты не болен ли, папа? - с тревогой задала вопрос Елена, невольно протягивая руку к отцу.

Николай Аспинедов удержал руку дочери и заставил ее снова присесть рядом с собой.

- Не беспокойся, я вполне здоров! - нетерпеливо ответил он, сдерживая гнев.

Суровый взгляд старого ученого был прикован к углу кабинета. Лицо его внезапно побледнело, глаза сверкнули. Повернув голову, он словно прислушивался к чему-то. Елена не замечала странного волнения отца: смущенная своим промахом, она не поднимала глаз.

А тем временем в кабинете происходило что-то непонятное. Сперва сами собой захлопнулись створки распахнутого окна. Затем невидимая рука с шумом задернула изнутри шторы, а вслед за этим неожиданно потух в кабинете искусственный дневной свет.



Комната погрузилась в темноту.

Пораженная ужасом Елена заметила в углу кабинета, недалеко от кресла отца, светящуюся тень человека, слабо фосфоресцирующую в темноте.

- Не волнуйся, Елена! - послышался в темноте спокойный голос Аспинедова. - Это один из многих моих личных врагов…

- Э, нет, Николай Аспинедов! - недобро рассмеялось непонятное видение. - Вы имеете дело с чем-то более серьезным, чем личные враги. Так слушайте же…

Елена с ужасом внимала словам светящегося привидения. В кабинете слышались осторожные шаги и чье-то тяжелое дыхание.

- Слушайте, сударь, дайте же моей дочери удалиться! - с возмущением крикнул Аспинедов.

- Нет надобности, поскольку ей предстоит разделить вашу судьбу… - с угрозой произнесло светящееся видение. - Вас ожидает страшная участь, Аспинедов! В течение нескольких часов метель и стужа, вместе с мраком, навсегда развеют в прах все ваши осуществленные мечты. Перестанут действовать все теплопроводные установки вашего города, будет уничтожен источник атомной энергии. Перестанут существовать и город Октябрь, и созданная на его верфях подлодка «Октябрид». Такой бесповоротный приговор организации «Белых теней»! Знайте - вы обречены…

Еще звучали во мраке последние слова «белой тени», когда вдруг дверь стремительно распахнулась, и синевато-багровый луч ворвался в кабинет.

Аспинедов и Елена едва успели разглядеть переступившего порог полковника Дерягина и сопровождавших его двоих сотрудников.

В руках полковника поблескивал какой-то аппарат, из которого вырывался луч, фиолетовым пальцем коснувшийся белого привидения в углу.

- Сдавайтесь, господин Гомензоф! - приказал полковник Дерягин. - Сопротивление бесполезно…

Фосфоресцирующее сияние, окружавшее тень, быстро тускнело. Через несколько секунд человек огромного роста тяжело рухнул на пол кабинета. Полковник осветил своим фиолетовым лучом все углы кабинета. Затем, обернувшись к своим сотрудникам, он приказал, указывая на лежавшего в углу человека с черным, как сажа, лицом:

- Вынести его!

Когда сотрудники Дерягина вышли из кабинета, унося с собой незнакомца, Аспинедов взволнованно воскликнул:

- Илья Григорьевич, но разве этому негодяю нечего было больше поведать нам?!

- Нет, нет, не беспокойтесь, Николай Львович, он жив, и многое еще сообщит нам… Мы еще выслушаем показания этого наймита заокеанских хозяев! - с улыбкой проговорил полковник и, козырнув, вышел из кабинета.

Все это совершилось так неожиданно и стремительно, что Елена не в состоянии была что-либо сообразить.

- Но кто он, папа, кто это чудовище? - наконец, взволнованно обратилась она к отцу.

Аспинедов выпрямился и глубоко перевел дыхание.

- Один из героев богатой событиями биографии твоего отца. Представитель «белых теней», о которых я начал тебе рассказывать…

- Расскажи мне все, папа… Я хочу знать все о тебе! - с мольбой воскликнула Елена.

- Да, медлить не к чему… Тебе пора знать историю моей жизни! - задумчиво подтвердил Аспинедов.

Прозвучал звонок телефона-телевизора. Когда Аспинедов поднял трубку телефона, на экране его обрисовалось вдумчивое лицо молодого конструктора.

- Николай Львович, на подводном корабле задержаны «белые тени»! - раздался встревоженный голос Абэка Аденца. - Приезжайте немедленно, жду вас!

- Выезжаю, Абэк Давидович, - взволнованно отозвался создатель подводного города.

Как только трубка упала на рычаг, экран потух.

Аспинедов быстро отдернул штору и распахнул окно. В комнату влилось весеннее благоухание. Казалось, ее осветили лучи настоящего солнца…

Елена не отводила смятенного взгляда от потухшего экрана. Старый ученый задумчиво следил за дочерью, которую так явно взволновал голос Абэка Аденца.

- Елена, не забудь зайти сегодня же в городской комитет партии, - там с тобой поговорят о твоем участии в походе «Октябрида». После нашей беседы с тобой я не буду настаивать на исключении твоего имени из списка участников.

- Спасибо, дорогой. Я знала, что у меня и добрый, и хороший отец! - с благодарностью отозвалась Елена.

ЦАРИЦА МОРЕЙ

Нелишне будет сказать теперь несколько слов о возникновении как города Октябрь, так и «царицы морей» - подлодки «Октябрид».

Закладка города стала повелительной необходимостью с того самого момента, как советские геологи - разведчики недр обнаружили на крайнем севере руду, представляющую исключительный интерес. В обледенелой и засыпанной снегом тундре северных широт были выявлены неистощимые залежи марганцежелезистого известняка. Расходящиеся лучевидными отрогами рудные залегания занимали территорию в несколько сот километров вдоль морского побережья, простираясь затем на запад, восток и юг.

Последующие изыскания установили, что этот марганцежелезистый известняк горюч и подвержен ступенчатому химическому преобразованию, дающему в конечном результате прозрачный стальной пласт, который дальше уже невозможно расплавить.

В процессе обработки этой естественной рудной смеси было обнаружено, что она выделяет такие рудоископаемые, как золото, медь, платину, уран и тантал.

Честь открытия этой своеобразной руды выпала на долю покойного академика геолога Павла Ивановича Дредь, близкого друга Николая Аспинедова.

Со дня открытия этой руды внимание советских людей было направлено на Север. Первый караван рабочих-добровольцев отправился на ледоколах к безлюдному берегу моря Лаптевых.

Заложено было основание поселку Октябрь.

Жизнь людей в этих безраздельных владениях мрака и стужи начиналась в простых палатках и спальных мешках. Вскоре, однако, появились и первые жилые здания, первые доменные печи. Не прошло и пяти лет, как были уже сданы в эксплуатацию химический завод, электростанция, клуб, школа и библиотеки.

Сплав, полученный из новооткрытой руды, произвел подлинный переворот в нескольких отраслях тяжелой промышленности всего Советского Союза и вызвал лихорадочный интерес за границей.

Получаемый при обработке новой руды прозрачный сталолит стал широко применяться, как несокрушимый и жароупорный стройматериал, как плохой проводник тепла и изоляционный элемент в области электротехники.

Особенно важным представлялось то обстоятельство, что при выплавке сталолита найдена была возможность придавать ему любую желаемую форму.

Сталолит мог смело соперничать со всеми известными уже металлами. Во-первых, он не тонул в воде, обладая свойством абсолютной плавучести. Во-вторых, будучи плохим проводником тепла, он мог быть использован в качестве перекрытий и стен для зданий. Из него можно было изготовлять несгораемые сейфы, машинные части, паровозные колеса, не знающие износу доменные печи и мощные электрические прессы.

Новый сплав стал предметом изучения и опытов во всех физико-химических лабораториях.

Николай Аспинедов одним из первых вплотную подошел к разрешению проблемы сталолита. Ему пришла в голову счастливая мысль изготовить броню и остов будущего подводного города именно из сталолита.

Достигнутая удача безгранично обрадовала Аспинедова. Его мечта о сооружении гигантского подводного корабля наконец-то претворялась в жизнь…

И действительно, через несколько лет в полярном поясе, параллельно со строительством города Октябрь, начато было строительство исполинской подводной лодки «Октябрид».

Открытие советскими учеными способа использования потенциальной энергии атомного ядра открыло перед советской наукой и техникой самые неожиданные, безграничные возможности. Мощные атомостанции залили поселок искусственным дневным светом и снабдили его теплом. Практическое использование неистощимых ресурсов атомной теплоэнергии дало возможность перебороть непокоримую ранее стужу и оттеснить дальше к северу полярный мрак.

Вскоре от старого поселка не осталось и следа. Буквально за несколько лет на его месте вырос огромный город, и к небу вознеслись великолепно оформленные дворцы. В районе бывшей вечной мерзлоты раскинулись цветущие сады и парки, накрытые надежным гигантским куполом созданного людьми теплоизлучающего небосвода.

Благодаря освоению производства нескольких сортов цветных сталолитовых плит многоцветно сияли и переливались в Октябре как здания, монументы, арки домов и акведуков, так и улицы, и площади города.

Ничто не мешало Николаю Аспинедову невиданными темпами продвигать вперед строительство исполинского подводного города. У него имелись под рукой несокрушимая броня, неистощимые источники света, тепла и движу-щей силы. А вдали, между двумя полюсами земного шара, простирались необозримые водные пространства океанов и морей, полные неразгаданных тайн…

В чудесном плавающем городе могли развернуть свою работу представители всех отраслей науки. Этот подводный город должен был свободно опускаться на недосягаемое ранее дно, чтобы разгадать извечные тайны океанов, бесстрашно проникать в недра Арктики и Антарктики, не боясь никаких ледяных оков.

Верфь, на которой строился «Октябрид», превосходила своей величиной самые огромные верфи любых морских держав: ведь подводный город имел в длину тысячу метров, в ширину - двести и в высоту - триста метров.

Не лишены интереса впечатления иностранных корреспондентов, посетивших город Октябрь и присутствовавших при испытании «Октябрида».


«То, что нам довелось видеть собственными глазами, превосходило самые фантастические предположения… Достаточно указать, что броня подводного корабля «Октябрид» состоит из такого количества сталолитовых плит, что ими можно было бы вымостить площади крупнейших столиц земного шара. А мощность его машин в десятки раз превышает мощность всех крупнейших электростанций Европы…

Исполинский корпус подлодки напоминает ослепительно сверкающее заходящее солнце гигантских размеров. Во мраке полярной ночи «Октябрид» распространяет далеко вокруг себя сказочное сияние, напоминая упавший на землю не потухающий осколок космического светила, перед которым бессильно отступили все стихии полярного царства…»


А вот и несколько выдержек из записок английского писателя Джорджа Сэнли:


««Октябрид» - это действительно сказка, ставшая действительностью! В час он может пройти свыше трехсот миль. Все океаны и моря земного шара не более, как простые лужи для него… Нас пригласили сопровождать «Октябрид» во время его первого рейса (но только на скоростном самолете!). У немногих из зарубежных гостей хватило мужества на этот интереснейший полет. Я, вероятно, никогда не забуду того дивного зрелища, которое открылось перед нами на грани полярного мрака. Море пылало под самолетом и, пожирая мрак, стремилось захлестнуть нас светом…»


В другом месте своих заметок Сэнли дал следующее описание:


«Взяв направление прямо на норд, «Октябрид» с величайшей легкостью разрезал сплошной, смерзшийся ледяной покров океана. Мне представилось, что в этом подводном чудо-городе таится какая-то неведомая сила, которая, изливаясь светом прожекторов, без всяких усилий сокрушает полярные ледяные преграды. Да, да! Ледовитый океан на наших глазах покорно расступался перед подлодкой, а за нею неслись широкой полосой пронизанные светом тучи водяных брызг, достигающие неба. Об этом свидетельствовали капельки воды, оседавшие на окна нашего самолета в то время, когда мы, снизившись, на бреющем полете следовали за «Октябридом», залитые распространяемым подлодкой искусственным дневным светом. И вот, наконец, мы увидели, как эта огромная махина, описав круг, чтобы вернуться к суше, внезапно исчезла с поверхности океана. Сверху это напоминало великолепный солнечный закат. Над мраком океана раскинулась позолоченная порфира, быстро погружавшаяся в воду… Наш самолет кружил над этим утопавшим закатом столько времени, пока совершенно не погасла слабо фосфоресцирующая поверхность океана…»


Однако не все зарубежные газеты придерживались объективного тона, описывая «Октябрид». Встречались среди них и такие, которые были полны явной и самой злостной клеветы на Советский Союз.

Так, один из заокеанских продажных писак, не стесняясь, утверждал:


«Советский Союз задался целью произвести детальную разведку территориальных вод Америки при помощи подводного корабля «Октябрид». Не подлежит никакому со-мнению, что возглавленная русским инженером Николаем Аспинедовым так называемая научная экспедиция имеет далеко не лояльный характер…


Другой из клеветников пошел еще дальше:


«Фактически все эти так называемые научные экспедиции, базирующиеся на «Октябриде», являются филиалами политической разведки Москвы. Следовало бы немедленно принять меры для ограничения поля деятельности русского подводного города…»


А третий горе-писака, завравшись, с головой выдавал тех, чьим рупором он являлся:


«Великие державы не могут мириться с подобными моредержавными тенденциями Советов. Тот факт, что «Октябрид» является подводной лодкой, предопределяет его военное значение. Следовало бы немедленно объявить вне закона этот советский подводный корабль, поскольку он своим водоизмещением нарушает все общепринятые международные нормы…»


Не обращая внимания на эти злобные выпады, советская печать возвестила миру, что подлодка «Октябрид» является подлинным символическим выражением миролюбия советского народа-созидателя.

Экипаж «Октябрида» составляли научные работники, инженеры, техники и обслуживающий персонал атомной станции и ее подстанций, сотрудники океанографического и поляроведческого институтов Академии наук, отделов метеорологии и геологии, лабораторий по микробиологии, эпидемическим и внутренним заболеваниям, физионевропатологии и оптике.

Опытный персонал обслуживал такие отделы, оборудованные по последнему слову передовой техники, как служба регулирования воздухоподачи, канализации, обеспечения кондиционной атмосферы, коротковолновые радиостанции по поддержанию внутренней и внешней связи, радиолокационные станции, броневые секции погружения и всплытия, регулирования подводных прожекторов, камеры с различным оборудованием, продовольствием и снаряжением.

Тренированный персонал был прикреплен к разбросанным в корпусе «Октябрида» спортплощадкам, плавательному бассейну, клубу, кинозалу, библиотекам, больничному отсеку и так далее…


* * *


В день испытания «Октябрида» радиоволны из центрального пункта управления разнесли по земному шару голос Аспинедова. Тысячные толпы жителей прибрежного города Октябрь, затаив дыхание, слушали приветственное слово советского ученого.


«Алло, алло!.. Говорит «Октябрид», говорит радиостанция подводного советского города «Октябрид» Сегодня, девятого мая 19… года, в пять часов пятьдесят три минуты по московскому времени, приступил к работе экспедиционный филиал Академии наук Советского Союза, - плавающий подводный город «Октябрид», являющийся подлинным символом мощи и миролюбия советского народа. Наша великая Родина вручает путевку в жизнь отряду выдающихся борцов своей передовой науки. «Октябрид» идет навстречу неведомым тайнам природы, чтобы поставить на службу человечеству все ее силы, чтобы заставить служить все открытия делу благосостояния и процветания пародов всего земного шара. Мы призываем всех представителей науки, всех честных людей земного шара сотрудничать с нами.

Слава передовой науке и ее служителям на всем земном шаре!..»


Победители тьмы

В программу первого испытания входила, главным образом, проверка развиваемой «Октябридом» скорости, пульта управления при спуске и всплытии, циркуляции и беспрепятственной подачи энергии двигателям.

Но первым испытанием должно было завершиться лишь вступительное задание строителям «Октябрида». Что же касается ближайшего будущего, то тут требовалась еще огромная работа для того, чтобы подводный город мог превратиться также и в сверхскоростной астероидиноплан.

Второй цикл строительства входил в заранее разработанную и утвержденную программу, которая постепенно претворялась в жизнь под руководством Абэка Аденца.

Молодому ученому не приходилось терять драгоценное время на гадательные эксперименты: созданием астероидиноплана АЛД-1 он уже установил прочный базис для отрыва от воды мощной механики подводного корабля и использования ее в воздухе.

Но вот испытательный старт «Октябрида» уже дан, и плавающий город, пока лишь в качестве мореходного транспорта, беспрепятственно разрезает бурные воды моря Лаптевых.

Подлодка поддерживала постоянную радиосвязь с городом Октябрь. Представители государственной комиссии, принимавшие личное участие в испытательном походе подводного корабля, с помощью радио-телевизорного экрана непрерывно общались с председателем государственной экспертной комиссии Галпериным, находившимся в гавани.

Вот запись обмена вопросами и ответами между гигантской подлодкой и Галпериным:


ВОПРОС: Как себя чувствует экипаж?

ОТВЕТ: Чудесно.

ВОПРОС: Наблюдается ли сотрясение или вибрация корпуса?

ОТВЕТ: Совершенно не чувствуется.

ВОПРОС: Какова температура в вашей каюте?

ОТВЕТ: Нормальная, - семнадцать градусов. Оборудование для регулирования воздухоподачи действует безотказно. В любую минуту мы имеем возможность создавать желаемую температуру.

Когда подлодка уже повернула в обратный рейс, произошел следующий обмен вопросами и ответами:

ВОПРОС: Что у вас происходит?

ОТВЕТ: Мы уже под поверхностью океана. «Октябрид» погружается на дно, не замедляя хода.

ВОПРОС: На какой глубине сейчас находится подлодка?

ОТВЕТ: На глубине двух тысяч пятисот метров. Спуск продолжается…


Назначенное время подходило к концу.

«Октябрид» быстрым ходом возвращался к суше.

Закончив испытательный рейс, экипаж подводного города возвращался в гавань твердо убежденный, что отныне ничто не страшно «Октябриду». Окончательно рассеялись отдельные сомнения и опасения.

Построенный советскими людьми плавучий исполин пристал к берегу.

Не успел Аспинедов ступить ногой на мол, как ему сообщили радостную весть: Советское правительство присвоило ему звание Героя Социалистического Труда. Одновременно с ним были удостоены правительственных наград и все работники, принимавшие участие в создании и строительстве подводного города.

Весь мир узнал, что в Советском Союзе завершено строительство сверхмощной подводной лодки.

ЧТО ПОВЕДАЛ НИКОЛАЙ АСПИНЕДОВ О «БЕЛЫХ ТЕНЯХ»

Обещанная Аспинедовым беседа с дочерью происходила вечером того же дня, в который так удачно завершился испытательный рейс «Октябрида». Яркий свет в городе сменился смягченным освещением молочного оттенка; кругом царило ночное безмолвие.

- Елена, - приступил к своему рассказу Аспинедов, - ты родилась в то время, когда «белые тени» уже появились на свете.

Это было накануне Октябрьской революции, после первой мировой войны. Я с несколькими товарищами, получившими вместе со мной высшее образование за границей, вернулся в Россию. Очень скоро мы почувствовали, что в стране разворачивается широкое революционное движение. За незначительными исключениями, все мои ближайшие товарищи вступили в подпольные организации. Я лично принимал участие в рабочем движении Петрограда. Путиловский завод стал для меня самой настоящей школой жизни. По специальности я был инженером-механиком, и приобретенный на заводе авторитет помог мне до поры до времени замаскировать свою революционную деятельность от бдительного ока администрации.

Но я лучше отступлю несколько назад, начну с моих детских лет…

- Тебе известно, что дед твой был простым матросом. Матери моей прислали извещение, что он заболел и скончался на борту корабля где-то неподалеку от берегов Африки. Мы лишились единственного кормильца семьи, и мне уже с восьми лет пришлось вести борьбу за существование. Не сомневаюсь, что я, безусловно бы погиб, если б один из дальних родственников матери не обратил на меня внимание. У этого родственника была собственная мастерская детских игрушек. Это был уже пожилой человек, женатый, но бездетный. Помимо упомянутой мастерской в самом Петрограде, были у него отделения и в других городах России. Звали этого родственника матери Богданом, фамилия же его была Аспинедов. Мать обратилась к нему с просьбой, чтобы он занялся моей судьбой. И он дал ей слово вырастить меня и дать образование, или - как он говорил - «вывести в люди», но с одним непременным условием: чтобы я, помимо отцовской фамилии, носил также его фамилию. «Хочу, чтобы мой духовный сын звался и по моей фамилии…» - заявил он. Что могла ответить ему на это моя мать? Оставалось лишь с благодарностью принять его предложение. После этого, кроме моей настоящей фамилии - Аларов, я назывался и Аспинедовым.

В том же году, благодаря хлопотам этого родственника, я был принят в школу. Мои, видимо, незаурядные способности вскоре обратили на себя внимание всех преподавателей. Гимназию я окончил в возрасте четырнадцати лет, блестяще сдав выпускные экзамены. Мой опекун, присутствовавший на экзаменах, с удовлетворением принимал поздравления, расточаемые ему в связи с моими успехами. Самыми любимыми предметами в школе были у меня, конечно, математика, физика и химия. Я горячо интересовался всеми новостями в области науки и техники, мечтал стать новым Эдиссоном… В подвале дома моего опекуна, вначале даже втайне от него и его жены, я устроил себе маленькую лабораторию; впоследствии она превратилась в настоящую, порядочно оборудованную лабораторию-мастерскую.

Богдан Аспинедов оказался очень своеобразным по натуре человеком. Он вызывал мое уважение уже тем, что также горячо интересовался новостями в области техники и высказывал весьма передовые по тому времени мысли. У этого человека была богатая врожденная фантазия. Беседуя со мной, он часто увлекался до самозабвения, пробуждая во мне все новые мысли и идеи. Как сейчас помню одну беседу, сильно воодушевившую меня. Это и послужило поводом к тому, чтобы он поведал мне тайну «белых теней».

- «Ты знаешь, Николай, если б я был инженером-строителем, то придумал бы очень интересную детскую игрушку, из которой впоследствии могло бы получиться нечто крайне серьезное, - заявил он мне во время одной из наших обычных бесед.

- А что же могло получиться, дядя? - задал я вопрос.

- Мысль! - ответил он с краткостью ребуса.

- Но какая же мысль, например? - настаивал я, заинтересованный.

- Ну, например, если б мне удалось сделать такую куклу, которая могла бы кричать «ура!» или говорить «дайте хлеба!» - ты, знаешь, что получилось бы?

- Ну, что получилось бы? - подстегивал я его, добиваясь, чтобы он уже высказался до конца.

- А получилось бы то, что этот товар у меня не залежался бы и… это было бы мне очень выгодно! - весьма прозаически закончил он и громко расхохотался».

Вначале я не обратил было внимания на его слова, но немного погодя у меня мелькнула мысль попробовать изготовить такую куклу. После долгих трудов это мне, наконец, удалось. Когда куклы были готовы, я понес показать их моему опекуну. На столе перед ним появились две куклы: одна изображала «мужика», другая - «царя», и обе соединялись особым блочком. После завода пружины, правая рука «мужика» начинала вертеть рычажок блока, на шею «царя» накидывалась петля, которая подтягивала его наверх. Создавалось впечатление, что он поднимается на виселицу. Затем изо рта «царя» высовывался длинный язык, на котором было написано: «Николай Кровавый».

Внимательно глядя на лицо дяди, я нетерпеливо ждал - как он откликнется на эту мальчишескую затею. Но едва только куклы задергались, как он в гневе обернулся ко мне:

- Что это, ты хочешь, чтобы меня снова погнали в Сибирь?! Неразумный мальчишка…

Я сильно смутился, хотя у меня и раньше не раз мелькало предчувствие, что эта игрушка может вызвать его неудовольствие.

- А что, неужели у меня не получается та мысль, о которой, помните, вы говорили?..

- Какая мысль, что ты болтаешь?! - с еще большим раздражением воскликнул торговец игрушками.

- Но вы же сами говорили, что вот такие игрушки будут раскупаться нарасхват. Попробуйте выставить ее и вы увидите, как повалят к вам покупатели, - несмело пытался я убедить дядю.

Вся краска слетела с лица Богдана Аспинедова.

- Николай! - повелительно воскликнул он.

- Слушаю вас, Богдан Олегович.

- Николай… - на этот раз почти шепотом выговорил он, не сводя с меня угрожающего взгляда.

- Я слушаю вас, Богдан Олегович, - вторично отозвался я.

- Да ты понимаешь ли, что делаешь?!

- Почему нет, понимаю, - спокойно ответил я.

Опекун поднялся на ноги, но, покачнувшись, схватился за грудь и вдруг, потеряв сознание, рухнул наземь. Он слег в постель и больше не вставал. Я же избегал заходить к нему.

Но как-то вечером плачущая жена его повела меня в спальню: больной потребовал, чтобы меня вызвали к нему. Никто не догадывался о причине его заболевания. Сам же он скрыл историю злополучной игрушки. Его положение объясняли приступом астмы, которой он страдал уже многие годы.

Я вошел. Больной потребовал, чтобы нас оставили вдвоем. Жена Аспинедова и моя мать вышли из комнаты.

- Садись… - ослабевшим голосом произнес больной.

Я присел около кровати. Вид больного и обстановка комнаты подавляли меня. Дядя молчал.

- Николай… сынок… - послышался его шепот.

Опекун впервые называл меня сыном. Я был растроган.

И в этот вечер я услышал рассказ о «белых тенях», рассказ, который навсегда запечатлелся в моей памяти… В этот же вечер мой опекун предстал передо мной в совершенно новом свете.

Я узнал, что человек, известный под именем Богдана Аспинедова, - бывший политический ссыльный, бежавший с каторги. Долгое время скрываясь за границей, он в конце концов вернулся в Россию под видом торговца игрушками. Один из участников террористического акта, организованного против Александра Второго, он лишь по счастливой случайности не попал на виселицу. Фамилия, под которой он был известен, не была его настоящей фамилией.

Опекун мой скончался. Из своего не очень значительного состояния он оставил по завещанию некоторую сумму моей матери. Это дало мне возможность выехать за границу для завершения образования.

Впервые я именно от дяди услышал о превращающихся в тень людях. Лишь впоследствии я сообразил, что опекун говорил о «белых тенях». Описания их, которые мне довелось слышать гораздо позже от других людей, подтвердили правдивость рассказа Богдана Аспинедова.

Николай Аспинедов умолк. Взглянув на дочь, он спросил:

- Ты не утомилась, Елена? Хочешь, отложим продолжение…

- А ты разве устал, дорогой папа? - с сожалением произнесла Елена.

- Нет, не устал! - покачал головой Аспинедов.

Видя, что воспоминания целиком завладели отцом, Елена попросила его продолжать рассказ:

- Не надо откладывать, папа. Я хочу, чтоб и в моей памяти осталась на всю жизнь эта ночь.

Николай Аспинедов налил себе маленькую рюмку коньяка, графин которого стоял на подносике недалеко от его кресла, и продолжал:

- Да, все то, что рассказал мне Богдан Аспинедов, оказалось правдой. Впоследствии мне и самому пришлось встретиться с ними и даже принимать участие в их деятельности…

- В чьей деятельности, папа?

- «Белых теней». Но об этом - потом. Пока же вернемся к рассказу ссыльного торговца игрушками…

О ЧЕМ РАССКАЗАЛ ПЛЕМЯННИКУ ТОРГОВЕЦ КУКЛАМИ

Вот рассказ, услышанный мною из уст продавца кукол:

«Даже спустя десять лет после того, как было совершено покушение на царя Александра Второго, царская охранка не забыла обо мне. Высланный в северную Сибирь, я с 1890 года по 1898 год изнывал в Долубинске - в одном из затерянных в просторах Сибири поселений для каторжников. Поселение это было не из крупных. В семнадцати избах проживало всего тридцать три ссыльных - политических и уголовников, вместе с караульными и их начальником-охранником. Представителями власти, стерегущими нас, были хромой пьяница-пристав и два бывших уголовника, которые выполняли у нас обязанности полицейских. Пристав этот был гнилозубым и кривоносым человеком с маленькими, глубоко сидящими глазками и словно приклеенными к верхней губе редкими усиками. Казалось, его намеренно вырвали из человеческого общества и заслали в это глухое захолустье, чтобы он своей отталкивающей внешностью вызывал ужас и омерзение окружающих. Своими достоинствами не уступали приставу и те двое полицейских, имена и фамилии которых до сих пор сохранились в моей памяти: по забавному совпадению, одного из них звали Авдей Хлоп, а другого - Матвей Клоп. Фамилия пристава также казалась умышленно данной ему для того, чтобы еще резче оттенить его безобразие; его звали Красавкиным. Наши тюремщики привезли с собой своих жен и детей.

Среди ссыльных можно было найти людей самых различных специальностей и профессий - врач, юрист, журналист, химик, учитель, студенты. Были среди ссыльных и уголовники - убийца, бандит, грабитель, карманный вор и т.д. И все - люди любопытные, вызывающие невольный интерес. Среди осужденных за уголовные преступления был и священник, организовавший ограбление одной из киевских церквей. Из числа убийц я упомяну двоих. Один из них несколько раз в различных городах России вступал в брак с немолодыми богатыми женщинами, а затем, недолгое время спустя, убивал их и овладевал наследством. Это был очень красивый и молодой мужчина, едва достигший двадцати пяти лет, из богатой семьи. Второй же был армянин с Кавказа, про которого также говорили, что он кого-то убил. Среди политических ссыльных особое место занимал математик-физик Григорий Кириллович Сапатин. С ним были тесно связаны ссыльные студенты, осужденные на каторгу за организацию подпольной типографии. Каждый из них был приговорен к пятнадцати-двадцати годам ссылки.

Я с доктором Кашуром - добродушным и жизнерадостным человеком и к тому же хорошим специалистом - считались старожилами среди ссыльных.

Физик Сапатин, я, доктор Кашур, народовольцы Александр Ширков и Геннадий Крепич группировали вокруг себя остальных политических ссыльных. Все мы с особой теплотой относились к подростку Сашуку Бенарелю, сосланному вместе с отцом, который вскоре скончался на каторге. Большим влиянием пользовались мы и среди уголовных.

И все мы жили одной мечтой - вырваться из ссылки и вновь вернуться к жизни, не подозревая о том, как близки мы к осуществлению этой мечты. Побег был осуществлен, хотя вначале удалось бежать лишь троим - Сапатину, Кашуру и мне. Общий же побег всех ссыльных был осуществлен лишь тогда, когда мы все овладели тайной превращения в тени…

Вижу, что ты не веришь мне, хотя я говорю тебе правду. Поверь, что нам удавалось самым, непостижимым образом превращаться в светящиеся тени и простым прикосновением руки приводить в такое же состояние все окружающее. Вот как все это началось.

В начале июля 1898 года в природе произошло нечто невиданное. Ясное и мирное утреннее небо над сибирской равниной внезапно как бы воспламенилось и запылало ослепляющим светом. С какой-то точки над горизонтом, прямо напротив солнечного диска, с оглушительным гулом низвергался на землю какой-то огненный шар. Рядом с его ослепительным беловато-фиолетовым сиянием солнце казалось тусклым, слабо мерцающим фонарем.

Сверкающий шар оставлял по пути своего стремительного падения огненный след, ширина которого, по вычислениям Сапатина, была не менее трех километров.

Григорий Кириллович Сапатин всячески старался развеять охвативший всех страх. Он говорил, что наблюдаемое явление природы есть не что иное, как результат обычного падения метеорита с той лишь разницей, что на сей раз этот метеор был исключительным по величине и по интенсивности излучения.

Но расстрига Никанор, не слушая его, твердил, что этот огненный шар предвещает конец мира. «И если погибнет земля, то я первый в сем повинен, ибо, будучи служителем владыки небесного, совершил святотатство, ограбив храм божий!.. - громогласно причитал он.

«Антихрист, антихрист проклятый!..» - вопили жены полицейских и пристава, вцепившись в его жидкую бороденку и нещадно колотя его.

«Убейте меня, христом-богом вас молю!» - выкрикивал молчаливый в обычное время Никанор, молитвами и бдениями пытавшийся успокоить свою совесть и искупить свое «преступление перед богом».

Если б не вмешательство Григория Кирилловича, фанатичные женщины действительно убили бы этого «кающегося осквернителя божьего храма».

Огненное небесное тело еще не достигло Земли, как неожиданно разразившийся ураган выбросил всех нас из хижин. Вслед затем последовало нечто действительно ужасающее: огненный шар ударился оземь с таким грохотом, что почва заколыхалась у нас под ногами. Пламенный столб, взметнувшийся к небу в далекой тайге, дохнул нам в лицо нестерпимым жаром и опалил вершины ближайших деревьев. По вычислениям Сапатина, этот огненный столб должен был иметь в вышину не один десяток километров. Позднее выяснилось, что его видели даже на расстоянии пятисот километров. Ближайшие к месту падения метеора леса были испепелены. Пылающие деревья, с корнями вырванные ураганом из земли, разлетались по окружности, словно исполинские факелы…»

Ты, конечно, догадываешься, Елена, что больной опекун мой описывал случай падения метеора, бывшего, вероятно, двойником метеора в две тысячи с лишним тонн весом, который ровно десять лет спустя упал в болото в глуби сибирской тайги, в Тунгуске. Метеор же, о котором рассказывал мне Богдан Аспинедов, несмотря на продолжающиеся розыски, до сих пор не найден. Впоследствии мне привелось принять участие в одной из научных экспедиций, действовавших в районе Тунгуски, но в район падения описанного дядей метеорита я не попал. И вообще, об этом метеорите ныне имеются самые невероятные объяснения. Но об этом я расскажу тебе потом.

Елена с изумлением взглянула на отца:

- Так ты бывал в Тунгуске? - воскликнула она.

- Ну да, - подтвердил Аспинедов.

- Но зачем?

- Для того чтобы лично проверить, какое физическое явление вызывает превращение людей в «белые тени». Но слушай дальше: в тот вечер опекун рассказал мне и о том, как в месте падения Долубинского метеора произошло превращение в тени как его самого, так и нескольких его товарищей…

- Как, как ты сказал? Каким образом? - со жгучим интересом переспросила Елена.

- Не прерывай же меня, Елена, - я буду рассказывать тебе в той же последовательности событий, в какой слышал эту историю от опекуна. Так вот что рассказал он дальше:

«План побега из ссылки возник у нас давно. Однако ни Сапатин, ни доктор Кашур не считали разумным делать план побега достоянием всех ссыльных. Иначе говоря, необходимо было, как выражался Сапатин, сотрудничать только с теми людьми, которые уже сознательно наметили себе правильный путь своей дальнейшей жизни.

Собиравшиеся бежать с каторги делали это не для спасения собственной шкуры. Свободу, добытую ценой жизни, нужно было отдать на служение интересам народа. Инициаторы побега были в основном согласны с точкой зрения Сапатина.

Однако организовать побег было нелегко. Среди ссыльных были и такие, которые по состоянию здоровья не перенесли бы тяжести и опасности бегства сквозь тайгу и тундру. Приходилось отказаться от мысли взять их с собой и держать втайне от них план побега.

Оставалось теперь выбрать удобное время года, ибо побег нельзя было устроить ни весной, потому что болота тайги становились в это время непроходимыми, и ни зимой, в месяцы безраздельного господства метелей и стужи, когда все пространство вокруг поселения кишело хищными зверями. Решено было бежать в конце февраля или в начале марта. Путь, который предстояло нам пройти, был разбит на зоны, с учетом возможностей охоты.

Ноша каждого из нас состояла из одеяла, горсточки соли и сбереженного от пайка запаса сухарей.

Окончательно выяснился и состав группы беглецов. Всего нас было пятнадцать человек. Из уголовных ссыльных в нашу группу вошел тот кавказец, который, по несчастному стечению обстоятельств, был осужден, как убийца. Фамилия его была Аденц…»

- Аденц?! - невольным восклицанием перебила отца Елена.

- Да, дорогая, - Аденц. Он и был отцом братьев Аденц, которых я тогда еще не знал.

- Значит, этот ссыльный был…

- Родным дедом Абэка Аденца! - докончил за дочь Аспинедов.

Он умолк, поднявшись с места, подошел к окну и распахнул его. На дворе царила мирная теплая ночь. Искусственный свет был настолько смягченным, что небеса за окном казались недрами океана, отливающими синевой.

Николай Аспинедов продолжал свой рассказ, не отходя от окна.

«Упавший из космоса в окрестности Долубинска метеор несколько изменил план нашего побега, - рассказал мне далее опекун. - И произошло это вот почему. Огненный шар врезался в сибирскую тайгу в июле. А через месяц нам удалось убедить Красавкина, чтобы он разрешил нам отправиться на розыски метеора. Сапатин полагал, что он должен был упасть недалеко от места нашей ссылки. Красавкина мы уверили, что если он отошлет в Петербург написанное Сапатиным сообщение о чудесном метеоре, то непременно будет представлен к награде.

Поэтому он и разрешил Сапатину, Чиркову, Кашуру, мне и еще троим ссыльным (студенту-народовольцу, подпольному работнику Шилову и педагогу-биологу, фамилию которого я, к сожалению, теперь позабыл) принять участие в этой «экспедиционной группе». Эти-то лица и входили в первый список будущих беглецов.

Нашему уходу яростно противился поп-расстрига Никанор. Он осыпал нас проклятиями и грозился вымолить у бога, чтобы священный небесный огонь испепелил нас, когда мы подойдем к месту его сошествия. Он попытался было заставить Красавкина запретить нам этот уход из поселения, грозя и ему своим проклятием. Но Красавкин так злобно сверкнул на него своими запавшими колючими глазками, что перепуганный Никанор осекся на полуслове.

- Какая сила в проклятии твоем, святотатец?! - рявкнул он, хрипло захохотав в лицо попу-расстриге.

- Грешен аз, грешен… - осеняя себя крестом, пробормотал бывший священник, обращаясь в бегство.

На следующее утро мы вышли из поселения, взяв направление на запад. С нами был двухдневный запас продовольствия. Да, забыл упомянуть, что в последнюю минуту Красавкина одолели какие-то подозрения, и он приказал стражнику Матвею Клопу сопровождать нас. Было очень забавно прощание Клопа с женой. Оба они изрядно выпили по этому случаю и, едва держась на ногах, плакали навзрыд. Поднялся такой вой, что все высыпали из хижин, чтобы поглядеть на такое редкое зрелище! И муж, и жена осыпали Красавкина самыми отборными «благословениями».

Вначале нам казалось, что Матвей Клоп ревет от страха, потому что поп Никанор многих успел убедить в том, что упавший с неба огонь предвещает конец мира. Однако потом выяснилось, что Клоп ревнует жену, подозревая ее в тайной связи с приставом. А лицемерная женщина разыгрывала настоящую комедию.

- Гляди, не связывайся с ним, с кривоносым чертом… Не потерплю! - орал на весь поселок Матвей Клоп.

- Судьба уж наша такая, Матвейчик, родненький… терпеть надо… - убеждала жена, осыпая поцелуями мужа и проклятиями - безобразника Красавкина.

Погода благоприятствовала нам. За ночь земля промерзла, и шагать было легко. За час мы добрались до извилины сворачивающей на запад реки Дудинки. Там к стволу дерева был привязан используемый для рыбной ловли, охоты и других нужд полусгнивший плот. Отвязав его, мы вверились течению и благополучно достигли другого берега, заросшего сосновым лесом. Здесь мы привязали плот, чтобы течением не унесло его, и продолжали наш путь. Через три часа мы прошли весь лес и выбрались на опушку. Далеко впереди раскинулась безлесная равнина. В воздухе чувствовалась какая-то неприятная духота. Случайно оглянувшись назад, мы были поражены: наш густо-зеленый лес выглядел отсюда каким-то белесовато-желтым. Стволы огромных деревьев клонились к востоку, и вся растительность вокруг точно полиняла. От влажной теплоты дышалось с трудом. Потрескавшаяся, затвердевшая земля звенела у нас под ногами.

Чем дальше, тем необыкновеннее становился горизонт. Казалось, будто какая-то волшебная невидимая рука накладывает на небо резко разграниченные чередующиеся полосы серебра и золота, драпируя эту двуцветную радугу прозрачным голубоватым покрывалом. И каждую минуту происходила в природе новая перемена. Создавалось впечатление, что стремившиеся к небу гигантские скопления цветного тумана кристаллизуются под лучами солнца, испуская волшебное сияние.

Вскоре мы увидели ужасные картины разрушений, вызванных падением огненного шара. Все было испепелено, все было мертво вокруг нас. Земли не было. Мы шагали по неотвердевшему еще слою лавы.

Мы поднялись на невысокую закругленную гряду холмов, замыкавших эту волнообразную равнину, и перед нами открылся новый горизонт. Это было уже совершенно фантастическое зрелище, какой-то волшебный мир, невероятно расцвеченный и кристаллизованный, нестерпимо сверкавший сквозь туман. С неба свешивался молочно-белый полупрозрачный занавес, пронизанный по краям золотистыми и серебристыми пучками света. И на фоне этого колеблющегося занавеса, упираясь ногами в землю и головой в небеса, стояли прямо против нас человекоподобные исполины…

«Смилуйся, господи!..» - завопил в ужасе Матвей Клоп и без сознания рухнул наземь. Признаюсь, не один из нас дрогнул от ужаса. Более стойкие испуганными глазами рассматривали эти чудовищные существа, так неожиданно появившиеся из голубоватого тумана. Странным казалось то, что они подражали нам, повторяя все наши движения. Первый страх у нас уже прошел, и мы стали более хладнокровно разглядывать их. Исполинов было столько же, сколько и нас. Один из них лежал на земле, а двое других наклонились над ним, - совершенно так же, как это было у нас: двое из наших товарищей хлопотали над потерявшим сознание Матвеем Клопом.

Все мы растерянно глядели на нашего ученого физика - Григория Сапатина, безмолвно вымаливая у него объяснения загадки.

- Эврика! - вдруг воскликнул Сапатин, взмахнув шапкой в воздухе.

- Эврика! - оглушающе загрохотали в ответ волшебные исполины и один из них также взмахнул своей шапкой.

- Братцы, да это же мы сами, это наше отражение в волшебном зеркале природы, это эхо нашего голоса! - воскликнул Сапатин, вновь подбрасывая свою шапку в воздух. Мы последовали его примеру.

Нужно было видеть - какое ликование охватило нас… Мы разгадали тайну. Сапатин был прав. Битый час мы бегали и прыгали, как расшалившиеся мальчишки, любуясь своим отражением в исполинском зеркале природы.

Матвей Клоп пришел в себя, но мы никак не могли растолковать ему сущность этого замечательного феномена природы. Бросив один только взгляд вверх, он вновь завопил, как сумасшедший, и опять без чувств растянулся на земле. Так он и не успел полюбоваться неповторимым видением, которое постепенно начало тускнеть и под конец совершенно рассеялось.

Между тем влажная духота вокруг нас все усиливалась. Уже невозможно было двигаться вперед. Казалось, где-то впереди нас кипит на костре гигантский котел с водой, и тепловые лучи грозят сварить нас. Особенно больно было глазам, перед которыми то и дело вспыхивали зеленые и фиолетовые искорки.

- Да тут можно вконец ослепнуть! - воскликнул доктор Кашур. - Без цветных очков немыслимо двигаться вперед.

- Чудесная мысль! - подхватил Сапатин, торопливо доставая из заплечного мешка свои цветные очки.

Каждый из нас пользовался в зимнее время подобными очками, чтобы защитить глаза от ослепительного снежного сверкания. Но как на зло некоторые из нас (в том числе и я) не взяли очков…

Оказалось, что цветные очки отлично защищают глаза от этих ослепляющих лучей. После краткого обсуждения решено было часть товарищей оставить ждать там, где мы увидели свое отражение в небесном зеркале. Они должны были дождаться возвращения товарищей, отправляющихся на розыски метеора.

Сапатин, я и доктор Кашур попрощались с ними и двинулись вперед. Я взял очки у одного из оставшихся, так как иначе не смог бы выдержать эти адские лучи.

Сапатин шел впереди, Кашур следовал за ним, я же, словно пьяный, тащился за ними. Но вот наступила минута, когда мы вдруг перестали ощущать жгучую жару, и слепящие лучи внезапно исчезли.

Нас окружало волнующееся озеро разноцветного тумана, ласкавшего нас своими полупрозрачными волнами. По телу пробегала какая-то дрожь.

- Не отравимся ли мы здесь? - с сомнением спросил доктор.

- Здесь все возможно, - совершенно хладнокровно отозвался Сапатин.

Казалось, он говорит не о возможной смерти, а о том, изменится ли погода или не изменится.

Разноцветный туман густыми волнами заливал равнину, постепенно поднимаясь все выше. Через полчаса туман совершенно поглотил нас. Радужно расцвеченное небо исчезло из виду. Мы уже не видели, куда ступаем. Но странно было то, что дышалось свободно. Мы даже начали чувствовать какую-то необыкновенную легкость и оживление.

- Вперед! - послышался голос Сапатина.

Ничего не видя вокруг себя, мы все же без затруднений двигались вперед, часто окликая друг друга. Постепенно наши шаги перешли в бег. Казалось, что под ногами у нас уже нет земли. Да, да, - точно так, как это бывает во сне! Никаких препятствий, никаких ям или кочек… Какой-то дивный полет в неизвестность…

- Но мы как будто уже в воздухе! - с ужасом воскликнул я.

- Вперед, вперед! - глухо прозвучал приказ Сапатина.

И вот, наконец, мы остановились. Под ногами у нас пылали ледяным огнем кучки каких-то кристаллов.

- Товарищи! - заявил Сапатин. - Я предполагаю, что мы находимся в зоне излучения вещества блуждающих астероидов. Здесь каждый кристалл должен быть насыщен силой, нейтрализующей земное притяжение. Разве не этим следует объяснить ту легкость, которую мы чувствуем здесь? Судьба дает нам возможность ознакомиться с космической материей иных планет…

- Посмотрите, как пламенеют на земле эти кристаллы. И в то же время, как они холодны! Излучают зеленоватое пламя, а сами точно лед, - восхищался доктор Кашур.

- Я возьму на память два-три кристалла из этого ледяного костра! - воскликнул Сапатин.

Он наклонился, чтобы взять кристаллы и… вдруг воспламенившись, исчез из поля зрения. То же самое произошло с Кашуром…

От ужаса и от внезапности происшедшего я закричал таким нечеловеческим голосом, что этот крик, оказывается, слышали, находившиеся от нас на расстоянии двух километров, остальные товарищи.

- Что с тобой, Богдан? - над самым ухом у меня прозвучал спокойный голос Сапатина.

- Мы же тут, рядом с тобой, живы и здоровы, - произнес Кашур.

- Горе мне… значит, я ослеп?! - простонал я.

- Это могло случиться… - прошептал доктор.

- Давайте вернемся! - предложил Сапатин. - Тут уж начинается подлинный ад. Ядовитые газы могут не только ослепить, но и отравить нас. Мы стоим на краю воронки, образованной падением небесного тела. Здесь метеор врезался в земную кору. Кругом царит хаос физико-химических реакций… Все как будто растаяло. Земная кора стала прозрачной. Глядите вглубь нашей планеты: это же что-то невероятное. И как мы не тонем?! Спасайтесь, товарищи, пока не поздно!

Началось наше отступление. Мы возвращались, не чувствуя твердой почвы под ногами, непрерывно окликали друг друга. Я вслепую брел за товарищами. Страшная мысль, что я ослеп, не давала мне покоя. Велика же была моя радость, когда через полчаса, выйдя из волн этих цветных испарений, я снова увидел над собою синее небо.

- Я вижу! Я не ослеп! Подождите меня! Где же вы? Слышите, - я не ослеп! - кричал я, перебегая с места на место в поисках товарищей.

- Вперед, Богдан, вперед! - прозвучал рядом со мной веселый голос Сапатина.

- Спасены, Богдан, спасены! - также не скрывая радости, выкрикивал доктор.

Но я нигде не видел их. Передо мною плыли лишь две отсвечивающие фосфором тени. Я побежал быстрее, чтобы догнать товарищей и вдруг столкнулся с каким-то твердым телом.

- Оставь свои шутки, Богдан! - раздался недовольный голос доктора Кашура.

- Боже, я опять не вижу вас, ваши голоса доносятся из этих светящихся облачков… Неужели это вы? Неужели… Да, да, вы заколдованы, вас нет… вы невидимы! Только белые-белые тени… Вас нет!

- Ах, бедняга, бедняга… - послышался голос Кашура. - Да где же вы, Григорий Кириллович? Идите скорей сюда, с Богданом несчастье. Он опять не видит и заговаривается…

- По-видимому, вы также перестали видеть меня, дорогой доктор! Иначе зачем было бы вам кричать во все горло, когда я нахожусь рядом… Хотя, по правде говоря, я также не вижу вас, - прозвучал голос Сапатина. - Но вы посмотрите на Богдана, он весь оброс черной сажей. Его не узнать. Он похож на фотонегатив…

Значит, они были невидимы и друг для друга! А меня они оба видели…

- Богдан обуглился!.. От него осталась только черная тень… - теперь уже они начали оплакивать мою участь.

Кашур и Сапатин мерцали перед моими глазами, сливались с дневным светом. До меня доносилось лишь их учащенное дыхание.

- Друзья, подойдите, пощупайте меня! Со мной, по-видимому, произошло что-то странное… - умолял физик.

- И меня, прошу вас, пощупайте и меня! - просил врач.

Я подошел и протянул руку к светящимся теням. На-ощупь это были те же тела, но обесцвеченные: фосфорическое сияние обволакивало их.

- Что с тобой, Богдан, что с тобой делается? - упавшим голосом заявила тень Кашура.

Я заметил, что мои руки, которыми я прикоснулся к ним, постепенно теряли свой цвет, бледнели и становились невидимыми.

- Происходит что-то страшное! Взгляните, взгляните! Мои руки также теряют видимость! - кричал я в ужасе, держа перед лицом свои, словно бы тающие, руки. Сапатин и Кашур стояли по обе стороны от меня, точно продолговатые светящиеся облачка.

- Твои руки снова приобретут видимость, - утешал меня Сапатин. - Потерпи немного…

И действительно, фосфорическое свечение постепенно потухло, руки мои стали снова видимыми, к ним вернулся прежний вид.

- Вот так дьявольская штука! - задыхаясь от волнения, бормотал я. - Но это означает, что и вы вернетесь к жизни, дорогие мои! К вам вернется прежний вид, обязательно вернется! - пытался я подбодрить своих несчастных товарищей.

- Эх! - вздохнула тень Сапатина. - И как еще бессилен человек перед тайнами природы… Можешь мне объяснить, доктор, какие физиологические изменения произошли с пигментом в нашей крови? Куда исчез цвет красных кровяных шариков? От чего и как происходит это обесцвечивание и свечение?

- Не знаю, Григорий Кириллович, ничего не могу сказать. Мне только кажется, что это не имеет никакого отношения к физиологическим явлениям, - отозвалась тень Кашура, принимая вид слабо светящегося шара: видимо, усталость заставила его присесть. Его примеру последовала и тень Сапатина.

- Думаю, что это волшебное излучение имеет космическое происхождение, незнакомое и пока необъяснимое для обитателей нашей планеты, и связано оно, очевидно, с падением странного метеора, - задумчиво проговорила тень Сапатина. - Но пройдут месяцы или годы, и это излучение прекратится, потеряет свою силу. А жаль…

- Чего там жаль?! - возмутился я. - Нравится вам, что ли, положение, в которое мы попали? Как бы я хотел, чтобы это страшное излучение сейчас же, здесь потеряло свою силу, и я мог снова увидеть вас!

- Нет! - решительно возразила тень Сапатина. - А я хотел бы, чтобы наши знания были настолько глубоки, чтобы мы могли накапливать и сохранять эту силу для самых благородных и лучших целей!

Тень Кашура молчала.

- Не расстраивайтесь, не огорчайтесь, доктор! - воскликнул я, обращаясь к Кашуру, или, вернее, к заменяющему его молочному облачку.

- Но как мы вернемся к товарищам, Богдан? - с тревогой спросил доктор. - И как они примут нас?.. Вот о чем я думаю! Отсталость и суеверие некоторых из них могут заставить наших спутников побить нас камнями… Наконец, люди могут умереть на месте от ужаса, увидев нас… Вот что меня удручает! А ты бы хоть смыл эту дьявольскую черноту, Богдан…

Доктор был прав. Я сам серьезно задумался над его словами. Мое положение было очень тяжелым. Как мог я убедить кого-либо, что сопутствующие мне светящиеся тени и я сам - живые люди? Никто мне не поверит, я предчувствовал, что никто не поверит.

- Нам все-таки нужно двигаться, солнце уже заходит, - проговорила тень Сапатина, вытягиваясь вверх, точно облачный столб. Очевидно, он поднялся с земли.

- Но куда двигаться? - опросила тень Кашура, также поднимаясь.

- Нас ждут… пойдем к нашим, - решительно заявил Сапатин.

Меня тянуло сделать какое-то предупреждение, но я не решился заговорить после резкого и категорического заявления Сапатина.

- Что ж, пойдем! Пусть уж свершается то, чего не миновать!

По дороге нам встретились лужицы с водой, образовавшиеся после таяния снега. Я попробовал отмыть неприятную черноту. Но черный цвет не сходил с кожи…

- Вот тебе и новая беда!.. - в отчаянии воскликнул я, бросаясь на сырую траву, и разрыдался как ребенок.

Товарищи пытались утешить меня. Но меня заботило не только мое положение, но, главным образом, мысль о них.

Немного погодя я уже следовал за своими преображенными товарищами, которые временами сверкали на солнце, словно получившие возможность передвигаться огромные кристаллы.

Мне казалось, что они двигались быстрее и легче, чем это удавалось мне, и я напрягал все свои силы, чтобы не отставать от них.

Через час мы добрались до условленного места, где товарищи с тревогой дожидались нас.

Немного не доходя до места встречи, Кашур и Сапатин пустили меня вперед, а сами отстали. Заждавшиеся товарищи кинулись ко мне, засыпали нетерпеливыми расспросами. Они по голосу узнали меня. Все были страшно удивлены.

- Ты это почему один вернулся? - зарычал уже пришедший в себя после обморока Матвей Клоп, - и где ты успел закоптиться, точно дьявол?

- Я не один, - возразил я. - Мы все вернулись назад.

- Ты, что, смеешься надо мной?! А где же остальные?

Попросив, чтобы все терпеливо выслушали меня, я подробно рассказал все, что случилось с Кашуром, с Сапатиным и со мной.

- Ну, ну, не крути мне голову своими дурачествами! - завизжал Матвей Клоп. - Всех на месте перестреляю! Темную игру ведете, да? Эти штучки со мной не пройдут…

- Никакой темной игры тут нет, господин Клоп, - попытался разуверить его я.

- То есть как нет? А где же ваш этот физик и доктор?

- Да мы здесь! - в один голос откликнулись обе тени.

Неистовый вопль заставил всех нас содрогнуться. Матвей Клоп и на этот раз грохнулся наземь, чтобы уж больше никогда не подняться.

Тень Кашура нагнулась над вытянувшимся на земле полицейским, и немного погодя голос доктора сообщил нам о том, что Клоп скончался от разрыва сердца.

Смерть Матвея Клопа ускорила и облегчила осуществление нашего побега. Мы поспешили вернуться в поселение. К вечеру мы были уже в окрестностях поселка, решив, однако, не показываться там.

В эту же ночь было решено, что Кашур и Сапатин уходят из поселения. Я согласился сопровождать их. План побега был частично сорван. Оставшиеся решили повернуть дело так, якобы Матвей Клоп, получив взятку, согласился бежать вместе с тремя ссыльнопоселенцами.

Перед рассветом мы распрощались с товарищами по ссылке, остающимися в поселении.

Когда солнце поднялось, мы были уже далеко от места ссылки.

Приставу Красавкину и части наших товарищей так и осталось неизвестным, - что же в действительности произошло с доктором Кашуром и физиком Григорием Сапатиным…»

ПОБЕГ

Николай Аспинедов попытался было отложить продолжение своего рассказа на следующий день, но из этого ничего не вышло. Елена упросила его досказать в оставшиеся часы ночи самую интересную часть истории его жизни. И Аспинедов вновь приступил к рассказу:

- Опекун подробно описал мне, какие тяжкие испытания пришлось перенести троим беглецам с Долубинской ссылки. Они бродили почти три месяца, подвергаясь тысяче опасностей и неизменно держа путь на юго-запад.

Запас продовольствия давно уже кончился. Беглецы по целым дням оставались без пищи и воды. Сапатин и Кашур умело пользовались своей невидимостью для того, чтобы охотой пополнить скудный запас пищи. Если б не это обстоятельство, беглецы погибли бы от голода. Однако опекун утверждал, что днем светящиеся тени оставались невидимыми лишь для филинов, сычей и шакалов, мясо которых было очень неприятно на вкус; лакомились они также полевками и изредка попадавшимися непуганными птицами. Опекун рассказал мне также очень любопытный случай схватки с медведем. Могу тебе передать это приключение так, как мне его рассказал опекун, если только тебе это интересно…

- Рассказывай же, папа, рассказывай скорее, и не пытайся перескакивать через события! - взмолилась Елена.

- Разве у меня заметна такая тенденция? - улыбнулся старый ученый.

- Иногда заметна, - засмеялась девушка.

- Ну, тогда слушай подробный пересказ. Вот как описал мне этот случай дядя Богдан:

«…Это произошло поздно вечером, когда мы с Сапатиным уже улеглись спать, поручив сторожить и охранять нас Кашуру: в эту ночь была его очередь дежурить. Мы ведь каждую минуту могли бы попасть в беду. С наступлением темноты, усталые и голодные, мы растянулись под развесистым деревом и, как всегда, тотчас же уснули. Кашуру оставалось перебороть усталость и ждать, пока его сменит кто-либо из нас. И вот среди ночи мы проснулись от глубокого сна, услышав доносившийся откуда-то издалека голос Кашура, взывавшего о помощи.

Вскочив с земли, я тотчас взял винтовку покойного Матвея Клопа, хотя еще, не полностью очнувшись, не соображал, что, собственно, происходит. Кругом царила густая, непроницаемая тьма. Мы кинулись вглубь леса искать Кашура, которого мы обнаружили довольно легко: на черном фоне леса мелькало, то появляясь, то исчезая, молочно-белое облачко, испускающее такой же фосфорический блеск, как и то, которое неслось рядом со мной. Взятое нами направление быстро приближало нас к облачку. Голос Кашура слышался все отчетливей. Еще несколько шагов - и при фосфорическом сиянии мы заметили огромную темную тушу, по пятам следующую за доктором. Это был медведь, который, по-видимому, не решался напасть на светящееся существо, хотя часто поднимался на дыбы и, рыча, замахивался передней лапой, готовясь сразить нашего несчастного товарища. Нельзя было терять ни минуты.

- Богдан, я отвлеку внимание медведя, а ты постарайся попасть в него, - шепнул голос Сапатина. - Но, смотри, не промахнись, а то нам не спастись от его когтей!

Сапатин побежал к медведю, приблизился к нему с тылу. Между двумя светящимися тенями ясно обрисовалась туша медведя.

Руки у меня дрожали. Я с волнением думал о том, что, если патроны у меня отсырели, я не сумею подстрелить зверя.

Из глубины леса донесся крик Сапатина и отдался эхом вдали. Медведь с рычанием повернулся на крик. Мне показалось, что я уже вижу его огромную разинутую пасть и оскал его белых клыков. Я выстрелил. Гром выстрела отдался в лесу. Разъяренный зверь начал метаться по лесу, сокрушая кусты и деревца на своем пути. Брызги болотной воды и грязи дождем взлетали под ударами его лап. Спасая жизнь, мы бежали, непрестанно окликая друг друга в темноте. Долгое время бушевал в лесу разъяренный зверь. Наконец, его рычание заглохло где-то вдали, и в лесу все утихло.

Рассвет уже близился, когда я остановился и снова окликнул товарищей.

- Здесь я, здесь! - послышался голос доктора за стволом ближайшего дерева. Я оглянулся. Что за чудо? Передо мной стоял весь черный, как я, заросший волосами, оборванный, утративший свою невидимость Кашур!

- Браво, доктор! Медведь избавил тебя от злых чар, и ты снова принял человеческий облик! - воскликнул я, в неудержимой радости кидаясь к нему.

- Нашел время шутить… У меня такой же облик, как у тебя, - обидчиво буркнул Кашур. - Вот цапнул бы меня медведь, тогда и этой нечеловеческой тени от меня бы не осталось!

- Да нет же, к черту черноту, ты уже не тень, ты снова стал видим! Очнись, доктор!.. - твердил я, радостно обнимая Кашура.

В эту минуту послышался голос Сапатина:

- Кашур, братец ты мой, поздравляю тебя! - и тень Сапатина кинулась к доктору, чтобы обнять его и остановилась, как вкопанная.

- Какого дьявола я хотел обнять? - заорал он.

- Ой, не надо, бога ради! - завопил я. - А то он снова превратится в светящуюся тень! Дайте хоть наглядеться на него хорошенько, Григорий Кириллович…

- Вы правы, - спохватился Сапатин и немедленно отбежал от доктора.

Надо сказать, что я сам часто сознательно превращался в тень, трогая Сапатина или доктора. Это обстоятельство не раз спасало меня в минуту опасности. Но мое превращение в тень бывало временным, скоро проходило. В чем же была разгадка этой тайны, - мы так и не смогли выяснить. И совсем уж непонятным казалось то, что произошло с Кашу-ром. Каким образом получил он снова видимость и почему и он почернел так же, как я?

Но вдруг Кашур лихорадочно ощупал свой нагрудный карман и в отчаянии схватился за голову.

- Потерял!.. Я потерял космический кристалл! - воскликнул он. - Вот беда!

- Эврика! Вы потеряли космический кристалл?.. Ну и глупец же я! - откликнулся Сапатин. - Как это не пришло мне в голову до сих пор?! Подождите-ка, подождите…

Мы заметили, как от тени Сапатина оторвался объятый голубоватым пламенем сверток и упал у наших ног.

- Вот и найдена тайна нашего превращения в тени! - раздался торжествующий голос Сапатина. - Следите теперь за мной!

Мы не сводили взгляда с облачной фигуры Сапатина, которая постепенно теряла свой блеск у нас на глазах. Еще полчаса, и мы увидели Сапатина во плоти, но такого же черного, как мы; опустившись на колени, он, вращая белками страшных глаз, рассматривал отливавший зеленоватым пламенем кристалл.

- Вот вам и волшебная тайна излучения космической материи! Подумайте только, какие чудеса можно творить при наличии этого изумительного вещества… О, если б только возможно было сохранить ему жизнь!.. Вы замечаете - кристалл ведь заметно растаял… Он медленно, но неуклонно расходуется, испаряется, и исчезновение его неминуемо. Друзья, неужели нет такого футляра, который мог бы предотвратить смерть этого чудесного космического кристалла?!

- И я потерял то, что, причинив мне столько страданий, в то же время тысячи раз спасало мне жизнь, - с глубокой печалью вздохнул Кашур.

- Но неужели вы согласитесь снова носить на себе этот волшебный камень, снова превратиться в тень?! - с изумлением воскликнул я.

- Охотно! - прозвучал решительный ответ Сапатина. - Мне кажется, что мы приобрели возможность быть похожими на обитателей других планет. Я утверждаю это. Время докажет это, поверьте мне!

- Вы правы! - с воодушевлением подхватил Кашур. - Отныне жизнь не представляла бы для меня ни малейшего интереса без этого чудесного кристалла. Поэтому, друзья мои, давайте вернемся туда, где я выронил его!

Сапатин и я молчали.

Кашур задал нам трудную задачу. Вернуться назад? Но ведь каждый шаг, уводящий нас из этих мест, приближал к исполнению нашей мечты…

- Стоит ли возвращаться?.. - нерешительно начал я.

- Молчите! - возмутился доктор.

- Да и возможно ли будет найти потерю? - дополнил мою мысль Сапатин.

- Нет, я вернусь, я должен обязательно вернуться! - твердил Кашур. - Я уверен, что мне удастся отыскать потерю. - И прощально махнув нам рукой, он решительно повернулся, чтобы идти назад.

- Да ты с ума сошел, что ли? - резко кинул ему Сапатин. Я впервые видел его таким раздраженным.

- Не надо, дорогой! Право же не стоит возвращаться… - пытался я дружески убедить Кашура.

- Нет-нет, не убеждайте! Вы не знаете, какие мощные возможности таятся в этом кристалле. Всю жизнь я страдал ревматическими болями, а теперь куда делся мой ревматизм?.. Я совершенно здоров. Сапатин, а ты не замечал, что с тобой творится? Помнишь ли ты свою седину? А теперь где твои седые волосы?! Да их же нет, нет! Богдан, найди мне хоть один седой волосок, и я дам тебе все, что пожелаешь! - со смехом говорил Кашур, перебирая волосы физика.

Я внимательно присмотрелся и убедился, что доктор не ошибался.

- Кашур, дружище, да ведь у меня самого целых два кристалла, каждый с кулак величиной. Один из них я охотно уступлю тебе. Вот, возьми себе! - и Сапатин протянул руку к лежавшему на земле свертку.

- Нет, Григорий Кириллович, мною еще владеет старый предрассудок. Я потерял свой талисман, и я должен найти его. А чужого мне не надо! - твердо произнес Кашур, повернулся - и ушел.

Да, ушел.

Некоторое время мы продолжали стоять, охваченные тревогой и нерешительностью. В душе мы все же надеялись, что Кашур одумается и вернется.

Потом мы переглянулись, без слов согласившись следовать за нашим товарищем. Сапатин решительным движением развернул сверток и протянул мне один из сверкающих кристаллов.

- Возьми себе этот кристалл, Богдан, теперь ведь нам нечего бояться. Мы уже знаем тайну солнечных кристаллов, - проговорил он.

И пока он говорил, держа в руке кристаллы, я заметил, что он постепенно теряет видимость. Его черная кожа постепенно загоралась, сияние охватывало все тело.

- Спасибо, Григорий Кириллович, принимаю с благодарностью, - сказал я и взял в руки протянутый мне кристалл. - Но с одним условием: если Кашур не разыщет свой потерянный кристалл, - этот подарок вы сделаете ему.

Надежно запрятав в грудных карманах наши чудесные кристаллы, мы поспешили вслед за Кашуром, уже успевшим скрыться в чаще леса. На наши громкие призывы доктор не откликался. Солнце уже поднялось высоко над горизонтом. Лес просыпался.

Целый день мы безуспешно бродили по лесу. Кашура нигде не было. Весь скудный запас нашей пищи находился в его заплечном мешке. Нас терзали голод и жажда, но мы были рады тому, что хотя Кашур обеспечен едой на два-три дня. Мы решили поохотиться, чтобы утолить терзавший нас голод.

Незаметно подкравшись к двум беззаботно резвящимся ласкам, я подстрелил их. Уже давно привыкнув разводить огонь с помощью кремня, мы высекли огонь и поджарили на костре ласок. Съесть их пришлось без соли.

В этот день мы так много бродили по лесу, что у нас не оставалось уже сил продолжать поиски. Решили разжечь костер поярче, чтобы Кашуру легче было отыскать нас. Спустился вечер, и лес вновь погрузился во мрак. Мы сидели перед костром, погруженные в тревожное раздумье. Отсутствие Кашура сильно беспокоило нас. И хотя мы твердо решили не засыпать, но, по-видимому, дремота все-таки одолела нас.

Очнулись мы от страшного шума. Тотчас же удалившись от костра, мы залегли в кустах. Я держал наготове заряженное ружье.

Шум приближался. Вскоре мы различили голос Кашура. Как и в прошлую ночь, он звал на помощь.

Мы вскочили на ноги и помчались на голос. И вот какое зрелище предстало перед нашими глазами: из глубины мрака надвигалась на нас огромная, фосфорически мерцающая масса, надвигалась с трудом, часто останавливаясь. Ясно было, что это не доктор.

- Кашур!.. - с тревогой крикнул Сапатин.

- Медведь проглотил мой солнечный кристалл!.. - раздался поблизости голос Кашура, а через минуту и сам доктор подбежал к нам. - Медведь… надо убить его… Видимо, он истекает кровью… уже обессилел! - задыхаясь, проговорил он.

Фосфорически мерцающая масса медленно, но неуклонно подползала к нам. Казалось, что внутри черной туши горит электрическая лампочка.

Но мы, стоя поодаль, долгое время ждали, опасаясь подойти ближе и экономя пулю. Но вот он тяжело рухнул наземь и замер, не двигаясь. Однако мы решили переждать.

- Я перевернул весь лес, но солнечного кристалла нигде не было, - рассказывал нам тем временем Кашур. - Набрел на следы медведя и решил пойти искать его. Наступил вечер. И вдруг вижу - в темноте что-то светится. Решил, что это вы. Окликнул. Но вместо ответа, услышал сердитое рычанье и светящаяся масса начала продираться сквозь кусты ко мне. Бежать не имело смысла. Решил схватиться с медведем и попытаться убить его кинжалом. Я догадался, что, обезумев от раны, он проглотил мой солнечный кристалл, приняв его за кусочек льда…

- Послушай, друг, а ведь твое предположение и в самом деле не лишено основания! - воскликнул Сапатин. - Иначе, с чего бы этому медведю светиться? Эврика! Поглядите на него, - сияние заметно меркнет!.. Видно, мишка при последнем издыхании, космический кристалл доконал его. Можно и подойти к нему, теперь бояться нечего, - убежденно заявил Сапатин.

Когда мы подошли к медведю, полость живота мутно отсвечивала; медведь был мертв.

К утру мы извлекли из брюха животного пропавший солнечный кристалл Кашура.

Описание дальнейших подробностей побега завело бы нас слишком далеко, поэтому скажу лишь самое главное: после долгих блужданий мы, наконец, выбрались на нужную нам дорогу. Нам удалось выскользнуть из когтей царской охранки и благополучно перебраться за границу…

- Ну, а потом? - нетерпеливо спросил я опекуна.

- Потом?.. Ты, верно, хочешь знать, что стало потом с солнечными кристаллами, не так ли? - улыбнулся больной.

- Ну да.

- Мне не удалось сохранить подарок Сапатина,-с сожалением произнес бывший ссыльный. - Я долго бился над тем, чтобы найти способ предупредить распад солнечного кристалла, остановить его потухание и исчезновение… Ничего больше не могу сказать, Николай, - не интересуйся этим.

- Но куда же делись Кашур и Сапатин? - спросил я.

- Кашур? Он теперь за границей, стал прославленным доктором… - вздохнул дядя Богдан. - Все поражаются его умению чудесно излечивать самые различные болезни. А Сапатин… уж не знаю, удалось ли ему придумать футляр для сохранения энергии солнечного кристалла.

- А вам?

- Придет время, ты узнаешь и об этом…

- А где сейчас этот Сапатин?

- Живет в Петрограде, - объяснил мой опекун.

- Как, в Петрограде? - удивился я.

- Ну да, но известен под совершенно иной фамилией. Григорий Кириллович Сапатин перестал существовать. Его теперь знают, как Дерягина.

- Как, Григорий Кириллович Дерягин?! - крикнул я, вскакивая со стула. - Так его же сын - мой школьный товарищ! Он вместе со мной кончил гимназию… Ну да, - Илья Григорьевич Дерягин! Ведь Илья еще в гимназии увлекался сценой, и я восхищался его способностью к перевоплощениям… Это он, он!

Дядя молчал. История его жизни была завершена…»

В комнате наступило молчание. Елена не отводила изумленного взгляда от лица старого ученого.

- Так, значит, полковник Илья Григорьевич Дерягин - это сын того самого Сапатина? - медленно спросила она.

- Да. Вместе с Дерягиным, дочка, мы с оружием в руках сражались под стенами Зимнего дворца в Петрограде, в ночь Октябрьской революции! - кивнул головой Николай Аспинедов.

И он второй раз за всю беседу потянулся рукой к рюмочке с коньяком.

ПЕРВЫЕ ИЗВЕСТИЯ О «БЕЛЫХ ТЕНЯХ»

«Особенно тесно сблизился я с Ильей Григорьевичем Дерягиным после смерти моего опекуна, - возобновил прерванную беседу Николай Аспинедов. - Надо ли говорить о том, что вся моя жизнь после смерти Богдана Аспинедова пошла по совершенно иному пути.

Я выехал в Европу. В эти годы преподавание технических дисциплин в Европе было поставлено на очень солидные основы. Этому способствовал и целый ряд откупленных или украденных у русских ученых открытий, которые фигурировали уже как результат трудов чужеземных авторов. Открытия отечественных ученых не пользовались никаким вниманием у царского правительства, которое признавало открытия русских изобретателей лишь тогда, когда они возвращались в Россию под чужим именем, увенчанным украденной славой… Но об этом излишне говорить - это уже старая история, известная всему миру. Перейдем к нашему рассказу.

Применение приобретенных в Европе знаний я твердо связывал с судьбой будущей свободной России. Мы с Ильей Дерягиным были воодушевлены одними и теми же стремлениями и боролись за счастливое будущее нашей родины. Нет сомнений, что Дерягин стал бы прославленным ученым-химиком. Но обстоятельства сложились таким образом, что после революции ему пришлось целиком отдаться важнейшему делу защиты внутренней безопасности страны.

В Россию Дерягин вернулся раньше меня. Их семью постигло большое несчастье: отец его - Григорий Кириллович Сапатин-Дерягин совершенно неожиданно скончался в своей лаборатории, а через несколько дней так же скоропостижно скончалась и мать. Смерть супругов вызывала серьезные подозрения и произошла при очень таинственных обстоятельствах. Об этой утрате Ильи я узнал еще в бытность за границей.

Но когда через год я и сам вернулся в Петербург, меня сразила ужасная весть о необъяснимом исчезновении моего товарища, Ильи Дерягина…

Он исчез из своей лаборатории-мастерской осенью тысяча девятьсот пятнадцатого года, в ночь на двадцать шестое июля. Знавшие о нашей близости знакомые выражали мне при встрече соболезнование. Искренно огорчена была и моя мать, любившая Илью, как родного сына.

Исчезновение Дерягина имело отношение к деятельности «белых теней». Это обстоятельство, неопровержимо установлено было показаниями преданного слуги семьи Дерягиных - старика Василия, данными следственным органам царского правительства.

У Василия не было никакой родни на свете. Всю свою жизнь он провел в семье Сапатиных-Дерягиных. Детство Ильи Григорьевича протекало на его глазах, и Илья был очень привязан к добродушному старику. В годы отсутствия сосланного в Сибирь Сапатина, Василий был для Ильи подлинным учителем жизни. Именно благодаря Василию, молодой Сапатин-Дерягин был так тесно связан с родным народом. Своими советами старик сумел пробудить в душе своего питомца любовь к родине и желание служить ей.

Трудно описать горе Василия после исчезновения Ильи. Он клялся и божился, что пропажа Ильи связана с таинственными тенями: ведь об этом накануне своего исчезновения поведал ему под величайшим секретом сам Илья Дерягин… И вот что рассказал старику его молодой хозяин:

- «В одну из петроградских белых ночей я вышел из своей лаборатории и зашел в мастерскую отца, вдоль стен которой расставлены были шкафы богатой отцовской библиотеки. Окно в мастерской было открыто, чтобы обеспечить приток свежего воздуха. Проработав, как обычно, за полночь в своей лаборатории, я перешел в мастерскую, чтоб там, за письменным столом, писать свою монографию о получении химически чистого железа.

Едва успел я дойти до середины мастерской, как к моим ногам упал запечатанный пакет. Я остановился в недоумении.

«Вот так штука! - невольно подумал я: - Откуда он появился?»

И действительно, это не могло не вызвать изумления. В комнате никого не было. Дверь в спальню заперта. Василий, вероятно, давно спал в своей комнатке нижнего этажа. Оставалось думать, что пакет был брошен кем-то в открытое окно. Однако и это не представлялось возможным. Мыслимо ли было забросить снаружи что-либо в окно третьего этажа? Самые различные предположения быстро сменяли друг друга, но ни одно из них не казалось правдоподобным.

Подняв с пола пакет, я поспешил к открытому окну, чтобы выглянуть на улицу. И в эту же минуту погас свет в последнем окне третьего этажа здания, находящегося прямо против моего окна. Я с улыбкой подумал: «Неужели это письмо от той шаловливой и миловидной девушки, которая каждое утро посылает мне в спальню солнечных зайчиков и мешает выспаться?! Да, видно она и есть»… - заключил я, не задумываясь дальше. Очевидно, если у кокетливой соседки хватает изобретательности, чтобы заигрывать со мной при помощи солнечных зайчиков, то она, безусловно, найдет способ и для переброски своего письма в окно через улицу.

Некоторое время я стоял в нерешительности, не зная - что делать. Я решил было вернуть письмо, не читая, как вдруг… из глубины комнаты кто-то громко назвал мое имя. Я быстро обернулся. Мастерская была погружена в полумрак, свет настольной лампы скупо освещал стены и обстановку комнаты. Но ясно было видно, что в мастерской никого нет…

«Это бывает часто… - попробовал я разуверить себя: - померещится, будто кто-то зовет тебя, а на самом деле никого нет. Так было и на этот раз…»

Но я ошибался.

- Илья Григорьевич! - ясно и отчетливо произнес тот же голос.

Я невольно вздрогнул.

- Черт побери, кто и откуда говорит со мной? - крикнул я с раздражением.

- Илья Григорьевич, конверт адресован вам, прочтите его немедленно! - прозвучал голос невидимого мужчины.

Без сомнения, со мной говорил скрывающийся в моей же комнате какой-то невидимый человек…

- Но кто говорит со мной? - настаивал я, разглядывая мастерскую.

- Белая тень! - прозвучал ответ.

- Но, черт возьми, я не вижу никакой белой тени!

- Увидите! - засмеялся невидимка.

Я услышал негромкое щелканье: невидимый посетитель повернул выключатель моей настольной лампы.

Мастерская погрузилась во тьму. Точно усилившаяся от мрака тишина давила меня. Я невольно зажмурился. Когда я снова открыл глаза, в моем кресле за столом сидела полупрозрачная тень молочного цвета, светящаяся фосфорическим сиянием.

- Убедились? - полунасмешливо спросил голос тени. - Простите, что занял без разрешения ваше рабочее кресло. Но теперь я попрошу вас, Илья Григорьевич, подписать эту бумагу…

- Какую бумагу?

- Справку о том, что я вручил вам пакет и обязательство хранить втайне мое посещение.

- Но я ничего не вижу в темноте!

- Что ж, нетрудно и зажечь снова свет! - засмеялась тень. Светящаяся молочная рука протянулась в темноте, снова послышалось щелканье выключателя - и комната осветилась.

При электрическом свете еле намечались очертания таинственной тени. Но над письменным столом висел в воздухе, слабо колыхаясь, листок бумаги.

Очевидно, листок держала рука тени.

- Подойдите же, Илья Григорьевич, не стесняйтесь, - нам после этого придется часто встречаться! Ну, подписывайте же…

- Вы, что, приказываете мне?! - вспыхнул я.

- Да нет же, нисколько.

- Так знайте, что я не намерен получать послания через вас!

- Напрасно. У вас нет основания сердиться на меня. Я лишь выполняю поручение президиума научного общества «Белые тени».

- Я не знаю такого общества.

- Вы убедитесь в его существовании, вскрыв конверт.

В раздражении я попытался разорвать конверт, но это мне не удалось. Невидимый посетитель с готовностью пояснил:

- Как конверт, так и находящееся внутри письмо изготовлены не из бумаги. Материал их - одно из научных открытий общества.

- Материал ваш меня совершенно не интересует! - оборвал я.

- Вы пренебрегаете организацией «Белые тени»? - с угрозой произнес невидимый посетитель.

- Но письмо-то я должен прочесть, или нет? - недовольно спросил я.

- Вам необходимо научиться открывать наши письма, Илья Григорьевич. Ведь вы будете получать их и после этого…

- Послушайте, сударь, вы так и не сказали мне - с кем же я имею честь говорить? Поверьте, что мне совершенно не по душе говорить с какими-то невидимыми незнакомцами! - резко прервал я его.

Послышался звонкий смех - невидимый гость хохотал.

- Простите, что не могу представиться вам в ином облике во время нашей первой встречи! Вам придется примириться с тем, что я есть - и в то же самое время меня как будто нет. А теперь выслушайте, как открываются наши письма, - уже серьезным тоном заговорила тень. - Листы для них приготовлены из ствола растущего на дне океанов морского баобаба, подвергшегося химической обработке. Материал этот непромокаем, несгораем и обладает высокой сопротивляемостью. Дайте мне конверт, чтобы я мог научить вас единственному способу вскрывать наши письма.

Я протянул конверт. В воздухе протянулась ко мне молочно-фосфоресцирующая полоса: рука невидимки взяла письмо, которое ясно обрисовалось на фоне молочного тумана.

- Взгляните, - в верхней части конверта проходит черная полоска: это нитка, скрепляющая конверт. Потяните нитку, и вы сами в этом убедитесь. Имейте в виду, что нитка эта - не обычная. Ваш ответ мы должны скрепить ею же, - объяснил невидимка.

Конверт вновь поплыл по воздуху ко мне.

- Вот, возьмите, - послышался голос тени.

Я постепенно привыкал к своему невидимому собеседнику, но одновременно во мне назревало какое-то внутреннее раздражение, вызванное тоном, которым он со мной говорил. Да и что означало в конце концов все это?! Если это были галлюцинации или сон, то они не могли бы продолжаться так долго. Если же фантастическое утверждение невидимой тени является истиной, то следует немедленно задержать этого незваного гости и передать его в руки полиции, чтобы он признался от имени какого общества «Белых теней» он прибыл.

У меня вдруг мелькнула мысль - ощупать мглистую руку моего посетителя, и, если она физически ощутима, уже не выпускать ее. И я твердо решил привести в исполнение это намерение.

Когда белая тень протянула мне письмо, я с минуту помедлил и потом вдруг решительно кинулся к человеку-невидимке, протянув вперед обе руки. Конверт мелькнул в воздухе и упал на пол. В мастерской началась какая-то возня, сдвинулись с мест и отлетели в стороны вещи. Свет погас. На фоне открытого окна обрисовались очертания фосфоресцирующей тени.

- Какой же вы беспокойный человек… Это нехорошо, совсем нехорошо… ай-ай-ай! Не ждал этого от вас, не ждал!.. Вот и ваш отец был неисправим, и понес за это наказание, - произнесло облачное видение.

Дрожь пробежала у меня по телу. Призрачный посетитель явно намекал на то, что мой отец был за что-то «наказан», - то есть убит…

- А откуда вам известно о смерти моего отца, о том, что его за что-то наказали?

- Вообще следует быть осмотрительнее… - уклончиво заявил призрачный человек. Нельзя было понять - относятся ли его слова ко мне, или же к нему самому.

- Но у меня не было никакого враждебного намерения, - покривил я душой, пытаясь говорить дружеским тоном.

- Ладно уж, что было, то прошло… Но мне нельзя задерживаться, я должен выполнить еще несколько поручений.

- Вы собираетесь удалиться через окно?

- Ну да. Явлюсь я снова послезавтра утром. Постарайтесь, чтобы в это время в комнате никого постороннего не было. Письмо можете переписать, а листок надо промыть и прогладить. На нем же вы и напишите свой ответ растворенной в молоке серой. Пока не могу предложить вам более удобные чернила. В следующий раз я занесу вам ту особую жидкость, которой написано письмо членов президиума нашего общества. Доброй ночи! Советую быть пунктуальным и оставить неразумное намерение сводить со мной какие-то счеты…

Облачко скользнуло по подоконнику и скрылось по ту сторону рамы. В окне обрисовалось звездное небо тихой и мирной белой ночи. Я метнулся к окну, перегнулся, заглянул вниз, рассматривая темную улицу. Мне почудилось, что я заметил быстро скользившую по улице бледно-молочную тень… Я был во власти изумления. Как же удалось ему спуститься с третьего этажа? Неужели он соскользнул вниз по водосточной трубе?!

В эту минуту скрипнула дверь соседней с мастерской спальни. В дверях стоял ты. Помнишь наш разговор?

- Илья Григорьевич, да с кем же это ты разговаривал? - с удивлением спросил ты меня.

- Ни с кем, просто размышлял вслух! - шутливо отозвался я.

- Господь с тобой, Илья Григорьевич, пошел бы ты спать. А то, видишь, что получается… Заработаешься - и не жди добра…

- Ну, ну, не хватало еще, чтобы ты в сумасшествии меня заподозрил! Сам-то почему не спишь, а? Иди себе, иди сейчас спать! - потребовал я.

- Иду уж, иду, не сердись… Поздно ведь, спят все, слышь? А то избави бог, работает без сна, без отдыха, так что и заговариваться стал… Не жди тут добра… - повернулся уходить ты, продолжая ворчать.

Дверь со скрипом закрылась за тобой.

Я стоял, погруженный в задумчивость, не отрывая глаз от упавшего на пол пакета, - единственного доказательства того, что все это происходило со мной не во сне, а наяву. Наконец, наклонившись, я взял в руки раскрытый конверт, с уголка которого свисала тонкая ниточка. Большим и указательным пальцами я провел, нажимая, по верхнему краю конверта: нитка втянулась, и конверт точно склеился. Тогда я потянул ниточку за кончик - и конверт снова открылся. Я несколько раз машинально повторил эти манипуляции, размышляя и все еще не торопясь с чтением письма. Наконец, я двинулся к письменному столу. Но, внезапно вздрогнув, я остановился и окинул комнату быстрым взглядом: что если невидимый посетитель все еще здесь, или же снова проскользнул в мастерскую через окно?.. И я поспешил захлопнуть окно, но и после этого долгое время не решался сесть в свое кресло: мне все казалось, что фосфоресцирующая тень притаилась в каком-либо углу мастерской и оттуда молча следит за мной.

Ощупав кресло и убедившись, что на нем действительно никого нет, я наконец открыл конверт и быстро пробежал глазами вложенный в него листок.

Письмо было со дна океана, из мира «белых теней»…

СТАРШИЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ ЖАБОВ

- «Относительно исчезновения Ильи Григорьевича в те годы циркулировала тысяча самых фантастических версий, - продолжал Николай Аспинедов. - Столица была охвачена ужасом. Носились слухи, что в Петрограде действует целая армия белых теней.

Я тщетно старался отыскать старика Василия. Он точно сквозь землю провалился.

Квартира и частная лаборатория Дерягиных была запечатана полицией. Дом был взят под особое наблюдение. Скоропостижная смерть Григория Кирилловича и его жены, а затем и исчезновение их сына вызвали переполох в следственных органах царской полиции.

Мои попытки отыскать Василия не остались без последствий: через несколько дней меня подвергли предварительному заключению, как человека, бывшего частым посетителем семейства Дерягиных. Начались допросы. С утра до ночи меня не выпускали из следственного отделения. Из задаваемых мне вопросов я заключил, что власти охотятся за «космическим кристаллом». Им не терпелось узнать - являлся ли он результатом лабораторных опытов или был приобретен каким-либо иным путем. Отцу и сыну Дерягиным была известна тайна получения этого кристалла. Было ясно, что следственным органам дано задание установить - насколько я знаком с физико-химическим строением «космического кристалла», и что я думаю о возможности его использования.

Следственные органы всячески старались убедить меня, что ограничение моей свободы передвижения не носит характер ареста и продиктовано лишь соображениями моей личной безопасности, поскольку и со мной может случиться то же несчастье, какое постигло Илью Дерягина.

Начальник второго следственного отделения Жабов был уверен, что ему удастся раскрыть дело, которое потрясет весь мир.

- Не назовете ли вы вашу прежнюю фамилию, господин Аспинедов? - неожиданно спросил меня как-то Жабов, глядя мне прямо в глаза.

- Аларов, - спокойно заявил я.

- Когда и почему переменили вы эту фамилию?

- Перед отъездом за границу я все свои документы оформил на имя «Аспинедов». Перемена фамилии была вызвана признательностью к моему опекуну и родственнику - Богдану Аспинедову.

- Трогательный и достойный поощрения шаг, господин Аспинедов! - не отводя от моего лица зеленоватых глаз, двусмысленно произнес Жабов.

- Весьма рад слышать это, господин Жабов, если, конечно, это было сказано искренно… - отозвался я.

- О, у вас нет никакого основания сомневаться в моей искренности, господин Аспинедов! Но пойдем дальше… - Он помолчал, очевидно, придумывая - с чего бы ему начать. - Господин Аспинедов, я хотел бы задать вам один вопрос, но, конечно, только в виде шутки… Вы разрешите?

- Пожалуйста… хотя бы и в виде шутки!

- Вы можете представить себе такое положение, при котором лицом к лицу становятся двойники одного и того же человека, скажем - Николай Аларов и Николай Аспинедов?

- Конечно нет! - решительно ответил я.

- Ну, конечно, я также полагаю, что нет! - подчеркивая слово «нет», засмеялся Жабов.

- Простите, к чему вы клоните, я не совсем понимаю! - непритворно возмутился я.

- Вот видите, вы забыли наше условие… Ведь я же предупредил, что вопрос задается в порядке шутки!

- Бесцельный разговор не всегда можно называть шуткой.

Жабов нахмурился.

- Сколько вам лет, господин Аспинедов? - неожиданно спросил он.

- Двадцать девять.

- Ага, вашему двойнику также двадцать девять лет! - усмехнулся задетый Жабов.

- Я вас не понимаю, господин Жабов.

- Мы еще вернемся к этой моей «шутке», господин Аспинедов… Но оставим это для следующего раза! - возвращаясь к любезному тону, с улыбкой заметил Жабов.

- Это уж как вам будет угодно, - равнодушно согласился я.

Через несколько минут в кабинете следователя собралась комиссия экспертов в составе трех ученых. Всех их я знал очень хорошо. Мне не раз случалось на диспутах выступать против них. И все трое поэтому недолюбливали меня.

Старший следователь Жабов или не учел этого обстоятельства, или попросту не знал о нем. Когда мы встретились лицом к лицу и Жабов собирался представить нас друг другу, они явно смутились. Надо сказать, что в памяти у всех еще было свежо впечатление от моих последних статей, в которых я выступал против них. Поэтому особенно нестерпимым казалось им то, что я и здесь выступаю в роли консультанта.

Жабов поздно спохватился и тут же попытался исправить свой промах. Конечно, если бы он не упустил из виду наши взаимоотношения, беседа приняла бы иное направление.

- Господа, - обратился он к нам, когда мы расселись, - вы не должны забывать, что мы все призваны заняться здесь расследованием вопроса величайшей государственной важности. Его императорское величество государь император лично заинтересован в том, чтобы дело это получило полное и беспристрастное освещение. Поэтому я прошу вас забыть свои научные разногласия и, как достойные подданные возлюбленного монарха нашего, объединенными усилиями добросовестно выполнить свой патриотический долг!

Лицо Жабова в тот момент, когда он произносил титула-туру царя, приняло благоговейное выражение. Вместе с ним вскочили на ноги и вытянулись профессора-эксперты. Мне оставалось лишь последовать их примеру.

Внушение Жабова подействовало на моих оппонентов. Они сидели, опустив головы.

- Да не будет сочтено за самохвальство с моей стороны, если я разрешу себе сказать, господа, что я далек от всяких предрассудков, - продолжал свою речь Жабов. - Моральные нормы нашего строя требуют от нас, чтобы мы со всей святостью отнеслись к ответственному делу помощи отчизне. Поэтому я представляю вам на подпись это скромное обязательство, которым вы подтверждаете свою готовность проявить добросовестность и искренность. Вы обязуетесь давать властям показания обо всем, что вам будет известно по данному вопросу и что может способствовать полному освещению дела. Вашей подписью вы подтверждаете также согласие хранить молчание обо всем слышанном и виденном в процессе расследования.

Жабов положил на стол четыре листка с одинаковым содержанием.

- Прошу вас ознакомиться с текстом и подписать! - предложил он.

Мои оппоненты, не колеблясь, с большой готовностью подписали свои листки. Я отодвинул в сторону предложенный мне листок.

- Господин Жабов, я не могу взять на себя подобное обязательство, - решительно заявил я.

- Но почему? - поразился Жабов.

- Потому что, подписав подобное обязательство, я поступил бы против моих принципов и веления совести. И, помимо всего прочего, я считаю эту церемонию лишь пустой формальностью, ибо этот листок не может заставить меня поступать наперекор моей воле!

Мой ответ вызвал оживление среди присутствующих. Жабов почувствовал, что создалось неудобное положение.

- Значит, не желаете подписывать? - переспросил он столь неопределенно, что сразу и нельзя было понять - просит ли он уступить или угрожает. Но, конечно, о просьбе не могло быть и речи. Он грозил… А мне только это и нужно было: я хотел сразу же положить конец всем его дипломатическим ухищрениям.

Поэтому я решительно ответил:

- Да, сударь, не желаю! По-моему, мы отлично можем понять друг друга и без этого формального обязательства.

- Как вам будет угодно, господин Аспинедов. Я же обязан свято соблюдать все формальности, требуемые по службе. Если же вы не желаете этого, - воля ваша! - заключил он, мигая зеленоватыми глазами и кинув листок в ящик письменного стола.

После этой маленькой стычки Жабов поспешил перейти к основному вопросу.

- Скажите, господин Аспинедов, вы знакомы с этими «белыми тенями»?

- Лично? Не приходилось.

- Речь идет не о личном знакомстве. Вы, конечно, знаете что-либо о них?

- Знаю лишь постольку, поскольку о них пишут и говорят везде и всюду - как в России, так и за границей. Не больше.

- Встречался ли вам в научно-фантастической литературе образ героя-невидимки?

- Встречался.

- Скажите, пожалуйста, какая разница между невидимостью и способностью превращаться в тень?

Жабов старался выпытать мое мнение. Я же отнюдь не собирался открывать ему все, что сообщил мне покойный Богдан Аспинедов.

- Судя по тем отрывочным данным, которые появились в нашей и заграничной печати, - с научной точки зрения более близка к реальности возможность превращения в белую тень, нежели абсолютная невидимость, которая пока что является лишь плодом пылкого творческого воображения. Под влиянием постоянного излучения организм живого существа теряет цвет, пигментацию и приобретает своеобразную прозрачность. От этого - один шаг и к превращению в тень, чего никак нельзя сказать о невидимости.

- Господин Аспинедов, я просил бы вас изъясняться с предельной ясностью и понятностью. Этим вы окажете большую услугу следственным органам, - попросил Жабов.

- Постараюсь, - согласился я. - Вероятно, вам известно, что всякий прозрачный предмет может стать невидимым, если его поместить в среду, коэффициент преломления лучей которой совпадает с его коэффициентом. Например, если мы опустим в воду осколок стекла и постараемся придать ему такое положение, при котором коэффициент отражения при преломлении будет у него тождественным с тем же показателем у воды, то стекла не будет видно, оно, так сказать, станет невидимым… Общеизвестно, что все тела либо поглощают свет, либо отражают его, либо преломляют. Если же из этих трех условий нет налицо ни одного, - ясно, что тело не может быть видимо…

- Так, так…

- Следовательно, тело обладает видимостью, если оно сперва поглощает свет, а затем или отражает его, или рассеивает. Вот, например… - я оглянулся и показал рукой на небольшой бюст Николая Второго из голубоватого мрамора на столе у следователя. - Этот предмет видим потому, что он отображает определенную часть поглощаемых им лучей. Понятно, что если б он их не отображал совсем, то был бы невидим!

- Говорите лучше о живых людях, господин Аспинедов. Вещи - это же не живые люди! - кисло заметил один из профессоров-экспертов.

- Попросил бы вас, коллега, выражаться точнее, - отозвался я.

- Так ведь человек - это не прозрачное стекло, или не прозрачный предмет! - пояснил он свою мысль.

- Представьте себе, что именно человек прозрачнее всего! - возразил я, невольно вспомнив спор одного из героев Уэллса с каким-то доктором, имя которого я позабыл. - Не понимаю, о чем тут можно спорить, когда общеизвестно, что и нервы, и мышцы, и мускулы, одним словом, все в организме человека, кроме волос и красных кровяных шариков, состоит из прозрачной ткани… Но тем не менее, это состояние невидимости не так-то уж выгодно.

- Почему? - живо спросил Жабов.

- Да потому, что невидимый человек и сам не сможет видеть! - объяснил я.

- Господа! - обратился к своим консультантам Жабов. - Есть у вас возражения, или…

Эксперты безмолвствовали.

- Но почему же невидимый человек должен быть обязательно слепым? - вдруг взорвался один из них.

- Ах, почему? Охотно объясню вам! Если череп станет прозрачным, то идущие от внешнего мира зрительные впечатления и картины не смогут сохраняться на чувствительной сетчатке позади глаз. Проникающие из внешнего мира лучи пройдут насквозь, не преломляясь и не собираясь в одном фокусе. В этом случае показатели преломления света в глазу и в воздухе будут тождественны вследствие прозрачности. Теперь, я думаю, понятно?

- Вполне! - отозвался следователь, смерив пренебрежительным взглядом незадачливого ученого.

- Что же до белых теней, - продолжал я, - то эти же законы применимы и к ним. Однако здесь не может быть и речи о прозрачности. Белые тени не прозрачны, следовательно, они не могут быть и слепыми!

- Согласен с вами, господин Аспинедов, вы доказали это вполне убедительно! - выразил свое удовлетворение Жабов, но поспешил прибавить: - Однако в данном случае нас интересует скорее результат, или, говоря яснее, открытие.

- Об этом вопросе я сперва хотел бы выслушать авторитетное мнение моих уважаемых коллег, - со скрытой иронией заявил я.

- Ну нет, позвольте уж мне определять порядок следствия! - воскликнул Жабов и тотчас же смекнул, что допустил промах: слово «следствие» было употреблено им неосторожно, и могло бы меня насторожить.

- Следствие или деловое научное обсуждение, господин Жабов? - с явной насмешкой переспросил я.

- Вы знаете, привычная служебная терминология иногда срывается с языка совершенно не к месту, даже во время таких обсуждений, которые очень далеки от следственных допросов! - попытался сгладить он свой промах.

- В конечном счете это мне безразлично! - заметил я. - Ведь я же не могу сказать ничего больше того, что мне известно.

- Ну, конечно, разумеется! - торопливо согласился Жабов. - Но предположения могут нас довести путем логических заключений до истины… Ваши уважаемые коллеги, господин Аспинедов, придерживаются мнения, что превращение в тени достигается в результате применения обесцвечивающих препаратов, найденных в процессе длительной химической обработки. Метиловый эфир, салициловая кислота, а также ряд еще неизвестных нам бесцветных жидкостей, обладающих способностью сильного преломления всех лучей, дают этот желаемый результат. С помощью внутренних промываний и внешних обмываний человек приобретает способность превращаться в тень. Вот и все.

- Простите меня, но я обязан заявить, что эти туманные объяснения кажутся мне весьма далекими от истины. Ввод подобных препаратов в организм человека с целью добиться «невидимости» или «полуневидимости» может оказаться не только очень опасным, но и прямо смертельным. Если принять на веру существование подобных препаратов, то в этом случае можно говорить лишь о применении их к рыбам или лягушкам, в отношении которых дозволены всякие эксперименты. Говорить же о промываниях и обмываниях подобными препаратами в отношении людей - просто смешно!

Мои коллеги смущенно молчали.

- Ну это, может быть, зависит еще и от точки зрения… - пожелал вызволить своих консультантов из неловкого положения Жабов.

Для меня было уже совершенно ясно, что царская разведка не сумела напасть на верный след и блуждает в потемках. Мне же хотелось только выяснить - откуда появилась в Петербурге эта новая группа белых теней, и какие новые источники «космического кристалла» выявлены ею.

Ведь после падения удивительного Долубинского «метеора», о котором мне рассказал мой ссыльный родственник, ровно через десять лет упал опять-таки в Сибири, в районе Тунгуски, новый метеор - самый крупный метеор на зем-ном шаре. Но явлений, подобных тем, которые описывал Богдан Аспинедов, там не наблюдалось. Об этом стало известно всем. Было организовано несколько научно-исследовательских экспедиций, которые, однако, вернулись либо с полдороги, либо ни с чем.

После падения этого второго исполинского метеора прошло уже семь лет. Кто знает, что могло произойти там? Быть может, вновь был обнаружен тот «солнечный» или «космический кристалл»… Я колебался, не зная - стоит ли высказать мое подлинное мнение или же лучше пока промолчать. Могло ведь случиться, что эти «белые тени» нисколько не были сходны с теми, о которых рассказывал мой опекун.

- Господин Жабов, а вы не могли бы показать мне хотя бы одну белую тень? - решился я задать вопрос.

- Белую тень? - протянул Жабов. - К сожалению, нет.

- Значит, не хотите? Понятно. Впрочем, может быть, вы поступаете совершенно правильно…

Жабов нахмурился.

- Я бы хотел выслушать ваше мнение о способах превращения в тени.

- Вы знаете, очень трудно делать отвлеченные заключения, не имея под рукой конкретных фактов. Поэтому я не думаю, чтобы мои заключения могли представлять какой-либо интерес для вас. Тем не менее, считаю себя обязанным удовлетворить по мере возможности вашу любознательность, - любезно закончил я.

- Был бы крайне обязан вам! - сухо произнес Жабов.

- Я предполагаю, господа, что в организме человека, видимо, наличествует какой-то неизвестный нам источник невидимого излучения, который при встрече с идущими из внешнего мира трансурановыми волнами вспыхивает, переходя в видимую глазу вспышку; она поглощается живым организмом, вызывая его фосфоресценцию. Тело не утрачивает пигментации, но каждая клетка тела при этом подвергается фосфорическому свечению. Эта вспышка вызывается неизвестным нам веществом, влияние которого, очевидно, молниеносно и не требует никакой предварительной обработки. Первоисточник и движущая сила этого вещества крайне ограничены в масштабах Земли. Это - неизученное космическое явление, и разобраться в нем нам пока очень трудно. Вот мое мнение.

Я говорил и дальше, с серьезным видом сочиняя какую-то наукообразную галиматью.

Жабов быстро поднялся на ноги, словно не желая больше терять ни минуты, и деловито обратился к своим смущенным и посрамленным консультантам:

- Господа, разрешите выразить вам благодарность за ваше содействие. Я вас больше не задерживаю… Вы свободны.

«Авторитеты» поднялись с мест. Я курил, раздумывая - что же будет дальше.

- Господин Аспинедов! - услышал я голос Жабова после ухода консультантов. - Мы завтра отправимся с вами в Петропавловскую крепость. Там вы познакомитесь с белой тенью, которая является вашим двойником.

- Моим двойником?

- Да, двойником, у которого ваша фамилия, ваше имя и отчество, ваша биография! - сурово глядя на меня, заявил Жабов.

События складывались весьма загадочным образом…»

Аспинедов прервал свой рассказ. Несколько раз пройдясь по кабинету, он снова уселся в свое кресло.

Елена молча ждала продолжения рассказа.

ДЯДЮШКА ВАСИЛИЙ

«На следующий день меня снова ввели в кабинет следователя.

- Ну как вы себя чувствуете, господин Аспинедов? Как спали? Не нуждаетесь ли в чем-либо? - встретил меня своими обычными расспросами Жабов.

- Благодарю вас, - холодно отвечал я.

- Вы знаете, после вчерашней нашей беседы я решил вести с вами дело начистоту, - заявил он, пытаясь придать отгенок искренности своим словам.

- Благодарю вас, - с тем же холодным равнодушием повторил я.

- И поэтому хочу повезти вас к одному старику, который вам, как мне кажется, должен быть очень хорошо известен…

- Не понимаю, о ком вы говорите.

- О старике, который служил у Дерягиных… о дядюшке Василии…

- Дядюшке Василии?! - не скрывая радости, воскликнул я.

- Да.

- Вы доставите мне большую радость.

- Прекрасно. Я охотно доставлю вам эту радость, но…

- Господин Жабов, давайте же, как вы сказали, вести дело начистоту! Вы прилагаете очень много усилий и трудов для того, чтобы добиться с моей помощью осуществления своих намерений. Право, не стоит труда!.. В данном случае я не меньше вашего заинтересован в том, чтобы выяснить причину постигших семью моего товарища несчастий. В этом вопросе вы можете всецело положиться на меня.

- Вы приперли меня к стенке, - громко засмеялся Жабов.

Впервые за все время наших встреч я видел его смеющимся.

- И можете быть уверены, господин Жабов, что никому не удастся оказать какое-либо давление на мою волю и вынудить меня к тому, что я считаю неправильным!

- Я в этом уверен. Итак, господин Аспинедов, вы сегодня переговорите с этим стариком, а потом сообщите мне ваше мнение! - тоном полуприказа обратился Жабов ко мне. - Ну, едем…

Через десять минут мы уже ехали в закрытой карете, перебрасываясь отрывочными фразами. Я прислушивался к голосу кучера, понукавшего лошадей какими-то бессвязными восклицаниями:

- Ээох!.. ухи!., пиу!..

- Куда же мы сейчас едем? - спросил я Жабова.

- Как условились - в дом умалишенных, - спокойно объяснил он.

- Значит, старик в доме умалишенных?! Бедный наш дядюшка Василий!

Положив руку мне на плечо, Жабов понизил голос:

- Уверяю вас, господин Аспинедов, после шума, поднявшегося вокруг этого старика, который своими глазами видел белые тени, его просто рвали на части! К кому только его не возили - к самым родовитым вельможам столицы, к высокопоставленным генералам. Он вызывал такой интерес, что даже…

Жабов приблизил губы к моему уху и договорил тихим шепотом:

- Даже сам государь пожелал лично выслушать его! Рассказывают, что государыня и придворные дамы вскрикивали от страха и от удовольствия, когда старик рассказывал им о таинственных белых тенях…

Жабов почувствовал, что перехватил через край. Он быстро отодвинулся вглубь экипажа и платком вытер свой вспотевший лоб.

Я притворился, что так погружен в свои мысли, что даже не слышал, о чем он говорил. Он искоса следил за мной.

- Господин Аспинедов, вы, пожалуйста, не принимайте на веру все, что я говорю. Сами знаете, первейшие враги человека - это его язык и уши, и им доверять нельзя! - попытался замести следы Жабов.

- Простите, я не расслышал, о ком вы рассказывали. Сегодня я как-то рассеян…

- Я говорил об этом старике, помещенном в дом умалишенных. Он здоров и неплохо себя чувствует. Впрочем, вы сейчас и сами в этом убедитесь.

Карета остановилась перед черными железными воротами на одной из окраин столицы. Огромные тяжелые створки распахнулись, и мы въехали во двор лечебницы для душевнобольных. В пути мысли мои действительно были заняты лишь одним вопросом: кто же такой этот загадочный арестант Петропавловской крепости, и почему он скрывается под моей прежней фамилией? Предстоящее свидание с Василием внушало некоторую надежду, что мне удастся хотя бы в малой степени осветить таинственное дело семьи Дерягиных.

Наконец, нас впустили в лечебницу.

Вопреки моим опасениям, старик действительно выглядел здоровым и крепким. Он почти не изменился - был так же худощав и подвижен, как прежде. По-прежнему тщательно были расчесаны реденькие белые волосы на маленькой заостренной головке. Крохотный нос и рот были еле различимы, полузакрытые густыми усами и бородой. В глазах таилась молодая искорка.

Увидев меня, он очень разволновался, затем погрузился в грустное молчание. Лишь через некоторое время он снова овладел собой и разговорился.

Жабов оставил нас одних и вернулся лишь часа через два, когда наша беседа уже близилась к концу. Он казался очень расстроенным, лицо его изменилось. «Что это с ним?» - невольно мелькнуло у меня.

- Долго еще будете вы держать меня здесь? - обратился Василий к нему.

- Потерпи, - скоро уж, скоро! - обнадежил Жабов, не глядя на него.

- Так вы уж дозвольте, пожалуйста, Николаю Львовичу почаще меня навещать! - попросил старик.

- Ладно, распоряжусь, почему бы и нет?! - пообещал Жабов.

Я не верил своим ушам - так мягко и приветливо звучал его обычно резкий голос. Словно подменили моего следователя!

Попрощавшись со стариком, я вышел вслед за Жабовым.

В карете Жабов узнал от меня то, что поведал мне дядюшка Василий. Я постарался, конечно, чтобы рассказ мой соответствовал показаниям, которые дал в свое время старик при допросе.

Итак, ведущему дознание следователю Жабову стало известно все, за исключением самого главного и самого важного… Вот что рассказал мне в тот день Василий:

«Весна у нас тогда стояла. День солнечный, стекла в домах горят, ну, чисто алмазы. У Исаакиевского собора макушка жаром пылает. Хорошо! И вот поднимаюсь я, это, с подносом по узкой лесенке вверх. Дохожу до двери мастерской Ильи Григорьевича, - слышу: в спальне незнакомые голоса, говорят с ним какие-то мужчины. Что за люди такие? - думаю. - И как они в спальню к нему попали? Если они через парадный или черный ход зашли, как же это я их не заметил?..

Забрала меня тревога. Стою я тихо, не дышу, прислушиваюсь, а они, как на беду, вполголоса разговаривают.

Положил я на столик свой поднос, чтобы не мешал он мне, и тут вдруг подумалось мне: если эти вот люди - друзья Илье Григорьевичу, почему же не сказал он мне, что гостей к себе ждет? Не было в обычае у Дерягиных, чтоб гостеприимством пренебрегать… И забилось тревожно сердце у меня. В замочную скважину видна мне постель неприбранная. Нет, не позволил бы себе Илья мой посторонних в неприбранной спальне принимать!.. Но тут подумалось мне, что нехорошо этак тайком у дверей подслушивать, и, стало быть, решил я постучать.

Только поднял я руку, чтоб, значит, постучать в дверь, - слышу: за дверью ясно так мое имя назвали.

- Василий - верный человек, я на него, как на самого себя, положиться могу!

(Это голос Ильи).

- Нет, он ничего знать не должен! - спорит другой, незнакомый мне голос.

- В таком случае я отказываюсь! - сердится Илья.

«И от чего он отказывается, господи боже?» - думаю я.

Замолчали они там, потом слышу, опять шепотом заговорили.

Ну, думаю, ничего, видать, страшного нет. Хотел было постучать, да вспомнил, что Илья холодного чая не любит. Взял свой поднос и снова в кухню спустился.

А сомнение все грызет, не знаю уж - как тут быть. Илья - человек уже взрослый, опытный, не станешь же каждую минуту в дела его вмешиваться. Да и откуда было знать мне - что это за люди и зачем они к нему пришли? Может, сам Илья и впустил их с черного хода?

Задумался я и не помню уж - как на кухню попал. Однако ж минут через пятнадцать снова стою я у дверей спальни и стучу. А там все тихо за дверью. Немного погодя, щелкнул замок. А только голоса Ильи не слышно. Он по утрам всегда первый со мной заговаривал.

Толкнул я дверь ногой, вошел. В спальне - никого. Стою я посреди комнаты с подносом в руках, оглядываюсь.

Где же гости, где же Илья Григорьевич сам? Поставил я поскорей поднос на стол, прошел через внутреннюю дверь в мастерскую, оттуда - в лабораторию. Ну, никого и никого. Иду обратно и из мастерской заглядываю в спальню. Смотрю я, и… господи боже! Перед глазами у меня облако небольшое. Ну, словно кусок тумана нашего, петроградского, взяли да вроде как человека из него выкроили и в спальню впустили. И стоит это облако перед подносом, закрыло его собой…

А я подноса-то своего не вижу и думаю: «Ослеп я, что ли?» Поднял я руку, чтобы глаза протереть. А тут как раз туман-то с места и сдвинулся. И что же ты думаешь? Чайник в воздухе плывет, от него полоска светлая тянется, на руку похожа… Страх меня взял.

Обернулся я, растерянный, к окну, а оно открыто. Вся замазка со щелей сбита… Стало тут мне ясно, что неизвестные злодеи через это самое окно в спальню-то и проникли.

«Боже милостивый, что же с Ильей моим случилось?!» - думаю, и сам себя упрекаю, что тогда в дверь не постучался. Может, и спас бы его от беды…

- Не бойся, жизни Ильи Григорьевича никакая опасность не угрожает! - слышу вдруг из глубины спальни какой-то незнакомый голос.

А я только крещусь в страхе да твержу:

- Сгинь, сатана, рассыпься…

А человек-облако подошел ко мне, говорит этак внушительно:

- Ты меня не бойся, старина, я - такой же человек, как и ты! - и встал и стоит предо мною.

- Вот, возьми мою руку, тронь, сам убедишься, - говорит мне, и руку, стало быть, свою облачную мне протягивает.

Испугался я, отступил назад:

- Прочь от меня, злой дух! Где барин мой, что с ним

стало?

- Доверься мне, старик. Ты узнаешь все, если спокойно выслушаешь меня. Ну, дай же руку, познакомимся!

Слушаю я его, словно завороженный. И вот туман подплыл ко мне, тронул меня рукою. Почувствовал я теплоту живого тела, маленько пришел в себя, хоть и страшно было смотреть на облако, в котором живой человек прячется…

- Значит, познакомились! - слышу веселый голос из тумана. - А зовут меня - Бенарель. Теперь я буду иногда захаживать к вам.

- Господи! И что это за чудеса такие? - говорю я, и кажется мне, что теряю уже рассудок. - Откуда ты у нас появился, сатана?!

- Со дна океана, - отвечает он.

- Сгинь, сгинь! - снова перекрестился я.

- Ну, старик, некогда мне с тобой возиться, - я тороплюсь. Слушай же, - барин твой велел передать тебе несколько поручений, вместе с этой запиской. Вручить ее надо его товарищу, который вскорости должен вернуться из-за границы.

Зашевелился туманный человек, протянул светящуюся руку. А на конце ее висит белый, словно в молоке, листок. Набросился я на этот листок, дрожу весь и читаю:


«Дорогой Василий, я жив-здоров. Со мной ничего худого не случилось. Оставляю на твое попечение мастерскую и лабораторию. Если через месяц не вернусь, - объявишь всем, что я исчез. Содержание этой записки сообщишь Аспинедову, когда он вернется из-за границы.

Твой Илья».


Куда он скрылся, куда вы его увели? - спрашиваю я эту тень облачную.

А он мне в ответ:

- Он находится в подводном мире белых теней!

- Боже милостивый, что это я слышу?! И когда же он вернется, голубчик мой?

- Вернется, когда это будет необходимо.

- Да ты-то кто? Откуда и почему вошел сюда через окно? Дьявол ты, из ада присланный, что ли? - распалился я.

- Нет, старина, я - не дьявол, а простой человек. Настанет день - и ты увидишь меня таким, каким я бываю в жизни, и пожалеешь о том, что так бранил меня.

- Да кто же тебя проклял, что ты образ человеческий потерял? Кто ж в этом виноват?

- Виноваты порядки, при которых мы живем…

- Так, стало быть, и вы?!

- Стало быть - и мы, - начал он и не докончил.

- А Дерягиных-то давно знаете?

- Еще с того времени, когда они Сапатиными прозывались! - засмеялся человек-туман.

А я и глаза вытаращил. Выходит, что тень эта - не враг Илье?!

- Я еще мальчишкой отбывал ссылку в том же сибирском поселении, что и Григорий Кириллович Сапатин, - говорила тень. - Близко знаком с Ильей Григорьевичем. Мы почти каждую ночь работали вместе в этой его лаборатории…

- И вы каждую ночь пробирались сюда через окно третьего этажа? - удивился я.

- Ну да, но не обязательно через это, - засмеялся он.

- А которое же?

- А это уж не так важно, дядюшка Василий!

- А в спальне сегодня никого кроме вас не было?

- Нет, со мною были мои товарищи.

- Да ну?

- Да, да… Илье Григорьевичу хочется научиться способу принимать вид белой тени…

- Как! Значит и Илья Григорьевич будет превращаться в тень?!

- Конечно… И выпрыгивать в окно! - опять засмеялся человек-тень.

- Что же это за сила такая, а?

- А кто ее знает!

- Да ведь я - самый верный человек семьи Дерягиных…

- Знаю. Потому-то я и остался, чтобы успокоить тебя! - отвечает мне этот Бенарель невидимый.

- Дал бы ты мне убедиться в этой силе, а? - все допытываюсь я.

- Упрям же ты, старина!

- Покажи мне эту силу, - и тогда я поверю, что ты - Друг Илье Григорьевичу!

И вдруг тень вся словно покрылась длинными светлыми иглами. На плечах загорелся пучок света в виде зонта. Человек-тень мягко оторвался от пола и вылетел в окно.

После этого я уже не получал никаких вестей от Ильи Григорьевича».

Таково было окончание истории исчезновения Ильи Дерягина, рассказанной мне дядюшкой Василием.

Рассказывая посторонним о летающих тенях, Василий скрывал ряд обстоятельств, относящихся к истории отношений Ильи Дерягина с двумя представителями белых теней.

…Карета мчалась к Петропавловской крепости.

В моем рассказе Жабов, очевидно, не нашел ничего для себя интересного. Мне даже показалось, что все это было уже известно ему.

ИСТОРИЯ ПОДХОДИТ К КОНЦУ

По узкому мосту карета помчала нас к острову, на котором возвышается Петропавловская крепость. Массивные корпуса этой могилы для живых почти со всех сторон были окружены водой. В глухих сырых одиночках этой каменной темницы медленной смертью угасали сотни революционеров.

Безмолвие царило там, - тяжкое, убийственное безмолвие. Представьте себе новоприбывшего заключенного; когда железная дверь мрачной, затхлой тюремной камеры наглухо запирается за ним, когда бесшумно удаляются шаги тюремщиков и оставляют его в этом царстве полного безмолвия… В первые мгновения отголоски всех шумов мира живых еще отдаются в его ушах, в его взволнованном сердце. Но вот проходит время - и ощущение жизни, которое с детства тысячами нитей связывало заключенного с окружающим миром, позволяло ему чутко откликаться на все явления внешнего мира, постепенно глохнет, задушенное этим беспощадным безмолвием. И год за годом весь внешний мир и даже самое представление о нем угасает в этом страшном каменном мешке. Тогда над несчастным узником нависает угроза безумия.

Когда мы вошли в комендантскую, представители тюремной администрации вытянулись перед Жабовым. В этот момент я вновь поймал себя на том, что приглядываюсь к нему. Мне почудилась в нем какая-то ясно ощутимая перемена, словно бы передо мной был уже не тот, не прежний Жабов.

Комендант тюрьмы почтительно принял протянутый ему Жабовым пакет, вскрыл его и прочел распоряжение о пропуске.

На мгновение задумавшись, комендант тюрьмы - старик, с резко очерченным злым лицом и хитрым взглядом, вопросительно повел рукой в мою сторону.

- Мой эксперт, физик, - коротко объяснил Жабов.

- А-а… - многозначительно протянул комендант.

Через несколько минут мы уже шагали по мрачным коридорам тюрьмы в войлочных туфлях, чтобы не нарушить царящей там тишины. Комендант лично сопровождал нас в это царство мрака и безмолвия.

Двое надзирателей шагали впереди, освещая фонарями холодный и темный коридор, в котором на небольшом расстоянии друг от друга были видны массивные железные двери одиночных камер.

Нас предупредили о том, что говорить здесь запрещено. За нами бесшумно, двигались два жандарма, на которых я обратил внимание еще во дворе дома умалишенных. Помню, что когда мы ехали в дом умалишенных, их с нами не было: они сели по обе стороны от возницы лишь когда мы ехали в Петропавловскую крепость - и это показалось мне странным.

Коридор казался бесконечным. Мы продвигались молча и медленно, как на похоронах. При тусклом свете фонарей то тут, то там в темном коридоре возникали перед нами, словно привидения, дежурные надзиратели и почтительно уступали нам дорогу.

Один из шедших впереди надзирателей бесшумно отодвинул ставенку глазка одиночки, заглянул в камеру и отошел. Тоже самое проделал и второй надзиратель.

В свою очередь, осторожно заглянул в глазок и комендант, затем закрыл глазок и с полураздраженным, полуиспуганным видом обратился к Жабову, понизив голос:

- Четвертый месяц не могу спокойно спать из-за этого дьявол а!.. Так вот и чудится, что когда-нибудь он перевернет мне верх дном всю мою мирную тюрьму… Уберите его, прошу вас, переведите куда-нибудь от меня!..

- Уберем, не волнуйтесь! - также шепотом ответил Жабов и прибавил: - Только распорядитесь, чтобы никого не было по пути нашего следования, когда мы будем уводить его.

- Уж это - будьте покойны. Тут и так уж все трясутся от страха, боясь, что когда-нибудь он выскользнет из камеры через глазок и всех передушит. Если б не ответственность, он у меня давно бы умер от голода и жажды… Но что поделаешь, когда приказано иметь о нем особое попечение!

- Вы слишком много говорите, господин комендант. Прекратите лишнюю болтовню и прикажите открыть, дверь!

- Слушаюсь. Уж будьте великодушны. Сами знаете - старость… Говоришь лишнее, и не подумаешь…

Он кивнул головой одному из тюремщиков. Тот отомкнул замок, но никто не решался толкнуть дверь.

За моей спиной от страха щелкали зубами некоторые из тюремных надзирателей. Фонари дрожали и раскачивались в их руках.

- Чего окаменели? Пригласите господина физика в камеру! - заглушая голос, приказал комендант.

- Мы последуем за господином физиком! - поправил Жабов.

- А если этот заключенный дьявол окажет сопротивление? - шепотом выразил свое опасение комендант.

- Не думаю. Увидите, что он молча последует за нами! - уверенно заявил Жабов.

И вдруг я почувствовал, что он незаметно сжал мою руку. И чей-то очень знакомый голос шепнул мне: «Очнись, Николай, за кого ты меня принимаешь?!»

- Вы ручаетесь за полную безопасность, не так ли, господин Аспинедов? - прибавил он, оборачиваясь ко мне.

Мне показалось, что я теряю сознание. Это был голос не Жабова! Со мной говорил не следователь Жабов! Это был голос знакомого мне человека. Но кто же, кто это?!

- Откройте же дверь! - повернувшись к тюремщикам, распорядился я, усилием воли сдерживая себя.

Дверь медленно отошла в сторону.

- Господин Жабов, - торопливо зашептал комендант, - может быть, вы разрешите мне удалиться?.. Надобно оформить акт передачи арестанта… Затем я хотел бы проследить, чтобы, согласно вашему желанию, никого не было по пути вашего следования… Из персонала крепости с вами могут остаться вот эти двое… - и комендант показал рукой на тюремщиков, которые освещали нам путь фонарями.

- Можете удалиться и взять ваших людей с собой, - холодно ответил Жабов. - Для помощи же нам вполне достаточно этих двоих, - и, обернувшись, он кивнул в сторону жандармов, приехавших с нами. - Возьмите у них фонари!

Тускло мерцавшие фонари перешли из рук в руки. Комендант и его свита удалились, с неприличествующей им поспешностью.

Мы вошли в камеру.

Над тюремной койкой во весь рост, на фоне покрытой плесенью стены колебалась фосфоресцирующая тень и гортанный голос с воодушевлением декламировал что-то. Позднее я прочел это стихотворение, и теперь знаю, что узник в тот день говорил на память заключительные его строки:

«Свобода! - восклицаю я:

Пусть гром над головою грянет, -

Огня, железа не страшусь!

Пусть злобный враг мне сердце ранит,

Пусть казнью, виселицей пусть,

Столбом позорным кончу годы, -

Не перестану петь, взывать

И повторять: Свобода!..»

Мы стояли, окаменев, не решаясь прервать его. Призыв мятежного духа лишь заглушенным отголоском отдавался в пустом и мрачном коридоре, как бы неся привет узникам - жертвам страшного тюремного безмолвия. И бывшее для многих лишь далеким воспоминанием, почти забытое человеческое слово слетело на крыльях вдохновения с уст «белой тени», словно предвещая уже недалекую зарю великой свободы.

После продолжительного молчания, заключенный с пренебрежением произнес:

- Опять вы явились? Для нового допроса? Вы надоели мне, господа.

- Идем! - приказал Жабов.

- Куда? - спросил заключенный, не двигаясь с места.

- К тому человеку, имя, отчество и фамилию которого вы присвоили.

Тень быстро спрыгнула с кровати.

- Что это? Вы все продолжаете искать Аларова, не отказались от намерения арестовать его?! Да поймите - другого Аларова не существует! Это я - настоящий Аларов. Другого Аларова вам не найти!

- Вы продолжаете хитрить? Выдав себя за Аларова, вы дали возможность подлинному Аларову скрыться в подполье под фамилией Аспинедова. Настоящий Аларов арестован, он признался! - с непонятными паузами и каким-то фырканьем проговорил Жабов.

- Лжете! Вам не арестовать его… этого вы не добьетесь!

- Да мы уже добились… ты не узнаешь его, дружище? - засмеялся человек, переодетый Жабовым.

Все мои сомнения рассеялись. С сияющим лицом я повернулся к человеку, непонятным мне образом изображавшему следователя Жабова.

- Илья, дружище… Ах ты, дьявол этакий! Когда же ты это успел?!

- В доме умалишенных уже все было подготовлено для этой инсценировки…

Пока мы обнимали друг друга, в камере произошло еще одно событие: один из наших «жандармов» поспешно передал фонарь другому и кинулся к тени.

- Давид… дорогой брат!.. Неужели ты не узнаешь меня?! - придушенным голосом выговорил он.

- Лео… - еле слышно выговорил узник, раскрывая объятия.

- Марш вперед! - наконец, приказал Илья Дерягин, вновь входя в роль Жабова.

Мы покинули мрачную одиночку. «Белая тень» покорно выполняла приказы подложного Жабова.

Мы снова шли по тем же темным коридорам, никого теперь не встречая по пути. Тюремные служители торопливо прятались за углами, провожая нас лишь испуганными взглядами.

Мы беспрепятственно вышли из здания тюрьмы, свернули по двору к первым воротам. Карета нас ждала у вторых ворот. Узник вошел в карету. Я сел рядом с ним. Через несколько минут вернулся из комендантской Жабов-Дерягин. Распахнулись третьи ворота, и мы выскочили из тюремного ада. Мнимые жандармы уселись рядом с кучером.

Добравшись до оживленных улиц, черная тюремная карета помчалась с бешеной быстротой, сея страх и чувство омерзения вокруг себя.

В дороге наша белая тень, конечно, приняла человеческий облик.

Давиду Аденцу помогли раздеться и смазали тело особой мазью, немедленно же погасившей окутывавшее его фосфорическое сияние. Я увидел его в таком же виде, каким описывал своих товарищей по ссылке мой опекун. Давид Аденц был черен, как сажа, прямо неузнаваем…

После первой процедуры Аденца подвергли второй: его облили резко пахнувшей жидкостью, и через несколько минут устрашающая чернота кожи исчезла. Достав сверток с одеждой, Давида Аденца переодели. Теперь уже между мной и Ильей Дерягиным сидел молодой ученый - Давид Аденц. Мы спешили скрыться. И подпольная организация уже позаботилась о том, чтобы нам обеспечили надежное и верное убежище.

- Но все-таки, что же стало с Жабовым? - обращаясь к Дерягину, полюбопытствовал я.

- Он отдыхает в лечебнице для душевнобольных; вместе со своим кучером! - с улыбкой объяснил Дерягин.

- А как же дядюшка Василий? - озабоченно спросил я.

- Ну, его-то выпустят!

- Не думаю… - с сомнением заявил я.

- А я уверен в том, что его выпустят, для того чтобы напасть на наш след.

Внезапно мелькнувшая мысль встревожила меня:

- Но ведь они могут арестовать маму…

- Твоя мать, дорогой, уже несколько дней тому назад выехала в Рязань.

- Благодарю тебя, Илья! - с облегчением выговорил я, пожимая ему руку.

- Не стоит, дорогой, не стоит! - засмеялся он, дружески обнимая меня.

Улыбнулся и Давид Аденц.

- Да, кстати, ты, дружище, отлично декламируешь, - обратился к нему Дерягин. - Но как ты полагаешь, - если б царские чиновники слышали твое стихотворение, не могли бы они предположить, что «белые тени» ведут революционную пропаганду только на армянском языке?!

- А что ж, это было бы неплохо! - отозвался Аденц.

- Это почему же?

- На моем примере они в таком случае могли бы прийти к заключению, что лишь зная армянский язык, можно достичь мастерства перевоплощения в «белую тень». А это заставило бы их опасаться моего армянского языка!

Мы от души расхохотались. Приятно было видеть, что даже в одиночном заключении Давид Аденц не потерял своей жизнерадостности.

В эту же ночь нам удалось совершенно замести свои следы и исчезнуть.

И уже из нашего подполья мы следили за переполохом, который поднялся в недрах охранки.

Догадка Дерягина оказалась правильной. Через неделю дядюшку Василия выпустили из дома умалишенных. Его удалось спасти и от стаи шпиков. Но бедный старик был уже сломлен тяжелыми переживаниями и бесчеловечным обращением в последнюю неделю пребывания в доме умалишенных, отнявшими его последние силы. Через несколько месяцев он тихо скончался на квартире у одного из рабочих Путиловского завода. Лишь после его похорон удалось мне и Дерягину пробраться на кладбище, чтобы отдать ему последний долг. С нами были и мои друзья - братья Аденцы.

Политические события неотвратимо вели к революции. Мы с головой погрузились в кипучую партийную работу. Тайна открытого нами «космического кристалла» хранилась пока в стороне от вздымающегося вала революции, ожидая, пока взойдет мощно разгоравшаяся заря желанной свободы.

И вот она взошла - эта заря. Вспыхнула Великая Октябрьская социалистическая революция. Началось созидание нового мира.

Дерягин избрал делом всей своей жизни оборону родины, считая его единственно правильным жизненным путем для себя и до сего дня, как неусыпный страж, он бдительно стоит на своем посту.

После революции я с женой переехал в Москву. Немного позже братья Аденцы уехали в Армению. Мои и их изыскания в области свободно блуждающего «космического вещества» увенчались успехом; мы открыли ту энергию, которая сейчас известна под именем «астероидина». При советской власти нам удалось одержать победу, казавшуюся невозможной: сейчас нам известно не все, а только тот факт, что «солнечный кристалл» есть не что иное, как попавший к нам с чужой планеты сгусток трансуранового элемента, заставляющего фосфоресцировать живые организмы. Отдельные соединения этого элемента имеют большое практическое значение: ими покрыты, например, чудесные здания нашего города. Теперь нет необходимости кустарным способом «бальзамировать» людей, чтобы придавать им устрашающую внешность чародеев. У нас, как тебе известно, имеются несравненно более эффективные специальные костюмы-обмундирование для обслуживающего персонала «Октябри-да». Они называются «неоновыми панцирями» и снабжены специальными аппаратами, дающими возможность свободно погружаться в глубины океана и летать по воздуху, подобно реющим соколам.

- Темные силы все еще продолжают лихорадочно искать «небесный кристалл» в различных уголках земного шара, - продолжал свой рассказ Аспинедов. - Известный под именем Гомензофа агент организации заокеанской диверсионной группы «белых теней», который появился у нас с заданием - уничтожить созданный нашими руками чудесный город Октябрь, - это не кто иной, как бывший следователь царской охранки Жабов. Его прямой повелитель фон Фредерикс щупальцами своей разведки пытается добраться до нас, до наших людей, до замечательных творений их рук.

Николай Аспинедов умолк. На его лице заиграла странная улыбка. Елена не сводила глаз с отца, жизнь которого, как ей стало известно, изобиловала, оказывается, не только интересными, но также и очень опасными приключениями.

- Почему ты так улыбаешься, папа? - не вытерпела она.

- Улыбаюсь, дорогая, потому, что и сам не понимаю, каким образом умудрилась не сойти с ума твоя покойная мать, когда ты в трехлетнем возрасте чуть было не превратилась в своей кроватке в белую тень.

Елена побледнела.

- Я?.. В белую тень?! - с испугом воскликнула она.

- Ну да.

- Каким же образом?.. Что ты выдумываешь, папа!..

- Потерпи, милая, узнаешь как мы спасли тебя от грозившей опасности, - ласково успокоил ее Аспинедов. Пригладив свою седую гриву, он продолжал:

- Итак, слушай! В 1926 году, когда тебе исполнялось три года, бабушка твоя была еще жива; она очень любила тебя и с утра до вечера была занята только тобой. В ту пору мы еще жили в Ленинграде.

Мои ближайшие друзья Давид и Лео Аденцы приехали на научную сессию физиков из Армении. Давид привез с собою Абэка. Так как мать Абэка скончалась, то жена Лео Аденца, Сара Карповна, стала воспитательницей Абэка. Она-то и забрала его с собою в Ленинград. Абэку тогда исполнилось только шесть лет. Они пришли к нам на твои именины. На вечере присутствовали также другие наши давнишние товарищи и близкие знакомые. Не было среди них только Ильи Дерягина.

Вечер этот ознаменовался тем, что пришла к нам и жена покойного моего опекуна Богдана Аспинедова - престарелая Мария Терентьевна. Она, единственная из всех гостей, принесла тебе подходящий по возрасту подарок: это была прелестная куколка очень своеобразного вида. В ней особенно поражало нас то, что эта металлическая игрушка, необычайно легкая и прозрачная, порою словно бы меняла окраску - то розовела, то становилась лиловой или молочно-белой.

- Эта куколка - собственность покойного мужа, - объяснила Мария Терентьевна. - Уже много лет она находится у меня. У моего Богдана, вы это хорошо знаете, было много странностей. Во время своей болезни он до последней минуты не расставался с этой игрушечкой, держал ее постоянно под подушкой у себя. Сделала я ему как-то замечание, а он обиделся: «Это, говорит, моя единственная радость. Куколка эта мне счастье приносит…» Ведь он-то верил в то, что поправится, встанет с постели… Как-то раз почувствовал он себя плохо, подозвал меня. «Видел, говорит, я сон, Марья Терентьевна. Заговорила куколка моя и обратилась ко мне со словами: «Прости, мол, меня, Богдан, - не могу спасти тебя от смерти». Бредил, видно, бедный человек перед смертью. А немного погодя, снова заговорил: «Смотри, Марья Терентьевна, сохрани эту куколку… надежней припрячь ее… подальше от чужих глаз… Неравен бог, увидит кто - и выпросит, а ты ведь у меня отказывать в просьбе не умеешь. Куколке же моей цены нет, - счастье она человеку приносит. Как станет наш Николушка большим человеком, женится, семью себе заведет, - отнеси ты куколку ему в подарок. Смотри же - никому, кроме него, не давай…» Вот только вчера и достала куколку из железного сундучка. Не обидится, думаю, Николай мой, что поздно выполняю волю покойника: ведь ты давно уже большим человеком стал и семьей обзавелся. Возьми, Коленька. Уж прости, что только в день рождения Леночки вспомнила наказ моего Богдана! Тебе-то уж, пожалуй, не к лицу с куколкой возиться, ну а дочке подарок в самый раз!

Мы все от души засмеялись милой шутке доброй старушки.

Я еще благодарил милую Марью Терентьевну, когда ты, услышав свое имя, подбежала ко мне, требуя свою куколку.

Я помню, с какой завистью следил за тобой Абэк, заинтересовавшийся этой занятной куколкой. Он прямо глаз не отводил от любопытной игрушки. Я пытался было отвлечь его внимание в другую сторону, но он обиженно надулся и отошел к матери.

Был уже поздний час. Гости разошлись. Сара Карповна - жена Лео Аденца и Мария Терентьевна остались пере-ночевать у нас, так как поднялась сильная метель. Ушли и братья Аденцы, оставив у нас мальчика с тетей.

У тебя была довольно просторная кроватка. Сара Карповна и твоя мать решили уложить вас обоих на этой кровати. Ты уснула, ни на секунду не выпуская куколку из объятий. Абэк же дулся на тебя, потому что ты за весь вечер, несмотря на все уговоры, так и не позволила ему хотя бы минуту подержать в своих руках интересную игрушку. Еле удалось уговорить его лечь, в детской же легли спать и твоя бабушка с Марией Терентьевной. В спальне устроились твоя мать с супругой Лео Аденца, а я решил устроиться на диване в своем рабочем кабинете. Но мне не спалось, и я сел за работу. Уснул я очень поздно.

Ночь уже была почти на исходе, когда громкий плач и крики женщин разбудили меня от крепкого сна. Очевидно, случилось какое-то несчастье. Мать твоя плакала навзрыд, перед твоей кроваткой лежала на полу в обмороке бабушка и некому было поднять ее. Полуодетая Сара Аденц в ужасе скорчилась в углу, прижав к груди испуганного, ничего не понимавшего Абэка. Мария же Терентьевна сидела на постели и, не сводя широко раскрытых глаз с твоей кроватки, непрерывно повторяла:

- Матерь божья, пресвятая богородица…

Я кинулся к твоей кроватке - и волосы мои стали дыбом. На постели вместо тебя лежало молочно-белое, отливающее фосфорическим сиянием облачко. Тебя не было…

И вот с быстротой молнии мелькнула у меня догадка, и я поспешно начал ощупывать тебя, твою постельку - и нашел: вижу - лежит туловище куколки, но без головы. Из шеи куколки изливался какой-то зеленоватый свет.

Я начал лихорадочно шарить, чтобы отыскать головку куклы. Но ее не было.

- Да где же головка куклы? - крикнул я в отчаянии.

Жена, переставшая плакать и с надеждой глядевшая на

меня, лишь молча отрицательно покачала головой.

- Но где же она, надо ее найти! - ощупывая тебя, настаивал я.

- Вот она, дядя, у меня! - воскликнул Абэк и, вырвавшись из рук тетки, подбежал ко мне с протянутой рукой.

Все стало мне ясно. Пока я снова навинчивал головку на шею кукле, с тобой произошла перемена. Сияние вокруг тебя постепенно, но явственно тускнело. Фосфорическое облачко таяло, в кроватке явственно проступали очертания мирно спавшего ребенка.

Я поспешил припрятать эту странную куколку, мысленно горько упрекая себя за то, что не догадался сразу - зачем было Богдану Аспинедову завещать мне детскую игрушку… Разве мог он подумать тогда, что мне взбредет в голову подарить тебе его волшебную куколку и невольно разыграть такую страшную шутку!.. - закончил с улыбкой Николай Аспинедов, заглядывая в изумленные глаза дочери, блестевшие самым неподдельным интересом.

- Дальше, папа! Что же было дальше? - воскликнула Елена нетерпеливо. - Ты всегда останавливаешься на самом интересном месте!

- Ну, что же еще?.. Дальше и было то, что наш сегодняшний прославленный инженер умудрился сыграть с тобой в детстве такую шутку. От излучающегося космического кристалла на плечике у тебя остался небольшой след, вроде ожога. Бедную твою бабушку еле привели в себя. Увидя тебя живой, но неузнаваемо изменившейся, она снова впала в беспамятство. Еле удалось спасти ее от смерти. Но уж после этого потрясения она так и не встала с постели. Мария же Терентьевна чувствовала себя преступницей, не знала - как ей просить прощения за свою невольную вину. То же самое чувство вины переживала и госпожа Аденц, поскольку именно Абэк был виновником этого приключения.

- Ну-с, молодой человек! - обратился я к маленькому Абэку, когда все более или менее успокоились. - Отныне ты должен взять на себя ответственность за жизнь моей дочки, чтобы искупить свою вину перед нею!

Мать твоя и госпожа Аденц улыбнулись.

- Согласен ли, герой? - спросил я, продолжая начатую шутку.

- Согласен! - твердо ответил Абэк и, подумав немного, прибавил: - Я попрошу у нее прощения, когда она станет большой…

- Попроси прощения сейчас, Абэк, - уговаривала Сара Карповна.

- Маленькая она, не поймет! - гордо выпятив грудь, снисходительно объяснил мальчик.

Таким и запечатлелся в памяти этот знаменательный вечер…

Аспинедов поднялся на ноги.

- Вот и весь мой рассказ, дорогая. Скоро утро. Можно будет хоть на несколько часов прилечь перед тем, как отправиться в подводный город.

Елена молчала, задумавшись. Не об Абэке ли Аденце думала она? Аспинедов подошел к ней и нежно обнял.

- Папа! - тихо прошептала она, взглянув в глаза отцу.

- Ну, дочка?

- Я поняла твою тайну…

- Если поняла, значит, сознаешь, что это является моей мечтой… так сказать, мечтой старика отца.

Елена положила руки на плечи отцу:

- А ты хотел бы, папа, услышать ответ на свою мечту?

- Конечно, хотел бы, Елена.

- Лучше было бы, папа, если б ты в тот далекий вечер заставил Абэка Аденца попросить прощения у меня…

- Почему именно в тот вечер?

- Потому, что сейчас я уже не смогу заставить его заговорить.

Отец и дочь долгое время молчали, погруженные в думы об одном и том же близком им человеке.

- Елена! - нарушив молчание, серьезно обратился Николай Аспинедов к дочери, стоявшей с опущенной головой.

- Слушаю тебя, папа.

- Абэк, все-таки, будет просить у тебя прощения.

- Я долго ждала этого, папа, - буду ждать и дальше… - улыбнувшись через силу, откликнулась девушка.

Через несколько минут отец и дочь разошлись по своим спальням.

ПОД ДУБОМ-ПЕРЕСЕЛЕНЦЕМ

На следующий день, в связи с удачно прошедшим испытанием «Октябрида», был назначен большой банкет, на который были приглашены и зарубежные корреспонденты. Это был праздник чествования октябридцев - как строителей подводного города, так и всего состава его экипажа.

Торжество имело место в великолепных залах самой крупной гостиницы Октября - «Метеор».

Праздничное ликование увлекло затем участников банкета из зала гостиницы в раскинувшийся в самом центре города тенистый сад, поразивший всех гостей своей богатейшей растительностью и причудливыми фонтанами. В искусственном озере плавали черные и белые лебеди. Они то ныряли на усыпанное песком и цветными камушками дно озера, то выплывали на поверхность, и в гибких горделивых движениях их длинных шей было что-то змеиное. Сад искрился в переливах цветов, плеске фонтанов, огне фейерверков, звенел смехом и ликующими голосами очарованных гостей.

Благодаря теплу, которым снабжала город атомная станция, полярная ночь уступила место весенним белым ночам. Обрызганные росой жасмины, розы и нарциссы разливали повсюду свой пьянящий аромат.

В особых павильонах городского сада были устроены стенды с выставленными на них диаграммами и планами, которые показывали перспективы дальнейшего развития города.

Этот грандиозный план строительства предусматривал включение города Октябрь в гармоничный ансамбль двенадцати новых городов, уже строящихся или намеченных к строительству в почти необитаемой приполярной зоне. Эти города должны были охватить полукольцом всю северную часть Таймыра. На огромной электрифицированной карте Советского Союза цветные переливающиеся стрелки и звезды указывали последовательные этапы этого волшебного преобразования, намеченного в ближайшие же годы. Цветные лампочки, протянувшиеся тоненькой ниточкой бус по северному побережью полуострова, отмечали места будущих городов Северной Земли.

Морские дороги вели на запад, к Огненной Земле, а оттуда - к материку; вели они и на восток - к Ново-Сибирским островам, к острову Врангеля и Чукотке, разбегаясь затем во все концы мира. С суши тянулись к Октябрю стрелки, указывающие магистрали новых городов. Воздушные и наземные дороги пролегали вдоль берега полуостровного озера, держа направление на юг - к Игарке и ко всем наземным пунктам и морям нашей великой Родины.

В этот вечер Абэк Аденц был в исключительно хорошем настроении. Он был в кругу друзей - самых прославленных участников похода «Октябрида», и он, кроме того, любовался оживленной и радостной Еленой.

Молодые сотрудники экспедиции подводного города с напряженным вниманием прислушивались к беседе маститых представителей советской науки, - уважаемого всеми Николая Аспинедова, немолодого уже поляроведа Шалвы Бухникадзе с пышными белыми усами, худощавого, стремительного химика-астероидиноведа Павла Ушакова с птичьим лицом и быстрым говором, медлительного атомоведа Резцова, смуглого океанографа Мирджафара Халилова.

Собеседники расположились на украшенной колоннами широкой веранде клуба, усевшись в красивые сталолитовые креслица вокруг овального стола с большой расписной вазой в центре, полной неувядающих душистых роз. Беседа коснулась вначале «белых теней», затем речь зашла об упавших в Долубинске и Тунгуске метеорах, причем и молодые участники научного похода - Владимир Жахов, Нестор Атба и их товарищи вставляли порою в беседу старших коллег свое слово или задавали им вопросы.

- Из всех упавших за последние пятьдесят лет тяжелых метеоров только два вызвали весьма странные последствия в местах своего падения, - говорил Аспинедов, продолжая начатую ранее беседу. - Я имею в виду Долубинский метеор и небесное тело, упавшее на один из островов Тихого океана. Это и дало основание многим исследователям высказать предположение, что эти необыкновенные метеоры были на самом деле посланными на нашу планету ракетными снарядами, управляемыми разумными существами, с какой-либо неизвестной планеты.

- От души хотел бы поверить этому предположению! - весело загрохотал Бухникадзе, по привычке закручивая кверху правый ус.

- Не нахожу в этом ничего невероятного! - своей торопливой скороговоркой вмешался в разговор профессор Ушаков. - Разве не может быть, чтобы уже известный нам «космический кристалл» являлся характерным свойством жизни на какой-либо далекой планете? Мне представляется вполне возможным, что население этой планеты может даже сплошь состоять из «белых теней». И это будет - заметьте! - не искусственно насаждаемым, а именно природным их свойством! Окружающая среда вынудит их приспосабливаться к вечному мраку, царящему на месте их обитания, новым свойством фосфоресцирования…

- Вполне правдоподобно! - подхватил его мысль Абэк. - Например, почему нельзя предположить, что на одном из спутников Сатурна, в той его части, куда не достигают солнечные лучи, царит вечная полутьма? Если же окажется при этом, что там наличествуют все прочие условия, необходимые для существования, то почему бы природе не попытаться исправить свою ошибку, наделив жителей этой планеты способностью излучать собственный свет?!

- Разрешите и мне присоединиться к мнению, высказанному вами и другими товарищами, Абэк Давидович, - разжигая трубку, спокойно прогудел Резцов.

Все с интересом повернулись к нему, собираясь выслушать мнение известного атомоведа, которому поручено было руководство атомной станцией «Октябрида».

- Должен признаться, что людям, конечно, нелегко сразу уверовать в возможность обитаемости и других планет, в мысль, что и они могут быть населены разумными существами. Это весьма естественное и понятное предубеждение. Но разум заставляет положить конец этому представлению об ограниченных возможностях существования жизни во Вселенной. Нам поэтому следует примириться с мыслью о том, что и вне нашего земного шара имеются миры, населенные разумными существами. Поэтому я лично придерживаюсь мнения, что среди разумных существ Вселенной не мы одни добились открытия и овладения тайной могущественной атомной энергии. И именно она и является той силой, с помощью которой неведомые нам жители одной из планет Вселенной могут пожелать установить связь с нами! Факты как будто говорят именно за это. Осколки большинства упавших исполинских метеоров, по исследованию, оказываются металлическими фрагментами, разбросанными вокруг места их падения. Между тем метеор, упавший десятки лет назад в Долубинске, а также и тот, что в недавнее время упал на тихоокеанский остров Танака, причинив там страшные разрушения, не оставили после себя никаких вещественных следов. Куда же в таком случае девались материя, вещество, из которого состояли эти исполинские космические массы?! Разве нельзя предположить, что движимые атомной энергией космолеты, в результате аварии при приземлении на нашей планете, взорвались и были уничтожены мгновенно и бесследно? Посему я нахожу, что как бы невероятны ни казались на первый взгляд все эти гипотезы, их не следует тотчас же отвергать. Во всяком случае, они должны быть предварительно подвергнуты серьезному изучению.

- Дорогие друзья, - взял слово Аспинедов. - Нам всем, участникам научного похода «Октябрида», доверено исследование и разрешение многих важных проблем, в том числе, конечно, и исследование места и обстоятельств падения на острове Танака исчезнувшего космического тела. Пока же предлагаю ограничиться уже высказанным. Ничуть не сомневаюсь, что какая-нибудь одна из представленных на наше рассмотрение гипотез приведет нас в свое время к серьезному и обоснованному заключению.

- Николай Львович, разрешите мне, от имени комсомольской организации «Октябрида», насчитывающей триста человек, заверить вас, что мы приложим все усилия, чтобы стать вашими полноценными помощниками, - с воодушевлением воскликнул лаборант академика Бухникадзе - Владимир Жахов. - Ведите нас вперед, на завоевание великих тайн природы!

Все присутствовавшие радостно захлопали ему. Миловидное лицо одной из молодых лаборанток - Варвары Петровны - покрылось ярким румянцем. Нетрудно было догадаться, что она далеко не безразлична к Володе Жахову.

- Ну, Варенька, как тебе нравится выступление твоего рыцаря? - лукаво спросила Елена, которой были известны чувства молодых лаборантов.

- Ничего, понравилось, - отшутилась Варвара Петровна, еще больше заливаясь румянцем.

Окружавшие их подруги и товарищи от души рассмеялись.

Неугомонный Нестор Атба - старший лаборант научной экспедиции, которую возглавляла Елена, поспешил сообщить Жахову:

- Слышишь, Варвара Петровна выражает свое восхищение твоим выступлением!

- Иначе и быть не могло! Но я все же предпочитаю выслушать ее мнение отдельно! - отпарировал Жахов и, взяв под руку Варвару Петровну, направился с нею в глубину парка.

Начали рассеиваться по аллеям и остальные гости.

Присоединившись к группе старших ученых, Елена Николаевна пошла рядом с Абэком.

Они долго гуляли по аллеям, заполненным оживленной толпой, прежде чем незаметно отделились ото всех, свернув в одну из мало посещаемых аллей. Они остановились только тогда, когда заметили, что остались совершенно одни.

- Я узнала, что вы защищали в горкоме мою кандидатуру. Я остаюсь на «Октябриде»… Спасибо, Абэк Давидович!

- Не стоит благодарности, Елена Николаевна. Вы совершенно необходимы для успеха экспедиции.

- Но отец мой был иного мнения…

- Я знаю. Но Николай Львович был слишком суров…

- Суров - по отношению ко мне?! - улыбнулась Елена.

- Да, и одновременно по отношению ко мне… - также улыбнувшись, докончил свою мысль Абэк.

- Не понимаю вас, Абэк Давидович! - вспыхнула Елена.

- Но это же очень просто. Неужели ваше отсутствие могло бы остаться незамеченным на «Октябриде» как для всех вообще, так и… - Абэк не докончил фразы.

- Как для всех, так и…

- Так и в особенности для меня! - договорил молодой конструктор, как бы сбрасывая с плеч давно тяготившую их тяжесть.

Абэк и Елена обменялись долгим взглядом.

- Присядем? - предложил Абэк.

- Да, - тихо прошептала Елена.

Они присели на сталолитовую скамью под могучим акклиматизировавшимся на Севере кавказским дубом, в стороне от главной аллеи.

- Дуб-путешественник, переселенец с юга на север… - задумчиво произнесла Елена, поднимая глаза вверх.

- Да, мы сидим под кавказским дубом…

- Переходят с места на место, из страны - в страну… - тем же тоном, серьезным и задумчивым, словно забыв о присутствии Абэка, продолжала Елена. - Да, деревья путешествуют так же, как и люди.

- Приспосабливаются, - дополнил Абэк.

- Им требуется лишь почва и источник света, - кивнула головой Елена. - Для развития растительности в Октябре у нас есть основная предпосылка - искусственный дневной свет, обусловленный радиоволнами. Вот взгляните хотя бы на этот дуб, под которым мы сидим. Всего лишь два года тому назад мы привезли его сюда тоненьким, совершенно юным деревцом. А теперь взгляните-ка на этого исполина!.. Этапы двадцати лет жизни он прошел всего лишь за два года. И чередование дня и ночи, оказывается, отнюдь не было необходимо для процесса его развития.

Елена неожиданно умолкла, затем обратилась к Абэку:

- Не наскучила ли я вам? Ведь все это, вероятно, давно уже известно вам.

- Нет, Елена, говорите, - ведь я совершеннейший профан в ботанике. Если только вам не жаль терять время на меня.

- Нет, Абэк, вас в самом деле интересует моя специальность? - радостно удивилась Елена.

- Ну да. Я ведь твердо убежден, Елена, что вы, с помощью вашей специальности, сумеете сделать еще краше мои мечты, сумеете окрасить их в еще более яркие цвета! Вы сумеете наполнить их светом, воздухом, теплом… Говорите же, Елена!

Елена почувствовала, что дрожит всем телом. «Он сегодня объяснится со мной, - мелькнуло у нее в голове. - Но нет, нет! Это только кажется мне…» Елене вдруг захотелось остаться одной, подумать - правильно ли ее предчувствие?

И она попробовала отделаться шуткой.

- Но вы упускаете из виду, Абэк Давидович, что для полного развития растения необходим и холод! - со смехом заметила она.

- Нет, серьезно? - улыбнулся Абэк.

- Вполне серьезно! - подтвердила Елена, стараясь взять себя в руки. - Да, да, холод необходим. И тут немалую роль играет также и место, где развиваются растения - в земле или вне земли. Проходит время, и одна потребность сменяется другой, один комплекс условий изживает себя, меняются требования к среде и т. д. Помимо питания и тепла, требуется также солнце, распространяемый с помощью неоновой волны свет или электричество. Но все это - в определенное время и в определенной степени. Пройдут еще годы - и свет перестанет играть свою нынешнюю роль. Жизнь выдвинет новые требования, без удовлетворения которых мы уже не получим никаких плодов.

- Да, верно… но таков и человек! - задумчиво подтвердил Абэк, когда Елена умолкла.

- Нет, нет. Я говорила лишь о растительном мире! Хотя, может быть, таковы и условия жизни человека… Я, признаться, не задумывалась над этим.

- Мне кажется, что и там обстоит так же.

- Возможно… Не знаю…

И Елена, вдруг умолкнув, встала со скамейки и приложила руку к груди, на которой был прикреплен маленький медвежонок с факелом в лапках. Затем она сделала несколько шагов в сторону главной аллеи, даже позабыв извиниться перед Абэком.

Абэк молча следил за нею. Елена стояла посередине аллеи и говорила сама с собой… Да, сама с собой, потому что рядом с нею никого не было! Абэк встал со скамьи лишь тогда, когда Елена, радостная и оживленная, уже возвращалась к нему.

- Ну пойдем, Абэк Давидович! Нас, вероятно, уже ищут. Засиделись мы с вами здесь.

И впервые за все время их знакомства она смело взяла Абэка под руку.

- Елена, что это было с вами? - серьезно спросил Абэк.

- Ничего! - ответила Елена.

- Вы… кажется… только что говорили с кем-то?

- Что это, допрос? - упрекнула его Елена, но тотчас же, лукаво взглянув на него, шепнула:

- Ну да, я говорила… с моими растениями!

Абэку не понравился ее уклончивый ответ, но он не решился настаивать.

Они вошли в зал гостиницы, где уже кружились пары под звуки чудесной музыки.

Через мгновение они также закружились в вихре вальса. Стоявший в углу зала, в группе своих друзей, Николай Аспинедов счастливыми глазами следил за дочерью.

ДЕНЬ ПРИКЛЮЧЕНИЙ

В числе приветственных посланий, которые радиостанция Октября принимала со всех концов Родины, было и письмо Абэку Аденцу от его дяди, проживающего в Армении.

Письмо было длинное, озвученное на киноленту.

Уединившись в своем номере в гостинице «Метеор», Абэк прослушал письмо. Звукофон совершенно не искажал голоса. Абэку чудилось, что старый дядя Лео говорит с ним, находясь тут же рядом, чуть ли не в самом номере.

Старик поздравлял с победой, одержанной над врагами мира, созданием и удачным пуском «Октябрида». Он выражал уверенность в том, что именно советским людям суждено быть колумбами будущих межпланетных путешествий. С восхищением описывая «чудесный Ереван», он выражал сожаление по поводу того, что гибель брата и болезнь помешали его дальнейшей научной деятельности и просил передать горячий привет товарищам и друзьям, в первую очередь Николаю Аспинедову.

«В Армении, дорогой Абэк, я чувствую себя довольно хорошо, - сообщал он в своем письме, - хотя тут все на каждом шагу заставляет вспоминать о пропавшем брате - моем дорогом Давиде… И лишь радостные вести о твоих успехах несколько смягчают мое горе.

Если бы ты знал, дорогой племянник, как изменилась наша Армения! Как прекрасен Ереван со своими новыми высокими домами, выстроенными из розового туфа, базальта, гранита и разноцветного мрамора, точно напоенного солнцем!..»

Письмо было очень сердечным, хотя и немного бессвязным, выдававшим душевное волнение старика, и естественно, оно вызвало бесчисленные воспоминания в душе Абэка. Он вспомнил детство свое, проведенное в пригороде Еревана - Норке. И казалось, будто было это только вчера…

«Да, Абэк Давидович, немало пришлось пережить и вам, немало…» - обращаясь к самому себе, пробормотал он, вставая с места. Перед ним встал образ Николая Аспинедова, которому дядя просил передать привет, он вспомнил и Елену, с которой несколько лет назад вновь встретился в Москве. Как она изменилась после той последней встречи! Вот уже прошло больше недели, как он здесь, в Октябре, а Елена так и не нашла нужным встретиться с ним наедине. Ясно, что она избегает этой встречи. И как странно вела она себя вчера в саду… Она же явно стремилась внушить окружающим мысль, что близка с ним… Но почему это она делала? Зачем? Неужели он заблуждается, и Николай Львович прав? Она равнодушна к нему?

Звякнул звонок телефона. Абэк, вздрогнув, взял трубку. С экрана глянул на него совершенно незнакомый человек.

- Здравствуйте, Абэк Давидович! - прозвучал его голос. - Секретарша Николая Львовича не смогла лично выполнить его поручение - он ее спешно отправил на «Октябрид». Поэтому передаю вам по просьбе Аспинедова, чтобы вы немедленно приехали к нему. Машина ждет вас у гостиницы. Профессор просил предупредить, что вас ждет путешествие в мороз и мрак. Вам предстоит выехать за пределы весны, царящей в Октябре. Экспедиция - неотложная. Вас будет сопровождать полковник Дерягин. Что передать профессору от вас?

- Скажите, что я сейчас же выеду, - ответил слегка удивленный Абэк: он впервые слышал о какой-то поездке вместе с профессором Аспинедовым и полковником Дерягиным.

- Хорошо, я так и передам профессору, - кивнул собеседник Абэка.

Едва Абэк успел положить трубку, как раздался второй звонок. Он поспешил снова взять трубку.

На экране появился Илья Дерягин.

- Здравствуйте, Абэк Давидович!

- Здравствуйте, товарищ Дерягин.

- Вам звонили от Николая Львовича?

- Да, только что. Сейчас сойду вниз.

- Ну, черт побери! - В восклицании Дерягина прозвучала тревога. - Слушайте, Абэк Давидович, никуда не выходите из номера, слышите? Через несколько минут я сам буду у вас. Понимаете, - вам ни в коем случае не следует выходить из комнаты. Ждите моего прихода.

- Товарищ Дерягин, но из отдела внутренней службы уже звонили мне и торопят спуститься. Быть может, вам нет смысла заезжать ко мне?

- Алло! Не отвечайте на звонок, - нахмурился Дерягин. - Вашей жизни угрожает опасность. Ни одного шага без моего разрешения! В целях предосторожности заприте дверь на ключ. Не впускайте никого к себе - буквально никого!

Экран погас.

Абэк был не из пугливых людей, но предупреждение подействовало: он понял, что ему кем-то расставляется ловушка. «Пушки давно умолкли, а тайная война продолжается…» - мелькнуло у него в мыслях, и он, сжав кулаки, начал беспокойно шагать по номеру.

Минуты казались часами. Но вот, наконец, в коридоре послышались шаги. Абэк невольно шагнул к двери, но, остановившись, стал тихо прислушиваться. Шаги остановились перед самой дверью номера. Абэк ждал, что в дверь постучат. Через мутно просвечивающуюся сталолитовую дверь номера невозможно было разглядеть, что творилось в коридоре. Абэк бесшумно приложил ухо к закрытой двери.

Через две-три минуты вновь послышались какие-то шаги. Ближе, еще ближе… И вот кто-то остановился перед дверью. Что-то зашуршало в замочной скважине, и свернутая в тонкую трубочку бумажка показалась с внутренней стороны скважины. Абэк вытащил трубочку, развернул ее и прочел: «Абэк Давидович, притаитесь в номере, пусть получится впечатление, что вас нет. Потерпите еще десять минут. Ваш И. Дерягин».

Едва успел Абэк пробежать глазами эти строчки, как ему стало ясно, что в коридоре находится несколько человек.

- Абэк Давидович, вы опаздываете, Николай Львович ждет вас! - прозвучал незнакомый голос.

- Я проверил, обещанной профессором машины не было внизу. Решил вернуться и подождать в гостиной, - отозвался другой голос.

- Вы правы, Абэк Давидович, я отсутствовал лишь две минуты, чтобы сообщить профессору, что вы не отвечаете на сигналы портье гостиницы…

- Ну, что ж, спустимся. Я готов.

- Вы ничего не забыли взять, Абэк Давидович?

- Нет.

Послышался шум удаляющихся шагов.

- Что же это такое? - встревожился Абэк. - Один из них называл мое имя, другой откликался на него… Мой двойник, что ли?

И тут внезапно созрело решение. Он быстро подошел к телефону и соединился с квартирой Николая Аспинедова.

На экране появилась Елена.

- Здравствуйте, Елена Николаевна!

- Здравствуйте, Абэк.

- Я хотел бы знать, Елена Николаевна, ждет ли меня профессор?

- Мне ничего неизвестно об этом.

- Неизвестно? - удивленно повторил Абэк. А ведь если бы действительно подготовлялась какая-либо серьезная и неотложная экспедиция, едва ли Елена могла не знать о ней! Но Абэк тут же подумал и о том, что если в экспедиции принимают участие полковник Дерягин, то она могла в этом случае остаться втайне от других.

- Алло, Абэк! Вот и папа подошел. Поговорите с ним сами! - приветливо продолжала Елена.

На экране показался Николай Львович в домашнем халате. Это поразило Абэка. Ведь всего десять-пятнадцать минут назад ему звонили от имени профессора, предупреждая о готовящейся срочной поездке! Он ожидал увидеть профессора одетым в дорожный костюм, между тем как видит его в сугубо домашнем виде.

- Алло, приветствую вас, уважаемый! - весело заговорил профессор. - Ну как поживаете? Вы так редко балуете нас своим вниманием. Чему же приписать, что вы, наконец, решились позвонить к нам? Должен сознаться, что я не так уж доволен вами, дорогой мой! Ну, ну, не хмурьтесь… Чем могу быть вам полезен?

Абэк был ошеломлен. Только глупец мог не сообразить, что Аспинедов никому и не думал поручать звонить ему в это утро.

- Вы правы, Николай Львович, я виноват перед вами, простите уж меня. Я звонил вашей секретарше - Нине, но ее не было, - вы, наверно, куда-нибудь послали ее?

- Нина? Нет, она все утро была у себя. А что такое?

- Видите ли, я хотел сообщить вам, что получил радиограмму от дяди Лео из Армении. Он просил передать вам самый сердечный привет, - быстро проговорил Абэк, стараясь подавить охватившее его волнение.

- Очень рад слышать это, очень. Благодарю вас. А как он чувствует себя?

- Говорит, что поправляется, что страстно желал бы очутиться со мной… и с вами, где бы мы ни находились: на дне ли океана, или на одной из планет!

- Как трогательно, Абэк… Вы взволновали меня!

Голос Аспинедова дрогнул.

- Ну а теперь я просто требую, чтобы вы тотчас же приехали к нам! И без всяких отговорок, если, конечно, не хотите по-настоящему рассердить меня. Поговорим, сыграем партию в шахматы, - вы же сами знаете, что нам приказано эти несколько дней вести спокойный образ жизни. Одним словом - жду вас… ждем вас и я, и Елена, - и, не дожидаясь ответа Абэка, Аспинедов положил трубку телефона.

Абэк не двигался с места. Загадочные события этого дня занимали все его мысли. Обещавший зайти через десять минут Дерягин все еще не появлялся, хотя условленный срок давно прошел. И почему перестал его тревожить звонками портье, гостиницы? Кто говорил в коридоре перед его дверью, почему упоминалось его имя?.. Секретарша Аспинедова никуда не отлучалась в это утро. Но тогда, кто же звонил от ее имени, передавая поручение профессора? Выяснилось также, что Аспинедов не давал поручения звонить к Абэку в гостиницу. Николай Аспинедов предлагает ему партию в шахматы… Ну, а путешествие за пределы весны, царящей в Октябре, как говорил незнакомец?!

Абэк вновь перечел записку Дерягина.

- А вдруг эту записку писал не полковник Дерягин? - мелькнуло у него подозрение. - Сколько же времени придется мне оставаться взаперти?

И Абэк Аденц решительно двинулся к запертой двери.

Через несколько минут он вышел из вестибюля гостиницы и зашагал к Голубому дворцу, где находилась квартира Аспинедовых.

Не успел он сделать несколько шагов, как кто-то тронул его за локоть и над самым ухом прозвучал негромкий голос:

- Полковник Дерягин просил вас ничего никому не рассказывать о сегодняшних событиях.

И незнакомец, вежливо приподняв на прощанье шляпу, удалился.

Переходя аллею, Абэк неожиданно увидел Елену.

Она стояла под одной из пальм, опустив голову.

- Елена! - окликнул ее Абэк.

- Ах! - испуганно вздрогнула Елена. - Откуда же это вы возникли?.. - и она широко раскрытыми глазами посмотрела на Абэка.

- То есть, что значит «откуда возник?» - в свою очередь удивился молодой ученый.

- Ну да… - растерянно настаивала Елена. - Ведь всего лишь три минуты назад вы проехали на автомашине!

- Проехал? Я?!

- Ну да, вы!

- Елена, вы шутите?

- И не думаю. После того как вы говорили с нами по телефону, папа сказал мне: «Он застенчив, Елена, и, пожалуй, не решится прийти один. Иди к нему, возьми его за шиворот и тащи сюда!» Да, да, - он так и сказал: «Возьми за шиворот и тащи!» Я оделась и вышла. Подошла уже ко входу гостиницы, как вдруг из вестибюля выходите вы в сопровождении двух незнакомцев и проходите мимо меня. Нас разделял всего лишь один шаг. Но вы даже не посмотрели в мою сторону… Я была так оскорблена… и не только тем, что вы не нашли нужным даже поздороваться со мной… нет! Но на мой вопрос - придете ли вы к нам, вы так грубо ответили: «Нет!» и бросили мне: «Завтра, завтра!..» И я услышала, как засмеялись ваши спутники.

- Елена, что с вами? Вы больны?! Что вы выдумываете? Ни в какую машину я не садился, никого не сопровождал, а вас я вижу сегодня впервые!

- Вы что, решили теперь занимать меня подобными сказками?! - с гневом воскликнула Елена, резко отвернувшись и отойдя от Абэка, и Абэк услышал, как она, словно разговаривая с кем-то, возмущенно шептала: - «Он говорит неправду мне в лицо!.. Я же сама видела!.. Нет, не хочу, чтобы он переступал наш порог… И как я верила ему!..»

С минуту она еще оставалась стоять неподвижно и отвернувшись от Абэка, а потом вдруг, глубоко вздохнув, повернулась, снова подошла к нему и взглянула прямо в его глаза.

- Поклянитесь, что вы не встретили меня сегодня у входа в гостиницу! - потребовала она.

- Клянусь вам чем хотите, Елена… Клянусь честью! Я не видел вас и не говорил с вами ни слова. Пойдемте, я провожу вас, Елена, вам наверно нездоровится.

- Да, я больна, но я вылечусь!.. - задыхаясь, воскликнула Елена и почти бегом удалилась от Абэка.

Смущенный Абэк остался стоять, не зная - следовать ли ему за нею или нет. Все случившееся с ним в этот день вызывало его естественное беспокойство. В последнее время число иностранных посетителей в Октябре значительно увеличилось. Они, как правило, выискивали самые различные причины, для того чтобы остаться подольше и подробнее изучить созданный советской наукой и достижениями передовой техники чудесный город. Особенно ненасытный интерес проявляли все эти визитеры к подводному городу «Октябрид», исполинский корпус которого, наполовину погруженный в воды моря, сиял и сверкал наподобие заходящего солнца.

Однако на всех входах в пристань крупными буквами было написано предостережение: «Всем посторонним лицам вход строго воспрещается!»

Тем не менее именно в этой запретной зоне пристани в последние дни был задержан некий зарубежный лазутчик, проникший туда под видом «белой тени». Еще несколько «белых теней» было задержано на окраине города, там, где тепловая зона отделяла Октябрь от царства стужи и мрака. И наконец, в кабинете Аспинедова был пойман попавший в западню глава всей этой диверсионной группы.

Какие-то подозрительные явления происходили и вокруг Абэка Аденца. Да, все это выглядело очень подозрительно накануне пуска и испытания «Октябрида»! Ведь вместе с испытанием «Октябрида» сдавал экзамен и сам его конструктор, Абэк Аденц. «Октябриду» предстояло оторвать свой исполинский корпус от воды и взвиться вверх, в воздушные просторы. Но это второе испытание «Октябрида» решено было держать пока втайне от жителей Октября, в особенности же от нежелательных посетителей. Тем более что пора уже было всем этим гостям распроститься с чудесным городом и уехать восвояси.

Подумав, Абэк решил, в конце концов, отказаться от мысли проводить Елену до дому. Он чувствовал себя необычайно взволнованным всеми событиями и не находил себе места и покоя. Что это происходит вокруг него? Как таинственно начался этот день! Неужели неизвестные враги плетут какой-то заговор, о котором он ничего не подозревал? Абэк не тревожился за свою жизнь. Он понимал, что удара следует ожидать со стороны тех, кто озлоблен успехами его Родины. Мысли Абэка тотчас же обратились к «Октябриду». Под завесой торжественных деклараций о мире не собирается ли капиталистический мир перейти к самым предательским методам тайной войны, которая, разумеется, приведет в будущем к войне явной? Необходимо сейчас же поспешить к «Октябриду», где он был вторым после Аспинедова лицом!

Абэк серьезно упрекал себя за неосмотрительность и за неоправданную обстановкой успокоенность. Неужели некоторые изобретательские успехи могли усыпить в нем присущую советскому человеку осторожность и бдительность? Абэк особенно остро почувствовал свою ошибку, вспомнив гибель астероидиноплана АЛД-1. Как дорого обошлась им эта гибель!.. И как мог он забыть об этом в тот миг, когда Родина так любовно чествовала своих: сыновей?!

Охваченный тревожными мыслями, Абэк быстро шагал по набережной к пристани. Двойной ряд пальм, окаймлявших аллею, заставил его вспомнить о побережье далекого Черного моря, куда он часто ездил до войны отдыхать в санаторий научных работников. Внимательно оглядывая прохожих, Абэк видел на всех лицах радостное оживление и деловую озабоченность. Почему же сам он в последнее время чувствовал себя выпавшим из атмосферы этого общего делового оживления, точно пребывал на отдыхе во время праздника?! Чем это было вызвано? Неужели же переменой климата, или чем-либо иным? Ведь он сам не узнает себя! Но нет, дело не в этом. И вдруг Абэк Аденц остановился. Его точно осенило. Он внезапно почувствовал, что все это время вынашивал в душе какую-то новую, медленно оформлявшуюся творческую идею. Вот и объяснение всех встревоживших его сомнений!

Абэк свободно перевел дух, словно у него с души скатился тяжелый камень, и облегченно улыбнулся. Стало быть, его подсознательно поглощала мысль добиться исполнения одной из основных задач: построить межпланетный корабль-ракету. А люди, - они ведь всегда делаются особенно самоуглубленными и в известной мере даже замкнутыми в преддверии больших творческих дерзаний, венчающих их многолетний труд. Но в таком случае, чем же виновата Елена?! Ведь, наоборот…

Когда мысли Абэка уже потекли по совершенно иному руслу и он стряхнул с себя тяжелые думы, перед ним неожиданно вновь появился все тот же проворный молодой незнакомец, который встретил его у входа гостиницы «Метеор» и передал просьбу полковника Дерягина.

- Простите меня, - улыбаясь, заговорил он. - Но мне поручено сообщить, что вас ждут на квартире профессора Аспинедова.

- Но… - возразил Абэк и остановился.

- И профессор Аспинедов с дочерью встревожены вашим опозданием, - с улыбкой закончил незнакомец.

- Благодарю вас, но…

- Но вы удивлены тем, что незнакомые вам люди выполняют поручения личного характера? Что ж делать! Бывает и так. А для более близкого знакомства у нас будут еще время и возможность. До свидания!

Незнакомец снова улыбнулся и, быстрыми шагами перейдя улицу, свернул к городскому парку.

Недолго думая, Абэк решительно направился в сторону Голубого дворца.

В Голубом дворце его встретил пожилой комендант и, вежливо поздоровавшись, нажал электрическую кнопку. Массивная дверь бесшумно раздвинулась.

- Прошу! - приветливо повел рукой комендант.

Молодой конструктор пошел в тамбур и, поднявшись по

ступенькам, вступил в просторный и красиво обставленный вестибюль, служивший приемным залом. В зале никого не было. Лестница из сталолита, выделанного под мрамор, вела наверх. Стены были украшены картинами кисти известнейших мастеров. Абэк остановился посреди зала, любуясь огромным портретом вождя - произведением кисти талантливого молодого художника.

Абэк не замечал, что с полукруглой площадки лестницы, ведущей наверх, Николай Аспинедов молча следил за ним.

Как только Абэк отвел взор от картины, Аспинедов окликнул его:

- Абэк Давидович, дорогой, мы ждем вас…

Абэк поднял голову и, увидев Аспинедова, поспешил наверх.

- Наконец-то, соизволили! - произнес Аспинедов, делая шаг навстречу и протягивая руку: - Посмотрим, как вы будете оправдываться, посмотрим! Идем же, идем…

Не находя ответа, Абэк улыбался. Они вдвоем вошли в столовую, где Елена хлопотала вокруг стола.

- Елена, вот и сам преступник! - показывая на Абэка, провозгласил Аспинедов.

- Да, но на сей раз, папа, придется быть снисходительными. По крайней мере я такого мнения, - проявила неожиданную уступчивость Елена.

- Слышите, юноша?! Итак, знайте, что вы до вечера останетесь в моем полном распоряжении. А пока располагайтесь как у себя дома! - отеческим тоном, ласково сказал Аспинедов, похлопывая по плечу молодого гостя.

- Сдаюсь, смиренно и безоговорочно! - отшутился Абэк, перекладывая шляпу из одной руки в другую.

- В таком случае положите куда-нибудь вашу шляпу и плащ! - отозвалась Елена в тон ему, - или, лучше, дайте-ка их мне!

- Нет, нет, я сам… Вы только укажите, где я могу их оставить, - отказался Абэк, не отводя глаз от лица девушки.

- Тогда пройдите туда, в соседнюю комнату! - повелительно махнула рукой Елена.

Улыбнувшись, Абэк пошел выполнять приказание.

Оставив плащ и шляпу, он вернулся в столовую и занял место на диване, рядом с прославленным ученым.

Елене явно не сиделось. Она незаметно от Абэка обратилась к отцу, приложив указательный палец к губам, как бы о чем-то предупреждая его, а потом сказала вслух:

- Папа, Абэк Давидович временно остается на твоем попечении, пока я накрою стол в честь нашего гостя! - Потом, прежде чем уйти, она, улыбаясь, бросила молодому конструктору: - Надеюсь, не вздумаете убежать…

Мужчины весело рассмеялись.

Абэк проводил ее взглядом. В этот день она казалась ему особенно привлекательной в своем бледно-голубом, просто сшитом платье, с волосами, подобранными под усеянную жемчужинками сетку. И, как всегда, блестел на груди ее крохотный медвежонок в тонкой сталолитовой оправе.

Оставшись наедине с Аспинедовым, Абэк достал портсигар и протянул его Николаю Львовичу. Но тот отказался.

- Нет, решил бросить. А если уж очень сосет, прибегаю к трубочке.

Беседа вновь коснулась экипажа исчезнувшего астероидиноплана АЛД-1.

Аспинедов рассказал все, что ему было известно от полковника госбезопасности Ильи Дерягина. Сообщения задержанного посланца «белых теней» не оставляли никаких сомнений в том, что положение экипажа было крайне тяжелым. Судя по заявлению бывшего следователя царской охранки, экипаж АЛД-1 был взят в плен какой-то международной авантюристической организацией, район деятельности которой простирался от Аляски до Сингапура и оттуда - до берегов Южной Америки и еще дальше… Организация эта занималась куплей и продажей научных открытий, вербуя в свои ряды псевдоученых шарлатанов; предлагала темные сделки различным государствам, козыряя своими мнимыми открытиями; принимала заказы на всякого рода диверсионные акты и шпионаж; поставляла специалистов высшей квалификации для подрывной работы во всех концах земного шара. Лозунгом этой организации было: «Человечество, поверни назад!»

- Так вы полагаете, что виновником гибели астероидиноплана АЛД-1 является именно эта организация международных мерзавцев?! - спросил с возмущением Абэк Аденц.

- Да, факт этот подтверждается показаниями задержанного Жабова, с которым и мне, и вашему отцу пришлось когда-то, в давние времена, встретиться. Этот Жабов был в свое время довольно крупным чиновником следственных органов царской охранки. Бежав после революции за границу, он нашел там богатую почву для своей деятельности под этим реакционным знаменем. Между прочим он примкнул к ним не с пустыми руками. «Космический кристалл», которым он в свое время обзавелся, был достаточно серьезным аргументом в его руках, чтобы занять почетное место в организации «Человечество, - назад!» Вот этот-то Жабов и рассказал о находящихся на дне Тихого океана грандиозных лабораториях, которые когда-то были частично знакомы и мне.

- Как, вы разве бывали на дне океана?! - поразился Абэк.

- Да нет! Мне пришлось только в давно минувшие годы получать корреспонденцию со дна океана, где в то время обосновались отшельники науки, которые даже и не задумывались над тем, чтобы поставить свои знании на службу человечеству. «Подальше от политики, подальше от нужд человечества! Наука - для науки!» - провозглашали они, усердно уговаривая и нас примкнуть к их обществу. И вот показания Жабова свидетельствуют теперь о том, что в настоящее время эти люди отказались от отшельничества и влились в организацию, названную ими «Конец секретам!»

- Международное информбюро шпионажа?! - усмехнулся Абэк.

- И даже нечто значительно большее, Абэк Давидович! Принадлежавшие к этому течению ученые в свое время убеждали нас, что они призваны покончить с войнами. Они уверяли, будто достигнут намеченной цели, если смогут уведомлять каждую из воюющих сторон о том, что именно делает и какими открытиями располагает их противник. «Наука будет служить средством для пресечения войн, поэтому она не должна считаться военной тайной!» Жабов привел любопытный случай, который обращает на себя внимание.

Аспинедов с минуту молчал, затем, чуть понизив голос, произнес:

- Вы понимаете, конечно, Абэк Давидович, что все это, так сказать, внутренним порядком. Вам необходимо быть в курсе показаний Жабова, наравне со мной. Хотя, конечно, тут не все еще проверено.

- Понимаю, Николай Львович.

- Скажу вам больше, - еще более понижая голос, продолжал Аспинедов. - Посещение «Октябридом» районов деятельности этой разбойничьей организации, помимо наших основных задач, становится совершенно неизбежным.

- А какая необходимость ставит целью это посещение? - задумчиво произнес Абэк.

- Ваш отец жив и все наши друзья в плену у этих гадов! - не выдержав, воскликнул Аспинедов.

Абэк побледнел. Заметив его волнение, Аспинедов повторил, на этот раз глядя прямо в лицо Абэку:

- Да, Абэк, отец ваш жив!

- Это опять-таки предположение?..

- Я говорю о факте, а не о предположении, Абэк Давидович! - серьезно сказал Аспинедов.

- Так говорите яснее, Николай Львович. Вы получили какие-нибудь сведения?

- Да, мы располагаем этими сведениями.

Абэк вскочил с места.

Елена незаметно вошла и стала у дверей. «Все-таки не вытерпел отец», - подумала она.

- О, если экипаж астероидиноплана действительно уцелел, я буду счастливейшим человеком на земле! - взволнованно сказал Абэк. - Неужели мне суждено увидеть отца, всех моих друзей… и Сергея Зорькина, моего дорогого Сергея Зорькина?!

При имени Зорькина Елена сразу изменилась в лице.

- Не напоминайте мне о нем, не надо! - прошептала она, к большому удивлению отца и Абэка.

Она вся дрожала.

- Что с тобой, Елена? - встревожился Аспинедов.

- Не знал я, Елена Николаевна, что Сергей… - начал Абэк.

- Нет, нет, не надо!.. Не упоминайте этого имени в моем присутствии… Я не могу безразлично слышать это имя! - нервно воскликнула Елена.

- Но и я не безразличен к этому имени! Сергей Зорькин был самым близким моим другом! - со сдержанным раздражением сказал Абэк, так и не понявший - какие же именно чувства вызывает имя капитана АЛД-1 в душе Елены.

Абэк ждал отклика на свои слова, но Елена молчала. Он сделал попытку добиться ответа от нее.

- Если вы хотите говорить со мной о достоинствах Сергея, то, уверяю вас, - это лишнее. Я великолепно знаю его…

- Абэк Давидович, - серьезно заговорила Елена, - вижу, что вы решили не оставлять меня в покое. А ведь моя вина не так-то уж велика… Я полностью согласна с вашим мнением об этом чудесном, честном человеке. Согласитесь же потерпеть некоторое время и вы услышите от меня то, чего вы еще не знаете.

- Что ж, пусть будет по-вашему, Елена Николаевна! - согласился Абэк, опуская голову.

Елена взглянула на Аспинедова, подошла к дивану и, перегнувшись через спинку его, обняла отца.

- Ты не сердись, папа! У меня уже нет от тебя никаких тайн! Я всерьез поговорю с Абэк Давидовичем… Да, давно пора нам повести откровенный разговор. И вы оба останетесь довольны мной, - обещаю тебе это.

Омраченное лицо старика вновь прояснилось.

- А сейчас прошу немедленно к столу! - повеселев, объявила Елена.

Они перешли в столовую и сели за стол, который был уставлен печеньями, всякими закусками и графинчиками с отборным коньяком. Рядом с Еленой дымился кофейник.

- Одобряю! - заметил Аспинедов, наливая коньяк в рюмочки себе и гостю. - Полагаю, что и вы не против?

- Отчего же, можно! - согласился Абэк и обратился к Елене: - А вы как?

- Это я-то?! Хотя… знаете что? Я тоже попробую выпить рюмочку!

- Вот так штука! - поразился Аспинедов. - Вот это уж, действительно, настоящая новость…

Елена подбежала к буфету и вернулась с крохотной позолоченной рюмочкой.

- Вот! - воскликнула она, сама наполняя свою рюмочку. Затем, обращаясь к Абэку, высоко подняла руку с рюмкой: - Ваше здоровье!

Она выпила, не ожидая ответа, и тотчас опустилась на стул, закрыв лицо руками.

- Видели?! Ради вас, только ради вас! - похвасталась она, придя в себя после обжигающего глотка.

- Браво, Елена Николаевна! Не ожидал такого геройства. Очень тронут! - воскликнул Абэк.

- Но погодите! - прервал его Аспинедов. - Я же не пил еще. Ну, за ваше здоровье! За здоровье моих старых, хороших друзей - братьев Аденц.

Аспинедов умолк. Поднятая рюмка дрожала в его руке.

- Я сообщил вам радостную, но все-таки тяжелую весть! - Он хотел было прибавить что-то, но не смог и молча выпил свою рюмку.

- Говоря по правде, вы мне сообщили такие вещи, Николай Львович, что я затрудняюсь ставить под сомнение показания этого Жабова. Весьма возможно, что подобная организация действительно существует.

- По словам Жабова, астероидиноплан АЛД-1 со своим экипажем находится именно в их руках…

- Необходимо вырвать наших товарищей из их рук! - взволнованно воскликнул Абэк.

- Это, к сожалению, не так легко, - с горечью произнес Аспинедов.

Елена молчала, прислушиваясь к их беседе.

- Хотелось бы мне хоть раз взглянуть на «белые тени», Николай Львович! Ведь я даже представления не имею о том, как они выглядят.

- Вот это удовольствие я легко сумею доставить вам, Абэк Давидович.

- Вы хотите сказать?!

- Что вы сейчас же и здесь же можете увидеть одну маленькую «белую тень»!

Елена Николаевна звонко расхохоталась.

- Вы шутите, да? - смущенно улыбнулся молодой конструктор.

- Ничуть! Почему вы ни разу не справились о том, куда девалась моя крошка Туту? - спросила с упреком Елена (она говорила о своей маленькой обезьянке, которой почему-то нигде не было видно).

- Ах да, и впрямь! Где же она?

- Вот она-то и превратилась в «белую тень»! Мой отец и полковник Дерягин подвергли ее действию какого-то «космического кристалла», и моя бедненькая обезьянка превратилась в тень…

- Ничего не понимаю!

- Но неужели слова «космический кристалл» ничего не говорят вам?

- Говорят, конечно. А разве у вас есть такой кристалл? Отец и дядя Лео рассказывали мне о нем, но мне с трудом верилось в его существование.

Аспинедов вместе с дочерью и гостем спустился на первый этаж Голубого дворца. В одном из коридоров к Николаю Львовичу кинулся его любимый пес Чавкан. Не помогли никакие окрики и приказания: Чавкан словно бы понимал - куда именно идет его хозяин, и ни за что не хотел расстаться с ним.

- Ну что ж, придется, видимо, удовлетворить желание Чавкана - повидаться со своей приятельницей! - сказал Аспинедов.

- Если ты что-либо натворишь, Чавкан, ты будешь наказан! - пригрозила Елена, когда они остановились перед дверью, обитой войлоком и клеенкой.

Дверь открыла своим ключом сама Елена. За дверью уже слышалось приглушенное радостное повизгивание Туту.

Дверь раскрылась, и все вошли в помещение, так ослепительно освещенное, что невозможно было не зажмуриться. Не вынеся яркости режущего света, Чавкан лег на пол и жалобно завыл, прикрывая глаза лапами.

Откуда-то из глубины комнаты доносился громкий визг Туту.

- Видите вы клетку в глубине комнаты? - справился Аспинедов.

- Я вообще ничего не вижу! Этот ужасный свет прямо режет глаза, - пожаловался Абэк.

Аспинедов быстро повернулся и выключил свет. В комнате стало темно. Теперь Абэк смог различить в дальнем углу комнаты клетку, в которой металось какое-то светящееся облачко.

- Ко мне, Туту! - позвала Елена.

Облачко метнулось к решетке и плаксиво заныло.

- Ну, вот вам и маленькая «белая тень»! - заговорил Николай Львович. - Мы с Ильей Григорьевичем первым делом обработали кожу бедной Туту особым препаратом, после чего она так почернела, что на нее страшно было смотреть. После этого мы подвергли ее действию «космического кристалла», и наша обезьянка немедленно после этого начала светиться фосфорическим сиянием.

Приподняв уши и вытянув морду, Чавкан тревожно зарычал.

- Тихо, а то сейчас же выгоню! - пригрозил старый физик.

- Но что же заставило вас сыграть эту недобрую шутку с бедной Туту? - удивился Абэк.

- Это было сделано по распоряжению Ильи Григорьевича. Учтите, что об этом эксперименте с Туту никто не должен знать. Елена уже заявила всем, что отправила свою обезьянку в зоологический сад «Октябрида»… Ясно?

- Ясно, - задумчиво произнес Абэк.

- Итак, перед вами один из способов устрашения людей, - применяемый этими бандитами.

Взвизгивания и хныканье превращенной в тень обезьянки вывели из себя и без того встревоженного Чавкана. Он с лаем кинулся к клетке. Фосфорическое облачко прижалось к решетке, между прутьев ее вытянулась тонкая мглистая полоска, коснулась морды Чавкана. Пес, взвизгнув, отскочил от клетки: обезьянка сильно оцарапала ему морду.

Забыв обо всем, Аспинедовы и Абэк неудержимо хохотали.

Когда они, спустя полчаса, поднялись наверх, им сообщили, что полковник Дерягин просит Николая Аспинедова и Абэка Аденца спешно зайти к нему.

Через несколько минут от Голубого дворца отъехала машина, увозившая двух прославленных творцов «Октябрида».

В особой, закрытой от посторонних глаз клетке они везли с собой и преображенную обезьянку. Проводив отца и его молодого заместителя, Елена спустилась с Чавканом в сад.

Несмотря на многозначительные слова Абэка, ей все еще не верилось, что его прежнее безразличное отношение к ней сменилось теперь чувством любви.

Она задумчиво бродила по саду, срывая цветы - чудесные благоуханные цветы вечной весны Октября, пробуждающие столь яркие и светлые мечты в сердцах молодых людей…

ГОВОРИТ ВРАГ…

В кабинете полковника Дерягина царила тишина.

За письменным столом сидел неподвижно сам Дерягин.

Кабинет был освещен неравномерно. Часть комнаты была погружена в полумрак. Над перемычками двух одностворчатых дверей, расположенных прямо напротив стола, и одной широкой двери сбоку, горели белые лампочки дневного света. Их абажуры были изогнуты так, чтобы бросать весь свет на входящих в комнату.

На столе Дерягина, кроме видеотелефона местной радиосвязи, стояло еще несколько аппаратов необычайной конструкции. Установленный в кабинете микрофон, соединенный с особым аппаратом звукозаписи в соседней комнате, вполне заменял машинистку-стенографистку. Справа на столе стоял радиоприемник, по которому можно было связаться со всеми станциями мира, ловить коротковолновые и линейные микроволны. На этом аппарате можно было и принимать, и отправлять сообщения.

Настольные часы показывали четыре часа ночи.

Дерягин не поднимал головы. Длинные серые пряди его волос небрежно свесились на лоб, лицо выражало крайнюю усталость. Вся его поза свидетельствовала о том, что он напряженно о чем-то думает.

Вошедший в комнату не смог бы сразу определить - спит ли полковник, или читает. В этой позе Дерягин обычно и работал, и отдыхал.

Лейтенант Зарубин очень хорошо изучил все привычки своего шефа. Когда майор Лазридзе обращался к нему с просьбой доложить полковнику, Ване достаточно было заглянуть в кабинет, чтобы решительно заявить:

- Не могу, товарищ майор, полковник отдыхает!

- Да как же вы это сразу узнали, лейтенант?!

- Когда пальцы левой руки дергаются на лбу у полковника, - значит, он задремал, - объяснял Ваня.

- Что-то странное у тебя получается, товарищ Зарубин! - удивлялся лишь недавно прибывший в Октябрь майор Лазридзе.

И вот в этот поздний час Дерягин все еще сидит за своим письменным столом, и мизинец его не подрагивает над правой бровью.

Несколько минут тому назад он распорядился доставить к себе в кабинет Жабова. Предстоял последний допрос арестованного, после чего Дерягин должен был представить в министерство серьезный и обоснованный доклад о деятельности международной бандитской организации «Человечество, - назад!», один из крупнейших представителей которой был задержан в Октябре.

Раскрытие этого дела и арест одного из его главарей знаменовало собою одну из самых значительных побед, одержанных Ильей Григорьевичем Дерягиным в борьбе с классовым врагом. Начало этой борьбы надо было искать в дореволюционных годах, когда соотношение сил противников было совершенно иным.

Отказавшись от славы ученого, Дерягин посвятил себя серьезному и весьма ответственному делу борьбы с врагами

Родины. Он уже не представлял себе жизни без этих волнений и этого постоянного напряжения. Ведь империалистический лагерь по сути дела ни на минуту не прекращал войны против великой страны победившего пролетариата, - войны и явной, и тайной. Родина доверила охрану своего мирного строительства славной армии Дерягиных, Зарубиных и Лазридзе, свято оберегавшей завоевания Октябрьской революции.

Прожужжавший над самой головой Дерягина звонок не заставил его изменить позу. Указательным пальцем правой руки он нажал на столе одну из электрических кнопок, и тотчас же распахнулась одна из дверей напротив письменного стола. Кто-то вошел в комнату, тяжело ступая, и дверь снова бесшумно закрылась. Дерягин взглянул на вошедшего - человека огромного роста, уже немолодого, но, как видно, сохранившего, всю свою былую силу и энергию. Он слегка горбился, втягивая голову в плечи, а длинные руки висели сбоку, как у боксера, готовящегося к выпаду. Полузакрыв глаза, он настороженно оглядывал комнату.

- Разрешите? - негромко произнес он.

По-видимому, с того места, где он остановился, ему не было видно Дерягина.

- Пожалуйста! - послышалось в ответ, и вошедший по мягкой ковровой дорожке подошел и остановился перед письменным столом полковника.

- Садитесь, господин Жабов! - предложил Дерягин.

- Устали, как вижу, - заметил Жабов, медлительно опускаясь в кресло, лицом к Дерягину. - Мне по роду занятий знакомо ваше состояние. Я очень хорошо вас понимаю.

Слегка улыбнувшись, Дерягин спокойно отозвался:

- Так вы сочувствуете мне? Вот это хорошо! Стало быть, можно надеяться, что мы с вами сможем сегодня прийти к окончательному соглашению.

- Соглашению? - удивленно повторил Жабов. - О каком соглашении говорите вы, гражданин Дерягин?

- Бросьте это, господин Гомензоф, и давайте уж будем называть вещи их именами!

- Но почему же вы опять называете меня Гомензофом?! - воскликнул тоном неподдельного возмущения Жабов.

- Погодите, погодите! Ведь с этого именно и должно начаться наше соглашение!

- Продолжайте, гражданин Дерягин, я вас слушаю, - нахмурившись, сдержанно проговорил Жабов.

- Ваша карта бита, господин Гомензоф!.. И вам следует уже примириться с мыслью о том, что дальнейшая борьба бессмысленна. Вы это признали уже сами во время последнего допроса! Следовательно, вам остается лишь примириться с двадцатью пятью годами, которые, как вам, конечно, известно, являются у нас обычной мерой наказания для таких людей, как вы. И я не думаю, чтобы вы, господин Гомензоф, сумели представить какое-либо смягчающее вашу вину обстоятельство. Выхода для вас нет!

- Выход есть! - возразил Жабов. Он улыбался, показывая неровные, полусгнившие зубы, от чего лицо его принимало отталкивающее выражение.

- Выдумаете?

- Я знаю - выход есть! - повторил Жабов.

- Любопытно. И вы будете считать себя удовлетворенным, если мера наказания каким-либо образом будет сокращена? - спросил Дерягин.

- Вы забываете, что мне семьдесят два года, гражданин Дерягин. Взгляните на мои плечи: неужели вы полагаете, что они способны вынести бремя столь длительного или хотя бы даже краткосрочного заключения? И мне все-таки кажется, что голова на этих плечах сумела бы искупить значительную часть совершенных мною преступлений!

- Э-э, бросьте это, господин Гомензоф! - с нескрываемым пренебрежением прервал его Дерягин. - Неужели вы сами верите своим словам?! Я уж не говорю о вашей попытке уверить в этом меня. После того как вы десятки лет с неумолимой последовательностью преследовали и уничтожали носителей света и справедливости, вы пытаетесь нынче воззвать к их милосердию?! Не серьезно все это, господин Гомензоф, и даже смешно по бессмысленности своей. Раскаяться может тот человек, который лишь некоторое время страдал политической слепотой, но затем, осознав свою ошибку, решительно оставил этот гибельный, неправильный путь. А вы… вы, что, разве считаете себя слепым?!

Жабов молчал.

- Я знаю, господин Гомензоф, - продолжал Дерягин, - вы не из тех людей, о которых говорится, что у них нет принципов. Неужели вам хочется попасть в эту категорию? Ведь вы - человек принципиальный и убежденный враг советского строя! Выступая против моей Родины, вы не брезгали ничем. И это понятно. Спасая свою шкуру, вы готовы были продать свой народ и свою родину кому попало, потому что для вас дороже народа и родины были ваша шкура и ваш карман. И мой совет вам, господин Гомензоф, - остаться верным вашей принципиальной вражде и не опускаться до уровня мелких карманных воров и жуликов. Это было бы и естественно, и много лучше…

Дерягин умолк.

- Да, гражданин Дерягин! - не поднимая головы, каким-то словно охрипшим голосом, заговорил Жабов. - Все, что я делал, - я делал сознательно и последовательно. Всегда ненавидел вас, ненавижу вас и все ваше также и теперь!..

- Ну вот видите. Я могу только радоваться тому, что против меня стоит полноценный враг.

- Да… Жаль только, что поздно… что я побежден…

- Что ж, не вы открывали и не вам закрывать счет врагов моей Родины. Потому-то я и предлагаю вам соглашение.

- Но, разумеется, не союз! - горько усмехнулся Жабов.

- Цинизм тут неуместен, господин Гомензоф!

- Соглашение с побежденным?! Я вас не понимаю, гражданин Дерягин.

- А почему?

- Я бы хотел, чтобы вы не сердились, если это соглашение между нами все-таки не состоится, - медленно проговорил Жабов.

- Что ж, возможно и это. Но при всех обстоятельствах следствие можно считать законченным.

- Ну да, я давно уже сказал вам все, что мог сказать.

- Нет, вы сказали далеко не все, что могли бы сказать. Поэтому-то и совершенно необходимо, чтобы вы дополнили свои показания! - сурово возразил Дерягин.

- Вот это я и называю односторонним соглашением! - кольнул испытанный диверсант.

- А двустороннего тут и не может быть! Вы забываете о том, что преступник не может выступать в роли равноправной стороны.

- Но в таком случае то, чего вы добиваетесь, не может именоваться соглашением. Приказывайте - и дело с концом. Я же не ребенок…

- Вы совершенно напрасно волнуетесь.

- Я дал вам исчерпывающие показания и добровольно подписал их. Чего же вам еще надо?

- В показаниях есть неточности, которые необходимо выправить, - спокойно настаивал Дерягин.

Он хорошо знал по опыту, что бывают мгновения, когда достаточно малейшего проявления пассивности, чтобы противник снова мобилизовал все силы и запутал следствие.

- То, чего я недосказал, вы можете сами дополнить и вывести свои заключения, - не уступал Жабов.

- Я снимаю с вас показания вовсе не для того, чтобы затем решать какие-то ребусы. Да и кроме того, нужно признаться, что все эти ваши ребусы довольно-таки примитивны. Вот, к примеру, один из них: ведь вы многое отдали бы за возможность вернуться туда, где находятся ваша дочь - «дивная Эллен» и ваш зять - барон Вильгельм фон Фредерикс, бывший фюрер Эстонии, любимец Геринга, которому удалось своевременно, через один из швейцарских банков, перебросить свои капиталы в западное полушарие. Я, кажется, не ошибусь, если скажу, что львиная доля акций концерна «Фредерикс америкэн индустри» принадлежит именно ему.

Не отвечая ни слова, Жабов широко раскрытыми глазами смотрел на Дерягина.

- Скажите, вы, наверное, и это считали ребусом? - продолжал Дерягин. - Признайтесь, господин Гомензоф, что вы в своих показаниях не сделали и намека на эти факты. Тогда, после победы революции, вы так поспешно исчезли с горизонта, что сочли даже лишним повидаться перед отъездом с женой, которая ожидала ребенка. Вы покидали вашу родину в полной уверенности, что советская власть продержится недолго, и вы в скорости сможете вернуться. Но этого не произошло. Вы участвовали во всех авантюристических походах Антанты, и вас каждый раз самым позорным образом вышвыривали из нашей страны. Ваша Эллен была рождена уже при советской власти. Она росла и училась при советской власти, и можно было думать, что она забыла вас… Но мать сумела привить ей черты, глубоко чуждые нашему строю и нашему быту. Среди всех сверстниц она резко бросалась в глаза своим преклонением перед всем чужим, «заграничным». Недаром же еще в средней школе друзья и подруги прозвали ее «дивной Эллен»! В этой дружеской шутке таилась одновременно и убийственная насмешка над нею. Конечно, она была еще очень далека от критики советского строя. Но если б при ней кто-либо со злорадством и чувством враждебности заговорил о наших затруднениях, она в лучшем случае лишь смолчала бы. Ее нетрудно было переманить из одного гнезда в другое, - в особенности же - когда этот труд взял на себя родной отец, который уже четвертый раз принимал участие в нашествиях на Советский Союз, на этот раз вместе с гитлеровскими ордами! Ваша жена, господин Гомензоф, погибла от бомб ваших же союзников. Но Эллен вам удалось похитить и увезти с собой. Как видите, и этот авантюристический ребус ваш разгадан нами. Итак, вот какими нашими дополнениями уточняются ваши показания. Но, конечно, далеко не полностью…

- Если вам все это известно, мне уже нечего добавить! - еще больше вбирая голову в плечи, пробормотал Жабов.

- Но вот, например, мне все еще неизвестно, что же именно принудило вас, и притом в таком преклонном возрасте, подвергать себя такой большой опасности и являться к нам? - спросил Дерягин.

- Не понимаю вас. Я же объяснил вам в своих показаниях, что задался целью уничтожить ваш сталолитовый город и подводный корабль. А мои годы… Именно годы-то и заставили меня поспешить свести счеты с Николаем Аспинедовым!

- И со мной, - дополнил полковник.

- Нет, этого я не учел. Я не думал, что встречу вас здесь.

- Итак, вы продолжаете говорить неправду!

- Черт побери, если вы уже знаете, что я говорю неправду, зачем же тогда задаете мне вопросы?! Совершенно не понимаю этого метода вашей работы!

Дерягин от души расхохотался.

- Вот это, действительно, чудесно! И вам, я думаю, так и не удастся никогда понять этого…

- Не преувеличиваете ли вы, гражданин Дерягин?

- В отношении вас могу утверждать это с полной уверенностью: нет, не ошибаюсь! Если угодно, могу даже слегка приподнять завесу над этой тайной. Может быть, вы хотя бы тогда убедитесь, что вам теперь не к чему изворачиваться, когда аркан уже шлепнут на шею… Повторяю, я считаю необходимым, чтобы вы самолично подтвердили то, что стало мне известно помимо вас. И это - действительно наш стиль работы, который вам никогда не освоить, господин Гомензоф! Вспомните хотя бы далекое прошлое…

- Хорошо. Так слушайте же! - внезапно выпрямляясь, прервал его Жабов.

- Слушаю вас.

- Я прибыл, чтобы уничтожить ваш сталолитовый город! Эту причину я вам уже открыл. Но у меня была и другая, главная побудительная причина, которая и придала мне смелость…

- Продолжайте!

- Невозможно представить себе бронебойность большую, чем она будет у пушечного снаряда со сталолитовым стаканом. Нам известны качества этого невиданного металла, но тайны его состава мы пока еще не знаем. Вы строите дома из этого чудесного металла, мостите им улицы, расточаете это богатство на всякие пустяки, в то время как…

- В то время как вам не терпится превратить его в пушечные снаряды, не так ли? И против кого, ради чего? Ведь требование о заключении длительных договоров о мире поддерживается уже почти всем человечеством!

- Жить в мире с вами мы не можем, гражданин Дерягин! Если не сегодня, то завтра война между нами неизбежна…

- Да, вы, безусловно, откровенны. Но, между прочим, я должен заметить, что ваше заявление о том, что наш сталолит вам необходим якобы для снарядных стаканов, отнюдь не кажется мне убедительным.

- Почему?

- Да хотя бы потому, что на земном шаре можно отыскать достаточно металла для снарядов и бомб всех сортов.

- Неужели вы полагаете, что все эти ваши требования могут заставить меня сочинить еще какие-то новые доказательства, не соответствующие действительности?! - злобно огрызнулся Жабов. Его зеленоватые глаза сверкнули.

Этот взгляд многое напомнил Дерягину. В нем с новой силой проснулась таившаяся долгие годы жгучая ненависть к этому человеку, и он с силой ударил кулаком о стол.

- Хватит, господин Гомензоф! Вы все еще продолжаете изворачиваться?.. Вы твердите, что сталолит вам необходим для снарядов, этому я охотно верю. Но для каких снарядов?.. Что же вы молчите?! Жабов, вы не уйдете от ответа!..

Жабов снова съежился на своем стуле.

- Не для атомных ли бомб так необходим вам сталолит?

- Да, - глухо выговорил Жабов. Казалось, он внезапно состарился. Руки у него слегка дрожали.

Взяв папиросу, Дерягин нервно отбросил коробку.

- Хватит! - коротко выговорил он, поднимаясь на ноги.

Нажав одну из кнопок на столе, он повернулся к Жабову.

- Можете идти!

Жабов встал, молча повернулся и пошел к раскрывшейся двери.

Глядя на согбенную спину удалявшегося преступника, Дерягин нервно втягивал дым папироски. Руки его дрожали.

В ПОДВОДНОМ ГОРОДЕ

Уже более месяца Абэк, вместе с сотнями своих помощников и тысячной армией механиков и техников-строителей, сверхсрочными темпами проводил грандиозную работу по монтажу подводного города.

Высокая трудовая дисциплина и энтузиазм строителей дали вскоре блестящие результаты. В огромных гнездах для установки пятидесяти вертикальных двигателей геликоптерных пропеллеров люди, казалось, не ходили, а летали, словно бы боясь потерять даже секунду времени. Винты в полной готовности один за другим вступали в строй. Немалая работа была проделана в кормовой части подлодки, в полостях конусообразного хода, где должны были течь могучие струи газа, создавая движущую силу по принципу схемы будущего ракетоплана Аденца.

Задача воздушно-реактивного продвижения была в основном разрешена. Теперь оставались одни лишь мелкие недоделки - монтаж специальной аппаратуры и инструментов (высотомеров, пультов управления, включателей и выключателей форсунок) в общую систему оборудования подводного города, а также установка особых механизмов, с помощью которых должен был открываться и закрываться вход в камеру сгорания и должны были откидываться или герметически сдвигаться плиты, закрывающие гнезда винтов геликоптеров.

Еще до первого кругосветного полета астероидиноплана АЛД-1 проект Абэка Аденца был принят конкурсной комиссией по сооружению реактивных и межпланетных аппаратов, а затем и утвержден специальной сессией ученого совета Академии наук. На этой же сессии была рассмотрена и проблема объединения проектов Аспинедова и Аденца. Вопрос получил благоприятное разрешение. При сооружении корпуса подводного города были приняты во внимание все требования, вытекающие из проекта Абэка Аденца. После завершения основных работ по строительству плавающего подводного города, должны были развернуться интенсивные работы по претворению в жизнь проекта летающего города. В этом именно направлении и велись теперь работы.

Досрочно выполняя взятые на себя обязательства, все машиностроительные гиганты Союза слали в адрес Октября самое разнообразное оборудование для строящегося летающего города - генераторы, специальные поршни активного горения, которые должны были обеспечить движущую силу последовательными взрывами; мощные стабилизаторы-регуляторы - для нейтрализации вибрации и сотрясений при переходе в атмосфере от планирующего полета к ракетному.

Чтобы составить себе хотя бы лишь общее представление о характере будущего воздушного корабля, надо помнить, что все его оборудование было рассчитано на передвижение трех типов.

«Октябрид» мог плыть и под водой, опускаясь на самое дно морей и океанов, и плавать на поверхности воды, как корабль-исполин. Вместе с тем этот гигантский атомовоз должен был и подниматься в воздух, как самая большая на земле летательная машина. Все его пятьдесят винтов были невиданной величины. Они были построены по последнему слову техники, с соблюдением всех законов аэродинамики. Чтобы составить представление о подъемной силе этих пятидесяти винтов геликоптера, достаточно указать, что для замены их понадобилась бы сила десятков мощных электростанций.

Чтобы обеспечить отрыв от поверхности воды и перевести «Октябрид» на вертикальный полет, достаточно было выключить штурвал судового управления, - и тогда немедленно же автоматически включался штурвал управления гигантских геликоптеров, движимых атомной энергией.

Иной была механика перехода от геликоптерного полета на полет реактивный. С этой целью винты геликоптера уже в воздухе втягивались в обшивку «Октябрида». Каждый винт имел в длину двенадцать метров. Втягиваясь в свои колоссальные гнезда, они тотчас же закрывались герметически завинчивающимися крышками. В корме «Октябрида» открывался вход в огромную камеру сгорания, величиной в сто восемьдесят метров. Она располагалась между мощными компрессорами и турбинами. В центре проходили валы сталолитовых двигателей, соединяющие эти агрегаты. Центробежные компрессоры были многоступенчатыми, и этим достигалось страшное давление воздуха - в тысячи и тысячи атмосфер. Многомощные турбореактивные двигатели «Октябрида» были способны обеспечить его самостоятельный взлет. Одно только рабочее колесо осевого компрессора способно было поднять давление на сорок процентов. Из камеры сгорания газовые струи передавали скорость валам и дискам турбин. И тогда лопасти турбин начинали двигаться с большой скоростью в потоке раскаленных газов, придавая подлодке постепенно все более нарастающую скорость, пока «Октябрид» в своем стремительном полете не достигал скорости звука. Такая комбинация применения газовых турбин, с целью привода в движение компрессоров, являлась крупнейшей победой современной науки и техники.

Караваны советских судов непрерывно подвозили в Октябрь циклопическое оборудование для камеры сгорания, диффузоров и турбин. Возглавляемые ледоколом «Сталин», они беспрепятственно пересекали Белое и Карское моря и торжественно причаливали к пристани Октября.

Над претворением в жизнь конструкторских расчетов Абэка Аденца работало до двухсот инженеров «Межпланетного экспериментального стройбюро ракетопланов» и Министерства промышленности астероидинолетных аппаратов. Они трудились, не смыкая глаз, чтобы с честью разрешить поставленные перед ними сложные и ответственные задачи.

Это был огромный сплоченный коллектив, каждый член которого с полным доверием относился как к конструктору, так и к его смелому проекту.

Более ста с лишним инженеров уже давно работало внутри мощной обшивки самого «Октябрида». Они детально знакомились с его внутренним строением, изучали вертикальные и горизонтальные ходы, свободные полости и ниши, предусмотрительно оставленные Николаем Аспинедовым.

И вот в самом разгаре работ на «Октябриде» произошла неожиданная авария. Аспинедов и Аденц были сильно встревожены. Тотчас же покинув зал заседания пленума городского комитета партии, они поспешили в подводный город.

Когда Аспинедов с Абэком показались на «Октябриде», их немедленно окружила группа сотрудников, работавших на сборке оборудования с главным конструктором Валерием Утесовым во главе.

- Несколько турбинных лопастей вылетело к черту! - доложил разъяренный Утесов.

- Значит, лопасти?! Так я и знал… - хмуро повернулся к Аспинедову Абэк.

- Пойдем, Абэк Давидович, посмотрим, что там случилось! - торопил Аспинедов.

Когда Аспинедову и Абэку дали знать об аварии на подлодке «Октябрид», молодой конструктор прежде всего подумал о лопастях турбин, поставленных в свое время фирмой «Фредерикс америкэн индустри». Еще несколько дней назад Абэк распорядился испытать их на максимальное давление и жаростойкость и лишь после этого сдать в эксплуатацию: ему что-то не верилось в доброкачественное выполнение заказа американской фирмой.

И все же авария оказалась более серьезной, чем можно было предположить поначалу. Сорвавшиеся лопасти одного из генераторов врезались в подшипники компрессорной камеры и напором воздуха были отброшены с такой силой, что вывели из строя один из дорогих трансформаторов и распределительный щит атомоэлектрического тока. Если бы при этом выключатели автоматического контроля на «Октябриде» оказались не в порядке, опасность могла угрожать всей машинной системе подводного города. Но автоматические предохранители в машинном отделении давали возможность локализировать всякие аварии и немедленно выключать поврежденные секции, предупреждая тем самым дальнейшее расширение опасности.

Благодаря осмотрительности инженера-механика Валерия Утесова, дело обошлось без человеческих жертв: в момент испытания он предварительно приказал всем монтажникам покинуть камеру.

- У меня было неясное опасение, что может произойти какая-нибудь неприятная неожиданность, - рассказывал Утесов на чрезвычайном заседании бюро партийной организации.

Главный инженер атомной станции «Октябрида» Петр Миронович Резцов, бывший одновременно и первым секретарем партбюро, спросил:

- А не находите ли вы, что беспечность, проявленная вами в деле испытания прочности заграничных турбинных лопастей, граничит с вредительством?

Утесова бросило в пот. Он провел рукой по лбу, взъерошил волосы.

- Не отрицаю своей вины… Ведь я даже успокаивал Абэка Давидовича, когда он требовал моего заключения об этих лопастях…

- А здесь вы бьете себя в грудь и рассказываете нам о каких-то своих опасениях… Чем же вы объясняете то, что успокаивали товарища Аденца, когда он предупреждал вас о возможной недоброкачественности лопастей? - вновь задал вопрос Резцов.

- Испытаниями не было обнаружено каких-либо дефектов в стальной конструкции лопастей, - глухо отозвался Утесов. - Однако…

- Продолжайте! - предложил Резцов, видя, что Утесов замолчал и нервно вытирает платком лоб.

- Однако, - продолжал Утесов, - нам следовало учесть показания химического спектроскопа… Мы не сделали этого ни тогда, когда лопасти были привезены из-за границы, ни тогда, когда они были доставлены к нам сюда…

- То есть как это? Ведь эти лопасти были получены с требуемыми показателями химического спектроскопа! - прервал с места Абэк Аденц и обратился к Резцову: - Разрешите, пожалуйста, осветить этот вопрос…

Резцов предоставил ему слово.

- В таких сверхсталях, какие употребляются для изготовления лопастей, содержание углерода обычно колеблется в пределах от ноля целых пяти десятых до ноля целых восьми десятых. Обработка бессемеризованного чугуна по нашему заказу требовала, чтобы содержание углерода было доведено до желаемой степени в особых печах-ретортах или плоских печах Симменс-Мартена. А наличие углерода в стальной конструкции изготовленных лопастей составляло… целый процент. Полагаю, что доказывать далее нет надобности, - заключил свое выступление Абэк.

- Товарищи, выслушайте меня. Прошу!.. Я утверждаю, что не вводил в заблуждение Абэка Давидовича и не совершал никакого преступления, не придав значения наличию одного процента углерода в стали лопастей. Вы знаете сами, что во всех сверхтвердых сталях обязательна примесь углерода в пределах от ноля целых пяти десятых вплоть до одной целой шести десятых. Однако существует опасное процентное соотношение, колеблющееся между указанными крайними пределами… где-то между одной целой одной десятой и нулем целых девятью десятыми, когда данный сплав еще не сталь, но уже и не чугун. Эта примесь так и называется «провокатором» или «сатаной», и часто приводит к катастрофам в промышленности. Все это вам должно быть известно… и вы, конечно, это знаете! Откуда же могла быть уверенность в том, что эти проклятые лопасти не имели именно этого «сатанинского» процента примеси углерода? Вот на чем основывалось мое подозрение и вот почему я опасался аварии! Однако утверждать это, как нечто бесспорное, я не имел ни права, ни основания… да и никто не имел бы этого основания, повторяю - никто! Единственным доказательством могла явиться только проверка, испытание, к которому мы и прибегли. А отказываться от лопастей на основании подозрения, в то время как наше правительство затратило огромные суммы на их заказ в Америке, мы не могли! Я не мог убедить Абэка Давидовича, так же как он…

- Правильно, Валерий, меня также что-то беспокоило. И я, конечно, знаю и помню о существовании этого «провокационного» процента примеси углерода. Но ведь мы все знаем, что эта катастрофическая примесь встречается, может быть, раз на тысячу случаев!

Слово попросил Николай Аспинедов.

- Я полагаю - вопрос уже ясен. И думаю, что нет никакой надобности заниматься самобичеванием. Причина аварии выявлена. И я твердо убежден, что если мы завтра снова закажем фирме «Фредерикс америкэн индустри» такие же лопасти, то мы обязательно получим лопасти именно с этим же «провокационным» процентом содержания углерода!

- Николай Львович, вы хотите сказать… - прервал его Резцов, угадавший его мысль.

- Да, вот именно, - хочу сказать, что это была не случайность, а точно выверенный расчет! Забыли вы, что ли, опыт второй отечественной войны?! Ведь каждый раз, когда мы закупали у них какое-либо оборудование, всегда получалось так, что присланные машины и гроша не стоят. И приславшие их, вероятно, ухмылялись себе под нос, когда мы вынуждены были плавить в наших доменных печах их продукцию, словно это были не машины, а простой металлолом. Я считаю, что у нас никакого отсутствия бдительности не наблюдалось. Условия сложились так, что нам пришлось использовать машины не отечественного производства, проведя предварительно тщательное испытание их пригодности. И мы выяснили этот вопрос, хотя он и обошелся нам довольно дорого: мы на практике установили, какое необходимо давление для того, чтобы выявить скрытое количество суррогата в металле. Счастье еще, что наша массивная переборка смогла выдержать удар, подготовленный коварством американской фирмы.

Заседание партийного бюро уже близилось к концу, когда стало известно, что Елена Николаевна Аспинедова просит разрешить ей сделать крайне важное сообщение.

Через две-три минуты Елена была уже в кабинете капитана подводного города. Все члены бюро с напряженным вниманием слушали ее сообщение.

- Товарищи, я считаю своим долгом познакомить вас с содержанием полученной мною сегодня радиограммы. Чтобы вам ясно было - что же именно представляет собой это послание и кто является его автором, я думаю, самое лучшее, это прослушать его и перевести на телевизорный экран, - заявила Елена.

Подойдя к установленному на столе аппарату, она вложила в него ленту. Все присутствующие пересели так, чтобы можно было следить за экраном.

Свет потушили. Аппарат начал работать.

На экране появился представительный мужчина, улыбнулся и зашагал прочь. Вслед за ним показалась на экране молодая красивая женщина и быстро заговорила на каком-то неизвестном языке. Никто не понял, что она сказала.

Затем в руках женщины появился какой-то документ; хотя он и не был в отдельности показан на экране, но женщина возмущенно потряхивала им, по-видимому, объясняя его содержание.

Затем снова показался тот же мужчина, но теперь уже на фоне высотных зданий какого-то очень большого города. Он беседовал с молодой девушкой. Затем у входа с металлической доской, на которой было выгравировано «Фредерикс америкэн индустри», снова был показан тот же мужчина, беседующий с прежней девушкой.

Мелькающие на экране картины все время сопровождал голос молоденькой женщины, что-то горячо объяснявшей.

Потом на экране снова появилась она, продолжая свою взволнованную речь; наконец, послав воздушный поцелуй, она закончила на чистом русском языке:

«Будь же здорова и счастлива, дорогая. Этого от души желает тебе твоя Эвелина!»

Демонстрация радиограммы была закончена. Кабинет вновь осветился.

- Я знаю, что вы не поняли ничего из того, что говорила Эвелина. Видите ли, эту радиограмму присылает мне друг моего детства. Мы разошлись с нею, когда она вышла замуж за нашего заграничного представителя - Эрвина Кана. Это было в прошлом году.

- Эрвина Кана я знаю, - вмешался Аспинедов. - Помню я и Эвелину. Она иногда приходила к тебе.

- Да, да. По окончании десятилетки дороги наши разошлись. Эвелина поступила в Институт иностранных языков, но, так и не окончив его, вышла замуж за Эрвина Кана, уже будучи членом партии. Памятью о нашей детской дружбе остался у нас выдуманный нами «птичий язык» - нехитрая ребячья затея. Мы наловчились так бегло и свободно говорить на нем, что при встречах впоследствии всегда прибегали к нему, - нам нравилось иметь свой, особый язык, которого никто из окружающих не понимал. Но если вы внимательно прислушаетесь, вы поймете, что это - тот же русский язык, с той лишь разницей, что перед каждой согласной буквой ставится буква «ч». Например, обычное слово «дом» будет звучать, как «чдочм». И вот на этом шуточном языке Эвелина Кан сообщает мне очень важную тайну относительно своего мужа. Я сейчас расшифрую вам ее сообщение.

«Личность на экране - мой муж, которого ты, я думаю, помнишь - Эрвин Кан. К сожалению, я также ношу эту фамилию. Очень глупо распорядилась я своей жизнью. Не буду распространяться, скажу лишь, что Эрвин Кан - не наш человек. О его личной жизни, связях и образе действий достаточно свидетельствуют те документы и снимки, которые швырнула мне в лицо одна из его приятельниц - работница одного из наших консульств - во время моей встречи с нею в Москве. Это та женщина, которую ты увидишь на снимке гуляющей с Эрвином на одной из улиц Нью-Йорка. Эрвин имел глупость взять меня с собой на банкет в ресторане гостиницы «Националь» и даже познакомить с этой миловидной молодой девушкой. Эта особа до самого конца банкета так и не догадывалась, что я - жена Эрвина. Когда же я в беседе случайно упомянула об этом, она сразу изменилась в лице, тотчас же под каким-то предлогом отозвала Эрвина и увела его в соседнюю комнату. По правде сказать, я не усидела на месте: мне крайне не понравилась эта, сквозившая во всем, близость посторонней женщины с моим мужем. Я встала и заглянула в соседний зал. Да, они были там, в уголке, заставленном пальмами. Слов их я не разобрала, но звук пощечины, которой был награжден Эрвин, был более чем красноречив. Взбешенный Эрвин выбежал из зала, не заметив меня. «Негодяй! Продажная гадина!» - возмущенно крикнула ему вслед эта женщина, поднимаясь с дивана. Она не смутилась при виде меня, хотя глаза ее были полны слез. Подойдя ко мне, она взяла меня за руку, попросила подняться к ней в номер и там рассказала мне о себе. Она итальянка, зовут ее Беатой. Выросла и воспитывалась в нашей стране. Ты еще услышишь о ней, а может быть, и увидишь ее. Она не хочет больше возвращаться в консульство, в котором служила. Так же, как и я, она хочет проситься переводчицей на подводный корабль. Но об этом после… Отец Беаты был коммунистом. Его арестовали и удавили в тюрьме приспешники Муссолини. Вскоре после этого была арестована и мать Беаты. Друзья помогли Беате ускользнуть от рук искавших ее палачей и бежать в Грецию, откуда она перебралась, наконец, в Советский Союз. Ее незаурядные способности дали ей возможность поступить в Институт дипломатии и успешно окончить его. Ее направили на работу в одно из наших консульств в Америке. Познакомившись с нею в Нью-Йорке, Эрвин Кан с места в карьер объяснился ей в любви и, выдав себя за холостяка, предложил выйти замуж за него. Она дала свое согласие, и свадьбу должны были справить в Москве. Накануне отъезда из Нью-Йорка, она случайно увидела на столе документ, который Эрвин собирался подписать и передать фирме «Фредерикс америкэн индустри». В нем упоминались какие-то турбинные лопасти, изготовленные фирмой по стандарту и принятые Каном, за кото-рые фирма «Фредерикс америкэн индустри» в дальнейшем никакой ответственности не несла. И Эрвину заплатили за эту сделку! Полученные деньги он оставил у одного своего дальнего родственника, проживающего в Америке. Под влиянием винных паров он проговорился об этом Беате и даже предложил ей, по возвращении в Америку, переменить подданство и остаться с ним там, но потом, увидев ужас и возмущение Беаты, превратил все это в шутку. А я сама слышала от Эрвина, что он должен выслать в адрес «Октябрида» какие-то лопасти из качественного металла. Спешу поэтому предупредить вас - проверьте вы эти лопасти, - тут определенно пахнет вредительством. Арестованный на днях Кан, наверное, расскажет все об истинном положении дел с этими машинами.

Ну, пока довольно.

Ты поймешь, Елена, что я глубоко несчастлива, и меня утешает лишь то, что отныне я могу считать себя свободной от связи с этим грязным человеком и снова буду носить свою прежнюю фамилию.

Будь же здорова и счастлива, дорогая. Этого от души желает тебе твоя Эвелина!»

- Эвелина поступила весьма благородно, жаль только, что ее предупреждение запоздало… - задумчиво проговорил Аспинедов. - Да, жаль, очень жаль!

Заседание было объявлено закрытым. Восстановление пострадавшего теплопроводящего оборудования и распределительного щита было решено поручить Утесову и Абэку Аденцу.

По предложению Аспинедова, на изготовление и замену всех лопастей турбин для реактивных двигателей «Октябрида» решено было использовать сталолит. Заказ на изготовление был передан сталолитоплавильному заводу города Октябрь. Следить за всеми этими работами взялся Аспинедов. Об аварии на подводной лодке решено было пока хранить молчание.

Утесова к ответственности решили не привлекать - для этого не было никаких веских оснований. К тому же полученное секретное предписание министерства указывало, где именно следовало искать подлинных виновников аварии.

Нечего и говорить о том, что, несмотря на это постановление, каждый из руководителей работ на «Октябриде» в глубине души считал и себя несущим известную долю ответственности за происшедшую аварию.

После заседания Аспинедов взял под руку Абэка и дружески сказал:

- Не думайте больше об этом, Абэк Давидович! Изготовленные руками наших людей лопасти будут верно и безотказно служить нам!

- Я не сомневаюсь в этом, Николай Львович! - отозвался Абэк. - И я думаю, что мы имеем полное основание расторгнуть договор о дальнейших торговых взаимоотношениях с фирмой «Фредерикс америкэн индустри».

- Да, давно пора, - подтвердил Аспинедов, - давно!

ПОЕЗДКА В ЦАРСТВО СТУЖИ

Машина с шофером и тремя пассажирами быстро мчалась к седьмой шахте рудников, расположенной на расстоянии пятидесяти километров от города Октябрь. Она уже вышла из тепловой зоны Октября и мчалась теперь сквозь ночную метель по прямому, точно полет стрелы, шоссе.

По обе стороны шоссе были навалены огромные сугробы снега, которые защищали шоссе от ветров.

В рабочем поселке вокруг седьмой шахты проживало около двухсот рудокопов. Свет и тепло поселок получал от атомной микротеплостанции.

Автомашина летела по шоссе. Вдали, в темноте уже светилась огнями седьмая шахта.

Пассажиры молчали. Один из них был Абэк Аденц. Двое же других - прибывшие в Октябрь зарубежные корреспонденты: первый - крепыш могучего телосложения, второй - худощавый, невысокий брюнет. Большой чемодан в ногах пассажиров сильно мешал им.

Абэк с высоким корреспондентом поместились на заднем сиденье, худощавый же иностранец устроился рядом с шофером.

На окраине седьмой шахты охрана остановила машину и, подойдя к шоферу, справилась - кого он везет.

Высунувшись из машины, Абэк Аденц объяснил:

- Представители заграничной прессы. Приехали сюда с целью осмотра шахты.

Начальник постовой службы вгляделся в говорившего и спросил:

- А с кем имею честь говорить?

Аденц достал свое личное удостоверение. Постовой внимательно просмотрел его и, улыбнувшись, кивнул головой. Еле заметно улыбнулся и шофер.

Едва успели путники въехать в зону рабочего поселка, как почувствовали резкую перемену в атмосфере - им стало просто жарко. Машина остановилась перед красивым двухэтажным зданием в центре поселка. Абэк Аденц и оба спутника вышли из машины.

У входа в дом их встретила молодая женщина.

- Пожалуйте, пожалуйте, товарищ Аденц! - приветливо воскликнула она, внимательно приглядываясь к конструктору.

- Екатерина Сидоровна, сегодня мы - ваши гости. Я просил предупредить вас об этом. Пожалуйста, отведите нам две комнаты: одну - нашим гостям, а другую - мне с шофером.

- Все в порядке, товарищ Аденц. Я уже получила специальное телеграфное распоряжение рудоуправления.

- А вот вам и письменное распоряжение, - и Аденц протянул ей листок бумаги.

Шофер внес чемодан корреспондентов. Все это время корреспонденты молчали, внимательно оглядываясь.

Пробежав глазами переданный Аденцем документ, заведующая гостиницей стала еще более приветливой. Комната, в которую она проводила гостей, была обставлена очень уютно и со вкусом.

- О-о, чудесно! - воскликнул по-русски высокий иностранец.

- Такой удобства в такой глухой уголек я не встречал в самий цивилизований страна! - подтвердил худощавый корреспондент на ломаном русском языке.

- О-о, мистер Петерсон, мистер Аденц мог обидеться на ваши слова!

- Нисколько, мистер Стивенс. Я понимаю, что мистер Петерсон хотел поставить знак равенства между цивилизацией своей родины и Советского Союза. Тут ничего обидного нет, если только я понял его правильно.

- Ол райт, мистер Аденц, мы понимаем друг друга, - засмеялся худощавый корреспондент. - Вы очень сообразительный человек!

- Ну располагайтесь как вам будет удобнее и отдыхайте. Наша комната тут же, рядом, - сообщил им Аденц и обратился к стоявшему у двери шоферу: - Пойдем, Ваня.

- Но когда мы встретимся? - крикнул вдогонку Аденцу мистер Стивенс.

- Через час, за обедом.

- Ол райт! - довольно кивнул Стивенс.

Как только корреспонденты остались одни в комнате, мистер Петерсон запер дверь на ключ и выключил телефон. Внимательно осмотрев стены и заглянув под кровати, он остался доволен. Стивенс стоял у окна, задумчиво насвистывая что-то.

- Ну давайте устраиваться, что ли? - обратился Петерсон к коллеге и, смеясь, спросил: - Да о чем вы все думаете, а?

- Думаю о том, какой вы все-таки идиот, Петерсон, - вот о чем я думаю!

- Это почему? - обиделся Петерсон.

- Да потому, что болтаете о цивилизации, забывая о самом важном! Вот, взгляните, - разве все то, что делается здесь, можно видеть где-нибудь в другой стране мира? Выгляните хотя бы в это окно: ведь они используют атомную энергию так же просто, как, скажем, наливают себе стакан воды! Я вас спрашиваю - куда исчез мрак, куда девался обычный на этой широте мороз? Встречалась вам когда-либо и где-либо страна, в которой круглый год царила бы созданная людьми весна? Или видели вы когда-нибудь такой чудесный строительный материал - прозрачный, тверже и прочнее металла?! - ударил ладонью по стене Стивенс. - И после этого вы не нашли ничего лучшего, как болтать о какой-то нашей цивилизации…

- А чем это мешает нашему делу? Как вы сами убедились, сын Давида Аденца выразил полное согласие выполнить все то, что мы от него потребовали. Это - почти наш человек! Не считайте меня таким уж дураком, Стивенс. Все перечисленное вами - сущие пустяки, если только нам удастся перетянуть на свою сторону и окончательно завербовать автора «астероидина». А он уже колеблется, Стивенс! Он, конечно, знает себе цену и старается лишь подороже продать себя. Если у нас будет такой союзник, как Абэк Аденц, то, поверьте, что после первого же путешествия подводный город уже не вернется к себе на родину… как это и случилось с астероидинопланом АЛД-1!

- Но он нам не доверяет, Петерсон, - и в этом все дело! И не поверит до тех пор, пока не увидит живым и невредимым своего отца. Правда, он уже почти согласился эмигрировать и жить за границей под другим именем, но, повторяю, Петерсон, - но лишь после того, как лично встретится с пленным отцом своим - Давидом Аденцем, который уже почти полностью потерял рассудок и более не может быть нам полезен.

- Так, значит, вы не верите в то, что Аденц прельстится богатством, которое поставит его выше десятка королей золота и долларов? - недоверчиво спросил Петерсон.

- Почему же нет, - верю, что он не откажется от богатства. А Аденцу нетрудно его приобрести! «Астероидин» может обеспечить ему все богатства Америки. Такому соблазну не смогут противостоять никакие принципы, никакие убеждения! Но для того чтобы успешно вести дела с людьми типа Абэка Аденца, нужно орудовать сказочными богатствами, астрономическими суммами, потому что это - исключительно умные и хитрые люди, Петерсон…

- Вы правы, Стивенс! Тысячу раз правы! Вы помните, как явно и без стеснения задел он нас во время сегодняшних переговоров? Напомню вам его слова: «Не знаю, господа, уполномочены ли вы гарантировать оплату полной цены того, чего требуете от меня?!» Обратите внимание, Стивенс, он сказал «от меня», а не «от нас»… В этой злой шутке есть и положительные, и отрицательные стороны. Очень хорошо то, что он считает «астероидин» своим и считает себя вправе единолично распоряжаться им. Но, с другой стороны, ясно и то, что он не доверяет нам, не верит в то, что мы можем ему гарантировать выплату той цены, которую назначит он сам.

- Так ведь я об этом и говорил только что! Весь вопрос в том, сумеем ли мы сохранить жизнь его отца, чтоб выполнить требования Аденца, или там покончат все счеты со стариком до встречи его с сыном? Вот что меня заботит…

Они замолчали.

Пока два иностранца обсуждали свой план совращения Абэка, последний в соседнем номере беседовал с шофером. Они оба лежали на кроватях. Подавив зевок, шофер повернулся к Абэку:

- Илья Григорьевич, а когда они уберутся к черту на кулички, эти иностранцы?

- Говоришь, куда уберутся?

- К черту на кулички… Ну, туда, стало быть, откуда пожаловали.

- А жаль, что должны убраться, Ваня! - задумчиво возразил Аденц-Дерягин.

(Читатель, наверное, уже догадался, что под видом Абэка Аденца, иностранцев сопровождал не кто иной, как Илья Григорьевич Дерягин.)

- Неужто мы так и позволим им убраться безнаказанно?

- Придется, Ваня… Во-первых, право неприкосновенности. А во-вторых, ведь наше дело еще далеко от завершения. Понятно?

- Понятно. Вам не терпится второй раз посетить логово международных бандитов, не так ли?

- А то как же?! Но на этот раз я спущусь туда не один… Потерпи, Ваня, с помощью этих господ нам еще удастся половить моржей! А ты учись, друг, - охотясь на морских котиков, не упускать из рук клыкастых моржей! - вставая с кровати, пошутил Дерягин.

Быстро вскочил с кровати и его собеседник.

- Сообщи, пожалуйста, Ваня, нашим дорогим гостям, что пора уже сойти к обеду.

- Телефонировать им? - справился Ваня.

Дерягин засмеялся.

- Если б они не выключили телефона, я и сам мог бы позвонить, - объяснил он.

- Эге… - протянул Ваня.

- Попробуй, если сомневаешься! - предложил Дерягин.

Ваня быстро поднял телефонную трубку и набрал номер: телефон был выключен. Он с треском опустил трубку на рычаг.

- Не сердись, дорогой. Они хитры, но хитрость эта низкопробная.

Ваня засмеялся.

- Действительно, низкий класс, - пренебрежительно сказал он.

- Э-э, дорогой, вот это уже не дело: не годится недооценивать врага. Ну-с, итак слушайте меня, лейтенант Зарубин! Теперь дело за вами. Основной шахты им не видать, в нее не спускаться. Понятно?

- Понятно, товарищ полковник! Им предостаточно и фальшивого штрека, - вытягиваясь, ответил лейтенант госбезопасности Иван Зарубин.

Спустя полчаса Дерягин и двое его спутников уже сидели за аппетитно накрытым столом, уставленным закусками. За обслуживанием лично следила Екатерина Сидоровна.

Шофер отсутствовал. Он занят был своими делами.

Необходимо было обставить посещение шахты так, чтобы у гостей создалось впечатление спуска в подлинный штрек дредоруды.

Ваня Зарубин был молодым, но уже накопившим большой опыт разведчиком. Дерягин недаром называл его своей «правой рукой»: Ваня не раз уже доказывал на деле, что превосходно воспринимает и последовательно осуществляет методы его работы. Внутренне собранным, верным и бесстрашным помощником Илье Дерягину был этот юноша. На всю жизнь запомнил Ваня слова полковника о том, что каждое дело любит, чтобы его начинали и заканчивали обдуманно.

«Помни, Ваня, наше дело заплат не любит. Не сумел ухватить рыбку за жабры, схватил за хвост, - тут и получится у тебя заплата!»

И Зарубин упорно приучал себя доводить каждое дело до конца без «заплат». Он раз навсегда усвоил такое правило - приниматься за охоту можно лишь после того, как выяснены главная цель и способ ее достижения.

Зарубежные «гости» поставили целью своего посещения вынюхать, выведать, уточнить все ранее известное и прощупать все, что можно в Советском Союзе, иными словами - совать свой нос всюду, куда только будет возможно.

«Ну, конечно, зная о них только это, трудно вести дело, - думал Ваня. - Ясно, что под покровом дружественного интереса к нашим достижениям заокеанские гости лихорадочно нащупывают лазейку для вредительства. Под их «невинной» любознательностью надо суметь разглядеть ту основную цель, которая тесно связана с их конкретной деятельностью. В данном случае известно лишь то, что этих двух посетителей крайне интересует наш новооткрытый вид руды. Но ведь главную цель их приезда, связанную с программой активных действий, еще нужно разгадать, раскрыть и понять. И мы, друг Ваня, сумели наметить план конкретных действий лишь потому, что нам стала известна подлинная подоплека их приезда. А теперь нам нетрудно и провести наших «дорогих гостей», выдав фальшивый штрек за настоящий. Все равно они примут на веру этот подложный штрек, будь они даже самыми пронырливыми и матерыми разведчиками мира. Примут на веру, ибо сейчас их интересует отнюдь не шахта, а, главным образом, то, как из дредоруды получается сталолит и из сталолита - астероидин. Главная же цель нашего контрудара заключается в том, чтоб отыскать следы безвестно пропавшего советского физика Давида Аденца. И кажется мне, друг Ваня, что мы на эти следы уже напали, и даже нашли их вполне определенно…»

Показания Жабова выяснили, что основной удар был направлен против Абэка Аденца, похищение которого, или же, в случае неудачи, физическое его уничтожение, не могло не входить в планы посланцев «белых теней».

Теперь все дело было в том, как именно будет действовать полковник Дерягин. Арестовать этих двоих и доказать всему миру, что они заговорщики и диверсанты, - это равносильно было бы перерыву начатого дела на полдороге. Ведь необходимо было во что бы то ни стало найти пропавшего

Давида Аденца и экипаж АЛД-1, разоблачить неофашистов перед всем миром, и, обнаружив их логово, заклеймить позором их покровителей…

Защищая Абэка Аденца, необходимо было обеспечить ему полную возможность спокойно и без помех заниматься научной работой. Именно поэтому и решился Дерягин выступить в роли конструктора, предварительно удостоверившись, что ни Петерсон, ни Стивенс не знают в лицо Абэка Аденца. Достаточно было лишь внешнего сходства, чтобы они поверили, что имеют дело с подлинным Абенцем. Но было, помимо этого, и еще одно обстоятельство, которое беспокоило и Дерягина, и Зарубина: если этих иностранцев в самом деле интересовал астероидин, то, конечно, они попытались бы захватить в свои сети и старика Лео Аденца, проживавшего в Армении. Следовательно, надо полагать, что помимо Жабова и этих двух мистеров были, вероятно, и другие агенты, действовавшие, возможно, независимо от них. Вот почему Ваня Зарубин прилагал такие старания к тому, чтобы в его работе не было «заплат». Организация островных и заокеанских неофашистских заправил протянула повсюду свои щупальцы, и надо было глядеть в оба, чтобы ни на секунду не потерять из виду их следы.

Пока Дерягин и зарубежные «гости» обедали в столовой гостиницы, Зарубин орудовал в шурфе, налаживая такую инсценировку, которая могла бы ввести в заблуждение даже опытных специалистов.

В фальшивом штреке, который Дерягин решил представить гостям под видом подлинного, конечно, нельзя было обнаружить и следа дредоруды, хотя штрек этот и находился почти рядом с основным залеганием. В подложном штреке была обнаружена порода, по внешнему виду почти неотличимая от настоящей дредоруды. Оставалось лишь наскоро перебросить в штрек несколько машин и поставить при них несколько десятков рабочих, чтобы придать ему вид действительно разрабатываемого. В чемодан, привезенный с собой гостями, следовало положить несколько образцов руды, которые гости собирались тайно увезти с собой.

…Дерягин сосредоточенно обдумывал - с чего начать наступление.

Когда блюда убрали и на столе появились редчайшие фрукты, гости не смогли скрыть изумления.

- Да это прямо чудо, мистер Аденц! - не удержался от восклицания Стивенс.

- Мистер Аденц, я понимаю сейчас всю неуместность моего сравнения, сделанного час тому назад: в вашей стране человек на каждом шагу встречается с достижениями самой передовой цивилизации! - заявил Петерсон, намекая на свою неудачную фразу относительно цивилизации.

- Эти чудеса можно встретить и у вас. Но там они, как известно, не всегда являются продуктом отечественных садов и плантаций, - спокойно отозвался Дерягин.

Мистер Стивенс слегка кашлянул. От внимания Дерягина не укрылось, что он подавал какой-то знак Петерсону. Очевидно, они также успели разработать свою тактику.

Полковник не ошибался.

Положив себе на тарелку еще одну горсточку мичуринской черешни, Петерсон обратился к загримированному Дерягину:

- Мистер Аденц, вы, конечно, знаете, что деловые люди всегда остаются джентльменами, если даже бизнес почему-либо не удался.

- Ну что ж, - произнес Дерягин, допивая остаток коньяка в своей рюмке, - давайте говорить в таком случае именно так, как говорят джентльмены!

- О-о, вот это мне нравится! - оживился мистер Стивенс.

- Поэтому я разрешу себе изложить вам мои скромные предложения, - продолжал полковник госбезопасности, не обращая внимания на его слова.

- Ол райт, мистер Аденц, приступайте к изложению! - с наигранным оживлением воскликнул Петерсон, похлопывая по плечу Дерягина.

- Вы требуете у меня тайну астероидина и даете слово джентльменов не трубить об этой сделке за границей. В виде оплаты за эту тайну вы обещаете мне вернуть отца, который, по какой-то счастливой случайности, остался жив до сих пор… Что ж, вот моя рука!

- Чудесно! - не удержался от восклицания Петерсон.

- Минутку, мистер Петерсон! - предостерегающе поднял руку Дерягин. - Но…

- О-о! - с разочарованием протянул Стивенс. - Нельзя ли обойтись без этих «но»?!

- Но… - спокойно продолжал Дерягин, - должен сказать, что предлагаемая вами сделка весьма и весьма далека от принципа равноправия сторон. Будем говорить откровенно, господа. Вы возвращаете Давида Аденца больным, очень тяжело больным. Возвращаете потому, что он уже не может быть чем-нибудь полезен вам. Ведь я вас правильно понял, не так ли?

Гости молчали. Им казалось, что сыновнее чувство дает им в руки достаточно сильное и эффективное оружие для нажима на Абэка Аденца. Но сейчас эта уверенность в успехе как будто заколебалась.

- Вам никогда не пришло бы в голову обратиться ко мне, если б находящийся в плену Давид Аденц был здоров и по-прежнему трудоспособен. И вот почему…

- Может быть, вы сразу изложили бы свои требования, мистер Аденц! - с неудовольствием прервал его Стивенс.

Дерягин не спешил с ответом. С безразличным видом он рассеянно пощелкивал ногтем по бутылке коньяка с этикеткой «Арарат».

Петерсон следил за ним настороженным взглядом, в котором было что-то лисье.

- Мы не упустим случая посетить эту вашу Араратскую долину… Не так ли, мистер Стивенс? - двусмысленно спросил Петерсон.

Глаза Стивенса блеснули. Ему явно не хватало выдержки скрывать свои переживания.

- О, какое огромное удовольствие вы получите, мистер Стивенс! Ведь это моя родина, мистер Петерсон… - с задумчивой и счастливой улыбкой проговорил Дерягин, обращаясь то к одному, то к другому собеседнику.

- Вы знаете, я слышал, что в минуты просветления отец ваш часто вспоминает своего брата - профессора Лео Аденца, - осторожно заметил Стивенс. - Я не сомневаюсь, что и ваш опечаленный дядя будет очень рад получить известие о пропавшем брате…

- Ну конечно! - с улыбкой подтвердил мистер Петерсон. - У пожилых людей чувство благодарности бывает развито в гораздо большей степени, чем у нас - молодых.

- И в подобном случае вы рассчитываете, очевидно, добиться блестящего успеха, приняв за основу чувство благодарности! - с улыбкой подытожил Дерягин.

Вновь наступило молчание.

Издали доносилось ледяное шипение и гул водяных масс. Море Лаптевых билось о берег где-то далеко во мраке, напоминая о том географическом пункте, в котором находятся сидящие за столом в теплой и светлой комнате…

Дерягин задумчиво прислушивался к грозному рокоту родного моря, которое, словно чувствуя присутствие врагов, гневно и угрожающе рычало.

Для Ильи Дерягина было ясно, что запутанный клубок загадочного исчезновения астероидиноплана АЛД-1 начинает уже разматываться.

Давид Аденц и его товарищи стали жертвой расставленной врагами западни. И эта западня, по глубокому убеждению Дерягина, была делом рук «белых теней».

Дерягин, хорошо знакомый с целями этой организации, давно уже мечтал померяться с нею силами. И вот теперь перед ним сидели два представителя разведки зарубежных стран, тесно связанной с организацией «белых теней». Дерягин не сомневался, что задержанный им Жабов мог с большей точностью указать место аварии астероидиноплана, чем мистеры Стивенс и Петерсон. В ходе же беседы он пришел к заключению, что эти две личности все свои сведения об экипаже пропавшего астероидиноплана получили от организации «белых теней».

Агентам фирм «Вашингтон-Сити» и «Дженерал Электрик» приказано было, очевидно, не жалеть никаких средств и усилий для достижения намеченной цели, чего бы то ни стоило. А цель эта была ясна: отыскать в Советском Союзе ключ к раскрытию тайны космического сообщения. Поэтому они так же алчно охотились за астероидином, как и «белые тени», всячески стремясь опередить всех возможных и вероятных соперников.

Шло соревнование, и оно не вызывало удивления. При этой мысли сердце Дерягина наполнилось чувством горде-ливой радости. Он был уверен в том, что никто из участников полета АЛД-1 не предаст Родину. Именно поэтому так активизировалась в последнее время зарубежная разведка.

Двое представителей крупнейших фирм, сидевшие ныне за столом с Ильей Дерягиным, были в его руках. Однако, все еще не сознавая истинного положения вещей, они продолжали думать, что могут выступать в роли диктаторов. Им казалось, что в дальнейшем, припугнув Аденца угрозой разоблачения его преступных связей и переговоров с иностранными агентами, они смогут использовать его в своих целях.

Мистеры Стивенс и Петерсон торжествующе переглянулись, когда, наконец, им удалось добиться «согласия» советского конструктора-ученого. Они подробно информировали Дерягина о способе сношений с агентом тех, посланцами которых являлись. После выхода подводного города «Октябрид» в кругосветное путешествие, Абэк Аденц должен был установить связь со специальным лицом, которому они брались обеспечить доступ на подлодку в качестве представителя одной из «великих» держав. Эта встреча намечалась в районе Тихого океана. Агенту поручалось самому изыскать возможность установить связь с Абэком Аденцем. Тайным паролем при этом должны были служить рассказы агента о швейцарских коровах. Затем он должен был предложить Абэку Аденцу полюбоваться альбомом с видами швейцарских гор и долин.

Удостоверившись, что имеет дело с нужным ему человеком, Абэк Аденц должен был передать ему исчерпывающие данные относительно астероидина. Абэк Аденц обязывался и в дальнейшем снабжать агента всеми требуемыми дополнительными сведениями, опять-таки в письменном виде. Однако в заключенной сделке было оговорено, что все это будет выполнено лишь при условии, если отец Абэка Аденца будет живым и невредимым доставлен на «Октябрид».

Глубокой ночью автомашина выехала из рабочего поселка и помчалась в Октябрь.

В ногах у путников лежал заметно потяжелевший чемодан. Об этом Дерягину не полагалось ничего знать. Это было якобы «частной сделкой» иностранцев с шофером, в карман которого перешла довольно пухлая пачка банкнот.

Услужливый шофер обещал даже устроить дело так, чтобы при отъезде гостей чемодан без предварительного осмотра был внесен в самолет.

Вопрос о выплате вознаграждения Абэку Аденцу был также разработан со всей обстоятельностью. Представитель Абэка Аденца должен был получить условленную сумму в московской гостинице «Националь» от одного из служащих иностранного посольства. Номер телефона этого посредника был уже в кармане у Дерягина.

Конечно, был выработан пароль также и для установления связи с этим посредником.

Словом, все было в порядке.

Мистеры Стивенс и Петерсон заверили мнимого Абэка Аденца, что об опасности разоблачения не может быть и речи, поскольку его имя не будет нигде упоминаться.

Автомашина бесшумно летела по шоссе. Царство мрака и стужи уже отступало перед царством света и тепла, как вдруг…

Машина внезапно остановилась. Ее со всех сторон окружила группа сотрудников министерства госбезопасности.

Военный в чине майора вежливо предложил пассажирам выйти из автомашины. На глазах пораженных мистера Стивенса и мистера Петерсона он подошел к Дерягину, сорвал с его лба полоску эластичного грима и стянул парик с темными кудрями.

Подложный Абэк Аденц был «арестован».

Обратившись к иностранцам, майор любезно попросил разрешения познакомить их с одним из присутствующих.

- Честь имею, господа, представить вас инженеру Абэку Аденцу, - произнес он громко. - Он будет, несомненно, очень рад познакомиться с вами…

Стивенс и Петерсон убито молчали, растерянно переводя взгляды с Дерягина на настоящего Абэка Аденца и обратно.

Не сказали они ничего и тогда, когда им в тот же день вручили категорическое предписание в двадцать четыре часа покинуть пределы Советского Союза.

При «разоблачении» Дерягина присутствовал и Николай Аспинедов.

НЕМНОГОСЛОВНАЯ СОТРУДНИЦА

Абэк чувствовал, что утомлен сильнее обычного. И он, и Утесов уже более недели почти не выходили из сталолитоплавильного завода: ремонтировались поврежденные при аварии инструменты и оборудование и, под личным руководством Аспинедова, выплавлялись сталолитовые лопасти, взамен заграничных.

Все свободные минуты, которые Абэку удавалось урвать, он проводил в своей лаборатории, в которой уже приступили к сложной и серьезной работе по зарядке центробежной силой реактивных летательных спецовок для персонала подлодки.

В числе многочисленных научных единиц в подводном городе находилась и физико-химическая лаборатория Аденца. Заместителем Абэка работал Павло Ушаков. В их же отделе работала и единственная женщина-лаборант - молчаливая Вера Солнцева.

Уже пользовавшаяся заслуженной известностью в научных кругах, Вера Павловна была чудесным товарищем и работником. Работать с нею было истинным наслаждением.

В жизни Абэка Аденца Солнцева занимала особое по своему значению место. Между ними установились прочные отношения взаимного уважения и доверия, удивительно облегчавшие любую, даже наиболее сложную работу.

- Удивительный она человек, с исключительными способностями! - с восхищением охарактеризовал ее Аспинедов после нескольких бесед с нею.

- Без Веры Павловны я - точно без рук! - признавался не раз академик Ушаков.

Абэк часто думал о том, как умудряется Солнцева сохранить всю свою женственную привлекательность при крайне трудоемкой, напряженной работе, оставаться всегда естественной и простой, сознавая свою исключительную одаренность, и, самое гласное, вызывать такой живой интерес к себе, не прилагая с этой целью никаких усилий или стараний. Корень этого интереса крылся, быть может, в молчаливости, отличавшей эту молодую женщину, в своеобразной творческой задумчивости ее, бывшей выражением неуклонной последовательности и спокойной решительности ее характера. Вера Павловна могла работать, не отвлекаясь даже тогда, когда в рабочей комнате находились посторонние или когда ее пытались занять бессодержательными разговорами. В подобных случаях она, не выказывая раздражения, лишь молча улыбалась. Но улыбалась такой тонкой улыбкой, что незваный собеседник сам начинал чувствовать всю неуместность своего присутствия.

Когда утомленный напряженной работой Абэк вошел в лабораторию, Ушаков, как всегда, нетерпеливо ходил по комнате. Условный звонок предупредил его о приходе шефа.

Стоявшая немного поодаль Солнцева бросила внимательный, изучающий взгляд на Абэка.

«Опять печален», - отметила она.

- Какие новости, Павло Миронович? - рассеянно спросил Абэк, пожимая его руку и оборачиваясь к Солнцевой, чтобы поздороваться и с нею.

Но Солнцева не протянула ему руки.

- Пойдемте, Абэк Давидович. Хочу показать… - сказала она и, повернувшись, направилась к лаборатории.

Абэк вопросительно взглянул на Ушакова. Тот наклонился к молодому ученому и доверительно шепнул:

- Думаю, что наша Вера Павловна поторопилась… Но проверить надо!

Они вдвоем переходили из одного отдела в другой.

На двойных сталолитовых стеллажах выстроились в ряд различные химические растворы, щелочи, кислоты и соли в прозрачных сталолитовых сосудах. Затем потянулся ряд закрытых ящиков, в которых хранились вещества, полученные в результате различных соединений. На каждом ящике была специальная этикетка с обозначением химического состава хранящегося в нем вещества, названия элемента и его места в периодической таблице Менделеева.

Целый отдел был посвящен преобразованиям дредоруды. Лаборатория кипела в неустанной работе. Со всех ее концов доносился шум действующих аппаратов. Мерно работали конденсаторы электрической зарядки, индукторы, двигатели воздушных насосов, шипели гальванические сосуды, атомные жароподающие микропечи, в непрерывном движении были силомеры, спектрометры и хронометры.

Наконец Абэк с Ушаковым остановились перед машиной, генерирующей холод. Работа этой сложной машины была исключительно интересной. Мощные машины под сильным давлением нагнетали воздух через узкие и извилистые трубки в просторную камеру, где воздух, мгновенно расширяясь, охлаждался еще сильнее.

Этим воздухом затем охлаждали новую партию сгущенного воздуха, который после быстрого расширения все больше и больше охлаждался. Этим новым увеличившимся количеством холодного воздуха охлаждалась третья партия воздуха и в конечном итоге воздух охлаждался настолько, что переходил уже в жидкое состояние. Если отворачивали кран машины, воздух вытекал совершенно так же, как кипящая вода из крана самовара.

Помимо воздуха, в этой же машине производилось сверхохлаждение и иных химических газов.

- Взгляните, Абэк Давидович, и вы также, профессор, - предложила Вера Павловна, отходя в сторону от глазка машины.

- Да я уже видел, Вера Павловна. Вы утверждаете, что дредоруда выделяет электромагнитные лучи, которые при температуре в тысячу градусов переходят в состояние кристалла, а при температуре в тысячу двести градусов растворяются в сталолите. Но я этого еще не замечал.

Солнцева молча улыбнулась. Это означало, что своим молчанием она оспаривала мнение Ушакова.

Абэк сознавал, что здесь разрешается очень серьезная проблема и что его слово будет иметь решающее значение. Ведь речь шла о могущей иметь весьма важное значение научной гипотезе, которую он сам предложил обосновать соответствующими экспериментами.

Абэк предполагал, что в дредоруде имеются следы присутствия электромагнитных лучей. Он считал, что плавка руды и получение сталолита при высокой температуре происходит именно благодаря выделению этих лучей. Не будь этого процесса, вероятно, не было бы и сталолита в рудном состоянии. По мнению Абэка, если бы не было этого элемента электромагнитного излучения, сплав руды, будучи подвергнут охлаждению под высоким давлением, остался бы нейтральным.

Абэк пришел к мысли о том, что в дредоруде, возможно, содержится гелий. Именно поэтому он нередко сталолитовую руду называл гелиевой рудой. При спектральном анализе сталолитовой руды в радужном спектре каждый раз отчетливо пролегала желтая полоса, свидетельствующая о наличии этого газа. Но гелий, будучи инертным газом, выделяясь из дредоруды в виде электромагнитных излучений, превращающихся затем в кристалл, не мог вступать в реакцию с веществами, входящими в состав данной породы. Ведь обычно гелий встречается с металлами - ураном и торием, но ни при каких обстоятельствах не вступает с ними в соединение. Видимо, так же должно было обстоять дело и в данном случае. И тем не менее этого почему-то не получалось. Кристалл вступал в соединение и давал новую продукцию - сталолиты нового качества.

Поддерживая гипотезу Абэка Аденца, Солнцева доказывала, что гелий, выделяясь из сталолитовой руды, вновь вступает в соединение с нею, образуя при этом совершенно новый по свойствам «космический металл» или попросту - астероидин.

Таким образом, Абэк Аденц открывал возможность, путем сверхохлаждения или сверхнагрева, добиться немыслимого ранее соединения. Становилось возможным заставить гелий вступать в соединения даже с ураном, торием, радием или нитоном и получать, таким образом, еще более совершенные виды космического металла.

И вот шло очередное, 416-е по счету испытание…

- Процесс продолжается, он еще не завершен… придется подождать, - сказал Абэк, обращаясь к Солнцевой.

- Вам не верится, что по завершении процесса мы получим совершенно новый металл - космический магнит? - спросила Солнцева.

- Вы хотите сказать, что нам удастся преобразовать сталолит в космический металл, обладающий магнитными свойствами и сопротивляющийся земному притяжению? - уточнил Ушаков.

- Именно так, профессор, - космический металл? Иными словами - астероидин! - подтвердила Солнцева.

- Спасибо, Вера Павловна, вы прямо утешили меня. Если это соединение, о котором мы так давно и так… страстно мечтаем, уже получено, то нам остается лишь поздравить себя! - улыбнулся Абэк.

- Доверимся нашему непогрешимому спектрометру, Абэк Давидович, и попытаемся прочесть все, что он поведает нам о процессе, имевшем место в условиях адского холода, - предложила Солнцева.

- Лабораторным процессам я всегда верю. И все же, Вера Павловна, мы пока ни в коем случае не можем считать их результат неопровержимой аксиомой, - вмешался Ушаков. - Спектроскопы и измерители плотности могут сообщать данные о строении известных нам элементов. Правда, в данном случае спектроскоп указывает на присутствие какого-то нового элемента, но… но процесс ведь еще не завершен! Мы еще не можем сказать, во что он выльется…

- Остановите процесс, он слишком медленно протекает! - потребовала Солнцева.

Ушаков посмотрел на Абэка.

- Это ничему не помешает, Павло Миронович! - заметил Абэк. - Придется согласиться с мнением Веры Павловны. Процесс преобразования элемента в безвоздушном пространстве и под столь высоким давлением протекает чрезвычайно медленно по времени. Нас вполне устраивает и тот срок, который необходим для извлечения полученного элемента и всестороннего его изучения.

Солнцева с благодарностью взглянула на Абэка.

- А теперь, профессор, перед тем, как извлечь полученный элемент, сделаем обзор результатов по стадиям. Вот данные.

Вера Павловна осветила продолговатый прозрачный шкаф, на полках которого в отдельных сосудах хранились уже полученные при обработке дредоруды новые виды сталолита.

Честь открытия двенадцати видов преобразований руды принадлежала Николаю Львовичу Аспинедову. Остальные виды - от тринадцатого до девятнадцатого - были получены коллективом научных работников, руководимых Абэком Аденцом. Часть новых соединений они получили в лабораториях Москвы.

А теперь, по утверждению Солнцевой, была получена, уже в условиях сверхохлаждения, совершенно новая продукция, обращавшая на себя внимание ученых своими новыми качествами и перекидывающая мост между сталолитовой рудой и астероидином братьев Аденц.

Давиду и Лео Аденцам удалось на Голубой горе сконденсировать астероидин из космических пространств с помощью космических лучепоглотителей.

Это был тяжкий и сложный труд, связанный с кропотливыми изысканиями многих лет. Полученное же ими вещество было тождественно продукции из лаборатории Абэка Аденца, и это обеспечивало уже практически более осуществимый способ производства астероидина, не связанный ни с какой Голубой горой.

Чем же был замечателен этот вновь полученный космический металл?

Прежде всего, это был металл столь же сверхтвердый, не поддающийся дальнейшей плавке и остававшийся безразличным к сверхохлаждению, но с одной существенной разницей: он был после сталолита наилегчайшим металлом на земле.

Открытие этого металла делало возможным постройку такого устойчивого космического корабля, которому были бы нестрашны все казавшиеся ранее непреодолимыми препятствия к межпланетным путешествиям.

- Неужели вы можете уже сегодня порадовать нас вестью о том, что удалось, наконец, получить астероидин?! - радостно воскликнул Аденц, обращаясь к своим помощникам.

- Друзья мои, мы поддаемся нетерпению. Не годится так! - выразил свои опасения неизменно осторожный и предусмотрительный профессор Ушаков.

- Согласитесь на мой эксперимент, профессор! - попросила Солнцева, забыв о серьезном споре с Ушаковым перед самым приходом Абэка.

- Действительно, давайте сделаем этот эксперимент, уважаемый Павло Миронович! - примиряющим тоном предложил Абэк.

Солнцева и Ушаков приступили к эксперименту.

- Включите агрегат холода! - распорядился Аденц.

- Агрегат включен, - ответил Ушаков.

- Остановите процесс повышения последовательного сверхохлаждения в изготовляющем холод агрегате! - с тревогой заметил Абэк.

Он опасался, что, будучи отключен от камер, в которых производилась обработка веществ, агрегат холода мог выйти из строя вследствие высокого давления.

- Последовательное охлаждение включено! - доложила Солнцева.

- Перегнать обрабатываемую материальную массу в смежную камеру! - распорядился Абэк.

- И изолировать ее от рабочей камеры! - дополнил Ушаков.

Солнцева быстро и уверенно орудовала рычагами, выполняя распоряжения.

- Материальная масса уже находится в вакуумной камере. Разрешите нагнетать воздух, чтобы создать атмосферу окружающей среды? - спросила Солнцева.

Абэк и Ушаков молча кивнули.

Прежде чем передвинуть рычаг нагнетающего насоса, Солнцева оглянулась на Ушакова и Абэка. Казалось, ей на миг изменила уверенность…

Наступило решающее мгновение. Вакуумная камера занимала довольно большое пространство. Она со всех сторон была обшита броней прозрачного, несокрушимого сталолита, поэтому через ее стенки можно было свободно наблюдать за тем, что творится внутри камеры. На полу камеры неподвижно лежали куски астероидинизированного сталолита, каждый величиной с кулак.

Одно движение - и все трое знали, что именно должно произойти в камере, если только опыт оправдает их ожидания. Вера Павловна была убеждена в удаче опыта.

- Ну, смелей! - подбодрил ее Абэк, заметивший, как вздрогнула Солнцева.

На мгновение закрыв от волнения глаза, Солнцева протянула руку.

Послышалось щелканье рычага…

И произошло именно то, что было предопределено творческим предвидением и упорным трудом последних лет. Ворвавшийся в камеру воздух сперва испарился, а затем белым инеем осел на стенках камеры.

- Сейчас в камере, по всей вероятности, предельное охлаждение. Ведь когда обрабатываемая масса совершает переход из смежной камеры, ее охлаждение вполне достаточно для того, чтобы обеспечить эту степень холода также и здесь… - задумчиво проговорил Ушаков.

Он распорядился обеспечить обтекание камеры теплым воздухом. Этот процесс длился несколько минут. По особым отводящим трубам холодный воздух постепенно вытеснялся из камеры, уступая место теплому воздуху. Вскоре начал сходить со стен камеры и покрывавший их иней.

И вдруг в камере послышался глухой гул, который постепенно усиливался. Казалось, будто с горной вершины скатывается с нарастающим грохотом лавина камней.

Когда внутренность камеры вновь стала видимой, Солнцева пошатнулась и неизбежно упала бы на пол, если бы Абэк не успел во время поддержать ее. Открыв глаза, она смущенно улыбнулась.

- Простите… прошло уже. Но взгляните же, взгляните сюда скорее!

Пока Ушаков бежал за стулом, а Абэк поддерживал Веру Павловну, все на миг забыли о том, что происходило в камере. Но вот Солнцева опустилась на стул и подалась вперед, сжимая виски ладонями.

Ушаков и Абэк глядели, не отрывая глаз, на круговорот кусков астерандина.

Какая-то внутренняя сила сорвала их с мест. Точно легкие мячи, они наскакивали друг на друга, бились о стены камеры, стремясь вырваться на свободу.

- Космическое вещество, то есть, космический металл, освобожденный от силы земного притяжения, стремится улететь в родные просторы! - произнес Абэк вдохновенно.

- Абэк Давидович, дорогой мой, но ведь это знаменательно… это же весьма знаменательно! - повторял, как ребенок, профессор Ушаков, так и не говоря - что же, собственно, он считает знаменательным, да еще - весьма.

Но это было ясно и без слов.

Он подбежал к неподвижно сидевшей Солнцевой.

- Прелесть вы моя, Вера Павловна!.. - воскликнул он, пожимая и целуя ее руку.

Абэк, как зачарованный, молча, стоял перед камерой.

Солнцева наклонила голову и снизу заглянула ему в лицо.

- Довольны или нет? - спросила она.

- Безмерно! - ответил Абэк, не глядя на нее.

- Задумались?

- Да.

- О чем же?

- Надо выгнать воздух из камеры… - задумчиво произнес молодой ученый, словно не слыша вопроса Солнцевой.

Вера Павловна поднялась на ноги.

- Погодите, я это сделаю… - опомнившись, воскликнул Абэк.

- Нет, нет, я хочу сама! - заупрямилась Солнцева.

- Абэк Давидович, я понимаю, почему вы хотите сделать это! - воскликнул Ушаков.

- Да, вы правы, Абэк Давидович! Если нам и в самом деле удалось получить астероидин, то и в безвоздушном пространстве движение не должно остановиться! - откликнулась Солнцева, и глаза ее заблестели.

Предложение Абэка как бы вдохнуло в нее новые силы. Она быстро передвинула рычаг, и воздух начал выкачиваться из камеры.

И что же - движение астероидинов стало явно замедляться…

Абэк Аденц улыбался. Ушаков и Солнцева, растерянно переглянувшись, вновь обратили свой взор к камере, и вдруг оба в один голос воскликнули:

- Движение продолжается… продолжается!

- Ну как, довольны? - повернувшись к ним, весело спросил Абэк.

- Прямо загадка! - хмуро заметил Ушаков.

- Действительно, непонятно… - задумчиво откликнулась Вера Павловна.

- Что же вам кажется загадкой, да к тому же - непонятной? - спросил уже совершенно развеселившийся Абэк.

- Почему они не начали так же бушевать еще в камере охлаждения?

- Или же, - подхватил Ушаков, - почему при перемещении в смежную камеру с таким же безвоздушным пространством астероидинизированные куски оставались неподвижными?

- Да, да! - подтвердила Солнцева.

- Очень просто, дорогие мои, - начал объяснять Абэк. - Все произошло именно так, а не иначе, потому что эти куски лишь после закалки в воздушной ванне приобрели дополнительные и необходимые качества, которых мы до этого не учитывали. Воздушная ванна окончательно закалила и сформировала их. Известная закономерность земного притяжения удерживала их в неподвижности, пока колебание воздуха не сдвинуло их с места. Возникшее таким образом движение, постепенно усиливаясь, довершило их освобождение в полной гармонии с их обновленной физической природой. Но посмотрите, дорогие мои, сколько закономерности в явлениях природы! Когда человеческой воле удается, наконец, одержать победу над самым трудным и почти недосягаемым, - всегда находятся силы, приходящие на помощь человеку! В данном же случае таким вспомогательным обстоятельством является то, что астероидинизированный сталолит в процессе обработки дает полную возможность практического использования его в нашем производстве. Если б астероидинизированный сталолит не нуждался в закалке, мы никогда не смогли бы обуздать его и изготовлять из него все, что нам вздумается. Неужели вы не догадываетесь, что новый металл уже и в стадии астероидинизации пришел бы в движение? А теперь - посмотрите, как все удачно получилось, в каком выгодном для нас состоянии находится прошедшая обработку масса: она не двигается в безвоздушном пространстве, пока не пройдет всю стадию закалки. Следовательно, наши промышленные предприятия могут смело орудовать с плавящимся в безвоздушном пространстве и легко обрабатываемым астероидином! А это означает, что мы можем закалять уже готовые части машин и оборудования, когда только пожелаем, лишь в нужную минуту наделяя их свойством сверхлегкости и центробежной тенденцией…

- Правильно, Абэк Давидович! Правильно… Сегодня я так безгранично счастлив… за вас!.. И за вас, дорогая Вера Павловна! За нашу Родину! - взволнованно бегая по лаборатории, твердил профессор Ушаков.

- Спасибо, друзья… Самое же лучшее - это то, что все происходящее сейчас - лишь преддверие новых поразительных успехов в области будущего межпланетного сообщения!

И Абэк с трудом подавил охватившее его волнение.

В соседней комнате затрещал телефон.

- Вера Павловна, узнайте, пожалуйста, кто там? - попросил Абэк.

Солнцева побежала в соседнюю комнату и быстро вернулась.

- Николай Львович и Илья Григорьевич Дерягин, - сообщила она.

- А-а… просите, просите! - радостно воскликнул Абэк и сам же поспешил лично встретить дорогих посетителей.

НАКАНУНЕ РАЗРЕШЕНИЯ БОЛЬШИХ ЗАДАЧ

За годы строительства подводного города «Октябрид» о нем очень много говорилось за рубежом и еще больше высказывалось самых различных, иногда совершенно фантастических предположений.

Вначале все материки мира захлестнула огромная волна недоверия. Скептики утверждали, что слухи о строительстве этой диковинной подлодки в Советском Союзе являются попросту выдумкой, сказкой.

«Подводный город, вроде рекламируемого Советами «Октябрида», должен обладать движущей силой, которую могли бы обеспечить ему лишь Ниагарский водопад и река Днепр, взятые вместе!» - уверяли американские инженеры-электрики. Они не хотели допустить даже мысли о наличии подобной движущей силы, упуская из виду, что в Советском Союзе все предпринимается на основе реальных, логически развивающихся научно-технических возможностей использования атомной энергии.


В то время, когда впервые зародилась идея «Октябрида», этой конкретной движущей силы еще не было: она переживала тогда пору своего детства в лабораториях советских физиков.

Но когда строительство корпуса подводного города уже было завершено, недружелюбные выпады вылились тогда определенно в форму самого неприкрытого издевательства.


«Закончено строительство самого большого на земном шаре ящика с крышкой!» - с презрительной насмешкой сообщал один из немецких морских судостроителей. - Но этот ящик может пригодиться лишь как база для кролиководства или холодильник для хранения ветчины и колбасы…


Когда же «Октябрид» был снабжен мощными атомными двигателями, враги долгое время не могли прийти в себя и примириться со своим позорным поражением.

Этот неиссякаемый источник чудесной энергии дал возможность советским людям построить первый в мире благоустроенный подводный город. Сам факт существования «Октябрида» свидетельствовал о том, что в Советском Союзе люди умеют использовать науку в целях реализации великих и вековечных мечтаний всего человечества.

«Октябрид» представлял собою подлинный филиал Академии наук Советского Союза, его крупнейшую плавучую опытную станцию, комплексную исследовательскую лабораторию, все усилия которой были направлены к цели полного завоевания всех, ранее недосягаемых глубин морей и океанов.

Подводному кораблю, который враги насмешливо именовали «гигантским ящиком с крышкой», предстояло изучить шестой материк - Антарктиду, разрешить остававшиеся до последнего времени неразрешенными многочисленные научные загадки.

Перед физиками, химиками, биологами, медиками, энергетиками, зоологами, геологами и представителями всех остальных областей человеческого знания на «Октябриде» открывались самые неограниченные творческие возможности.

«Октябрид» давал возможность измерить приливо-отливную силу всех морей и океанов для строительства сверхмощных электростанций, проследить движения водных масс в недрах Тихого и Атлантического океанов, связанных с теплыми течениями Куро-Сиво и Гольфстрим, неизменно движущимися в одном и том же направлении; изучить горные цепи на дне океанов с их бесчисленными пропастями и подводными тайниками; выяснить - как зарождаются и погибают представители неорганического и органического мира на дне океанов, какие разрушения и преобразования вызываются деятельностью подводных вулканов и землетрясений; исследовать проникновение солнечных лучей на океаническое дно и установить - во что именно превращается солнечная энергия, обладающая способностью проникать в самые недра земли и воздействовать на дремлющую там магму, сообщая ей импульс к извержениям и землетрясениям.

И несмотря на обилие проблем, это были все же не все, а лишь некоторые из заданий, поставленных перед советскими учеными. Ведь на земном шаре было еще много таких вопросов, которые нуждались в уточнении и исправлении с тем, чтобы человек мог жить на этой земле и удобно, и счастливо.

В экипаж подводного города «Октябрид» были набраны люди, которые никогда не закрывали глаза перед опасностью. Они спокойно и бесстрашно готовились вступить в бой с природой. Молодежь долгие годы училась в специальных институтах, готовясь жить и работать в подводном городе-корабле.

Оборудование, поставленное фирмой «Фредерикс америкэн индустри» и вышедшее из строя в результате аварии, было заменено отечественным, изготовленным из сталолита и блестяще выдержавшее испытание. Эрвин Кан, разоблаченный как бывший троцкист, был вынужден сделать перед советским судом ряд важных сообщений о наглых махинациях магнатов американской промышленности. Вначале он всячески изворачивался, стараясь уверить судей, что он якобы не знал о недоброкачественности поставленного оборудования. Но, в конце концов, логикой фактов припертый в угол, этот мерзкий предатель вынужден был сознаться, что он, действительно, знал о негодности отправляемых частей машин, но, соблазненный огромной взяткой, согласился хранить молчание. Зная, что приемка заказанного оборудования должна пройти вполне благополучно, Эрвин Кан был уверен, что никто не сумеет доказать факт его участия в этой грязной махинации американских заводчиков. А если б оборудование и вышло вскоре из строя; то аварию можно было бы объяснить совершенно иными причинами.

Наконец, монтаж всего оборудования был закончен, и теперь можно было приступить к испытаниям летных возможностей «Октябрида».

Место и время испытаний не были заранее объявлены, чтобы не привлекать нежелательного внимания.

На рейде города Октябрь, в специально отгороженном доке, сверкал великолепный корпус наполовину погруженного в воду «Октябрида», готового устремиться в безбрежные и бездонные небесные просторы. Под защитой его исполинской несокрушимой брони разместился целый город передовой науки, живущий своей богатой и интересной жизнью.

В испытательном полете должен был принять участие весь инженерно-технический персонал. Сидя в диспетчерской «Октябрида», Аспинедов напряженно и взволнованно следил за каждым движением Абэка Аденца.

На первый взгляд Абэк выглядел спокойным и невозмутимым. Но в тоне его отрывистых распоряжений, которые он давал своим помощникам, внимательное ухо уловило бы оттенок нервной собранности, свидетельствующей о том, что он полностью сознает возложенную на него огромную ответственность.

В районе специального дока свет был потушен, и там царила обычная для полярного пояса мрачная ночь. Район дока был выключен из поля действия теплопроводящих установок. Нескованная созидательной волей человека, природа бушевала кругом. Далеко-далеко сиял своими сказочными огнями Октябрь. И, словно фрагмент, оторванный от солнечного диска, сверкал в мрачной тьме дока одетый в полупрозрачную сталолитовую броню «Октябрид», ожидающий заветного часа своего решающего испытания.

Сложнейшей техникой «Октябрида» непосредственно руководили три человека: это были морской капитан Климент Чурко, известный инженер-механик по аэронавтике Валерий Утесов и инженер атомовед, доктор физических наук Петр Резцов, от которого в очень большой степени зависела безукоризненная работа отделов капитана Чурко и инженера Утесова. В ведении Резцова находились отделы внутреннего и внешнего освещения подводного города, телефонной связи, движения эскалаторов и лифтов, основных двигательных механизмов, которыми пользовались Чурко и Утесов, радиолокационная, радарная станции, управление механизмами, регулирующими входные и выходные броневые плиты «Октябрида», - одним словом, все то, чем дышал и чем приводился и движение подводный город. Сердцем же всего этого сложного организма подводного корабля являлась находящаяся под управлением Резцова основная станция атомной энергии с ее разветвленным оборудованием.

Эта тройка входила в состав руководящего штаба подводного города, возглавляемого Аспинедовым и Аденцем.

И вот наступил назначенный час. Подводный город медленно и плавно вынырнул из недр океана и силой своих пятидесяти мощных пропеллеров, точно исполинский геликоптер, вертикально устремился ввысь, в беспросветные небесные просторы. Сияющая броня «Октябрида», с сотнями его ослепительных прожекторов, залила своим ярким светом весь полярный небосвод. Когда же эта сказочная парящая гора достигла назначенного ей потолка полета, Абэк Абенц приказал перевести ее сперва на реактивное, а затем и на ракетное движение.

Многие из обитателей Севера так и не догадались, что это за ослепительно сияющее небесное тело промелькнуло, подобно яркой комете, на огромной высоте, держа путь к Арктике.

Описав три огромных круга в царстве ночи, мороза и вечных льдов и затмив своим сказочным блеском северное сияние, летающий подводный город вернулся домой, в свой собственный док, среди верфей полярного советского города на Таймыре.

Блестяще прошедшее вторичное испытание «Октябрида» глубоко взволновало Аспинедова, и обняв Абэка, он восторженно воскликнул:

- Браво, браво талантливому сыну народа! Разрешите же, друг мой, от всей души поздравить и вас, и породивший вас народ!

Октябридцы переживали вполне законную радость и гордость за свое творение, но едва ли кто-либо из них переживал радость большую, чем Елена. Она позже всех подошла к автору летающего города, и, застенчиво протягивая руку, тихо проговорила:

- Поздравляю от всей души, искренно поздравляю вас! Мне и самой теперь стыдно за возникшее у меня маленькое сомнение… Как я была глупа! - и, не дожидаясь ответа Абэка, Елена быстро удалилась.

Результаты блестяще прошедшего испытания решено было держать в строгой тайне.

Командир подводного гиганта - Николай Аспинедов получил инструкцию начать с Тихого океана первый цикл намеченного научного похода. Решено было провести подробное изучение этого грандиозного водного бассейна - патриарха всех океанов, огромное водное зеркало которого, равное приблизительно ста восьмидесяти миллионам квадратных километров, и составляет половину общего водного пространства всех морей и океанов земного шара.

Изучением Тихого океана, его водного режима и его островов должен был завершиться первый этап великого похода «Октябрида», старт и финиш которого должны были состояться в советском полярном городе Октябрь.

Работа продвигалась самыми интенсивными темпами.

Приближался час разлуки с Родиной.

Тотчас же после летного испытания подводный город должен был пуститься вплавь по основному течению Куро-Сиво. Влияние Куро-Сиво на режим северных широт наших морей представляло огромный интерес. В свое время это влияние испытали на себе папанинцы, дрейфующее ледяное поле которых было угнано течением на юг, к берегам Гренландии. Изучение законов этого дрейфа и составляло ту главную задачу, разрешение которой было необходимо для покорения Арктики.

И вот именно в эти дни на земном шаре произошли столь удивительные и странные события, что человечество было ввергнуто в трепет и великий страх.

Прежде всего, с небывалой силой повторились явления океанических пожаров, вызывавшие совершенно одинаковый страх как у рассказчиков-очевидцев, так и у их слушателем. Воды безбрежного Тихого океана таинственным образом воспламенялись, образуя тысячи очагов бушующего огня, и эта цепь таинственных огневых вспышек в водах океана тянулась почти до самого арктического пояса.

Не меньшее потрясение умов вызвали также страшные колебания земной коры, с необычайно обильными извержениями вулканов и гейзеров, которые были отмечены опять-таки и районе бассейна Тихого океана.

И, наконец, третье загадочное событие, также связанное с районом Тихого океана, состояло в выявлении окутанных странной мглою двух островков неподалеку от экватора, вызвавшее интерес и недоумение научной общественности всего мира. По мнению Аспинедова и его коллег, эти таинственные островки имели определенное отношение к скале «Умирающего лебедя» и острову Татэ. Ведь именно в этом-то районе и произошло годы назад таинственное исчезновение советского астероидиноплана АЛД-1…

Эти три загадочные и пока еще неразрешенные проблемы, вместе с рядом других важных вопросов, входили в программу исследований научных экспедиций «Октябрида».

И это было вполне понятно, - ведь не было в мире никакой иной силы, способной вырвать из недр природы объяснение ее загадок и тайн.

А те опасности, которые неминуемо должны были встать на пути подводного гиганта, разумеется, не могли поколебать творческую волю и энергию советских людей.

В числе великих задач, поставленных перед «Октябри-дом», значилось и первоочередное задание - продемонстрировать перед всей мировой общественностью мирные стремления Советского Союза. В качестве неопровержимого доказательства мирной политики страны Советов, октябридцы должны были, при помощи богато и разносторонне организованных выставок, развернуть перед всеми народами мира картину великих строек коммунизма, достижений передовой советской техники, изобилия сельскохозяйственной и промышленной продукции, обеспеченного труда и счастливой, культурной жизни советских людей.

Люди советского подводного города, полные уверенности в своих силах, уже знали, что им предстоит проникнуть в ледяное царство Антарктики. Решено было воздвигнуть в центре антарктического материка величественный монумент в память прославленных русских мореходов-первооткрывателей, за целый век до нашего времени с неимоверным трудом добравшихся до Антарктиды и изучивших ее побережье.

В программу этого первого рейса подводного города включалось и особое задание в Антарктике: «Октябрид» должен был забрать внутрь своей исполинской брони действовавшую в антарктических водах китоловную флотилию и перебросить ее целиком - с людьми и судами - в лоно отечественных вод.

На материке же Антарктики должна была остаться особая группа октябридцев, возглавляемая Карпом Карповичем Фроловым. Фролов - энергичный и бывалый человек лет пятидесяти - большую часть своей жизни ученого посвятил изучению арктических просторов. Мечтой ученого-поляроведа было - применить полученные им огромные знания и опыт в деле изучения самого южного и все еще остающегося неизведанным материка земного шара.

Благодаря «Октябриду» эта давнишняя мечта его становилась осуществимой, и Фролов со своими двадцатью сотрудниками радостно готовился к зимовке в Антарктиде. Все было тщательно продумано и подготовлено для того, чтобы облегчить членам антарктической экспедиции и сносные условия существования, и благоприятные возможности для комплексного изучения неизведанного материка. Никакие стихии и опасности, которыми могла встретить отважных исследователей Антарктида, не должны были быть страшны им.

Экипаж «Октябрида» окружил участников полярной экспедиции такой любовью и заботой, какою пользуются со стороны товарищей истинные герои накануне предстоящего им боя с сильным и беспощадным врагом.

РАЗМЫШЛЕНИЯ В НЕБЕСАХ

Следствие по делу Жабова было закончено.

Для Дерягина оно знаменовало значительную победу. Ею завершалась борьба, которую он начал еще накануне Октябрьской революции. И в то же время дело Жабова было последним делом Дерягина на этом поприще его деятельности, ибо, как известно, Илья Дерягин - сын крупного физика-революционера Григория Сапатина - силою сложившихся обстоятельств оставил некогда научное поприще, чтобы посвятить себя делу охраны Родины. Но в глубине души он всегда оставался ученым, внимательно следил за всеми достижениями науки, не теряя все же надежду рано или поздно вернуться снова к любимой научной работе. Ему неоднократно и настойчиво предлагали оставить военную службу и посвятить себя науке. Но Дерягин всякий раз упорно отказывался, не желая оставить неразрешенной поставленную перед собой задачу: ведь у него, помимо всего прочего, были и собственные счеты с классовым врагом, который, в числе многих других передовых деятелей науки, погубил и его отца.

В этом году исполнилось тридцатилетие его военной службы. Окидывая мысленным взором свою жизнь, Дерягин приходил к заключению, что поработал он неплохо. Он действительно с полным правом мог считать себя бдительным стражем советской науки. Не случайно же Родина послала его на остров Таймыр, где подготовлялись столь крупные и значительные события в области отечественной науки и техники.

Вместе с Николаем Аспинедовым Дерягин был одним из основателей чудесного города Октябрь. На его глазах началось и строительство подводной лодки «Октябрид». Предстояло совершить еще очень много славных дел. Враги настороженно следили за каждым шагом советских ученых. Именно поэтому Дерягин считал себя не вправе отказаться от исполнения своих непосредственных обязанностей.

Дело науки двигали вперед его коллеги. А сам он считал себя призванным бдительно охранять их мирным творческий труд.

Одной из крупных фигур среди наемников вражеского лагеря был Жабов. Именно к нему и сходились вес нити заговоров и диверсионных актов, направленных врагами против строителей «Октябрида». Но вот Жабов, в конце концов, потерпел поражение, передав помимо своей воли в руки советской разведки все ключи к возможным вражеским диверсиям, которыми империалистический лагерь в течение долгих лет тщетно пытался нарушить покой советских ученых и сорвать их героический труд.

Но даже и теперь, когда Дерягину представлялась возможность вернуться снова к прерванной научной деятельности, - он не переставал колебаться.

Ему еще не было известно, что Советское правительство, высоко оценившее его заслуги, удостоило его почетного звания Героя Советского Союза, предоставив ему широкие возможности для деятельности на любимом поприще.

Все время вращавшийся в кругу самых выдающихся деятелей отечественной науки, Илья Григорьевич Дерягин мог в любую минуту присоединиться к тому их отряду, который гигантскими шагами двигал вперед современную физику и химию.

Открытие атомной энергии открыло перед наукой самые неограниченные перспективы. Вековечные мечты человечества о лучшей, светлой, о счастливой жизни были на пути к осуществлению…

У Дерягина была собственная, хотя и маленькая, но достаточно хорошо оборудованная лаборатория, которая помогала ему добиваться вполне обоснованного заключения в отношении любой проблемы, возникавшей перед ним в процессе следственной работы. Так, например, Жабов был совершенно обезоружен лучами, которые открыл сам Дерягин и под действием которых люди-тени немедленно становились видимыми. Но и помимо этого, Дерягину никогда не отказывались помогать крупнейшие советские ученые, бывшие более компетентными в той области, которая в данный момент его почему-либо интересовала.

В основательном же знании всех свойств «космического кристалла» Дерягин, пожалуй, уступал одному лишь Николаю Аспинедову.

Открытие противодействующих и нейтрализующих лучей и явилось непосредственным результатом пристального изучения этого кристалла.

Может быть, это и нельзя было считать особенно крупным открытием для ученого, которому все-таки шел уже шестидесятый год, однако для самого Дерягина открытие это имело очень большое значение.

И вот Дерягин уже летит в Москву, ибо там и должен был получить окончательное разрешение вопрос о его дальнейшей работе.

Сидя в мягком кресле самолета, Дерягин ни на секунду не отрывался от окна. Пушистые белые облака клубились внизу, под самолетом, и в их разрывах то показывалась, то вновь исчезала земля.

Глубокая задумчивость овладела им. Вспомнились ему жена, дети. Он женился поздно, но женился на той именно женщине, которую любил еще с того времени, когда она была девушкой.

Обстоятельства жизни помешали ему связать тогда свою жизнь с этой, единственно любимой женщиной. И лишь много позднее - лет через двадцать он снова встретился с нею, когда ему было уже под пятьдесят, а она осталась вдовой после смерти мужа. И Дерягин неожиданно стал отцом семейства. Ребенок жены от ее первого брака - девочка лет десяти - очень быстро привязалась к нему. Дерягин чувствовал, как освежала и окружала его лаской атмосфера семейной жизни, после прежнего утомительно-однообразного, одинокого существования. А вскоре любимая женщина подарила ему и сына.

Сейчас, по пути в Москву, он все пытался представить себе - как встретит его жена. Поседела, наверное, совсем бедняжка Ирина. А как он стосковался по сынку - маленькому Феликсу, по своей Наде! Поди уж совсем взрослой барышней стала…

Уже больше года Дерягин не виделся с семьей. Как безмерно много накопилось за эти долгие месяцы и у него, и у Ирины Михайловны, и как ему не терпится минутой раньше увидеть родные, любимые лица!..

И он мысленно уже беседовал с ними, когда вдруг голос одного из попутчиков вернул его из мира мечтаний к действительности.

- Посмотрите, Илья Григорьевич, - вот и Дудинка! Пролетаем над Енисеем…

- Угу… - хмыкнул Дерягин, поворачиваясь к окну.

Тучи рассеялись. Самолет с большой скоростью пролетал над рекой. Енисей стремительно убегал назад…

Картина быстро переменилась, и теперь внизу расстилалась бескрайняя тундра. Серо-зеленоватая земля полого опускалась к западу. На далеком горизонте темные тучи, свиваясь, вытягивались навстречу самолету. Задрав нос, машина устремилась еще выше - в бездонную глубь неба.

Спутник Дерягина понял, что попытка втянуть его в разговор обречена на неудачу, беседа их оборвалась после упомянутого обмена репликами.

Дерягин вновь ушел в свои мысли.

…Он снова вспомнил показания Жабова, и на их фоне ожил, облекся плотью и, как живой, вновь предстал перед ним мерзкий, отталкивающий облик этого бывшего следователя царской охранки.

Вспомнились его показания во время последнего допроса.

…«Исходной точкой, откуда мы намеревались сделать вылазку на Таймыр, были назначены Алеутские острова.

Выбрав базой крайний к западу небольшой островок, мы три месяца готовились к выполнению задания. Вначале руководитель организации, базирующейся на дне океана, мой зять барон фон Фредерикс распорядился, чтобы мы вылетели на геликоптере. Но затем он отменил это распоряжение. По просьбе моей дочери он предоставил мне реактивный самолет, чтобы легче и безопаснее проникнуть нам в пределы Советского Союза. Решено было взять самый высокий курс и лететь только ночью или в дурную погоду, чтобы не быть обнаруженными. Отлично знакомый с русским арктическим поясом, я надеялся благополучно проскочить, тем более, что и лететь мы должны были в основном над малообитаемыми районами. Экипаж самолета состоял из четырех человек - летчика, штурмана, меня и моего помощника. Полет прошел вполне успешно. Удачно пролетев над Камчаткой, мы взяли курс на северо-запад. Беспрерывно поддерживалась связь с фон Фредериксом, следившим за нашим полетом из своих неприступных владений на дне океана…

- Господин Жабов, - прервал его повествование Дерягин, - прежде чем описать ваше удачное приземление в районе Октября, расскажите, пожалуйста, подробнее - что именно представляют собой эти владения на дне океана?

- Вы собираетесь посетить фон Фредерикса?

- А почему бы и нет?

- Я был бы рад сопровождать вас…

- И в качестве кого?

Не ответив на этот вопрос, Жабов перешел к описанию подводного логова диверсионной организации, избравшей себе лозунг «Человечество - назад!»

- Значит, вы не намерены называть координаты или уточнить географическим пункт?

- Ну разумеется, нет!

- Что ж, вы собираетесь ограничиться только сказками?

- Ну, знаете ли, такие сказки не часто встретятся вам в жизни! И я полагаю, - вы останетесь довольны моим повествованием. Может, разрешите мне все-таки продолжать?

- Пожалуйста.

- Итак, владения нашей организации расположена на дне одного из океанов. Далеко на юго-восток от берегов одного из пяти материков земли, со дна океана поднимается на поверхность воды хоботообразная скала, которую мы назвали «Умирающим лебедем». Под дугой этой огромной скалы свободно могут проходить океанские пароходы. Во время приливно-отливных течений шея «Умирающего лебедя» то выходит из-под воды, то наполовину покрывается водой, но никогда полностью не исчезает под водой. Ровно за тридцать пять лет до нас в окрестностях «Умирающего лебедя» появились, через неделю один после другого, два направлявшихся в Антарктику корабля - русский и английский. Под имеющем в ширину сто метров аркой шеи «Умирающего лебедя» находятся, друг против друга, два огромных грота, в которых свободно может укрыться корабль, оставаясь совершенно незамеченным снаружи. Это чудо природы первыми обнаружили экипажи двух упомянутых парусников. Они установили, что под аркой «Умирающего лебедя» глубина воды такая же, как и вокруг «шеи». Занявшись независимо друг от друга исследованием «Умирающего лебедя», экипажи парусников обнаружили несколько тайных проходов, вызвавших их крайний интерес. Из этих проходов тянуло холодным и чистым воздухом. Экипаж русского парусника решил спуститься в один из таких проходов, чтобы изучить и понять эту поразительную загадку природы. И вот экспедиция в составе десяти смельчаков, во главе с капитаном корабля, спускается в один из гротов. На следующий день трое из них появляются снова у входа в пещеру и от имени капитана требуют новых запасов продовольствия и воды. К ним добровольно присоединяются еще семь матросов, и все они снова спускаются в брюхо «Умирающего лебедя», чтобы уж больше никогда не вернуться на парусник…

Ровно неделю прождал их парусник, стоя на якоре у скалы. Однако, разуверившись в возможности возвращения ушедших и, видимо, погибших товарищей, экипаж решился, наконец, отплыть, оставив на всякий случай у грота большой запас продовольствия. Трагичной оказалась и судьба несчастного корабля: оставшись без капитана и самых опытных матросов, парусник через некоторое время потерпел крушение во время шторма и затонул.

Приблизительно то же самое повторилось и с экипажем английского парусника. Еще до этого англичане подобрали в открытом океане запечатанную бутылку, брошенную, очевидно, с борта потерпевшего крушение русского парусника. В записке, вложенной в бутылку, излагалась горестная трагедия русских моряков.

Руководствуясь указанными координатами, англичане после долгих поисков обнаружили, наконец, скалу «Умирающий лебедь». Но с английскими моряками произошло нечто еще более странное. Когда меньшая часть экипажа спустилась в чрево «Умирающего лебедя», на паруснике внезапно вспыхнул пожар, и оставшаяся часть экипажа - около тридцати матросов - вынуждена была искать спасения в проходах скалы.

Так погибли эти два парусника - «Рюрик» и «Скотлэнд», и человечество по сей день не имеет точных сведений о судьбе их экипажей.

Однако именно морякам с этих двух парусников и суждено было впоследствии стать первыми обитателями скрытых на дне океана тайников.

В настоящее же время окрестности «Умирающего лебедя» с помощью науки и техники превращены в совершенно недоступную для посторонних лиц зону. Даже подойдя вплотную к ней, никто не сможет догадаться, что находится вблизи одного из самых чудесных и значительных тайников мира. Если же, в силу каких-либо чрезвычайных обстоятельств, наша тайна становится известной какому-либо судну, то экипаж его навсегда и безвозвратно остается у нас в плену…

Точно так же обстояло дело и с экипажем астероидиноплана АЛД-1. Мы их завлекли, вынудив приземлиться среди открытого океана на тот аэродром, фундаментом которого является исполинская шея нашего «Умирающего лебедя»…»

Прикрыв лоб ладонью левой руки, Дерягин вновь перебирал в уме показания Жабова, когда раздавшийся над самым ухом голос заставил его очнуться:

- Взгляните, Илья Григорьевич, - мы уже перелетели Обь, приближаемся к отрогам Северного Урала….

- Угу… - снова неопределенно буркнул Дерягин и попытался что-либо разглядеть из иллюминатора самолета, но ничего не разглядел: самолет летел в сплошной туманной мгле. О стекла окон били капли дождя.

Попутчик, видимо, опять постеснялся быть настойчивым, и мысли Дерягина вновь потекли по прежнему руслу.

…О готовившейся с воздуха диверсии Дерягин знал с той самой минуты, когда радарные станции сообщили, что какой-то чужой самолет на большой высоте пересек государственную границу Советского Союза. С этого момента самолет Жабова был уже под постоянным наблюдением, вплоть до появления его в окрестностях Октября. И хотя он приземлился в поясе мрака и мороза, вдали от города, тем не менее он вскоре был обнаружен сотрудниками Дерягина. Им приказано было установить - что за люди приземлились на советской территории и какие цели они преследуют.

Спустя полчаса с места приземления самолета двинулись бесшумные самоходные сани, взяв направление на Октябрь.

Когда Жабов добрался до одной из окраин города, там его поджидал уже сам Дерягин. Жабов вошел в город один. В руках его был лишь небольшой чемоданчик. Направляясь к ближайшей атомной станции, Жабов быстро пересек пояс атомных тепловых лучей, изолирующих холод, и остановился неподалеку от нее. Внимательно оглядевшись, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, он открыл чемодан и, склонившись над ним, некоторое время оставался неподвижен.

Дерягин встревожился. «Что он там делает? Не карту же города изучает!» Полковнику удалось подойти так близко, что он смог рассмотреть лицо человека, склонившегося над чемоданом. Дерягин ожидал появления диверсанта, известного под именем Гомензофа. И вот смутные подозрения, которые вызывал у него этот специалист по северу, диверсант-разведчик Гомензоф, полностью подтвердились: Гомензоф оказался его старым знакомым, следователем царской охранки Жабовым…

В продолжение трех дней Дерягин неотступно следил за Жабовым. Он решил выяснить - что именно интересует Жабова в Октябре. За эти три дня Жабов успел перебывать почти на всех важнейших объектах города - на атомной станции, сталолитоплавильном заводе, химкомбинате, сумел даже пробраться на верфь, где стоял «Октябрид». И именно здесь, на верфи, Дерягин догадался, каким образом удается старому диверсанту так часто и так легко ускользать из поля наблюдения.

Недалеко от верфи Жабов превратился в тень и стал почти невидим. Дерягину теперь уже было ясно, каким образом удается Жабову незамеченным проникать повсюду. Хотя ручной чемоданчик Жабова почти сливался с молочно-белой фосфоресцирующей тенью, он, однако, не мог ускользнуть от наметанного глаза Дерягина. В одном месте тень почему-то приостановилась и потом вдруг совершенно исчезла в лабиринте мостиков, колони, огромных лебедок и эскалаторов. Но спустя короткое время, она появилась снова. От глаз Дерягина не ускользнуло и то, что маленького чемоданчика в руках Жабова теперь уже не было…

Поручив наблюдение за Жабовым одному из своих сотрудников, Дерягин поспешил на поиски исчезнувшего чемоданчика, и после долгих поисков ему удалось чемоданчик этот отыскать. В нем находилась довольно крупная, яйцевидная бомба, рядом с которой слышалось мерное тиканье часового, механизма. Это был какой-то новый вид адской машины огромной взрывной силы. Дерягин лихорадочно искал капсюльный выключатель, чтобы предупредить взрыв. Часовой механизм был поставлен на двенадцать часов. Стало быть, через несколько часов бомба должна была взорваться, сея смерть и разрушение на довольно большой территории. В чемоданчике было два одинаковых гнезда для бомб. Значит, Жабов привез две бомбы… Одна из них была уже в руках Дерягина. Где же была вторая?..

Дерягин пережил несколько ужасных минут. Впервые в жизни он отчетливо представил себе всю горечь надвигающегося поражения. Шаг за шагом вспоминая весь маршрут Жабова за прошедшие дни, Дерягин вполне осознавал всю трудность поисков второй, увы, еще необнаруженной бомбы.

Дерягин смотрел на чудесный город, на гигантский корпус величественного «Октябрида» - и острое сознание, что по его вине все эти замечательные творения человеческого гения и труда могут через несколько минут обратиться в прах, если не будет найдена вторая адская машина, приводило его в отчаяние, повергало в никогда им неиспытанный ужас перед возможной катастрофой. Ведь подброшенная подлым врагом бомба могла оказаться и атомной… Лишь одно соображение несколько успокаивало его: пока Жабов находится в Октябре, адская машина не взорвется. Следовательно, нельзя было упускать Жабовя из виду. Надо было арестовать его.

Он быстро отдал необходимые распоряжения своим сотрудникам, а сам вновь последовал за Жабовым. На этот раз Жабов довольно долго кружил вокруг атомной станции и некоторое время стоял совсем недалеко от нее, а затем внезапно направился к Ботаническому саду.

Поручив двум сотрудникам неотступно следить за Жабовым, Дерягин сам внимательно осмотрел место, где только что останавливался враг, и тут, у основания сталолитовой башни теплового прожектора, он обнаружил, наконец, и вторую адскую машину…

Теперь Жабов был уже не страшен.

Когда на следующее утро, выйдя из Ботанического сада, Жабов направился к Голубому дворцу, Дерягин незаметно последовал за ним. Слабо фосфоресцирующая тень Жабова проскользнула мимо коменданта и поднялась на второй этаж, где находился кабинет Николая Аспинедова.

Это случилось как раз в ту ночь, которую старый ученый провел и своем кабинете, накануне торжественного пуска «Октябрида».

Дерягин со своими сотрудниками вошел в рабочий кабинет Аспинедова и успел во время обезоружить врага, грозившего гибелью старому ученому и его дочери…

- Илья Григорьевич… - в третий раз услышал Дерягин голос своего попутчика.

- Я вас слушаю, - стряхивая задумчивость откликнулся Дерягин и, опережая собеседника, продолжал со смехом: - Вы, очевидно, хотите предупредить меня, что мы уже над Москвой и что самолет идет на снижение?..

- Именно так! - подтвердил тот и извиняющимся тоном добавил: - Надеюсь, я не утомил вас своей болтливостью, Илья Григорьевич?..

- Вот уж нисколько, смею вас заверить! - с веселым смехом отозвался Дерягин.

Реактивная машина сделала несколько кругов над аэродромом и скользнула вниз. И Дерягин почувствовал, как колеса самолета мягко коснулись земли.

ПОЯСНЕНИЯ, КОТОРЫЕ НЕКОТОРЫМ ОБРАЗОМ ОТНОСЯТСЯ И К АБЭКУ АДЕНЦУ

Жизнь била ключом на «Октябриде».

Наряду с прекрасно оборудованными лабораториями и мастерскими для обслуживания научных экспедиций подводного города, коммунальная жизнь на «Октябриде» предоставляла людям его многочисленного экипажа те же богатейшие возможности и удобства, которые украшали жизнь всех жителей Октября и свидетельствовали не только о высоком уровне советской передовой науки к техники, но также и о любовном внимании к культурным запросам трудящихся.

Наибольшее внимание октябридцев привлекали ботанический сад с небольшим зоопарком, находящиеся под наблюденном Елены Аспинедовой. Даже трудно было поверить, что этот богатейший растительный и животный мир находится всего лишь внутри корпуса подводного корабля, хотя бы даже такого огромного, как «Октябрид». Под искусственным дневным светом развивались и процветали самые редкие виды как растительного, так и животного царства, уроженцы всех климатических поясов земного шара.

Елена Аспинедова возглавляла довольно значительный отряд специалистов. Ее помощник - известный зоолог, член-корреспондент Академии наук СССР, уроженец Кавказа, Нестор Атба был душой экспедиции. По принципу разделения труда на него было возложено руководство зоологическим отделением.

Это был человек уже не первой молодости, но всегда жизнерадостный и, казалось, совершенно неутомимый в работе. За последние месяцы совместной работы он крепко сдружился с Еленой Николаевной и часто рассказывал ей о жене и детях, оставленных в родном Закавказье.

Как-то раз Нестор Атба спросил Елену - что стало с ее любимой обезьянкой Туту, которую Елена Николаевна не привезла с собой на «Октябрид» после очередной поездки в Октябрь.

Вначале Елена хотела было отделаться какой-нибудь, ни к чему не обязывающей отговоркой, но потом решила, что, пожалуй, нет нужды скрывать истину, и она вкратце рассказала Атбе о том, как на Туту провели опыт превращения ее в «белую тень».

Выслушав с большим интересом рассказ Елены, Нестор Атба со смехом сказал:

- А мне, знаете, очень хочется увидеть нашу проказницу, Елена Николаевна… Представьте себе, я так соскучился по ее потешным гримасам и писку! Зоологический сад словно опустел без нашей Тутушки.

- Дорогой Нестор, но Туту в конце концов вернется же в наш зоологический сад! И потом, не забывайте, что наша обезьянка вернется сюда, покрытая славой за оказанную науке услугу…

- Какую услугу?

- Ну, да. Ведь это с ее помощью нам удалось доказать вторгшимся в Октябрь «белым теням»-диверсантам, что нам уже известен их дикий и варварский способ маскировки.

- То есть?

- Очень просто. Достаточно оказалось продемонстрировать им нашу Туту, превращенную в маленькую «белую тень», чтоб они сложили оружие и дали следственным органам исчерпывающие показания о том, как именно и откуда они добывают природный «космический кристалл»!

- Браво, Тутушка! - расхохотался Атба. - Честное слово, молодчина!

- Диверсант, задержанный в Голубом дворце на глазах у меня, оказался главой группы так называемых «ученых специалистов», которые являются жрецами священной секты «взрывателей земного шара»…

- Это еще что за абракадабра?!

- Это высокопарное название присвоила себе неофашистская организация. Таковы теперь последние потуги издыхающей фашистской идеологии. И на вооружении у нее диверсии, угрозы, террор. Одним словом, все, как полагается!

Беседу двух друзей прервал сотрудник экспедиции, сообщивший о прибытии новых экспонатов.

- Ох, наконец-то! - обрадовалась Елена.

- Я же всегда говорил вам, а вы все беспокоились, что…

Слова Нестора Атба прервала вошедшая Вера Николаевна Солнцева.

- Простите, мне очень спешно нужен Абэк Давидович… Его здесь нет?

- Нет, его здесь нет, - ответила Елена. - Но что с тобой, Вера? Почему ты так взволнована?

- Мне он нужен, очень нужен, Елена… Прости меня, я спешу… - и Солнцева, не ответив на вопрос Елены, быстро удалилась.

- С вашей подругой случилось что-то очень серьезное, - заметил Атба.

- Да, но она ничего нам не сказала. Что ж, пойдемте, Нестор, не будем терять времени.

Выйдя из ботанического сада, Солнцева долго еще расспрашивала всех встречных, пока, наконец, напала на след Абэка Аденца.

Стоя на площадке центрального лифта Абэк беседовал с Валерием Утесовым, собираясь вместе с ним спуститься в машинное отделение, когда Солнцева, запыхавшись, быстро подошла и окликнула его.

Абэк повернулся к ней.

- Я знаю, вы очень заняты, но… - Солнцева не договорила.

Ее взволнованность и удивила, и встревожила Абэка.

- В чем дело, Вера Павловна? Что-нибудь случилось?

- Вы мне очень нужны, Абэк Давидович… Очень… - проговорила Солнцева и опустила голову.

- Охотно выслушаю вас, Вера Павловна! - произнес Абэк с возможной приветливостью и подошел к ней.

- Я бы хотела наедине, Абэк Давидович…

- Пожалуйста.

Они свернули в соседний проход, ведущий в парадный зал «Октябрида», вошли и остановились недалеко от входа в зал.

На потолке сияли полнолуния молочных ламп, распространяющих яркий дневной свет. Лепные сталолитовые стены были украшены бюстами выдающихся деятелей искусства и литературы. Тяжелый шелковый занавес отделял сцену от зала. Слева и справа на просцениуме стояли статуи Ленина и Сталина.

Ряды неподвижно укрепленных кресел спускались от раскинувшегося полукругом амфитеатра вниз по наклонному полу, оставляя между собой и под стенами широкие проходы, покрытые красивыми ковровыми дорожками.

В зале не было ни души, кроме Абэка и Солнцевой.

- Чудесный получился зал! - заметил Абэк. - Я еще не видел его в завершенном виде.

- Да, чудесный, - рассеянно подтвердила Солнцева, и Абэк понял, что в этот момент ее мысли витают где-то далеко, и что ей не до красоты этого зала.

Наступило молчание, Солнцева оставила руку Абэка.

- Я слушаю вас, Вера Павловна, - сказал Абэк, но она продолжала молчать. Видно было, что она не знает, с чего начать.

- Давайте присядем, Вера Павловна! - предложил Абэк, и Солнцева молча опустилась на ближайшее кресло. Абэк присел рядам с нею.

- Абэк Давидович, вы разрешите мне обратиться к вам, как к самому близкому человеку? - таким вопросом начала Вера Павловна.

- Вы мне делаете большую честь, Вера Павловна, - ласково отозвался Абэк.

Он вспомнил, что много лет назад именно этой женщине отдал свое сердце Сергей Зорькин - капитан АЛД-1, который со всем экипажем астероидиноплана так и не вернулся после памятного второго кругосветного путешествия.

- Абэк Давидович, вы знали о том, что я подавала заявление о приеме меня в партию?

- Знал.

- Да?

- Почему вас это удивляет? Резцов говорил мне об этом, и я тогда же выразил ему свою искреннюю радость…

- Абэк Давидович, авария с заграничными лопастями до сих пор сильно беспокоит меня, и я…

- Ничуть не удивляюсь. Разве вы не имеете такого же права тревожиться, как и каждый из нас.

- Нет, не так, как каждый!.. - нервно прервала его Солнцева.

- Почему? Я вас не понимаю!

- Я говорю, что за эту аварию должно было спроситься с меня… Да, да, - с меня! И, конечно, я больше не вправе думать о партии!

- Вера Павловна, я прошу вас - говорите яснее!

- Хорошо. Этот Эрвин Кан - мой зять, муж моей старшей сестры! Ее теперь нет в живых: она погибла на фронте. Была военврачом. А Эрвина я очень долго считала честным и хорошим человеком. Совершенно случайно узнала о его втором браке. Он скрывал, что женился вторично. Скрывал и от меня, и от моей матери… А и отношении меня он был навязчиво внимателен. Вмешивался в мои дела, требовал, чтоб я следовала его советам. Но меня всегда что-то коробило, не нравилось в его поведении. Однако глаза мои по-настоящему открылись только тогда, когда он, будучи уже женат на Эвелине, осмелился иносказательно объясниться в любви и мне…

- Как, Эрвин Кан - вам?! - поразился Абэк.

- Да, Абэк Давидович, - Эрвин Кан, тот самый негодяй, который вошел в сделку с фирмой «Фредерикс америкэн индустри» и получил огромную взятку за приемку тех, явно дефектных, лопастей!

- Но, простите, Вера Павловна… Вам-то лично было известно что-нибудь о политических взглядах и убеждениях этого Эрвина Кана?

- Нет. Со мной он всегда избегал разговоров на эту тему. И тем не менее, в конце концов, я все-таки раскусила его.

- Как же это вам удалось?

- Видите ли… Он очень часто уговаривал меня выйти замуж за… вас… и затем перебраться за границу, именно - в Америку.

- То есть как это «перебраться»?

- Я это понимала так, что я буду сопровождать моего будущего мужа в его заграничную командировку… Эрвин Кан имел в виду вас, Абэк Давидович.

- Погодите, я что-то ничего не понимаю. Ведь вы же любили Сергея, Вера Павловна! Разве не так?

- Так, Абэк Давидович. Да. Но Кан ненавидел Сергея и все время убеждал меня в том, что глупо выходить за летчика…

- И вы…

- И я… я стала относиться холоднее к Сергею Зорькину…

- Но почему же? Неужели вы поддались уговорам вашего бывшего зятя, которого, по вашим словам, вы уже «раскусили»?

- Нет, Абэк Давидович… была другая причина, и Эрвин Кан здесь не при чем.

- Но тогда что это за причина? Ведь между нами ничего не было!

- Да нет, не то. Тут большую роль сыграла моя глупость. Мне, знаете, показалось, что Елена… что Елена Николаевна питает… что она дружит с Сергеем Зорькиным!

- Говорите яснее, Вера Павловна…

- Мне казалось… Я думала, что Елена не безразлична к Сергею… что они близки. Ну, как бы это сказать?..

- Близки?.. - переспросил Абэк.

Его словно что-то больно кольнуло в сердце. Он сразу вспомнил странное и обеспокоившее его поведение Елены во время завтрака в Голубом дворце и ее обещание - объяснить эту тайну как-нибудь в другой раз…

- Елена познакомилась с Сергеем Зорькиным через меня, - продолжала Солнцева. - Не забудьте и то, что вас тогда долгое время не было в Москве. С Еленой Николаевной мы познакомились, когда она защищала свою диссертацию в Москве. Случайное знакомство перешло в дружбу. В то время Елена только издали знала Эрвина Кана, который, однако, упорно и настойчиво преследовал ее. Как-то раз я спросила Елену - какого она мнения об Эрвине, и она ответила мне: «Если б ты была на моем месте, то молилась бы на Сергея Зорькина. А твой зять - пошляк!»

Я спросила, какие же у нее основания так резко отрицательно отзываться о Кане. Тогда она, не говоря ни слова, передала мне написанную рукою Кана записку: «Я очарован вами, дивное создание! Я без сожаления брошу все, чтоб только быть с вами… Согласись только, моя богиня, и мы уедем далеко-далеко за океан!»

Мне стало так неприятно, так мерзко, что я тотчас же рассказала ей о совете Кана - выйти замуж за вас. Елена молча выслушала меня и воскликнула: «О, какой он гадина, этот ваш отвратительный зять!..»

Эти слова о Кане и ее так восторженно выраженное мнение о Сергее, показались мне хотя и косвенным, но все же довольно убедительным доказательством того, что она неравнодушна к Зорькину. Нежелание мешать счастью Елены и Сергея заставило меня отойти в сторону. С Эрвином же Каном я прервала всякие отношения и категорически потребовала от него больше не сметь вмешиваться в мою жизнь. Он попробовал тогда писать мне, но я отсылала обратно все его письма нераспечатанными. С тех пор я больше не встречала его. Вот все, что я хотела рассказать вам. Но только теперь я осознала, как я была глупа… как неправильно я поняла их взаимоотношения!.. Ведь встретившись снова после долгой разлуки, позднее, много позднее, Елена Николаевна объяснила мне - что влекло ее к Сергею, заставляло дорожить дружбой с ним. «Понимаешь, - говорила она мне, - ведь я только с Сергеем могла свободно говорить о своем чувстве к Абэку Аденцу!» Она призналась, что ревновала меня к вам… Если б я вовремя догадалась, что Елену и Сергея связывает лишь чувство дружбы, что они - только друзья, - я никогда не отвергла бы любовь человека, которого сама глубоко любила!..

Лицо Абэка прояснилось.

- Вы и теперь думаете, что чувства Елены Николаевны ко мне не изменились?

- Да! - кивнула головой Солнцева. - И я не ошибаюсь, Абэк Давидович. Но я опасаюсь, что теперь уже кажется, Елена дает ошибочное толкование нашей с вами близости…

- Ну, что вы?! - удивленно откликнулся Абэк.

- Уверяю вас, да! - подтвердила Солнцева.

- Хотел бы я, чтоб вы не ошибались! - засмеялся Абэк, очевидно, пытаясь под шуткой скрыть свое нежелание обсуждать с кем бы то ни было свои взаимоотношения с Еленой.

Они помолчали.

- Задумались, Абэк Давидович? - спросила Солнцева.

- Да, задумался. Думал о Сергее, Вера Павловна. Какой бы чудесной парой вы были…

- Оставим это, Абэк Давидович, не надо!..

- Но ведь еще не поздно, Вера Павловна!

- Вы что это - смеетесь надо мной? - нахмурилась Солнцева.

- Вот этого вы не должны были говорить, Вера Павловна. Вы же знаете, как я уважаю вас… Ведь мысленно я вас никогда не отделяю от Сергея. Поверите ли, - каждый раз при встрече с вами я словно вижу его рядом, слышу его голос: «Бог с нею… Безразличен я ей. И конец!..»

- О, если б только… - со вздохом сказала Солнцева.

- Вы не верите мне?

- Нет, нет, что вы говорите?! Я не о том…

- «Понимаешь, твердил он мне, ничего во мне ей не нравится: ни то, что я - дважды Герой, ни мой чин подполковника, ни моя любовь к цветам! Но все равно - если она потребует, - я и звезды с неба сорву, лишь бы завоевать ее сердце, заставить ее полюбить меня…» Вот как любил вас мой Сергей, Вера Павловна!..

Закрыв лицо руками, Солнцева беззвучно и горько рыдала.

Абэк молчал. Он и сам не понимал - что побудило его растравлять сердце любящей женщины этим рассказом.

Стоя рядом с плачущей Верой Павловной, Абэк не находил слов для ее утешения.

На пороге одного из входов в зал, незамеченная ими, молча стояла Елена и с удивлением смотрела то на Абэка, то на плачущую Солнцеву. Она казалась спокойной, хотя в ее глазах внимательный наблюдатель подметил бы выражение ревнивого недоумения.

Когда же Абэк ласково положил руку на плечо Солнцевой, Елена побледнела и, быстро отвернувшись, удалилась.

По коридору бесшумно катились самоходные тележки, на которых везли молодые пальмы для украшения зала.

- Елена Николаевна, укажите, пожалуйста, как расставить эти пальмы в зале! - обратился один из технических работников к задумавшейся Елене.

Елена подняла голову, взглянула на пальмы, перевела взгляд на двери зала, и мягкая улыбка осветила ее прекрасное лицо. Приложив палец к губам, она прошептала:

- Тише… сейчас в зал нельзя! Пойдем, у нас еще много недоделок наверху. А сюда мы вернемся потом, попозже…

И она увела с собой всех сотрудников. А в зале успокоившаяся Солнцева доверчиво слушала утешавшего ее Абэка.

- Уверяю вас, Вера Павловна, Сергей не мог погибнуть! И если вы впрямь продолжаете любить его, - ошибку всегда можно исправить. Я уверен… я чувствую в глубине души, что наши друзья с астероидиноплана АЛД-1 вернутся к нам живыми и здоровыми!

- Спасибо, Абэк Давидович! - проговорила взволнованно Солнцева, крепко пожимая ему руку.

Они расстались у дверей зала, умиротворенные и просветлевшие, как люди, которых поддерживает одна и та же светлая надежда.

Свернув к астероидиновой лаборатории, Солнцева заметила идущую навстречу Елену, и еще издали улыбнулась ей.

В глазах Елены мелькнуло удивление, она сдвинула было брови, но, опомнившись, ответила Солнцевой несколько смущенной улыбкой.

- Что-то задумчива ты, Елена, - заметила Солнцева.

- Неужели это так… заметно? - искренне вырвалось у Елены.

- Ну да, конечно. А ведь ты не имеешь права грустить…

- Ты уверена в этом?.. Ну, раз так, обещаю тебе больше не грустить! - серьезно ответила Елена, но вспомнив, что нужно улыбнуться, заставила себя, перед тем, как удалиться, с улыбкой кивнуть Солнцевой.

Вера Павловна недоумевающими глазами смотрела ей вслед.

Абэк отыскал Аспинедова в отделе Резцова. Завидев его, Николай Львович быстро подошел к нему и дружески положил руку ему на плечо:

- Абэк Давидович, телеграмма!

- От кого?

- От Ильи Григорьевича!

- Что же он пишет? Едет к нам, Николай Львович? - быстро спросил Абэк.

- Ну, еще бы! Назначен к вам..

- Очень рад, очень! А в Москве долго останется?

- Через три дня будет здесь. Не могу вам передать, как это меня обрадовало…

Аспинедов немного помолчал и потом уже другим тоном обратился к Абэку:

- Экипаж АЛД-1 цел и жив, Абэк Давидович. Это теперь окончательно установлено в Москве.

- Основываясь лишь на показаниях Жабова?

- Нет. Илья Григорьевич сообщил, что экипажу одного из наших китобойных судов матрос американского военного корабля передал секретное письмо. Дерягин сообщил мне лишь некоторые подробности. Вот, прочтите его телеграмму.

Абэк схватил протянутую ему телеграмму и быстро прочел:

«У берегов Австралии от незнакомого матроса получены достоверные сведения о наших людях. Экипаж пропавшей машины жив. Письмо содержит исчерпывающие данные. Указан адрес - «Лебедь-океанид». Поздравьте от меня Абэка Аденца, Выезжаю через три дня. Вопрос разрешен. Буду работать у вас, на «Октябриде». Подробности лично.

Ваш Илья Дерягин».

- Ну, что скажете, Абэк Давидович? - спросил с улыбкой Аспинедов, видя, что молодой конструктор кончил читать.

- Да, это - уже действительность! Они живы… Я верю… я всегда верил, что наша машина, что наши люди - не выдадут! Я знал это, был убежден в этом…

- Абэк Давидович, а вы догадываетесь, что означает этот адрес - «Лебедь-океанид»? Ведь он означает, что «Октябриду» придется заглянуть именно туда! Они ждут спасения.

- А вы уверены, что этот адрес реален?

- Да. Я ознакомился с показаниями Жабова. Вы скоро узнаете, почему Илья Григорьевич указал именно это иносказательное географическое название.


Победители тьмы

КУРО-СИВО ИЛИ ТАЙНА «СИНЕЙ ВОДЫ»

Выходившие в Октябре газеты мгновенно разбирались нарасхват. Всех интересовало сообщение о том, что на поверхности океанов вновь замечены таинственные пожары.

Сведения эти поступали от многих заграничных телеграфных агентств. Но тут же рядом были помещены сообщения и Всесоюзного Географического общества, и полярного отделения Океанографического института.

На подводной лодке «Октябрид» царило большое оживление. Темой всех бесед и споров были все те же пожары на поверхности океанов.

Николаю Львовичу Аспипедову не удавалось даже хотя бы на часок выйти из своей каюты-приемной. Град вопросов сыпался на него со всех сторон, ему буквально не давали покоя настойчивыми просьбами объяснить как-нибудь это загадочное явление.

Он вынужден был запросить Москву. В ответ на запрос пришло краткое письмо президента Академии наук:

«Уважаемый Николай Львович!

По-видимому, отважному экипажу «Октябрида», возглавляемому Вами, придется без промедления заняться предварительным обследованием этого нетипического явления. Замеченные на Тихом океане в области Арктики пожары настойчиво требуют объяснения. К сожалению, у нас под рукой пока никакого обоснованного научного объяснения этих пожаров не имеется. Известно лишь то, что эти загадочные огненные вспышки наблюдались на магистрали круговорота Куро-Сиво.

Прошу вас не медлить с отправлением, чтоб идти по свежим следам огневых вспышек.

Примите выражения глубокого к Вам уважения…»

По этому поводу в кабинете Аспинедова собрались на экстренное совещание Абэк Аденц, океанограф Шалва Бухникадзе, геолог профессор Мирзафар Халилов, руководитель отдела эксплуатации атомной энергии академик Петр Миронович Резцов, полярник профессор Карп Карпович Фролов, академик Павло Ушаков, Вера Павловна Солнцева, Елена Аспинедова и их коллеги…..

На столе лежал ворох сообщений советских, демократических и зарубежных телеграфных агентств. Из Нью-Йорка сообщали:

«Нью-Йорк, 10 августа. Специальный корреспондент агентства «Ассошиэйтед пресс», на основании полученной от морского ведомства США информации, сообщает, что у берегов Северной Америки замечены странные и не поддающиеся никакому объяснению явления. Начиная с 160-й параллели северной широты и вплоть до 90-й параллели, на поверхности океана замечено появление многочисленных очагов огня. Метеорологические станции на острове Гренландия сообщают, что подобные же явления замечены и в Баффиновом заливе».

Болгарское телеграфное агентство сообщало:

«У берегов Южной Африки в открытом океане, в непосредственной близости от направляющегося в Индию теплохода «Народная Болгария», ночью вспыхнул внезапный пожар. Капитан теплохода следующим образом описывает это странное явление:

«Еще издали мы заметили, что небо над океаном отсвечивало багряным цветом. Вызванный этим зрелищем интерес заставил всех покинуть каюты и высыпать на палубу. Через час мы подошли к арене этого поистине устрашающего явления. В воздухе носился отвратительный запах гари, во рту ощущался вкус горечи. Какой-то сырой беловатый туман стлался навстречу нам. За полосой этого тумана, вырываясь из воды, горели зеленоватые и синеватые языки пламени, пересекая путь, который нам предстояло пройти. Маслянистый туман незаметно оседал на теплоход, покрывая копотью наши лица и одежду. Недостаток воздуха затруднял дыхание. Все непрестанно чихали и кашляли, с ощущением отвратительного привкуса в горле и на языке. Мы связались по радио со всеми ближайшими пароходами и портами. Отовсюду нам ответили, что ни с одним из судов пока несчастья не произошло. Никто не мог дать объяснения этих пожаров. Теплоход замедлил ход. Когда нам пахнуло в лицо палящим жаром, и флаг «Народной Болгарии» запылал на флагштоке, - паника на корабле усилилась. Я был принужден обстоятельствами отказаться от продолжения пути. Флаг горел, словно свеча, и, надо признаться, это меня очень удивило. Почему не произошло того же самого на палубе, почему не вспыхнула одежда переполошившихся пассажиров? Внимательно осмотревшись, я заметил, что небо над нами отсвечивает красным цветом, и отблески его уже ложатся на верхнюю палубу. Я тотчас же отдал распоряжение переменить курс, и «Народная Болгария» была, таким образом, спасена от грозившего ей страшного бедствия».

Были получены сообщения и с судов Советского Союза, Китая, Польши. Капитаны их единодушно отвечали, что встречали в открытом океане длиннейший ряд небольших очагов таинственного огня. Они также указывали, что лицо и одежда экипажа покрылись какими-то маслянистыми хлопьями.

Аналогичные сообщения поступили из Италии, Норвегии, Бельгии и Голландии. Телеграфное агентство Советского Союза передало личные впечатления и выводы одного из научных сотрудников главного управления метеорологических станций на островах Франца-Иосифа и Рудольфа.

«…В недрах Северного Ледовитого океана повторилось то же самое явление, которое мы однажды уже наблюдали три года назад. В тот раз нам не удалось изучить его, так как вспышки пламени были тогда значительно слабее. Правда, и тогда появились сообщения о том, что у берегов Северной Америки также были замечены подобные вспышки, но тогда эти явления прошли как-то мимо внимания представителей науки и вскоре были вовсе забыты. Но мероприятия, которыми мы встретили на сей раз это загадочное явление, позволили нам сделать ряд наблюдений, позволяющих надеяться, что тайна этих пожаров скоро будет раскрыта.

В туманное арктическое утро я был разбужен тревожными криками: «Пожар!.. Пожар!..» Я немедленно выбрался из спального мешка, торопливо оделся и выбежал из здания метеостанции. И вот какое зрелище предстало перед моими глазами: на расстоянии двух километров от берега перекатывались по морю, затянутому льдом, какие-то невиданные никогда огненные волны. Ледяные торосы горели… Необыкновенное зрелище вызывало, наряду со страхом, и чувство невольного восхищения. Я распорядился по-дать аэросани. Мы взяли с собой лишь самые необходимые инструменты, не забыв захватить также и каучуковый бот. Все сотрудники станции просились в экспедицию, никому не хотелось оставаться на метеостанции. Но, конечно, это было невозможно. Я приказал остаться на месте дежурному радисту и двум лаборантам, и взял с собой лишь трех научных сотрудников станции. Сам я сел за руль аэросаней, и мы быстро помчались в сторону пожара, подымая за собой облака снежной пыли. Остановились мы лишь тогда, когда в лицо нам пахнуло жаром. Лед вокруг нас был покрыт каким-то темно-серым, вернее даже, черноватым снегом. На огромном расстоянии поверх льда выступила вода, и лед при этом шипел, слышалось его угрожающее потрескивание. Непосредственно за местом нашей остановки начиналась граница огня: языки пламени, волнообразно перекатываясь, дробили лед и проваливались на дно океана. Огонь явственно двигался на нас, в направлении нашего острова. Мы не стали терять времени. Взяв образцы осадка, буравящего могучую толщу льда, мы при помощи особого спектрографического инструмента засняли языки таинственного пламени. Высота их от основания до самой гривы пламени колебалась между пятью и десятью метрами. Опасаясь провалиться в воду сквозь разрыхленный огнем лед, мы решили повернуть аэросани и дальше пробираться уже вдоль берега острова. Обогнув издали охваченный пожаром участок ледяного поля, мы смогли приблизительно определить длину всего огненного потока. Создавалось впечатление, что извилистое русло его местами прерывается, а затем возникает и продолжается снова. Казалось, будто некий фантастический караван верблюдов, шествовавший по льду, был вдруг одновременно охвачен пламенем…

Для полноты впечатления от этого загадочного зрелища должен сказать, что нас всех крайне поразило при этом поведение стада тюленей, суетливо копошившихся у самого края огненного потока. Вытягивая толстые шеи, беспомощные животные жалобно ревели, с шумом втягивая пышущий жаром воздух. Мы поспешили вернуться на нашу станцию, а огонь медленно, но неуклонно полз в сторону острова. Продолжаем наши наблюдения…»


* * *


..Когда в каюте, служившей кабинетом-приемной Николаю Львовичу, уже собрались все приглашенные, он обратился к присутствовавшим со следующими словами:

- Дорогие друзья, я пригласил вас, чтобы побеседовать с вами относительно интереснейших явлений океанического мира, остающихся и по сей день неразгаданными. Наряду с проблемами, поставленными на разрешение экспедициям нашего «Октябрида», немалый интерес представляет и изучение и объяснение природы этого загадочного явления. Час пробил - и «Октябрид» выступает в свой новый поход! Но до того, как включить в нашу программу исследование океанических пожаров, я прошу вас, друзья мои, высказаться о них. Природа предлагает нам на разрешение эти пожары, в виде символического пролога ко многим, еще неразрешенным загадкам, которые встанут неизбежно на пути нашего похода.

Елена сидела рядом с неугомонным Нестором Атба, который то и дело шептал ей на ухо:

- Ваш отец, Елена Николаевна, - словно могучий дуб. Тип подлинного ученого и государственного деятеля! Я просто восхищаюсь им…

Кивком Елена пыталась приостановить его излияния. Но Атба продолжал нашептывать:

- По сравнению с нами ваш отец - настоящий баобаб, африканский баобаб-исполин, через сквозное дупло которого могут проскакать бок о бок двенадцать, всадников из свиты африканского царька!.. Мы, ученые младшего поколения, со всеми нашими знаниями и опытом, смело можем поместиться в этом его дупле… А его заслуги?! Они так же велики, как… как плоды африканского баобаба, достигающие полуметра в длину и весящие пять килограммов! И этими его плодами питаются… так сказать, питаются… Елена не могла удержаться от смеха. Отвернувшись, она прикрыла рот платком и, с трудом пересилив душивший ее смех, с упреком проговорила:

- Хватит, Нестор, ну, что это сегодня с вами?! Вообще, очень странно, когда людей сравнивают с баобабами, а тут… подумайте сами, что у вас получилось: ведь на самом-то деле плодами этого вашего «исполинского африканского баобаба» питаются… мартышки!..

Нестор Атба потянулся рукой к затылку. Почувствовав всю неуместность своего образного сравнения, он смущенно умолк.

Начался обмен мнении. Первым взял слово академик Шалва Бухникадзе.

- В первую голову, естественно, должно возникнуть у нас предположение, что наблюдаемое явление воспламенения океана не имеет никакой связи ни с полярными ледяными полями и водными пространствами, ни с физико-химическими реакциями. Так же, как и несколько лет тому назад, характер этих пожаров свидетельствует, мне кажется, о том, что они имеют не узко-локальным характер, а, наоборот, являются звеньями некоей общей цепи океанических пожаров. Не знаю, обратили вы внимание на то, что мы уже можем начертить кривую последовательности во времени этих океанических пожаров? Лично я склонен думать, что все эти океанические пожары имеют совершенно однородное происхождение, и очень нетрудно заметить, что источник и возбудитель этих пожаров один и тот же. Огни, вспыхнувшие в Северном Ледовитом океане, неподалеку от островов Франца-Иосифа и Рудольфа, неведомыми нам путями возникли и у нас на севере. Я думаю, поэтому, что мы имеем дело с явной провокацией, предпринятой некоторыми государствами в целях устрашения народов!

Бухникадзе умолк.

Все задумались. Его выступление во многом казалось не лишенным основания. Тот факт, что океанические пожары представляют собой явления однородного характера, уже ни в ком не вызывал сомнения.

Следующим выступал геолог Мирзафар Халилов.

- Товарищи, несомненно, наш уважаемый Шалва Автандилович представил довольно убедительную гипотезу. Я также склоняюсь к мысли о том, что происхождение вспыхнувших у нашего полюса огней вызывает определенное подозрение. И если мы станем искать - откуда появились у нас эти пожары, то, в конце концов, не исключено, что нам придется потребовать объяснений от военных властей одной заокеанской державы. Мне кажется, что существует весьма определенная закономерность в их возникновении и распространении. И, по моему мнению, распространение этих огней в какой-то мере связано с тихоокеанскими военными маневрами некоей коалиции. Кстати, я вам продемонстрирую небольшой отрывок из статьи одной американской газеты…

Слушатели зашевелились, оживленно обмениваясь замечаниями. Аспинедов взглянул на Резцова, который утвердительно кивнул головой.

- А то обстоятельство, - продолжал Мирзафар Халилов, - что враги облекают свою диверсию и подобную псевдонаучную оболочку, как раз и выдает с головой тех, кто затеял эту нечестную и неумную игру. Вот что пишет мнимый научный обозреватель: «Если мы взглянем на карту океанических течений…» Да, кстати, давайте и мы с вами взглянем на карту, на которую указывает автор этой статьи…

И Халилов прошел к стене, на которой висела большая цветная карта полушарий с нанесенными на ней морскими течениями. Здесь ясно были видны как основные направления течений Куро-Сиво и Гольфстрим, так и их ответвления, отмеченные на карте отдельными стрелками или стайками стрелок. Различная же их окраска указывала на природу этих океанических течений: теплые были нанесены на карту светло-красным цветом, а холодные - темно-фиолетовым.

Взяв длинную указку, Халилов продолжал читать:


«…то следует думать, что маршрут этих пожаров пролегает по самому течению Куро-Сиво. Путь этих пожаров - это одновременно и путь теплого течения, а источник их происхождения - экваториальный пояс. Мы советуем, поэтому, исследователям упомянутых явлений воспламенения на океане избрать как раз маршрут самого Куро-Сиво!»


Ценный совет! - откликнулся с места Абэк Аденц.

Все засмеялись.

С легкой улыбкой Халилов продолжал читать:


«…Если в точности следовать направлению главной струи Куро-Сиво, - то этим одновременно будет разрешена и интересующая всех нас загадка, - нем же, в конце концов, вызваны эти океанические, пожары».


Занимательная статейка, - вставил реплику профессор Фролов.

Кивнув, Халилов читал дальше:


«Насколько нам известно, у нас уже проводится изучение океанических пожаров. Спектральный анализ выявил природу и происхождение маслянистых хлопьев. Чем же вызваны пожары, и что именно является материалом для горения? По нашему мнению, это - нефтеносные течения, сообщающиеся друг с другом и опоясывающие весь земной шар, течения, которые залегают в нижних слоях земной коры, и частично проходят в непосредственной близости от дна океана…»


Присутствовавшие на миг окаменели, затем общин хохот оживил всех. Халилов невозмутимо продолжал чтение:


«…Нефть принадлежит к числу тех рудоископаемых земного шара, которые зарождаются исключительно под морями и океанами. Это уже доказано не только нами, но и советскими учеными. Скопления же нефти обнаруживаются всегда параллельно горным хребтам. И там, где проходят эти хребты, в недрах земли всегда есть нефть».


- Это забавно! - не выдержал Аспинедов.


«…Приглядитесь внимательно ко всем нефтеносным бассейнам, - и вы убедитесь, что это действительно так. При этом единственное, что тут требуется, это то, чтобы эти горные хребты были когда-либо в прошлом дном моря или океана. Возьмите, к примеру, Кавказский хребет, составляющий прямое продолжение Карпат и гор Памира. Но ведь эта, некогда сплошная, цепь прерывается Черным и Каспийским морями! Проследите теперь нефтеносный поток, начиная с Карпат: Плоешти, Грозный, Баку, затем Памир, и ведите эту линию к Персии и Афганистану… Полагаю, тут не приходится сомневаться в том, что подземные нефтяные течения могут сообщаться друг с другом. Теперь попробуйте мысленно залить перечисленные мною горные цепи (а, следовательно, и нефтяные бассейны) сплошной водою океанов. Мысленно же подожгите подземные нефтяные газы, которые также имеют возможность сообщаться друг с другом, начиная от самых Карпат и до Памира, - и вы увидите пожары на поверхности воображаемого океана - в Плоешти, в Грозном, в Баку и во всех остальных географических пунктах нефтерождения, покрытых водяным слоем. И вот сегодня тот же самый процесс совершается и перед нашими глазами, начиная с Австралии и кончая Северным Ледовитым океаном!»


Сложив журнал, Халилов спокойно уселся на свое место.

- Лучшего не придумаешь. Смелое предположение… - задумчиво произнесла Солнцева.

- Почти смахивает на правду, - заметил Павло Ушаков.

- Вы хотите высказаться? - обратился к нему Аспинедов.

- Если позволите, - улыбаясь, ответил Ушаков. - Я хотел бы в некоторой степени взять под защиту гипотезу моего заокеанского коллеги.

- Просим, просим! - откликнулись с мест «октябридцы».

- Мой коллега за рубежом довольно убедительно выдвинул гипотезу о том, что океанические пожары могут быть вызваны воспламенившимися нефтяными газами. Допустим, что это в самом деле так и есть. Но как он полагает, воспламенение этих газов имеет место внутри, при выходе из скважины, или же после выхода газов на поверхность воды и соединения их с кислородом воздуха?

- Разрешите мне, в порядке полета фантазии, ответить на этот вопрос, - вызвался Фролов.

- В порядке полета фантазии разрешаю, уважаемый Карп Карпович. Защищайте зарапортовавшегося зарубежника! - сказал Николай Аспинедов.

- Вот как я думаю. В недрах горных цепей, которые тянутся по дну океана, аналогичные пожары возникнуть ни в коем случае не могут. Давление земной коры и всей огромной толщи воды настолько велико, что любая предположительная вспышка должна будет погаснуть тотчас же, если только газы не смогут вырваться наверх и, расширяясь, выброситься на поверхность воды. Ясно?

Дружные аплодисменты завершили его объяснение.

- Карп Карпович, разрешите еще вопрос, - попросила Вера Павловна.

- Прошу, прошу!

- У меня от этой статьи создалось такое представление, уважаемый Карп Карпович, что в недрах земли вся наличная нефть, соединившись, течет одним потоком. Или же, если и не течет, то, стало быть, слита в один огромнейший бассейн. Но в таком случае, значит, возможно было бы, отыскав идущую вдоль течения Куро-Сиво нефтяную струю, с течением времени выкачать из одного места все запасы мировой нефти?

- Не думаю, чтоб вы, Вера Павловна, не были знакомы со строением нефтеносных горизонтов.

- Знакома, но только в общих чертах. В местах скопления нефти дно бассейна бывает всегда выпуклым, и нефть накапливается вокруг этих выпуклостей. Если не ошибаюсь, именно таков закон нефтескопления под землей.

- Нет, Вера Павловна, вы не ошибаетесь. Конечно, в этом вопросе нам с вами еще не раз придется обратиться к консультации нашего уважаемого Халилова. Я же позволю себе лишь указать, что эти закономерные залегания с выпуклым, несколько конусообразным дном, конечно, не могут составить такого мощного бассейна, который тянулся бы от экватора до полюса, в виде единого нефтеамбара. Разумеется, несколько подобных очагов скопления нефти могут иногда сливаться в один. Но это в природе встречается очень редко. Тут уж необходимо прямое вмешательство человека.

- Но тогда, чем же обусловлены эти вспышки огня?

- По их объяснению, выбросами нефтяных газов! Находящаяся у берегов Австралии нефть, понятное дело, не может течь до Северного полюса, но вот нефтяной газ - он может! Вырвавшись на свободу в одном месте скопления, нефтяной газ якобы может возбудить деятельность скопившегося газа в следующем, соседнем нефтяном пласте и, не будучи в силах противостоять этому давлению, газы будут устремляться от одного нефтяного бассейна к другому…

- Простите, Карп Карпович, выходит, стало быть, что в районе островов Франца-Иосифа и Рудольфа на самом дне океана имеются свои, местные нефтяные месторождения? - задал вопрос Шалва Бухникадзе.

- В этом можете не сомневаться! - подтвердил Фролов. - Вполне возможно допустить, что под вспыхнувшим на поверхности воды очагом огня из скважины на дне океана вырываются нефтяные газы. Насыщенные легко воспламеняющимися веществами, эти газы, выбросившись на поверхность воды, могут соединяться с кислородом воздуха и быстро воспламеняться…»

- Я присоединяюсь к мнению Карпа Карповича! - воскликнул Халилов. - Наличие маслянистых хлопьев может свидетельствовать об этом. Но, вот и все, что я мог сделать для моего наивного «ученого» друга за границей…

Николай Аспинедов поднялся на ноги.

- Дорогие друзья, как бы мы ни отшучивались, я лично полагаю, что мы пока стоим лишь у преддверия истины. Сегодняшний обмен мыслями даст каждому из нас возможность еще с большей внимательностью проверить имеющиеся в нашем распоряжении данные. Думаю, что выражу мнение всех присутствующих, если скажу, что гипотеза зарубежных псевдоученых относительно выброса нефтяных газов со дна океана является несерьезным объяснением причин возникновения океанических пожаров. А теперь разрешите огласить долгожданную весть: получен приказ… «Октябриду» предстоит на следующей неделе выйти из гавани в открытый океан и приступить к выполнению поставленных перед ним заданий. Поздравляю вас, товарищи!

Все поднялись на ноги. Раздались бурные аплодисменты.

- В оставшиеся дни нам следует поэтому полностью завершить все подготовительные работы! - продолжал Аспинедов, - ученый совет «Октябрида» предлагает создать, в порядке пополнения, специальную комиссию для руководства всеми научно-исследовательскими работами по линии изучения океанических пожаров. Далее, сообщаю к сведению, что телеграфные агентства Советского Союза, Соединенных Штатов Америки, Англии и Франции будут иметь специальных корреспондентов на борту «Октябрида» в течение всего времени нашего плавания. Разрешите огласить их имена. Николай Львович взглянул на Абэка, который, достав листок из портфеля, громко прочел:

- От агентства «Ассошиэйтэд Пресс» - господин Джебб Эрнис; от агентства «Рейтер» - господин Джек Веллингтон; от агентства «Франс Пресс» - господин Жак Анжу; от ТАСС - товарищ Лев Апатин.

- Таким образом, - продолжал, улыбаясь, Аспинедов, - наш экипаж получает новое пополнение и, весьма возможно, будет пополняться и впредь. Хочу порадовать вас и другой вестью: у нас будет работать в качестве физика-астероидинолога Илья Григорьевич Дерягин. Полагаю, что ни Вера Павловна, ни Павло Миронович выражать недовольство по этому поводу не будут, так же, как и вы, Абэк Давидович! - хитро улыбнулся Аспинедов, поглядывая на своего заместителя. - Да, Илья Григорьевич сообщил еще, что по особому распоряжению министерства он привезет с собой двух переводчиц-стенографисток. Их имена, Абэк Давидович?..

- Беата Черулини и Эвелина Аккерт, - прочел Абэк.

Услышав эти имена, Елена и Солнцева быстро переглянулись.

Когда все разошлись, Аспинедов остановил океановеда Бухникадзе:

- Шалва Автандилович, а ведь вы, пожалуй, недалеко ушли от истины своим предположением о провокационном характере этих океанических пожаров…

ПОВСЕДНЕВНЫЕ ДЕЛА

- Нет, дорогой друг, вы обязательно должны повидаться перед отъездом с дядей! И не будем дискутировать по этому вопросу. Готовьтесь вылететь в Ереван завтра же утром! - настаивал Аспинедов, обращаясь к Абэку.

В каюте Абэка, кроме Аспинедова, находились также Елена и Дерягин.

- Да, конечно, неплохо было бы повидаться, подбодрить дядю, - кивнул Дерягин: - Тем более, что вы вызваны срочно. Видимо, все-таки болезнь не шутит со стариком.

Откинувшись в кресле, Елена молча прислушивалась к их беседе.

- Ну, раз вы находите, что это не отразится на работе, я, конечно, буду очень рад повидаться с дядей. Побуду денек-два и вылечу обратно.

- Да, дорогой друг, да! - кивнул Аспинедов.

- Ну, наконец-то сам себе дал поблажку! - засмеялся Дерягин.

- Но я надеюсь, что за время моего отсутствия… - с легкой тревогой в голосе начал было Абэк.

- Можете надеяться, Абэк Давидович, - все будет в порядке! - заверили его Дерягин и Аспинедов.

- А вы, Елена Николаевна, почему так упорно молчите? - обратился к девушке Абэк.

Елена вздрогнула, точно ее внезапно разбудили. Аспинедов повернул голову к Абэку и вновь невольно обратил внимание на подмеченное и раньше сходство его с Дерягиным, сходство, выражавшееся, скорее, в манере держаться, чем в чертах лица.

- Да так. Сижу, вот, и слушаю, как уговаривают упрямца… - отозвалась она шутливо.

- Но неужели вам также не захотелось дать мне какой-либо совет? - улыбнулся Абэк, заглядывая ей в глаза.

- Какой совет? - несколько удивленно переспросила Елена, смущенно оглянувшись на отца и на Илью Григорьевича.

- Совет… или пожелание. Я охотно выслушал бы их! - дополнил Абэк.

Наступило короткое молчание.

- В самом деле, почему вы не хотите посодержательней провести этот вечер? - спросил Дерягин. - Елене Николаевне, видите, что-то взгрустнулось. Предложили бы вы ей, Абэк Давидович, какую-нибудь небольшую прогулку! Николай Львович, я уверен, не станет накладывать запрет, а Елена Николаевна…

- А Елену Николаевну не придется особенно уговаривать, - она согласна, если только он… - Елена кивнула на молодого конструктора.

- Ну, а я и подавно согласен! - оживился Абэк.

- Итак, вставайте же все! Собирайтесь! - предложила Елена.

- Думаю, что вы разрешите мне и Николаю Львовичу на сей раз отказаться от участия в прогулке, - отказался Дерягин. - У нас с ним очень неотложное дело.

- Да, да! - подтвердил Аспинедов.

- Ой, отец, но в таком случае мы все очень заняты. Ну, конечно, я ведь тоже занята. Совсем вылетело из памяти! - встрепенулась Елена.

- Знаю, знаю! - отмахнулся Аспинедов. - Нестор Атба вполне заменит тебя, так что ты свободна. Абэк Давидович, - шутливо обратился он к Адэнцу, - терпеть не могу таких хмурых и вечно нестерпимо занятых людей! Уведите ее на прогулку, прошу вас. Я отдам все распоряжения относительно вашего вылета. Ну, Илья Григорьевич, давайте перейдем ко мне… - с этими словами Аспинедов поднялся с места, и вдвоем с Дерягиным они вышли из каюты. Уже в коридоре Аспинедов, понизив голос почти до шепота, спросил Дерягина:

- Илья, ты ничего не замечаешь?

- Замечаю.

- Между Еленой и Абэком?

- Ну да.

- Значит, продолжается… Все это замечают, вот и ты тоже… А поговорить с ними, - отрицают…

- По наивности, Николай Львович, по простоте душевной. И разве не этот неожиданный отъезд Абэка Давидовича так испортил настроение твоей дочери? Эх, молодость, молодость…

- Да, Илья, стареем мы с тобой, стареем… - протянул Аспинедов. - И теперь нам остается одно: радоваться, глядя на счастье молодых, да еще надоедать им своими стариковскими советами…

- Я не согласен с тобой, Николай. Не могу я примириться со старостью! И мое мнение полностью разделяет доктор медицинских наук, наш уважаемый Корней Гранович Беленчак. А вот, кстати, и он самолично! Спроси его мнение, если хочешь… - повысил он голос, обернувшись к подходившему начальнику подводной клиники.

Приветливо поздоровавшись, Беленчак обратился к Дерягину.

- Поздравляю от души, Илья Григорьевич! Значит, вы вернулись к нам, чтобы, как говорят, грызть зубами гранит науки?

- Как видите, Корней Гранович! И крепко надеюсь, что зубы у меня выдержат.

- Не сомневаюсь в этом, Илья Григорьевич, нисколько не сомневаюсь!

- А вот Николай Львович находит, что мы уже стары для этого - и точка.

- Вы понимаете, Корней Гранович, наш уважаемый Илья Григорьевич обижается, что я помню его годы…

- А-а… - протянул профессор, по привычке подергивая уже значительно поседевшую бородку. Затем, как бы найдя в запутавшемся клубке волос нужный ему кончик нити, он покрутил этот волосок несколько раз и серьезно посоветовал: - А вы бы, знаете, забыли о чужих годах, да и о своих, кстати! Да-да!..

Три старых друга от души расхохотались, и все вместе направились к диспетчерской центрального управления, в которой, не покладая рук, работали ассистенты Резцова.

- Корней Гранович, я вам нужен? - справился Аспинедов.

- Нужен, да еще как. Ведь мне было обещано, Николай Львович, что моя клиника и больница на «Октябриде» будут оборудованы и укомплектованы по моему желанию.

- Совершенно верно, а разве вы чем-либо недовольны? Чего же именно вам недостает? - удивился Аспинедов.

- Помнится, вы обещали пригласить ко мне на работу молодого невропатолога Эрделя Манна, профессора окулиста Семена Лапова и достаточный обслуживающий персонал!

- И все это будет, - обещаю вам. Вооружитесь только терпением! Лапов и Манн уже вернулись, из отпуска.

- Значит, я могу не тревожиться? - просиял Беленчак.

- Абсолютно!

- Смотрите же, чтоб этот вопрос разрешился мирно между нами, а не то…

- Нет, нет, - войны не будет! - засмеялся Аспинедов.

Довольно теребя бородку, Беленчак повернул к себе.

- Все такой же задира! - кивая на удалявшегося профессора, с удовлетворением заметил Аспинедов.

- И ведь этот задира - такой специалист в своей области, каких днем с огнем не сыскать! - с теплой ноткой в голосе отозвался Дерягин. - Его труды в области борьбы с нервным параличом и поражениями мозга и сердца за годы второй Отечественной войны потрясли весь медицинский мир…

- А если б вы знали, как он воевал за приглашение Лапова и Манна! И я уверен, что с такими специалистами наш «Октябрид» вскоре же станет очагом самых замечательных научных открытий! Вот увидите.

- Не сомневаюсь в этом! - ответил Дерягин.

- Вы не войдете? - спросил Аспинедов, когда они были уже перед диспетчерской.

- Нет. Я хочу проверить, как разместились наши корреспонденты. Да, между прочим, они просят вас принять их.

- Завтра, Илья Григорьевич, завтра. Я уже распорядился.

- Я так и передам им.

- И, вообще, я думаю, что неплохо было бы посоветовать им воздержаться от чрезмерного любопытства.

- Понятно. Ну, а мне, сами понимаете, приходится в порядке общественной нагрузки взять шефство над ними.

- Да, придется уж, Илья. Ну, спокойном ночи!

- Спокойной ночи, Николай!

Они расстались, и Дерягин поспешил на телевизорную станцию подводного города. Перед самым входом в камеру сообщений он столкнулся с заведующим станцией.

- Илья Григорьевич, работа в вашей каюте закончена. Вы уже можете пользоваться вашим персональным аппаратом, - доложил заведующий станцией.

- А-а, вот спасибо, - кивнул Дерягин, повернувшись, чтобы уйти к себе.

Через несколько минут он уже говорил из своей каюты с майором Лазридзе.

- Я считаю, что во время полета на Кавказ лейтенанту Зарубину следовало бы сопровождать товарища Аденца. Не годится отпускать нашего астероидинолога одного…

- Совершенно правильно, Илья Григорьевич. Абэка Аденца следует обезопасить от всяких неожиданностей. Лейтенант Зарубин полетит вместе с ним.

- Ну, спокойной ночи, майор! - попрощался Дерягин, выключая телевизорный экран. Затем, откинувшись на спинку кресла, он задумался. И тут непривычная усталость овладела им.

В мыслях его царила странная путаница. Ему никак не удавалось ухватиться за какую-либо определенную нить. Было что и решить, и обдумать, однако он находился в ка-ком-то неопределенном состоянии, и сам не мог бы объяснить - что же, собственно, его тревожит. Быть может, то, что переменился характер работы? Да, конечно, было и это. Но разве раньше он мало был связан с этой якобы новой областью работы? Нет, дело тут, пожалуй, не в этом… Или, может быть, его волнует вопрос о судьбе семьи? Ведь при расставании жена как-то проговорилась: «Феликс растет, не зная непосредственной заботы и ласки отца. Он завидует ребятам, которые по воскресеньям выходят на прогулку с отцами…» Разумеется, это было сказано без какого-либо умысла. Бедная Ирина уже давно примирилась со своим положением. Ведь сколько перенесла в прошлом! Все одна и одна… Ну а потом? Или хотя бы вот сейчас… Ведь теперь-то он работает на поприще науки! Значит, мог бы находиться с семьей. А вот, извольте, снова ничего не получается!

Вдруг вспомнился ему тот высокий юноша, который оказался его попутчиком во время последней поездки в Москву. Как добросовестно снабжал он всеми топографическими справками! «Вот Енисей… Пролетаем над Обью…» А он даже не удосужился рассмотреть как следует лицо этого попутчика! В памяти запечатлелся лишь его низкий, медлительный голос.

Дерягин рассмеялся при воспоминании о вторичной встрече с этим услужливым и весьма немногословным спутником. «Илья Григорьевич, вы помните, как мы беседовали с вами всю дорогу до Москвы? Но вы тогда даже не спросили мою фамилию. Разрешите же представиться хотя бы теперь: Бабин, Борис Панкратович - наборщик линотипа издательства подводной лодки «Октябрид»!» - «Очень рад познакомиться, товарищ Бабин. Но зачем ездили вы в Москву?» - «Был командирован за латинским шрифтом».

Этим, собственно, и ограничилась вся их вторая беседа. И все же Бабин оставался в памяти, не забывался.

Дерягин улыбнулся и потянулся в кресле. Нужно было навестить переводчиц и корреспондентов… Он уже собирался выйти из каюты, когда в дверь постучали.

- Войдите!

Дверь открылась, и на пороге показался Ваня Зарубин.

- Ваня!.. Дорогой!.. - с радостным возгласом кинулся к нему Дерягин.

- Илья Григорьевич!.. Илья Григорьевич!.. - вопил уже в воздухе бедный лейтенант.

Наконец Дерягии выпустил из рук изрядно помятого лейтенанта.

- Садись, садись, Ваня! Вот и хорошо, что пришел!

- Да, как же, придешь тут к вам. Экое легкое дело! Вконец извелся, пока допустили…

- Извелся, говоришь? Почему же?

- «Ты, говорят, видно порядков наших не знаешь. Ничего, мы тебя поучим…» Ага. Так и сказали!

Дерягин рассмеялся.

- И что ж, научили?

- Вызвали к аппарату Николая Львовича Аспинедова. Ну, объяснился я с ним по экрану, вот только после этого и разрешили пройти к вам.

- А почему ты мне сам не позвонил?

- Пробовал. Ничего не вышло. В комендантской так прямо и сказали: «Забудьте о Дерягине! Теперь он - деятель науки, и его нельзя беспокоить».

- Так и сказали? - смеялся Дерягин.

- Так и сказали.

- Не узнали тебя, что ли?

- Преотлично узнали.

- Так и чем же дело?

- Вот послушайте, Илья Григорьевич, какой я получил ответ на мой вопрос.

- Ну, ну?

- «Лейтенант Зарубин, мы теперь страдаем сильной забывчивостью. Вообще никого не помним, пока товарищ Аспинедов или его заместитель не прикажут главному коменданту восстановить нашу память!» После всего этого мне, понятное дело, оставалось лишь одно - сложить оружие. К тому же я ведь догадался, что тут и ваш палец замешан…

Дерягин продолжал хохотать.

- Ладно уж, Ванюша! Ты мне скажи - как там у тебя, что поделываешь, когда сдаешь государственные?

- Кончаю в этом году.

- Ого. Значит, имею дело с будущим конструктором радиолокаторов? - лукаво спросил Дерягин.

- Точно так, товарищ полков… то есть, профессор! И надеюсь, что вы не забудете меня, как эти ваши…

- Не забуду, Ванюша, не забуду!

- Да ведь я и не очень-то многого желаю. Вот хотел бы только, когда будут организовываться научно-исследовательские экспедиции этак, примерно, на Луну или на Марс, чтобы оттуда связывались с Землей радиолокационным аппаратом моей собственной конструкции. Разве это так уж много?

- Получится, Ванюша, это у тебя обязательно получится!.. Хотя, надо бы признаться, не такое уж это скромное желание… Смотри же, Ваня, не зевай, - твое изобретение очень пригодится для астероидинного ракетолета Абека Аденца! - уже серьезно проговорил Дерягин. - Да, кстати, тебе уже известно, что ты должен сопровождать Абэка Аденца?

- Точно так, товарищ полковник!

- Хорошо. Ну, а теперь, если ты располагаешь временем, пойдем-ка, побродим с тобой по нашему чудесному подводному городу. Думаю, это заинтересует тебя. А поужинаем здесь же, в кафе.

Через час, когда они, сидя за столиком в кафе, ждали заказанного ужина, Ваня Зарубин хлопнул себя по лбу:

- Илья Григорьевич, ведь я забыл сообщить вам очень любопытную весть. На днях один из голландских пароходов, направлявшихся в Америку, погиб в Тихом океане, охваченный внезапно вспыхнувшим вокруг него пожаром…

- Это весьма возможно. И что же?

- Вы, очевидно, хотите узнать, почему именно должен был этот факт заинтересовать меня?

- Точно.

- Могу доложить: небезызвестные нам мистеры Стивенс и Петерсон были в числе жертв этого океанического пожара.

- Так, так… вот оно что, - помрачнел Дерягин. В его глазах блеснула искра интереса.

- А вот и само сообщение, помещенное в еженедельнике «Британский союзник»… - добавил Ваня, доставая из кармана страницу еженедельника, аккуратно вырезанную и сохраненную.

Дерягин быстро пробежал заметку глазами и, откинувшись на спинку стула, задумчиво произнес:

- Н-да… Явные враки!

- А я вот и не подумал об этом, - признался Зарубин.

Из установленных на стенах кафе усилителей полились звуки мелодичной танцевальной музыки.

Ужинающие вставали из-за столиков и принимались танцевать.

Один из зарубежных корреспондентов - Джек Веллингтон - пригласил сидевшую с ним за одним столиком Беату Черулини. За ними заскользила по паркету вторая пара - Жак Анжу танцевал с Эвелиной.

Группа молодых лаборантов и лаборанток, занявшая несколько сдвинутых вместе столиков, заметно оживилась. Еще несколько пар начали танцевать вперед за первыми.

Ваня весь превратился в зрение. Он не отводил глаз от последней пары танцующих, и уже вполуха слушал Дерягина.

Быстро обведя глазами танцующих, Дерягин заметил среди них рыжекудрую Нину - личного секретаря Аспинедова.

Нина должна была остаться в городе. Она появлялась на «Октябриде» лишь для выполнения текущих поручений Николая Львовича, связанных с учреждениями Октября.

- Ты почему так внимательно разглядываешь нашу Нину, Ваня? - неожиданно спросил Дерягин.

Ваня Зарубин так сильно смутился, что выронил из рук вилку.

Заметившая Зарубина девушка тотчас же вышла из круга танцующих и, со смущенной улыбкой ответив на поклон Вани, вернулась к столику, за которым сидели ее подруги.

- Любишь, да? - настойчиво допытывался Дерягин. - Так вот для чего ты пожаловал сюда… Хитрый ты у меня парень, Ванюша!

- Да нет, честное слово… Я просто… - бормотал Ваня.

- Ладно уж, ладно. Нина - девушка славная. Она остается в городе. Смотри же, будь к ней внимательней. А вернемся из экспедиции, может, и поженим вас! - расхохотался бывший начальник, ласково похлопав лейтенанта по плечу.

Ваня Зарубин молчал, словно воды в рот набрал. Его «преступление» было доказано.

НА ВЕРШИНЕ «ОКТЯБРИДА»

Когда Аспинедов и Дерягин вышли, в каюте Абэка воцарилось молчание. Наконец Елена поднялась.

- Вы что-то не нравитесь мне, - заговорила она.

- А это мне давно известно, - с улыбкой ответил Абэк.

- Идем, Абэк Давидович! - сказала она, и молодой ученый уловил какую-то приятную повелительную нотку в ее голосе.

- Идем, Елена Николаевна. Я - в вашем распоряжении!

- В таком случае исполняйте мои капризы. Я предлагаю забраться на вершину «Октябрида» и подышать свежим морозным воздухом!

- Как прикажете. Только помните ли вы, что вершина «Октябрида» вот уже целый год находится вне тепловой зоны, там сейчас не менее двадцати двух градусов мороза и снег.

- О, тем лучше! - мечтательно произнесла Елена и решительно потребовала. - Идемте, мне хочется именно туда, покататься на лыжах.

- Но тогда придется переодеться и вам, и мне, - предупредил Абэк.

- Ну что ж, переоденемся. Наслаждение лыжным спортом на вершине единственного в мире подводного корабля, - может ли быть удовольствие выше этого?! - пылко воскликнула Елена.

- Я вижу, вы увлекаетесь спортом.

- Да, с детства.

- Значит, наденем комбинированную спортодежду?

- О, да. Говорят, она удобна и сказочно красива. Я была так занята в последнее время, что не смогла участвовать в тренировках.

- К сожалению, я тоже. Может быть, не стоило бы нам с первого же раза?

- Я вам не верю… Вы просто не хотите, чтоб я нарядилась в этот сказочный костюм!

- Но вам, пожалуй, надо бы предупредить отца. Мне кажется, если Николай Львович узнает, что нам вздумалось подняться…

- Опять?.. - нахмурилась Елена.

Она отвернулась от Абэка, сделала шаг, второй и… Абэк снова услышал ее невнятное бормотание, совсем так же, как там, в саду гостиницы «Метеор», под дубом-южанином.

Елена быстро повернулась и, глядя прямо в глаза Абэку, лукаво и чуть-чуть капризно, сказала:

- Как бы мне хотелось, чтобы вы беспрекословно исполняли все мои желания! Неужели это такое уж невыполнимое требование?

- Нет, почему же… Но я не могу нарушать правила, под которыми стоит подпись Николая Львовича Аспинедова.

- И ваша собственная! - дополнила Елена.

- И моя. Если бы об этом просил меня кто-либо другой, - я, не колеблясь, исполнил бы его желание.

- Без колебаний - для другого… Но почему?

- Потому, Елена Николаевна, что чувствовал бы себя хозяином положения.

- То есть?

- То есть, в том случае, если б меня просили, а не… приказывали! - и Абэк рассмеялся.

Елена улыбнулась, с минуту ничего не отвечала, зятем, встрепенувшись, быстро произнесла:

- Простите, Абэк Давидович, я полностью сознаю свою ошибку, и вы совершенно правы! Ну? Теперь вы удовлетворены?

- Значит, распоряжаюсь я?

- О, прошу!

Абэк взял ее под руку.

- Идемте!

Они, смеясь, вышли из каюты.

Пройдя несколько длинных, ярко освещенных коридоров, они добрались до гардеробной морского спорта, где, выбрав подходящий размер, быстро переоделись в легкие и красивые комбинированные костюмы, начиная с сапожков и кончая перчатками и шлемом. Это была специальная спортодежда, в которой лыжник чувствовал себя удобно как в самую страшную жару, так и в самый трескучий мороз. Недаром ее в шутку называли «волшебной рубашкой». И, действительно, она была приспособлена не только для обычного лыжного спорта на снегу, но и для «водяных лыж». Конструкция этого костюма была несложной.

Это был цельный комбинезон, «сшитый» из тонкой ткани, скомбинированной из шелковых, каучуковых и стеклоподобных нитей сталолита. В костюме этом была двойная подкладка из более тонкой ткани. В промежутке же между подкладками были устроены особые отделения, одно из которых выполняло функцию термоса. Во второе же отделение нагнетался гелий. Ширина этой газовой прокладки не превышала трех сантиметров и совершенно не стесняла движения спортсмена. Сапожки, шаровары, жакет и шлем комплектовались таким образом, чтобы сообщение между секциями отделений не нарушалось. Лицевая часть шлема представляла собой гибкую и прозрачную маску. Она соединялась с кислородным шлангом и при желании могла опускаться. На поясе был надежно закреплен атомный микрозарядник, обеспечивавший теплом и энергией оба промежуточных слоя. Одни из этих слоев непосредственно прилегал к обратной стороне верхней ткани, а второй облегал тело с внешней стороны. Этот последний слой назывался «звездной оболочкой» и выполнял роль сильного неонового прожектора. С внутренней стороны постоянно сообщалась телу нормальная теплота. Скомбинированный реактивный двигатель-патронташ, снабженный особым пропеллером, давал возможность стремительно двигаться под водой и в воздухе, с помощью специального зонтика-стрелы над головой, заменяющего рулевое управление.

Абэк Аденц и Елена в этой одежде, действительно, были похожи на какие-то сказочные существа. Выйдя из гардеробной, они зашли в особый лыжный отдел и подобрали себе лыжи-самоходы. При контакте лыжных палок с полозьями создавалась цепь электрического тока для двигателя лыж. По внешнему виду эти электролыжи почти не отличались от обычных.

Абэк объяснил способ обращения с микрозарядником, замыкания контакта лыжных палок с полозьями, опускания и откидывания маски шлема.

Забрав сани, они накинули на себя плащи, чтоб по пути к вершине «Октябрида» не привлечь к себе ничьего внимания.

Елену удивляло то, что она совершенно не чувствовала тяжести спорткомбинезона. Абэк объяснил ей принцип конструкции одежды: ее тяжесть, оказывается, нейтрализовалась соответственной пропорциональностью гелия и почти невесомого астероидина.

Они находились в той части «Октябрида», где расстояние до поверхности океана равнялось пятидесяти метрам. А чтобы достигнуть вершины и выйти наружу из подводного города, нужно было подняться еще на сто пятьдесят метров. Елена и Абэк подошли к центральному сквозному лифту, который поднимался от нижней палубы гигантского корабля до самого потолка, соединяя друг с другом десятки этажей.

Повинуясь повороту выключателя, кабинка лифта остановилась перед площадкой, на которой ее ждали Елена и Абэк.

Они вошли в кабинку, и Абэк нажал последнюю кнопку на дощечке подъема. Это означало, что лифт должен подняться до самого потолка подводного города. Лифт стремительно и плавно понесся вверх. Подъем длился две минуты: это в несколько раз превышало скорость всех известных ранее подъемных механизмов. Кабина лифта была вмонтирована в сталолитовый цилиндр, который поднимался со дна «Октябрида» силой мощной пневматической установки. С помощью атомной энергии сжатый воздух давил на дно цилиндра, и подъемная клеть устремлялась к потолку подводного города на высоту до трехсот пятидесяти метров. Когда же столб сгущенного воздуха опускался, с ним вместе скользила вниз и подъемная клеть. Разработка схемы пневматического лифта принадлежала академику Резцову.

На «Октябриде» действовало несколько десятков лифтов, соединявших отдельные этажи или секции, но все они, кроме центрального, представляли собой обычные электроподъемные установки.

Говоря же о втором способе внутреннего сообщения на «Октябриде», необходимо отметить специальный штопоровидный тоннель, который со дна «Октябрида» поднимался под углом в двенадцать градусов до самой вершины. По широкому сквозному тоннелю могли передвигаться из ангаров и гаражей автомашины, самолеты, геликоптеры и самоходные бурильные машины.

Эта внутренняя шоссейная дорога «Октябрида» со всеми своими разветвлениями тянулась на четыре-пять километров.

Если б Елена пожелала, в этот вечер они могли бы подняться на вершину «Октябрида» не в кабине лифта, а по тоннелю-шоссе. Но этот путь был уже давно известен ей. Ее интересовал лифт. Она радовалась тому, что впервые наденет придуманный отцом и Абэком комбинированный костюм, в котором можно было не только скользить по снегу, но и ходить по воде, погружаться на дно океана и свободно парить в небесах.

Когда они добрались до потолка «Октябрида», дверцы кабины автоматически распахнулись. Нажав небольшую кнопку в стенке, Абэк привел в движение механизм небольшого цилиндра, и тотчас же в стене открылся вход. Елена и Абэк вошли в небольшую комнатку, после чего дверца за ними снова закрылась. Эта часть теперь уже герметически закрытого цилиндра составляла одну из многотысячных сталолитовых ячеек, куда и пробрались Елена и Абэк.

- Взгляните теперь на потолок! - предложил Абэк своей спутнице.

Елена подняла глаза на гладкий, точно отполированный потолок комнатки, на котором лишь в двух-трех местах выступали какие-то квадраты.

- На что вы мне указывали? - удивленно спросила она.

- Чтобы выбраться на крышу «Октябрида», нам еще нужно пробраться через сотообразную оболочку его, толщиной в двенадцать метров.

Елена обратила внимание на винтовую лестницу в углу сталолитовой ячейки, где они находились.

- А это лесенка для чего? - спросила она.

- По ней мы должны подняться и открыть крышку люка, с пустой ячейкой за ним. Поднявшись по вертикальной лесенке, мы откроем люк соседней ячейки, поднимемся снова и опять через дверцу люка пройдем зигзагообразно в другую келейку. И так мы будем подниматься и продвигаться вперед до тех пор, пока не выйдем в царство ледяного мрака…

- Но чего же мы ждем? - нетерпеливо спросила Елена.

Она еще не договорила, как послышалось какое-то гудение. На потолке медленно раздвигалось отверстие.

Елена смущенно оглянулась. Она не заметила, как Абэк, подойдя к распределительному щитку, нажал кнопку сигнала в диспетчерский пункт, ведающий всеми выходами наверх, на вершину подводного города.

Следуя за Абэком, она поднялась по лесенке. Держа в вертикальном положении лыжи, они проскользнули в квадратное отверстие на потолке первой ячейки, после чего отверстие люка также медленно закрылось за ними.

В этой келье наших лыжников ждал дежурный комендант северной секции лифта. Он сопровождал их все время, пока они проходили сквозь толщу оболочки подлодки.

Дежурный откозырял при выходе лыжников на вершину «Октябрида» и спустился обратно. Метровая сталолитовая плита, поднявшаяся на столбах с винтовым нарезом, медленно вдвинулась обратно, герметически закрыв вход в подлодку.

Молодая пара осталась одна на вершине «Октябрида», на высоте двухсот метров над поверхностью океана.

Кругом царил мрак. Лишь вдали, словно где-то в бездонной пропасти, мерцали слабым пунктиром улицы Октября, отсвечивали его сверкающие здания. Из этой сказочно заманчивой дали доносились сюда и волшебные звуки чудесной музыки, и порой даже и теплое веяние городского воздуха, лишь на мгновение лаская их лица, и тотчас же вновь уступая место жгучему холоду.

Казалось, только в эти минуты Елена осознала вполне, каким колоссальным запасом могучей солнечной энергии нужно было располагать, чтобы при царящей полярной стуже все время сохранять в Октябре по-весеннему теплую погоду. Она с восхищением любовалась городом, закутанным в солнечную сверкающую дымку, с гордостью окидывала глазами обступившую его ночную стужу. Поднимая взор выше, она видела лучи, множество лучей, нацеленных в небо со всех концов города и сходящихся наверху в ослепительно-сияющий купол. Это были особые тепловые потоки, стремящиеся по тончайшим проводам вверх и создававшие своеобразное защитное перекрытие над городом. Мощная атомная станция была неиссякаемым источником невидимой тепловой энергии для всех нужд населения Октября. Потеря же теплоэнергии была ничтожной, благодаря огромному и совершенно прозрачному сталолитовому куполу, который, словно светящаяся паутина, в четыре слоя накрывал весь город Октябрь. Прозрачная проволочная сетка опиралась на столбы и кровли высотных зданий в пригородной зоне. Хотя пространство между проводами было очень значительным, это не мешало сохранению тепла, поскольку открытое пространство между ними было заполнено изолирующим облачным слоем.

- Елена Николаевна, вы отморозите себе нос и уши. Нужно опустить маску. Разрешите помочь вам, - услышала задумавшаяся Елена голос Абэка.

- Да, да, помогите, пожалуйста.

Сложив лыжи, Абэк вытянул маску из-под шлема Елены.

- Подождите, подождите… - рассмеялась Елена, когда маска была уже почти наполовину опущена.

- Но почему вы смеетесь?! - удивился Абэк.

- Смеюсь сама над собой!

- А причина?

- То есть какая же еще может быть причина? Весь этот вечер я просто извожу вас! Ну, скажите, пожалуйста, почему я постоянно злюсь на вас?

- Вот уж, право, не знаю, - улыбнулся Абэк.

- Но я и сама ведь тоже не знаю! Потому-то и смеюсь… Вы понимаете, эта прогулка меня привлекала тем, что…

- Чем же?

- Тем, что мы будем одни, и мне удастся, наконец, вывести вас из состояния самодовольного безразличия!

- Вы слишком строги, Елена Николаевна. Неужели я заслужил такую уничтожающую оценку?

- И мне хотелось, чтобы вы все-таки хоть сколько-нибудь разозлились на меня. Ну, вот… а теперь опустите поскорее маску, а то вы даже и этом мраке сможете разглядеть, как я покраснела… конечно, от холода! - воскликнула Елена.

Абэк помог ей прикрепить лыжи и, кстати, отвинтил усилитель звука на шлеме, который Елена не замечала до этой минуты, и высвободил наушники по бокам шлема.

- Вы хорошо слышите меня? - спросил Абэк.

- Задыхаюсь… - прохрипел усилитель шлема Елены.

На какую-то долю секунды молодой инженер растерялся.

Но быстро овладев собою, он поспешил включить воздушную трубку, которая через фильтр-утеплитель обеспечивала достаточный приток воздуха извне. Внутренний же запас кислорода предназначался лишь для спуска под воду.

- Простите, Елена Николаевна, - крикнул взволнованно Абэк в свой усилитель, - я забыл пустить в ход воздушный клапан!

- Уже совсем хорошо, - успокоила его Елена. - Спасибо.

Абэк поспешил прикрепить свои лыжи и опустить маску. Включенные микрозарядники полозьев ярко засияли.

Абэк взглянул при их свете на Елену и улыбнулся мысли, что выглядит сейчас таким же фантастическим существом, как и она.

Откинув в сторону сброшенные на снег плащи, Абэк показал Елене, как нужно вставлять в контактные отверстия лыжные палки, чтобы пустить в ход двигатель. Лыжи быстро раздулись и вытянулись вперед двумя продолговатыми облачками. Они несли Елену без малейшего усилия с ее стороны. Движение было столь медленным, что каждую минуту можно было тотчас же остановиться.

Елена не знала, что Абэк намеренно перевел механизм на самое медленное движение и выключил скорость.

- Не хочу так медленно! - пожаловалась Елена.

- Вам хочется слететь в воды океана? - справился Абэк.

- О, нет!

- Значит, оставайтесь со мной, - так лучше! - решительно заявил Абэк.

Они легко и плавно скользили вперед. Обшивка подлодки незаметно шла под уклон, и они медленно двигались вдоль нее в непроглядный мрак, за которым простирался безбрежный океан. Но вот они остановились. В глубокой бездне под ними рычали волны, яростно ударяясь о мощные бока сталолитовой горы.

В свете, излучаемом костюмами лыжников, была заметна головокружительная пляска увлекаемых метелью снежинок.

- Назад, к свету! Долой тьму! - воскликнула Елена.

И они повернулись спиной к океану.

Абэк предложил соединить лыжи. Высвободив какие-то прутья, он параллельно укрепил их на обеих парах полозьев. Получились небольшие санки, с мостиком посредине для сидения. Эти прутья были так прочны, что вначале недоверчиво потрогавшая их Елена совершенно успокоилась. Протянув концы лыжных палок Абэку, она с нетерпением ждала заманчивого пробега.

Ей вдруг почему-то показалось, что она снова превратилась в маленькую девчурку, а Абэк - в упрямого шалуна, и они, забыв обо всем на свете, играют в какую-то увлекательную игру на самом краю страшной бездны… Она снова вспомнила рассказ отца: наигравшись вдоволь, она крепко спит, а Абэк, целый вечер с завистью следивший за подаренной ей куколкой, выхватывает игрушку из ее сонных рук и, отвинтив головку, вкладывает безголовую куклу в ее объятия…

Санки сотрясались. Елена пришла в себя.

Они помчались вперед с головокружительной быстротой, и Елена крепко ухватилась за боковые прутья санок, чтобы не свалиться. Если б не эти прутья, она несомненно, свалилась бы, чтобы покатиться бог весть куда…

Казалось, на нее откуда-то сыплется мельчайшая снежная пыль, и сквозь эту пыль стремительно пролетает какое-то неведомое, светящееся облачко, повитое мглой. А скорость все нарастала. Когда же санки повернули с разгона, Елене показалось на мгновение, что они летят прямо в пропасть. «Он увлекает меня в бездну…» - мелькнуло в мыслях. Но тотчас же поняла, что ошиблась - санки плавно летели по горизонтали. «Вот он какой ловкий!..» - прошептала в полузабытьи Елена.

Где-то во мгле автосанки снова стремительно свернули и помчались опять к сияющему вдали горизонту. Мрак и свет чередовались с молниеносной быстротой, но страх уже исчез. Елена не думала об опасности, потому что в этот миг переживала блаженную иллюзию: ей казалось, что она с Абэком уже летит в бездонных и таинственных космических просторах…

- Вперед, я хочу быть с вами… только с вами!.. - вдруг воскликнула она, забыв о том, что усилитель звука отчетливо донесет эти слова сквозь метель и стужу до слуха Абэка.

Бешеный полет санок оборвался так стремительно, что Елена не успела осознать происшедшего. Санки опрокинулись, увлекая ее с собой. Елена инстинктивно раскинула руки, ища опоры и… очутилась в объятиях Абэка.

Конечно, ей и в голову не могло бы прийти, что, услышав вырвавшееся у нее бессознательное признание, Абэк, совершенно смутившись, свернул санки в сторону, и что они уже катились в морскую бездну… Однако опомнившись и заметив нависшую страшную опасность, Абэк рез-ко рванул тормоза. Мчавшиеся стремглав санки были остановлены и, перевернувшись на месте, врезались в снежный сугроб.

Елена пришла в себя от холодного воздуха, приятно освежавшего горевшие щеки.

- Любимая… Я всегда буду с тобой! - шептал наклонившийся к самому ее лицу Абэк.

Они находились на краю глубокой бездны. Кругом бушевала полярная пурга. Внизу, под их ногами, в кромешной тьме рычал океан. Они же в этот миг чувствовали себя безмерно счастливыми.


Победители тьмы

АЛЛО, ЕЛЕНА!

На аэродроме Октября собрались близкие друзья Абэка Аденца.

Абэк и Ваня Зарубин были уже в кабине самолета, но приставную лесенку еще не убрали. Абэк улыбался провожающим, однако нетрудно было заметить, что все его внимание направлено в сторону группы лаборанток, окружающих Елену. Чуть поодаль стояли Николай Аспинедов, майор Лазридзе, Дерягин, Резцов, Бухникадзе, Солнцева и Нина.

В руках Абэка благоухал огромный букет гвоздик, принесенный Еленой. Но о втором подарке Елены не знал никто.

По знаку начальника аэродрома сигнальщик взмахнул флажком. Лесенку убрали.

Абэк в последний раз улыбнулся в ответ на шумные прощальные возгласы провожающих, и машина стремительно взлетела в воздух, описав над аэродромом прощальный круг, взяла курс на юг и тотчас же исчезла в облаках.

Аспинедов не мог не обратить внимания на то, что глаза Елены увлажнились.

Окликнув дочь, он сам пошел навстречу ей.

- Ну, видно, я, действительно, отхожу на второй план… - с ласковым укором проговорил он вполголоса и погрозил пальцем вслед исчезнувшему в облаках самолету. - Возвращайтесь-ка, милостивый государь, и мы еще поговорим с вами относительно безрассудных прогулок на вершинах!.. Да, да, поговорим со всей серьезностью…

Дерягин и Лазридзе расхохотались. Взяв отца под руку, Елена приникла щекой к его плечу.

Все направились к ожидавшим их автомашинам.

…Собрав все преподнесенные им цветы, Ваня Зарубин заботливо опустил их в воду и разложил поудобнее вещи в маленькой, светлой кабинке, лишь небольшой дверцей отделенной от машинного отделения.

Абэк удобно расположился в мягком откидном кресле. Перед ним, на неподвижно укрепленном столике, были разложены газеты и журналы, а также коробка с дорожными шахматами.

Из нагрудного кармана темно-серого дорожного костюма торчала красивая авторучка с головкой, изображавшей паука: это и был второй подарок Елены.

Оставшись наедине с прославленным конструктором, Ваня Зарубин не мог преодолеть какой-то внутренней скованности. Словно бы вновь вернулись ученические годы, когда он робел перед строгим учителем. И не в силах перебороть эту робость, он сидел молча, делая вид, что занят чтением.

- Итак, летим вместе в Армению, товарищ Зарубин, - прервал затянувшееся молчание Абэк.

- Да, вместе, Абэк Давидович.

- Если б я не был уверен, что вы получите большое удовольствие от этой поездки, может быть, я бы постарался избавить вас от нее. Интересная страна моя Армения, Зарубин, страна многовековой культуры…

Лейтенант догадался, что спутник входит в его положение и старается дать ему возможность преодолеть неловкость первых минут.

- Да, армянский народ прошел большой исторический путь… - уже гораздо свободнее отозвался он.

- Значит, знакомы с его историей?

- Читал кое-что, Абэк Давидович.

- Очень рад этому.

Они помолчали, разглядывая собиравшиеся облака, которые постепенно закрывали узкий просвет в небе, - путь стремительного полета машины.

- А мне, товарищ Зарубин, довелось слышать весьма приятные вещи относительно вас. Говорят, что вы намерены удивить нас интересным открытием в области радиолокации… - заметил Абэк, не отводя взора от окна.

- Это вы по данным Ильи Григорьевича? - засмеялся Зарубин.

Он неловко повел рукой, словно ища что-то. Видно было, что ему неловко в штатском костюме, который, тем не менее, сидел на нем так же отлично, как и военная форма.

- А это уж не так важно - кто именно сообщил. Лишь бы данные соответствовали действительности! - улыбнулся Абэк, поворачиваясь лицом к Зарубину.

Вопрос Абэка задел самую чувствительную струну в сердце Зарубина.

- Радиолокационный космический фотоглаз-передатчик, - прошептал он.

- Стало быть, хотите заполучить фотопейзажи Марса? - мягко улыбнулся Абэк.

- Да. Но хотеть - этого еще мало, Абэк Давидович.

- Хотеть - это значит стремиться, бороться за желанное, а в борьбе всегда побеждают настойчивость и упорство. Особенно же верно это в отношении науки.

- Но я как раз это и хотел сказать!

- Ну что ж, разве у вас слабая воля, Зарубин?

- Терпения и последовательности мало у меня, Абэк Давидович. Страшно.

- Вы, кажется, задумали нечто весьма серьезное? Так чего же вдруг стало страшно? - почти резко заметил инженер.

- Уже несколько лет работаю над одним и тем же, и страшно провалиться, Абэк Давидович, потерпеть поражение. Не хотелось бы, понимаете…

- Если у вас нет сомнений и недостает лишь терпения и последовательности, - это еще не так страшно, дорогой мой, и отчаиваться, конечно, не следует. Терпение и последовательность - это такие качества, которые приобретаются постепенно, со временем. Тут важнее другое: чтобы не было сомнений в целесообразности самих усилий.

- Да… Вы правы! Я продолжу работу и, может быть, действительно, терпеливый и последовательный труд вознаградит мои усилия! - взволнованно ответил молодой лейтенант.

- Вот! Вот теперь все в порядке! И мне хотелось бы, чтобы вы поделились со мной своими мыслями, - сказал уже с явным интересом Абэк. - Я бы…

Он не договорил. Послышалось едва уловимое, но долгое, непрерывное жужжание. Абэк смутился и, прижав обе руки к груди, быстро поднялся с кресла.

- Простите… мне нужно пройти… Я сейчас…

Ни один мускул не дрогнул на лице лейтенанта Зарубина. Он не сказал еще ни слова в ответ, а спутник его уже вышел из кабины.

«Сердце?.. Неужели что-то с сердцем?..» - мелькнула у Зарубина тревожная мысль, и он быстро вскочил с места, подошел к туалетной и слегка толкнул дверь. Она была заперта изнутри.

Зарубин еще стоял и нерешительности, не зная - что же ему делать дальше, когда из-за двери ясно и отчетливо послышался голос Абэка.

«Кто там, с кем он говорит?.. Вот так загадка!..» - пронеслось у него в мыслях.

За дверью опять послышалось несколько отрывочных, бессвязных слов:

«Безусловно… Нет, нет… Елена, дорогая…»

Лейтенант перевел дыхание и спокойно возвратился на свое место. Через несколько минут появился в кабине и Абэк. Зарубин заметил, что он умылся и причесался.

- Вам было плохо? - спросил Зарубин, все еще неуверенный в том, что ничего тревожного не было во внезапном уходе Абэка.

- Да, что-то не по себе было… - неопределенно объяснил Абэк после короткой паузы.

- Видимо, сердечное недомогание, не так ли? - невинно справился лейтенант Зарубин. Но тут на глаза ему попалась высунувшаяся из нагрудного кармана Абэка авторучка, и он понимающе двинул бровями: «Поздно соображаешь, Ваня Зарубин!»

- Но сейчас вам уже совсем хорошо, правда? - справился он, не дожидаясь ответа на первый свой вопрос.

- Все в порядке, Ваня, отлично, и, стало быть, продолжим нашу беседу, - предложил Абэк, желая, очевидно, положить конец вопросам Зарубина.

- Продолжим! - улыбнулся Ваня Зарубин, решив до поры до времени отложить исследование привлекшей его внимание авторучки.

Но дальнейшая беседа что-то не клеилась. Абэк слушал и отвечал рассеянно - мысли его, очевидно, были далеко. По-видимому, и лейтенант стал догадываться о его состоянии и уже не стремился во что бы то ни стало поддержать беседу.

Абэк вспоминал…

Вчера вечером они с Еленой едва избегли опасности слететь в морскую бездну. И неужели нужна была именно такая прогулка, чтобы выявилась, наконец, таившаяся столько времени в их сердцах любовь? Прогулка эта отнюдь не носила характера заранее обдуманной, но все, что случилось вчера, уже на всю жизнь запечатлелось в памяти!

Вскоре Абэк почувствовал, что начинает дремать, и, заметив это, Зарубин мягко обратился к нему:

- Абэк Давидович, а почему бы вам не отдохнуть? У нас ведь еще много времени впереди.

- Да, уж ты меня прости, Ваня. Прошлую ночь я почти глаз не сомкнул.

Зарубин кивнул головой и ничего не сказал. Наступило молчание. Закрыв глаза, оба пассажира откинулись на спинки удобных кресел.

Самолет пролетал высоко над облаками. При мысли об этой возможности, у людей на земле рождаются самые радужные мечты. У путешествий по воздуху есть одна особенность - они заставляют человека уйти в себя, думать о земле, именно о земле, вспоминать родной город, знакомых и родных людей и привычные предметы, одним словом, вспоминать все, что кажется таким естественным и устойчивым на земле.

Но тот же воздушный путешественник испытывает величайшее наслаждение, когда ему удастся преодолеть свое земное естество. Обнаружив в себе способность и силу оторваться от земли, человек невольно начинает гордиться этим, сознавая, что владевший им только что инстинктивный страх не может владеть им в небесах так же, как на земле. В бесконечных величавых просторах неба инстинкт этот исчезает. В человеке пробуждается совершенно новое чувство - чувство крылатого существа, рассматривающего землю, как крохотные островки безбрежного и бездонного космического океана. В его душе рождаются чудесные мысли и мечты о покорении всех миров и планет, о подчинении всех их созидательной воле. И ныне таким же путником был и Абэк Аденц, который уже поставил перед собой задачу - открыть пути грядущих межпланетных сообщений, и мечтал о том, как вместе с Еленой они будут первыми посетителями еще не открытых никем океанических островов вселенной!

Удивительное тщеславие! Почему это ему кажется, что именно Елена будет той женщиной, которой суждено стать первой пассажиркой межпланетного астероидинного ракетолета? Конечно, отнюдь не исключено, что это так и будет в действительности, но почему же ему кажется, что именно в Елене воплощены все достоинства, вся красота и все обаяние женщин?!

Абэк улыбнулся: «Ясно, - влюблены вы, сын земли - Абэк Абенц! Да иначе и не могло быть… Прощаем вам односторонность суждений в данном случае!..»

Абэк оглянулся на Зарубина. Тот уже спал. По крайней мере, так показалось Абэку. Он невольно потянулся рукой к карману, достал авторучку и снова взглянул на Зарубина.

Откинув голову на спинку своего кресла, тот дышал спокойно и ровно. Лицо его было прикрыто газетой. Ну, конечно, спит…

Абэк развинтил авторучку и начал устанавливать ее на столике. Через минуту на маленьком треножнике уже стоял микрофон величиной с наперсток, напоминающий фотоаппарат. Два проволочных волоска соединяли противоположные концы проводов этого любопытного аппарата, заделанные и полушария. Абэк соединил полушария, и похожая на паутинку сеть тотчас же ощетинилась, выбросив десятки тоненьких металлических иголочек. Абэк укрепил эту часть аппарата на груди и несколько раз повернул крохотный рычажок. Изнутри вырвался сильный луч света, упал на маленький экран, который Абэк также достал из нагрудного кармана и присоединил к аппарату на столе. Вырвавшийся из отверстия луч не шире игольного ушка осветил весь экран.

Раздалось негромкое пчелиное жужжание. Перед Абэком находился в полной готовности микрорадиоаппарат со своим экраном.

Этот аппарат был примечателен несколькими своими особенностями.

Во-первых, это был подарок Елены. Затем, это был частный аппарат Николая Львовича Аспинедова, по которому он связывался с дочерью. Этот аппарат действовал также на самых сильных микроволнах радиостанции «Октябрида», подобно всем аппаратам, которыми был снабжен его экипаж, с той лишь разницей, что приемник и передатчик Елены и Николая Аспинедовых имел свою особую волну и особую радиостанцию. На их микроволне действовало только два аппарата, которые в любой момент могли уловить все остальные волны, оставаясь в то же время неуловимыми для всех других приемников данного типа.

Вместе с подарком Абэк получил, наконец, и объяснение загадочного поведения Елены, так его удивившего когда-то. Абэк невольно вспомнил, как в вечер массового гуляния в саду он сидел с Еленой под дубом-переселенцем. Тогда Елена, отойдя от него, начала беседовать с кем-то невидимым… А второй раз то же самое произошло перед гостиницей «Метеор», когда Елена пришла по поручению отца пригласить Абэка. Абэк вспомнил, что оскорбленная Елена отвернулась тогда от него и, отойдя на несколько шагов, опять словно бы переговаривалась с кем-то…

Сейчас все эти загадочные события получили свое объяснение.

А вчера Николай Аспинедов обратился к дочери со следующими словами:

«Дорогая моя, я уступаю тебе мой аппарат и разрешаю подарить его человеку, которому ты подарила уже свою любовь. Он имеет право на исключительную заботливость и исключительное внимание с твоей стороны. До тех пор, пока вы будете жить дружно и соединив ваши жизни, этот аппарат будет верно служить вам, а позднее мы можем передать эту микроволну на службу общему делу. И лишь тогда я вновь получу возможность пользоваться этой волной вашей взаимной любви, пользоваться наравне со всеми нашими друзьями, которые от души будут приветствовать ваш союз и разделять вашу радость!»

Передавая свой подарок Абэку, Елена рассказала ему и о словах отца.

Поглядывая в окно, Абэк нетерпеливо ждал чего-то. Но вот жужжание микроаппарата стало громче.

Абэк поднес к уху соединенные половинки дисков. Сигнал послышался отчетливей. Лицо Абэка осветилось радостью.

- Алло, Елена! Привет!

На крохотном экране отчетливо обрисовалось лицо Елены.

- Алло, Абэк! Как летите? - послышался тихий голос.

- Уже приземляемся, дорогая. Получили сообщение, что аэродром принимает нас. Привет всем. Целую тебя…

Абэк так воодушевился, что совершенно забыл о Ване Зарубине.

Но лейтенант Зарубин сам напомнил о своем существовании, и над самым ухом Абэка прозвучал веселый голос:

- Алло, Елена Николаевна! Пожалуйста, сообщите Илье Григорьевичу, что мы благополучно достигли самой великой столицы мира - Москвы!..

НЕУДАВШЕЕСЯ СВИДАНИЕ

Лео Аденц так и не смог заснуть. Ему сообщили, что его племянник Абэк вылетел из Таймыра и что на следующий день будет уже в Ереване.

Старый ученый с нетерпением ждал утра. Всю ночь он переходил из лаборатории в кабинет, оттуда - на балкон, и снова в комнаты, шагая без отдыха и ни на минуту не присаживаясь.

Сырость вынуждала его вернуться в комнаты - шел дождь. Однако нетерпение через некоторое время вновь гнало его на свежий воздух.

Жена напрасно просила его не утомлять себя, прилечь отдохнуть.

- Иди, Сара, приляг сама. Пробовал я, не приходит сон… - отмахнулся старый ученый и настоял, чтоб жена оставила его в покое и прошла в спальню.

Он решил как-нибудь убить время, чтобы не мучиться в томительном ожидании. Заперев дверь кабинета, он зажег настольную лампу и начал прибирать ящики своего письменного стола.

Вот на стол легла какая-то папка, туго набитая бумагами. Лео Аденц медленно листал вшитые в нее письма, вырезки из газетных и журнальных статей.

Понемногу он увлекся чтением и забыл о времени.

Перед ним был ряд любопытных статей и писем. Большая часть их была опубликована за границей, в те годы, когда он с братом принимал участие в международных съездах физикой в Лондоне и Париже.

Братья-изобретатели заслужили признание мирового общественного мнения, доказав наличие элемента «космического астероидина» на земле.

Лео Аденц с легкой пренебрежительной улыбкой пробегал глазами извлечения из статей, явно преследовавших иные цели и связывавших иные перспективы с применением открытого братьями астероидина. Астероидинолет АЛД-1, призванный служить делу развития народного хозяйства и культуры, был уже готов тогда. Перед своим первым кругосветным полетом он был отправлен на организованную в Сан-Франциско международную выставку.

Вот что писали в ту пору об астероидинолете за рубежом: «Опыты с астероидинолетом могут дать самые ошеломляющие результаты, и притом - в самом ближайшем будущем. То, что эта удивительная машина может замереть и оставаться в воздухе, словно подвешенная к потолку люстра, - знаменует собой совершенно неслыханный переворот на путях создания межпланетного воздушного флота».

«Машина АЛД-1 является последним словом советской техники в области самолетостроения, - писал известный американский конструктор Зандер. - То, о чем можно было строить лишь догадки и предположения, мы видим сейчас в осуществленном виде и по праву поражаемся. Да, скоростная машина братьев Аденц может нас заставить кое о чем задуматься…»

«В грядущей войне, неизбежность которой уже осознается всеми, Советский Союз будет в силах внести полный переворот о общепризнанную военную тактику воздушных боев, - писал полковник британских воздушных сил Макрэнн. - Летчики - водители этих машин будут иметь возможность устраивать засаду в любом пункте воздушного пространства, чтобы затем ринуться на ничего не подозревающего врага, пролетающего под ними, и разить его наповал без промаха. Таким образом, уже сегодня Советский Союз выиграл преимущество во времени и в пространстве. Этот самолет, могущий в любую минуту остановиться и повиснуть неподвижно в побежденном эфире, может уже заранее считаться победителем в любом воздушном бою. Он может скрываться в недосягаемых высотах, оставаясь совершенно невидимым и незамеченным. Не так-то уж далек день, когда человек будет свободно парить и во всей вселенной. Но неужели история запишет эту славную победу, как достижение лишь Советского Союза?!» - двусмысленно и коварно заканчивал свою статью британский военный специалист.

Известный европейский писатель Альверони высказывал следующие мысли в своей статье:

«Мне выпало на долю счастье лично познакомиться с творцами АЛД-1 и вблизи осмотреть их замечательное творение. Эта чудесная машина напоминает по внешнему виду комбинацию дирижабля, планера и геликоптера. Астероидинолет предназначен для целевых полетов двух видов: он может летать в воздухе, подчиняясь его законам, но в любой момент, по желанию пилота, способен преодолеть земное притяжение и стать самовластным повелителем как воздушных, так и безвоздушных пространств.

Благодаря этому открытию советские ученые со временем будут в состоянии создавать такие аппараты, действие которых не смогут ограничить никакие космические масштабы. Сегодняшний устойчивый астероидин - это прародитель того, которому завтра суждено будет окончательно перебороть земное притяжение. Астероидин братьев Аденц - это новое качество, возникшее от концентрации космической пыли, свободно рассеянной во вселенной. Астероидин фактически представляет собой своеобразную атмосферу, которой заполнены межпланетные пространства. Если эта космическая пыль исчезнет, - во вселенной воцарится хаос. Ведь насыщенная астероидином атмосфера уже одним своим существованием порождает ту магнетическую силу взаимодействия, которая поддерживает в космическом равновесии все планеты и солнце…»

«Астероидиновый самолет на мертвой точке эфира» - так было озаглавлено публичное выступление французского физика Анри Женнена.

«Какими фантастическими кажутся сейчас мечты о том, что хотя бы завтра у нас могут быть аэродромы в эфире!.. Но вот некая концентрация астероидина дала нам возможность уже теперь совершать в течение нескольких часов беспосадочное кругосветное путешествие. И во время подобных путешествий пасса жиры смогут высаживаться на плавающие в небесах аэродромы и с них же садиться на подлетевшие к ним самолеты. Отбывающие пассажиры улетят, а высадившиеся останутся, чтобы вместе с воздушным аэродромом спуститься потом на землю…»

Лео Аденц неторопливо перелистывал свой архив, то чуть усмехаясь, то снова и снова горестно задумываясь об участи пропавшего брата. В дверь раза два несмело постучали, но он не открывал, предполагая, что это его старый слуга принес ему подносик с кофе.

Старый ученый вспоминал о годах, проведенных вместе с братом, в выстроенной на вершине Голубой горы лаборатории. Там, после долгих лет творческих исканий, и удалось братьям сделать свое знаменательное открытие.

После трагического исчезновения экипажа АЛД-1, Лео Аденц не захотел больше оставаться на Голубой горе, где все и каждую минуту напоминало ему о пропавшем брате. Да и крепкое прежде здоровье уже изменяло ему.

Перебравшись в Ереван, он поселился в том доме на одной из окраин, ныне совершенно преображенного города, в котором когда-то проживал его ссыльный отец.

Старый ученый тяжело вздохнул и встал с кресла. Томила жажда. Он вышел в коридор, чтобы налить себе из крана ледяной воды. На столике перед дверью кабинета белело письмо. Штамп Таймырской авиапочты… Это было уже второе письмо от Абэка после фонограммы, отосланной и Таймыр. В своем ответе на фонограмму Абэк писал о том, что «Октябрид» вскоре выйдет в открытый океан, просил дядю и его жену беречь себя, следить за своим здоровьем.

Все это очень хорошо. Но почему жизнь оказалась столь безжалостна к братьям? Почему ни один из них не участвует в подготовляемом великом походе? Ведь он просил о том, чтоб ему разрешили сопровождать племянника. Ему отказали. В этом отказе, составленном в мягких и весьма осторожных выражениях, делался намек на преклонный возраст и слабое здоровье старого ученого.

Абэк же в своем ответе на фонограмму дяди просил его не огорчаться и не упорствовать в своем решении сопровождать экипаж «Октябрида».

- Ну, что ж делать, жена… - пожаловался старик подруге жизни, - видно, спета уже моя песенка… А как бы хотелось мне принести еще пользу и не быть обузой для государства.

Что же писал ему во втором своем письме Абэк? Лео Аденц вернулся и кабинет, вскрыл письмо и начал его читать. Но не успел он пробежать глазами первые несколько строк, как произошло нечто странное. Лицо старого ученого побледнело, на лбу выступил холодный пот. Он задыхался от недостатка воздуха.

- Сара, помоги… умираю!.. Сара, Абэк пишет… Давид жив, слышишь?! Воды… - и он, обессилев, упал в кресло.

Спальня была далеко от кабинета. Утомленная жена уже спала, не услышав зова старого ученого.


…К утру освободившееся от кучевых облаков небо уже сияло синевой. Незначительное скопление убегающих тучек упрямо цеплялось за угол неба почти на грани горизонта. Но скоро рассеялось и оно.

Ереван просыпался. В это утро все казалось необычайно радостным и светлым. После ночного дождя город выглядел особенно чистым, словно бы умытым, прибранным. Деревья были осыпаны как бы алмазами. Лучи солнца весело преломлялись в каждой капельке росы.

Поднявшийся с Таймырского полуострова самолет уже парил в небе над столицей Армении.

- Взгляни, Ваня, вот где протекало мое детство! - протянул руку, показывая вниз на город взволнованный Абэк. - Через несколько минут будем уже дома…

- Да, скоро будем дома… - повторил лейтенант Зарубин.

- Наша Армения, Зарубин, чудесная страна. У нас весна бывает семь раз в году, понимаешь, семь раз!..

- То есть, как семь раз? Я вас не понимаю… - с удивлением переспросил Зарубин.

- А вот как: весна в Армении начинается в долинах. Вот, погляди-ка, - здесь цветут лимоны и апельсины. И отсюда можно проследить восхождение весны, идти шаг за шагом вслед за ней. Из долин весна поднимается на равнину, а затем и выше, по склонам гор, туда, к вершинам. И когда в долинах уже созревают ягоды и фрукты, весна только-только добирается вот сюда - на склоны этой четырехглавой горы: это - Альпы Армении, наш Арагац!..

Среброкрылая птица сделала два широких круга над городом и стремительно нырнула вниз. Исчезло воздушное пространство между самолетом и землей: машина была уже на земле.

- О, Абэк Давидович, взгляните… взгляните, что делается внизу! - воскликнул Зарубин, указывая на собравшуюся на аэродроме толпу.

- По-видимому, не удастся пробраться в город без приветственного слова, - кивнул головой Абэк.

Легкое сотрясение, и самолет замер. Абэк быстро направился к выходу.

Откуда могло прийти ему в голову, что среди встречающих он не увидит старика дядю?..

Грустный и озабоченный въехал в родной город Абэк.

Он уже не помнил, как прошли часы, как провел он первую ночь, а за ней - и вторую.

Всего два дня провел он в родном городе. На третий день снова попытался добиться свидания с дядей в больнице. Наконец, его допустили к больному. Врачи все еще не теряли надежду спасти Лео Аденца. С глубокой болью покидал Абэк дядю, который так и не увидел своего долгожданного племянника. Поцеловав старика, лежавшего без сознания, и простившись с заплаканной теткой, он на третий день вылетел из Еревана.

Перед вылетом Ваня Зарубин наведался в республиканские органы госбезопасности и передал распоряжение центра относительно охраны жизни и спокойствия маститого ученого от навязчивости нежелательных зарубежных визитеров. Таким образом, Лео Аденц был обезопасен от встреч с посланцами «белых теней».

- То, что произошло с дядей, есть результат не старости, а перенесенных страданий и бесконечных дум о пропавшем брате… - уже в воздухе заметил Абэк.

- Конечно, - подтвердил Зарубин. - Все то, что рассказала его супруга, и то, что мы прочли в его дневнике, свидетельствует именно об этом.

- Но неужели в следующий раз меня встретит в Армении лишь надмогильный памятник дяди?! - склонив голову, промолвил вполголоса Абэк, словно говоря сам с собой.

Зарубин молчал.

ПЕРВАЯ ПОБЕДА

Залитая светом исполинская масса подводного города отвалила от специально сооруженной глубоководной пристани Октября и вышла в открытый океан.

- Счастливый путь вам, отважные сыны отчизны! - грянули взволнованные голоса. Тысячи платков замелькали в воздухе, словно стаи белых голубей.

Собравшись на щитообразной верхней палубе подлодки, октябридцы посылали последние приветствия взрослым и юным соотечественникам, толпившимся на высоком берегу Таймыра.

В числе провожающих были также майор Лазридзе и лейтенант Зарубин, тщетно пытаясь отыскать небольшую группу творцов «Октябрида» среди отплывающего многосотенного экипажа, любовавшегося в последний раз своим городом, залитым ослепительным светом.

«Октябрид» медленно уходил вдаль, постепенно сливаясь, словно последний отблеск угасающего заката, с мутноватой мглой на горизонте.

Еще несколько минут, и подводный город исчез из вида, и толпа на пристани начала медленно расходиться.

Отчаливший от пристани «Октябрид» оставил за собой длинную светящуюся дорожку, которая, извиваясь, тянулась до самого горизонта.

Николай Аспинедов не покидал пункта центрального управления. Здесь были сосредоточены все аппараты, которые с математической точностью отображали деятельность сложнейшего организма подводного города.

Каждый рычаг, каждая кнопка, соединительный клапан или выключатель могли диктовать свою волю машинному отделению. Все отделы города-подлодки со своими секциями подчинялись этому единому центру, являющемуся главным диспетчерским пунктом «Октябрида». Двенадцать инженеров-механиков целой системой внутренних коммутаторов были непосредственно связаны с Аспинедовым, Резцовым и Аденцем.

В первую очередь «Октябрид» должен был посетить район загадочных арктических пожаров, чтобы детально познакомиться с ними и с исчерпывающей полнотой изучить их природу. В связи с этим в первоначальный маршрут подлодки были внесены некоторые изменения: дальнейший путь ее должен был пролегать вдоль теплого течения Куро-Сиво вплоть до экватора. Затем, выбрав одно из главных ответвлений этого же течения, подлодка должна была параллельно ему спуститься к Антарктике.

Рассмотрев предложенный маршрут, ученый совет «Октябрида» нашел, что изучение океанических вод вокруг антарктического материка представляет огромный научный интерес.

Итак, подводный город должен был плыть по маршруту: Северный полюс - Южный полюс, а на обратном пути - лететь по воздушной трассе от Антарктики домой.

Выйдя в море Лаптевых, «Октябрид» должен был взять курс на остров Рудольфа, затем, мимо Шпицбергена и Гренландии, спуститься по Северному Ледовитому океану к Полярному архипелагу. Оттуда, свернув на юг, подлодка через Берингов пролив должна была выйти в Берингово море и далее - в Тихий океан, взяв направление на Гавайские острова.

Затем «Октябрид» должен был, после пересечения 160-й параллели и экватора, продвигаться по маршруту: острова Туамоту, Новая Зеландия и круговой рейс вокруг антарктического материка. Этот круговой рейс должен был явиться повторением знаменитого похода русских моряков - Беллинсгаузена и Лазарева, которые на парусниках «Восток» и «Мирный» в тысяча восемьсот девятнадцатом и двадцатом годах обошли Антарктику по этому же самому маршруту.

Вскоре палуба «Октябрида» опустела, и все его сорок внешних входов были герметически закрыты. Красивые перила вокруг палубы вдвинулись и пазы.

В центре гладкой, словно отполированной, гигантской спины подлодки, на площади около десяти квадратных метров, сдвинулась внешняя броня и показалось огромное оптическое стекло - главный глаз подводного города.

Кроме этого центрального оптического глаза, два меньших глаза проглянули с обеих сторон носовой части подлодки. Из них изливались потоки ослепительного света. Ряд таких же глаз, с небольшими интервалами, тянулся вдоль всего корпуса подлодки, несколько выше условной ватерлинии.

При погружении «Октябрида» в воду все эти оптические стекла служили совершенно так же, как и в надводном состоянии корабля.

Подводный город давно уже вошел в полосу льдов. Постепенно ледяной слой утолщался, образуя сплошные поля крепко спаянного, отвердевшего льда. Но гигантский корпус подводного корабля скользил, подобно молнии на грозовом небе, сквозь многометровую ледяную толщу, с необычайной легкостью рассекая ее. Ледяное поле перед носом «Октябрида» с оглушительным грохотом и треском раздавалось и дыбилось, трещины разбегались по полю радиусами в два-три километра. Ледяные глыбы, толкаясь и нагромождаясь друг на друга по обе стороны «Октябрида», грозили раздавить всей своей массой светящуюся сталолитовую гору. Бег подводного корабля между разлетающимися гигантскими брызгами льда представлял собой поистине феерическое зрелище.

Не замедляя хода, «Октябрид» постепенно погружался в воду. Внутри корабля царило торжественное спокойствие, в отделениях его не было обычного оживления. Люди словно задумались, ушли в себя и даже переговаривались вполголоса.

Николай Аспинедов, Абэк Аденц и Петр Резцов перешли в смежное со штурвальной отделение. Стоя перед круглым столом посреди каюты, Шалва Бухникадзе рассматривал разложенную на столе карту, что-то бормоча и тыча в нее карандашом. Верный Чавкан, неотступно следовавший за хозяином, сидел около Аспинедова; наклонив голову набок и приподняв одно ухо, он с интересом приглядывался к Бухникадзе. Николай Львович старательно раскуривал свою трубку.

Не отрывая глаз от карты, Бухникадзе задумчиво заметил:

- Если сейчас Антарктика нанесена на географическую карту, то лишь благодаря нашим соотечественникам.

- Именно так! - подтвердил Абэк. - Экспедиция Беллинсгаузена проплыла вокруг всего материка Антарктиды. Ее открытия и научные исследования обеспечили новые и широкие горизонты поляроведению.

- Вскоре и мы с вами пойдем по пройденному ими когда-то пути, - кивнул Аспинедов. - Человечество никогда не забудет заслуг великих русских мореходов и ученых в деле открытия и изучения Антарктики. Нам еще не раз придется напоминать об этих заслугах людям, страдающим подозрительной слабостью памяти.

- Но неужели даже перед покорением вселенной нам придется вновь утверждать наш приоритет и Антарктике?!

- Э-э, дорогой Абэк Давидович! - махнул рукой Бухникадзе.

- А если вам завтра удастся открыть какую-либо новую планету, - разве некоторые государства не поспешат предъявить претензии на обладание ею?!

Все рассмеялись.

- А что вы думаете, очень даже возможно! - сдвинув брови, хмуро отозвался Абэк.

Казалось, он действительно с раздражением рассматривает возможность подобных претензий после первого же межпланетного путешествия. Эта заветная мечта казалась молодому конструктору столь же осуществимой в будущем, как осуществился казавшийся ранее фантастическим проект строительства «Октябрида» и теперешний его поход.


* * *


В течение двух недель подводный город плавал в арктических водах, разливая вокруг себя чудесное сияние и распространяя тепло. Поля ледяных торосов и громадные айсберги, раскалываясь с оглушительным грохотом, уступали ему дорогу. «Октябрид» шел вперед, вспахивал тысячелетнюю ледяную броню, и на пути его следовании открывались неподвижно застывшие, бездонно глубокие реки. Древний океан, откинув скрывавшую его лик ледяную завесу, разрешал советским ученым измерить и изучить неизведанные глубины своих вод. В течение двух недель люди подводного города исследовали Северный полюс, и «Октябрид», словно исполинский крот, разрывал недра айсбергов, то опускаясь на самое дно, то вновь появляясь на поверхности арктических вод.

Вырывающийся из трубоотвода атомной станции раскаленный воздух мгновенно разрыхлял твердые, как гранит, многовековые наслоения льдов, а вслед за «Октябридом» тянулись караваны белых облаков, расплываясь по необозримым ледяным полям.

Этот рейд в Арктику окончательно вселил в октябридцев уверенность в том, что сталолитовая броня подводного города несокрушима, что все его оборудование действует бесперебойно, а люди, обслуживающие его механизмы, работают самоотверженно и с полным знанием дела.

В судовом журнале «Октябрида» Аспинедов зафиксировал уже многократно подвергшееся проверке заключение. Вот что гласила эта первая запись о походе «Октябрида»:

«…Отныне проблему арктического плавания на обоих полушариях земного шара следует считать разрешенной. «Октябриду» вполне по силам, рассекая ледяные толщи, прокладывать путь к Арктике караванам сотен грузовых и пассажирских судов по всем направлениям, считавшимися ранее недоступными для плавания. Подводный город следует признать самым мощным ледоколом в мире по несокрушимости его брони, по воздействию его технического оснащения на окружающую среду и, главное, по непревзойденной скорости хода».

Подробные исследования в поясе наблюдавшихся океанических пожаров привели советских ученых к твердому и вполне обоснованному выводу. Они с несомненностью установили, что эти пожары являются результатом какого-то еще неустановленного вмешательства со стороны и не имеют никакой органической связи с Ледовитым океаном.

Задачей же последующего изучения должно было быть установление подлинной природы и происхождения этих псевдоокеанических пожаров.

После детального изучения таких вопросов, как закономерность движения дрейфующих льдов, полярно-магнитных явлений, дающих научное объяснение северным сияниям и т. д., подводный город продолжал свой путь данным ему еще в Октябре маршрутом.

«Октябрид» еще не вышел из царства льдов, когда поляроведу Бухникадзе и его помощнику Жахову удалось выявить в глубине океана крайне интересное явление.

Раздался электрический звонок.

На экране каюты появился Шалва Бухникадзе и, соединившись с Жаховым, справился:

- Ну, что у вас там случилось, Владимир Поликарпова?

Спокойный, звучный голос Жахова доложил:

- Лаборатория поляроведения зафиксировала, что «Октябрид» окружен горячей водой. Температура внутриокеанического водного слоя вокруг корпуса подлодки равна двадцати пяти градусам.

- Да не может быть! - воскликнул Бухникадзе.

- Таковы показания всех теплопроводящих сигнализаторов внешней брони «Октябрида», - подтвердил Жахов.

- Весьма любопытное явление… А границы его отмечены, Владимир Поликарпович?

- Мы просмотрели показания всех инструментов. Со всех концов подлодки поступают однородные донесения.

Факт этот казался совершенно невероятным. Аспинедов обратился к Резцову:

- Замедлить ход «Октябрида», а в случае необходимости совершенно остановить подлодку!

- Есть замедлить или остановить, Николай Львович.

- Всем научно-исследовательским отделам подготовиться к всестороннему изучению этого необычайного явления. Шалва Автандилович, прошу вас приступить к делу.

Резцов немедленно связался с машинным отделением.

- Внимание! Валерий Лазаревич, замедлите ход подлодки. Да, да. Не более пяти километров в час. Дать полный ход назад, чтобы преодолеть инерцию движения. Ясно?

- Есть замедлить ход, дать полный ход назад!

Бухникадзе и Резцов быстро вышли из командирской каюты.

- Хорошо бы выслушать мнение Фролова, Николай Львович!

- Обязательно, Абэк Давидович. Ну-с, дорогой друг, вот мы и встретились с первой серьезной загадкой природы. Нашим институтам есть над чем поломать голову.

- Алло, кто у аппарата? Карп Карпович? Я вас слушаю.

- Научно-информационный отдел доносит, что мы вступили в полосу горячих вод, - раздался голос Фролова. - Это следует признать совершенно исключительным явлением не только в полярном поясе, но и вообще в области океанографии.

- Что ж, придется, стало быть, нашему подводному городу разгадать предлагаемую океаном тайну, дорогой Карп Карпович!

Оживленно заработала сигнализация внутренней связи. Нарушение обычного океанического режима на глубине двух тысяч метров от поверхности весьма заинтересовало все без исключения научные отделы подводного города.

Аспинедов распорядился, чтоб все научные экспедиции немедленно приготовились к изучению этого интересного и столь же загадочного явления.

Жизнь ключом закипела в подводном городе. Был приведен в полную готовность вспомогательно-технический отдел, в который входили отряды работников батисферы и водолазов-разведчиков.

Через полчаса постепенно замедлявший ход «Октябрид» совершенно остановился и неподвижно повис в воде.

Необходимо было выяснить происхождение и границы горячего бассейна, определить - является ли его температура постоянной, или носит временный характер, и имеет ли она какое-либо отношение к теплому течению Куро-Сиво.

То обстоятельство, что явление это было обнаружено в пределах отечественных вод, давало возможность подвергнуть его самому детальному и тщательному изучению не только теперь, но и в дальнейшем.

Созванное совещание быстро набросало план исследовательских работ. Было решено в первую очередь открыть одну из балластных переборок и впустить в одну из секций трюма до пятисот кубических метров морской воды, чтобы потом изучить ее состав.

Движение нагретых масс воды, их распространение в ширину и глубину можно было определить глубиномерами и зондами, которые при помощи звуковых и световых волн с точностью указывали бы разграничительную линию, вдоль которой холодные океанические воды окружали стеной горячую водную массу.

В случае же, если б удалось обнаружить, что эти воды имеют местное происхождение, следовало достать со дна океана образцы грунта - ила, камней и песка.

Спустя полчаса бешеный поток горячей воды, бурля, начал заливать одну из секций трюма «Октябрида». Следовало отнестись с крайней осторожностью к этому впуску в корабль океанической воды на глубине двух тысяч метров от поверхности. Какими бы сверхмощными не были нагнетающие и откачивающие помпы подлодки, - все равно, нельзя было шутить со сквозным свободнотекущим потоком. Решено было поэтому впускать воду внутренним шлюзованием. Вся корпусная броня подлодки состояла из ячейковых пустот со стенками большой толщины, отделенных друг от друга передвижными водонепроницаемыми переборками.

Морская вода поступала сначала в первую шлюз-ячейку брони, затем перегонялась из первой во вторую и так в конвейерном порядке поступала в трюмную секцию - бассейн. Таким же способом на больших глубинах океана выходили из подводного города в океан самоходные машины и водолазы.

Во внутрь «Октябрида» вливалась вода, перегоняемая постепенно в приготовленный для нее бассейн, над которым поднималось облако пара. Собравшиеся на многоярусных галереях внутри корабля работники подводного города с величайшим интересом наблюдали за тем, что творилось в бассейне и вокруг него.

Суетившиеся вокруг поступавшей жидкости сотрудники научно-исследовательских лабораторий спешили минутой раньше взять пробу, проверить и установить - что же представляет собой этот, столь быстро испаряющийся кипяток.

В воздухе начала ощущаться какая-то неприятная сухость. Стлавшиеся вначале понизу пары поднялись уже к лицам лаборантов, окруживших бассейн.

- Павло Миронович, а вы что тут делаете? - воскликнула Солнцева, заметив рядом с собой профессора Ушакова.

- То есть, как это? Вы забываете, что я в первую очередь химик, и уже после этого - астероидинолог?.. Вот мне и поручено…

Он вдруг замолчал. Солнцева заметила, что с Ушаковым творится что-то странное.

- Разойдитесь!.. Быстрее!.. Живо!.. Испарение газов серной кислоты! Вера Павловна, поторопитесь!.. - еле смог он выговорить.

Солнцева поняла, в чем было дело.

- Прекратить пуск воды! Она насыщена серой! - громко крикнула она. - На помощь, несчастье!..

Возникла суматоха. Сотрудники лабораторий попытались было удалиться от бассейна, однако ноги не подчинялись им, голова кружилась, глаза горели.

Извещенный о случившемся Аспинедов тотчас же распорядился прекратить доступ воды.

Находившиеся на верхних ярусах также почувствовали сухость в горле и удушье, начали чихать и кашлять. К бассейну уже спешил медперсонал профессора Беленчака и отряд химкоманды с защитными масками на лицах. Пострадавших немедленно вынесли из отравленного пространства, уложили в специальных камерах, служивших как бы «кислородными душами».

Вокруг бассейна пустили в ход мощные компрессоры-поглотители. Помпы начали выкачивать и перегонять обратно в океан предательский кипяток, после того как химические лаборатории взяли достаточное количество серной воды для анализов.

Зараженный воздух подвергся фильтрации.

После того, как бассейн опустел, на дне обнаружили слой кристалликов серы, который слегка дымился.

К бассейну подошли Абэк и Дерягин с группой лаборантов, которые набрали в лабораторные колбы осадок серы. Внутри прозрачных сосудов кристаллы серы продолжали дымиться.

- Готов держать пари, что нам удалось обнаружить неисчерпаемые запасы серы! - шепнул на ухо Абэку Дерягин.

- И не только серы, Илья Григорьевич: тут должны быть и железная руда, и …радий!

- Радий?!

- Вне всякого сомнения. Это нам вскоре докажут и лабораторные анализы.

- И подумайте только - такое количество осадков всего лишь и каких-нибудь ста кубах морской воды! - задумчиво сказал Дерягин.

- Да. Еще немного - и могло бы случиться непоправимое несчастье. Хорошо, что все обошлось благополучно.

- Я только что навестил Павло Мироновича. Наша милая Вера Павловна не отходит от его постели, хотя и сама пострадала.

Работы в бассейне были закончены. Абэк распорядился очистить и продезинфицировать его перед тем, как вновь соединить с общим резервуаром.

По дороге в командирскую каюту Дерягин и Аденц заглянули в госпитальный отсек, чтобы узнать о состоянии пострадавших. Профессор Ушаков уже совсем оправился от обморока. Около его койки сидели Солнцева и Бухникадзе.

А что касается профессора Беленчака, тот почему-то выглядел чрезвычайно довольным. Беззвучно посмеиваясь, он обратился к посетителям:

- Товарищи, да вы представляете себе, что все это означает?! Подите-ка сюда, пожалуйста! Вот я вам продемонстрирую сейчас, как можно иной раз не только поправиться, но и помолодеть!

И Беленчак торжествующе показал рукой на профессора Ушакова.

- Я думаю, все вы помните волосы Павло Мироновича? Ведь седые были, не так ли? Не спорю, Павло Миронович, седина у вас была преждевременная, но она была, правда? А теперь? Ведь глядите-ка, ни единого седого волоска! Каштановые кудри, совершенно каштановые!

- Если это так, то я готов вторично пожертвовать собой во славу науки: а вдруг заполучу смоляные кудри?! - отшутился Ушаков.

- Польза науке и удовольствие - себе! - засмеялся Бухникадзе.

Его смех был подхвачен всеми присутствовавшими.

- Но почему же вы не замечаете, что произошло со мной? Впрочем, я и сама-то заметила это лишь четверть часа назад.

Все обернулись к Вере Павловне, и Абэк первый заметил в чудесных кудрях Солнцевой одну белоснежную, словно волокно хлопка, прядку, которая очень эффектно выделялась на фоне ее темных волос.

- О, да вы превратились в настоящую красавицу, Вера Павловна!

- Простите, но я полагала, что я и раньше…

- Совершенно правильно! - не дал ей закончить Корней Гранович. - Не спорю. Разумеется, вы и раньше были очень хороши собой, но сейчас вы просто прекрасны. Примите мое искреннее восхищение!

- Да! - серьезно подтвердил Абэк. - Теперь, Вера Павловна, вы, действительно, сказочная красавица.

- О, Абэк Давидович, и вы?!

- Да, Вера Павловна, - и я! - так же серьезно продолжал Абэк. - Уверяю вас, что с вами произошла прямо не-вообразимая перемена… к лучшему, конечно, только к лучшему!

Солнцева обратилась к Елене, которая только что вошла в отсек и прихода которой никто еще не заметил.

- Елена Николаевна, посоветуйте хоть вы, можно ли верить всем льстивым словам, которые они так щедро расточают тут?!

- Нельзя не верить словам людей, если они говорятся от души, Вера Павловна.

- От души, вот именно что от души! - покашливая, закивал головой профессор Беленчак.

- Тем более, если Елена Николаевна подтвердит - каким неумелым она считает меня в случаях, когда необходимо отдать должное красоте!.. - серьезно, но с улыбающимися глазами вставил Абэк.

- Совершенно правильно! Удостоверяю, что в этом вопросе Абэк Давидович, действительно, щедростью не блещет… - засмеялась Елена, с ласковой нежностью обнимая Солнцеву.

- Абэк Давидович, вы даете основание для подобных претензий? Ой, как нехорошо! - упрекнул Бухникадзе, хитро прищуривая глаз.

- По-видимому, так… - огорченно согласился Абэк и повернулся к Дерягину. - Пойдем уж, Илья Григорьевич…

- Я тоже с вами, - поднялся с места Бухникадзе.

Ушаков привстал и просительно обратился к Беленчаку:

- Корней Гранович, да ведь я чувствую себя совершенно здоровым! Значит, и я…

- Э, нет, батенька! Вы мне очень нужны тут, очень… Вам не так-то легко будет ускользнуть от меня - ни вам, ни нашей милой Вере Павловне!

- Но почему же? - запротестовал Ушаков.

- Да хотя бы потому, что имевший место физиологический феномен представляет исключительный интерес для медицины!..

- Помните, - радий?.. - шепнул Абэк на ухо Дерягину, но так, чтобы слышал и профессор Бухникадзе.

- Вполне возможно! - подтвердил океанограф.

- Абэк Давидович, заступились бы хоть вы за меня! Ну, чего хочет от меня Корней Гранович?

- Могу отпустить лишь и том случае, если оставите мне ваши помолодевшие кудри! А вы - свою прядку, Вера Павловна. Только в этом случае могу смилостивиться! - отрезал Беленчак.

- Мне кажется, что и вы, Павло Миронович, и вы, Вера Павловна, поступите куда благоразумней, если останетесь здесь впредь до моего особого распоряжения, - убедительным и задушевным тоном сказал Абэк.

Попрощавшись, он вышел с Дерягиным и Бухникадзе. Все необходимые анализы были уже произведены.

Выяснилось, что на площади в пятьдесят с лишним квадратных километров на дне океана возвышается какой-то массив, по-видимому, остров. По данным исследования, этот остров оказался исключительно богат содержанием железных руд, радия и серы.

На протяжении нескольких десятков километров тянулись под водой горные хребты, подступающие отрогами к самому подножию острова. Из расщелин этих гор вырывались могучие гейзеры кипящей серной кислоты, не растворяющейся в окружающей водной среде. Эта-то густая жидкость и создала свое автономное царство в глубине океанических вод.

Обваривая и отравляя придонную флору и органический мир в сфере своего распространения, горячий поток создавал мертвую зону и двигался дальше, неся смерть и разрушение.

«Октябрид» медленно тронулся с места, направляясь к подводному хребту, добрался до его подножия и начал подниматься на поверхность воды.

Экраны командного пункта, так же как и экраны общих кают всех экспедиций, со всей детальностью отображали сближение подводного города с поднимающимся со дна океана огромным горным массивом. Вырывавшиеся из «глаз» подводного корабля потоки света, точно слепящие белые мечи, рассекали тяжело колыхавшиеся воды, горный массив продолжал подниматься к поверхности океана. «Октябрид» обошел кругом безвестный остров.

Оставалось выйти на поверхность океана, чтобы окончательно выяснить - является ли новооткрытый массив толь-ко лишь подводным рифом, или имеет право называться островом.

Всплывавший из-под вод «Октябрид» был похож на исполинского моржа, нацелившегося своими сияющими бивнями в скалистую подводную грань.

Но вот, наконец, и подводные льды. Сталолитовый морж уже коснулся спиной нижнего края ледяного поля, значительно более мощного по своей толщине. Верхушки поднимающегося со дна океана острова уже явственно вклинивалась в ледовые торосы.

- Все ясно, не стоит тратить время! - распорядился Николай Львович. - Полный ход… направление по основному маршруту… вперед!..

В судовой журнал «Октябрида» была записана первая победа.

ПАССАЖИРЫ «ОКТЯБРИДА»

Прошло более недели с того дня, как «Октябрид» бросил якорь у острова Рудольфа. Но обычное морское определение «бросить якорь» никак не подходило к этому гиганту: он просто опускался на большую глубину, чтобы получить остойчивость и не подвергаться влиянию поверхностных течений и волнений.

За это время нашла подтверждение и гипотеза о том, что на самом острове и под окружавшими его водами океана пролегают мощные нефтеносные пласты.

Подробно рассмотрев на своих заседаниях природу океанических пожаров, ученый совет «Октябрида» безоговорочно установил, что эпицентр давления подземных газов не имеет никакой связи с экватором. Новая гипотеза о природе океанических пожаров исходила из легкомысленных псевдонаучных предположений специалистов капиталистического мира, утверждавших, что между Северным и Южным полюсами должно якобы существовать какое-то сквозное сообщение.

Один из этих подкупленных лжеученых писал:

«Если предположить, что от полюса к полюсу в глубине земного шара тянется проход, то нетрудно будет и объяснить известные явления океанических пожаров. Противоположными концами этого подземного сообщения являются два намагниченные полюса, которые, естественно, должны притягиваться друг к другу».

К сожалению, гипнозу этих наукообразных измышлений поддались и некоторые европейские ученые. Вот, например, с каким заявлением выступил один из них:

«Согласно указанной гипотезе, в недрах земли, в сферах, не очень близких к магме, может зарождаться, среди подвергающихся сильному давлению газов, стремление к одному или другому из полюсов. Однако требуется разрушительная работа тысячелетий для того, чтобы эта тенденция устремления к полюсам нашла себе выражение и чтобы неугомонные подвижные газы могли вырваться на поверхность земли, подхватывая с собой из недр нашей планеты нефть, лаву и прочие продукты сгорания. Это, конечно, должно происходить постоянно, хотя, может быть, и нерегулярно».

У пассажиров «Октябрида» не было никаких оснований для подобных шатких предположений. Они не склонны были соглашаться с такими объяснениями, которые неизбежно приводили лишь к абсурду. Ведь в таком случае получалось бы, что извержения на поверхности земли должны иметь место лишь у полюсов, а на других пунктах земли их никогда не наблюдалось бы…

- Следовательно, стремящаяся извергнуться из недр земли лава, по этой логике, должна всегда тяготеть либо к северу, либо к югу! - посмеиваясь, подытожил Бухникадзе.

- Выходит, что так! - насмешливо подтвердил Халилов. - А в действительности почему-то получается так, что эта своевольная лава находит себе выход преимущественно в районах тропического или умеренного пояса, но никак не у полюсов! Вы понимаете?

- Чем же, в действительности, объясняется извержение лавы именно в районах этих поясов? - задумчиво проговорил Фролов.

- Спящая в центре земли лава время от времени пробуждается под влиянием силы давления. Титаническая борьба элементов в глубочайших недрах земли, возбудив спящую лаву, заставляет ее устремиться к выходу на поверхность земли, причем всегда и только по пути наименьшего сопротивления. Так что, если бы, в самом деле, существовало подземное сквозное сообщение между полюсами, то, разумеется, вытесняемая давлением скопившихся внутри земли газов магма обильно извергалась бы наружу именно у полюсов - и только.

Оживленная беседа на эту тему всколыхнула октябридцев.

- Но ведь вулканическая деятельность проявляется также и на полюсах, - заметила Елена Николаевна.

- Совершенно верно. Однако подавляющее большинство извержений фиксируется все же в районах, расположенных вокруг экватора, - напомнил Бухникадзе.

- Но ведь магма недр земли гораздо ближе к полюсам, нежели к экватору. Почему же лишь ничтожный процент извержений имеет место в области Северного и Южного полюсов?! - недоумевали некоторые из сотрудников научных экспедиций - Ушаков, Нестор Атба и другие. - Ведь если магма безразлична к закономерности центробежной силы и, подчиняясь магнетическому притяжению, стремится к полюсам, - то почему же она не находит себе путей выхода именно в этом направлении?!

- Да потому, что пресловутого сквозного хода между полюсами в природе не существует! Но все же разбушевавшейся магме, может быть, и удалось бы прорвать себе выход, если б центростремительная сила не увлекала ее прочь от полюсов. А в силу этого земная кора на полюсах с большим упорством противостоит давлению, чем та же кора в области экватора, - объяснили Бухникадзе и Халилов.

- Значит, у экватора менее прочная броня земной коры?! - воскликнула Елена.

- Да, поскольку скопившиеся в центре земли газы, стремясь к намагниченным полюсам, создают там непреодолимые заслоны. Ведь даже вода и воздух, подвергаясь сверхвысокому давлению, переходят в твердое состояние. Так и в недрах земли уран и торий со своими альфа-лучами должны в конце концов замерзнуть и отвердеть. Именно этим и объясняется вечное оледенение на обоих полюсах! Разумеется, в данном случае имеет важное значение и расположение полюсов по отношению к солнцу, - важное, повторяю, однако, далеко не преобладающее.

Гвоздем же всех бесед и дискуссий была, в основном, гипотеза Дерягина о природе океанических пожаров, которую он вкратце резюмировал следующим образом:

- Судя по данным наших разведывательных органов, океанические пожары являются, в действительности, лишь довольно грязным фокусом организаторов военной истерии, проводящих ныне военные маневры весьма крупного масштаба. Все в данной цепи обстоятельств приводит нас к заключению, что сквозной поток этих, так называемых, океанических пожаров является своеобразным символическим пугалом для устрашения слабонервных людей. Все данные говорят за то, что главнейшие очаги этого загадочного воспламенения, начиная от Тихого океана и кончая нашими северными широтами, вызваны особыми минами, начиненными специальным составом, входящим в химическую реакцию с водой и льдами. Воспламеняясь, эти очаги составляют гигантскую цепь пожаров. На острове Рудольфа нами было предпринято комплексное обследование всех обстоятельств таинственных пожаров, после того, как Николай Львович сделал подробный и обоснованный доклад, во многом способствовавший раскрытию тайны ледовых и морских вспышек. Было с несомненностью установлено наличие особых мин, подброшенных иностранными самолетами и вызывающих известные вам пожары на ледовых массивах севера. Сейчас, когда мы уже вплотную подошли к разрешению вопроса о природе этих таинственных океанических пожаров, можно смело утверждать, что пожары на пути нашего плавания являются, по сути дела, лишь сигналом о том, что нам придется в течение всего нашего научного похода давать заслуженный отпор врагам, которым, видимо, не терпится расправиться с нами. Но я твердо убежден, что все карты заокеанских фокусников и их приспешников будут биты - этому порукой наша сплоченность и преданность общему делу!

Закончив все необходимые обследования как на острове Рудольфа, так и вокруг него, экипаж «Октябрида» сердечно распрощался с небольшой группой советских людей, которые оставались на отдаленном северном острове, чтобы продолжать свое служение Родине и отечественной науке.

«Октябрид» взял курс на Шпицберген, Гренландию и далее, мимо арктического архипелага, в Берингово море и, наконец, в Тихий океан.

Этот огромный путь «Октябрид» должен был пройти без задержек и остановок, что дало бы возможность экипажу успешно разрешить поставленные перед ним задачи, в числе которых значилось также и ответственнейшее задание - отыскать и вызволить из плена героический экипаж пропавшего астероидиноплана АЛД-1.

В клубе «Октябрида» висели на стенах портреты Давида Аденца, океанографа Анатолия Хаброва, геолога Салдыхова, космографа Левинса и капитана астероидиноплана Сергея Зорькина, над портретами которых все время светилась неонопись:


«Мы отыщем вас, товарищи!»


Люди подводного города сознавали, что их поход не может обойтись без серьезных столкновений с враждебными силами. Не исключалось и то, что заокеанская организация «белых теней» будет всячески пытаться противодействовать их продвижению вперед. Следовательно, необходимо было обезопасить экипаж «Октябрида» от возможного вооруженного нападения во время экспедиционных вылазок октябридцев на островках Тихого океана.


* * *


Совершенно обособленной жизнью жили на «Октябриде» зарубежные корреспонденты.

В роскошном ресторане (где, к слову сказать, корреспонденты зарубежных агентств проводили все свое время) американец Джебб Эрнис затеял спор с корреспондентом агентства ТАСС - Львом Апатиным.

Переводчиц - Эвелины Аккерт и Беатрисы Черулини - и ресторане в этот момент не было, но в их присутствии особой необходимости и не чувствовалось: Апатин прекрасно владел английским. Свободно объяснялся по-английски и француз Жак Анжу.

Жизнерадостный и добродушный представитель ТАСС спокойно (не забывая при этом исправно пить и есть) отражал все выпады заграничных коллег, которые в этот вечер пробовали «прощупать» Апатина, подсмеиваясь над его стилем работы.

- Послушайте, мистер Апатин, вот вы все жалуетесь, что якобы не успеваете писать обо всем необходимом и интересном, что видите здесь.

- Ну да, мистер Эрнис, не успеваю! - сокрушенно подтвердил Апатин.

- Но о чем же вы все пишете? - заинтересовался Эрнис.

- О людях, которые ведут борьбу.

- Борьбу?! С кем же?

- С природой, мистер Эрнис, с природой!

- Но понятие природы нельзя же вместить в эту яичную скорлупу, мистер Апатин! - поигрывая моноклем, возразил Веллингтон.

- Ах, даже вот как - «яичная скорлупа»? - рассмеялся Апатин. Вы знаете, у нас есть такая поговорка: «Цыплят по осени считают». Вот я и пишу о том, сколько же именно цыплят вылупится из этой «яичной скорлупы», дорогие мои коллеги!

- Месье Апатин, вы все острите, - кисло заметил Жак Анжу.

- Да нисколько! Я могу даже перечесть…

- Что перечесть? - живо подхватил Эрнис.

- Да цыплят! То есть все то, что завтра может превратиться в руках человека в мощное оружие для покорения природы.

- Однако до того, как покорить природу, придется, вероятно, покорить еще много чего другого, - попытался иронизировать Эрнис.

- Если ваш намек относится к известной части общества, которую мы определяем, как его капиталистическую прослойку, - то и ее можно отнести к природе, но только - к природе отмирающей, загнивающей.

- Мистер Эрнис, мне кажется, что вы не о том спрашиваете, что нужно! - заметил Джек Веллингтон и сам обратился к Апатину: - Вот вы часто строите статьи на противопоставлении советской жизни - жизни капиталистического общества, не так ли?

- Да, бывает и так.

- Но тогда почему же вы обвиняете нас, если и мы поступаем так же? Вот вы и убедились сами, что вам не хватает объективности, мистер Апатин.

- По моему скромному мнению, мистер Веллингтон, вы неправильно толкуете понятие объективности. Научная объективность предполагает наличие правильного, неискаженного отображения фактов и явлений. Вот, например, Советский Союз проповедует свободную демократию, а вы проводите колониальную политику. Советский Союз видит в использовании атомной энергии возможность улучшения жизни человека, а вы планируете уничтожение людей при помощи этой энергии. Советский Союз меняет русла рек, превращает мертвые пустыни в цветущие сады, создает бесчисленные блага для народа; а вы не желаете прекратить производство атомных бомб, стремитесь запугать народы неизбежностью новой войны, оснащаете свое военное хозяйство колорадскими жуками, отравляющими веществами и микробами. Вот вам и объективность! В состоянии ли вы противопоставить у себя что-либо равноценно положительное всему тому, что существует или совершается у нас? Вы этого не сможете, потому что таких фактов у вас нет. И за неимением подобных фактов, вы прибегаете к извращениям, к злостной клевете, и пока это вам как будто даже удается.

- О, месье Апатин, вы путаете представителя агентства Франс Пресс с работником вашего ТАСС! - засмеялся Жак Анжу и задумчиво добавил: - Ведь ваш объективизм никак уж не может служить источником существования для нас… неправда ли?..

- Вот это правильно, вполне согласен с вами, месье Анжу! Но именно тут-то и кроется вся ваша беда! Бросьте взгляд на окружающее, попробуйте представить в перевернутом виде все то, что увидите у нас, - и ваш карман никогда не будет пуст! Не обижайтесь, пожалуйста, на меня, если я прямо скажу вам то, что думаю: когда рука ближе к карману, нежели к совести, объективности тут, разумеется, нечего делать!

- Мистер Апатин, не кажется ли вам, что вы оскорбляете нас? - нахмурился Эрнис.

- Не понимаю, чем мог приведенный мною пример задеть вас лично? Подобная иллюстрация могла ведь оскорбить лишь того, кто сознает, что поступает именно так, как я сказал. Но вы… - и Апатин удивленно развел руками, прикрывая шуткой высказанную правду. - Ну, разве не правда, что карман представляет лучшую опору для руки, чем неопределенная, бесформенная и непонятная совесть?!

Веллингтон расхохотался:

- Ну, знаете, если мы достаточно долго останемся на «Октябриде», - нам, вероятно, придется скоро достать руку из кармана и положить ее на эту вашу совесть…

- И с этого именно дня вам и выпадет счастье сообщать вашим агентствам самые сенсационные, и притом правдивые информации о нас и о наших делах! - ответил корреспондент ТАСС.

- Но все же нужно найти какой-то выход… - задумчиво произнес худощавый, смуглолицый Жак Анжу.

Вошедший в ресторан курьер радиотелеграфа внимательно осматривался, ища кого-то.

- Месье Жак Анжу… - произнес он, заметив француза, и протянул ему телеграмму.

Анжу быстро пробежал глазами телеграмму. Курьер уже ушел, когда он, подняв голову, обратился к своим собеседникам:

- Вот вам и выход: грозят отозвать меня в Париж!.. Оказывается, моя информация не соответствует требованиям агентства Франс Пресс…

- Поздравляю! - иронически произнес Джек Веллингтон, протягивая длинную худую руку Жаку Анжу.

- Не торопитесь, мистер Веллингтон! - засмеялся Апатин, - я думаю, что вскоре придется поздравлять, вероятно, и вас…

Джебб Эрнис молча следил за подавленным Жаком Анжу.

- Ну, мистер Эрнис, где же выход?! - полунасмешливо спросил корреспондент агентства Рейтер.

- В покере, мистер Веллингтон, и покере! Пойдемте же в каюту, сыграем партию.

- Чудесное предложение! - воскликнул Веллингтон и дружески похлопал рукой по плечу Жака Анжу. - Не надо огорчаться, коллега. Пойдем с нами.

- Не хочу. Уж лучше хорошенько выпить - и заснуть!.. - ответил корреспондент Франс Пресс, поднимаясь на ноги.

- Но почему же не хотите сыграть партию в покер? - настаивал Веллингтон.

Опередив Анжу, Эрнис насмешливо пояснил:

- Не хочет играть, потому что с момента получения телеграммы уже чувствует неприятный холодок в кармане!

- Хватит! - огрызнулся Жак Анжу и, подозвав официантку, попросил принести ему бутылку мадеры. - Вы идите себе, а я еще выпью… Ни играть, ни спать, мне сегодня не хочется…

- Ну, а нам играть хочется, - в тон ему отозвался Эрнис.

- Пойдемте, мистер Веллингтон.

Они встали из-за стола. Вместе с ними поднялся и Апатин.

- Ну, а вы с кем? - обратился к нему Джебб Эрнис.

- Я?.. Мне нужно еще дописать статью. В эту ночь я буду очень занят, друзья мои.

- Статью о чем, если, конечно, не секрет? - полюбопытствовал Жак Анжу.

- Об осенних цыплятах! - улыбаясь, ответил Апатин и, приветливо кивнув на прощанье, быстро направился к выходу.

Веллингтон и Эрнис двинулись следом за ним.

- Черт побери, чувствую какую-то неприятную тяжесть… - пожаловался Джебб Эрнис.

Веллингтон бросил взгляд на таблицу показаний глубиномера и улыбнулся:

- Немудрено, если человек находится на глубине трех тысяч метров от поверхности воды!

- Ну, разве я об этом, черт побери! Тяжесть на душе… Мне страшно…

- А вы не думаете, мистер Эрнис, что есть нечто еще более страшное?

- О чем вы, Веллингтон?

- Я говорю о том упреке, который бросил нам всем этот Апатин.

- Ну и что ж тут такого страшного? Не понимаю - что?

- Ничего. Идемте же играть в покер, мистер Эрнис!

Веллингтон еще не договорил, когда громкоговоритель

начал передавать сообщение радиостанции «Октябрида»:


«Внимание!.. Внимание!.. На подводном городе «Октябрид» перехвачен сигнал английского ледокола «Сфинкс»… Ледокол попал в ледяной затор, льды сжимаются…

«Сфинкс» терпит крушение, взывает о помощи. Командование «Октябрида» приняло решение поспешить на помощь гибнущему экипажу…

Внимание!Внимание!.. «Октябрид» взял курс на северо-восток…»


В эфире звучал, не переставая, тревожный сигнал бедствия: «S0S»…

БЕАТА

Спасение потерпевшего крушение английского ледокола произвело настоящую сенсацию за рубежом.

Со всех станций мира поступали выражения глубокой благодарности, приветствия и поздравления в адрес подводного города. Стоявший на краю гибели ледокол со всем экипажем был спасен. Развив большую скорость, «Октябрид» уже через полчаса после первого сигнала бедствия пришел на помощь потерпевшим, а затем снова взял прежний курс. Атомные двигатели работали с полной нагрузкой, и «Октябрид» мчался к водам Тихого океана через Берингов пролив, куда он пришел через пять дней после спасения «Сфинкса».

«Октябрид» вступил, таким образом, в воды, разделяющие два мира. Справа тянулась северовосточная граница Советского Союза - полуостров Чукотка, слева - северная окраина капиталистической Америки - Аляска…

В эти дни вышел в свет первый номер многотиражки подводного города - газеты «Боевое знание». Передовица газеты была посвящена научному походу. Интересно были составлены разделы: «На нашей Родине», «Будни подводного города», «В капиталистическом мире», «В странах народной демократии» и «Последние новости». В специальном уголке под рубрикой «Наши люди» можно было увидеть фотокарточки Николая Аспинедова, Абэка Аденца и Петра Резцова. Первая страница газеты была украшена портретами вождей. Невольно привлекали взор помещенные на видном месте поздравительные телеграммы Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Морского министерства Союза, Академии наук и газет «Правда» и «Известия».

Телеграммы же из-за границы, помещенные и разделе «В капиталистическом мире», были посвящены в основном организации спасения ледокола «Сфинкс» экипажем «Октябрида».

Среди многочисленных благодарственных телеграмм от экипажа и пассажиров ледокола «Сфинкс» была и такая:


«Я рад, что полярные льды даровали мне счастливую возможность посетить ваш чудо-корабль «Октябрид».

Всегда мечтал и теперь не перестаю мечтать о том, чтобы жить и работать с вами.

Выпускник Лондонского океанографического колледжа гидролог Манко Унфильди».


Выход первого номера газеты «Боевое знание» создал праздничное настроение на «Октябриде». Свежие номера газеты переходили из рук в руки.

Заведующий типографией Борис Бабин чувствовал себя на седьмом небе. Он счел своим долгом лично посетить всех ведущих ученых подводного города, чтобы выслушать их отзыв о выпущенной газете. В первую очередь он зашел к Илье Григорьевичу Дерягину, с которым встретился в самолете, когда вылетал с Москву за шрифтами для типографии подводного города. Он и теперь был убежден в том, что Дерягин остался крайне доволен им, как собеседником, во время их совместного полета.

Дерягин от души поздравил заведующего типографией с удачным выпуском номера, и они вместе вышли из парикмахерской, где его разыскал Бабин.

- Борис Панкратович, давайте поднимемся на верхнюю палубу, там сейчас идут спортивные состязания. Заодно и поглядим оттуда на землю нашей Родины!

- Илья Григорьевич, а я и так чувствую себя с землей нашей Родины!

- Ну да, как и мы все - душой и мыслями.

- Нет, почему же только душой и мыслями? Я ведь оказался чуточку похитрее вас: взял с собой ящичек с родной землицей. Как только поддамся тоске или захочется быть на родине, встану на ящичек - и сразу как-то легче на душе становится! - объяснил Бабин, и снисходительно добавил: - Но вы, конечно, подите, поглядите - я вам препятствовать не стану.

И приветливо откланявшись, он не спеша удалился.

Дерягин молча и изумленно посмотрел ему вслед.

- Что за странный человек… - почти вслух пробормотал он и вошел в кабину лифта, поднявшего его на вершину «Октябрида». Был ясный полдень. Корабль шел со средней скоростью. Справа отчетливо вырисовывались берега Отчизны. Было холодно и потому все поднявшиеся на броню подлодки оделись потеплее. Из мощного громкоговорителя лилась песня, ветер подхватывал ее и нес далеко-далеко…

- Илья Григорьевич! - услышал Дерягин дружный зов.

Группа молодых женщин и мужчин состязалась в беге на коньках по обширному, зеркально-гладкому сталолитовому полю. Окружив Дерягина шумной толпой, они вскоре умчались прочь по сверкающему полю катка, стараясь перегнать друг друга.

В этот день было назначено открытие больших спортивных состязаний. Игры должны были проходить одновременно и на широком поле на самой вершине подлодки, и во внутренних спортзалах плавучего города. В состав этих спортивных состязаний входили: бег на коньках, на колесных лыжах, плавание, водолазный бег, футбол, шахматы, баскетбол и вызывающий самый горячий интерес авто-мото-велобег. В состязаниях участвовали почти все, кто находился на «Октябриде», если состояние здоровья не препятствовало этому.

Соревнования должны были происходить каждое воскресенье (если, конечно, не возникало никаких осложнений с маршрутом и с выполнением очередных заданий «Октябрида»), и в них могли участвовать все желающие, хотя, конечно, при составлении основных команд производился строгий отбор.

Пожилые октябридцы принимали участие в организованном шахматном турнире.

К числу особо излюбленных видов спорта относилось подводное плавание, имевшее специфическое значение для работ экипажа «Октябрида».

Абэк, Елена, Утесов, Бухникадзе, Солнцева, Фролов, Нестор Атба и еще несколько человек из молодых октябридцев считались мастерами водолазного плавания.

Абэк же был особенно озабочен тем, чтобы возможно скорее научить октябридцев управлять специальными реактивными аппаратами личного пользования. Дело в том, что опыты с новоизобретенными летательными приборами хотя и были успешно проведены еще в Москве, однако широкое их применение затруднялось тем, что они требовали от спортсмена значительного физического напряжения. Но когда в лаборатории Абэка Аденца был открыт новый вид сверхлегкого вещества - астероидина, - задача использования этих аппаратов значительно упростилась, ибо заметно облегчался вес самого костюма и реактивного двигателя-зонтика.

Надев лыжи, спортсмен пристегивал наплечные лямки к поднимающемуся над плечами двигателю-зонтику. Энергия, которой были заряжены атомные микроаккумуляторы, приводила в движение зонтик, и спортсмен плавно отрывался от земли силой реактивного двигателя, прямо пропорциональной его удесятеренному весу.

В особых цехах лабораторий «Октябрида» по заданию Абэка Аденца сумели приспособить к этому замечательному костюму-самолету специальные лыжи также и для надводных состязаний, длина которых не превышала метра, а ширина - тридцати сантиметров. Под зонтичным двигателем были расположены особые атомные микроаккумуляторы, которые служили балансирами во время скольжения по воде или полета в воздухе.

Во время приземления астероидиновый зонтик-двигатель выключался, а атомные микроаккумуляторы, расположенные вокруг зонтичного круга, давали возможность спортсмену благополучно и плавно опуститься на землю.


* * *


Пройдя близ Чукотки, «Октябрид» плавно, без толчков и рывков, взял курс на юго-восток. Внизу пенились волны, и за кормой оставался длинный след, похожий на плывущего дракона, грива которого билась о корпус плавучего гиганта, а туловище, извиваясь, тянулось до самого горизонта.

Подводный город безраздельно властвовал в необозримых просторах океана.

Уже был близок островок Матвеева.

Состязания на открытом воздухе подходили к концу. Раздалась команда очистить верхнюю броню, ибо финальные игры должны были происходить во внутреннем бассейне «Октябрида» и на баскетбольной площадке.

Услышав сигнал об окончании соревнований, Беата и Веллингтон, особенно сдружившиеся за последние дни, отделившись от остальных, решили спуститься вниз пешком. Но когда они вошли в броневую оболочку подлодки, широкое сталолитовое шоссе, отлого спускающееся вниз, вызвало у них невольное желание ускорить шаг, и они даже не заметили сами, как перешли на бег. Бежать было легко и приятно. Веллингтон напрасно старался догнать Беату.

За одним из поворотов сталолитового шоссе они чуть не налетели на группу конькобежцев, которые, весело перего-вариваясь, спускались вниз. Среди этой группы Беата заметила Елену, Солнцеву, Эвелину и Варю.

- А-уу!.. - звонким голосом крикнула им Беата, пробегая мимо и не замедляя бега.

Веллингтон, смеясь, помахал рукой и тоже обогнал их, стремясь поравняться с быстро убегавшей Беатой. Хор восклицаний и шуток гремел вдогонку Беате и Веллингтону, пока они не скрылись за очередным поворотом шоссе.

Беата была подхвачена упоением бега, ей совсем не хотелось останавливаться. Справа и слева вдоль извивающегося тоннеля открывались и исчезали какие-то промежуточные ходы и коридоры. Беата решила сыграть шутку со своим отставшим спутником, спрятавшись в одном из этих проходов. Добежав до следующего коридора, она метнулась туда и быстро забралась вглубь.

Запыхавшийся Веллингтон промчался мимо прохода, но обнаружив на следующем повороте исчезновение своей спутницы, он решил окликнуть ее.

- Беата!.. Беата!.. - повторило его зов гулкое эхо.

Никто не отозвался. Веллингтон умолк, оскорбленный поступком спутницы.

Издали послышалась протяжная хоровая песня - то подходили конькобежцы.

Веллингтону не хотелось, чтоб его видели в таком глупом положении, и потому, ускорив шаги, он присоединился к другой группе октябридцев, решившей проехать остаток пути в лифте.

Группа эта с остановилась перед вмонтированным в стену выпуклым щитом, и кто-то нажал светящуюся кнопку рядом с ним. Щит плавно сдвинулся, и все вошли в небольшой проход, ведущий к стоянке центрального лифта. Задетый сыгранной над ним шуткой, Веллингтон, выйдя из кабины, отправился прямо к себе в каюту.

Громкоговорители оповестили, что через четверть часа в центральном бассейне начнутся чрезвычайно интересные состязания пловцов, но Веллингтона в эту минуту уже ничто не могло заинтересовать.

А в это время вот что случилось с бедной Беатой.

Забежав в промежуточный проход, она, не останавливаясь, продолжала бежать дальше. Ей казалось, что Веллингтон заметил, куда она свернула, и теперь преследует ее. Проход довольно круто поднимался вверх, сворачивая то направо, то налево.

Беата добежала до полуоткрытой дверцы какой-то сталолитовой ячейки и скользнула внутрь, прикрыв за собой дверцу. Оглянувшись, она с изумлением заметила, что находится в крохотной металлической комнатке, стены, пол и потолок которой были отшлифованы до настоящего зеркального блеска и отражали лицо и фигуру Беаты, но в каком-то искаженном, устрашающем виде.

Заметив напротив точно такую же дверцу, как та, через которую она вошла, Беата приоткрыла ее и проскользнула в соседнюю комнатку; обе комнаты были похожи друг на друга точно две капли воды. И Беата, открывая одну дверцу за другой, проходила из одной келейки в другую, точно такую же, как предыдущая и с той лишь разницей, что пол этих чередовавшихся комнатушек становился все более выпуклым.

Беата двигалась точно в каком-то страшном, бесконечном сне. Любопытство гнало ее вперед, из одной зеркально-металлической ячейки в другую.

Но вот в одной из этих клетушек она внезапно остановилась, охваченная чувством одиночества и страха.

Кругом царила полная тишина. Ни один звук не доходил до Беаты. Тогда испуганная девушка решила повернуть обратно. Но едва успела она пройти несколько ячеек в обратном направлении, как послышался какой-то раскатистый глухой гул, и Беата невольно остановилась, напрягая слух. Все умолкло.

Усталая и встревоженная Беата плелась из одной ячейки в другую. Вот, наконец, и первая ячейка, в которую она вошла из прохода. Беата кинулась к дверце - и остановилась, пораженная: дверца была наглухо закрыта толстым сталолитовым щитом. Разрыдавшись, она в отчаянии начала стучать в щит кулаками, призывая на помощь. Но никто не отзывался на стук и на крики. Кругом царила страшная тишина. Стены и потолок как бы сдвигались, грозя ей тысячами изображений ее искаженного лица…

Потеряв сознание, Беата грохнулась на холодный зеркальный пол.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ «СФИНКСА»

В этот день спортивные игры прошли на редкость удачно. Все были в чудесном настроении.

Заведующий клубом сообщил, что московская широковещательная станция будет передавать в этот вечер концерт, посвященный экипажу «Октябрида». Это известие радостно взволновало всех.

Вечером зал клуба был переполнен до отказа.

Не остались до конца только лишь Аспинедов, Абэк и Дерягин, ибо решено было созвать специальное заседание тройки. Резцов поспешил на центральный пост управления, чтобы узнать и сообщить Николаю Львовичу выкладки по пройденному курсу.

Когда все они уселись в каюте Аспинедова, Дерягин сообщил:

- Получено донесение от Лазридзе. Обнаружено письмо без подписи. Белые тени грозят, что весь экипаж астероидиноплана АЛД-1 ответит жизнью, если только с Жабовым что-либо случится…

После недолгой паузы, он продолжал:

- А между тем этот негодяй сам, с помощью ловко припрятанного яда, покончил все счеты с жизнью!

- Как?! - прервал его пораженный Абэк.

- Неужели его нет в живых?! - воскликнул и Аспинедов.

- Да, он мертв. Даже самой смертью своей он стремился причинить нам вред. Необходимо принять все меры, чтобы фон Фредерикс ничего не узнал о смерти старого негодяя.

Наступила минутная пауза. Молчание нарушил Дерягин:

- Разрешите огласить донесение фон Фредерикса своим заокеанским хозяевам, которое нам удалось перехватить и расшифровать:


«Курс следования советского подводного корабля выявлен при помощи моих агентов: он пролегает в направлении наших законспирированных военных баз. Принимаю меры к ликвидации «Октябрида» на случай, если советская подлодка проявит нежелательный интерес. Плененный экипаж астероидинолета в этом случае окажется прекрасной приманкой, ибо нет сомнения, что советские люди пожелают во что бы то ни стало спасти своих соотечественников. Провал Гомензофа не влечет за собою никаких осложнений для нас, так как у него не удастся ничего выведать».


Вот и все! - складывая листок с записью о радиограммы, сказал Дерягин. - Полагаю, комментарии излишни.

Тройкой было решено немедленно созвать расширенное заседание. Ждали Резцова, Валерия Утесова и Климента Саввовича Чурко - немногословного, замкнутого человека с выправкой опытного, кадрового моряка. К нему всегда обращались лишь с каким-либо предложением или объяснением, иной беседы он не признавал. Не любил он и повторять свои распоряжения, от подчиненных требовал исполнительности и аккуратности и не признавал в работе никаких поблажек. Вместе с тем был он незлопамятен и прямодушен. Окружающие и подчиненные глубоко уважали его.

Когда все приглашенные собрались, Аспинедов запер дверь каюты. У порога каюты лег Чавкан, положив морду на лапы.

Совещание длилось долго.

Елена, Солнцева и Эвелина Аккерт, прослушав переданный из Москвы концерт, вместе вышли из клуба.

За целый вечер никто из них не видел ни Беаты, ни Веллингтона. Сперва их просто заинтересовало это отсутствие, однако они сочли неудобным расспрашивать об этом. Лев Апатин сам позвонил Веллингтону, который заявил, что устал и не собирается выходить из каюты. О Беате же Апатин не решился спросить, предполагая, что она, очевидно, решила провести вечер с Веллингтоном.

Пригласив Елену и Эвелину к себе в каюту, Вера Павловна угостила их чаем и фруктами. Убрав все со стола, она, но их просьбе, завела «нотафон» и они с удовольствием прослушали мастерское исполнение этюдов Чайковского.

«Нотафоном» назывался чрезвычайно любопытный аппарат. Нотный листок вкладывался под считывающий объектив аппарата. Отображение нот, падая на специальное электрополе, приводило в движение лучи ното-озвучивающих знаков, которые, в свою очередь, оставляли соответствующую каждому звуку фонограмму на ленте. А лента эта проходила перед вторым объективом, через который воспроизводилось музыкальное озвучивание.

Особый регулятор устанавливал высоту звука и темп. Малейшая перестановка регулятора вызывала звучаний новых, еще небывалых сказочных инструментов. Это был чудо-аппарат, неограниченных видов звучания.

Елена, Эвелина и Вера Павловна задумчиво внимали чудесной музыке. И тут Елена вдруг с горечью обратилась к Солнцевой:

- Вера, почему ты не упрекнешь меня за мою непростительную глупость? Зачем я столько лет терзаю себя?!

- О, если б можно было исправить совершенную ошибку! Своим безрассудным эгоизмом я обездолила тебя… стала причиной того, что ты отказала хорошему человеку. Будь проклят этот Эрвин Кан!

Эвелина быстро поднялась с места.

- О, к чему все это?..

- Прошу вас, не будем говорить о неприятных вещах и портить наш славный вечер! - прервала их Вера Павловна. - Какой смысл перебирать заново все то, что давно уже всем нам хорошо известно! Да и кроме того, ведь все это уже в прошлом…

- Елена, дорогая, ты себе и представить не можешь, как я рада, что все это миновало, что ты будешь подругой жизни Абэка Давидовича! - воскликнула с искренним волнением Эвелина.

- Нет, нет, дорогие, я могу быть счастлива только тогда, когда Сергей Зорькин будет спасен. Так решили мы с Абэком! - решительно сказала Елена, подходя к нотафону, чтобы переменить нотный листок.

На глазах Солнцевой появились слезы. И настроение у всех упало. Уже не хотелось ни разговоров, ни музыки. И так как было уже довольно поздно, Елена и Эвелина поднялись и ушли, пожелав спокойной ночи хозяйке каюты. Однако Вера Павловна еще долго не могла заснуть.

Этот день оказался переломным в ее жизни: организация приняла ее в ряды партии. Солнцева с гордостью думала о том, что отныне должна работать намного лучше, чем до сих пор, значительно лучше!.. Ведь Елена и Эвелина давно заслужили эту честь, а для нее жизнь как бы начинается заново.

Лишь под утро удалось ей заснуть.

А в каюте Николая Львовича Аспинедова совещание все продолжалось. Решено было, не отступая перед угрозами фон Фредерикса, детально обследовать район вокруг тихоокеанской скалы, известной под именем «Умирающий лебедь» и острова Татэ; были также выработаны необходимые меры на случай встречи с посланцем «белых теней», который должен был явиться за получением информации о способе добывания астероидинового вещества.

Были заслушаны также полученные достоверные сведения о том, что ни Петерсон, ни Стивенс не стали жертвой океанического пожара.

- А если Петерсон со Стивенсоном живы, - можно, следовательно, ждать и появления «посла» их хозяев. Необходимо учесть и то, что они всеми силами будут стремиться к тому, чтобы свести своего представителя с Абэком Давидовичем, хотя бы для того, чтобы таким способом заманить «Октябрид» в западню. Вот это и будет их основной целью. Ведь они не так уж глупы, чтобы после ареста Жабова и высылки Петерсона и Стивенса ограничиться лишь вербовкой Абэка Давидовича! - уточнил свою мысль Дерягин.

Климент Саввович получил инструкции относительно маршрута и глубины погружения на время разведочного плавания в районе скалы «Умирающий лебедь». На карту было нанесено несколько возможных направлений.

Постепенно уточнялся также и район предполагаемых владений организации «белых теней».

В конце совещания, которое продолжалось несколько часов, Николай Аспинедов обобщил итоги совещания:

- Да, судя по всему, нам не миновать знакомства с подводным пещерным царством! Итак, в известном нам районе Тихого океана имеется подводный горный массив с исполинским дуплом-пещерой, которая тянется на десятки километров. Выходы ее, подобно горлышкам сообщающихся сосудов, естественными же тоннелями выходят наружу. Одно из этих тоннельных горлышек имеет выход у подножия «Умирающего лебедя», другое - на поверхности островка по имени Татэ. В этой пустоте под океаническим дном могли бы поместиться несколько небольших городков. Нам с Ильей Григорьевичем и братьям Аденцам много лет тому назад пришлось уже однажды заглянуть туда. В ту пору там обосновалась оторванная от мира, от жизни и от общества небольшая каста ученых-робинзонов. Мы посетили этот островок по их специальному приглашению. Нам предложили тогда примкнуть к этой касте ученых-отшельников. Однако они же сами вскоре убедились, что нам с ними не по пути и что мы не намерены отказаться от общественной жизни и стать, подобно им, служителями «науки для науки». Понятно, что после всего этого они не могли открыть нам всех тайн подводных пещер, где они обосновались, видимо, на всю жизнь. Но прошли десятилетия, и все изменилось. На своем дне океан скрывает ныне один из самых ужасных тайников земного шара. Убежище когда-то аполитичных ученых-отшельников в наши дни превратилось в неприступную твердыню подлинных подонков человеческого общества, воинствующих поджигателей новой мировой войны. И неопровержимые факты говорят за то, что остров Татэ и все прилегающие к нему острова превращены теперь в лагеря насилия, а подводное царство - в мощную военную базу.

Уже под утро Климент Саввович Чурко и Утесов вышли из каюты. Вслед за ними, попрощавшись, ушел и Резцов.

После их ухода в каюте еще долгое время царило молчание.

- Мне кажется, что «белые тени» готовят нам западню в окрестностях «Умирающего лебедя», - послышался в тишине спокойный голос Абэка, - именно там, где, по всем данным, потерпел крушение и наш астероидиноплан.

- Возможно… - задумчиво подтвердил Аспинедов.

- Не исключено, что там-то и произойдет наше столкновение с ними… - сказал Дерягин, и вдруг насторожился:

Чавкан тихо рычал и принюхивался к щели у порога каюты. Аспинедов и Аденц продолжали беседовать, не замечая ничего подозрительного.

- А вам не кажется, что они начали наблюдение за нами уже со входа нашего в воды Тихого океана?

- В этом нет ничего удивительного. Полагаю, что они будут следовать за нами на протяжении всего пути, начиная с выхода из порта. И это так же возможно, как и то, что в этот поздний час кто-то топчется там, за дверьми этой каюты…

Заявление Дерягина встревожило его собеседников, тем более, что Чавкан вдруг залаял.

Наступило молчание. Действительно, в коридоре, за дверью кто-то бесшумно двигался. Шаги удалялись к соседней каюте, отведенной Елене.

- Это не Елена. Чавкан не зарычал бы на нее. Но что же это значит? - нахмурился Аспинедов, вставая с места.

Верный пес тотчас же вскочил, чтоб следовать за своим хозяином.

- Садись!.. Не смей! - приказал Аспинедов. Чавкан послушно сел, но не переставал тихо рычать.

Аспинедов подошел к запертой двери, ведущей в спальню, и нажал электрическую кнопку. Дверца бесшумно опустилась в щель на полу.

Каюта Елены выглядела нарядно и уютно. На столе благоухал огромный букет свежих цветов. Затененная лампочка освещала каюту мягким, рассеянным светом. На постели мирно спала Елена.

Аспинедов и Дерягин осторожно вошли в каюту.

Дерягин указал рукой на дверь, ведущую в коридор: она не была заперта на ключ.

Подойдя к двери, Дерягин быстрым движением открыл ее.

В коридоре, в двух шагах от двери, стоял какой-то обросший щетиной незнакомец. На руках у него лежала в обмороке женщина. Это была переводчица-итальянка Беата Черулини.

Незнакомец не сводил с Дерягина своих широко раскрытых, испуганных глаз.

В ЛАБИРИНТЕ

Вот что рассказала очнувшаяся в больнице Беата Черулини:

«Не знаю, сколько времени пролежала я на полу моей сталолитовой западни. Спасения не было. Единственным выходом было движение. Попыталась подняться на ноги. В замкнутом коридоре было прохладно. Чувствовалось движение свежего воздуха. Но откуда он поступал, я установить не могла. Приступ отчаяния у меня уже прошел, и я решительно зашагала вглубь лабиринта - искать или смерти, или спасения. Мне казалось, что я все-таки какой-нибудь выход найду. Я начала переходить из ячейки в ячейку, сворачивая то направо, то налево.

Иногда сталолитовые клеточки сменялись прямыми коридорами. И вдруг я сделала страшное открытие, что давно уже кручусь в заколдованном кругу, то и дело возвращаюсь к ячейкам, в которых я уже была часа два тому назад. Эти зеркальные проходные коробочки были так схожи между собой, что невозможно было ориентироваться. И тогда от нечего делать я решила сосчитать ячейки, через которые проходила, но на двухсотой или трехсотой сбилась со счета…

Страх неминуемой смерти снова охватил меня. Я опять разрыдалась и начала звать на помощь. Я металась взад и вперед, кружилась, билась о холодные стены. Все было напрасно. Наконец, я забралась куда-то, и тут обстановка изменилась.

Строение ячеек здесь было уже иным. Встать во весь рост я уже не могла. Приходилось шагать согнувшись, так как потолки стали теперь заметно ниже. Хотелось пить, язык пересох, голова кружилась и слегка тошнило. Вскоре мне пришлось опуститься на колени, но даже и в этом положении я почти касалась спиной потолка ячеек.

Подступала неизбежная смерть. Постепенно я свыклась с этой мыслью, и мне хотелось лишь одного: чтобы мука эта кончилась поскорее.

Я лежала на выпуклом полу моей сталолитовой гробницы.

…И вдруг давившие меня стены и потолок куда-то исчезли, я увидела над головой отливающее синевой небо. И выпуклый сталолитовый пол, словно волшебный ковер, унес меня в небеса…

Я не могла отвести глаз от лазурного, чистого неба. Летающий зеркальный пол свободно парил в воздухе. Но так был невелик этот пол, таким казался мне скользким и выпуклым, что я все время боялась свалиться в бездну. Но вот пол стремительно скользнул вниз. Раскинув руки и судорожно вцепившись пальцами в края летающего зеркала, я жадно глядела вниз. Земля была так близка, так хороша и заманчива!.. И какой чудесный вид открылся передо мной! Сады повсюду, апельсиновые сады в цвету… Я летела над знакомыми городами и селами. Это была моя родина, Италия! Родные пейзажи, знакомые горы и поля. Вот я опускаюсь все ниже и ниже. Уже слышно, как внизу гремит и бьется могучей волною водопад. Я хочу окунуть руку в холодные прозрачные воды широкой реки, но это мне не удается. Ах, спуститься бы еще немного ниже! Пить… воды, воды… воды!.. Дрожа всем телом, и тянусь губами к чистой, студеной воде, но волны с журчанием отбегают от меня. Нет, не смогу больше оставаться прикованной к зеркальному полу… Вода так близка, я должна, во что бы то ни стало должна дотянуться до нее! И вдруг я подумала: а почему бы мне не броситься в воду?.. Глупая, глупая, как я не догадалась раньше?.. И я, мигом оторвавшись от волшебного зеркала, скользнула вниз. Вздрогнула - и проснулась. Это был чудесный сон. Я окончательно пришла в себя. Но - о ужас!.. Моя голова лежала на коленях какого-то совершенно незнакомого человека!

Я крепко зажмурила глаза и снова быстро открыла их. Нет, это не было продолжением сна! Незнакомец тихо напевал. Страх мой исчез. Меня охватило какое-то блаженное спокойствие. «Неужели умирают так легко? - подумала я. - Может быть, меня уже нет в живых?.. Но какая нежная песня…»

Я снова закрыла глаза. Пусть поет этот незнакомый человек. Я постараюсь забыть о том, что он так страшен… Но вскоре песня умолкла. Я не осмеливалась пошевельнуться, открыть глаза. И вдруг до слуха моего донесся его тихий голос:

- Синьора, проснитесь, не засыпайте!..

- А-а!.. - приподняв голову, крикнула я и, вскочив на ноги, отбежала в угол.

- Нет, нет! Не подходите ко мне!.. - крикнула я оттуда.

- Не бойтесь, синьора. Увидев вас, я сразу понял, что вы тоже заблудились в этом лабиринте. Я следил за вами, но боялся подойти… Лишь узнав, что вы - итальянка, осмелился подойти, чтобы предложить свою помощь…

Он говорил по-английски спокойно и мягко; говорил, как обыкновенный человек, и я в первый раз решилась взглянуть ему в лицо.

В сталолитовой каморке сидел передо мною обросший щетиной обыкновенный юноша, глядя на меня ясными, добрыми глазами.

- Вам хочется пить, неправда ли, синьора? Вот, возьмите…

Я несмело протянула руку и взяла фляжку в холщевом чехле. Почувствовав холодноватую сырость холста, я забыла обо всем и быстро поднесла фляжку к губам.

Я пила, отрывалась на мгновение - и снова начинала пить, а незнакомец продолжал рассказывать:

- Уже пятый день, как я нахожусь здесь, скрываясь от всех. Сегодня днем у вас было большое оживление, спортивные игры. Я хотел было войти, но опять не решился, вернее, сам испугался своего поступка…

Я молча вернула ему опустевшую фляжку. А незнакомец, помолчав немного, снова заговорил:

- Первые три дня я бродил без устали, ища выхода. Ведь со мной случилось то же, что и с вами - я заблудился. Если б не это, я хотел в первый же день явиться к капитану. Но не удалось. А теперь, когда прошло уже пять дней, что я скажу ему? Ведь я чужой, и меня легко могут принять за шпиона. Скажите же, синьора, как мне поступить? Посоветуйте мне, ведь я тоже итальянец.

- Но откуда вы узнали, что я - итальянка? - набралась я смелости задать вопрос.

- В бреду вы говорили по-итальянски…

- Но кто же вы? - спросила я.

- Я же сказал вам - итальянец.

- Откуда же вы попали на «Октябрид»?

- С ледокола «Сфинкс».

- С ледокола «Сфинкс»? - поразилась я.

- Да, синьора.

- И, конечно, неофициально?

- Да.

- С целью шпионажа?

- О нет, синьора! Как могли вы подумать это?!

- Но почему мне не подумать?

- Я честный человек… Поверьте… я…

- А как ваше имя?

- Майко Унфильди.

- Майко Унфильди… Какое знакомое имя! Ну да, несколько дней назад молодой человек с такой фамилией посетил наш подводный город.

- Так это же был я… я!

- В качестве переводчицы, мне даже пришлось обменяться с вами несколькими фразами. А в первом номере нашей многотиражки было напечатано приветствие экипажу «Октябрида».

- Нуда, мое приветствие!..

- Вы - действительно Майко Унфильди? Тот самый, с которым я говорила несколько дней назад? Не сон ли это? Дайте дотронуться до вас!

Юноша рассмеялся.

- Почему вы смеетесь?

- Простите, синьора… Это вовсе не сон. Очнитесь, прошу вас! Если вы не забыли этой мимолетной встречи, то должны вспомнить и меня. А я - все тот же, что и пять дней назад, даю вам честное слово, синьора! Взгляните на меня - и вы убедитесь в этом!

Я пристально взглянула ему в лицо. Да, это в самом деле Майко Унфильди,

- Но так ли я вас поняла? Вы сказали, что можете отсюда выбраться…

- Да, синьора!

- И если б вы не боялись показаться на глаза командиру подводного города, вы смогли бы сейчас же выйти из этого лабиринта? - с лихорадочно бьющимся сердцем переспросила я.

- Ну, конечно. Я уже успел изучить все ходы. Лишь бы мне поверили. Лишь бы захотели простить и не вышвырнули меня, как подозрительную личность!

- Пожалуйста, выведите меня отсюда, синьор Унфильди, я обещаю помочь вам.

- Да, я выведу вас. Но вы уйдете отсюда одна.

- Почему? А вы?

- Я… останусь.

- Но до каких же пор?

- Пока не умру с голода. Уже сегодня мне нечего было есть.

- Да вы с ума сошли? - не удержалась я.

- Вам виднее, синьора, - с печальной улыбкой ответил он.

- А воду откуда вы достали? Простите, что я не поблагодарила вас.

- О, воды тут сколько угодно. В нескольких шагах отсюда водопроводный кран. Ваш «Октябрид» - неповторимое чудо современной техники!

- Скажите, вы много бродили в этом лабиринте?

- Обошел его целиком. Ведь мы находимся в наружной оболочке подводного города, которая состоит из тысячи подобных ячеек.

- Я погибла бы здесь. Вы спасли меня… Я никогда не забуду вас!

- У вас доброе сердце, синьора!

- Синьор Унфильди, пойдемте со мной… прошу вас! Нет - приказываю!

Он на минуту задумался.

- Хорошо! - решительно проговорил он после раздумья. - Пойдемте! Я не смею вас дольше задерживать. Следуйте за мной, синьора.

Опустившись на четвереньки, Унфильди пополз к выходу из кельи. Я последовала за ним. Мы оба молчали. Мне казалось, что он намеренно медлит.

Вскоре мы могли уже подняться на ноги и шагать, не сгибаясь. Вдруг Унфильди остановился.

- А вот и водопроводный кран! - сказал он.

Я заметила на стене выпуклое, полупрозрачное стекло, вроде иллюминатора. Унфильди нажал какую-то кнопку, и тотчас же стеклянные створки раздались, вдвинулись в щели справа и слева, и предо мною открылась ниша с водопроводным краном.

Унфильди наполнил фляжку, передал мне, а после и сам отпил из нее несколько глотков.

Вновь сдвинув створки ниши водопроводного крана, мы продолжали наш путь. Шли молча, долго, пока Унфильди не остановился в конце какого-то длинного коридора:

- Вот, синьора, один из выходов. Мы дошли, - сказал он и тут же снял с плеч свой рюкзак.

- А вот и все мое хозяйство - несколько книг и тетрадей с записями. Больше у меня нет ничего на свете… Возьмите их на память обо мне, синьора, и если мои записки покажутся вам бессмысленными, выбросьте в море!

Я не успела ничего ответить, потому что в это время он нажал небольшую электрическую кнопку на стене, и тяжелая толстая дверь начала медленно подниматься вверх. Я увидела залитое светом центральное шоссе, по которому так недавно сбегала вниз с Джеком Веллингтоном…

- Счастливого вам пути, синьора. Обо мне - ни слова, прошу вас!

- Унфильди, я не выйду отсюда без вас! - решительно заявила я.

- Прощайте, синьора! Желаю вам счастья! - проговорил он, не слушая меня и, оставив мне свой рюкзак, не оглядываясь, зашагал обратно.

Несчастный шел на смерть. Во что бы то ни стало надо было спасти его. Еще мгновение - и я потеряла бы его навсегда. В эту минуту он был мне самым близким человеком на свете. Я готова была ценой собственной жизни спасти его.

Я бегом догнала его и проговорила сквозь слезы:

- Я тоже хочу умереть с вами! Не могу я без вас… не могу! Решайте сами, Унфильди: от вас зависит - жить ли нам обоим, или умереть!..

Тут у меня закружилась голова, и я почувствовали, что падаю. Кто-то подхватил меня. И больше я ничего не помню. Вероятно, я упала в обморок…»


* * *


Так закончила свой рассказ Беата, после того, как ее привели в чувство.

Вокруг ее кровати сидели Резцов, Дерягин, Абэк, Елена, Солнцева и профессор Беленчак.

- Ну, тут, кажется все ясно, не так ли, Илья Григорьевич? - обратился к Дерягину Резцов, вставая с места.

Поднялся на ноги и Дерягин.

Беата умоляюще взглянула на него.

- Прошу вас - верьте ему! Я ручаюсь за него. Он - честный человек.

- Сейчас важнее всего - ваше здоровье. Поправляйтесь, товарищ Черулини, поправляйтесь скорее, - приветливо сказал Резцов, направляясь к двери.

Дерягин, Абэк и Резцов зашли в кабинет Беленчака. Женщины остались одни.

- Не надо так волноваться, Беата, - ласково произнесла Елена, вытирая своим платком ее глаза.

- Как вы думаете, поверят ему? Не удалят из подводного города?

Елена понизила голос.

- Нужно быть дальновиднее, Беата. Ты знаешь, какой шум подняли за границей из-за этого самого Майкла Унфильди. Экипаж «Октябрида» наперебой обвиняют в том, что он будто бы похитил Унфильди и силой удерживает у себя. Ты понимаешь, что значит подобное обвинение для людей советского корабля?

- Но ведь это ложь! Это же совсем не так!

Солнцева рассмеялась.

- Беата, милая, ты рассуждаешь, как ребенок! Неужели ты не понимаешь, что наши враги способны и на худшие фальсификации?!

- О нет! Я знаю, что они способны на все. Но я протестую!.. Я не позволю погубить его. Я научу Унфильди, как ему действовать!

- Беата, милая, поверь, будет сделано все, что необходимо.

- Нет, нет!.. Он погибнет, если мы не захотим спасти его. Нельзя, нельзя медлить! Он покончит с собой… Я сейчас же пойду к нему… Проводите меня к нему!

Дрожа всем телом, Беата пыталась встать с постели. Горящие глаза слегка косили. Пришлось вызвать медсестру.

Пришел и профессор Беленчак с наскоро вызванным психиатром профессором Эрделем Манном.

Все отодвинулись, уступая дорогу огромному человеку с суровым лицом и проницательными глазами. Он положил руку на вздрагивающую кисть Беаты, а другой рукой пригладил ей локоны.

- Красавица моя, ведь если бедняга Унфильди узнает, что вы… такая, он будет очень огорчен и… напуган, - проговорил он, не отводя взгляда от расширенных глаз Беаты.

- Унфильди, я умею готовить вкусные пряники… - бессвязно шептала Беата.

- Унфильди этому не верит. Он сердит на вас! - проговорил Манн.

Беата вдруг утихла. Слезы появились на ее глазах:

- Почему? - спросила она шепотом.

Эрдель Манн мягко продолжал:

- А как часто после того, как вы объяснитесь и поженитесь, будет он говорить нам: «Беата, голубушка, как ты вкусно готовишь эти пряники!»

Беата улыбнулась. Профессор Манн продолжал:

- А вы ему будете отвечать: «Майко, милый, я каждый день буду угощать тебя пряниками, потому что… потому что кроме них ничего не умею готовить!..»

Беата засмеялась. Профессор Манн замолчал, продолжая смотреть прямо в глаза ей.

- Профессор… - шепнула Беата, - наклонитесь ко мне, - я хочу сказать вам на ухо одну тайну…

- Беата, покажите ваши зубы! - нахмурившись, приказал Эрдель Манн.

Беата закрыла глаза. Щеки ее покрылись румянцем.

- Простите меня, профессор… Простите!

Профессор Манн слегка коснулся пальцем ее щеки и встал с табурета.

- Смотрите же, Беата, от вашего, и только от вашего поведения зависит, увидите ли вы Майко Унфильди, или нет. А сейчас я прямо пойду к нему и предупрежу его, чтобы он не позволял вам шептать ему на ухо секреты! Потому что у вас зубки острые-преострые…

- Умоляю вас, профессор, не говорите ему!

- Беата, а все же я хочу, чтоб вы мне шепнули, что же вы хотели сказать на ухо, - и профессор Эрдель Манн спокойно приблизил ухо к губам Беаты.

Он ждал, не поднимая головы, близко наклонившись к больной.

- Я люблю его… - шепнула она.

- Клянитесь, что никогда не станете, вы понимаете?..

- Клянусь счастьем Майко! - ясно и спокойно ответила Беата.

- В таком случае, я разрешаю вам. Можете завтра же шепнуть Майко на ухо то, что сказали мне сейчас.

Эрдель Манн и профессор Беленчак вместе вышли из палаты. Когда они остались одни, психиатр озабоченным тоном сказал:

- Корней Гранович, больная нуждается в специальном лечении. С завтрашнего дня ее необходимо перевести в мою клинику…

- Значит, положение ее настолько серьезно?

- Представьте, да… Но, конечно, не безнадежное. Да, не забыть бы: вы не можете сказать, сколько времени будет оставаться под наблюдением этот Майко Унфильди?

- Не знаю, право… Насколько мне известно, все подозрения отпадают.

- А-а… Вот это может иметь весьма благотворное влияние на восстановление здоровья нашей больной! - с удовлетворением отметил профессор Манн.

ПОД ЛИЧИНОЙ УЧЕНОГО

Появление «Октябрида» вызвало невероятный переполох в бассейне Тихого океана. Казалось, у радиостанций всего земного шара уже нет иной темы, кроме советского подводного города. С того дня, как «Октябрид» появился у Гавайских островов, этот узел водных путей стал настоящим магнитом для туристов со всех концов земного шара, тысячные толпы которых спешили собственными глазами увидеть чудо науки и техники.

Гавань в Гонолулу превратилась в место самого настоящего паломничества. Население города увеличилось за эти дни вдесятеро. «Октябрид» еще не подплыл к берегам Гавайских островов, а там уже кишели тысячи туристов.

На скорую руку строились и приспосабливались под гостиницы для туристов, прибывающих со всех материков, десятки зданий. Открывались новые кафе, рестораны, кабаре не только в самом Гонолулу, но и но всему побережью.

Во много раз увеличились и средства внутреннего сообщения. Многочисленные пароходы и самолеты поддерживали регулярную связь между островами. Особенно же большое оживление царило в прибрежных районах.

Стремясь «поддерживать порядок», заокеанские власти наводнили все острова специальными полицейскими отрядами, пополняя их местными полицейскими силами.

Торговые общества и частные предприятия переживали большой «бум».

Открытки со снимками «Октябрида» продавались на каждом шагу. В кафе и ресторанах появилось множество разнообразных напитков и сладостей с этикетками или в упаковке, перекликающимися по форме с внешним видом подводного города. Особенным успехом пользовались новые сорта мороженого под названием «Совьет» и «Октиабрид»…

А в это время на самой вершине «Октябрида», под исполинскими сталолитовыми зонтами, была организована большая выставка, посвященная достижениям республик Советского Союза в области экономики и культуры.

Особенное внимание посетителей привлекали к себе стенды, показывающие мощный подъем промышленности и сельского хозяйства Советского Союза. Ошеломляющее впечатление производили стенды, посвященные развитию советской техники. Перед выставленными образцами новых машин, аппаратов и инструментов неизменно толпилась масса народа.

Наконец, самый факт существования «Октябрида» был неопровержимым доказательством процветания и мощи Страны Советов.

Нотафоны подводного города передавали через сотни громкоговорителей чудесные концерты песен и музыки советских народов.

В боковой броне «Октябрида» открылись двенадцать, плит, образовавших ворота для приема посетителей. Магистральная шоссейная дорога внутри подводного города целым рядом особых ответвлений была соединена с входными площадками. Пароходы подплывали вплотную к «Октябриду» и останавливались перед воротами в броне. На палубу парохода перекидывался мостик, и посетители по этим мостикам переходили на площадку у ворот. Отсюда уже автоходы, автожиры и лифты развозили их по мирному подводному городу, где в эти дни царило исключительное оживление и праздничное настроение.

Исполинские океанские пароходы, бросившие якорь в порту рядом с «Октябридом», казались вылупившимися из яиц утятами, а сотни лодок, ботов и яхт, кишевшие вокруг «Октябрида», были словно жалкие щепки, разбросанные в беспорядке вокруг величавого гиганта.

Колоссальные размеры подводного города не позволили ему войти в самый порт: он бросил якорь на рейде Гонолулу.

Поскольку главнейшие магистрали морского сообщения проходили по Гавайям, естественно, сама собой разрешалась и одна из поставленных перед «Октябридом» задач, а именно - открыть двери показательной выставки перед всеми, кто пожелал бы узнать правду о науке, технике и культуре Советского Союза.

В течение двух недель «Октябрид» посетили пассажиры всех без исключения пароходов, теплоходов и электроходов, пересекавших в те дни Тихий океан. Представители народов Соединенных Штатов Америки, Аргентины, Перу, Мексики, Канады, Панамы, Колумбии, Эквадора, Японии, Китая, Австралии, Индии, Новой Зеландии и многочисленных малых и больших островов перебывали в гостях на «Октябриде».

Тысячи посетителей без конца осаждали октябридцев с настойчивыми просьбами о сувенирах в память их посещения подводного города и просили записать что-либо в блокнотах. Неудивительно после этого, что, например, на костюмах Абэка Аденца вскоре не осталось ни одной пуговицы, и ему пришлось поэтому затребовать огромное количество новых пуговиц из портняжной мастерской, чтобы удовлетворить такой массовый спрос на них.

На пятнадцатый день «Октябрид» отплыл от Гавайских островов, оставив неизгладимое впечатление в памяти всего населения и бесчисленных посетителей корабля.

Гонолулу уже исчез из виду. Подводный город снова плыл в открытом океане, держа курс на юг. После невольного двухнедельного перерыва в лабораториях экспедиции вновь закипела научная работа.

Экипаж «Октябрида» занимался изучением рассыпанных по глади Тихого океана атоллов и их водных бассейнов.

В Гонолулу к экипажу подводного города присоединился руководитель особой научной экспедиции, изучавшей тропическую растительность на островах Фиджи и Тонги, профессор Раб эль Нисан и два его секретаря. Раб эль Нисан просил командование «Октябрида» взять их на борт подлодки до островов Сива и Тонкатару, где в это время работала его экспедиция. Просьба была удовлетворена, поскольку это направление совпадало с целевым маршрутом «Октябрида».

Для гостей были созданы прекрасные условия. Они были окружены исключительным вниманием и заботой. Сам Раб эль Нисан отрекомендовался руководству «Октябрида», как профессор биологии. По собственному заявлению, его занимали вопросы физиологии растений, причем одновременно он, в качестве эколога, изучал также и взаимоотношения тропической среды и растительности.

Экипаж подводного города провел исключительно интересные наблюдения как на многих тихоокеанских островах, так и на различных глубинах, причем «Октябрид» не раз опускался на самое дно океана. Изучение океанических глубин являлось одной из важнейших задач научного состава подлодки. Водные недра, начиная с глубины двух тысяч и кончая одиннадцатью тысячами метров, были вполне доступны для «Октябрида». И подавляющая часть того, что при этом выяснялось на глубинах, превышающих три тысячи мет ров, было совершенной новостью для науки.

За время плавания от Гонолулу до Маркизских островов были обследованы и изучены острова Пальмира, Вашингтон, Кристмэс (Рождества), Джервиса, Мальден и десятки других. Уточнены были также и данные о их происхождении и природе.

Основательному изучению подверглись пассаты, причем была точно установлена их тесная связь с теплым течением Куро-Сиво. В программу занятий экспедиций входило также изучение рельефа дна на различных глубинах. Необходимо было проверить предположение о том, что кое-где глубина океана превышает те десять тысяч восемьсот метров, которые были отмечены еще давно у Филиппинских островов и были приняты за максимальную глубину Тихого океана.

Согласно имеющимся данным, на этих глубинах исследователи должны были встретить совершенно иной растительный и животный мир. Не исключалась также гипотеза о том, что на придонных участках при этой глубине встречаются целые кладбища окаменевших исполинских представителей животного мира и растений, оказавшихся в состоянии выдержать чудовищной давление всей огромной толщи воды и загнанных в мертвую тишину океанического дна.

Для исследования всех этих глубоководных участков «Октябрид» располагал почти неограниченными возможностями. Подводный город мог опуститься на самое дно океана, создать при этом огромное воздушное пространство на любом его участке и изучать в естественных условиях как придонную жизнь растительного и животного мира, так и окружающую их среду.

Исполинская камера, похожая на невероятных размеров колокол, опускалась из нижней обшивки «Октябрида» на намеченный к исследованию участок дна. Несокрушимый сталолитовый корпус «Октябрида» защищал ее от страшного давления водяной толщи.

Между Маркизскими островами и небольшим островом Мальден «Октябрид» опустился на дно в водах под сороковым меридианом северной широты на глубину пяти тысяч метров.

Под бронированным корпусом подводного города открылось защищенное свободное пространство, на котором немедленно же развернулись исследовательские работы научных институтов подводного корабля. На дно были спущены морекомбайны и экскаваторы для рытья шурфов и выемки грунта из нижних поддонных слоев.

Через сталолитовые стены свет проникал в беспросветную тьму океанических недр. Прозрачная броня давала возможность наблюдать за тем, что творится за нею, в глубине вод, обеспечивая в то же время полную безопасность самим исследователям.

Изучение придонной жизни всех океанов и морей, составляющих почти восемьдесят процентов общей площади нашей планеты, представляет огромный научный интерес. Точно так же, как в недрах земли, на дне морей и океанов сохранились многие следы животного и растительного мира, существовавшего за миллионы лет до нас. Человечество и по сей день еще очень мало что знает о прошлой жизни своей планеты, особенно той ее части, которая скрыта под водой, в силу недоступности необозримых придонных территорий океанов и морей.

Недаром одним из советских ученых были написаны такие строки: «Необъятна история нашей планеты. Если б можно было написать книгу о земле, в которой было бы описано все, начиная с того момента, как на ней впервые зародилась жизнь, причем описание каждого века заняло бы не более одной страницы, - то и тогда получился бы фолиант толщиной в один километр! Для того же, чтобы только перелистать эту книгу, понадобилась бы целая человеческая жизнь…»

Да, науке, еще предстоит огромнейший труд - создать правдивую историю нашей планеты. К примеру, как установить, какой пласт на земле является самым древним?

Вот тут на помощь исследователю приходят химия и физика.

Распад атомов химических элементов помогает ученым определить возраст Земли. Например, свинец образуется в результате распада атомов урана и ториума. Ученые подсчитали, что для того, чтобы из ста граммов урана получился один грамм свинца, требуется целых семьдесят миллионов лет! Путем подобного же анализа было подсчитано, что древнейшие пласты Земли формировались за полтора миллиарда лет до нас…

Создание «Октябрида» давало возможность беспрепятственного изучения жизни обитателей моря в безднах океана, где в большей сохранности могли остаться следы древнейших обитателей земли и морей.

Островок, на траверсе которого подводный город опустился на дно, чтобы на глубине пяти тысяч метров проводить комплексные исследовательские работы не принадлежал к числу коралловых атоллов. Строение его позволяло думать, что он относится к остаткам того материка, который несколько миллионов лет назад занимал огромное пространство в Тихом океане. От опустившейся затем на дно океана огромной суши осталось над поверхностью вод лишь это незначительное возвышение.

По объяснению Раб эль Нисана, островок этот назывался Тана. Жителей на нем не было уже давно, так как он в течение последних ста лет трижды полностью скрывался под водой, чтобы через некоторое время вновь показаться над поверхностью океана.

Во время сильных бурь волны свободно перекатывались через этот островок, площадью не более пяти квадратных километров.

Во время беседы с Фроловым, происходившей в присутствии Николая Львовича Аспинедова, Раб эль Нисан всячески пытался убедить своих собеседников в том, что остров Тана не представляет никакого интереса для исследователей.

Он обосновывал свое утверждение тем, что лишенный жизни и растительности островок не может служить объектом научных исследований для серьезных экспедиций, организуемых институтами «Октябрида».

- Мы предполагаем оставаться в окрестностях острова Тана достаточно долгое время, - как бы не слыша доводов Раб эль Нисана, спокойно заметил Аспинедов.

Гость оскорбленно умолк.

Эта беседа происходила за несколько дней до того, как «Октябрид» закончил изучение всех вопросов, входящих в его план обследования центральной части Тихого океана.

Карп Карпович Фролов с благодарностью взглянул на Аспинедова, решительный ответ которого положил конец довольно навязчивому вмешательству Раб эль Нисана.

Да и вообще, во всем поведении этого странного гостя чувствовалась какая-то неискренность. Он очень быстро перезнакомился со всем экипажем подводного города и нередко позволял себе вмешиваться в их дела, или давать им непрошенные советы.

Помощники же его почти не показывались, оставаясь все время за запертыми дверями своих кают. Лишь по вечерам они иногда выходили и садились за отдельный столик - сыграть партию в шахматы. Их близость с зарубежными корреспондентами и переводчицами не переходила определенных границ. Хотя Беата только что оправилась от болезни и уже выписалась из клиники, Раб эль Нисан успел, однако, познакомиться с нею и представить ей своих помощников.

Постепенно между иностранными гостями на «Октябриде» установились более дружеские отношения. Они часто ходили в гости друг к другу или по целым вечерам играли в карты.

Раб эль Нисан выказывал особую симпатию по отношению к Дерягину и Абэку Аденцу. Он то и дело выискивал поводы к общению с ними, выражал им свою признательность за их внимание к себе и своим людям.

Если он кого и стеснялся, так это был, конечно, только Николай Львович Аспинедов. После инцидента, вызванного разговором об острове Тана, он явно избегал встреч и бесед с командиром «Октябрида».

С научным руководителем «Октябрида» этому назойливому зарубежному гостю пришлось иметь еще одну неприятную беседу.

Николай Львович получил донесение капитана «Октябрида» о том, что радиолокационные аппараты дальнего действия обнаружили две быстроходные подлодки на расстоянии двадцати километров от корабля. Согласно донесению, эти подлодки следовали за подводным городом, сохраняя ту же дистанцию, начиная с Гавайских островов.

Это было уже третье по счету донесение аналогичного содержания, с той лишь разницей, что в последний раз Чур-ко сообщал о появлении в поле зрения еще и третьей подлодки.

Маршрут «Октябрила» не совпадал ни с одной из основных магистралей сообщения между обитаемыми островами или материками. Поэтому появление неизвестных лодок на пути его следования было весьма подозрительно и уж, конечно, не предвещало ничего хорошего.

Пригласив к себе Раб эль Нисана, Аспинедов задал ему вопрос:

- Вам, вероятно, приходилось бывать на острове Тана, не так ли, господин Раб эль Нисан?

Выслушав переведенный секретарем вопрос Аспинедова, гость с улыбкой ответил:

- Нет, господин Аспинедов, с позапрошлого года я не бывал на этом острове.

- Я спрашиваю вас не о прошлом или позапрошлом годах, а вообще.

- Ну да, вообще-то я бывал там не раз. Остров Тана мне хорошо знаком.

- Могу ли я, в таком случае, рассчитывать на ваше содействие в одном вопросе? - задал новый вопрос Николай Львович.

- О, я весь в вашем распоряжении!

Аспинедов нажал кнопку внутреннего телефона и распорядился:

- Климент Саввович, дайте на экране сперва первую, затем вторую и третью.

Раб эль Нисан внимательно следил за каждым движением Аспинедова. Если б тот оглянулся секундой раньше, многозначительный взгляд, которым быстро обменялись зарубежный гость и его секретарь, не мог бы остаться незамеченным.

- Попрошу вас следить за экраном и высказать свое мнение о причинах явления, которое вам покажут…

Экран осветился. Показалась слабо колышащаяся поверхность океана. В следующую минуту обрисовался исполинский корпус «Октябрида», быстро пересекшего экран. На переднем плане показалась военная подлодка, на три четверти погруженная в воду.

- Взгляните, господин Раб эль Нисан! - заговорил Аспинедов. - Эта военная подлодка, как видите, также направляемся к острову Тана.

- Вы уверены в этом?

- Это не подлежит сомнению.

- Любопытно! - заметил Раб эль Нисан.

На экране опять проплыл гигантский корпус «Октябрида», после чего крупным планом была показана следовавшая за ним в отдалении вторая военная подлодка.

- Ну, вот вам и вторая! - показал на экран Аспинедов. - И эта военная подлодка также держит курс на остров Тана, параллельно с нами. А теперь полюбуйтесь и на третью.

- Да, любопытно… - равнодушно повторил Раб эль Нисан.

Аспинедов выключил экран.

- Итак, чем же вы объясните присутствие здесь этих трех военных подлодок, господин Раб эль Нисан?

- Но это совершенно вне моей компетенции! - воскликнул Раб эль Нисан, широко раскрывая глаза и поджимая губы.

- Может быть, на острове Тана имеется база… военных подлодок? - задал вопрос Аспинедов.

- Нет, нет, не думаю! То есть, мне лично об этом ничего не известно…

- Что ж, очень жаль…

- Да, неприятные спутники! - притворно вздохнул Раб эль Нисан.

- Поэтому нам придется потребовать объяснения от этих «неприятных спутников»… - не глядя на Раб эль Нисана, холодно досказал Аспинедов.

Ответ Раб эль Нисана прозвучал с некоторым опозданием:

- Вы, конечно, имеете право на это.

- Мы не потерпим, чтобы нас тайно выслеживали, это ведь понятно, не так ли, господин Раб эль Нисан?

- Вы, конечно, имеете полное право возмущаться, господни Аспинедов. Весьма сожалею… что я не смог ничем помочь вам…

- Ну, что ж делать… Простите, что побеспокоил вас…

А с ними мы завтра же сведем знакомство! - улыбнулся

Николай Львович, махнув рукой в сторону экрана, и повторил: - Я вас задержал, простите, пожалуйста!

Беседа была закончена. Раб эль Нисан в сопровождении своего секретаря покинул комнату руководителя «Октябрида».

От глаз Николая Львовича не ускользнуло то, что вышедший из каюты Раб эль Нисан торопливо вытирал платком вспотевший лоб и затылок.

На следующее утро таинственные спутники подводного города точно сгинули. Радиолокационный глаз «Октябрида» нигде не смог их обнаружить.


Победители тьмы

В НЕДРАХ ОКЕАНА

Сердечное внимание, оказанное Майко Унфильди экипажем «Октябрида», возвратило Беату к жизни. Она вышла из клиники полной сил и здоровья.

Случайное знакомство Беаты с Майко Унфильди было не но душе Веллингтону, хотя он и старался всячески скрыть свое недовольство. Но близкие знакомые, конечно, не могли не заметить его раздражение. Между тем ничто не выдавало какой-либо перемены в Беате. Она и теперь нисколько не избегала встреч с Веллингтоном.

Джебб Эрнис и Жак Анжу дали в заграничной прессе вполне объективное освещение международному инциденту, связанному с Майко Унфильди. Это, бесспорно, было шагом, вполне достойным поощрения на поприще их журналистской деятельности. С обоснованными статьями выступил и Лев Апатин, блестяще разоблачивший зарубежных клеветников.

Номера многотиражки октябридцев «Боевое знание» продолжали регулярно выходить. Почти в каждом номере помещались телеграммы из великой советской страны. Родина неизменно была вместе со своими отважными сынами. Каждая удача «Октябрида» получала горячий отклик в сердцах советских людей. Слыша голос родной Москвы, октябридцы с удвоенной энергией продолжали свой героический поход.

Окрестности острова Тана были уже полностью изучены, и «Октябрид», поднявшись на поверхность воды, снова продолжал свой путь на юг. Посещая лежащие на пути острова, он направлялся теперь в район островов Пукапука, Таити, Паумото, Тубуа и Басса.

Обследуя дно в окрестностях острова Тубуа, экипаж подлодки обнаружил здесь неизвестные до того глубины, достигающие почти девяти тысячи метров. На «Октябриде» готовились к спуску на дно, чтобы развернуть там исследовательскую работу, интересовавшую всех: ведь эта глубина почти вдвое превышала глубину океана у берегов недавно покинутого острова Тана.

Решено было произвести осмотр еще неисследованных островов, чтобы затем, вернувшись к острову Тубуа, опуститься на дно океана для проведения ряда комплексных работ.

Научные институты подводного города уже составили интересные коллекции. Музеи «Октябрида» обогатились очень редкими и удачно подобранными экспонатами. При помощи бурильных комбайнов в окрестностях острова Тана были извлечены из поддонных слоев прекрасно сохранившиеся скелеты представителей доисторической фауны: исполинская броненосная рыба денихтис, длиной в девятнадцать метров и т. д. Горячий интерес вызвал и выловленный у дна трехметровый скорпионорак.

Бронированные прозрачные отсеки по бортам «Октябрида», освобожденные от прикрывающей их внешней оболочки, превращались во время спуска на дно или подъема на поверхность воды в идеальные наблюдательные камеры. Так, октябридцам пришлось наблюдать крайне интересное явление на дне океана во время обследования окрестностей острова Тана.

Когда на «Октябриде» уже готовились поднять втяжные бронированные стены, которыми обычно отгораживался намеченный к обследованию участок дна, поступило сообщение о том, что под корпусом подводного города наблюдаются сильные электрические разряды. Сообщение заинтересовало всех.

Одетые в водолазные костюмы Фролов, Бухникадзе и Майко Унфильди уже заканчивали работу на дне, под куполом сталолитового колокола, готовясь к подъему, когда произошло это удивительное явление.

За прозрачной сталолитовой преградой, на глубине пяти тысяч метров, царило какое-то необъяснимое смятение.

В царстве этого вечного безмолвия внезапно возник необычный треск, который, постепенно нарастая, переходил в гул.

Явление это было настолько необычным, что Аспинедов, Абэк Аденц и Резцов решили немедленно спуститься на самое дно «Октябрида». Переходя от дверцы к дверце, они добрались, наконец, до подводного колокола, в котором уже более двух недель самоотверженно работали сотрудники институтов.

Гул был уже оглушающим, наводящим страх. Даже под ослепительными лучами «Октябрида» заметны были ярчайшие вспышки. Зигзаги молний вспыхивали у самых сталолитовых стен корабля.

Карп Карпович Фролов подошел к Аспинедову:

- Николай Львович, «Октябрид» окружен несметными стаями насыщенных электричеством рыб. Это мнение разделяет и наш молодой друг - товарищ Унфильди.

- Да не может быть! - поразился Аспинедов. - Об электрических разрядах, производимых некоторыми рыбами, нам всем, конечно, хорошо известно. Но я никогда бы не мог догадаться, что этот гул и сотрясение могут вызываться лишь электрическими скатами или угрями…

- Следовало бы немедленно убрать колокол и подняться внутрь «Октябрида»… - озабоченно проговорил Фролов. - Иначе ведь можно совершенно оглохнуть от этого гула!

- Николай Львович, а не лучше ли будет выключить прожекторы? - предложил Абэк. - Тогда, пожалуй, мы сумеем лучше определить природу опасности.

Аспинедов распорядился выключить свет. Вспышки над дном океана были столь частыми, что надобности в специальном освещении даже и не ощущалось. Мутно-светящиеся облака плавали по ту сторону прозрачной сталолитовой брони колокола. Как только они соприкасались или даже сближались друг с другом, - слышался сперва сильный треск, а затем оглушающий гул.

- Наэлектризовано, как видно, все дно океана! - воскликнул Дерягин.

- Совершенно правильно, Илья Григорьевич! - отозвался Абэк, взмахнув рукой, и одновременно с движением его руки вспыхнула искра и послышался треск.

- Видите, наэлектризован даже воздух! - воскликнул Абэк.

Тотчас же был спущен на дно и установлен под колоколом специальный разрядоотвод с аккумулятором. И тогда на глазах у всех электрический ток, изредка потрескивая и давая голубоватые разряды, стал притекать в аккумулятор.

- Итак, дно океана, оказывается, еще кишит несметными стаями неизвестных науке светящихся рыб. Происходит битва между армиями этих хищников-гигантов, - задумчиво промолвил Аспинедов. - А ведь напряжение электрического тока из этих живых электрических батарей может быть рационально использовано!

- Да, но сейчас необходимо пока что рассеять это скопление хищников! - нахмурился Абэк.

- Или же своевременно удалиться самим во избежание возможных неприятностей! - вмешался Фролов.

- Разрешите! - послышался голос Майко Унфильди.

Все обернулись к нему.

- А не следовало бы разве захватить хоть несколько экземпляров этих любопытных хищников, - объяснил Унфильди.

- А ведь верно, Карп Карпович! - обратился к Фролову Аспинедов.

- Да, но как их захватишь? - развел руками Фролов.

- Если мы уйдем отсюда, можно будет открыть небольшой проход в сталолитовой броне, и тогда хлынувший внутрь поток морской воды увлечет с собой и этих электрических хищников. Закрыв вслед за тем отверстие в броне, мы без труда сумеем выловить интересующие нас виды.

Предложение было очень разумным, хотя и должно было отнять немало времени. Но иного способа заполучить этих наэлектризованных гигантов не предвиделось.

Вскоре все находившиеся под водолазным колоколом поднялись в безопасную броню подлодки. Из открывшегося сбоку в броне колокола отверстия со страшной силой хлынул в корабль могучий поток морской воды. По данному сигналу тотчас же заработала атомная станция, и сила атомотока преодолела огромное давление водяного потока. Щиты сталолитовой брони сдвинулись - и отверстие снова закрылось.

Когда октябридцы вновь спустились в водолазный колокол, в воде конвульсивно извивались издыхающие гигантские угри. В темноте вспыхивали над их змееподобными туловищами слабые электрические искорки. Оказалось, что их организм, приспособленный к жизни на дне океана, под огромным давлением, не мог выдержать внезапного перехода в иную среду. Но живые или мертвые, они представляли чрезвычайно большой интерес, как особи животного мира, приспособившиеся к жизни на недосягаемых глубинах океанов.

Необычное скопление этих хищников объяснялось появлением «Октябрида», всколыхнувшего мрачное спокойствие владений придонных хищников. Сильный свет прожекторов подводного города привлек к себе великое множество электрических скатов и угрей.

Как выяснилось впоследствии, эти разряды электричества, вызванные необычным скоплением гигантских хищников, оказались смертельными для всех прочих представителей животного мира даже верхних слоев морской воды.

Командование «Октябрида» спешило приступить к намеченному обследованию мелководных глубин у берегов одного из малоизвестных тихоокеанских островов, а также к изучению флоры и фауны самого островка.

Стоянка намечалась у островка Хэнахэ.


Майко Унфильди чувствовал себя таким счастливым, словно ему подарили весь земной шар. В объединенном творческом коллективе подводного города теперь он чувствовал себя полноправным членом и пользовался доверием и уважением всех членов коллектива.

- Если б я не встретил вас, Беата, в лабиринте «Октябрида», ведь всего этого не было бы… Вам, только вам, я обязан своим счастьем! И я безгранично рад тому, что советские люди поняли меня. Они подарили мне свое доверие… Чем могу я отплатить им за это счастье, Беата?!

- Нам еще многое предстоит сделать, Майко. Ведь я также обязана своим освобождением и счастьем этим замечательным людям советской страны.

Первые дни после выхода из лабиринта Майко Унфильди находился под наблюдением и использовал это время для того, чтобы серьезно обдумать дальнейшие перспективы своей жизни. Правильно ли поступил он, решив порвать окончательно все связи с капиталистическим миром? Сможет ли он шагать в ногу с теми, которые так бесстрашно борются за светлую и счастливую жизнь? Бывали часы, когда им овладевали горькие думы. Какое это будет несчастье, если вдруг он ничем не сможет отличиться. А как бы он хотел совершить какой-нибудь героический поступок!

Октябридцы посещали его, подолгу беседовали с ним, расспрашивали. Ему терпеливо объясняли все то, что еще оставалось непонятным для него. И ни разу он не почувствовал себя задетым, оскорбленным.

А вскоре Майко Унфильди почувствовал себя уже так хорошо и свободно среди советских людей, что смело высказывался по всем возникавшим вопросам, желая внести и свою скромную долю в общее дело.

Единственными людьми на «Октябриде», вызывавшими у него неприятное чувство, были представители того мира, от которого ему самому удалось оторваться. Особую же неприязнь он чувствовал к Раб эль Нисану. Странное чувство вызывал также и Джек Веллингтон, в поведении которого он видел какую-то неискренность и фальшь. Иного мнения он был о Жаке Анжу и Джеббе Эрнисе. Ему казалось, что Жак Анжу попросту инертный человек, привыкший к легкому заработку и вследствие этого не умеющий задумываться над проблемами жизни. По мнению Майко, Анжу был человеком неорганизованным, слабовольным и нерешительным. Под наигранным красноречием у него скрывалось желание как-нибудь замаскировать свое невежество во многих вопросах. Майко часто думал о французском корреспонденте. Несмотря на все эти недостатки, Анжу был все же добрым, хорошим малым, со здоровой совестью, так, но крайней мере, казалось Майко Унфильди, который даже привязался к нему. К Эрнису же он чувствовал явное недоверие.

В дни пребывания корабля у Гавайских островов Майко Унфильди однажды представился случай провести вечер с Джеббом Эрнисом, Жаком Анжу и Джеком Веллингтоном. Это было накануне отплытия «Октябрида» из Гонолулу. Жак Анжу пригласил Майко на дружескую вечеринку в своей каюте.

Майко удивило уже то, что среди приглашенных не было никого из октябридцев, даже русского коллеги иностранных корреспондентов - Льва Апатина. В то же время Джебб Эрнис предложил пригласить на эту пирушку Раб эль Нисана и двух его ассистентов, которые только два дня тому назад появились на «Октябриде».

Услышав предложение Эрниса, Анжу нахмурился и возразил:

- Что ж это будет - вечеринка или демонстрация?! Очень сожалею, месье Эрнис, но я никак не могу согласиться с вашим предложением.

- Считаете неудобным? - ядовито заметил Джебб Эрнис.

- Хотя бы и так. А вы сами полагаете, что подобным поведением мы докажем нашу приязнь к советским людям?

- А нам очень хочется доказать это? - усмехнулся Веллингтон.

- Да, представьте себе, хочется! - с горячностью отозвался француз.

- Неправда, Анжу, ни у кого из нас такого желания нет и быть не может! - резко возразил Джебб Эрнис.

Слова американца задели Унфильди, и он, вскочив с места, возмущенно воскликнул:

- И вы считаете допустимым уединяться здесь для подобных бесед? В таком случае, господа, я считаю свое присутствие среди вас совершенно излишним! - И он, не прощаясь, тотчас же покинул каюту французского корреспондента.

На следующий день Жак Анжу подошел к нему, чтобы извиниться за досадный инцидент и тут же сообщил ему, что пирушка так и не состоялась.

Что же касается Раб эль Нисана, то вначале он выразил полное одобрение поступку Майко Унфильди. Но уже на следующий день выразил глубокую уверенность в том, что благородство Майко Унфильди не будет оценено по достоинству, ибо, по его словам, советские люди никогда не дарили доверием иностранцев.

- Но ведь это же чудесно! - воскликнул Майко.

На лице Раб эль Нисана можно было прочесть выражение изумления и снисходительной жалости.

- И вы, действительно, находите это чудесным? - спросил он.

- Ну да! Я ведь и сам после этого не могу доверять всем без исключения! - решительно отрезал Майко.

- Это относится к иностранцам?

- Только к ним! - подтвердил Майко.

Тем и закончилась эта знаменательная беседа.

Майко Унфильди мог лишь радоваться тому, что после этого инцидента все те, кто был ему не по душе, значительно охладели к нему и оставили в покое. Только Жак Анжу продолжал поддерживать с ним дружеские отношения. Однако отчуждение лишь нескольких несимпатичных ему людей не имело никакой цены в глазах Майко, уже сроднившегося с обществом советских людей. Удачное разрешение поставленных перед «Октябридом» задач он ведь считал и своим личным делом.

Остров Хэнахэ также находился не на главных путях океанического сообщения. На карте командования подводного города этот остров был отмечен лишь вопросительным знаком. О нем не было никаких предварительных данных. Раб эль Нисан также не смог сообщить что-либо определенное о Хэнахэ. Был ли это отдельный остров, или группа островков, какого он происхождения - вулканического или кораллового? А, может быть, его и нет уже?..

Но так или иначе, на карте он значился по пути следования подводного города и, стало быть, согласно заданию, должен был подвергнуться детальному обследованию наравне с остальными островами, мимо которых предстояло пройти «Октябриду».

Кстати сказать, дальность расстояния имела второстепенное значение для «Октябрида». Так, если бы экипажу вздумалось побить рекорд скорости плавания, то «Октябрид» без труда и в неслыханно короткий срок пересек бы весь океан.

Раб эль Нисан продолжал оставаться загадкой для окружающих.

- Нет никакого сомнения, что наш гость плетет здесь какую-то хитроумную интригу, - заявил как-то раз Дерягин. - Но если именно он и есть тот человек, который должен был присоединиться к нам в Гавайях, чтоб установить связь с Абэком Давидовичем, то ведь ему уже давно бы следовало закинуть удочку.

- Я и жду, Илья Григорьевич! - со смехом откликнулся Абэк. - Жду с нетерпением, чтобы он заговорил, наконец, со мной о швейцарских коровах.

- Но насколько мне известно, он уже завязал с вами дружеские отношения, Абэк Давидович?

- О да. И даже успел поведать многие подробности своей интимной жизни! Видите ли, родился он в Сомали. Но ему, как видно, не суждено было прожить всю жизнь мирно, на одном месте. Еще при жизни отца он выехал в Англию, где женился на прелестной дочери некоего состоятельного колониста. Но, увы! его семейное счастье было разрушено каким-то предприимчивым агрономом, похитившим у него красавицу Тичино…

Резцов усмехнулся.

- Дорого же обходится вам эта близость, Абэк Давидович! Я вижу - вам приходится покорно выслушивать всевозможные глупости.

- Глупости?! Нет, я бы этого не сказал… - спокойно заметил Дерягин. Затем, повернувшись к Абэку, спросил: А часто вспоминает он эту свою «красавицу Тичино»?

- Ох, в начале и в конце каждой нашей беседы!

- Итак, загадка разрешена! - с довольным видом воскликнул Дерягин.

- Это - на ваш взгляд, Илья Григорьевич, - только на ваш! А я пока ничего не вижу! - заметил Аспинедов.

- Не могу понять и я - в чем же, собственно, смысл этих бессмысленных интимных признаний! - недоуменно развел руками Резцов.

Абэк молчал, пытаясь угадать - что именно из рассказанного им дало основание Дерягину сделать окончательный вывод.

- Да, друзья мои, можно уже не сомневаться, что этот Раб эль Нисан и его ассистенты - агенты фон Фредерикса, - спокойно продолжал Дерягин. - Странно лишь то, что нам до сих пор не удается перехватить специальную радиоволну, на которой они поддерживают связь с ним. Николай Львович, следует принять самые решительные меры для перехвата этой волны, иначе - поверьте мне - им удастся безнаказанно ускользнуть от нас!

- Но из чего же вы заключили, Илья Григорьевич, что Раб эль Нисан - именно тот самый посланец «белых теней», которому дано специальное задание договориться со мной? - поинтересовался Абэк.

- Да ведь вы же сами только что сказали о том, что он без конца говорит с вами о своей сбежавшей жене, которую звали Тичино?

- Ну и что же?

- И сказали также, что эту красавицу похитил у него некий агроном?

- Сказал, да. И все же…

- Неужели не ясно? Ведь говоря о Тичино, он хочет вызвать в вашем представлении некую ассоциацию со Швейцарией! Это же название одной из самых процветающих горных долин в Швейцарии, с широко развитым скотоводством. Как я вижу, наш гость несколько перемудрил, не решаясь заговорить яснее! - с улыбкой закончил Дерягин.

Его собеседники молчали.

- Вы правы, Илья Григорьевич. Мне это и в голову не приходило…

- Мне кажется, что вам следовало бы теперь слегка поощрить его, чтобы язык развязался. Да, именно так, - медленно проговорил Дерягин.

- Вот, вот! И вообще пора уже покончить с этой игрой! - поморщился Аспинедов. - Он уже порядком надоел мне, и я бы с превеликим наслаждением вышвырнул его, но…

- Да, Николай Львович, вы правы: все дело именно и этом маленьком «но»! - улыбнулся Дерягин. - Раб эль Ни-сан представляет собой тот кончик нитки весьма запутанного клубка, который даст нам возможность обнаружить царство «белых теней» в недрах окружающего нас необъятного океана. Мы постараемся не упускать из виду ни одного его шага.

- Во всяком случае, на острове Хэнахэ мы потребуем от него объяснений! - сурово заключил. Аспинедов.

- Да, уже пора! - кивнул Резцов.

- Остается лишь пожелать, чтобы наши «дружеские отношения» поскорее достигли своего апогея и чтобы он мог стремительно слететь оттуда в пропасть! - образным сравнением завершил беседу Абэк.


* * *


Командование подлодки решило провести обследование дальнего радиуса при помощи самолетов комбинированных амфибий-самоходов и атомоботов. Отдельные группы службы комендатуры получили задание собрать самые исчерпывающие сведения о намеченных к изучению островах.

Остров Хэнахэ был уже близок, и «Октябрид» уже начал медленно погружаться в воду до условной ватерлинии, вдоль которой лента прожекторов опоясывала корпус подлодки. В таком положении, возвышаясь над поверхностью воды всего лишь на десяток метров, «Октябрид» плыл до тех пор, пока из открывшихся люков не выскользнули два самолета, мгновенно растаявшие в жаркой тропической мгле. Через несколько минут на верхней палубе подводного города появились два самохода, а вслед за ними выползли и гусеничные атомоботы.

Щиты люков задвинулись, и «Октябрид» погрузился в воду, оставив атомоботы и самоходы на поверхности океана. Атомоботы стремительно умчались вперед и исчезли за горизонтом. Самоходы же двинулись параллельно плывущему под водой «Октябриду» в качестве его надводного конвоя.

Поддерживая непрерывную связь со своими внешними разведчиками, «Октябрид» продолжал спуск на дно океана. Тьма увеличивалась по мере спуска. Раздалась команда о включении прожекторов. Боковые камеры брони вскоре наполнились сотрудниками лабораторий, которые хотели использовать спуск корабля в целях изучения жизни океана. Молочно-белый ослепительный свет рассекал глубинный мрак тихоокеанских вод.

Нестор Атба и Елена Аспинедова со своими лаборантами работали в последнее время в составе комплексной биологической экспедиции. Из представителей растительного и животного мира океана под тропиками были составлены коллекции, имеющие для науки исключительный интерес. В аквариумах, гербариях и бассейнах, в больших и малых лабораторных сосудах и колбах радовали глаз исследователя тысячи самых разнообразных видов растений и животных.

Особый раздел занимали водоросли, часто переплетенные в неразрывные цепи. Был широко распространен взгляд, что якобы наиболее крупные водоросли никогда не обнаруживаются на глубинах, превышающих пятьсот метров. Однако Елена и Нестор Атба обнаружили целые заросли исполинских тропических водорослей на дне океана, на глубине не менее тысячи метров.

Большой интерес представляла коллекция одноклеточных растений, причем некоторые из них были так малы, что становились видимы лишь под увеличением в сто и более раз.

Богато был представлен и мир одноклеточных животных - радиолярии с причудливыми и изящными известковыми скелетиками. Радиолярии обитают лишь в тех слоях воды, где им обеспечены пища и тепло. Погибая же, они массами оседают на дно морей и океанов, образуя там вместе с другими продуктами разложения, метровые слои органических остатков.

Немало было представлено в этих коллекциях и коралловых образований, из которых состоят многочисленные острова и островки Тихого океана. Кораллы живут обычно огромными колониями, наслаивая известковые отложения на массивы, образовавшиеся после гибели своих предшественников. Над отмершими коралловыми полипами нарастают новые, дочерние, и каждым полип откладывает свой крохотный известковый слой. Таким образом, коралловая колония растет и в ширину, и в высоту и в течение тысячелетий постепенно выступает на поверхность воды, образуя все известные нам коралловые острова и атоллы.

В этих широтах «Октябрид» нередко встречал исполинских китов, достигающих двух-трех десятков метров в длину. Однако, несмотря на свою колоссальную величину, они питались мелкими рыбами, крабами и рачками. Двигаясь на поверхности воды, экипаж подводного города часто имел возможность любоваться стайками летучих рыб, которые, сверкая чешуей, выбрасывались из воды и воздух, чтобы спастись от преследований ненасытных дельфинов.

Но вот в одной из наблюдательных камер возникла какая-то суматоха. Все столпились перед прозрачным щитом, напряженно всматриваясь в воды океана.

- Смотрите, смотрите, - что за страшное животное! - раздавалось со всех сторон.

- Какое огромное!.. - удивленно произнесла Елена.

- Но это вовсе не животное! - воскликнул Атба.

Мимо «Октябрида» проплыла в это время какая-то темная, огромная масса, вызвавшая живейший интерес у наблюдателей.

Подводный город медленно опускался на дно океана. Николай Львович Аспинедов был занят своим дневником.

Из наблюдательной камеры связались с пунктом управления и попросили объяснений у Резцова. И тогда выяснилось, что «Октябрид» в это время проходил мимо потерпевшего крушение корабля, который не опустился до самого дна океана и, поддерживаемый какой-то непонятной силой, так и повис в воде, на полдороге.

Резцов обратился к Аспинедову с просьбой о разрешении приостановить дальнейший спуск «Октябрида» на дно и подняться вровень с погибшим кораблем - для его детального обследования.

- Какой глубины достиг уже «Октябрид»? - спросил Аспинедов.

- Трех километров.

- А вы твердо убеждены, что это затонувший корабль? Не заблуждаетесь ли вы, Петр Миронович?

- Нет, мы сделали моментальный снимок, Николай Львович. И хотя корабль весь покрыт тиной и оброс густым слоем водорослей, однако остов его все-таки просвечивает. По-видимому, он потерпел крушение очень давно, наверное, много десятков лет назад.

- Это пароход или парусник?

- Парусник, Николай Львович. И, видимо, сопротивление водной толщи не даст ему опуститься на дно…

Резцов оторвался от телефона: от разведочных самолетов поступили донесения, что вдали показался какой-то неизвестный островок. Аналогичные донесения поступили и от амфибий-самоходов.

Аспинедов разрешил осмотреть затонувший корабль, и «Октябрид» начал подниматься из глубин океана.

Подъем длился недолго. Однако, к величайшему изумлению всех наблюдателей, затонувший корабль, похожий в своем водорослевом покрове на огромный шелковичный кокон, внезапно начал быстро удаляться от «Октябрида». Неведомая сила увлекала за собой парусник.

- Догнать! - послышалось распоряжение Аспинедова.

Вскоре подводный город поравнялся с парусником. Броня «Октябрида» покрылась толстым слоем слизи. Это была подводная паутина, и это именно она, словно плот, поддерживала на весу затонувший парусник.

Всем было ясно, что «Октябриду» посчастливилось встретиться с весьма редким, необычайным явлением. Наблюдательные камеры были переполнены научными сотрудниками институтов. Всех интересовала загадка: какое же погибшее судно похоронено на этой огромной глубине, в вечном спокойствии недр океана. Непонятно было и то, что за неведомая сила увлекала за собой парусник и окружавший его слой морской паутины.

Выпускать водолазов на этой глубине без специального бронированного водолазного снаряжения было немыслимо. Водолазный скафандр давал возможность спускаться на глубину лишь от трехсот до тысячи метров. Нужно было найти какой-либо иной способ для исследования плавающего в морской паутине парусника.

Самым рациональным способом было - поднять на спину «Октябрида» затонувший парусник, со всей его оболочкой из ракушек и водорослей и вместе с поддерживающей его слизистой паутиной.

На запрос о том - возможно ли это, капитан Чурко дал положительный ответ. Тогда, не теряя лишнего времени, подводный город подошел вплотную к уплывающей вместе с парусником паутине и, врезавшись в нее, остановился под затонувшим кораблем.

Вода вокруг парусника замутилась и сгустилась, вследствие чего силуэт корабля скрылся из виду.

Немедленно были пущены в ход все прожекторные установки «Октябрида».

Перед глазами наблюдателей открылась устрашающая картина: снопы лучей осветили гигантского морского паука, вцепившегося в остов парусника мохнатыми лапами с мощными присосками на концах…

- Морской паук!.. Морской паук!.. - раздались восклицания, полные ужаса и омерзения.

- Кошмарное морское чудовище!.. Да оно способно тянуть за собой на буксире несколько таких кораблей! - воскликнул Бухникадзе.

- Поторопитесь, друзья мои! Нужно вырвать парусник из когтей этого морского чудища, иначе произойдет распад судна, освободившегося от поддерживающей его в плавающем положении паутины, - предупредил Абэк Аденц.

- Глядите, морской наук собирается вступить в бой с нами! - крикнул Фролов.

И действительно, нетрудно было заметить, что морской паук разъярен преследованием «Октябрида». Его бесчисленные ноги, каждая длиною с десяток метров, в бессильной ярости скользили но корпусу подводного города, то присасываясь к нему своими присосками, то царапая когтями броню. Выпуклые телескопические глаза яростно сверкали.

- Подъем на поверхность, полным ходом! - распорядился Аспинедов.

Подводный город стремительно всплывал, поднимая на спине ужасную ношу. На поверхности воды их уже нетерпеливо поджидали экипажи всех разведочных самолетов, атомоботов и самоходных амфибий, которым было передано по радио о том, что произошло в недрах океана.

На поверхности воды появилась крупная рябь. Разбегающиеся волны забурлили, и из глубины вод стремительно вынырнул чудесный подводный корабль.

Подъем был завершен.

Морской наук исчез, оставив парусник в слизистой оболочке паутины, облепившей всю поверхность «Октябрида».

ОСТРОВ ОСУЖДЕННЫХ

Уже пятый день «Октябрид» стоял на якоре у островков группы Хэнахэ. На суше и в прибрежных водах развернулась широкая исследовательская работа.

Один из островков этой группы был в центре внимания всех экспедиций. Он был назван «Островом корреспондентов», так как Лев Апатин вместе со своими коллегами решил написать ряд статей об островах Хэнахэ и о проводимой там советскими учеными научно-исследовательской работе.

Раб эль Нисан выразил желание присоединиться вместе со своими двумя ассистентами. Отказывать им в этом не было основания, и они втроем также переселились в лагерь корреспондентов.

Странное впечатление производили эти ассистенты Раб эль Нисана, - скрытные, сдержанные люди, очень похожие друг на друга. Обычно они выглядели весьма сосредоточенными и мрачными людьми, на лицах которых никогда нельзя было подметить даже тени улыбки. В противоположность своему шефу, они были неразговорчивы, никогда не задавали вопросов и предпочитали слушать, а не говорить. Однако в последнее время и сам Раб эль Нисан как будто заразился их замкнутостью и необщительностью. Он подолгу уединялся с ними и более ничем, казалось, не интересовался. Эти три человека на «Октябриде» производили впечатление праздных туристов, главным занятием которых было коллекционирование фотоснимков. Они появлялись повсюду, снимая все, что только можно было перенести на фотопленку (а иногда прихватывая и то, что не рекомендовалось бы фиксировать на ней), начиная с самых Гавайских островов.

Эта мания фотографирования достигла своего апогея, когда затонувший корабль был поднят на поверхность океана. Оказалось, что парусник пробыл под водой свыше ста лет. Вырванный из недр океана, он напоминал огромную личинку, спеленутую водорослями, свободно висящими с боков плетями и стеблями. Бесчисленные, давно погибшие и окаменевшие раковины моллюсков и панцири крабов покрывали палубу парусника, многочисленные колонии морских животных обосновались в его трюмах. Отталкивающее впечатление произвела конвульсивно бившаяся на сталолитовой палубе рыба-дракон, выскользнувшая из гущи водорослей в трюме. Каждое углубление парусника было превращено в убежище для морских губок и моллюсков, а на остове парусника образовались кое-где даже небольшие островки коралловых колоний.

Охранные отряды приступили к освобождению парусника от остатков морской паутины и давно погибших живых организмов.

Один из отрядов находился в трюме, когда с затонувшего корабля отвалился его вековой футляр. И тогда на глазах у всех парусник начал быстро разрушаться. Огромный кусок палубы рухнул внутрь, едва не придавим находившихся в трюме людей.

Сильные струи воды били со всех сторон в парусник, обнажая остов судна, смывая с него паутину и унося в океан все то, что не интересовало биологов.

Работа по очистке корабля была задержана из-за рыбы-дракона, которую, несмотря на большие усилия, так и не удалось переместить живою во внутренний бассейн «Октябрида».

Наконец, на палубе «Октябрида» остался лишь очищенный остов корабля с довольно хорошо сохранившимися кают-компанией, капитанской рубкой и трюмом.

Сведения об экипаже и маршруте парусника были обнаружены в запертом сейфе в капитанской каюте. В этом же сейфе, куда не проникла морская вода, обнаружено было внушительное количество жемчуга и золота.

Затонувший парусник назывался «Нептуном». В свое время он был одним из самых прославленных торговых судов Италии.

Вид «Нептуна» произвел особенно глубокое впечатление на Беату и Майко. Ведь это судно было свидетельством прошлой мореходной славы их отчизны, выявленным советскими моряками в окрестностях одного из малоизвестных островков Тихого океана…

В судовом журнале «Нептуна» был отмечен пройденный парусником огромный путь. Выйдя из Неаполя в Средиземное море, парусник через Гибралтарский пролив вышел в Атлантический океан. В дальнейшем, держа курс на Южную Америку, он через Магелланов пролив вышел в Тихий океан, миновав острова Хэнахэ, затонул, очевидно, во время сильного шторма.

В сейфе парусника были обнаружены также крайне интересные этнографические исследования, имеющие историческое значение.

- А как поступит, по-вашему, советское правительство с документами и со всеми драгоценностями, которые были найдены на «Нептуне»? - спросил Беату Майко Унфильди.

- Не знаю, Мико. Конечно, не бросит их обратно и море.

На другой день Резцов организовал интервью с иностранными корреспондентами. На этом интервью присутствовал и Унфильди. Резцов сообщил, что советское правительство решило передать народному правительству Италии все обнаруженные богатства и документы, как собственность итальянского народа.

Это заявление произвело потрясающее впечатление не только на Майко Унфильди…

На третий день на крыше «Октябрида» уже не осталось и следа от затонувшего парусника. В качестве музейных экспонатов были сохранены только якорь и штурвальное колесо.

Выяснив загадку старого затонувшего парусника, «Октябрид», слегка отклонившись от намеченного маршрута, взял курс на одиночный остров, найденный самолетами и атомоботами-разведчиками на полпути к островам Хэнахэ.

«Октябрид» бросил якорь довольно далеко от острова. Отряды охраны и разведки во главе с Аспинедовым, Дерягиным и Абэком Аденцем, спустившись с атомобота, направились к острову.

Но едва они приблизились на пушечный выстрел к острову, как произошло нечто совершенно неожиданное: с побережья сперва дробно забили пулеметы, а вслед за ними загремели и пушки… Это был запрет приближаться к острову.

Атомобот повернул обратно.

«Октябрид», на три четверти погруженный в воду, поднялся весь на поверхность воды и направил прожекторы на остров. Снопы слепящего света вонзились, как мечи, в берег, давая знать воинственным задирам с неизвестного острова, что подобные шутки нетерпимы в отношении мирной советской подлодки.

Тогда на прибрежной башне взвился белый флаг.

Атомобот снова помчался к острову. И тут у самого берега октябридцы стали невольными свидетелями ужасного зрелища: тысячи полуголых, исхудалых людей стремились приблизиться к берегу, а сторожевая охрана на берегу отгоняла их ружейными и револьверными выстрелами.

Американский офицер - начальник охраны, в сопровождении двух других офицеров (один из них был англичанин, а другой - француз) на моторной лодке подъехал к атомоботу.

Вежливо поздоровавшись, американский офицер заявил:

- Господа, прошу прощения за бестактное поведение, моей сторожевой охраны. Надеюсь, никак