Book: Паутина тьмы (сборник)



Паутина тьмы (сборник)

Карл Эдвард Вагнер

Поход Черного Креста. Тень Ангела Смерти. Паутина тьмы

Поход Черного Креста

Посвящается Бобу Хэрффду

ПРОЛОГ

— Здесь негде спрятаться.

— Что?

Преследуемый городской стражей человек резко обернулся и стал вглядываться в темноту. В нише стены он наконец увидел силуэт человека в черном плаще с капюшоном. И как только он мог его не заметить несколько секунд назад, когда пробирался по направлению к древней башне вдоль стены, прячась в ее тени? По всей видимости, внимание беглеца ослабло от ран и усталости. Со стороны городских кварталов, откуда он бежал, доносились крики и звон оружия. Преследователи и не думали прекращать погоню. Здесь же, в черной тьме у подножия башни, ничто не нарушало тишину, разве только хриплое дыхание, слышно было даже, как кровь капает на каменные плиты мостовой. Не долго думая, человек занес меч над головой незнакомца, так неожиданно оказавшегося у него за спиной.

— Здесь негде спрятаться, — повторил тот, что был одет в черный плащ. — В Логове Ислсль нет тебе убежища. — Вынырнувшая из складок плаща костлявая рука ткнула пальцем в сторону каменной башни, едва выделявшейся на фоне темного неба, на котором не горело ни одной звезды. Раненый человек с мечом посмотрел в ту же сторону и поежился. Говорили, что эта башня была древнее, чем сам город Ингольди. Древнее даже, чем крепость Седди, чьи полуразвалившиеся, источенные ветрами и дождями стены некогда примыкали к башне, включая ее в систему своих укреплений. Эта заброшенная древняя башня часто упоминалась в таинственных и даже жутких легендах. Но в эту ночь городская стража с факелами и вынутыми из ножен клинками заставила беглеца поверить в то, что зияющий дверной проем и затянутая паутиной винтовая лестница дадут ему хотя бы временное убежище.

— Что ты в этом понимаешь, старик?

— Абсолютно ничего, только, по моему разумению, стражники, которые идут по твоему кровавому следу, обыщут башню, ни секунды не медля. Из Логова Ислсль нет другого выхода, и храбрый Ортед примет свой последний бой в одиночестве. Спину ему будут прикрывать разве что летучие мыши, пауки и скорпионы.

Раненый человек с мечом двинулся на своего собеседника:

— Откуда, старик, тебе известно мое имя?

— По всей стране Шапели идет молва об Ортеде, а сегодня весь Ингольди только и говорит о ловушке, которая захлопнулась за тобой и твоими волками, когда вы осмелились проникнуть в город, чтобы разграбить Ярмарку Купеческой Гильдии.

Бандит невесело усмехнулся:

— Никто из простых граждан Шапели никогда не поднял бы против нас оружие. Просто один из моих людей предал меня. А ведь я тоже тебя знаю. Ты один из жрецов Сатаки, судя по надетой на тебя хламиде и этому золотому медальону. — Кончиком меча человек прикоснулся к груди стоявшего перед ним старика. — А я думал, что последователи Сатаки никогда не высовываются из подвалов крепости Седди, покрытых пылью веков, что они отшельники, которым нет дела до того, что происходит в этом мире.

— Нет, мы не забыли, что за стенами Седди — огромный мир, — возразил жрец. — И мы сделали выбор, глядя на то, как в нем обстоят дела. Мы не друзья тем, кто угнетает бедных, чтобы наполнить свою казну всеми сокровищами мира.

Старик вдруг с неожиданной силой вцепился в окровавленный рукав собеседника и потянул его куда-то в сторону.

— Пойдем. Мы спрячем тебя у нас, в Седди.

— Это что, еще одна ловушка? Я тебя предупреждаю: ты не доживешь до того часа, когда тебе вручат паскудные сребреники. Я уж не говорю о том, что у тебя не будет возможности их потратить.

— Не будь глупцом. Если бы я желал твоей смерти, я сразу же поднял бы тревогу. Пойдем со мной. Они скоро будут здесь. Тут рядом есть проход за стену.

Понимая, что терять ему нечего, Ортед последовал за стариком, который по-прежнему настойчиво тянул его за рукав. Жрец вел его, прячась в тени башни и стен. Затем они быстро миновали открытый двор и достигли полуобвалившейся крепостной стены. Здесь одна из каменных плит древней мостовой лежала наклонно, открывая узкий лаз под стену. К удивлению Ортеда, он обнаружил у себя под ногами довольно удобные и не заваленные песком и мусором ступени. Жрец спускался по лестнице уверенно, явно не в первый раз. Озираясь, главарь бандитов следовал за ним, стараясь подметить все вокруг. Он знал о последователях культа Сатаки немного, но то, что ему доводилось о них слышать, не внушало особого доверия к этим черным жрецам. И все же… очень близко были уже факелы стражников, да и обессилел он: слишком много потерял крови.

Стоило Ортеду переступить порог мрачного подземного коридора, как лаз за ним почти бесшумно захлопнулся. Ортед обернулся, чтобы посмотреть, кто так поспешно перекрыл ему возможность к отступлению, успел услышать за спиной какой-то шорох…

И тут все оборвалось. Больше Ортед ничего не видел и не слышал.

Сколько времени прошло до того момента, когда к нему вернулось сознание, Ортед не знал. Первое, что он почувствовал, очнувшись, была сильная боль в затылке. По всей видимости, туда пришелся коварный удар, оглушивший его. Второе ощущение — неподвижность и холод камня, к которому он оказался прижат спиной. Руки и ноги Ортеда были разведены в стороны и отказывались ему подчиняться. Он открыл глаза. Прямо над ним, на высоте в два человеческих роста, еле различимый во тьме, парил обнаженный человек с раскинутыми в стороны руками и ногами.

Ортед потряс головой, сопротивляясь все усиливающейся боли в затылке и тошноте. Зрение прояснилось. Оказывается, он смотрел в темное зеркало, укрепленное над ним на потолке. Обнаженный человек — это и был он сам. Был он привязан к черному каменному кругу. Его руки и ноги лежали вдоль канавок, выдолбленных в камне. А в зеркале он увидел кольцо иероглифов, вырезанных по окружности этого каменного алтаря. Ортед узнал один неоднократно повторявшийся по кругу иероглиф, совпадавший с тем, что был изображен на медальоне жреца. Впрочем, и сам Ортед теперь стал составной частью того же иероглифа. Только иероглиф этот был самым большим по размеру — косой крест в круге. И тут Ортед ужаснулся. Он был частью креста, возложенного на алтарь Сатаки.

Бывший главарь шайки громко выругался и попытался высвободить руки — напрасно: такая задача была б не по силам даже здоровому Ортеду.

Вокруг каменного алтаря выстроились плотным кольцом жрецы в таких же, как у старика, черных балахонах. Их лиц почти не было видно. Густая тень от капюшонов скрывала их до подбородка. Ортед обрушил на них свою ярость.

— Эй, вы! Где он? Где этот пожираемый вшами и блохами сын последней шлюхи, бесстыжий лжец? Где ты? Отзовись! Это и есть обещанное тобой убежище? Почему ты не позволил мне остаться там, наверху, и встретить городскую стражу с мечом в руке? По крайней мере, я умер бы быстрой и достойной смертью.

— Твоя смерть была бы абсолютно бессмысленна, — донесся до Ортеда знакомый голос. — В эти смутные времена нам так трудно находить того, кто может стать жертвой, приносимой нашему богу. Моих братьев и так осталось слишком мало, и все они глубокие старики. Вот уже несколько месяцев нам не удавалось затащить в крепость Седди какого-нибудь глупца, исчезновения которого в городе никто бы не заметил. Твоя жизнь, Ортед, проведенная в бесцельных сражениях, кражах и пирах, обретет смысл. Ты сослужишь добрую службу нашему ордену. Сколько лет мы не могли предложить Сатаки такую сильную душу, как твоя.

Жрецы, не обращая внимания на изрыгаемые в их адрес проклятия, начали нараспев читать свои заклинания. Плененный бандит извивался на алтаре, пытаясь освободиться от стягивавших его пут, но как его мускулы были бессильны разорвать крепкие кожаные ремни, притянувшие его запястья и лодыжки к каменному кругу, так и его голос ни на миг не нарушил речитатива жрецов. Ортед, который за всю жизнь ни разу не преклонил колен перед кем-либо из богов, стал взывать к Тоэму и ко всем остальным, чьи имена были ему известны. Когда стало ясно, что богам просто-напросто не до него, разбойник запросил помощи у Троэллета Семиглазого, у лорда Тлолуина, у Сатониса и других черных божеств и демонов, имена которых вообще было лучше лишний раз не произносить вслух. Впрочем, если они и услышали его зов, то, по всей видимости, решили на него не откликаться.

— Наш бог намного древнее, чем те, кого ты тщетно молишь о спасении, — донесся до Ортеда насмешливый шепот жреца, который начертал на его груди крест Сатаки, обмакнув кисточку в кровь из его собственных ран.

Горьковато-сладкий аромат наполнил воздух, дурманящий дымок притупил чувства пленника, который оставил всякие попытки вырваться на свободу. Неразборчивое бормотание жрецов, казалось, доносилось откуда-то издалека. Отражение в черном зеркале подернулось дымкой, задрожало…

Нет! Дым или черный туман, клубившийся под зеркалом, стал обретать форму, словно обволакивая отражение лежащего внизу человека полупрозрачной мглой.

Тогда Ортед закричал. Его тело изогнулось, словно пытаясь оторваться от алтаря любой ценой. Об обычной земной боли в ранах он просто забыл.

Жрецы, окружавшие алтарь, вдруг сбились с ритма, замолчали и замерли в ожидании… Но то, чего они ждали, так и не произошло — и даже в самых древних свитках, которые хранились в сокровищнице их ордена, не было описано ничего подобного тому, что они увидели.

Тысячи туманных щупалец устремились вниз с черного стеклянного круга к такому же черному кругу, сделанному из камня. Словно нити паутины, выброшенной из брюха невидимого гигантского паука, они опутали тело человека, привязанного к алтарю. И сквозь все эти клубящиеся нити сверху вниз двинулась, вонзаясь в тело распростертого и неподвижного пленника, какая-то едва уловимая тень. А затем алтарь и лежащая на нем жертва оказались полностью окутаны клубящейся тьмой.

Те из присутствовавших при жертвоприношении жрецов, кто не бежал в панике из святилища и не умер от страха прямо на месте, не знали, сколько времени эта бурлящая тьма скрывала от них алтарь. Не ведая, чего ожидать от своего божества, они еще ниже надвинули капюшоны и опустились на колени, ибо как есть имена, которые мудрый человек не станет произносить вслух, так есть и зрелища, которые лучше не видеть.

Вдруг после долгой тишины под сводами святилища раздался громкий, сильный, привыкший командовать голос:

— Поднимитесь с колен и встаньте передо мной.

Отбросив капюшоны с искаженных ужасом лиц, жрецы Сатаки обратили взоры к явившемуся своим верным слугам божеству.

I. ЧЕЛОВЕК, НЕ ОТБРАСЫВАВШИЙ ТЕНИ

Шел третий день Ярмарки Купеческой Гильдии. Ингольди — город, расположенный на перекрестке караванных путей, прорезавших бесконечные джунгли, — был идеальным местом для этого ежегодного празднества. Из всех уголков Шапели мастера-ремесленники привозили свой товар, чтобы предложить его купцам из самых разных стран: выдубленным соленой водой и ветром морякам, чьи корабли бороздили Внутреннее Море, темноволосым погонщикам, чьи караваны рассекали травяные волны бескрайних саванн Южных Королевств, граничивших с Шапели. Даже для тех, кто ничего не продавал и не покупал, Ярмарка была праздником, и весь город отдыхал от каждодневной привычной работы. На эту неделю в столицу стекались гости изо всех окрестных деревень и городков. Каждый стремился поучаствовать в красочном карнавале.

На главной площади и в павильонах, выстроенных в каждом районе, в любой таверне и просто на улице — повсюду сходились, крича и торгуясь, продавец и покупатель того, что производил лесной край Шапели. Шкуры пушного зверя и выделанные кожи, льняные и шерстяные ткани, одежда и обувь — бессчетное количество этих товаров лежало во всех дворах, конюшнях и подвалах города. Здесь можно было купить крепкий деревенский сундук или легкую, но надежную плетеную корзину. Рядом с резной мебелью лежали красивые расчески и заколки для волос, вырезанные из слоновой кости. Чугунная и медная посуда, изящные кувшины и фляги из дутого стекла, деревянные подносы и серебряные блюда. Ювелирные изделия были особой гордостью Шапели: серебро и золото, сверкающие самоцветы — рубины, изумруды и топазы — в бесчисленных серьгах, перстнях и диадемах. Чтобы уберечь такое богатство, за соседним прилавком можно было купить тугой лук, легкие стрелы с зазубренными железными наконечниками, ножи, мечи и сабли — все из самой настоящей карсультьяльской стали!

Таверны и многочисленные временные питейные заведения предлагали жаждущим толпам любой эль и самые разные вина, бренди и другие, куда более экзотические веселящие напитки. Уличные торговцы наперебой расхваливали свои фрукты и сладости. На каждом углу можно было отведать приготавливаемые прямо на глазах блюда из мяса и самых невероятных овощей. Под бдительным надзором полиции снимали свой урожай карманники и всякого рода мошенники. Множество артистов выходило на улицы и площади, чтобы отвлечь деловых людей от их забот. Певцы и одинокие жонглеры соперничали с целыми хорами и бродячими цирками, маги, колдуны и просто фокусники являли зрителям чудеса. Самые разномастные гадалки и прорицатели за небольшую мзду готовы были осчастливить любого тайным знанием грядущего.

Ярмарка в Ингольди представляла собой калейдоскоп сменяющих друг друга с бешеной скоростью красок, запахов, звуков. Жизнь неслась куда-то вперед, словно обезумевшая лошадь. Вот уже и неудачная попытка банды Ортеда совершить налет на город во время Большой Ярмарки перестала быть самой свежей, будоражащей новостью. Иные события унесли ее, как вода уносит с собой мелкий сор.

Для капитана Фордэйра события вчерашнего дня по-прежнему представляли самый живой интерес. Именно стрелки капитана сорвали накануне так тщательно подготовленный Ортедом набег. Соблазненный высокой наградой, объявленной за голову главаря банды, один из разбойников выдал ее планы людям капитана.

Ингольди был праздным, привыкшим к многовековому миру городом. Он давно перерос свои старые стены, не удосужившись не только выстроить новые, но и хотя бы поддерживать в боевой готовности старую крепость, часть камней которой давно была пущена на строительство домов, а образовавшиеся в стенах проломы использовались как дополнительные ворота, связывающие старый город с новыми кварталами. Во время Ярмарки, когда бесчисленные купцы бренчали золотыми монетами, а дорогой товар был подготовлен к транспортировке, город, охраняемый лишь небольшим гарнизоном стражников, представлял собой лакомую добычу для дерзкого главаря банды. Расчет Ортеда был прост: горожане не станут ввязываться в бой на стороне стражи и наемной охраны заморских купцов. Зачем рисковать жизнью, спасая то, что никогда не было и не будет твоим?

По замыслу главаря, сотня его головорезов, смешавшись с праздничной толпой, должна была войти в город. Глаз предателя, посаженного стражниками у амбразуры надвратной башни, оказался цепок и верен, как жало змеи. Почти половина бандитов была тихо схвачена и обезврежена к моменту начала атаки. А тут, не дав банде развернуться, телеги купцов перегородили улицы, а из окон верхних этажей зданий на нападающих пролился целый дождь стрел. Немногим из разбойников удалось выбраться из этой кровавой бани.

К величайшему огорчению Фордэйра, Ортед оказался одним из этих немногих. Капитан стражников лично видел, как главарь, уже дважды раненный, отчаянным усилием направил своего коня в широко распахнутый дверной проем, заменявший витрину в одной из лавок. Каким-то чудом избежав смертельных укусов стрел и мечей находившихся в здании солдат, Ортед выскочил в окно, выходившее во двор лавки, перелез через забор и скрылся из виду, смешавшись с охваченной паникой городской толпой. Несмотря на тотчас же организованную облаву, схватить его не удалось.

Фордэйр заскрипел зубами, вспомнив, как обнаружил оборвавшийся у стен Седди кровавый след. Кто-то помог Ортеду скрыться. Кто? Если это дело рук его сподвижников, то приходилось признать, что Ортед уже, скорее всего, далеко за пределами Ингольди. А если нет? Мог ли спрятать разбойника кто-нибудь из жителей прилегающих к старой крепости кварталов? Конечно, мог.

Фордэйр немало размышлял над причиной популярности Ортеда среди простого народа. Люди, похоже, клевали на придуманные кем-то байки, представляя Ортеда этаким благородным рыцарем, грабившим только богатых и помогавшим беднякам. Капитан скривил губы в презрительной усмешке: невелика хитрость — не грабить тех, у кого все равно ничего нет. Убытки минимальны, и поддержка народа с лихвой покрывает их. Кроме того, простым крестьянам и горожанам было неизвестно о многих куда менее благородных и милосердных поступках своего кумира-изгоя.



Сам же капитан и его стражники были, по общему мнению, презренными продажными вояками, которых купцы и аристократы нанимали, чтобы поддерживать с грехом пополам установившийся в Ингольди порядок. За весьма умеренную плату, позволявшую лишь вволю есть да содержать в должном состоянии оружие, снаряжение и коня, стражники худо-бедно охраняли жителей Ингольди от… самих жителей. За это большая часть горожан платила солдатам скрытой или явной неприязнью. Разумеется, двое из каждых трех простолюдинов посчитали бы делом чести помочь Ортеду скрыться от преследователей. Фордэйр вздохнул: такая служба не была ему по душе. Куда больше он привык к уважению, которое оказывали ему, молодому герою бесчисленных пограничных войн государства… Эх, да когда это было. Теперь постаревший капитан был вынужден довольствоваться той службой, которую удалось найти.

Во главе двух десятков всадников капитан возвращался в город после нескольких часов бесплодных поисков в окрестностях Ингольди. С опушки густого леса открылся вид на город: резко очерченные изломы крыш, тонкие иглы шпилей, полукружия куполов уходили вдаль, до самой линии горизонта. И казалось, над всем огромным городом плыли темные башни древней крепости.

Капитан и его солдаты провели бессонную ночь, организовали засаду, облаву, погоню… Все тело капитана ныло, от голода сосало под ложечкой, настроение было скверное. Фордэйр вынужден был признаться самому себе, что главарь шайки бандитов ускользнул у него из-под носа. «Ничего», — успокаивал себя капитан, вспоминая свои былые неудачи, — сытный ужин, пара кружек доброго эля и койка в его каморке при казармах помогут вновь собраться с силами.

Тут Фордэйр увидел: со стороны города к отряду галопом несся всадник. По темно-зеленой форме с красным кантом на рукаве капитан издали опознал одного из своих стражников и удивился: чем это могла быть вызвана такая спешка?

Всадник, поравнявшись с капитаном, натянул поводья и прерывающимся голосом отрапортовал:

— Господин капитан, я прибыл к вам по приказанию лейтенанта Ачары. В городе возможны беспорядки. На Рыночной площади появились сатакийцы, они будоражат народ. Офицер нахмурился:

— Если у этих навозных жуков не хватает ума сидеть в своих норах во время Большой Ярмарки, я и пальцем не пошевелю, чтобы остановить толпу, которая собирается расправиться с ними.

— Вы неправильно меня поняли, господин капитан. Лейтенант Ачара полагает, что жрецы сумели взбудоражить народ, и теперь возможны массовые волнения под их предводительством…

— Тоэм! Час от часу не легче. То бандиты, то эти сушеные ящерицы! Ачара действительно полагает, что без меня не обойтись? С ним же оставлена большая часть гарнизона.

— Не могу знать, господин капитан. Но, по-моему, каша заваривается серьезная. Лейтенант передал, что среди жрецов он видел нескольких человек, похожих на бандитов Ортеда.

— Похожих?! Почему он не выяснил точно? У него же оставался Таппер — перебежчик из банды. За что же мы платим этой продажной жабе, как не за точные сведения?

— Наш агент исчез, господин капитан, — безнадежным голосом сообщил стражник, втянув голову в плечи.

Фордэйр сплюнул и скомандовал:

— Подтянись! Эскадрон, рысью — марш! Посмотрим, что там за ерунда творится.

На скаку капитан пытался как-то обосновать возможные причины таких беспорядков. Насколько ему было известно, жрецы Сатаки вели уединенный образ жизни в старой крепости, поклоняясь какому-то, судя по всему, недоброму божеству. Время от времени исчезновение беспризорного ребенка или спившегося уличного попрошайки связывали с их темными делишками, но пропадала все какая-то шелупонь, и у городских властей не доходили руки хорошенько обыскать крепость и потрясти ее обитателей.

Традиционно считалось, что древний культ поклонения демоническому божеству близок к исчезновению. Несколько столетий назад в ходе страшной религиозной войны, охватившей все страны и похоронившей некогда могучую империю Серрантониев, на территории Северного Континента укоренился культ Тоэма, иначе именуемого Баулом. Сатаки и Ислсль исчезли не только из списка главных богов, но и из обширного пантеона второстепенных божеств. Остававшиеся верными древнему культу жрецы в черных балахонах не внушали жителям Ингольди особого доверия и симпатии и обычно старались не высовываться за пределы крепости при свете дня. Никаких конкретных обвинений выдвинуто против них не было, но слухи и легенды о последователях Сатаки ходили самые неприятные.

На Рыночной площади было столько народу, сколько ни разу не собиралось здесь на памяти Фордэйра. Имевшая больше сотни ярдов в поперечнике, сейчас площадь была заполнена людьми так, что протолкаться сквозь живую стену было бы тяжкой работой. Чувствовалось, что толпа напряжена, возбуждена и заряжена какой-то скрытой, готовой высвободиться энергией. Прокладывая себе путь к отряду лейтенанта Ачары, капитан понял, что беспокойство его заместителя не было напрасным. Фордэйру и самому очень не понравилась атмосфера на площади. Слишком уж много людей, забросив свои торговые дела и ярмарочные развлечения, замерли, прислушиваясь к речам одетых в черное жрецов, занявших поставленные в центре площади подмостки для цирковых выступлений. Издалека Фордэйру было не разобрать, о чем говорили жрецы, но, судя по реакции слушателей, ничего хорошего их речи не сулили.

Лейтенант нервно улыбнулся подъехавшему к нему командиру.

— Надеюсь, капитан, мой посыльный не отвлек вас от какого-нибудь важного и срочного дела.

Фордэйр покачал головой:

— Ни в коем случае.

Ачара служил под его началом много лет и пользовался уважением командира. Фордэйр вполне доверял его суждениям, а сейчас и сам ощутил то, о чем сообщил посыльный: непонятно откуда исходящую угрозу.

— Сколько это продолжается?

— С час назад один из стражников доложил, что эти черные вороны вскарабкались на один из помостов и начали проповедовать. Сначала кто-то из толпы попытался освистать их и сбросить со сцены, чтобы дать выступить циркачам. Но не тут-то было: у жрецов оказалась неплохая охрана. Видите вон тех ублюдков, окруживших подмостки? Вполне убедительно выглядящие головорезы. После короткой драки все успокоилось, старые жуки продолжили свою болтовню, но тут меня что-то кольнуло. Где-то я уже видел часть этих, я извиняюсь, блюстителей порядка. Посыльный отправился за Таппером, но тот, получив вчера деньги, скрылся куда-то, да так быстро, словно за ним по пятам гнались демоны. В общем, точных сведений у меня нет, но я готов поклясться, что вон на того бугая с серьгой в ухе вчера указал Таппер.

Фордэйр присмотрелся к охранникам жрецов: бандитские рожи, и у каждого на рукаве красная повязка с черным крестом не крестом, а чем-то вроде буквы «X». Капитан вспомнил: этот знак был одним из основных в символике культа Сатаки.

— Ты прав, — сказал он лейтенанту. — Эти ребята не похожи на занимающихся благотворительностью монахов. Интересно, откуда у этих черных ворон такие деньги, чтобы нанять их в охрану?

— Да, люди Ортеда стоят недешево.

— Как долго тянется этот спектакль?

— Часа полтора. Поначалу кое-кто пытался свистеть, но затем все затихли и стали внимательно слушать. Мало кто ушел. Почти все остались, и толпа росла прямо на глазах. Сейчас уже никому не пройти через площадь, торговля и движение в центре города парализованы.

— Что ж, полагаю, это достаточный повод для того, чтобы разогнать сборище и восстановить порядок, — заметил капитан.

Привыкнув к гулу толпы, Фордэйр стал различать отдельные слова и обрывки фраз, долетавшие с подмостков: «пророк», «новая эра», «мир, возрождающийся в темноте», «посланец Сатаки», «тот, кто поведет нас» и так далее. Внимание капитана невольно привлек молча стоявший у сцены жрец, на плечи которого была водружена какая-то конструкция из перекрещивающихся черных полос и красного круга. Сооружение было установлено таким образом, что голова высокого широкоплечего жреца, скрытая под черным капюшоном, оказалась в центре большого креста. Все жесты и обращения остальных жрецов были направлены к их молчаливому собрату. Разумеется, на него же были устремлены и глаза зрителей.

Напряжение на площади нарастало. Вот один из жрецов завопил срывающимся голосом:

— Вот он — Пророк с алтаря!

Эффектным театральным жестом человек с крестом за плечами сбросил с головы капюшон. Ачара первым нарушил молчание:

— Тоэм! Капитан, вы видите?

Капитан видел. Видели и все остальные.

Ощущая свое величие, этаким полубогом перед толпой стоял Ортед. Откинутая назад грива волос не скрывала лица — ошибиться было невозможно. Сложив на груди руки, одетый в черные кожаные брюки и рубаху из черного шелка, Ортед казался выше ростом и шире в плечах, чем во время боя. Золотой медальон с черным крестом висел на его груди, отражая лучи заходящего солнца. Горящие глаза главаря бандитов обводили толпу, словно желая встретиться взглядом с каждым человеком на площади. И главное, что сразу бросалось в глаза… Он не отбрасывал тени.

— Перекрыть все выходы с площади, — крикнул Фордэйр. — Посыльного в казармы. Поднять всех по тревоге. Не нравится мне эта комедия. Ортед не дурак, чтобы за здорово живешь подставлять себя. Он что-то задумал.

Помолчав и оглядев еще раз площадь, капитан деловито добавил:

— Луки наизготовку. Прежде чем начнется давка, лучше удостовериться, что Ортед мертв. Не хотелось бы дать ему шанс уйти в общей суматохе.

— Господин капитан, — беспокойно отозвался Ачара, — мне кажется, что он не отбрасывает тени.

— Я вижу, — спокойно ответил капитан, удивляясь тому, что голос его нисколько не дрожит.

Площадь вздохнула в изумлении, узнав лихого главаря разбойников, и вновь замолчала. В наступившей тишине послышался громкий голос новоявленного пророка:

— Я тот, кого некогда называли Ортедом. Я был изгоем среди людей. Люди называли меня разбойником. Теперь я не человек! В меня вошел бог, и его воля — теперь моя воля, мои слова — его слова. Слушайте меня, ибо я — Ортед Ак-Седди, Пророк Сатаки! Мир Света обречен, бога Света погибнут вместе с ним, дети Света поголовно будут похоронены под обломками разрушенного мира. Прежде Света была Тьма. Прежде Порядка — Хаос. Свет и Порядок — лишь жалкие аномалии в естественном состоянии Космоса. Так долго продолжаться не может. Боги Тьмы и Хаоса древнее и могущественнее, чем жалкие куклы, захватившие власть над вашими душами. Боги Света погибнут в противостоянии с силами Тьмы. Смертным не дано знать, как и где идут битвы великих богов. Но время подходит, конец близок, и проигравший умрет. Близок день, когда наш мир скроется во Тьме, когда ничтожные кумиры сегодняшнего человечества исчезнут, рухнут их храмы и погребут под собой глупцов, ищущих убежища под ветхими сводами.

Вечерние сумерки сгустились над площадью, словно сама природа вторила словам человека, не отбрасывавшего тени. Фордэйр ощутил почти осязаемую волну страха, сковавшего людей на площади. Говоривший словно загипнотизировал их. «Плохо дело», — подумал капитан.

— Есть лишь одна надежда на спасение, — прозвучало над замершей площадью. — Дети Света погибнут вместе со своими богами, но боги Тьмы сохранят тех, кто будет чтить их. Наш мир возродится во Тьме, и вместе с ним обретут новую жизнь те, кто отдаст Тьме свою душу. Дети Тьмы станут великой расой, начнут Новую Эру истинного мира. Они познают безграничную свободу Хаоса, они сами будут жить как боги. Никаких запретов не будет для них, любое желание будет выполнено незамедлительно, любое удовольствие станет доступным. Поверженные боги — вот кто будет их рабами, поверженные богини — их наложницами, а дети Света станут прахом и пылью под ногами детей Тьмы!

Крики экзальтированных слушателей пронеслись над площадью. Ортед Ак-Седди выждал немного, а затем, выразительно подняв руки, призвал всех к тишине.

— Сатаки, величайший из богов Тьмы, вошел в меня и призвал сказать вам это. Он, Сатаки, почти забытый людьми, не забыл людей. Он, Сатаки, прощает согрешившее в своем неведении человечество, поверившее лживым изречениям нынешних богов. И он, Сатаки, решил, что пришло время вывести человечество из неведения, дать многим тысячам людей возможность спастись в минуты великого крушения мира, в час торжества Тьмы. Именно он, Сатаки, избрал меня, Ортеда Ак-Седди, быть его Пророком и вести человечество в Новую Эру.

— Солдаты построены, господин капитан, — негромко сказал Ачара, подъехав к Фордэйру. — Улицы перекрыты, стрелки готовы, но… похоже, что толпа настроена против нас, причем весьма решительно.

Преодолевая сомнения в себе, капитан спокойно сказал:

— Я не претендую на то, чтобы понять, в чем смысл этого балагана. Но наши служебные обязанности я знаю наизусть. И одна из них — обеспечить порядок в городе при массовом скоплении людей. Пусть стрелки приготовят луки. Стрелять по команде, залпом. Если удастся обойтись малой кровью — замечательно, не удастся — что ж, придется пролить большую. Но с этим «пророком» надо кончать в любом случае.

Ортед Ак-Седди снова поднял руки, призывая площадь к молчанию:

— Сатаки приказывает мне сказать вам, что весь мир должен будет присягнуть ему на верность у его черного алтаря. Близится день решающей победы. Дети Тьмы должны разбить и уничтожить детей Света, как боги Тьмы и Хаоса уничтожают сейчас богов Света и Порядка. Такова воля Сатаки: каждый человек должен выбрать — Сатаки или смерть! Каждому, кто чтит его имя, Сатаки обещает богатства и удовольствия этого мира и вечное величие в бессчетных веках грядущей Эры Тьмы! Для всех тех, кто откажется поклоняться ему, Сатаки оставляет лишь одно — смерть, смерть в рушащемся мире. Их души будут принесены в жертву Сатаки, их богатства будут распределены поровну между его последователями. Восторжествует единственный закон: служи Сатаки и делай все, что захочешь! Единственной истиной будет: служи Сатаки или умри!

Над площадью словно разразилась буря. Люди истерически кричали, размахивали руками, визжали. События явно выходили из-под контроля. Фордэйр уже распрощался с надеждой тихо и незаметно арестовать Ортеда, подстрекающего толпу к беспорядкам. Прозвучала отрывистая команда, и три десятка стрелков натянули луки.

Рой стрел одновременно метнулся в сторону помоста. Раздались крики и стоны тех, кто оказался случайной жертвой. Больше полудюжины стрел попало в цель. Ортед покачнулся от сильного удара, когда стальные наконечники, наткнувшись на препятствие, упали к его ногам, не причинив ему никакого вреда.

— У него под одеждой, должно быть, отличная кольчуга, — сквозь зубы пробормотал Ачара.

— Решили расправиться со мной? Глупцы! — зашелся в хохоте Пророк; разорвав на груди рубашку, он продемонстрировал под тканью голую кожу. — Сталь бессильна против плоти, к которой прикоснулся Сатаки!

Ортед Ак-Седди был без кольчуги или доспехов. Ни единого шрама — свежего или старого — не было видно на его груди или животе.

— Колдовство! — выдохнул Ачара. — Самая острая сталь отступает перед заклинаниями колдунов.

— Сейчас все выясним! — рассвирепел Фордэйр. — Приготовиться к атаке!

Солдаты, видя результат залпа стрелков, явно колебались. Торжествующий вопль Ортеда перекрыл рев толпы:

— Видите? Видите, как Сатаки защищает своего Пророка?! Так он защитит каждого, кто будет служить ему. Выбирайте же, выбирайте прямо сейчас: Сатаки или смерть! Будете ли вы служить Сатаки?

— Да! Сатаки! — взревела толпа.

— Сатаки! — вновь прокричал Пророк.

— Сатаки! — Крики перешли в неистовую бурю.

— Тогда — смерть неверным! — Ортед вскинул руку, указывая на шеренгу стрелков. — Смерть!

— Смерть! — громогласным эхом повторила толпа. "Отступать было поздно. Пятясь, стрелки успели сделать еще по одному выстрелу. Почти каждая стрела нашла в бушующей толпе свою жертву, а в ответ полетел град булыжников, толпа бросилась вперед и вмиг растоптала и растерзала солдат.

Круша прилавки и павильоны, хватая все, что попадется под руку, толпа бросилась навстречу второй цепи стражников. Выхватывая длинную изогнутую саблю из ножен, лейтенант Ачара спросил своего командира:

— Может, прорвемся сквозь толпу к зачинщикам?

Меньше сотни всадников против многотысячной… нет, не армии, обезумевшей орды. В другое время Фордэйр счел бы шансы благоприятными для себя. Но сегодня?

— Сабли наголо! — скомандовал он. — Клином — вперед! Расчленить толпу и очистить площадь!

Стражники пустили коней медленным шагом навстречу мятежникам. Перекошенные лица, орущие глотки. Закатное солнце играло на клинках и шлемах всадников.

— Разойдись! — время от времени кричали капралы. — Разойдись! Очистить площадь!



Толпа остановилась и попятилась, явно опасаясь вступать в открытый бой с кавалерией. Самые малодушные шмыгнули в боковые переулки, спасаясь от стальных клинков и тяжелых копыт.

В этот момент раздалась команда:

— За Сатаки! За Сатаки — вперед! Смерть неверным!

— Вперед! — эхом повторила толпа, срываясь с места. — Смерть!

В солдат полетели камни и палки, ножи, кинжалы и палаши сверкнули в руках горожан.

— Вперед! — скомандовал Фордэйр.

Сабли с размаху опустились на головы стоявших в первых рядах. Копыта опустились на корчащиеся тела. Толпа попятилась, расступаясь перед строем всадников, но задние ряды продолжали напирать на передние, принуждая их валиться под копыта наступающей конницы. Слишком плотно сбилась толпа, не давая никому возможности убежать и не оставляя солдатам пространства для маневра.

Стражники как заведенные поднимали и опускали сабли. Люди гибли десятками, сотнями, но их безумные атаки не пропадали даром. То тут, то там падал раненный в ноги конь, обрекая своего седока на верную смерть в кровавом месиве. Строй рассыпался, разбился на несколько изолированных групп, переходящих к круговой обороне. Словно скорпионы, попавшие в гущу муравьев, солдаты разили наседавшего противника, не считавшегося с потерями. Время работало на тех, за кем был численный перевес.

В разгар этой бойни, когда часть толпы принялась громить ювелирные лавки, предпочитая увернуться от острой стали сабель, оставшиеся в живых израненные, изможденные солдаты сбились в одну группу и перестроились. Их оставалось не больше двух десятков. Вокруг бушевало враждебное, опьяненное кровью людское море.

Лейтенант Ачара, размазывая по лицу кровь, текущую из раны на голове, хрипло спросил:

— Капитан, что скажете: пробьемся?

Фордэйр оглядел запруженные людьми улицы, где уже вовсю шел грабеж магазинов и павильонов, опустил глаза на жаждущую крови толпу на площади и вздохнул. Почему-то больше всего сейчас ему было жалко не выпитого за ужином эля.

— Не думаю, что нам удастся выбраться отсюда, — произнес он. — Для любого воина однажды настает момент, когда нужно достойно погибнуть. По-моему, этот момент настал и для нас.

II. ЧЕЛОВЕК, БОЯВШИЙСЯ ТЕНЕЙ

Невысокий худощавый человек с бегающими глазками проскользнул в открытую дверь «Красного Конька» — одного из бесчисленных постоялых дворов Сандотнери. Человек тотчас же обернулся и опасливо оглядел улицу, оставшуюся за спиной. По ней шли люди, которым совершенно не было дела до воровато озиравшегося чужеземца. Столь же внимательно оглядев публику, коротающую жаркие часы в общем зале трактира, человек вопросительно взглянул на стоявшего за стойкой хозяина. Тот сделал головой какое-то движение, которое незнакомец воспринял как успокаивающий знак. Вздохнув, он еще раз обвел взглядом посетителей трактира и, прошмыгнув вдоль стены, скрылся за дверью, которая вела к лестнице на второй этаж.

— Этот парень, похоже, шарахается от собственной тени, — заметил один из посетителей, сидевший у стойки.

Трактирщик многозначительно кивнул:

— Так и есть.

— В смысле?

Трактирщик пожал плечами и занялся протиркой стаканов. «Красный Конек» был не из тех мест, где обслуживающий персонал спешил поведать о секретах постояльцев каждому встречному. И все же…

— Он боится собственной тени. Запирается на все замки, как только солнце начинает клониться к западу, и сидит в комнате до полудня. И всю ночь напролет жжет свечи — штук по пятьдесят за ночь. Уж я-то знаю — он ведь их у меня покупает.

— Всю ночь сидит при свете?

— Ну да. Судя по количеству, зажигает сразу дюжину-полторы, расставляя вокруг кровати. Да, и еще три масляные лампы. Только бы не спалил дом. Но я терплю, потому что платит он отменно.

— Так чего он боится-то?

— Теней.

— Теней?

— Он сам признался в этом, правда, когда был в стельку пьян и спустился ко мне, чтобы добавить.

— Но ведь тень и возникает от света?

— Нет, дело в другом. При свете ты можешь видеть, что тени замышляют. Вот оно как. — Трактирщик многозначительно покрутил пальцем у виска.

— Видал я таких! — громко заявил другой посетитель. — За одними кто-то гонится, на других чертики прыгают. Это все от неумеренности. Либо обкуривается твой постоялец, либо этим делом злоупотребляет. — И посетитель залпом выдул полкружки крепкого эля.

— Иногда преследователи бывают вполне реальными, — негромко сказал одетый в черное человек, который подошел к стойке никем не замеченный.

Испуганный человек, доставая из-за пазухи бронзовый ключ, спешно прошмыгнул по коридору. «Красный Конек» был одним из немногих постоялых дворов в этом квартале города, предлагавших своим клиентам комнаты с настоящими замками. Эта услуга стоила дополнительных денег, но среди постояльцев находились такие, кто не скупился на подобные расходы. По крайней мере замок позволял чувствовать себя в безопасности: жилье хоть временное, зато свое.

Проскользнув в дверь и заперев замок на два оборота, испуганный человек обернулся и вместо вздоха облегчения издал сдавленный звук, выражающий не что иное, как безумный страх. В комнате сидел человек, явно ожидавший его.

Внешность посетителя доверия не вызывала: здоровенный как бык, высокий, излучающий непомерную силу, он был похож на огромную гориллу, одетую в кожаные штаны и куртку без рукавов. Рыжие волосы и борода обрамляли лицо, вовсе не вязавшееся со всей фигурой незнакомца: лицо человека, одаренного бесспорным природным умом. Пересекающиеся на его груди широкие ремни поддерживали за спиной карсультьяльский меч, рукоятка которого выглядывала из-за правого плеча могучего воина. В голубых глазах застыло обещание устроить кровавую баню тому, кто заставит его левую руку подняться к правому плечу и взяться за оружие.

И все же, уяснив, кем именно является посетитель столь устрашающего вида, маленький человечек вздохнул с облегчением:

— Кейн, это ты!

Гость удивленно приподнял брови:

— Что с тобой, Таппер? Ты выглядишь как кот, забравшийся в мясную лавку и ждущий там хозяина. Что, прокололся где-нибудь?

Таппер покачал головой:

— Нет, Кейн, все в порядке.

— Я нанял тебя, потому что получил сведения о тебе как о человеке с головой и со стальными нервами. А ты похож на готового расколоться новичка. Вот-вот забьешься в истерике.

— Да, Кейн, ты прав. Но к нашему делу это не имеет отношения. Это другое…

— И что же? Я и без того немало рискую, доверяя дело человеку, не отвечающему за себя.

Таппер нервно кивнул, облизывая губы. Не настало ли время снова бежать? Добраться бы только до побережья.

— Да со мной все в порядке, Кейн, — пробормотал он. — Просто представь себе сам, чего стоило вырваться из Шапели. Сатакийцы повсюду, никто не в силах противостоять им… Ужас! Я смотал удочки из Ингольди за пару часов до того, как они растерзали стражу и разграбили город. Смылся из Брандиса в ту ночь, когда они окружили его и, взяв штурмом, сожгли. Я едва выкрутился во время погрома в Эмпеоласе, нацепив повязку сатакийца и присоединившись к мародерам. Довелось мне видеть и то, что осталось от наемников генерала Камделлера уже почти на границе. У этого Пророка десятки, если не сотни тысяч последователей, готовых сражаться под его знаменами, понимаешь, Кейн? Когда предлагается выбор между смертью в огне и возможностью присоединиться к погромщикам, люди не нуждаются даже в высокопарных лекциях этого Пророка, чтобы выступить вместе с ним. Всякую чушь про новую эру и вечную жизнь они вбивают себе в головы уже потом…

— Между лесами Шапели и Сандотнери — сотни миль саванны, — сухо напомнил Тапперу Кейн. — Не думаю, чтобы Ортед Ак-Седди стал искать тебя здесь.

Таппер вздрогнул и посмотрел, не шутит ли его гость. Судя по всему, хотя весть о том, что именно Таппер предал Ортеда, еще и не стала всеобщим достоянием здесь, на юге, Кейн был неплохо осведомлен обо всем.

Перепуганный шпион застонал, вспомнив недели отчаянного бегства. Черные щупальца Сатаки расползлись широко. Вновь и вновь орды Пророка врывались в города и селения, где Таппер ожидал найти убежище. Но самое страшное было даже не в этом… Ночи! То, что происходило по ночам…

Деньги, полученные за измену, таяли на глазах. Спешное бегство требовало немалых расходов. Таппер был вынужден задержаться в Южных Королевствах, куда еще не докатился Поход Черного Креста. Здесь, в этих краях, шпион и наемный убийца такой квалификации, как Таппер, мог легко найти себе подходящую работенку, чтобы перехватить деньжат на поездку к побережью и на то, чтобы переправиться на Южный Континент и забраться как можно дальше.

В те годы Южные Королевства представляли собой куда более весомое географическое образование, чем ныне. К югу от джунглей Шапели Великий Северный Континент уходил на запад широкой полосой саванн, резко обрывавшихся на юге побережьем Внутреннего Моря, а на западе переходивших в Южные Пустыни. На востоке поросшие травой равнины упирались в Альтанстандские горы, за которыми континент тянулся еще на четыре тысячи миль, омываемый с севера Великим Ледовитым океаном. Много веков назад Хальброс-Серрантоний попытался объединить под своей властью эту часть континента, но теперь империя Серрантониев распалась, а государства, возникшие на ее территории, медленно умирали. Кроме этой, была и еще одна попытка наложить руку на весь Северный Континент — страшная война между Амертири и Карсультьялом, случившаяся еще на заре человеческой истории.

Число Южных Королевств постоянно менялось примерно от пяти десятков до сотни благодаря бесчисленным династическим бракам, междоусобным войнам, интригам и временным союзам. В общем, карта этих двух с половиной тысяч миль опаляемого солнцем вельда постоянно перекраивалась. Внутриполитическая борьба не прекращалась ни на минуту. Такой человек, как Таппер, мог заработать здесь за одну ночь целое состояние. Впрочем, погибнуть ни за грош тоже труда не составляло.

Таппер еще раз беспокойно поглядел на своего посетителя. Приходилось мириться с определенным риском. Таково уж свойство некоторых способов заработать себе на жизнь. Да и разве идут в сравнение с настоящим ужасом опасности, подстерегающие тайного агента, участвующего в дворцовых интригах?

Глянув на закрытое окно, от которого до земли было пятнадцать футов отвесной голой стены, Таппер поинтересовался у Кейна:

— Как ты сюда попал?

— Как надо, так и попал.

Полезной информации в таком ответе не было вовсе, и Таппер, вздохнув, стал зажигать одну за другой свечи, расставляя их в глиняных плошках вокруг кровати. Масляные лампы он оставлял зажженными, даже когда уходил.

— Не любишь ты темноту, — саркастически заметил Кейн.

— Не темноту. Нет, дело в другом. Я не люблю теней.

— Шпион, боящийся темноты или теней, — фыркнул Кейн. — Сдается мне, что я ошибся, доверив тебе свое дело.

— Да все нормально, Кейн, я же тебе говорю, — взмолился Таппер. — Все, что ты просил, я сделал.

— Неужели? Ну-ка выкладывай. Посмотрим, какой от тебя толк.

— Золото принес?

— А как же. Уговор есть уговор. Я предупредил, что за точные сведения заплачу хорошо. — С этими словами Кейн подбросил на ладони увесистый, соблазнительно звякнувший содержимым мешочек.

— Ну что ж. Ты, конечно, учитываешь, как я рискую, выполняя такое задание, — начал свою обычную песню Таппер, садясь на край кровати.

— Мы оба рискуем. Итак, что ты можешь мне сообщить?

— Во-первых, то, что Эскетра действительно тайно встречается с Джарво в своих личных покоях, — начал Таппер.

— Это я и без тебя знал.

— А вот и нет. Предполагал! А теперь знаешь. Ты хотел узнать, как Джарво попадает во дворец незамеченным.

— Ну и как? Неужели выяснил?

— Разумеется.

— Вот за эту информацию я действительно готов заплатить, и немало.

— Ты был прав, предполагая, что он пользуется тайным подземным ходом. Справедливыми были и остальные твои догадки.

— Значит, у Эскетры есть карта?

— Была, — ухмыльнулся Таппер, извлекая откуда-то из складок плаща свернутый в трубочку пергамент. — А теперь нету.

Кейн вручил ему мешочек, добавив:

— Получишь еще, если это то, что мне нужно.

— Именно то, можешь не сомневаться, — заверил клиента Таппер, разворачивая пергамент. — Я вытянул все, включая карту, у одной из служанок, которая, разумеется, тоже желает получить некоторое вознаграждение. Итак, когда Эскетре стало ясно, что встречаться с Джарво, не компрометируя себя, у нее нет возможности, она покопалась в тайном архиве Овриноса и разыскала древний план секретных переходов и помещений дворца. Она вычислила путь по подземным коридорам, ведущий за стены дворца, к храму Тоэма. Из дома Джарво есть подземный ход в соседний квартал. Когда ему нужно, Джарво, минуя твоих соглядатаев, вылезает из подвала в одном из заброшенных домов и преспокойно следует в городской храм, где из помещения жрецов проникает в подземелье, ведущее во дворец. Эскетра оставила карту у себя, чтобы при случае самой не заблудиться в этих переходах. Вернуть ее в архив отца она боится, не рассчитывая, что второй раз сумеет проникнуть туда незамеченной. По моей просьбе, подкрепленной некоторой суммой денег, служанка выкрала пергамент из спальни госпожи.

Кейн, не веря своим глазам, рассматривал чертеж. Он даже не рассчитывал обрести такое богатство. Еще бы — полная схема всех потайных комнат и переходов огромного королевского дворца Сандотнери! В любом дворце или замке были такие помещения. Их строители чаще всего умерщвлялись в целях сохранения тайны. Секреты тайных переходов строго хранились хозяевами дворцов, передаваясь от отца к наследнику трона. Порой сложность этой тайной сети требовала создания особой схемы, наподобие той, что лежала сейчас перед Кейном.

— Великолепно! — хлопнув шпиона по плечу, воскликнул Кейн. — Теперь тебе придется вернуть карту назад, прежде чем ее хватятся. Я быстро набросаю копию — и марш обратно во дворец!

— Такое дело — риск, и немалый…

— За который я тебе доплачу. Давай-ка мне перо и бумагу. Я перерисую схему, и ты тотчас же переправишь ее обратно.

Кейн потирал руки от удовольствия. Еще бы — такая удача. Овринос — нынешний король Сандотнери и окрестных земель — был стар и слаб. Вот-вот его владения должны были отойти по наследству одному из кузенов. Две линии королевской семьи оспаривали право наследования. В просторечии их обычно называли Красными и Синими. Кейн — иноземный наемник, дослужившийся до генерала королевской кавалерии, — был влиятельным сторонником Красных. Джарво же поддерживал партию Синих, имеющую существенное преимущество — близость родства с королем. Кроме того, Джарво затаил на Кейна обиду с тех пор, когда Овринос назначил генералом не своего родственника, а безродного чужестранца, вознаградив таким образом Кейна за его боевые заслуги в последних кампаниях.

Затевая интригу с участием Таппера, Кейн рассчитывал получить возможность обнародовать тайную связь Джарво и принцессы Эскетры, скомпрометировав таким образом Синих, желающих приблизиться к трону, соблазнив дочь старого короля. О подобной удаче — карте подземных переходов дворца — он даже не мечтал.

Кейн сосредоточился на чертеже, орудуя пером с куда большей сноровкой, чем можно было ожидать от человека с внешностью неотесанного варвара. В его мечтах подземные коридоры уже наполнялись верными людьми, тайные двери распахивались, пропуская разведчиков и безжалостных воинов…

Резкий стук в дверь прервал размышления генерала, уже представившего себе весь ход государственного переворота. Вскочив на ноги, Кейн выругался, помянув недобрым словом в первую очередь самого себя и свою увлеченность рисованием, из-за которой он упустил шаги посторонних в коридоре и на лестнице.

Дверь задрожала под сильными ударами. Судя по всему, непрошеные гости не собирались дожидаться разрешения на то, чтобы войти.

Кейн приоткрыл ставни. Внизу, как и следовало ожидать, мелькнули синие шарфы и руки, показывающие на окно комнаты Таппера.

Дверь затрещала. Тяжелые дубовые доски, окантованные железом, подались под мощным ударом.

— Не иначе, наши гости решили переломать хозяйские скамьи, используя их в качестве тарана, — заметил Кейн.

— Что будем делать?

— Во-первых, сохранять спокойствие, — ответил Тапперу Кейн. — А во-вторых, уничтожать улики.

С этими словами Кейн бросил в холодный камин пергамент и неоконченную копию схемы и поднес свечу. Пламя моментально поглотило сухой пергамент и бумагу. Лишь хлопья пепла остались лежать на решетке к тому времени, когда замок не выдержал и дверь, разваливаясь на части, распахнулась.

Несколько вооруженных Синих вломились в комнату и остановились, предпочитая не оказываться в пределах досягаемости генеральского меча.

— Ну? — мрачно произнес он, чуть поводя кончиком меча из стороны в сторону.

Растолкав своих людей, в комнату, победно улыбаясь, вошел полковник Джарво в синем плаще, наброшенном поверх кольчуги. Ростом он был на голову ниже Кейна и выглядел приземистым крепышом, что, впрочем, не мешало ему двигаться с неожиданной легкостью и быстротой.

— Генерал Кейн, я прибыл сюда, чтобы арестовать вас по подозрению в измене королю и заговоре с целью захвата власти. Разумеется, арестован будет и этот человек. — Джарво ткнул пальцем в сторону Таппера. — Сдайте оружие!

Таппер послушно положил перед собой на пол выхваченный из-за пояса кинжал.

Клинок Кейна даже не шелохнулся.

— Что за дурацкие игры, Джарво? — прорычал он, отступая к стене. — Полковник, если вам нужен мой меч, я полагаю, что вы в курсе, как можно его получить. Подойдите и возьмите.

Джарво зло посмотрел на своего оппонента, пожалев про себя, что не вызвал на операцию стрелков.

— Бесполезно, Кейн. Вы проиграли, — продолжал он давить на собеседника. — Тридцать моих солдат окружили трактир.

— Неужели вы думаете, что я пришел сюда один, полковник? — ухмыльнулся Кейн. — Пятьдесят моих солдат только и ждут сигнала, чтобы…

— Вы блефуете, генерал, — перебил его Джарво, втайне желая, чтобы его слова оказались правдой. В конце концов, Кейн имел возможность спланировать свой визит сюда, а налет Джарво был полной импровизацией. Чувствуя, что увязает в ненужных разговорах, Джарво продолжил: — Ваш человек был замечен с одной из служанок Эскетры. Его манера поведения показалась моим людям странной. Уже давно имелось подозрение, что эта служанка ворует кое-какие вещи своей госпожи и продает их на сторону. Схваченная, она призналась в воровстве… скажем так, не совсем обычного рода. Логово вашего осведомителя, генерал, давно уже было на примете у нас. И как только я узнал, что вы направились на встречу с ним в «Красный Конек», приказ окружить дом был отдан немедленно. Кейн, словно не веря своим ушам, уставился на Таппера:

— А я-то думал, откуда этот прохвост берет драгоценности, предлагая их к тому же по весьма скромной цене. Я как раз хотел взять у него пару камешков на пробу, чтобы выяснить, не хватятся ли где-нибудь в светском обществе этих украшений…

— Хватит болтать, Кейн, — устало вздохнул Джарво.

— Разумеется, если бы я знал, что драгоценности принадлежат Эскетре…

— Кейн, Кейн, не утруждайте себя. Воровка призналась во всем, как только ее суставы чуть хрустнули на дыбе.

Это было правдой, но одна загвоздка мешала полковнику прекратить дурацкий разговор: он очень не хотел, чтобы Кейн, даже арестованный, раскрыл тайну его связи с королевской дочерью. Оставалось для начала разобраться с лишним свидетелем.

Показав пальцем на пепел в камине, Джарво сказал:

— Я вижу, что похищенная вещь исчезла в огне. Но похититель по-прежнему в наших руках.

— Само собой, — поддержал его Кейн. — И я со своими людьми сделаю все, чтобы доставить его куда следует и допросить с пристрастием.

— Я сам займусь этим, смею вас уверить, — возразил Джарво.

Кейн покачал головой:

— Если уж быть откровенным, любезный Джарво, учитывая столь открыто выражаемую вами враждебность и тяжесть выдвигаемых против меня обвинений, я полагаю, что имею право лично позаботиться о надежной изоляции этого человека и о выяснении того, какой информацией он обладает.

— Кейн, мы теряем время. — Джарво явно жалел, что не может оставаться таким же хладнокровным, как его собеседник.

Несмотря на ненависть к чужеземцу, Джарво признавал, что в характере Кейна было много такого, от чего и сам господин полковник не отказался б. Подумав как-то на свежую голову, он даже признался себе, что, пожалуй, Кейн мог бы нравиться ему. Мешала лишь черная зависть Джарво к своему более удачливому сопернику.

— Держись поближе ко мне, Таппер, — предупредил Кейн. — Боюсь, эти господа не заинтересованы в проведении справедливого и объективного расследования в отношении тебя.

Напуганный человек повиновался. Понимая, что Кейн вполне может поддаться искушению покончить с ним одним неожиданным ударом, он в то же время отдавал себе отчет в том, что Синие тоже не питают к нему добрых чувств и не погнушаются содрать с него три шкуры, чтобы выудить необходимые сведения.

Джарво колебался, опасаясь ставить всю игру на одну карту — убийство Кейна.

В тишине послышалось потрескивание и шипение догоревшей свечи. Таппер беспокойно поглядел на быстро тающий в воздухе белый дымок.

Джарво пришли на память любопытные доклады его шпионов.

— Здесь слишком много света, — заметил он. — Я уверен, что мы вполне могли бы обойтись куда меньшим количеством свечей.

Он кивнул одному из своих людей, и тот одну за другой стал гасить свечи, двигаясь осторожно, с опаской поглядывая на клинок Кейна. Слишком хорошо всем в Сандотнери было известно мастерство, с которым генерал владел своим оружием.

— Я думаю, и лампы будут лишними, — заметив страх Таппера, добавил Джарво.

По его сигналу другой солдат погасил две масляные лампы, не решившись приблизиться к третьей, стоявшей в опасной близости от Кейна. У оставшейся лампы скорчился стонущий, дрожащий от страха, что-то причитающий шпион.

— Кейн… — прошептал он.

— Не бойся, я здесь, — попытался успокоить его генерал.

— Таппер, пойдем поговорим, — пригласил Джарво. — Внизу в зале светло, горят свечи, лампы и огонь в камине.

— Оставайся здесь! — приказал Кейн. — Не двигайся.

Генералу стало ясно, что вскоре ему придется убить находящегося на грани безумия Таппера, что вовсе не было ему по душе. Кейн предпочитал не подводить и не оставлять в беде ни вольных, ни невольных помощников, товарищей или даже купленных шпионов.

Лампа закоптила. Сквозь стеклянные стенки корпуса было видно, что масла оставалось лишь на донышке.

— Я подожду тебя в коридоре, Таппер, — сообщил Джарво. — Скоро лампа догорит и в комнате станет темно. Очень, очень темно. Но я буду ждать тебя. Ждать там, где светло.

— Нет! Подождите, я… — Таппер задрожал и метнулся в сторону от Кейна.

— Джарво, забери и эту лампу: нам она не нужна, — спокойно сказал Кейн.

Острием клинка он поддел лампу за ручку и метнул ее в сторону двери. Джарво обернулся как раз в тот миг, когда колба ударилась о косяк. Брызги горящего масла полетели ему в лицо.

Взвыв от боли, Джарво схватился руками за голову, затем попытался, падая, сбить ладонями пламя с лица, и одежды. Его солдаты застыли в замешательстве, потом бросились ему на помощь.

Комната погрузилась в полную темноту. Где-то в углу застонал Таппер.

Раздался стук ставен, и в проеме окна мелькнул чей-то силуэт. Свесившись с подоконника, чтобы уменьшить расстояние, которое ему предстояло преодолеть, Кейн разжал руки. Словно тигр, он мягко приземлился на мостовую. Двое охранников Джарво погибли, даже не успев толком прийти в себя от неожиданности.

— Красные! Ко мне! — закричал Кейн. — Давай, Таппер, прыгай! Таппер!

Раздался цокот копыт, и с полдюжины всадников вылетели из-за угла. Оставшиеся в живых Синие отступили под прикрытие дверей трактира. Кейн мигом взлетел в седло.

— Таппер! Чтоб тебя демоны взяли! Прыгай! Прыгай, кому говорю!

Синие вновь выскочили на улицу, уяснив, что Красных всего несколько человек. Ловушка вот-вот должна была захлопнуться.

Кейн крикнул:

— Вперед! Похоже, этого парня они себе заполучили, а значит — дело плохо. Уходим! Эх, дорого придется заплатить за такую промашку!

Внутри «Красного Конька» поднялся шум, раздались крики. Люди Джарво помогли полковнику подняться на ноги. Его левый глаз, залитый огненной пеленой боли, ничего не видел.

— Кейн ушел, — сообщил ему кто-то. — Его ждали люди с лошадьми.

Джарво выругался и спросил:

— А второй?

— Из окна больше никто не прыгал.

— Значит, он все еще в комнате. Попался, голубчик, теперь никуда не денется! — Смех Джарво не сулил Тапперу ничего хорошего. — Он у меня за все рассчитается. Свет сюда, и вперед!

Кто-то принес лампу и факел. Джарво первым вломился в комнату с саблей в одной руке и факелом в другой.

Таппер — мертвый — лежал на полу. У маленького человека была сломана шея, его тело изогнулось в последнем предсмертном усилии, словно он все еще продолжал начатую схватку с неизвестным противником. И хотя это видение исчезло, как только в комнате появился свет, ворвавшиеся успели заметить, что темный силуэт, сдавивший мертвой хваткой горло Таппера, был его собственной тенью.

III. ЗОЛОТАЯ РЫБКА

В саду стоял аромат роз, согретых предзакатным солнцем. Белоснежные плиты известняка, окружавшие журчащий фонтан, окрасились в розовый цвет. Вода сбегала по широким ступеням в глубокий бассейн с мозаичным дном. У бассейна, негромко смеясь, сидела Эскетра. Серебристые ивы скрывали ее от лучей солнца; печально повисшие ветви словно повторяли линии рассыпавшихся по ее плечам волос. Девушка искренне радовалась, наблюдая, как всплывающие со дна бассейна золотые рыбки выхватывают из ее тонких пальцев крошки печенья и тотчас же исчезают в непрозрачной глубине.

«Дурацкие твари, — мысленно охарактеризовал рыбок Джарво. — Все эти плавнички и чешуя — замечательное зрелище, да и то если издалека». Полковник, переминаясь с ноги на ногу, прокашлялся.

Эскетра словно только что заметила его. Она широко открыла глаза и приветственно улыбнулась:

— Ах, это вы, полковник… Нет, простите, теперь — генерал Джарво! Как это мило с вашей стороны — вспомнить обо мне после столь долгого отсутствия.

— Я полагал, что осторожность — превыше всего, особенно сейчас, — вежливо ответил Джарво, словно забыв о том, что вот уже неделю безуспешно добивался этой встречи.

— Ах да, — рассеянно кивнула Эскетра, — осторожность и скрытность… Итак?

Джарво не без колебаний вышел из-под скрывавших его ветвей ивы.

— Мы можем?..

— Из всех шпионов здесь только золотые рыбки. Но они немы, — рассмеялась Эскетра.

Подойдя к ней, Джарво негромко заговорил:

— Полагаю, что угроза миновала. Я сделал все возможное, чтобы скрыть от посторонних нашу связь. Продавшаяся служанка и подкупивший ее человек Кейна мертвы. Сам Кейн исчез в неизвестном направлении. Не думаю, что кто-либо успел узнать о подземелье или связать его существование с нашими именами.

— Прекрасно сработано, мой генерал, — сказала Эскетра, пристально разглядывая бинты, скрывавшие левую половину лица Джарво. — И все же я полагаю, что нам следует на время воздержаться от столь рискованных свиданий, до тех пор пока другие дворцовые скандалы и слухи не отвлекут от нас общее внимание.

— Это будет весьма тяжким испытанием, — буркнул Джарво, пытаясь подойти к принцессе поближе.

— Вам придется выдержать его, если вы меня любите, — настойчиво повторила Эскетра, избегая оказаться в его объятиях. — Не допустите же вы, чтобы мое имя склоняли повсюду, словно кличку какой-то казарменной шлюхи!

Джарво вспыхнул:

— Что вы, принцесса! Конечно же нет! Я сделаю то, что вы скажете. Мы действительно должны быть осторожнее…

— Да к тому же, — перебила его девушка, — вы теперь будете очень заняты. У вас ведь новая должность. Да и Кейн, как я понимаю, не пал от вашего клинка.

Джарво попытался улыбнуться одной стороной рта:

— Он позорно бежал вместе с горсткой верных ему людей. Скрылся за границей нашего королевства. Насколько я знаю, он направился в далекую страну, в которой когда-то родился. Его позорное бегство и предательство подорвали силы Красных. По имеющимся у меня сведениям, при дворе замечен переполох среди тех, кто вовремя не засвидетельствовал своего расположения к Синим. Красные дискредитировали себя. Даже если Кейн осмелится вернуться, их репутацию уже ничто не спасет.

— Странный он все-таки человек, — заметила Эскетра. — Кому-нибудь хоть что-то известно о его прошлом?

— Нет, — несколько покривив душой, ответил Джарво.

— И все же я думаю, что Кейн вернется. Слишком уж очевидны были его амбиции, и он не из тех людей, которые…

Джарво расправил плечи и подтянулся; каблуки кавалерийских сапог делали его выше ростом — он казался всего на полголовы ниже Эскетры.

— С Кейном покончено, — отрезал он. — Если этот ублюдок окажется настолько глуп, чтобы вновь явиться в Сандотнери, я вышибу из него глупость вместе со всеми амбициями и планами.

Эскетра рассмеялась и, наклонившись над бассейном, протянула крошку печенья той рыбке, которая оказалась смелее и проворнее остальных.

Джарво покраснел. В глубине души он понимал, что Кейн был вынужден бежать из-за своей ошибки, а не благодаря умелым действиям соперника. Знай бывший генерал, что Таппер мертв, — он вполне мог бы повернуть дело себе на пользу, и тогда… Открытая война между Красными и Синими? Этого Джарво побаивался и потому еще больше ненавидел Кейна. Последняя победа над экс-генералом вовсе не могла быть причислена к его заслугам. Джарво гадал, понимает ли это Эскетра, и внимательно прислушивался к тону ее шуток.

— Итак, мой генерал защитит меня от злого Кейна, — чересчур театрально заявила она, скармливая рыбкам последние крошки. — А что за страшные сказки рассказывают в последнее время те, кто возвращается из Шапели? Это правда, что какой-то безумец сумел собрать армию из крестьян и перерезать половину жителей?

— По крайней мере, таковы слухи, — пожал плечами Джарво. — И беженцы, остановленные на наших границах, подтвердили эти слухи.

— Похоже, что вам придется выехать к северным границам для выяснения обстановки, мой генерал. Нельзя же оставлять угрозу без внимания. Я полагаю, что Кейн непременно бы отправился туда, — подмигнула ему девушка.

— Крестьяне и разбойники Ортеда не представляют опасности для Сандотнери, — резко сказал Джарво. — Толпа плохо вооруженных и необученных голодранцев не может выстоять против тяжелой кавалерии.

— А как же та наемная армия, которую, как я слышала, Ортед разбил в пух и прах?

— Просто Камделлер поступил, мягко говоря, глупо, ввязавшись в бой с Ортедом там, где этот бандит чувствует себе как рыба в воде. В этих джунглях не то что кавалерию развернуть негде, там и змее не проползти свободно между двумя деревьями. От лесов до Сандотнери четыре дня пути по саванне. Четыре дня для тренированной пехоты, умеющей организованно двигаться и грамотно разбивать лагерь. А для толпы сатакийцев этот поход будет последним.

— И все же я полагаю, что от новоиспеченного генерала ждут личной оценки сложившейся на севере ситуации, — продолжала настаивать Эскетра.

Джарво молча смотрел на нее, вдыхая едва уловимый аромат ее духов. Его ладони вспотели, даже боли от недавнего ожога как будто и не было никогда. Эскетра — вот она — на расстоянии вытянутой руки… или чуть-чуть дальше.

— Кейн тяжело ранил вас? — участливо спросила принцесса.

— Врач наложил мазь и повязку, — сухо сообщил Джарво и, помолчав, добавил: — Мне сказали, что мой левый глаз никогда больше не сможет отличить день от ночи.

— Ах! — воскликнула Эскетра. — Вы наполовину ослепли ради того, чтобы сохранить мое доброе имя. Какая жертва, мой любезный Джарво. Я вам очень признательна.

Вновь наклонившись над бассейном, она поднесла к воде пальцы. Ни единой крошки не упало с них, но рыбки, увлеченно толкаясь, все так же выпрыгивали из воды. Одна из них, поверив в удачу, метнулась ко дну с воображаемой добычей. Остальные золотистые тени последовали за ней, рассчитывая поживиться остатками.

Эскетра рассмеялась и протянула Джарво руку для поцелуя.

— Не забудьте заглянуть ко мне, генерал, — игриво сказала она и уточнила: — Когда вернетесь из поездки к северной границе.

IV. ТЕНИ, НЕСУЩИЕ СМЕРТЬ

Волна ужаса накатывала из леса на город, душила его в своих липких объятиях. Этот ужас несла с собой сила. Сила бесчисленных рук, занесенных для удара, готовых разрушать и убивать; сила, управляемая зловещей волей, способная выполнить любой приказ. Сам ужас сделался силой.

Еще в сумерках сатакийцы окружили город. С тех пор несколько часов подряд Эрилл слушала их монотонные песнопения. С крыши высокого здания ей видно было море факелов вокруг города. Факелов было больше, чем звезд на небе, и окружили они Гильеру плотнее, чем звездная ночь окутала окрестные джунгли.

Эрилл слышала запах гари. Скоро, очень скоро будет гореть и этот город. Эрилл не по-девичьи резко помянула в очередной раз мэра и городские власти за их самонадеянную тупость: с чего они решили, что город сможет выстоять? Тут Эрилл прокляла судьбу, забросившую бродячую цирковую труппу в обреченную Гильеру. Подлый рок можно было проклинать бесконечно, и девушка отдельно обложила отборной руганью собственную участь мима в бродячем цирке.

За свои неполные двадцать лет Эрилл много поездила и повидала всякое, поэтому сейчас она ясно сознавала, что любоваться этим миром осталось недолго. Жизнь научила ее чувствовать опасность и безошибочно угадывать, когда хвататься за нож, а когда молить о пощаде. Видимо, подобной закалки не хватало отцам города.

Когда-то давно родители, которых Эрилл помнила весьма смутно, продали ее в один из борделей Ингольди. Оттуда девочка убежала при первой же возможности и была обнаружена в одном из фургонов с поклажей какого-то странствующего цирка. Хозяин увеселительного заведения, не испытывавший никаких симпатий к властям Ингольди и не желавший передавать им на рассмотрение судьбу забитого ребенка, похожего на звереныша, решил не выдавать беглянку. Впрочем, за свой добрый поступок он взял самую высокую плату. В его труппе был единый для всех закон: каждый должен отрабатывать свою еду, кров, да еще и на реквизит требовалось. Скидок хозяин не делал, и Эрилл пришлось учиться цирковому мастерству в перерывах между выполнением самой тяжелой работы по хозяйству. В общем, она не очень переживала, когда кто-то подложил спящему хозяину ядовитую змею в сапог. Оставшаяся без кнута труппа быстро распалась, и Эрилл пошла по жизни своей дорогой.

Она была стройной, сильной и ловкой. Тренированная мускулатура акробатки придавала внешности девушки обманчивое ощущение хрупкости. Волевой подбородок, полные губы, прямой нос, большие глаза — все это идеально подходило для ее работы. Такое лицо оставалось выразительным даже под безликими белилами клоунской маски. Золотистые волосы, спадающие локонами на плечи, и зеленые глаза удачно дополнял змеиный камень крупных серег.

Из того же зеленовато-желтого камня была выточена и трубка, раскурив которую Эрилл вдыхала опиумный дым. Выпустив несколько колец, она оглядела трубку. Оставалось всего несколько затяжек. Купить еще вряд ли удастся. Скорее всего, эта трубка станет для нее последней.

— Лучше бы не обкуриваться до потери сознания, — заметила Боури, гадалка, присоединившаяся к Эрилл на ее наблюдательном посту. — Если сатакийцы пойдут на штурм, можно будет попытаться уйти из города, пока идет вся эта заваруха.

— Не стоит обманывать себя, Боури, — отмахнулась Эрилл. — Сатакийцы возьмут город сразу — это факт. А затем перережут здесь всех до единого, чтобы другим неповадно было драться. Чертовы аристократишки! — добавила она, имея в виду власти Гильеры.

Боури пожала плечами:

— Пока человек жив, есть на что надеяться.

— Иди ты со своими надеждами… Боури достала из мешочка на поясе маленькую шкатулку черного дерева.

— А ну-ка посмотрим, на что ты надеешься, — предложила она, залихватски тасуя извлеченную из шкатулки колоду карт.

Эрилл протянула было руку, но остановилась:

— Да ну их, эти предсказания. Будь что будет. Иди поморочь голову кому-нибудь другому. Я думаю, сегодня многие готовы порядком заплатить за твои байки. А я не хочу знать о том, что случится.

— Да ладно тебе, выбери три карты, и все, — чуть обиженно пробубнила Боури.

Эрилл, лишь бы отвязаться, сняла три верхние карты с подставленной ей колоды и отвернулась.

Внимательно поглядев на выбранные карты, Боури вдруг изменилась в лице и поспешила убрать колоду в шкатулку.

— Ну, что там у тебя? — словно невзначай поинтересовалась Эрилл.

— Ты, подруга, видать, слишком обкурилась, — буркнула гадалка. — Даже карты выбрать толком не можешь. Чушь какая-то получается…

Стараясь не встречаться с девушкой взглядом, Боури заторопилась к лестнице. Эрилл чертыхнулась и пожала плечами. Становилось холодно, ночной ветер проникал под ее легкую одежду. Ветер последней в ее жизни ночи…

— Черт бы побрал эту Боури! — в сердцах воскликнула Эрилл, обращаясь к темноте. — Я не хочу умирать!

— Еще бы. Никто не хочет, — ответила ей ночь.

Эрилл замерла, затаив дыхание, затем резко обернулась. Никого… «Опиум», — многозначительно кивнув сама себе, подумала она.

— Но умирать вовсе не обязательно, особенно тебе, — заверила ее ночь.

Эрилл непроизвольно потянулась к маленькому кинжалу, висевшему у нее на поясе.

Откуда-то из темноты вдруг выступила фигура в черном балахоне с капюшоном, надвинутым на лицо. В детстве, живя в Ингольди, Эрилл иногда видела жрецов Сатаки, и сейчас ей не нужно было объяснять, что за человек оказался перед ней.

— Только те, кто сопротивляется Сатаки, должны умереть, — прошептала зловещая тень. — Властители Гильеры отвергли божественную силу, а простые жители и гости города тут ни при чем. Жаль, что порой народ должен расплачиваться за грехи своих правителей.

Эрилл во все глаза разглядывала мрачный силуэт, все еще подозревая, что происходящее — плод ее подогретого опиумом воображения.

— Выбор за тобой, — прошептал жрец, делая шаг вперед. — Сатаки или смерть. И выбирать придется прямо сейчас, девочка.

Рука Эрилл легла на рукоять кинжала, но тут же отдернулась. Бесполезно рассчитывать на оружие, когда перед тобой лишь ночная тьма, принявшая вид висящего в пустоте балахона.

— Выбирай!

— Сатаки! — выдохнула Эрилл, с ужасом наблюдая, как тень приближается к ней еще на шаг.

— Мудрый выбор, детка. Но учти — назад дороги нет. Эрилл обалдело кивнула. — А теперь держи это.

Черный рукав взметнулся в воздух, и в подставленную руку Эрилл легла какая-то холодная тяжесть. Поднеся руку к лицу, Эрилл разглядела диск из черного камня, копию золотого медальона жрецов Сатаки.

— Ты должна будешь выполнить приказ Сатаки, честным служением ему доказать свою веру, — перешел жрец на хриплый шепот.

И тут он объяснил, что нужно делать, потом рассказал, какие кары ждут ослушников и предателей. Каждое слово жгло Эрилл, как капля кислоты, падающая на кожу.

Неожиданно черный балахон растворился в ночной темноте. Эрилл нагнулась, пытаясь разглядеть хоть какие-то следы: человек ли с ней говорил, дух ли? Опиумный кошмар?

Холодная тяжесть каменного диска продолжала давить на руку.

Где-то в глубине души Эрилл звучал голос, умолявший ее вышвырнуть медальон в ночную темноту. Но… черная тень ясно сказала, что нужно делать, и Эрилл могла лишь подчиниться приказу. Медленно, словно лунатик, она подошла к краю крыши и стала спускаться по лестнице.

Город был охвачен ужасом. Власти попробовали было ввести комендантский час, но толпы беженцев, наводнившие улицы и площади, сделали эту затею невыполнимой. Люди были повсюду: в домах и во дворах, в узких переулках и на центральных улицах. Власти Гильеры попытались привлечь к обороне города всех способных держать оружие и организовали из жителей города и беженцев ополчение, но что в том толку, когда город переполнен? Было ясно, что скоро обнаружится нехватка еды, затем воды, едва ли не раньше захлебнется канализация, и город задохнется в зловонных испарениях. В любом случае, даже выдержи стража и ополченцы первый штурм, долгую осаду город не осилит. Участь Гильеры — вопрос нескольких часов, возможно дней. Все осознавали эту обреченность. Все знали о безжалостности сатакийцев. Ни одна армия, ни один город не могли устоять против них. Выбор был прост — сдаться или быть уничтоженными. Гильера выбрала борьбу.

Песнопения сатакийцев хорошо слышны были в городе. Сотня тысяч человек за стенами слушала их и ждала своего часа. Никто не обращал внимания на Эрилл, пробиравшуюся по улицам. Беженцы — мужчины, женщины, дети — лежали и сидели прямо на мостовой. Из окон и распахнутых дверей питейных заведений доносились пьяные крики и безумная музыка. Жилые дома стояли либо с широко раскрытыми дверями — это значило, что хозяева не смогли противостоять натиску беженцев и были вытеснены непрошеными постояльцами в одну из комнат, — либо наглухо запертые и забаррикадированные, опять же от беженцев, а не от внешнего врага. Храмы Тоэма были переполнены. Верующие возносили молитвы о спасении, обращаясь к богам более юным, чем тот, кому поклонялись враги. В подвалах тайные секты наспех вершили свои ритуалы, надеясь на чудо.

То и дело девушку кто-то окликал. Ей предлагали выпить эля и разделить ложе, просили воды или денег, требовали присоединиться к молитве или жертвоприношению… Эрилл шла, почти не замечая ничего вокруг. Слова черной тени горели в ее мозгу, а все остальное казалось лишь бледным эхом давно забытого сна. Холодный ветер заставлял людей кутаться в ту одежду, что оставалась у них, но Эрилл чувствовала лишь холод каменного диска, сжатого в кулаке.

Подойдя к ярко освещенным кострами городским воротам, Эрилл на миг замешкалась, а затем вновь продолжила свой путь. Ворота — наследство славного боевого прошлого Гильеры — тускло отсвечивали бронзовой обшивкой толстых тяжелых створок. Черные квадраты железной решетки прочертили полированную поверхность. Обороной ворот руководили самые опытные стражники. Зная, что основной удар наверняка будет направлен именно на этот участок, они спокойно готовились к отражению штурма, прикидывая, как лягут стрелы перекрестного огня арбалетчиков из двух защищающих ворота башен, кому и когда пускать в ход чаны с кипящей смолой, в какой момент приказывать ополченцам сыпать на головы нападавшим заготовленные камни.

Подходы к воротам были сплошь забиты вооруженными людьми — сидящими молча или обсуждающими предстоящий штурм, пытающимися уснуть или просто глядящими в звездное небо. Почти никто не обратил внимания на пробирающуюся между ними девушку. Множество женщин — молодых и старых — ходило среди солдат, разыскивая любимого, брата или сына, чтобы в последний раз взглянуть на родное лицо.

У Эрилл была другая цель. Медленно-медленно она пробралась к самым воротам. Холод острой иглой впился в ее почти остановившееся сердце. Она вмиг возненавидела опаляющий, слепящий огонь костров и взгляды людей, заинтересовавшихся тем, что делает остановившаяся у ворот светловолосая девушка.

Плавным движением Эрилл приложила диск к бронзовому листу и гортанно выкрикнула надиктованные ей тенью фразы.

Кто-то предостерегающе крикнул, кто-то даже привстал, чтобы подойти к обезумевшей девушке и успокоить ее…

А затем темнота поглотила огни костров и факелов. С неба слетела стая черных теней, разящих насмерть.

Эрилл закричала и повалилась навзничь, закрывая лицо руками. Увидеть человека, которого душит, разрывает на части его собственная тень, — такого она не могла себе представить и в самых страшных кошмарах, навеянных опиумом.

Черная непроглядная тьма пауком опутала ворота. Эрилл услышала, словно со стороны, свой голос, продолжающий выкрикивать слова заклинания. Она чувствовала себя так, как будто, пробудившись от кошмарного сна, никак не могла сбросить засевший в груди беспросветный ужас.

Сквозь хлынувшие из глаз слезы Эрилл увидела, как стая теней метнулась к воротам, где прямо на глазах рос черный крест с центром в той точке, куда она приложила каменный медальон.

Оставив истерзанных покойников, тени взялись за стальные засовы и ручки барабанов. Медленно, словно падающее дерево, поползли в стороны створки ворот, опустился подъемный мост через ров, поднялась вверх тяжелая железная решетка. Ворота Гильеры торжественно распахнулись перед армией жестокого, не знающего пощады противника.

Почти теряя сознание, Эрилл еще раз увидела распростертые на земле тела стражников, пляшущие над оставшимися в живых тени и содрогнулась, услышав предсмертные хрипы и победный вой. Вопль ужаса рванулся из города, все обитатели которого вмиг осознали, что кто-то предательски распахнул ворота врагу. А из-за стен все несся, нарастая и нарастая, крик жаждущей крови озверевшей толпы.

V. АКУЛЫ

Свинцовые волны Внутреннего Моря бессильно разбивались с громовым рокотом, отступая перед непреодолимым препятствием — волноломом, перекрывающим вход в залив Варне Коув. Еще несколько месяцев назад в прибрежном городке с тем же, что и залив, названием едва ли набралась бы тысяча рыбацких хижин. Сейчас же неисчислимое количество беженцев наводнило сам городишко и его окрестности. Палатки, наскоро сколоченные хижины, телеги-фургоны — такую роскошь могли позволить себе лишь самые удачливые. Остальные устроились прямо под открытым небом и в вырытых в земле норах. Скученность людей под жарким тропическим солнцем уже давала свои результаты: над лагерем беженцев висел смрадный запах нечистот и немытых тел. Тиф косил людей быстрее, чем жара и голод. Прошел слух и о первых случаях холеры.

С тех пор как войска Сандотнери закрыли границы своего государства для убегающих от безжалостного похода Пророка Сатаки, беженцы стали скапливаться у портовых городков и рыбацких деревушек на западном побережье Внутреннего Моря. Те, у кого были деньги, старались купить себе место на любом судне, уплывающем к противоположному берегу. Кораблей было мало, и цены на перевоз взметнулись до небес. Тем же, кто не располагал нужной суммой, оставалось только надеяться на удачу и ждать. Ждать и ждать.

В самом поселке место под крышей, где можно было бы расстелить одеяло, стоило теперь столько, сколько еще несколько месяцев назад не дали бы за десяток лучших домов в округе. Еда и пресная вода продавались по баснословным ценам. Любой рыбак, чей баркас был крепче, чем гнилая скорлупа, мог сколотить бешеные деньги, подвозя с прибрежных островов еду или продавая пойманную рыбу, а если у него хватало смелости, то и на том, чтобы рискнуть назло всем штормам, отправиться в плавание через море к дальним берегам.

Один из лихих ловцов удачи, капитан Стейерн, проводил запись желающих пересечь Внутреннее Море под парусами его шхуны. Расположившись в тени временного тента из парусины, он, потягивая вино из золоченой фляги, лениво улыбался униженно глядящим на него кандидатам в пассажиры.

— Ну, кто там следующий? — осведомился он, откидываясь всем телом на жалобно скрипнувшую спинку дубового кресла.

Помощник капитана, пересчитав золотые монеты, бросил их в стоящий на столе деревянный ящик.

Шхуна Стейерна — «Корморант» — стояла на якоре у волнолома, искушая желающих покинуть эти берега. Только сегодня утром шхуна вошла в бухту, но ее капитан мог не сомневаться: несмотря на заломленную цену, к вечеру ее палуба и трюм будут под завязку забиты пассажирами.

— Поторапливаемся! — предупредил колеблющихся капитан Стейерн. — Осталось всего несколько мест. Больше нормы я ни одного человека не возьму. Быстрее, а не то другие займут ваше место. Десять марок золотом. Всего десять марок за безопасное путешествие через море, прочь от этих страшных мест. Десять марок — не так уж много за жизнь и свободу!

— Вся твоя баржа не стоит и пяти марок, — буркнул один из желающих переправиться на другой берег.

Кулаки охранявших Стейерна матросов напряженно сжались, но капитан сохранил на лице невозмутимое выражение. Отхлебнув вина из фляги, он сказал:

— Ну что ж, мой будущий судовладелец. Сбереги свое золото, и, может быть, если повезет, ты сможешь купить за твою цену следующее корыто, которое причалит к этому берегу. Надеюсь, это случится раньше, чем сатакийцы вывернут на изнанку твои карманы вместе с тобой. Друзья мои, не скупитесь! Десять марок — и вы в Круссине, вне досягаемости армии Черного Пророка.

— Как же — в Круссине, — буркнул второй сомневающийся в целесообразности такого предприятия человек. — Ты посмотри на борта и снасти этой калоши. Она и на плаву-то держится только потому, что якорь сброшен за борт. Готов поручиться, что первый же шторм в открытом море разнесет ее в щепки.

— А что прикажешь делать? — возразил тот, который спорил с капитаном о цене. — Здесь нас ждут либо голод и эпидемия, либо сатакийцы-головорезы. Тоэм проклянет Сандотнери за то, что правители страны перекрыли границы для беженцев. Они ой как недосчитаются тысяч и тысяч бойцов, когда Ортед приведет свои полчища на их земли.

— Надеюсь, что этот безумец сообразит не высовывать носа за пределы Шапели, — пробурчал третий пассажир-неудачник. Судя по потертой форменной тунике, он был офицером городской стражи в одном из захваченных сатакийцами городов.

Эта троица — офицер и двое избежавших смерти, но лишившихся имущества купцов — остановилась и с завистью посмотрела на своего более удачливого собрата-беженца, пробившегося сквозь толпу, чтобы выложить перед капитаном столбик золотых монет. В полной тишине Стейерн схватил деньги, пересчитал их и сложил в ящик.

— Так вы говорите, что у Ортеда хватит ума не высовываться за пределы Шапели? — послышался за спинами заворожено глядевших на счастливых беженцев новый голос.

Все трое мгновенно обернулись и посмотрели на незнакомца. Тот вел в поводу такого скакуна и в такой роскошной сбруе, что было ясно — он не разорится, отдав десять марок за переправу. Исходя из своего безнадежного положения, троица рассматривала незнакомца с некоторым интересом, но без большой доброжелательности.

— Думаю, что так, — ответил на его вопрос бывший стражник. — Ортед — придурок, каких свет не видывал, но даже он не станет рисковать своей ордой, подставляя ее под атаки кавалерии Южных Королевств. Ему бы пошло на пользу посидеть в Шапели и подготовиться к настоящей войне против настоящей армии.

— Тогда почему люди готовы заплатить десять марок — разумеется, если они у них есть, — чтобы переправиться через море? — сардонически улыбаясь, поинтересовался незнакомец.

— Потому что оставаться в Шапели — верная смерть, если ты не присоединишься к сатакийцам, — ответил один из купцов с видом человека, уставшего объяснять глупцам очевидные вещи.

— И к тому же Ортед наверняка захватит и разрушит прибрежные городки, включая и Варне Коув. Сатакийцы не упустят возможности наказать тех, кто посмел бежать от их армии, а не сложил смиренно голову на алтарь их божества, — так прокомментировал ситуацию второй купец.

— Согласен, — подхватил первый. — Ортед — безумец. Жестокость и жадность — вот его истинные боги. И мне кажется, что он не ограничится Шапели и побережьем. Скоро, очень скоро он сунется к границам Южных Королевств. И остановить его ничто не сможет…

— Кроме испепеляющего степного солнца и кавалерийских клинков, — перебил его стражник. — Пусть только сунется со своими голодранцами в степи — кавалерия Сандотнери устроит им кровавую баню!

— Чем премного нас обяжет, — грустно усмехнулся один из купцов. — Но боюсь, к тому времени мы будем уже мертвы. А ты, незнакомец, похоже, не из самых нуждающихся. Не помог бы ты нам немного? Я имею в виду место на корабле Стейерна. У меня есть неплохое имение неподалеку от Круссина, мои представители наладили торговлю по всему побережью. Сейчас у нас денег, скажем прямо, несколько не хватает на то, чтобы переправиться через море. Но я даю свое слово купца: твой заем будет выплачен в оговоренный срок сполна. Проценты можешь определить сам.

Незнакомец, поигрывая поводьями, некоторое время молча смотрел на своих собеседников. Неожиданно он нарушил молчание, огорошив их своими словами:

— Так получилось, что вы сэкономили мне время, силы и деньги на лишнее неблизкое путешествие. Что ж, я хотел бы отплатить вам за помощь. Так вот, поверьте мне, на шхуне капитана Стейерна вы не обретете спасения. Я проехал вдоль побережья и, уверяю вас, в каждом порту видел «Корморант» на рейде, а его капитана — разыгрывающим свою комедию. Даю голову на отсечение, не успеет шхуна выйти в море, как ее пассажиры отправляются на корм акулам, а Стейерн ведет ее к следующему порту за новой партией доверчивых глупцов.

— Десять марок! — продолжал разыгрывать зазывалу на ярмарке Стейерн. — Десять марок за жизнь не слишком большая цена!

— Тоэм! — охнул один из купцов, бледный как полотно. — Но что за услугу мы тебе оказали, незнакомец?

— Я, как и вы, собирался переправиться на тот берег. Но теперь, поговорив с вами, я понял, что для меня и здесь работы хватит.

С этими словами Кейн вскочил в седло и направил своего скакуна на север.

VI. КРОВАВАЯ ЖАТВА

— Тоэм! Да их целое море! Никогда не видел такой армии!

— Армии? — Джарво фыркнул. — Протри глаза, Ридэйз. Это же просто толпа.

Солнце нещадно палило выцветшую, ставшую янтарно-желтой саванну. Дождя не было уже несколько недель. Облака пыли на горизонте к северу и югу свидетельствовали о сближении двух больших армий.

С севера медленно надвигалась огромная лавина человеческой плоти. Двести тысяч? Полмиллиона? Судя по докладам разведки, вторая цифра не была сильным преувеличением. Большинство в этой толпе шло пешком, меньшая часть передвигалась верхом на лошадях или мулах. Джарво посчитал бы ниже своего достоинства определять эти толпы терминами «пехота» и «кавалерия». Телеги и повозки беспорядочно тащились в общей массе тел. Дисциплины в армии Ортеда было не больше, чем в уличной толпе Джарво даже удивился, что сатакийцы не разбрелись кто куда за время двухдневного перехода по саванне.

Ридэйз, новый полковник, заместитель Джарво, вытер пот со лба и сказал:

— Мне кажется, мы можем устроить себе день отдыха, оставшись на месте. Даже больше чем день. Ибо для толпы Ортеда наш дневной переход будет стоить трех дней изнурительного марша. Предоставим солнцу сделать часть нашей работы — измучить и ослабить противника.

— Их слишком много, чтобы рисковать и близко подпускать к нашим границам, — напомнил Джарво. — Пусть те, кто останется в живых, бегут обратно в Шапели, а не ошиваются по соседству с Сандотнери.

Ридэйз поднял брови, копируя выражение лица своего командира:

— Ты думаешь, кому-то удастся уцелеть?

Офицеры рассмеялись.

— Сам посуди, — вставил Джарво. — Их слишком много, чтобы убить всех за один день. Не забудь напомнить солдатам: никакого мародерства до окончания сражения. И еще — пленных не брать!

— Даже хорошеньких? — поинтересовался кто-то из офицеров.

— Это будет расценено как мародерство до окончания сражения. Смотри предыдущий пункт, — отшутился Ридэйз.

— Хватит шуток, — призвал всех к порядку Джарво. — Разойдись!

Офицеры разъехались по своим полкам, оставив генерала в одиночестве. Джарво поморщился: под жарким солнцем кожа на лице стягивалась и начинал болеть шрам от ожога. Пот щипал ослепший, скрытый под черной повязкой глаз.

Прошло уже несколько месяцев с того вечера в «Красном Коньке». Ожог зажил, оставив на щеке и виске уродливый шрам. Эскетра во время официальных дворцовых приемов всячески выражала глубокое сочувствие пострадавшему генералу. Однако все попытки назначить встречу наедине она отвергала решительно и бескомпромиссно, Джарво утешил себя тем, что поводов для ревности у него не было. Приходилось мириться со столь надоевшей конспирацией.

Кейн как сквозь землю провалился. Ни единого слуха, никакой информации о том, куда он делся. Это доставляло Джарво не меньше страданий, чем побаливающий в жару шрам на лице.

Не находя взаимности в своем чувстве к принцессе, Джарво с удовлетворением воспринял известие о том, что Ортед собирает свою армию на южных границах Шапели. По крайней мере эта угроза требовала присутствия генерала на границе. До последнего момента Джарво не верил в то, что славившийся своей хитростью Ортед Ак-Седди решится идти войной на Южные Королевства. Прибрав к рукам всю Шапели, Пророк должен был переварить такую добычу, сцементировать страну в единое целое и лишь затем, быть может, рискнуть на что-либо еще.

Впрочем, кто его знает, этого Пророка? Джарво пожал плечами. Может, он и вправду безумец. До того как его Поход Черного Креста вышел за пределы джунглей Шапели, генерала он мало беспокоил. На слухи о колдовстве, к которому прибегали жрецы Сатаки для того, чтобы привести к победе своего Пророка, Джарво старался не обращать внимания. Куда больше его беспокоили другие сведения, а именно те, что касались тактики Ортеда. Становилось ясно, что цена победы для Пророка не имеет значения. Он готов жертвовать своими сторонниками без счета, бросая в бой новые и новые толпы. Грубая тактика, но эффективная — на привычном для разбойничьего главаря поле боя. Сегодня же арену сражения выбирал Джарво.

Саванна в этом месте чуть наклонялась на север. Не то чтобы армия Сандотнери занимала господствующую высоту, но по крайней мере это давало некоторое преимущество в наблюдении за противником и управлении боем.

Когда армия сатакийцев окончательно заняла всю северную сторону горизонта, Джарво непроизвольно поежился. Ему еще никогда не доводилось видеть столько собранных в одном месте готовых к бою — и к смерти! — людей. Поход Черного Креста, судя по всему, объединил все население джунглей Шапели.

За несколько недель до этого Ортед захватил последние города на границе лесов и прочесал побережье. Оценив ситуацию как угрожающую, Джарво выехал навстречу его армии с десятью полками легкой и пятью — тяжелой кавалерии. Ополовинив гарнизоны приграничных фортов и крепостей, он собрал еще десять полков легкой кавалерии, примерно половина бойцов была с луками. Итого — тридцать тысяч солдат. Тридцать тысяч против, как минимум, трехсот. Опытные, натренированные воины против необученной, неорганизованной толпы.

Джарво вдруг испытал прилив гордости за то, что ему довелось командовать такой армией. Минутное колебание уступило место уверенности в победе. Единственное, что беспокоило Джарво, — мало славы для генерала в победе над крестьянами и горожанами. Это больше напоминало бойню, а не бой. Тряхнув головой, он привстал на стременах и дал сигнал к атаке.

При виде перешедшей в галоп кавалерии, толпа сатакийцев остановилась в некотором замешательстве. Опытные офицеры сумели бы на скорую руку организовать оборону, но армия Ортеда слишком жестоко расправлялась с захваченными в плен солдатами и офицерами стражи покоренных городов. Своих офицеров Ортед назначал из числа самых отчаянных головорезов. Толпа подчинялась их командам из страха, но ни один из них понятия не имел о военной науке в целом и о таких ее частностях, как отражение пехотинцами кавалерийской атаки.

Опасаясь какой-нибудь ловушки, Джарво направил в лобовую атаку четыре полка легкой кавалерии, пустив шесть полков лучников двумя полукружиями вдоль фронта. Тяжелую кавалерию он полностью оставил в резерве до тех пор, пока не будет ясно, что затевает противник.

Передний край сатакийцев напрягся, изображая из себя неприступную стену. Из-за первых рядов вылетели навстречу атакующим разрозненные кавалерийские эскадроны. Да это дикие табуны под седлом, подумал Джарво. Пущенные из толпы стрелы представляли опасность скорее для кавалерии сатакийцев, чем для наступающих.

Сверкая серебром, полки легкой кавалерии Сандотнери неслись навстречу врагу. Каждый солдат был защищен кольчугой и полушлемом. Каждый нес маленький круглый щит и сжимал в правой руке кривую саблю, типичное оружие степных воинов — отличных наездников, чуть ли не родившихся в седле.

Сатакийские всадники скакали на лошадях, доставшихся им в захваченных городах и поселках. Вооружены и защищены они были чем придется. Превышая кавалеристов Сандотнери числом, они как-то не очень решительно шли на сближение с атакующими.

Две темные массы растеклись в обе стороны от центра атаки. Чуть меньше сверкающего металла — таково было общее впечатление от конных стрелков по сравнению с легкой кавалерией. Каждый стрелок нес на седле короткий, но мощный, круто изогнутый лук и полный колчан стрел. Это оружие было достаточно серьезным. Даже с большого расстояния зазубренный наконечник стрелы, пущенной из такого лука, пробивал добротную кольчугу. Защищенные лишь кожаными доспехами, стрелки тем не менее могли вступить и в ближний бой: на поясе у каждого из них висела сабля, такая же как у кавалеристов.

Оставаясь на возвышенности вместе с полками тяжелой кавалерии и резервными отрядами легкой, Джарво ждал, не желая преждевременно втягивать в бой все силы своей армии.

Кавалерия Сандотнери прошла сквозь толпу всадников Ортеда, как нож сквозь масло. Сабли взлетели в воздух, оставшиеся без седоков кони и мулы беспокойно закружили по саванне, окрасившейся алой кровью.

Стало ясно, что всадникам сатакийской армии оказалось не по плечу тягаться с кавалерией Сандотнери. Не умеющие ни толком держаться в седле, ни пользоваться оружием, они действовали бы более эффективно в пешем строю. Их столкновение с атакующими эскадронами вряд ли можно было назвать боем. Скорее это напоминало резню, игру в одни ворота. Несколько минут лихой рубки — и полки Джарво в одно мгновение восстановили боевой порядок. Оставшиеся в живых всадники вражеской армии поспешили отступить за спины своих пеших товарищей.

Настал черед стрелков. Приблизившись к противнику на расстояние прицельного выстрела, они засыпали строй сатакийцев метко пущенными стрелами. Попасть в цель в плотно сомкнутом строю было немудрено. Учитывая, что мало кто из толпы крестьян успел обзавестись хоть какой-нибудь кольчугой или доспехами, можно было предположить, с какой результативностью ведется обстрел.

Ответная стрельба немало позабавила Джарво. Пущенные неумелыми руками из плохо прилаженных луков, стрелы почти не долетали до строя полков Сандотнери. В отчаянии сатакийцы начали метать в противника копья, бесцельно расставаясь с лучшим оборонительным оружием против намечающейся конной атаки.

При виде сокрушительного поражения своей кавалерии, неся тяжелые потери от стрел неприятеля, передние ряды сатакийской армии попятились. Шедшие сзади, не имевшие четкого представления о том, что происходит на поле боя, продолжали наступать. Наскоро созданное подобие боевого строя моментально рассыпалось, и войско Ортеда вновь стало тем, чем оно по сути и было, — беспорядочной толпой.

Ухмыльнувшись, Джарво опустил забрало шлема. Ждать от неприятеля хитрой ловушки не приходилось. Огромная орда беспомощно попятилась, получив лишь первые царапины. Теперь настало время убивать.

— За мной, в атаку, копья наизготовку, рысью — марш!

Горны мгновенно повторили команду генерала, и саванна вздрогнула под копытами шести тысяч могучих коней, несущих на себе тяжеловооруженных седоков. За спиной Джарво в резерве осталась лишь легкая кавалерия, которой предстояло войти в прорыв вслед за закованными в броню рыцарями и развить их успех.

Бронированный вал несся по саванне. Копыта коней-тяжеловозов взрывали почву, оставляя за собой полосу вспаханной земли. Шесть тысяч великолепных доспехов — золоченых, вороненых, полированных — отразили солнце. Шесть тысяч наконечников копий сверкнули, как звезды в ночном небе. Шесть тысяч закованных в латы всадников, и у каждого, помимо копья, пристегнут к седлу или висит на поясе меч, боевой топор, шипастая булава.

Пять полков опытных, знающих свое дело воинов. Тяжелая кавалерия — высочайшее достижение военной науки, результат многовекового опыта. Обычно такая атака направлялась против бронированного кулака элитных войск противника. У Ортеда подобных отрядов не было, и сегодня лучшим рыцарям противостояла многократно превышающая их по численности толпа вчерашних крестьян и ремесленников.

Передовые полки армии Сандотнери расступились, уступая дорогу тяжелой кавалерии. Убрав луки, стрелки взялись за сабли и стали теснить противника по всему фронту. Вслед за тяжелыми полками стала набирать скорость легкая конница резерва. Огромная машина боя закрутилась, и теперь только чудо могло бы остановить ее, развести враждующие армии.

Искаженные гримасой страха лица обернулись к атакующим. Глаза сатакийцев широко раскрылись, рты округлились в отчаянном крике. Не дожидаясь сметающей все на своем пути стальной волны, воины Сатаки, побросав щиты и оружие, бросились бежать. Измученные долгим переходом под палящим солнцем, изрядно напуганные первой неудачей своей конницы и меткими стрелами противника, плохо вооруженные, кое-как одетые и обутые, солдаты Ортеда превратили армию в беспорядочно отступающую, нет — панически бегущую толпу. У людей, которых объединяли лишь страх да желание побольше награбить в легко захваченных городах, не было ни сил, ни мужества, ни желания противостоять слаженной, дисциплинированной тяжеловооруженной армии.

Но и времени на бегство у них не было. Оставалось лишь одно — погибать.

И они погибали — сотнями, тысячами, десятками тысяч. Погибали под копытами лошадей и под ногами своих же ищущих спасения соратников. Самым проворным удавалось прорваться сквозь давящую саму себя толпу, и то лишь потому, что преследователи снизили скорость, не успевая убивать всех, кто подставлял под удар свою голову или спину.

Генерал Джарво, давно оставивший копье в спине какого-то крестьянина, методично орудовал длинным мечом, прорубая путь вперед. Казалось, только законы физики препятствуют более быстрому продвижению его армии. Слишком велико было трение в бурлящей массе людей, слишком вязка и неровна поверхность под копытами скакунов. Изредка встречающиеся очаги некоторого подобия организованного сопротивления не могли сколько-нибудь серьезно повлиять на общую картину боя.

Ворвавшись в гущу сатакийцев вслед за бронированным тараном, легкая кавалерия действовала как волк, попавший в центр овечьей отары. Руки солдат уже ныли от напряжения. Сабли затупились и казались неподъемными гирями. О стратегии и тактике можно было забыть. Единственным заданием оставалось — рубить, рубить и рубить бесформенную массу, рассекать ее на куски, разрывать в клочья. Стрелки, колчаны которых опустели, не торопились вырывать стрелы из тел убитых. Настало время сабельной резни.

Джарво уверенно вел свою армию вперед. Лишь кучка врагов пыталась организовать отпор. Большинство сатакийцев предпочло получить смертельный удар клинком в спину, а не принять смерть с оружием в руках. Исход сражения был уже ясен, оставалось лишь дождаться его. Законы войны неумолимы: если армия бежит в панике — она обречена. Ни один противник не упустит такой возможности добить слабого.

Джарво повсюду искал глазами Ортеда. Но тот либо погиб, либо где-то прятался. Генерал пообещал десять золотых монет за голову Пророка, неважно, останется она к моменту вручения на плечах своего владельца или нет. Но по ходу боя никаких сведений об Ортеде не поступало.

Ясность в дело внес Ридэйз. Устав от яростной рубки, полковник наскоро допросил нескольких захваченных пленных. Их показания в основном сходились.

— Его здесь нет, — сообщил Ридэйз командиру. — И не было. Пророк, понимаешь ли, приказал своим генералам вести Поход Черного Креста против Южных Королевств начиная с Сандотнери. А сам при этом остался в Ингольди, предоставив своим последователям испытать на собственной шкуре мощь нашей кавалерии.

Джарво сплюнул и воскликнул:

— По крайней мере слухи о том, что Ортед тот еще хитрый лис, вполне подтвердились!

Армия воинов Сатаки была разбита. Уцелевшие в резне разбежались во все стороны, преследуемые конными палачами. Джарво решил, что после наступления темноты продолжать погоню будет бессмысленно. Но до заката его кавалеристы должны гнать противника, уничтожая всех, кого удастся.

Солнце только-только начинало клониться к западу.

VII. ПО СЛЕДАМ БИТВЫ

Поднявшаяся над безлесным горизонтом луна мертвенной белизной залила саванну, превращенную в кровавое море. По равнине медленно ехал всадник.

Зловещую тишину кошмарного видения нарушали лишь звуки, издаваемые пожирателями падали. Клекот грифов перемежался с карканьем воронья. Отрывистый лай и завывания выдавали присутствие на пиршестве бродячих собак и шакалов. То и дело слышащийся хруст пожираемых костей говорил об участии в мрачном празднестве стаи гиен.

Десятки тысяч мертвецов не издавали ни звука.

Заслышав стук копыт приближающегося коня, поедатели падали удивленно оторвались от своего банкета. Послышалось беспокойное хлопанье крыльев, сверкнули в темноте оскаленные клыки. Самые мелкие пожиратели мертвечины поспешили спрятаться под трупы или убраться прочь с дороги приближающегося всадника.

Десятки тысяч мертвецов даже не пошевелились.

Всадник, осторожно пробирающийся по полю недавней битвы, мог быть кем угодно, даже самой смертью: черная кольчуга, черный конь. Ветер, дувший над саванной, далеко разносил запах мертвой плоти и пролитой на землю крови.

Приблизившись к морю крови, всадник остановил коня, а затем осторожно повел его вдоль прибрежной кромки. Послушное, вышколенное животное не могло сдержать ужаса. Человеку стоило немалых трудов успокоить верного коня.

Время от времени среди моря попадался островок — труп лошади в форменной сбруе и труп седока. Победители тоже заплатили свою цену в этом бою. Правда, в сравнении с побежденными — ничтожно малую. В основном равнина была устлана трупами пеших — мужчин, женщин, стариков, детей. Тысячи и тысячи трупов. Крестьяне-землепашцы и ремесленники из городов — едва ли среди них можно было найти хоть одного опытного солдата-ветерана. Мясо. Мясо для кавалерийских сабель. Самодельное оружие, вилы, копья и наскоро сколоченные из досок подобия щитов — против стальных клинков и кольчуг. Смерть собрала в этом бою богатый урожай. Тысячи еще недавно живых людей превратились в горы мертвой плоти, интересующей только пожирателей падали, готовых пировать здесь до тех пор, пока лишь белые кости не останутся лежать в выжженной солнцем степи! Политая кровью трава после первого же дождя даст молодую поросль, которая скроет в зеленых волнах и последние останки.

Постепенно количество трупов и их вид менялись, отражая ход битвы. Самые высокие груды тел лежали там, где атакующая конница прорубалась сквозь замершую на месте, давящую саму себя толпу. К северу, там, где рубка превратилась в погоню, мертвецы лежали головами к виднеющейся на горизонте опушке леса. Смертельные раны были нанесены им в спины. Видимо, эти цепочки мертвых тел тянулись до самых джунглей, лишь доскакав до которых преследователи остановили погоню.

Распутывая ход боя, всадник медленно пробирался между телами убитых, двигаясь вслед за погоней на север. Опытный глаз воина помогал ему восстановить картину случившегося. По положению трупа, по его ранам всадник догадывался о последних мгновениях жизни человека, видел словно наяву врага, наносящего ему роковой удар. Казалось, равнина вновь ожила. Какие-то неясные звуки прокатились над ней. Были ли то стенания душ погибших или же звучали в воображении всадника крики сражающихся и бегущих, живых еще людей — этого он и сам не мог сказать.

На живых пожирателей падали всадник обращал куда меньше внимания, чем на мертвых людей. Понимая, что, пока он жив, ни грифы, ни шакалы ему не страшны, он, погруженный в свои мысли, медленно продвигался на север — в сторону Шапели.

Не единожды доводилось ему бывать на полях недавно отгремевших сражений. Не последним будет и это, надеялся он. Предрассветный ветерок разгонял по саванне запах мертвечины, заодно развевая красный плащ, наброшенный на плечи всадника.

Следуя по тропе смерти, Кейн продвигался к зеленому лесу на горизонте.

VIII. ПОРОЖДЕНИЕ БУРИ

Тропическая гроза хлестала Ингольди. Даже в глубине внушительных укреплений Седди гром гулко прокатывался по каменным казематам и коридорам. Потоки воды яростно стегали мощеный двор и черепицу крыш. Молнии одна за другой раскалывали небо, добавляя свои вспышки к свету факелов в коридорах крепости.

Не меньшей, чем ярость бури, была ярость, обуявшая Ортеда Ак-Седди.

Год пребывания в роли Пророка неузнаваемо изменил бывшего главаря разбойничьей шайки. Не меньшие изменения произошли и с крепостью Седди, превращенной сотнями тысяч рук в неприступную цитадель. Да и сам Ингольди превратился из праздного торгового города в грозный оборонительный центр.

Человек, не отбрасывавший тени, сохранил присущие вечно преследуемому изгою силу и ловкость движений. Пока сохранил. Месяцы праздной жизни делали свое дело: канаты мышц подернулись жирком, опухшее лицо выдавало неумеренную тягу к спиртному. В глазах, некогда искрившихся живым чувством, поселились фанатический огонь и торжественное осознание абсолютной власти.

На данный момент абсолютность этой власти подверглась серьезному испытанию, и вместе с первым поражением пришла всепоглощающая ярость. С притязаниями на божественную власть приходят притязания на дозволенные лишь богам чувства. Ничто, даже мучительная смерть всех его офицеров, не могло заставить Пророка умерить сжигающий его гнев.

Он в одиночестве ходил по своим апартаментам, время от времени выглядывая в окно, чтобы словно набраться энергии гнева от бури. В такие минуты слепой ярости Пророка даже жрецы Сатаки не рисковали соваться к нему с разговорами. Далеко внизу ветер трепал тела повешенных, распятых и четвертованных офицеров, заставляя их шевелиться, словно они все еще были живы.

— Поражение! — сплюнул Ортед. — Резня! Бойня!

Ему не было дела до того, что офицеры предупреждали: вторгаться в Южные Королевства равносильно самоубийству. Череда побед в Шапели была обусловлена лишь удачно выбранной в отношении лесных территорий и плохо укрепленных городов тактикой. Никакое численное превосходство не могло помочь в схватке с обученным, дисциплинированным, организованным противником на открытом пространстве. Пророк быстро отмел все сомнения, объяснив тем, кто не был уверен в победе, что самоубийству равносильно ослушание, а вовсе не война. Сатаки требует, чтобы Южные Королевства были завоеваны. Сатаки следует подчиняться.

То, что осмелившиеся рассуждать генералы и офицеры счастливо избежали возмездия Пророка, погибнув в первых шеренгах разбитой армии, только усилило ярость Ортеда Ак-Седди.

Пророк Сатаки распахнул одно из окон. Череда молний осветила комнату. Кромешная тьма сменилась ослепительно яркими вспышками; от этого движения Ортеда казались странно прерывистыми, неестественно угловатыми. Уверенный в том, что никто, кроме Сатаки, его сейчас не слышит, он обратился к Черному Богу с мольбой-требованием, взвыв изо всех сил:

— Нет! Я не побежден! Я должен, я просто обязан победить! Я должен завоевать мир, и я завоюю его!

Титаническая молния на миг ослепила Ортеда, а секунду спустя раскат грома оглушил его.

В течение нескольких секунд Ортед Ак-Седди ничего не видел и слышал лишь биение собственного сердца. И вот в этой тишине из-за его спины послышался ровный, спокойный голос:

— Чтобы победить, тебе будет нужна тяжелая кавалерия.

Ортед резко обернулся. Дверь в его комнату была распахнута, и в проеме, почти полностью закрывая его, стоял широкоплечий высокий человек. Синие глаза незнакомца сверкнули. Ветер трепал пламя рыжих волос и бороды.

— Я — Кейн. И я тебе нужен, — сказал незнакомец.

IX. КУЗНИЦА БУДУЩИХ ПОБЕД

Звонкий детский смех прокатился над тренировочной площадкой. Это открытое пространство за стенами Ингольди тянуло к себе детей, словно магнит. Здесь они с удовольствием наблюдали за маневрами кавалеристов и самозабвенно гоняли мяч, играя в кикбол. В городе, столице Империи Сатаки, лица истинных последователей Пророка должны были хранить серьезное, строгое выражение. Здесь же, на воле, дети веселились, забывая обо всех ограничениях.

Кейн потребовал обеспечить ему площадку для тренировки кавалерии. Кейн потребовал — Ортед Ак-Седди приказал. Стотысячная армия повиновалась. Квадратная миля тропического леса была освобождена от растительности подчистую. Все камни и корни были убраны с обозначенного квадрата, земля выровнена и тщательно утрамбована. На месте густых джунглей образовалась ровная, как стол, и твердая, как камень, площадка.

Кейн был потрясен. Ему вспомнились стаи пираний, дочиста обгладывающих скелет попавшей в воду жертвы, и колонны странствующих муравьев, пожирающие все на своем пути.

— Поход Черного Креста — великое начинание, — говорил Кейн Ортеду, — но оно всего лишь слабый и беззащитный великан. Чтобы победить, любой гигант должен иметь оружие и доспехи. Дай мне золото и власть, которую я попрошу, — и я выкую тебе Меч Сатаки!

— Кто же ты такой? — шептал в ответ Пророк и мысленно продолжал: «Откуда ты? Зачем пришел ко мне? Опасен ли ты?»

Золото и власть. И того и другого у Ак-Седди было предостаточно. Ради того чтобы обрести еще больше, он был готов поделиться с чужестранцем имеющимся.

Кейн посулил золото всем, кто придет в его армию. Со всех концов Шапели и из-за границы к нему потянулись люди. Ортеду Кейн пояснил:

— Посмотрел я на твоих голодранцев. Нет, не годятся эти ребята в кавалерию. На первых порах тебе понадобятся наемники. Только с ними я смогу за такое короткое время добиться успеха. А чудес не бывает — из лучших твоих вояк мы едва успеем сделать приличных пеших копьеносцев — основу обороны против кавалеристов противника.

— Но это же Дети Сатаки, — угрожающе сжал кулаки Ортед.

— Они — сброд, — отрезал Кейн. — Из грязи и отбросов стальной меч не выкуешь.

— Твои наемники не будут правоверными сатакийцами!

— Они — солдаты. С них и этого за глаза достаточно. Что же до религии, они будут готовы поверить во все, что им прикажет тот, кто им платит. У меча нет души, он ни во что не верит.

Сказав это, Кейн понял, что переусердствовал и позволил себе лишнее. Было ясно, что Ортед затаил на него обиду.

Золото… Ортед Ак-Седди, разграбив все города Шапели, набил свою казну. Затем, поставив все на одну карту, он потерял армию в одной партии. Кейн взял его золото и купил ему другую армию — сильнее и эффективнее первой. Было видно, что Кейн знает свое дело и денег на ветер не бросает.

На юге генерал Джарво отгородил Сандотнери стеной доспехов и частоколом клинков. Довольный одержанной победой, он предпочел не рисковать, организуя карательные экспедиции в непроходимые леса Шапели, а вернулся в столицу, где еще быстрее закрутилось колесо интриги, в центре которой находился умирающий король Овринос. К тому же поведение Эскетры не внушало генералу доверия, слишком уж выразителен был подчас ее взгляд, обращенный на полковника Ридэйза.

Оставшись без присмотра верховного командования, гарнизоны пограничных фортов облегчили себе жизнь. Внимательно следя, чтобы со стороны Шапели не появилась какая-нибудь новая опасность, пограничники почти не обращали внимания на тех, кто — за небольшую плату командиру патруля или коменданту форта — хотел пересечь границу в противоположном направлении. Потянулись на север те, кому становилось не по себе при одной только мысли о полной победе Синих; туда же, на север, неудержимо влекло и тех, кто, прослышав о наборе в наемную армию Шапели, решил, что в Сандотнери нынче стало скучно.

С севера, из-за гор, где догнивали остатки некогда могучей империи Серрантониев, тоже потянулись в Шапели люди, умеющие держать в руках щит, копье и меч. Да и в седле эти искатели приключений сидели неплохо.

Даже в Шапели Кейн нашел тех, из кого можно было выковать Меч Сатаки. Некоторые сатакийцы благодаря природному таланту или минимальной подготовке могли сносно ездить верхом и управляться с оружием достаточно умело для того, чтоб угрожать противнику, а не своему боевому товарищу, оказавшемуся по случайности слишком близко. Отобрав таких самородков, Кейн вооружил их и стал учить.

Всеобщая амнистия, которую Ортед объявил под нажимом Кейна, вытащила из потайных нор полумертвых от голода уцелевших солдат и офицеров городской стражи.

— Они же сражались против Сатаки, отвергли Черного Бога! — почти визжал Пророк.

— Они раскаялись, разве не видишь? Будь великодушен, — успокаивал его Кейн. — Мне в армии нужны люди, имеющие знания и опыт.

Костяк из опытных офицеров и бойцов — вот на что рассчитывал Кейн, в этом был ключ к победе. Опираясь на этих людей, он собирался создать армию, настоящую армию, и в весьма скором будущем.

При наличии золота и власти результат зависел только от одного обстоятельства: требовалось время.

А пока что кузницы Шапели круглосуточно коптили небо, а кузнецы ковали и ковали требуемое Кейном оружие. Проведя ревизию всех собранных по стране лошадей, Кейн потратил огромные деньги на покупку недостающего количества достойных скакунов за границей.

И все же за такое короткое время создать армию было невероятно трудным делом. Вряд ли Кейну удалось бы осуществить свою мечту, если б не тысячи и тысячи ответивших на его призыв наемников.

Назвать их настоящими рыцарями было, конечно, нельзя. Разумеется, некоторые из них клялись в древности своего рода, но по большей части такие заявления не имели под собой никакой почвы. В те варварские времена, когда империи и царства рушились, едва успев воздвигнуться, очень немногие династии могли похвастаться несколькими поколениями благородных предков. В век, когда в мире царила почти полная анархия, о благородстве вспоминали нечасто. Сила, хитрость, пронырливость и осторожность — эти личные качества человека ценились куда выше, чем древность его рода.

И все же оружие, доспехи и конь такого воина представляли собой целое состояние и требовали постоянной заботы, а следовательно и денег. Многие годы уходили на то, чтобы овладеть воинским искусством. И затраты стоили того, ведь во времена бесчисленных войн каждый умелый солдат мог неплохо заработать, продавая свой меч тому или иному властителю или же действуя в одиночку, попросту говоря — на большой дороге.

Назовем же их вольными воинами или, более прозаично, наемниками. Люди этой касты были готовы продать свои умения любому, кто хорошо заплатит, и не задумывались над тем, служат они добру или злу. Их ряды мог пополнить всякий, кто обладал подобающим оружием и снаряжением. Продолжительность жизни и успех карьеры каждого такого воина зависели лишь от его личной силы, ума, храбрости и, разумеется, во многом — от удачи.

Вот этих людей и созвал Кейн, объявив набор в армию Сатаки. Большинство из них пришли со своим оружием и конем. Некоторые — лишь со своими шрамами. Каждый из них был солдатом, воином, а вместе они составляли армию, которой следовало только отработать строевые приемы, — и она была готова к бою.

Что касается сатакийцев, тут дело обстояло иначе. Самых способных Кейн закрепил за опытными офицерами, рассчитывая, что за несколько месяцев тем удастся превратить новобранцев в приличных кавалеристов. Из остальных он набрал несколько полков копьеносцев и обычной пехоты — тем и ограничился. К удивлению Кейна, общее количество последователей Пророка по-прежнему достигало нескольких сот тысяч. Видимо, леса Шапели скрывали в своих дебрях не один миллион жителей. Самая фанатичная часть сатакийцев погибла в битве с кавалерией Сандотнери. Оставшиеся в живых были потрясены случившимся, а потому стали опасны, как может быть опасна загнанная в угол крыса. Впрочем, Ортед Ак-Седди никак не хотел взять в толк, чего от них добивается Кейн.

— Если они могут держать в руках меч или саблю — значит, они уже могут сражаться.

— Меч или саблю они и впрямь могут удержать уже сейчас, только клинок застрянет у них в голове или в заднице. Это уж как повезет, — огрызнулся Кейн.

Месяц за месяцем Кейн проводил тренировки на площадке, безжалостно отбраковывая худших, перестраивая и перестраивая оставшихся. Мало-помалу муштра стала давать результаты. Под руководством опытных офицеров и брошенной для закваски горстки наемников новоиспеченные полки сатакийцев начали походить на боевые подразделения.

Кейн в глубине души был доволен тем, как выковывается, обретает форму Меч Сатаки. Но в то же время он, старый вояка, понимал: никакие учения и наряды не сравнятся с испытанием настоящим боем. И только такое испытание заслуживает права называться экзаменом для вновь созданной армии.

Разумеется, не могло остаться незамеченным то, что значительную часть офицеров Кейна составляли те, кто служил с ним в армии Сандотнери. Когда Ортед обратил на это свое внимание, Кейн абсолютно искренне объяснил ему, что предпочитает работать с надежными, уже неоднократно проверенными в деле офицерами.

Возвращаясь с очередного занятия по тактике, Кейн, не скрывая удовлетворения, поделился своими мыслями с офицерами:

— Рискну заявить, что Меч Сатаки уже выкован. Осталось лишь наточить его.

«И обновить кровью», — добавил он про себя.

Незадолго до этого над Ингольди прошел дождь, но тропическое солнце быстро высушило поверхность тренировочной мили, на которую одновременно выехали очередные эскадроны и выскочили дети, пинающие мяч под самыми копытами лошадей.

— Берегись! — крикнул Кейн, ставя послушного жеребца на дыбы, чтобы не убить нырнувшую под копыта девчонку.

Та, резко отпрянув, сумела увернуться от опускающихся ей на голову копыт вороного скакуна.

— Это же генерал Кейн! — послышались восхищенные и одновременно испуганные голоса. — Ну, если он рассердится! Бежим!

Но девочка так и осталась стоять рядом с огромным конем. Ей был нужен именно ее мяч, но снова соваться прямо под копыта она не решалась.

Кейн наклонился над мячом и привычным движением, даже не дрогнув, поднял круглый предмет… за волосы. Мельком глянув на изуродованное до неузнаваемости лицо молодой женщины, он чуть поморщился, но протянул девочке отрубленную голову. Девчонку, казалось, распирало от гордости. Еще бы, такой знак внимания от самого генерала Кейна!

— Взяла бы ты другой мяч, — порекомендовал ей Кейн сквозь зубы. — Вон их там сколько. А то этот совсем запинали.

На гребне городской стены и у ее подножия виднелась россыпь черных округлых предметов. Каждое утро эта выставка отрубленных голов почти полностью обновлялась за счет тех граждан Шапели, чья верность Ортеду и вера в Сатаки подвергались сомнению. Дети Ингольди быстро освоились в этом новом мире, где жизнь человека не стоила ни гроша, им все это даже нравилось. Например, отпала проблема, где взять мяч для кикбола.

— Извините, господин генерал, — заявила девочка, принимая из его рук чудовищную игрушку, — но мне нравится этот мяч. Пожалуй, я оставлю его себе.

Потом она добавила, размахивая изуродованной головой:

— Это моя мама.

X. БАШНЯ ИСЛСЛЬ

Темная тропическая ночь бархатным покрывалом, прорезанным крупными, яркими огоньками звезд, укрыла Ингольди. До рассвета оставался еще час, и улицы города были пустынны. Казалось, сон сморил даже неутомимых Стражей Сатаки — особое полицейское подразделение, созданное по личному указанию Пророка.

Цокот копыт одинокого коня эхом разносился по пустынным улицам. Если кто из жителей и проснулся от этого шума, то, спрятавшись под одеяло, не дыша ждал, пока всадник проследует мимо. Любой ночной путник, двигавшийся открыто, а значит, представляющий власть, мог нести опасность каждому горожанину.

Кейн, не в силах уснуть в такие ночи, погруженный в свои мысли, вел верного коня по улицам ненавидимого генералом города. Даже ночная тьма не могла заставить его забыть, что он в Ингольди, но одиночество, свежий воздух и звездное небо служили хоть каким-то лекарством от сжимавшей сердце Кейна тоски.

Столица Империи Сатаки мало походила на Ингольди двухлетней давности. Добрая треть города сгорела во время мятежа в дни Ярмарки. Немалая часть оставшегося была снесена по приказу Пророка. Сатакийцы, ослепленные фанатизмом своей новой веры, с упоением крушили величественные храмы прежних богов и роскошные особняки городской знати.

Орды собравшихся в Ингольди последователей Пророка, работая по указанию Ортеда и жрецов, неузнаваемо изменили город. Исчезли в руинах целые кварталы уютных домиков горожан, кривые узкие улочки. На их месте были воздвигнуты безликие коробки полуказарменных зданий и широкие прямые проспекты — подходящее место для маршей и парадов бесчисленных отрядов армии Пророка. Новая мощная стена опоясала превращенный в военный лагерь город. Ни ярмарок, ни шумных караванов, ни красочных рынков. Некогда живший полнокровной жизнью город превратился лишь в узловое звено, важнейшую деталь огромной военной машины Империи Сатаки.

Даже Седди — древняя цитадель жрецов Сатаки — не избежала решительной перестройки. Частично осыпавшиеся старинные стены, а заодно с ними — и изящные шпили, башенки и островерхие крыши были разобраны на блоки, использованные в строительстве нового города. На месте древней крепости поднялось новое — мощное, мрачное, без всяких украшений — оборонительное сооружение. Лишь подвалы и подземные казематы Седди избежали перестройки.

Кейн бывал в Ингольди раньше и очень переживал, видя, как разрушается овеянная легендами и преданиями старинная крепость. Его, закаленного в боях воина, не так подавляло принесение в жертву утилитарному милитаризму огромного числа безымянных человеческих жизней, как уничтожение каменной стены или башни — чего-то весомого, значительного, способного простоять века и тысячелетия.

Кейна и самого удивляла охватившая его в Ингольди меланхолия. Слишком много он видел крови, слишком много разрушенных и разоренных крепостей, чтобы позволять себе такую слабость. Но поделать с собой он ничего не мог.

Кейн натянул поводья, остановив коня перед единственным зданием города, где духи прошедших веков остались непотревоженными. Башня Ислсль.

Черная каменная башня возвышалась в джунглях за много веков до того, как жрецы Сатаки пришли к ней и основали крепость Седди, возведя на холме деревянный частокол. Жрецы пришли сюда, чтобы возродить веру в Древнейшего — древнее, чем род человеческий, — бога или дьявола, культ которого был явлен их пророкам. О тех, кто воздвиг башню, история сохранила даже не легенды, а лишь намеки на них. Еще меньше известно было о том, что же (или кто же) есть на самом деле Ислсль.

Лишь первый деревянный частокол включал башню в оборонительную систему, предназначенную для того, чтобы отражать нападения враждебно настроенных дикарей. Постепенно Шапели стала довольно мирной страной: местные жители занялись ремеслами, охотой и торговлей, а внешние враги не решались заходить глубоко в джунгли, ставшие естественным щитом государства. Новые каменные стены Ингольди уже обошли оставшуюся в стороне на своем холме башню Ислсль. Долгие века никто не пользовался ею ни как оборонительным сооружением, ни как сторожевой вышкой, ни как хозяйственной постройкой. Не тронул ее и Ортед. Никто даже не попытался разобрать бесполезное сооружение на камни для строительства. А если когда-то попытки и были, то больше они почему-то не повторялись.

Мрачная одинокая башня стояла в стороне от шумного нового города, его парадов, казней и строек, как стояла поодаль от рынков и караван-сараев старого Ингольди, как некогда стояла посреди джунглей в стороне от деревень, троп и путей кочевников.

Сейчас Кейн и древняя башня в тишине смотрели друг на друга.

Кейн спрыгнул с коня. Верный вороной Энджел, словно не желая оставаться в одиночестве рядом с мрачной башней, захрапел и стал пятиться. Кейн ласковыми словами и поглаживанием успокоил боевого друга и оставил его нестреноженным и непривязанным. Энджел ни за что не ушел бы далеко от места, где оставил его хозяин, а жителям Ингольди он был слишком хорошо знаком. Даже дурак, даже самый лихой головорез не отважился бы наложить руку на собственность генерала Кейна, никто из горожан не рискнул бы даже приблизиться к жеребцу.

Ровные, без украшений, стены башни поднимались вверх на сотню футов. Диаметр основания равнялся примерно четверти высоты. Глыбы черного, напоминающего базальт камня, не скрепленные раствором, были настолько хорошо подогнаны друг к другу, что даже спустя тысячелетия после постройки с трудом можно было найти место, где в источенный дождями и ветрами шов пролезло бы острие меча. Ни единого окна на голых стенах, ни намека на парапет у верхней площадки, никакой крыши. Лишь узкий дверной проем на уровне земли.

Обитая железом дверь из тяжелых досок была врезана в проем два столетия назад при очередной попытке использовать пустующее сооружение с толком. Сатакийцы укрепили ее, поставили засовы изнутри, убрали мусор из самой башни, но, как только новые бастионы Седди подняли свои стены на достаточную высоту, оставили ее в покое, лишь включив в список последних резервов оборонительных сооружений.

Незапертая дверь легко открылась: петли еще не проржавели. Внутри башни темнота была еще гуще, чем снаружи, но это, судя по всему, не доставляло особых неудобств Кейну, не беспокоило его.

Вдоль стен башни вверх уходила витая лестница. Каждая ступенька представляла собой выступ соответствующего блока стены, достаточной ширины, чтобы позволить аккуратно разойтись спускающемуся и поднимающемуся по лестнице. В течение веков предпринимались попытки установить деревянные перекрытия на нескольких уровнях башни, чтобы приспособить ее для той или иной цели. Балки и доски полов со временем сгнивали и обрушивались, лестница оставалась. Сатакийцы убрали все остатки временных перегородок и перекрытий, и Кейн, поднимаясь, видел над собой всю внутреннюю поверхность башни. Ничто не нарушало плавного, геометрически безупречного хода спирали. Высоко над головой Кейна виднелся клочок звездного неба.

Кейн неспешно и уверенно — явно не в первый раз — поднимался по каменным ступеням.

Почти у вершины лестница выходила на полукруглую площадку, образованную огромным каменным монолитом в форме полумесяца. Над этим камнем стены поднимались еще футов на десять, а затем обрывались безо всякого намека на когда-либо существовавшую смотровую площадку, парапет или просто крышу. Веками ученые мужи пытались доказать, что строители башни предполагали перегородить ее деревянными перекрытиями. Просто менее долговечный, чем камень, материал давно сгнил и превратился в прах. Никто не мог придумать, зачем нужна была башня без бойниц и сторожевой площадки. Еще менее вразумительными были попытки объяснить, как древние строители затащили на высоту почти сотни футов огромный плоский камень — площадку.

Была в башне и еще одна загадка: в том месте, куда упирался взгляд поднявшегося на верхнюю площадку человека, в стену было врезано изображение солнца. Странного, черного солнца, чернее основного фона стены. Его обсидиановые, поглощающие свет лучи были выполнены из цельного монолита, ставшего частью стены. Ни единой царапины или трещины не было видно на полированной поверхности древнего камня, напоминающей черное зеркало.

Традиционно считалось, что Ислсль был древним солнечным богом и что башня — построенное верующими святилище. Время от времени скептики начинали мутить воду, напоминая о странном черном цвете этого солнца и его лучах, слишком недвусмысленно напоминающих щупальца. Но в городе и без того хватало мрачных легенд и слухов, а с башней никакого конкретного зла никто не связывал; в общем, скептикам быстро затыкали рот, и официальная версия об Ислсль — солнечном боге вновь воцарялась в умах горожан.

Кейн, захоти он сделать это, мог бы поведать жителям Ингольди некоторые не внушающие оптимизма подробности о башне и таинственном символе на ее вершине. Знал он и еще об одной башне — точной копии этой, — стоящей на другом конце земли. Жители окрестностей той далекой башни столь же настойчиво и упорно стремились отбросить, развенчать, забыть все беспокоящие слухи, связанные с ней. О существовании других таких башен Кейн мог только догадываться.

В ту ночь, поднявшись на верхнюю площадку, генерал обнаружил, что он здесь не один. Согнувшись в три погибели, прижавшись к символу солнца (солнца ли?), за его приближением следила стройная, с горящими безумным огнем глазами девушка. Кейн с любопытством оглядел ее. Незнакомка сжимала в кулаке рукоятку короткого кинжала, причем, судя по положению клинка, пользоваться им она умела. Однако Кейн даже не притронулся к своему оружию.

— Убери свое жало, оса, — требовательно сказал он, не желая вступать в поединок с полубезумной от страха девчонкой.

— Генерал Кейн собственной персоной, не так ли? — прошипела она в ответ, не торопясь выполнить его требование.

— Почему вы преследуете меня? Что вам от меня нужно?

Кейн рассмеялся и, пародируя ее шепот, грозно прохрипел:

— Почему ты подкарауливаешь меня здесь? Что тебе от меня нужно?

Не желая переходить на шутливый тон, она поинтересовалась:

— Если вы не следите за мной, то что вы делаете здесь в такой час?

Кейн резонно возразил:

— А ты? Если ты не подосланный убийца, то что ты делаешь тут в такой час? Логово Ислсль не место для ночных прогулок.

— У меня есть на то причины. Я поднялась сюда, чтобы броситься вниз.

— Тогда какое тебе дело до того, слежу я за тобой или нет? Прыгай — и дело с концом.

Засмеявшись, девушка убрала кинжал в ножны. Но смех, тронув ее губы и щеки, не коснулся затравленных глаз.

— Не могу решиться. Уже не в первый раз. Остается надеяться, что, при случае, я просто оступлюсь.

Кейн рассеянно слушал и рассматривал ее без особого интереса, отметив лишь, что девушка очень красива. Но пришел он сюда, желая побыть в одиночестве, и ее присутствие нарушило его планы.

Почему вы назвали башню Логовом Ислсль?

Кейн внимательно посмотрел на нее:

— Ты действительно хочешь это узнать? Голос девушки был тверд.

— Да. Расскажите. Я… со мной произошло нечто страшное… год назад в Гильере я… не могу. Я хочу знать.

Кейн прикоснулся к полированному камню; от которого веяло неестественным холодом.

— Этот символ — дверь, дверь в другой мир. Нужно только знать, как открыть ее. А за дверью находится Ислсль, поджидающий жертву, как паук в своей паутине.

— Кто такой Ислсль?

— Что-то вроде демона, — неопределенно ответил Кейн. — Представь себе, что наш мир — это всего лишь один из залов большого дворца, а Ислсль — нечто древнее и злое, обитающее в соседней комнате, мимо которой никак не пройти, если ты хочешь попасть в другие залы дворца. Ислсль не может проникнуть в наш мир сам. Он, кровожадный и жестокий, ждет, пока кто-нибудь из любопытства или дерзости не откроет дверь, чтобы угодить к нему в пасть.

— А зачем тогда пытаться проникнуть за эту дверь? — спросила девушка.

— А просто-напросто остальные залы дворца забиты драгоценностями и прекрасными вещами, которые только и ждут, чтобы ими воспользовались — воспользовались те, кто проскочит мимо Ислсль.

— А что будет, если этот демон схватит тебя?

— Этого никто не знает. Никому еще не удавалось вернуться из Логова Ислсль.

Девушка поежилась — не то от мрачного тона его слов, не то осознав смысл сказанного.

— А вы можете открыть дверь?

— Я? Да, могу.

Она вздрогнула и пристально посмотрела на черное солнце.

— Тогда откройте ее для меня. У меня не осталось ничего, ради чего стоило бы жить.

— В таком случае шаг в пропасть куда лучше. По крайней мере краткий миг полета, а затем быстрая и чистая смерть внизу. Не советую соваться за потайную дверь. Человеку нет убежища в Логове Ислсль.

Девушка выругалась, решив, что Кейн просто выдумывает сказки, потешаясь над ней.

— В смерти тоже нет убежища! — крикнула она.

— И это мне говорили, — мрачно кивнул он. — И это.

Развернувшись, Кейн стал спускаться по лестнице, удивляясь про себя накатившей на него волне злобы. В еще большем смятении и удивлении осталась на площадке девушка, молча прислушиваясь к звуку удаляющихся шагов.

XI. МРАЧНЫЕ ОЖИДАНИЯ

— Избавься от него!

— От Кейна?

— Он уничтожит тебя.

— Ничто и никто не справится со мной.

— Он погубит нас всех!

— Не будьте глупцами, прекратите нести всякую чушь.

— Что ты знаешь о Кейне?

— Я знаю, что Кейн приведет мою армию к победе.

— Твою армию? Это же армия Кейна!

— Глупцы, жалкие трусы! Это моя армия. Мое золото покупает ее верность.

— Но командует воинами Кейн.

— И он подчиняется мне.

— А если он осмелится не подчиниться?

— Кейн всего лишь человек. Незаменимых людей нет.

— Вот и замени его. Немедленно!

— И кто поведет мою армию на Сандотнери?

— Веди ее сам.

— Богу не подобает снисходить до участия в битвах смертных.

— Кейн опасен! Ему нельзя доверять.

— Кейн — мой меч! И разить он будет того, на кого укажу я!

— Он может обернуться против тебя.

— Тогда я найду другой меч.

— Лучше избавься от Кейна прямо сейчас.

— Как вы смеете указывать мне?! Жалкие шаманишки! Бог делает то, что пожелает.

— Но Кейн… Не доверяй ему!

— С какой стати? Все, не хочу больше тратить время на дурацкую болтовню.

— Кейн не такой, какого разыгрывает из себя.

— Меня интересует в нем только одно: завтра он поведет мою армию на Сандотнери. И победит в этой войне.

— В один прекрасный день он поведет ее против тебя.

— В один прекрасный день… Кейн не доживет до рассвета этого дня.


Он чувствовал себя глупо. Опять, как мальчишка, глухой ночью карабкается по стене к окнам ее спальни. Самые верные солдаты стоят на страже, но подыми она шум — скандала не избежать. Ничего, не поднимет. Поругается на него для приличия, а затем, покоренная, как и раньше, его дерзостью и смелостью, растает в страстных объятиях.

Ждать больше он не мог. Во-первых, желание и обида жгли его, а во-вторых, слишком уж ясная и угрожающая картина складывалась из донесений шпионов и военной разведки. Кейн возвращался в Сандотнери, и возвращался не один.

Он понимал, что сейчас, когда король Сандотнери лежал в предсмертном забытьи, ни единая тень, ни намек на скандал, ничто не должно было запятнать ее репутацию. Но и ждать дольше он не мог.

Последний рывок, и легким движением он перемахнул через решетку балкона, теша себя надеждой на то, что она спит и проснется от его поцелуя. Все наладится: восстановятся их чувства, он вернется с войны, разбив Кейна и армию воинов Сатаки, вернется героем. Жизнь Овриноса висит на волоске. Когда этот волосок оборвется, он, только он окажется рядом с восходящей на трон принцессой. Рядом на ложе, рядом на балах и пирах, рядом — на троне Сандотнери! Он аккуратно отодвинул занавеску и шагнул в ее спальню.

Она не спала. Она была поглощена тем, чем занималась… Не спал и мужчина, ее любовник, столь же поглощенный страстью. Ни она, ни ее возлюбленный не обратили внимания на человека, появившегося в спальне. Не услышали они и глухого удара приземлившегося на каменные плиты под окнами тела, не услышали быстро удаляющихся шагов…

Кейн ехал верхом. Один, по пустым улицам ночного города.

Куда ты едешь сегодня, Кейн?

Завтра… Завтра ты поведешь свою армию по дороге и победишь.

Сегодня бессонная для тебя ночь, Кейн.

Ночью тебя одолевают мысли, от которых в другое время ты отмахиваешься или бежишь.

В снах нет тебе покоя, нет тебе убежища.

Днем над тобой властвует проклятие твоего прошлого.

Ты играешь по предлагаемым им правилам, пытаясь выиграть в этой игре.

Ты вновь поведешь армию по дорогам смерти.

Опять ты будешь брать города и собирать кровавый урожай.

Опять и опять ты проклянешь богов, распоряжающихся судьбами людей.

Ты вступишь в борьбу с ними, круша судьбы королевств, чтобы сыграть свою игру.

Сколько еще, Кейн?

Сколько еще будет этих ночей накануне похода или битвы?

Сколькими армиями ты командовал?

Сколько сражений выпало на твою долю?

Сколько раз ты брал судьбу за горло, ломал ее, перекраивал так, как тебе было нужно?

И что ты за это получил? Где плоды твоих побед?

Скачи, скачи сквозь ночь, одинокий всадник Кейн.

Скачи, лети, как комета, которая проносится над головами, вызывает страшные разрушения и исчезает в черных глубинах космоса.

Играй, играй свою игру до конца, Кейн.

Может быть, в этот раз тебе повезет…

XII. ИСПЫТАНИЕ КРОВЬЮ

Выйдя из Ингольди, Кейн повел свою армию на юг по новым дорогам, проложенным через джунгли Шапели. Древние караванные пути были расширены и спрямлены, новые просеки разорвали непроходимые дебри. Раньше леса служили естественным щитом для городов Шапели, теперь же, когда эта страна стала центром будущей империи, ее правителю потребовался не щит, а острый меч и кратчайшие пути, чтобы вывести свою армию за границы лесной страны. Там, где кончались леса, кончались и дороги. Дальше расстилалась лишь бескрайняя равнина, поросшая высокой травой, — южная степь, саванна, вельд.

В пограничном городке Сембрано Кейн остановился, чтобы перестроить свои войска для перехода по открытой равнине и подождать, пока подтянутся обозы. Здесь к его кавалерии присоединились двадцать пехотных полков. Еще десять полков пехоты оставались в гарнизонах по дороге от Ингольди к южным границам Шапели: Кейн, выступая в дальний поход, не собирался оставлять ворота в столицу Империи Пророка Ортеда распахнутыми для любого врага. Всего же в Империи оставалось до сорока полков — плохо обученных, неважно вооруженных, но имевших почти неисчислимые резервы.

Судьба всего Похода Черного Креста зависела теперь от Кейна и его операции. Потерпи он поражение, и объединенные войска десятков Южных Королевств ворвутся в пределы Шапели, чтобы расправиться с новой империей.

Кейн привел в Сембрано и готовил к дальнейшему походу целую армию. Под его командованием находились наемники, опытные офицеры из Шапели и самые надежные, хорошо обученные сатакийцы, которых можно было рискнуть посадить верхом и назвать кавалерией. Всего под его командованием оказалось восемь полков тяжелой и двадцать два — легкой кавалерии, около тридцати пяти тысяч человек. Тяжелая кавалерия была сформирована почти исключительно из наемников, приведших с собой лошадей, принесших оружие и свой опыт. Легкая в основном включала в себя наспех натренированных и не опробованных в деле сатакийцев под командованием профессиональных офицеров и опытных вояк — сержантов и командиров отделений. Семь полков из легкой кавалерии были вооружены луками. Стрелки в основном также были наемными профессионалами; мало кто из сатакийцев сносно освоил лук за проведенные в армии Кейна месяцы.

Таков был Меч Сатаки — сплав опыта и неопытности, мастерства и фанатизма. Скоро, очень скоро Кейну предстояло проверить качество этого клинка, скрестив его с закаленной сталью Сандотнери.

Кейн отдавал себе отчет в том, что рассчитывать на неожиданный штурм столицы ему не приходится. Джарво уже, несомненно, получил донесения о приближении большой массы кавалерии к границам Сандотнери. Замысел Кейна был таков: выманить Джарво из-за стен, разбить его в битве на равнине, разметать его армию и, подойдя к городу, блокировать его, поджидая толпы пеших сатакийцев, готовых штурмовать Сандотнери, не считаясь с потерями.

По настоянию Ортеда армию Кейна сопровождали двадцать пехотных полков. Номинально — двадцать четыре тысячи дополнительных клинков, копий, сабель, на деле — немалая обуза и тормоз для подвижной кавалерийской армии.

Ортед настоял на участии пехоты в походе, утверждая, что она может оказаться полезной: отвлечет внимание противника. Кейн уступил. Все равно он собирался выманить Джарво на равнину, а не нападать на город. Несколько дней промедления не играли большой роли. Внутренне Кейн знал, что, ни минуты не сомневаясь, бросит пехоту на произвол судьбы, если она хоть как-то помешает или поставит под угрозу кавалерию. А если Пророку угодно принести в жертву Сатаки очередную партию двуногих баранов — это его дело.

Война на равнине походила на ведение боевых действий в море. Здесь не было естественных преград или оборонительных рубежей, которые следовало удерживать или брать, обходя с флангов. Не было тут и определенной линии фронта или границы. Удержать или захватить часть огромной зеленой саванны было столь же условным делом, как объявить своей территорией половину или три четверти моря. Подобная операция потребовала бы к тому же неимоверного напряжения растянутых коммуникаций, вызвала трудности со снабжением. Ведь если корма для лошадей в саванне хватало с избытком, то продовольствие сюда поставлялось из окраинных земледельческих районов. Приходилось учитывать и весьма ограниченные и рассредоточенные запасы воды на равнине. Колодцы, источники и коварные заболоченные луга, под которыми текли подземные реки, были разбросаны на достаточном удалении друг от друга.

Но главным в этом сравнении саванны с морем было то, что она могла, как водная пучина, бесследно проглатывать целые армии. Здесь ценились скорость и маневренность, совмещенные с крепкой броней и мощным вооружением. Целью воюющих было разбить, рассеять вражескую армию, открыв себе беспрепятственный путь к неприятельской столице.

Пехоте недоставало скорости и подвижности, чтобы отвечать требованиям такой тактики. Не могла пехота без опоры на естественные или искусственные рубежи и выстоять против атаки тяжелой кавалерии. Нет, королевства южных степей уже несколько веков назад сделали решительный выбор в пользу кавалерии.

Кейн вывел свои войска из Сембрано на рассвете и направился по прямой к столице Сандотнери, полагая, что непосредственная угроза городу скорее выманит Джарво из-за стен.

Меч Сатаки продвигался по равнине, прикрытый щитом из шести полков легкой кавалерии, растянутых широким фронтом. На несколько миль вперед были высланы передовые отряды. Еще дальше — дозоры и патрули. Два полка служили фланговым прикрытием. Основные силы армии двигались двойной колонной — по три полка легкой кавалерии, затем четыре — тяжелой, затем снова три легких кавалерийских полка. Далее катились телеги внушительного обоза. За ним, глотая пыль, двигалась колонна пехоты. Один полк легкой кавалерии двигался в арьергарде.

Выстроив свои войска столь компактно, Кейн рассчитывал на то, что ему будет проще управлять таким строем, произойди встреча с Джарво неожиданно. Даже обозом, нужным в основном пехоте, он был готов пожертвовать в случае опасности. Сама же пехота заботила его только в одном отношении: лишь бы в бою она не помешала маневрировать кавалерии.

Мощный квадрат плотно сомкнутых войск — примерно миля на милю — быстро продвигался на юг. Несмотря на жалобы и протесты пехоты, Кейн за день проделал двадцать пять миль до колодцев Чариа. Гарнизон форта Сандотнери был загодя подкуплен Кейном и сдался без всякого сопротивления. Армия остановилась на ночлег, выставив многочисленные посты и караулы.

С рассветом колонна двинулась дальше на юг. К полудню Кейну доложили о первых дезертирах из пехоты. Генерал отдал арьергарду приказ рубить любого, кто попытается покинуть строй. Хотя пехота и не была желанным дополнением в армии Кейна, еще меньше он желал, чтобы дезертиры оказались в лапах разведки Джарво. Слишком много о планах и составе его армии было известно даже им. Обнародованный приказ и два случая его выполнения отрезвили сатакийцев. Попытки дезертирства прекратились.

Двадцать миль дневного перехода — ленивая прогулка для кавалерии, но основательное испытание для нетренированной пехоты. Лагерь был разбит у деревушки Источник Трегва, жители которой спешно бежали, завидев приближающуюся армию. Ночь прошла без происшествий.

Третий день тоже не принес ничего нового. Чем дальше продвигалась армия, тем меньше становилось жалующихся и дезертиров. Сатакийцы чувствовали близость вражеской столицы и уже предвкушали ее штурм. К вечеру армия Кейна вышла к колодцу Адессо. Здесь располагался полноценный форт с большим гарнизоном, но разведка доложила, что форт пуст. Кейн понял, что Джарво, определив направление его движения, решил собрать в один кулак все гарнизоны, чтобы усилить свою армию.

В эту ночь Кейн удвоил и без того немалые караулы. До столицы оставалось каких-то сорок миль — хороший дневной переход для тяжелой кавалерии. Джарво должен был поторапливаться.

Около полуночи разведчики наконец доложили об обнаружении вражеской армии, ставшей лагерем в десяти милях к югу, у деревни Меритавано. Джарво, не ожидая такой скорости продвижения Кейна, успел отойти от столицы всего на один дневной переход. Рискованно, и вряд ли Джарво допустил бы это, принимай он армию Пророка всерьез.

Но воспоминания о прошлогодней расправе над толпами сатакийцев внушали генералу Джарво большой оптимизм. Да и армия Сандотнери была даже сильнее, чем год назад, — разведка доложила Кейну о двадцати четырех полках легкой и шести — тяжелой кавалерии.

Разумеется, Джарво был в курсе того, что Кейн ведет за собой внушительное количество конных воинов. Но он никак не мог поверить в то, что за несколько месяцев Кейн создал из толпы оборванцев боеспособную армию. Не в силах проникнуть за кавалерийское прикрытие, разведчики докладывали Джарво о том, что видели: об огромной колонне пехоты, о внушительном обозе и нескольких разрозненных кавалерийских полках. Ходили слухи, что Кейн сколотил какие-то отряды тяжелой конницы, но, не видя их, Джарво не мог предположить, что в армии противника окажется больше полка тяжеловооруженных всадников. Ведь еще год назад у Ортеда вообще не было того, что подходило бы под понятие кавалерии.

Джарво был спокоен и уверен.

Кейн хорошо знал Джарво. Настолько хорошо, что предвидел эту его сверхуверенность.

Армия Сатаки выстроилась в боевой порядок еще в темноте и на рассвете двинулась вперед. Чуть позже навстречу ей потянулись полки противника. Близился час кровавой встречи.

Предполагая, что армия противника состоит в основном из пехоты и небольшого количества легкой конницы, Джарво решил взять ее в полукольцо с центром у колодца Адессо, а затем, ввязавшись в бой, окружить ее. Он никак не мог предположить, что Кейн за несколько месяцев совершил чудо и что армия сатакийцев намного отличается от толпы, посланной Ортедом на заклание в прошлом году.

Джарво несколько удивила скорость, с которой росла на горизонте приближающаяся завеса пыли. Но, не поколебавшись в своей уверенности, он продолжил развод в соответствии с первоначальным планом: шесть полков конных стрелков в первой линии, тяжелая конница — во второй, оставшиеся полки легкой кавалерии — в третьем эшелоне, в резерве. Джарво не придал значения ни легкому наклону местности к северу, ни яркому пятну изумрудной зелени заливного луга в нескольких милях к югу от Меритавано.

Скрытая от глаз Джарво, за исключением передних шеренг, армия Кейна продвигалась вперед. Джарво подумал, что его противник, пожалуй, несколько широко растянул пехотную колонну по фронту. Не желая давать Кейну время на исправление этой ошибки, он бросил своих конных стрелков в атаку.

Кейн улыбнулся тигриной улыбкой, оценив расстановку сил Джарво. Он не хуже нынешнего генерала знал армию Сандотнери и сейчас был уверен, что перевес на его стороне. При условии, что его новая армия сумеет выдержать испытание боем. Другой человек на его месте, видя в качестве противника армию, который он сам еще недавно командовал, сильно нервничал бы. Для Кейна же такая ситуация была уже хорошо знакома.

Не больше мили разделяло теперь две сближающиеся шагом армии. Кейн расставил свои войска полумесяцем: стрелки по флангам, остальная часть легкой кавалерии в центре, чуть в глубине. За ней — восемь полков тяжелой конницы, которую Кейн не желал открывать до тех пор, пока Джарво не бросит в бой свою. На достаточном расстоянии позади кавалерии каре из пяти пехотных полков ощетинилось пиками и алебардами.

Когда стрелки Сандотнери двинулись вперед, Кейн направил против них с флангов своих всадников с луками. Пока что его расчет оправдывал себя. Консерватор по своей природе, Джарво решил использовать в бою с сатакийцами ту же тактику, что принесла ему победу год назад.

Джарво быстро понял свою ошибку, впрочем, пока что не смертельную. В прошлом бою его стрелки расстреливали пехоту как мишени. Перестрелка же с другим кавалерийским подразделением была обоюдоопасным делом. Несмотря на большую подвижность целей, их размер — включая не защищенных броней лошадей — значительно увеличился. Даже легко раненные животные ломали строй.

Ливень черной смерти обрушился на противостоящие полки. Издали всадников Кейна можно было отличить по черным плащам и красным повязкам с символом Сатаки на рукаве. А Джарво нацепил синие шарфы — отличительный знак своей партии — на всех без разбора солдат своей армии.

Оба строя несли ощутимые потери. Падали из седел на землю всадники, подкашивались ноги у раненых лошадей, с бешеным ржанием крутились на месте те, чьи раны не представляли опасности. В среднем в колчанах стрелков находилось по две дюжины стрел. Шесть стрел в минуту — такова была обычная прицельная скорострельность. Опытный стрелок доводил эту цифру до семи, а то и до восьми. В общем, этот бой мог продлиться с полной интенсивностью не более нескольких минут.

Всадники Кейна вели стрельбу с двух направлений, и потери противника оказались больше, чем в их рядах. Получив приказ отходить, оба первых эшелона, изрядно поредевшие в перестрелке, вернулись к медленно передвигающимся вперед основным силам.

Джарво, раздосадованному первой неудачей, не терпелось исправить положение. Он поторопил свои полки, приказав перейти на рысь атакующей в центре тяжелой пехоте и отправив во фланговые атаки на края вражеского полумесяца оставшуюся легкую конницу. Перестроившиеся за спинами главных сил стрелки должны были присоединиться к резерву и ворваться в прорыв там, где оборона противника окажется взломанной.

План Джарво был таков: прорваться через ряды кавалерии сатакийцев, разбить их строй пополам и врубиться в пехоту, которая от ужаса разбежится во все стороны, перекрыв кавалерии Кейна пространство для маневра. План был хорош и мог бы отлично сработать, если бы за шеренгами легкой конницы у Кейна действительно стояла пехота, а не восемь полков тяжелой кавалерии.

Перейдя на рысь, атакующие полки Сандотнери гнали перед собой отступающих стрелков Кейна, как нос корабля гонит вал пены.

Привстав на стременах, Кейн с довольной улыбкой наблюдал за развитием боя. Оруженосец подал ему флягу. Хлебнув бренди, Кейн громко отдал последние приказания, тотчас же продублированные условными сигналами горнистов, и, опустив забрало шлема, подхватив копье, всадил шпоры в бока своего верного Энджела.

Эскадроны прикрытия — второй эшелон армии Кейна, — когда до наступающего противника оставалось всего несколько сот ярдов, расступились, пропуская вперед третью линию — тяжелую кавалерию. Отступающие стрелки Кейна промчались сквозь оставленные между полками проходы и начали перестраиваться в резервный эшелон. Пропустив их, тяжелая конница сомкнула ряды, и Кейн повел вперед свои основные силы.

Почти десять тысяч наконечников копий сверкнули в саванне, как улыбка какой-то гигантской акулы. Джарво вздрогнул от вонзившегося в сердце страха. Кейн переиграл его, заманив в ловушку. Назад дороги не было.

Земля задрожала, когда обе армии перешли на галоп. Копыта могучих коней, отягощенных весом закованных в броню всадников и собственных доспехов, перепахивали землю, кроша попадающиеся под ноги камни. Две плотные массы стали и плоти неслись друг на друга.

Казалось, время замедлило свой бег, растягивая секунды. Расстояние между двумя армиями сокращалось медленно, словно во сне. Отдавшись темпу атаки, повинуясь ритму галопа, всадники неслись вперед, забыв обо всем в мире, кроме предстоящей схватки. Время перестало существовать для них. Что есть время для метеора в тот краткий миг, когда он вспыхивает на небе огненной стрелой?

Сталь, плоть, звук, пространство, время… нет, времени нет… все.

Взрыв, извержение вулкана — вот что могло бы стать метафорой, достойной столкновения двух колонн тяжелой конницы. Времени нет, пространство сократилось до одной точки, звук — до единой ноты звенящего металла и ударяющегося о землю копыта. Сталь, теперь все решала сталь и скрытая ею плоть.

Сталь против стали. Сталь защищает мясо и кость. Сталь режет их. Плоть направляет сталь.

Копье — в щит, в грудную пластину доспеха, в забрало, в стальной воротник. Сталь скользит, гнется, пробивает сталь. Трещит дерево — это ломаются древки копий. Словно смыкаются в яростном оскале две гигантские челюсти какого-то левиафана, крушащего в гневе собственные клыки.

Клинок с остро отточенным лезвием почти бессилен против литой пластины доспеха. Копье, влекомое совмещенной массой скакуна и всадника, помноженной на скорость, может пробить латы и человека насквозь. Даже если наконечник соскользнет, сломается древко, само столкновение с противником может стать для него смертельным. Вылетев из седла, всадник, даже живой, придавлен к земле тяжестью собственных доспехов. Неопытный боец мог погибнуть не только от копья противника, но и от своего собственного оружия. Удар при столкновении передавался на держатель копья, приклепанный к правому боку передней пластины доспеха. Его силы было достаточно, чтобы вышибить из седла неудачно сгруппировавшегося или зазевавшегося рыцаря.

Кейн несся вперед во главе своей кавалерии. Закованный в вороненые латы, на гигантском скакуне, тоже защищенном со всех сторон сталью, он представлял собой внушающее почтение и ужас зрелище — демон-кентавр. Его солдаты знали, что он ведет их, верили ему и неслись за ним без размышлений.

Сквозь бесконечно сжатое пространство и бесконечно сжатое время в грудь Кейна нацелилось вражеское копье. Быстро среагировав, он ударил по его древку своим оружием и почувствовал, что копье противника пройдет мимо него. Его же копье, скользнув по щиту неприятеля, по грудной пластине его доспехов, вонзилось в шарнир стального воротника. Древко изогнулось, но выдержало чудовищную нагрузку. Спустя мгновение оно, освободившись, распрямилось, предоставив противнику со вспоротым горлом медленно падать на землю.

Кейн и его противник — командир одного из полков Сандотнери — лишь на полкорпуса лошади опередили своих подчиненных. Почти в тот же миг две атакующие массы сомкнулись.

На Кейна нацелилось второе копье. Его обладатель, решив перехитрить генерала, направил оружие в грудь его скакуна, но не рассчитал качества стали, прикрывавшей Энджела, и недооценил способность выпуклой полусферы отражать удары, переводить их в скользящие. Извлечь урок из своей ошибки рыцарь уже не успел. Копье Кейна со всего размаха пронзило его, дважды пробив доспехи — на груди и спине. Нанизанный на копье, словно паук на булавку, рыцарь на миг был поднят Кейном в воздух. Через секунду, не выдержав, обломилось древко.

Кейн, проревев проклятие, сунул обломок копья в ноги коню своего третьего противника. На всем скаку животное не смогло изменить аллюр или увернуться. Оно с диким ржанием подогнуло ноги и ткнулось мордой в землю. Ломая шею, полетел вперед и его всадник. Кейн же понесся дальше, одним движением выхватив из крепления на седле боевой топор с двумя лезвиями.

Следующий воин Сандотнери, чье копье Кейн отбил щитом, нашел свою смерть под ударом чудовищного топора, проломившего забрало его шлема и расколовшего череп несчастного надвое.

Пролетев насквозь строй противника, Кейн, не обращая внимания на маячивший чуть поодаль второй эшелон легкой кавалерии Сандотнери, огромным усилием остановил коня и, развернув его, оглядел поле битвы. Было ясно, что его конница выдержала атаку рыцарей Сандотнери, устояла в первый момент натиска и теперь на равных вела ближний бой. Большинство копий уже было сломано или оставлено в телах убитых, и закованные в латы рыцари изо всех сил молотили друг друга боевыми топорами, палицами и стальными цепами. Время от времени в воздух взлетали тяжелые двуручные мечи.

Поодаль сошлись в отчаянной рубке полки легкой кавалерии, старавшиеся держаться от рыцарей подальше. Сабли были лишь игрушками против доспеха тяжелого всадника и его коня, а кольчуга и полушлем не могли спасти от крушащих ударов его мощного оружия.

Поднятая пыль скрывала детали, но главное Кейн понял. Его полумесяц, растянутый отошедшими на фланги полками легкой кавалерии, принял в свою чашу все атакующие полки Сандотнери. Армия Джарво больше не могла рассчитывать на неожиданный маневр. Она была зажата в полукольцо и вступила в ближний бой. А здесь уже весомым фактором становилось численное преимущество армии Кейна. Единственной надеждой Джарво, если он хотел избежать полного уничтожения своей армии, было резкое отступление, с тем чтобы дать подразделениям возможность перестроиться в оборонительные порядки.

Присмотревшись, Кейн понял, что его полки не только выдержали встречный удар противника, но и стали теснить неприятеля. Полумесяц постепенно смещался к югу, двигаясь концами рогов вперед. Позади пришли в движение пехотные каре. Словно стая гиен и шакалов, солдаты прочесывали поле боя, добивая кинжалами, мечами, молотами и топорами упавших и беспомощных рыцарей. При этом командиры не забыли выслать вперед несколько шеренг охранения, по-прежнему готового, ощетинясь алебардами и пиками, встретить атаку неприятельской конницы.

Что касается раненых рыцарей — Кейну оставалось только надеяться, что солдаты сумеют отличить своих от чужих. Когда из боя вырвался один из оруженосцев, Кейн послал его к пехоте с приказом помочь подняться и сесть на коней тем упавшим всадникам, раны которых не были серьезны.

К этому моменту бой перестал быть предметом стратегии и даже тактики, превратившись в сплошной бурлящий котел поединков один на один в ближнем бою.

Топор и щит. Молот и булава. Никаких копий: противник слишком близко. Группа лихих наемников Кейна прорвалась в ряды легкой кавалерии Сандотнери, где, словно акулы в косяке мелкой рыбешки, наводила панику своей неуязвимостью не только среди людей, но и среди животных, которых пугали сносящие с ног толчки тяжелых, закованных в металл, ощетинившихся колючими стальными шипами могучих тяжеловозов.

Небольшое численное преимущество армии Кейна могло быть легко компенсировано большим личным опытом рыцарей Сандотнери и большей слаженностью в маневрах. Но, слишком уверенный в победе, Джарво совершил две непростительные тактические ошибки: он позволил противнику охватить себя с флангов и не оставил в третьем эшелоне достаточного резерва.

В поднявшейся пыли трудно было рассмотреть что-либо дальше чем на несколько шагов. Кейн, ни на секунду не отвлекаясь от ближайших к нему противников, пытался все же разыскать Джарво.

Сам Кейн, могучий и неутомимый, словно воплотившийся в человеческом обличье бог войны, привлекал к себе всеобщее внимание. Его появление воодушевляло сатакийцев и бесило, вызывало дикую ненависть у противника. Недостатка в желающих сразиться с ним Кейн не испытывал. Воины Сандотнери понимали, что, погибни Кейн, и у них появится надежда переломить ход боя.

Щит Кейна был весь иссечен и помят ударами нападавших. Прибавилось отметин и на его доспехах. Появились первые зазубрины на лезвии топора. Личная гвардия генерала как могла прикрывала его, но и самому Кейну приходилось изо всех сил орудовать щитом и топором. Словно лев, сбрасывающий с себя назойливых шакалов, он продвигался вперед. Его натиск был ошеломляющим, почти безумным в своей ярости. И все же каждое движение Кейна было четко выверено, моментально просчитано. Не позволять азарту и ярости властвовать над собой — этот закон он запомнил еще в юности. Вот эта-то лихая удаль, под которой таился точный расчет, и придавала ему в бою почти божественную неуязвимость и почти дьявольскую везучесть.

Бой смещался все дальше на юг — туда, где ночью стояла лагерем армия Сандотнери, не просто теснимая теперь противником, а уничтожаемая им подчистую.

Откуда-то донесся сигнал горниста. Кейн понял, что Джарво, решив таки вырваться из боя, пытается перегруппировать своих рыцарей. Обрушив последний удар на последнего из противников (затупившийся, иззубренный топор не смог пробить вражескую кольчугу, но переломал все кости грудной клетки, перемешав их обломки с кольцами защитной рубахи), Кейн обнаружил, что всадники Сандотнери покинули поле боя.

Через мгновение адъютанты доложили, что Джарво, собрав вокруг себя уцелевших рыцарей, сумел пробиться сквозь ряды легкой кавалерии сатакийцев и вырвался за их кольцо. За ним в прорыв метнулись все еще способные держаться в седле всадники Сандотнери.

Это поспешное отступление, скорее — бегство, подтвердило, что у Джарво нет больше резервов. Чувствуя близкую победу, кавалерия сатакийцев бросилась в погоню. Миновав лагерь, отступающие, уклоняясь от преследователей, были вынуждены принять левее — туда, где поднимались ввысь изумрудные травы, растущие на болотистой земле, под которой текла одна из скрытых рек саванны. Видя, что иного пути, кроме того чтобы вновь принять бой с противником, у него нет, Джарво решил рискнуть, полагаясь на долгое отсутствие дождей в этом сезоне. Части легкой кавалерии повезло. Увязая по брюхо в грязи и тине, лошади все же сумели вывезти своих седоков на твердую почву. Тяжелым же рыцарям нельзя было соваться в эту топь. Но Джарво понял это слишком поздно. Множество его всадников, застряв в болоте, стали легкой добычей посланной Кейном пехоты.

— Живо вперед! — скомандовал он пехотинцам. — Головорезы! Кинжалами да стилетами вы орудуете неплохо — я видел. Возьмите веревки и вытаскивайте из болота лошадей, доспехи, оружие — пока все это не засосало окончательно. И главное — найдите Джарво! Живого или мертвого!

XIII. ОСАДА

Король Сандотнери Овринос вздохнул в последний раз. Его сердце перестало биться. Но смерть мало отличалась от того состояния, в котором он пребывал последние недели. Ничто не могло разбудить его — даже грохот тяжелых камней, крушащих стены его города.

Дочь короля, вызванная к его смертному одру придворными лекарями, вздохнула и пожала плечами. Слишком долго умирал Овринос. Так долго, что дождался момента, когда его смерть оказалась лишь ничтожным эпизодом по сравнению с той трагедией, что разворачивалась за стенами города и вот-вот готова была захлестнуть его улицы.

— Сандотнери с надеждой смотрит на вас, Ридэйз, — таковы были первые слова вступившей в права наследования Эскетры. — Генерал Ридэйз, — многозначительно кивнула она.

Еще один крушащий стены удар. В воздухе висела кирпичная пыль, с улицы доносились крики и стоны.

— То, что осталось от Сандотнери, — добавила Эскетра. С красивого лица Ридэйза не сходило мрачное и озабоченное выражение.

— Катапульты Кейна крушат наши стены, перетирают их в пыль. Эскетра, мы должны переправить вас в безопасное место.

— Отличная мысль, — невесело усмехнулась она. — Только мы оба хорошо знаем, что в Сандотнери нет теперь безопасного места.

Город вздрогнул, когда первые охваченные паникой солдаты, вырвавшиеся из окружения, принесли весть о поражении их армии в битве против воинов Сатаки. Сначала эти слова были встречены недоверчиво, в первые часы городские власти через глашатаев на всех углах развеивали поползшие по улицам слухи. Затем пришел черед беженцев. Скорее, не беженцев, а беглецов. Ибо только те, кто, бросив все, галопом помчал своего коня в город, успели оторваться от наступающего противника. На следующий день армия Сатаки подошла к стенам Сандотнери.

Сатакийцы разграбили и заняли все окрестные деревни и виллы. Кейн выслал парламентеров, красноречиво объяснивших делегации города выгоду мирной капитуляции. Но переговоры результатов не дали. Отчасти потому, что жители Сандотнери надеялись на крепость своих стен и на то, что в последний момент другие королевства придут им на помощь, а отчасти потому, что при короле, находящемся без сознания, и Джарво, числящемся пропавшим без вести, никто в городе не обладал достаточной властью, чтобы единолично объявить о капитуляции.

Кейн приказал начинать строительство осадных орудий и башен из привезенного в обозе леса и других материалов. Через день первые катапульты уже ударили в стены города. Отряд саперов начал рыть подкоп. Несколько полков кавалерии отправились на север, чтобы прикрыть идущую на помощь осаждающим колонну пехоты.

Кейн ждал. Ждал, что город осознает свою обреченность. А самому ему торопиться было некуда. Продовольствия, фуража и воды для его армии было вдоволь. Ждать нападения армий соседних Южных Королевств не приходилось. Ни о какой помощи от соседей в Сандотнери могли и не мечтать. Все они погрязли кто во внутренних бунтах и мятежах, кто в междоусобных распрях. Некоторые издавна не питали симпатий к Сандотнери, другие стали врагами этого королевства недавно, проиграв ему войны последних лет.

Нет, соседи будут преспокойно наблюдать, как Сандотнери падет под натиском сатакийцев. То, что затем настанет их черед стать жертвами Похода Черного Креста, казалось отдаленной туманной перспективой. Можно было тешить себя надеждой на то, что Ортед Ак-Седди, укрепив свои южные рубежи захватом ближайшего к джунглям степного королевства, удовлетворит свои полководческие притязания и начнет обустраивать изнутри свою вновь созданную империю.

Итак, Кейн ждал, пока к его армии присоединится дополнительный контингент рвущейся на штурм пехоты. Своими кавалеристами он рисковать не хотел: слишком дорого далось ему становление этой армии. Пока что он коротал время, обстреливая город из катапульт и баллист. Поначалу метательные орудия на стенах вели ответный огонь, но вскоре они были вычислены и уничтожены орудиями Кейна. Разумеется, он мог бы проломить стены в нескольких местах гораздо быстрее, но не желал делать этого, пока не прибыло пехотное подкрепление. Тем временем, выдвинув катапульты вперед и прикрыв их от стрел противника деревянными щитами, он методично, воздействуя скорее на боевой дух горожан, обстреливал дворец и другие здания.

Порой в сторону города летели не только каменные снаряды. Обоз, собравший все что можно на поле боя, вернулся к позициям армии Кейна. Никогда еще его солдаты не объедались таким количеством конины. Отбросы, лошадиные кости и черепа отправлялись за стены города. Время от времени в ковш катапульты укладывали мертвого офицера из армии Сандотнери. Такие снаряды не производили больших разрушений в городских укреплениях, но основательно воздействовали на моральное состояние защитников.

Кейну быстро надоело это развлечение, напоминавшее ему к тому же о том, что Джарво так и не был обнаружен среди убитых. В донесениях шпионов утверждалось, что Джарво не было и среди тех спасшихся после поражения, кто успел добраться до города.

Впрочем, вряд ли генерала, проигравшего сражение, ждал бы в родном городе радушный прием. Уезжая, Джарво оставил гарнизон города под командованием своих недоброжелателей, забрав самых надежных людей с собой. Оставшиеся теперь не переставали напоминать горожанам о том, по чьей вине враг сумел дойти до города и осадить его.

Смерть Овриноса оставила Сандотнери даже без номинального монарха. Занявший пост Джарво генерал Ридэйз возглавил оборону города. Благодаря этому положению и своей близости с Эскетрой он стал некоронованным правителем осажденного Сандотнери. Нет, не таким представлял себе в мечтах генерал Ридэйз свой приход к власти.

Кейн хорошо помнил Ридэйза. Он знал его как толкового исполнительного офицера, пользующегося уважением у подчиненных и, благодаря смазливой физиономии, успехом у придворных дам. Жгучий брюнет, отважный, дерзкий, с темными романтическими глазами, — этакий идеал кавалерийского офицера в представлении женщин. Но звезд с неба он не хватал, никаких особых талантов и способностей за ним не замечалось. Кейн знал, что от Ридэйза ждать чего-нибудь невероятного не приходится, а значит, и особо опасаться его не стоило.

Кейна куда больше обрадовало бы четкое подтверждение того, что генерал Джарво сгинул в болоте у Меритавано. Недолюбливая Джарво как человека, считая его не лучшим командующим, Кейн все же отдавал ему должное и понимал, что Джарво — противник серьезный и опасный. Чего стоила хотя бы его манера фехтования: умелая защита позволяла сдерживать натиск даже куда более классного бойца, чем он сам. А когда противник, которому все время давали понять, что он техничнее и сильнее, допускал-таки ошибку или излишне рисковал, Джарво был тут как тут. Не один профессионал своего дела нашел смерть от клинка Джарво.

Осада тянулась и тянулась, наводя тоску. Кейн не желал идти на штурм, Ридэйз опасался сделать вылазку. Кейн сидел в своем павильоне без одной стены, обращенной к городу, наблюдая за работой катапульт. Вот очередной снаряд, пробив крышу одного из дворцовых флигелей, поднял тучу пыли. Кейн усмехнулся. Еще совсем недавно он мечтал заполучить схему тайных ходов и помещений этого дворца, и вот теперь он крошит его в пыль. Да, так часто бывало в его жизни: вещи, которыми ему не удавалось завладеть, оказывались перемолотыми в пыль, стертыми с лица земли.

Кейн чертыхнулся и потянулся к фляге с бренди. Знакомая депрессия после каждой битвы становилась на этот раз просто нестерпимой. Кейн гадал, сколько еще он протянет, участвуя в своей игре, сколько еще сможет удерживать груз веков, давящий на его душу. Не раз он ловил себя на том, что мысленно возвращается в башню Ислсль, касается рукой лучей-щупалец ее солнца, уступая давнему искушению…

В тот вечер произошли два события, которые вывели его из этого мрачного настроения.

Из города вышла делегация под белым флагом. Генерал Ридэйз предлагал переговоры об условиях достойной капитуляции.

А на северном горизонте поднялось в небо облако пыли: орды сатакийцев приближались к Сандотнери.

Ни одно, ни второе событие в общем-то не были неожиданными. Врасплох застало Кейна другое.

Ортед Ак-Седди лично возглавлял колонну, выступившую в Великий Поход Черного Креста.

XIV. ДОГОВОРЫ ЛЮДЕЙ И МЕСТЬ ДЕМОНОВ

Кейну такой поворот дел вовсе не был по душе. Честно говоря, он рассчитывал, что Пророк вполне удовольствуется ролью верховного правителя, сидящего в крепости Седди и ждущего, когда подданные сгребут в его казну все награбленное в захваченных странах. В таком случае Кейн получал достаточную свободу действий в управлении Мечом Сатаки.

Присутствие Ортеда отнюдь не вызывало у Кейна радости, а равно и других верноподданнических чувств. Однако… его приезд внес хоть какую-то новизну, обещая непредсказуемое развитие событий.

Сидя в тени павильона, задрав ноги в кавалерийских сапогах на стол, он лениво разглядывал приближающихся парламентеров. Их чистая, опрятная одежда резко контрастировала с его пропыленными кожаными штанами и дерюжной безрукавкой, которую он обычно надевал под латы. В целом, по сравнению с утонченными придворными, Кейн выглядел как взгромоздившаяся в кресло здоровенная обезьяна. Лишь глаза выдавали недюжинную работу мысли да легкая ухмылка, которой он ненавязчиво, но очевидно давал понять, кто здесь хозяин положения.

— Осада зашла в тупик, положение патовое, — начал свою речь старший парламентер. — У вас нет достаточного количества солдат, чтобы взять город штурмом, у нас недостает кавалерии, чтобы снять осаду. Вряд ли дальнейшие обстрелы пойдут на пользу нашему городу, вряд ли и вы собираетесь бесконечно затягивать осаду, рискуя истощить запасы продовольствия вашей армии или дождаться атаки наших союзников. Поэтому нам кажется, что обеим сторонам…

— Ты подожди, подожди. Вот ведь разговорчивый какой, — перебил посланника Кейн. — Прежде чем ты окончательно достанешь меня своей болтовней, давай уясним, что мы оба в здравом уме и способны трезво оценить факты. Мои наблюдатели сообщили о приближении воинов Пророка Ортеда. Судя по тому, что их не меньше сотни тысяч, ваши часовые на башнях Сандотнери тоже имеют удовольствие лицезреть столб поднятой ими пыли. Очевидно, что именно эта деталь подтолкнула вас к столь милой беседе, так что давай не будем молоть чушь о патовой ситуации.

— Так называемые пешие воины Пророка — не более чем толпа оборванцев, — возразил посланник. — Я думаю, мне нет нужды объяснять именно вам, генерал, насколько хорошо укреплен город.

— Благодарю вас за признание того, что в моей башке способна задержаться некоторая полезная информация. Я действительно неплохо знаю систему обороны Сандотнери, — ровным голосом произнес Кейн. — Вы же, в свою очередь, прекрасно понимаете, что мои катапульты, а также подкопы, вырытые саперами, могут в течение нескольких часов проделать значительные бреши в стенах города. Я не сомневаюсь, что вас лично миновала горькая чаша испытать на себе то, что происходит с жителями городов, захватываемых сатакийцами. Впрочем, не сомневаюсь, что наслышаны вы об этом немало. Так вот, уверяю вас, что самые страшные истории и сказки окажутся лишь жалкими анекдотами по сравнению с тем, что придется пережить вам не далее чем завтра на рассвете.

Закончив говорить, Кейн основательно приложился к кубку с вином, чтобы промочить пересохшее от разговоров горло. Помолчав, он добавил:

— Устал я от вас, ребята. Да и осада, признаться, мне порядком надоела. Ловите момент: я вполне склонен назначить самые великодушные условия капитуляции. Кто у вас там в Сандотнери на данный момент может подписать договор?

Главный парламентер, бросив умоляющий взгляд на своих спутников, которые лишь беспомощно отвернулись, ответил:

— До тех пор пока не будет коронован новый король, в роли регента выступает Эскетра, а генерал Ридэйз — военным правителем при ней.

Кейн кивнул:

— Ну и замечательно. Вот пусть Эскетра и генерал Ридэйз и соизволят прибыть сюда вечерком, чтобы подписать договор о сдаче города.

— Но на каких условиях? Осталось определить… — начал было парламентер, но Кейн оборвал его:

— На моих! И нечего попусту убиваться. Передай своим правителям, что условия будут стандартными, соответствующими достойной капитуляции, а обо всем остальном я собираюсь говорить уже с ними лично. Впрочем, если вам не по вкусу мои условия и до заката вы не удосужитесь принять их — дело ваше. Завтра с рассветом сатакийцы устроят вам веселенькую попойку. Полагаю, их условия понравятся вам куда меньше.

Настроение Кейна заметно улучшилось. Проводив взглядом парламентеров, он приказал прекратить обстрел города и вызвал писаря, чтобы продиктовать условия договора. Южные Королевства постоянно воевали, поэтому процедура капитуляции была хорошо отработана и особых затруднений не вызывала. Опытный генерал, Кейн не задумываясь надиктовывал писарю статью за статьей: прекращение военных действий, передача оружия, выплата контрибуции, территориальные уступки и — главное — Сандотнери должен войти в состав империи Ортеда.

Документ получился всеобъемлющим, лаконичным и по-своему красивым. Достойные условия сдачи и уверенность в том, что город подпишет их не торгуясь ввиду приближения армии Пророка, порадовали Кейна. Он был доволен, что дело удалось уладить чисто, без лишней крови, голода, болезней, а главное — без бессмысленно жестокого штурма, которого так жаждал весь этот сброд.

Перечитав документ, Кейн приказал писарю переписать его набело в трех экземплярах, а сам вышел навстречу въезжающим в лагерь отрядам кавалерийского прикрытия, посланным сопровождать толпу пеших сатакийцев. Да, оставшуюся в полудневном переходе позади армию Пророка, как и год назад, можно было назвать лишь толпой, влекомой вперед алчностью и страхом.

Один из вернувшихся в лагерь офицеров предупредил Кейна, что Ортед Ак-Седди тоже собирается выехать вперед и прибыть в расположение войск Кейна раньше своей армии. Неясное беспокоящее предчувствие закралось в сердце генерала.

С противоположной стороны к его лагерю приближалась делегация правителей Сандотнери. Даже издали Кейн узнал Эскетру, ехавшую в дамском седле на изящной белоснежной кобыле. Отослав к Ортеду гонца с донесением о сдаче города, Кейн мысленно поторапливал парламентеров. Ему почему-то очень хотелось закончить процедуру подписания договора до прибытия Пророка.

Встреча с делегацией, откровенно говоря, не была теплой и дружественной. Да и то сказать, даже в свою бытность генералом армии Сандотнери Кейн не находился в особо приятельских отношениях ни с одним из прибывших. Эскетра была явно очень напугана и скрывала страх под маской высокомерного презрения. Внутренняя ярость сжигала Ридэйза, поднявшегося на вершину пирамиды власти только ради того, чтобы сдаться давнему сопернику и своему бывшему командиру. Остальные члены делегации были, судя по всему, немало озабочены одной мыслью: есть ли под одеждой у Кейна кольчуга.

До предела сократив все приветственные формальности, Кейн вручил прибывшим экземпляр текста договора. Посланник, с которым он уже имел дело, негромко зачитал документ своим правителям. Каменные лица, сжатые губы, гневные глаза обреченных подсудимых встретили оглашение их приговора.

— Это невозможно! Неприемлемо! — возмутился Ридэйз.

Кейн удивленно поднял брови:

— Не мели чушь! Четыре года назад ты сам зачитывал побежденным бавостинцам точно такой же документ. Пока твоя собственная шея не попала в петлю, виселица казалась тебе вполне справедливым и гуманным способом наказания.

Над городом и окрестностями послышалось монотонное причитание: растекающиеся вокруг стен сатакийцы забормотали свои молитвы. Кейн добавил:

— Если вы принимаете мои условия, я гарантирую вам личную безопасность и сохранность города. Как только начнется штурм, события перестанут быть управляемыми и, когда этот сброд прорвется в город, я не смогу гарантировать вам даже достойной и быстрой смерти.

Возникла пауза, судя по всему — последняя перед подписанием договора. Если бы Эскетра и Ридэйз не собирались капитулировать на условиях Кейна, они ни за что не приехали бы в его лагерь. На всякий случай он уточнил:

— В договоре указано, что принцесса Эскетра как регент и наследница Овриноса, а также ее первый министр — генерал Ридэйз — признаются правителями Сандотнери. Разумеется, в качестве субъектов вассальной зависимости от властей Ингольди.

— Марионеточное правительство! — словно сплюнула Эскетра.

— Ну зачем же так, — возразил Кейн. — Думайте о себе как о титулованном монархе. В конце концов, дергаться на веревочках в качестве марионеток не худший вариант по сравнению с другими способами висеть в воздухе.

— Ради блага Сандотнери, я полагаю, мы должны подписать это, — заявил Ридэйз.

Разумеется, он все прекрасно обдумал: договор по крайней мере оставлял за ним номинальную власть, а значит — комфорт, деньги и свободу действий. Нужно выждать, а там, глядишь, ситуация изменится. Договор же — что договор? Так, кусок пергамента.

Кейн подождал, пока Эскетра и Ридэйз подпишут договор, затем поставил на нем свою размашистую подпись и скрепил ее печатью с крестом Сатаки. «Чистая работа», — не мог удержаться он от мысленной похвалы себе.

— Темнеет, — заметил он вслух. — Я полагаю, мы могли бы отметить подписание договора, кладущего конец кровопролитной войне… Я распорядился, чтобы нам накрыли легкий ужин прямо здесь, в павильоне. А пока что пусть ваши посыльные огласят текст договора в городе.

— Я не собираюсь ни одной секунды злоупотреблять вашим гостеприимством, — холодно ответила Эскетра.

— Прошу прощения, — угрожающим тоном произнес Кейн, — но я вынужден настаивать на своем приглашении. Вы оба — мои гости до тех пор, пока не станет ясно, что горожане и гарнизон Сандотнери согласны с текстом договора о капитуляции. Надеюсь, ваши глашатаи будут достаточно убедительны.

Отправив посыльного к Ортеду с донесением о подписании договора, Кейн неохотно присоединился к своим офицерам, весело взявшимся за кубки, чтобы отпраздновать победу. Со стороны могло показаться, что Кейн представляет одну из побежденных сторон — настолько озабоченный был у него вид. Ортед Ак-Седди — вот кто был причиной его беспокойства. Чего ради Пророк покинул уютную крепость в Ингольди и притащился сюда во главе своего «войска»? И почему он до сих пор не связался с Кейном лично? Нет, чего-то в действиях Ортеда Кейн явно не понимал.

Разумеется, ему была известна предыстория Ортеда — безжалостного разбойника с большой дорога, ставшего кумиром бедных обывателей, жаждавших справедливости по принципу «отнять и поделить». Его банда прекрасно владела тактикой лихих партизанских налетов из джунглей, но была бессильна против регулярной армии, начинавшей целенаправленные действия против нее. Что же привело Ортеда в пророки новой — или старой — веры? Только ли желание под предлогом священной войны с неверными расширить подконтрольную, беззастенчиво обираемую территорию? Или же за этим стояло что-то еще? Почему главарь банды, неимоверно увеличившейся за короткий срок, не предоставил своим людям рисковать, делая всю опасную работу, а сам не остался в своем логове пожинать плоды их «трудов праведных»? Что, что привело его сюда? Неужели Кейн просчитался, недооценил своего нового сюзерена? Неужели Ортед решил лично взяться за рукоять Меча Сатаки? Но что тогда будет с армией Кейна, выкованной потом и кровью?

Если Ортед решил потешить свое тщеславие и, прибыв к шапочному разбору, присвоить себе лавры покорителя Сандотнери, то где тогда соответствующая поводу помпезность, где парады и почетные караулы? Нет, Ортед прибыл без всякого предупреждения. Что-то подсказывало Кейну, что он, опытный вояка и неплохой придворный интриган, совершил какую-то ошибку, в чем-то просчитался. Сам того не желая, Кейн обнаружил, что пьет кубок за кубком, присоединяясь к каждому тосту своих офицеров.

Послышался топот копыт, Кейн почувствовал, как напряглись стоявшие вокруг павильона часовые. Словно черная туча заслонила лучи заходящего солнца, когда на площадке у входа в павильон возник Ортед Ак-Седди в сопровождении нескольких жрецов Сатаки в их неизменных черных хламидах.

Успевший отмыться и привести себя в порядок после дороги, Ортед появился среди пирующих во всем великолепии. Грива черных волос спускалась на его плечи, подбородок был гладко выбрит. На Пророке были надеты ставшие почти что его второй кожей черные брюки, черные сапоги и черная же шелковая рубаха без рукавов, расстегнутая до живота. На голой груди сверкал золотом большой медальон с черным перекрестием — символ Сатаки. Ортед обвел присутствующих величественным взглядом, и на миг его глаза остановились, встретившись с глазами Кейна. Черные глаза Пророка выдержали взгляд генерала, пылавший каким-то ледяным голубым пламенем.

Ортед первым отвел глаза и шагнул вперед. Не желая провоцировать его гнев, Кейн поспешил начать бессмысленные церемониальные представления:

— Ортед Ак-Седди, Пророк Сатаки, — громко объявил он. — Эскетра, регент Сандотнери, и генерал Ридэйз. Я полагаю, мои посыльные уже сообщили Пророку, что акт о капитуляции подписан.

— Да, генерал, я в курсе, — не отрывая взгляда от натянуто улыбающейся ему Эскетры, кивнул Ортед.

Когда же Кейн протянул ему экземпляр договора, он, прищурившись, деловито пробежал глазами по пунктам документа и небрежно бросил:

— Да. Вроде бы все в порядке.

Выполнено все было весьма эффектно, особенно если учесть (а Кейн знал об этом), что Пророк Сатаки был абсолютно неграмотным. Небрежным жестом Ортед передал пергамент одному из жрецов.

— Мы, кажется, не обсуждали, генерал, что в круг ваших полномочий входит подписание договоров с противником, — заметил Ортед, делая прислуге знак подать ему кубок.

— Это одно из естественных полномочий командующего вашей армией, — спокойно ответил Кейн. — Такого рода решения принимаются на месте, и вам нет смысла утруждать себя их деталями. К тому же гонять посланников в Ингольди и обратно было бы непростительной тратой времени в военных условиях. Разумеется, любые подписанные мной договоры могут считаться вступившими в силу только после их утверждения лично Пророком Сатаки.

— Ну это-то самой собой, — буркнул Ортед. — Впрочем, генерал, вы меня убедили.

Залпом осушив кубок с крепким бренди, Ортед заметил: — Ничего, ничего. Надо бы повторить. — Выпив второй кубок, он наполнил его в третий раз и сказал слуге, держащему флягу: — Ты, это… далеко не отходи.

Жрецы молча взирали на происходящее. Ортед, вытерев рукавом губы, благодушно сообщил Кейну:

— Нет, генерал, если честно, то я доволен вами. Вы и ваши люди неплохо поработали во славу Сатаки. Разбить армию Сандотнери, заставить город сдаться, и все это — при минимальных потерях с нашей стороны. Поздравляю вас, Кейн.

— Благодарю. Служу Великому Сатаки! — отчеканил Кейн, пытаясь осмыслить угрозу, явно мелькнувшую за пьяной улыбкой Ортеда.

— И все же, генерал, вы совершили одну ошибку, один досадный промах. — После этих слов Пророка в павильоне повисло еще большее напряжение. — Но я, по правде говоря, не склонен винить вас в этом. Вы — боевой офицер — действовали так, как считали нужным, наиболее полезным для дела.

Мысль Кейна лихорадочно работала. «Насколько глубоко докопался этот головорез до моих тайных планов?» — думал он, одновременно примеряясь к расстоянию между клинком кинжала на своем ремне и грудью Пророка. Одно движение, и…

— Какова же моя ошибка?

— Могу объяснить, генерал. Вам ведь известно, что Сандотнери дважды восставал против Черного Креста. Армия этого королевства погубила бессчетные тысячи верных сынов Сатаки. Нет и не может быть мира между нами и городом неверных. За свои грехи жители Сандотнери должны рассчитаться. И рассчитаться не чем иным, как своей смертью!

Ортед почти выкрикнул последние слова. Когда они смолкли, в воздухе осталось лишь поднявшееся до высоких нот напряженное бормотание. Неожиданно и этот гул стих. А затем со стороны города донесся нарастающий вой. Стонали и ревели от ужаса и боли тысячи и тысячи терзаемых налетевшей на город тьмой людей.

В глазах Пророка загорелся экстатический огонь.

Смертный вопль города перешел в рыдания и плач. Черная смерть сбросила с себя покрывало и обнажила страшный оскал своей пасти.

— Дьявол! — выкрикнул Ридэйз.

Кейн давно понял, что затевает генерал армии Сандотнери, но не пошевелился, чтобы помешать ему. Остальные присутствующие были слишком поражены тем, что происходит в городе, и не замечали ничего вокруг себя.

Выхватив из-за голенища сапога стилет, Ридэйз резким движением метнулся к расплывшемуся в блаженной улыбке Пророку, нацелив клинок ему в сердце. Кейн понимал, что такой яростный удар крепкой руки молодого, полного сил офицера пробил бы насквозь и кольчугу, окажись она под рубахой Ортеда.

Пророк вздрогнул и чуть отшатнулся. Тонкий клинок, обломившись у основания, отлетел в дальний конец павильона.

Ридэйз явно не верил своим глазам: ни капли крови не выступило на груди Ортеда. Пророк же не обратил на него ни малейшего внимания, даже когда жрецы, мгновенно окружив Ридэйза, взмахнули спрятанными под одеждой серыми клинками. На этот раз кровь пролилась обильно, Ридэйз, с лица которого так и не сошло удивленное выражение, рухнул на землю.

Мгновение спустя Кейн вместе со своими офицерами встал в ощетинившееся клинками кольцо вокруг хохочущего Пророка, изображая готовность защищать его даже ценой своей жизни. Над всем этим стоял режущий уши визг Эскетры.

Темная ночь опустилась над саванной. Там, где сатакийцы кольцом окружили город, пылало море факелов. Там же, где на фоне ночного неба должны были бы вырисовываться силуэты башен и шпилей Сандотнери, не было видно ничего. Непроглядная черная мгла скрыла город, отважившийся не смириться с властью Пророка Сатаки.

Кейн, чьи глаза пронзали темноту не хуже, чем глаза его матери, разглядел в черной пелене вихрь танцующих кровавый танец смерти теней, бесшумно уносящихся от мертвого города в черное небо.

XV. ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ

С рассветом Кейн въехал в город мертвых. Ни один штурм, ни одна эпидемия, никакое стихийное бедствие не смогли бы так тщательно очистить Сандотнери от человеческой жизни. Кейну пришло на ум сравнение с отравляющим газом, но он слишком хорошо знал, что не только человек, а еще и сверхъестественные силы поработали здесь.

Мертвые были повсюду. Искаженные страхом лица, вылезшие из орбит глаза, серые губы, вывалившиеся распухшие языки… Солдаты на стенах бастионов, ополченцы в резервных колоннах, женщины, старики, дети — прямо на улицах и во дворах.

На какой-то миг ворота неземной темноты, оскалившись, распахнулись и выпустили в город нечто чудовищное, жадное до человеческой крови.

Теперь же сатакийцы, словно могильные черви, копошились в теле Сандотнери. Солдаты обыскивали мертвых, снимая с них бесполезное против потусторонних сил оружие и доспехи, врывались в дома и выносили из них все имеющее хоть какую-то ценность. Обозные телеги трещали под тяжестью груза, широкие крестьянские спины сгибались под неподъемными мешками. С города сдирали уже остывающую мертвую плоть, превращая его в груду голых костей.

Кейн, привычный к виду поверженных и разграбляемых городов, тем не менее был мрачен. Он направлялся на встречу с Ортедом, которого не видел с тех минут, когда закончился акт божественного — нет, дьявольского — возмездия и Пророк, прихватив с собой Эскетру, в сопровождении жрецов удалился из павильона генерала. Всю ночь шло разграбление города, и сейчас Кейн ехал по знакомым улицам туда, где, по словам солдат, находился пожелавший его видеть Пророк.

Ночью Кейн не смыкая глаз обдумывал свои дальнейшие шаги и время от времени вызывал к себе своих самых доверенных офицеров и солдат. Пошептавшись о чем-то с генералом, те исчезали в ночи с заданиями, известными лишь им самим и ему.

— Что-то ты сегодня невесел, генерал Кейн. — От неожиданности, услышав голос Ортеда, Кейн вздрогнул. — Похоже, вид покоренного города не очень-то вдохновляет тебя.

— Резня была бессмысленна, — ответил Кейн. — Город сдался нам, подчинился твоей власти.

— Сдался он, положим, тебе, Кейн, — напомнил Пророк, — а не мне.

— Я ведь договор подписал…

— А я на него наплевал. Что ж — дело-то, в общем, не новое. И потом, в этом нет ничего, что марало бы доброе имя генерала Кейна.

Кейн внимательно посмотрел на Ортеда, пытаясь определить долю издевки в его словах.

— И не надо так на меня коситься, генерал. Ты выполнил то, что от тебя требовалось, и я тобой доволен. Ты выковал Меч Сатаки и успешно закалил его в крови неверных. Пойми, Кейн: это не обычная война с ее законами чести. Это — Великий Поход Черного Креста, священная война за веру. Ты — мой меч, а у меча нет души. Так ты сам говорил мне. Твое дело — побеждать врагов Сатаки. Что делать с побежденными — решаю я, повинуясь воле Сатаки. Не лезь в отношения бога и его пророка, Кейн, занимайся своим делом.

Ортед помолчал, а затем, указав на разоренный город, сказал:

— Весть о страшной участи Сандотнери, государства, осмелившегося противостоять культу Сатаки, быстро обежит Южные Королевства. Все будет сформулировано предельно просто и ясно. Сандотнери посмел восстать против Сатаки — Сандотнери больше нет. Думаю, эта короткая мысль хорошо засядет в головах правителей и сослужит тебе добрую службу, когда ты поведешь войска Сатаки против остальных королевств.

— Я не сомневаюсь, что столь красноречивое предупреждение будет правильно понято их правителями, — сказал Кейн, глядя прямо в глаза Ортеду.

— Вот и отлично, — без тени юмора произнес Пророк. — Я же полагаю, что ближайшим препятствием на моем пути является королевство Рипстенари.

— Когда оно падет, я думаю, многие Южные Королевства без сопротивления принесут присягу на верность Пророку Черного Бога, — согласился Кейн.

— Так вот и сделай так, чтобы Рипстенари пало, и как можно скорее! — кровожадно потребовал Ортед. — Генерал Кейн, ваши обязанности вам ясны?

— Абсолютно ясны! — четко произнес Кейн, кивая головой и щелкая каблуками.

XVI. СЛОМАННЫЙ МЕЧ

Мертвый человек, лежащий в траве, издал какой-то хрип, когда ему в ногу вцепилась бродячая собака.

Пес удивился. Он уже неделю обжирался человечиной, и до сих пор ни один из покойников не протестовал против этого. Прижав уши, он ждал, что будет дальше.

Звук повторился, даже несколько громче. Пес, словно вступая в поединок, сильнее сжал челюсти.

На этот раз покойник (или все же живой человек?) завыл, словно раненый буйвол, а его тело непроизвольно напряглось и резко дернулось.

На крик ответил чей-то голос с наезженной неподалеку колеи. Кто-то, уже несомненно живой, стал приближаться к этому месту. Решив поискать менее беспокойную и привлекающую к себе внимание добычу, собака поспешила скрыться в высокой густой траве.

К оставленному псом человеку медленно и осторожно приближалась с кинжалом в руке худенькая девушка. Ее клинок сверкал, отражая последние алые лучи заходящего солнца.

— Ну что там, Эрилл? — Крик донесся с остановившейся в колее телеги.

— Какой-то человек, Боури, — ответила девушка. — Кажется, живой.

Старшая женщина, схватив топор, бросилась к ней:

— Не трогай его! Не подходи близко!

Лишь изодранная, перепачканная туника прикрывала незнакомца от солнца. Множество давних шрамов и свежих синяков и ссадин покрывали его тело. Мучили его и солнечные ожоги.

Издав какой-то нечленораздельный звук, человек дернулся и на полпяди переместился в сторону источника. След в примятой траве свидетельствовал о том, что он, несмотря на все свои раны, смог проползти немалое расстояние. Силы его истощились в нескольких шагах от воды. Жажда и солнце почти добили его.

Боури прокашлялась и сказала:

— Это один из солдат — жертв большого сражения.

— Наш или их? — спросила Эрилл.

— Какая разница. Этот парень все равно не жилец. Добить его, чтоб не мучился, — и дело с концом. Топор Боури поднялся в воздух.

— Нет! Подожди! — запротестовала Эрилл. — Не похоже, чтобы он был тяжело ранен. Может быть, вода — главное, что ему нужно, и он сумеет выкарабкаться.

Чтобы встать на ноги, одной водой ему не обойтись. Эй, да ты что надумала?

Девушка нагнулась над раненым и сказала:

— Боури, помоги. Давай сюда руку. Дотащим его до воды. Достаточно смертей. Насмотрелись уже.

— Тем более — одним покойником больше, одним меньше — уже не принципиально, — ворчала Боури. — Ладно, давай помогу. Эх, да как ты тащишь! Учи вас, молодых.

Взяв раненого поудобнее, женщины потащили его к источнику. Боури продолжала бормотать:

— Ну и дела. Даже если он очухается, вряд ли ему захочется жить. Ты только посмотри: у него половина рожи сожжена.

— Хватит болтать, Боури. Тащи давай.

С немалым трудом они дотащили крепко сложенного мужчину до телеги. Несколько дней назад их фургон входил в состав двигавшейся на юг орды сатакийцев. Не то чтобы обе женщины ревностно относились к распространению с помощью огня и меча культа Сатаки во всем мире, но остаться в Ингольди означало навлечь на себя подозрение в нестойкости веры — со всеми вытекающими из этого весьма неприятными последствиями. Захромавшая по пути обратно на север лошадь замедлила скорость нагруженной добычей телеги. Отстав от основного каравана, Боури и Эрилл медленно, не торопясь, направлялись в Ингольди, потому что больше деваться было некуда. Бежать на юг? Такая мысль посещала Эрилл. Но теперь, после падения Сандотнери, Меч Сатаки пронесется по Южным Королевствам, безжалостно разя любого ослушника. Такой побег был бы равносилен самоубийству. Не видя другого выхода, она вместе со старой подругой направлялась к джунглям Шапели.

Подтащив вновь потерявшего сознание мужчину к воде, они заставили его сделать несколько глотков и, сняв с него тунику, стали смывать грязь с израненного тела. Боури, присмотревшись, заметила:

— Рана на лице не новая, это уже затянувшийся шрам. Ожог.

— По-моему, он не очень тяжело ранен, — с надеждой сказала Эрилл. — Жажда и солнце — вот что довело его до полусмерти.

— Он весь горит. Это либо лихорадка, либо заражение крови. И то и другое не радует.

— Да, а ведь раны-то неглубокие. Ссадины и царапины, — сказала Эрилл. — Вот только эти страшные синяки…

— Следы тяжелых ударов… Похоже, этот парень сражался в доспехах. Стальную пластину режущим или колющим клинком не пробьешь. Вот они и лупят друг друга топорами да палицами.

Женщины присмотрелись к отмытому лицу незнакомца. Если бы не уродливый шрам от ожога, оно было бы даже по-мужски красиво.

— Эрилл… — негромко окликнула девушку ее старшая подруга. — Ты… ты догадалась, кто это?

— Да.

— Джарво?

— Я поняла это, как только увидела шрам на лице. Кейн хорошо описал, кого искать. Боури облизнула губы:

— За него назначена неплохая награда. За живого или мертвого.

— Нужно сделать все, чтобы сохранить ему жизнь, — прошептала Эрилл.

— Сумма вознаграждения от этого не изменится.

— Я собираюсь выходить его не ради денег.

— А ради чего же? — Боури никак не могла уловить юмор такой шутки.

— Мы спрячем его, поставим на ноги…

— Да ты с ума сошла!

— Вовсе нет. — Лицо Эрилл было так же холодно, как ее голос. — Один раз сатакийцы использовали меня. Теперь пришел мой черед. Я должна спасти меч, который может остановить Черный Поход.

— Эрилл! — замахала руками Боури. — Эрилл, что ты задумала!

XVII. ВРЕМЯ НОВЫХ ДЕТСКИХ ИГР

— Нучи! Нучи! Нучи!

Услышав детские крики, Джарво резко обернулся. Дети всего лишь играли, и он, вздохнув с облегчением, все же беспокойно огляделся — не видел ли кто-нибудь его испуга.

— Нучи! — вновь раздался хор голосов, за которым последовали смех и веселое улюлюканье.

Нучи. Джарво знал, что он — инучири, или, как произносили это мудреное книжное слово простые люди, нучи. Здесь, в этой части мира, люди делились лишь на две категории: верные последователи Сатаки и инучири, что дословно означало «неверный», «предатель истинной веры». Там, куда простиралась тень Черного Креста, выбора не оставалось. Для инучири была единственная перспектива — смерть.

Джарво замер, заметив на противоположной стороне улицы двух стражников в алых куртках с черным крестом на груди — гвардейцев Пророка, бездушных фанатиков-головорезов. Что они здесь делают? Просто патрулируют улицы или присматриваются к нему?

Они вполне могли заинтересоваться, почему крик «Нучи!» так взволновал его. Изображая невинное любопытство, Джарво развернулся, чтобы посмотреть на веселящихся детей. Боковым зрением он заметил, как воины Сатаки, перейдя улицу, неспешно направились в его сторону. В течение какого-то мгновения Джарво прикидывал, не свернуть ли ему в переулок. Но, во-первых, такое поведение укрепило бы стражников в их подозрениях, а во-вторых, переулок оканчивался тупиком и бежать из него было некуда.

Оставалось одно: бывший главнокомандующий сделал вид, что увлечен игрой детей.

Оказалось, что там у стены они установили наклонный крест из двух старых досок. А на нем, распятая на неумело вбитых в ее руки и ноги гвоздях, висела девочка лет шести. Сплошь покрытое синяками лицо несчастной было застывшей гримасой боли.

— Нучи! Нучи! — кричали остальные дети и швыряли в нее грязью и камнями.

Каждое попадание отзывалось острой болью в истерзанном, чуть живом тельце.

— Нучи! Нучи! Нучи!

Джарво шагнул к подворотне, но тут на его плечо легла чья-то рука. Стражники! Пораженный противоестественно жестоким зрелищем, Джарво на миг забыл об их существовании.

— Все в порядке, приятель, — оскалился в улыбке один из них. — Это, скорее всего, действительно отродье нучи. Мы тут вчера арестовали одну семейку. Взрослых-то всех повязали, а мелкие ублюдки как бросились врассыпную — поди поймай их. Ничего, соседи-то знают, кто есть кто в квартале. Вот ребятишки и решили помочь нам. А что — пусть привыкают ко взрослой работе.

— Точно, — согласился второй стражник. — Дети быстро схватывают то, чему их учишь. Вот и эти не просто отловили ее и забили насмерть. Нет, они устроили свой суд, а затем казнили неверную по всей форме.

— Мы тут с утра стоим. Кое-что им подсказали, а остальное они сами сообразили. Только вот некоторые прохожие пугаются. Нервные, вроде тебя. Но ты не переживай. Все идет честь честью. Эта девчонка — отродье нучи. А яблоко от яблони, сам понимаешь…

Джарво криво улыбнулся, надеясь, что шрам на лице скроет неискренность этой гримасы. Стражники могли очень заинтересоваться человеком, проявившим такое участие в судьбе распятого ребенка какого-то нучи. Подозрительных обыскивали и волокли на допрос. В сапоге у Джарво был спрятал кинжал — серьезное преступление в городе, жителям которого, ради сохранения общественного порядка, именем Пророка было запрещено носить оружие иначе как во время участия в Походе. Стражники же были облачены в кольчуги, шлемы и хорошо вооружены. Случись что — с двумя такими бойцами одним кинжалом не управишься.

— Как тебя зовут, приятель? — поинтересовался один из них.

— Инсеймо, — ответил Джарво: это имя ему придумала Эрилл.

— Сдается мне, где-то я тебя видел. Ты из каких будешь?

— Театральная Гильдия. Просто в основном я ставлю декорации да таскаю реквизит. На сцене меня видно нечасто.

— И куда же ты сейчас направляешься, Инсеймо?

— Да у нас перерыв. Хотел горло промочить.

— А что у тебя с лицом?

— Попортили мне рожу знатно. Это во время штурма Эмпеоласа. Я был в первых рядах.

— А, ну да. Западная стена, конечно, помню, — словно невзначай бросил один из стражников.

— Нет, — Джарво почувствовал ловушку, — западная стена выходит на берег реки. Там такое болото — лестницу не во что поставить. Я на восточной был. Забрался на гребень стены, а тут как раз горячей смолой в меня и плеснули. Хорошо хоть увернулся. Мог бы и без обоих глаз остаться.

— В первой линии шел, — с уважением и симпатией произнес стражник. — Да, жарко вам пришлось. Неудивительно, что с такой рожей тебя на сцену не выпускают.

— Да, — вздохнул Джарво. — Это ведь я сейчас еще подкрашен и подмазан. А если смыть грим — такое уродство!

— То-то я и смотрю, что ты какой-то напомаженный. Вот, наверное, гримерши на твоей роже тренируются, — захохотал второй стражник и вдруг весело хлопнул себя ладонью по лбу: — Э, приятель, да я тебя узнал! Ты же Джарво!

Джарво усилием воли сохранил на лице благодушное выражение. Первый стражник явно посерьезнел, не вникнув в суть дела. Второй, довольный собой, пояснил:

— Ну это тот парень, который играет Джарво в театре. Видал новый спектакль — «Непобедимый марш Меча Сатаки»? Классная вещь! Я уже три раза ходил.

— Нет, пока не видел.

— Сходи, сходи. Такое зрелище — обалдеть!

— Я и не думал, что меня без костюма узнают, — небрежно заметил Джарво, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Я бы и не узнал, если бы ты не сказал, что в театре работаешь. Ну и находка ты для них с такой рожей! Ростом низковат, но на сцене этого не видно.

— Ладно, спасибо на добром слове. Пойду я все-таки хлебну чего-нибудь, а то перерыв заканчивается, — сказал Джарво. — Громче хлопайте, когда спектакль кончается. Наш брат это очень любит.

— Нет, вы, актеры, ребята что надо. Может, в бою от вас толку мало, но свое дело в Походе Черного Креста вы делаете на совесть. Я когда прихожу в казарму после спектакля, молюсь Сатаки с особым удовольствием и засыпаю с мыслью геройски повоевать во славу нашего бога.

— Ну, воины Сатаки тоже знают свое дело. А у вас, гвардейцев, и вовсе работа почетная, — уже уходя, сделал комплимент стражникам Джарво.

— Это ты правильно заметил, Инсеймо, — вслед ему ответил один из них. — Только мы смотрим спектакли молча, наблюдаем за залом. Нам хлопать особо некогда. Как-никак мы и в театре на службе. Не то что эти горлопаны кавалеристы.

Шататься по улицам Ингольди одному — Эрилл разозлится на него, только держись. С этой мыслью Джарво зашел в таверну на ближайшем углу. Придется ей объяснить, что он не мог больше сидеть взаперти в их фургончике и не выходить за пределы заднего двора театра. До разговора со стражниками ему вовсе не хотелось пить. Теперь же у него в горле пересохло.

Эль стоил очень дорого. Джарво едва наскреб денег на кружку. Рассчитался он новыми сверкающими монетками с профилем Ортеда Ак-Седди. Официально они числились серебряными, но по звону опытный слух сразу же определял, что по большей части в их состав входило олово. Пророк тратил захваченное золото и серебро на украшение своей резиденции в Седди, на содержание наемников, на закупку в других странах того, что не производилось и не росло на территории его империи. На внутреннее денежное обращение металла не оставалось. Тогда Ортед и придумал чеканить оловянные и медные монеты, которые приравнивались его приказом к деньгам из настоящего серебра и золота. Трактирщик не был в восторге от новых монет, но молча принял плату. Два стражника стояли прямо напротив входа в его заведение, и выражать недовольство было бы по меньшей мере неблагоразумно.

Джарво взял кружку и, оглядев почти пустое заведение, выбрал место за столиком, откуда через окно было хорошо видно, что происходит на улице. Эль был явно разбавлен, но в положении Джарво идти на скандал, привлекая к себе внимание, было бы безрассудно.

Страх. Печать этого чувства лежала на лицах всех людей на улицах Ингольди. Служи Сатаки или умри! Сатаки или смерть! Таков был единственный закон Империи Пророка Ортеда. Шапели, Сандотнери, другие Южные Королевства, одно за другим побеждаемые Кейном и Мечом Сатаки, уже жили по этому закону. Ортед клялся, что установит этот закон во всем мире.

Отхлебнув эля, Джарво посмотрел на роспись стены трактира. Рисунок изображал Пророка во главе его верных последователей во время первой Священной битвы на Ярмарке в Ингольди. Бросив обагренные кровью невинных горожан сабли, похожие на боровов стражники обращались в бегство. Джарво снова отвернулся к окну.

Страх. Сатакийцы уничтожали всех и все на своем пути. Тот, кто не успевал присоединиться к их орде, принеся присягу на верность Черному Богу, дорого расплачивался за нерасторопность. Но жрецы Сатаки знали о пороках человека. Знали они и то, что ради спасения жизни или в надежде когда-либо вырваться из владений их божества человек способен на ложь. Поэтому в Империи была разработана и приведена в действие целая система открытого и тайного контроля за гражданами. Стражники и скрытые соглядатаи следили за каждым шагом человека. Малейшее подозрение в неискренности веры влекло за собой немедленный арест. Мало кто выходил из застенков Седди оправданным. Почти все, получив приговор — «инучири», отправлялись на крест или просто бесследно исчезали в подземных казематах крепости.

Нучи были повсюду. Они подрывали могущество Империи, организовывали заговоры против Пророка Ортеда, распространяли богомерзкую ложь, ставили под угрозу успех Великого Похода. Когда Пророк объявлял о начале очередной великой стройки, нучи подбивали народ на саботаж, требуя объяснить необходимость бесплатной работы. Когда деньги, полученные в качестве очередной контрибуции, целиком уходили на содержание армии и жрецов, нучи жаловались на бедность и отсутствие денег. Во время общих молитв и песнопений нучи не проявляли достаточного рвения и восторга. Счастьем для Империи было то, что воины Сатаки нутром чуяли зловредных нучи и отлавливали их при первом же подозрении.

Джарво решил не испытывать больше свое везение. Главное он себе доказал: при необходимости он сумеет пройти по улицам Ингольди, не попав в лапы первому же стражнику.

Выходя из трактира, он услышал страшный крик: ребенок умирал от невероятной боли. Одновременно из подворотни пополз запах горящего мяса.

— Совсем одурели! — воскликнул один из стражников. — Заигрались, понимаешь ли. Так ведь и дом спалить недолго!

Вдвоем с напарником они бросились в подворотню, чтобы пресечь беспорядки: могло сгореть имущество великой империи.

— Нучи! Нучи!

Крики горящей заживо девочки и звонкий заливистый смех…

XVIII. СНЫ И ВИДЕНИЯ

Когда Эрилл сердилась, ее глаза сверкали такими же яркими зелеными искрами, как и серьги из змеиного камня в ее ушах. Сейчас она рассердилась не на шутку.

— Ты просто законченный болван, Джарво! Я же тебя предупреждала — не суйся один на улицу! И вы на него поглядите: первое, что он сделал, оказавшись в городе, — нарвался на патруль.

Она действительно разозлилась. Разозлилась настолько, что назвала его настоящим именем, а это было очень рискованно в городе, где и стены имели уши.

— Да сколько же мне сидеть в этой норе! — не выдержав, огрызнулся Джарво. — Черт побери, я благодарен тебе за все, что ты для меня сделала, но сколько можно хорониться у тебя под кроватью, когда Эскетра изнывает, мучается в гареме этого дьявола!

Эрилл абсолютно не расчувствовалась, услышав эти слова.

— Знаешь что, мне было бы наплевать, если бы ты подставлял под топор только свою шею. Неужели ты не понимаешь, болван, что, схватив тебя, они выйдут и на нас? Вот тогда все мы вместе весело сыграем последнее представление в сезоне на крестах площади Юстиции.

Разумеется, все это Джарво продумал, но тем не менее решил рискнуть.

— Извини, Эрилл, — буркнул он, отступая перед ее гневом. — После того как ты рисковала из-за меня, я не могу, не имею права подвергать опасности тебя, Боури, твоих друзей. Но, черт возьми, не могу я сидеть сложа руки, зная, что Эскетра…

Эрилл от души выругалась. Она здорово сглупила, рассказав Джарво, что объект его «великой любви» жив, что Эскетра неплохо устроилась, нежась в мехах и шелках в покоях башни Пророка в крепости Седди. Но, судя по всему, Джарво несколько тронулся умом, узнав, что Сандотнери теперь мертвый город, груда голых развалин. Отчаявшись спасти королевство, он с упорством безумца строил планы освобождения Эскетры из застенков Ортеда. До поры до времени приступы такой активности были нечасты и сменялись долгими периодами черной меланхолии. Но в последнее время Джарво не на шутку разошелся, и его поведение стало внушать Эрилл серьезные опасения. Разумеется, абсолютно незнакомую ей женщину по имени Эскетра она возненавидела всей душой.

Вздохнув, Эрилл обратилась к Джарво, как к непослушному ребенку:

— Слушай, у меня есть кое-какие дела. Ты обещаешь мне, что не сунешься за пределы театрального двора, пока я не вернусь?

— Если принесешь мне сюда горшок, я и из фургона ни ногой.

Эрилл ушла не попрощавшись. Джарво даже не посмотрел ей вслед. Размышляя, он пришел к выводу, что не должен ощущать себя виноватым. В конце концов, Эрилл всего лишь бродячая актриса, девчонка со дна общества. Да, она рисковала, спасая его, но где ей, при ее-то происхождении, понять высокие чувства и порывы благородного рыцаря. Истинная любовь — разве способна она понять, что это такое? Впрочем, это не мешало Джарво испытывать к своей спасительнице и ее приятелям снисходительную благодарность, какую испытывает господин по отношению к верным и надежным слугам.

Снисходительная благодарность. Не больше. Ни в коем случае не больше. Иначе это уже будет оскорблением своего достоинства.

В памяти Джарво мало что сохранилось от опаленных лихорадкой дней. Он долго пролежал в фургончике Эрилл и Боури. Еще не зная, как зовут его спасительниц, он пил подносимые к его рту отвары, жевал какие-то листья, глотал порошки. Перед ним время от времени появлялось красивое лицо юной блондинки и, реже, обычно недовольное лицо темноволосой женщины постарше. Всем любопытным Эрилл поясняла, что раненый — ее жених Инсеймо, геройски сражавшийся под Меритавано. Обычно расспросы на этом заканчивались. Много, очень много было в Империи Сатаки таких изуродованных войной солдат.

Не сразу, не в один день Джарво стал понимать, где он, с кем и что с ним происходит. Пытка отчаянием, когда он наконец осознал и понял все, оказалась страшнее всех мучений лихорадки и кошмарных бредовых видений.

Джарво восстановил в памяти битву, момент, когда понял, что проиграл, и дал сигнал к отступлению, пытаясь спасти хоть остатки своей армии. Потом — бешеная скачка прочь от догоняющих кавалеристов Кейна. Затем — безумный рывок по неразведанному зеленому лугу, на поверку оказавшемуся топким болотом. Верный конь Джарво провалился в разверзшуюся под его копытами трясину, и всадник, перелетев через голову скакуна, тоже рухнул в засасывающую грязь. В своих тяжелых доспехах он был обречен. Зловонная болотная жижа стала наполнять стальной панцирь, просачиваясь сквозь суставные сочленения и заливая шлем через щели забрала. Джарво основательно нахлебался мутной воды и, задыхаясь, уже почти потерял сознание…

Невидимые руки резко выдернули его из трясины. Торопливые пальцы расстегнули крепления шлема и сняли с головы Джарво маску демона. Верные присяге, всадники легкой кавалерии, сняв с себя кольчуги и шлемы, вернулись на болото, чтобы под стрелами противника попытаться спасти командира. Вытащить Джарво из стального гроба им удалось. Но с каждой секундой их становилось все меньше. Было ясно, что Кейн пустит свою конницу в обход болота и перекроет им выход. Кто-то из оказавшихся в ловушке воинов Сандотнери решил рискнуть и, не веря страшным рассказам о сатакийцах, сдался в плен солдатам Кейна. Кто-то погиб, получив стрелу в спину; кто-то утонул, оступившись и провалившись в зыбкую трясину. Остальных разметал по топким кочкам бой с пехотой Кейна.

Джарво, поняв, что болото будет окружено и прочесано вдоль и поперек, решил воспользоваться единственным оставшимся у него шансом. Словно саламандра, он то полз в грязи, то пускался вплавь, двигаясь по течению ручья. Ему повезло: в какой-то момент он понял, что сумел проползти между окружившими болото кавалеристами и еще не добравшейся до дальнего берега пехотой. Затаившись в густой траве, Джарво слушал, как вскрикивают добиваемые, застрявшие в грязи всадники, как издают последние стоны те, кого трясина поглотила раньше, чем их настиг кинжал сатакийца. Доносились до него и радостные возгласы победителей. Джарво ждал. Безоружный, он понимал, что лишь яростный рывок навстречу противнику может гарантировать ему быструю смерть от клинка, а не долгие мучения и позор плена. Каждую минуту его могли обнаружить.

Наконец над Меритавано опустилась ночь, накрывшая и саванну, и болото, живых и мертвых, победителей и побежденных.

Дальнейшие скитания в бреду лихорадки Джарво помнил не лучше, чем первые дни пребывания в фургончике Эрилл. Болезнь истощала его силы. Он куда-то брел, полз, карабкался. Гнилая малярийная вода не утоляла вызванную лихорадкой жажду. В пищу шли сырые змеи, лягушки, тритоны — то, что он был в состоянии поймать. Кожа разрывалась от зуда: мириады укусов насекомых покрывали его тело. Однажды прямо перед лицом Джарво оказалась греющаяся на солнце кобра. Ее укус мог бы стать избавлением от мучений, но Джарво, поколебавшись мгновение, отдернул уже протянутую к змее руку, поднял с земли камень, убил ядовитую тварь и съел ее.

Джарво резонно полагал, что лихорадка и страшная усталость помутили его рассудок в дни странствий по саванне. Скрывшись от непосредственной погони, первые дни он твердил себе сквозь кровавую пелену перед глазами и гул в ушах, что ему нужно вернуться в Сандотнери. Усилием воли он логически обосновал сам себе, что это невозможно. Кейн наверняка осадил город, обложив его плотным кольцом. К тому же что-то настойчиво подсказывало Джарво, что довольно быстро Сандотнери падет, не выдержав осады и штурма армии сатакийцев.

Другая мысль овладела слабеющим сознанием генерала разбитой армии. Он решил пробраться в Ингольди, чтобы найти там Кейна и убить его. Почему-то Ортед Ак-Седди появлялся в его мстительных планах лишь как побочный персонаж. Последняя четкая мысль, которая осталась в памяти Джарво, касалась одного: не попасть в плен, ни в коем случае не оказаться в лапах Кейна живым. Что было потом, как перед его глазами вместо травы и неба оказались парусиновая обтяжка фургона и лицо светловолосой девушки, — этого Джарво вспомнить уже не мог.

Ослабевший от голода и болезни, обросший бородой, со сбившимися в колтуны волосами, Джарво представлял собой весьма неприглядное зрелище. Впрочем, когда он пришел наконец в себя, ему было не до своего внешнего вида. Как только Эрилл сообщила ему о печальной участи Сандотнери, он снова впал в близкое к забытью состояние. Зачем судьба пощадила его, повторял он про себя. Навязчивые мысли о мести вновь овладели его разумом.

Когда ему, едва понимающему, что происходит вокруг, Эрилл и Боури рассказали о том, что Эскетра жива, Джарво почувствовал: в его жизни появился смысл. Он стал строить планы освобождения своей возлюбленной. Для этого требовалось добраться до Ингольди и не быть при этом схваченным воинами Сатаки.

Больше всего Джарво боялся узнать, что Эскетра погибла. Остаться без цели в жизни значило снова погрузиться в бессмысленное существование, близкое к смерти если не тела, то разума. Да, Эскетра предала его, но он мог простить ее, он уже простил. Он верил, что она вновь отдаст ему свое сердце, вновь одарит его своей любовью. Когда он спасет ее, вырвет из лап страшного чудовища — Пророка Ортеда, она будет навеки принадлежать ему одному. Их мир был разрушен. Но любовь станет первым камнем в основании нового мира.

В мыслях Джарво возникали одна за другой картины. Вот он штурмует Ингольди с тайно собранной армией, вот он поднимает восстание в городе, вот на глазах изумленной Эскетры он рубит на куски поверженного Ортеда. Впрочем, возможен и другой вариант: победив в эпохальном поединке ненавистного Кейна, он сохраняет презренно молящему о пощаде противнику жизнь в обмен на клятву отпустить принцессу.

Все эти бесчисленные вариации на тему успешного спасения Эскетры и попутной расправы над Кейном и Ортедом он вываливал на голову терпеливо слушающей Эрилл. То ли ее участие помогло, то ли травки, завариваемые Боури, но так или иначе если не разум, то физические силы к Джарво вернулись. Время шло. Пора было возвращаться в Шапели, чтобы не рисковать попасть в списки инучири. Патрули так и сновали по саванне, ставшей оживленной дорогой, связывающей столицу Империи Сатаки с армией Кейна, углубляющейся все дальше в Южные Королевства. Изначально Эрилл планировала поставить Джарво на ноги и помочь ему бежать при первом же удобном случае. Дальше судьбе следовало решить, позволить ли ему еще раз собрать армию и выйти на тропу войны против Кейна и Ортеда. Но постепенно в ней росло желание оставить Джарво подольше рядом с собой. Поэтому ее протестам по поводу его сумасбродного решения ехать в Ингольди недоставало убедительности.

В конце концов, все считали Джарво утопленником, бесследно исчезнувшим в болоте у Меритавано. А если кто-то и продолжал подозревать, что генерал армии Сандотнери жив, то последним местом, где его стали бы искать, была столица Империи. В общем, Джарво решил пробираться в Ингольди — в фургончике Эрилл или каким-либо другим способом.

Эрилл рискнула провезти его с собой. Она уверяла Джарво, что без нее он пропадет. Тот только смеялся над ее страхами. Сдерживая накапливающееся раздражение, Эрилл объясняла ему, что его ждет в столице Империи Сатаки. Джарво вновь смеялся. Как это часто бывает в жизни, насмешку рождало незнание.

Фургончик странствующих артистов с раненым воякой-ветераном Священной войны не вызвал особых подозрений даже в Шапели. Эрилл делала все возможное, чтобы ни малейших сомнений не возникло в головах бдительных и мнительных воинов Сатаки. Ибо они в своем рвении слишком быстро переходили черту между первым намеком на подозрение и окончательным обвинением, обрекавшим несчастного на самый суровый приговор.

Эрилл разработала легенду для Джарво. Став Инсеймо, он превратился в солдата сатакийской армии, тяжело раненного при штурме Эмпеоласа. Освобожденный по состоянию здоровья от дальнейшей службы, он все же добровольно присоединился к толпе, брошенной Пророком на штурм осажденного Сандотнери. На обратном пути старые раны дали о себе знать, солдат подхватил лихорадку и погиб бы в саванне, если бы не верная служительница Сатаки, которая почла за честь помочь героически сражавшемуся за Черного Бога солдату, а узнав о его верной службе Пророку побольше, полюбила его всем сердцем.

Выслушав эту ахинею, Джарво начал иронизировать, но Боури довольно быстро втолковала ему, что во владениях Пророка простые человеческие порывы, лишенные необходимой идеологической окраски, вызывали лишь дополнительные подозрения.

Зазубрив всю эту китайскую грамоту, Джарво под руководством Эрилл занялся корректировкой своего произношения. Довольно быстро ему удалось избавиться от южного акцента настолько, чтобы сойти за жителя одного из пограничных с саванной городков на окраине Шапели.

Джарво всегда был чисто выбрит — Инсеймо же зарос черной бородой. Джарво всегда был опрятно причесан — спутанные волосы стояли дыбом на голове Инсеймо. Джарво носил повязку на левом глазу — свое изуродованное лицо Инсеймо демонстрировал всем желающим. На этом особенно настаивала Эрилл.

— Дай людям возможность поглазеть на твою рану, — говорила она, — и они тут же забудут обо всех остальных чертах, напоминающих Джарво.

Кремы и тональный грим изменили цвет лица. Незаметно подтягивающая щеку полоска резины придала совершенно иную конфигурацию шраму, словно перетянув его на правую часть лица. Плотный слой воскового грима давал понять, что изуродованный человек пытается прикрыть от постороннего взгляда свое уродство. Этот же грим помогал скрыть восковую нашлепку, легко превратившую прямой благородный нос Джарво в заострившийся хищный клюв.

Подумывала Эрилл и о более сложном гриме: каучуковые прокладки под щеками изменяют форму лица, серебряные вставки делают нос вздернутым, специальные серьги меняют форму ушей… Поразмыслив, она решила отказаться от всего этого. Такой грим нелегко было накладывать и еще труднее постоянно носить. При досмотре полицией, не говоря уже о тщательном обыске, этот обман обнаружился бы. В общем, решено было ограничиться тем гримом, который можно было бы не менять неделями. Обнаружит кто-нибудь эту маску на лице театрального рабочего — у него всегда есть убедительный довод: желание скрыть уродство. Шанс, что Джарво кто-нибудь узнает, был ничтожен. Слишком мало осталось в живых тех, кто знал его в лицо. А изуродованных, искалеченных войной солдат в Ингольди сшивалось немало.

Что касается работы, ее для Джарво удалось найти сравнительно легко. Вернувшись в столицу Шапели, Эрилл и Боури обратились в Театральную Гильдию, где их уже знали, и писари определили их в Центральную труппу города. Театр переживал неплохие времена Империи постоянно требовались новые патриотические зрелища, прославлявшие воинов Сатаки, Меч Сатаки под командой Кейна, Пророка Ортеда и предвещавшие приход Новой Эры. Постановки были масштабными, с огромным количеством декораций, реквизита и спецэффектов. Для здоровяка Инсеймо работы за сценой было хоть отбавляй.

Джарво проводил дни и ночи в мыслях об Эскетре. Чувство собственного бессилия он пытался заглушить, собирая сведения о системе обороны Ингольди, о подступах к Седди, о структуре управления городом и войсками Пророка. Такие сведения оказали бы неоценимую услугу любой неприятельской армии, но для Джарво они означали лишь возможные пути для осуществления его цели — вызволения Эскетры.

Его миссия оказалась куда труднее, чем он легкомысленно полагал поначалу. Столица империи жила в атмосфере подозрительности и страха. То, что ускользало от бдительного ока Стражей Сатаки, немедленно сообщалось им не менее бдительными гражданами, желающими подтвердить свою лояльность властям и получить полагающееся за донос вознаграждение. В Седди не пускали никого, кроме особо приближенных к властям. Круглосуточно крепость охранялась весьма толково расставленными многочисленными часовыми. Помимо жрецов Сатаки, видимо, лишь несчастные пленники и арестанты, под конвоем проходившие за стены Седди, знали, хотя бы частично, что происходит в ее подвалах и казематах. Проблема была лишь в том, что никто из приведенных в цитадель не возвращался оттуда живым.

Саму Эскетру Джарво так и не видел; лишь по обрывочным слухам можно было предположить, что любимая наложница Пророка еще жива. Каких только планов не строил Джарво, чтобы связаться с нею. Перебрав все возможные варианты с подкопами или перекупленными слугами, он даже стал подумывать о том, чтобы, поставив на карту все, прикинуться жрецом. Никто толком не знал, как эта черная братия пополняла свои ряды.

Когда в новой постановке Инсеймо предложили сыграть роль Джарво, он протестовал ровно столько, сколько было необходимо, чтобы не возбудить подозрений. Для Джарво эта роль стала возможностью хоть как-то разрядить сжимающее его напряжение. Он ощущал себя как мальчишка, храбро строящий рожи… спине учителя.

Так шел месяц за месяцем. Джарво уже перестали шокировать размышления о лихих поворотах судьбы, забросившей его — генерала армии Сандотнери, потерпевшего поражение, едва выжившего после проигранной битвы, выхоженного какой-то девчонкой, чуть ли не подростком, — в самое логово противника, под стены Седди, к тому же в образе шута, исполняющего на потеху врагу роль самого себя. А в это время Кейн продолжал разорять города Южных Королевств, Ортед набивал свои палаты награбленными сокровищами, обагренными кровью, и томилась в гаремной башне Эскетра.

Из очередного приступа черной меланхолии Джарво был выведен появившейся в фургончике Эрилл. Девушка казалась явно взволнованной.

— Что случилось? — спросил он.

— Боюсь, у нас будут неприятности. Я только что была у начальства…

— Неприятности с цензурой? — Джарво понимал, что это было бы весьма неприятно и опасно.

— Уж лучше бы так. — Ответ Эрилл поставил его в тупик. — Дело не в этом. Получена разнарядка на огромное количество представлений новой пьесы. Спектакль очень понравился цензорам, и теперь из Седди получено распоряжение: каждый правоверный житель Ингольди должен посмотреть его. Лучше — дважды.

— Так в чем проблема-то?

— А в том, что мы оказались слишком хороши, чем и привлекли к себе ненужное внимание властей. И вот получите, господа актеры: представление должно быть сыграно перед Пророком и его гостями в крепости Седди. Джарво даже не поверил своим ушам:

— Правда?! Вот это здорово! Наконец-то! Я и мечтать не мог о такой удаче! Проникнуть в Седди законным способом, увидеть Эскетру, переброситься с ней парой фраз и, может быть, даже…

— Не кипятись, дослушай, — оборвала его Эрилл. — Спектакль состоится в честь побед Кейна в день его возвращения из похода.

XIX. НАКАНУНЕ БОЛЬШОГО СПЕКТАКЛЯ

Отработанным движением Боури извлекла из шкатулки колоду карт и выложила их перед Эрилл.

— Давай-ка еще раз попробуем. Эрилл покачала головой:

— Два раза пробовали. Хватит, черт побери! Оставь меня в покое.

Не меняя выражения лица, лишь опустив беспокойные глаза, Боури повторила:

— Давай еще раз.

— Пошла ты… Даже не удосужилась рассказать мне, что там было в прошлый раз.

Эрилл вновь потянулась к огниву, чтобы раскурить потухшую трубку.

— Что-то никак не читаются карты сегодня, — промямлила Боури.

— Просто ничего хорошего нам не светит, а пугать меня ты не хочешь. Оттого, что мы погадаем еще раз, моя судьба не изменится.

— Я ведь могла и ошибаться.

— Тогда тем более катись отсюда. Еще мне не хватало тратить время на какую-то шарлатанку.

— Ну пожалуйста. Последний раз. Эрилл вынула из веера три карты, рука ее против воли дрогнула.

И к Джарво в тот вечер вернулась уже подзабытая дрожь в руках. Усилием воли он попытался подавить ее, шепча:

— Нет, только не сегодня. Нет!

Все внутри него словно заледенело. При этом по спине и лицу текли струйки пота. Сомнений не было: к Джарво возвращалась лихорадка. Стальной обруч начал сдавливать голову, неподъемная тяжесть навалилась на грудь…

Только бы Эрилл не заметила. Она и так сделала все возможное, чтобы убедить Джарво отказаться от участия в спектакле в стенах Седди. Приступ лихорадки был бы для нее достаточным предлогом сообщить режиссеру о необходимости замены и одновременно вполне убедительным доводом, чтобы усыпить возможные подозрения цензоров и Стражей Сатаки.

Джарво боролся. Боролся всем телом, всей волей. У него еще есть несколько часов. Быть может, лихорадку удастся унять. В конце концов, на сцене ему предстоит провести лишь несколько минут. А в остальное время… Нет, сегодня он просто обязан оказаться в Седди, найти Эскетру, и тогда…

Вынув из кармана очередную порцию черного порошка, остававшегося у него со времени болезни, Джарво всыпал его себе в рот и запил парой глотков воды. Обычно снадобья Боури помогали ему безотказно…


Ортед Ак-Седди высыпал на ноготь большого пальца, щепотку порошка из измельченных листьев коки и шумно вдохнул. Горечь обожгла ему нос и горло, но по телу побежали знакомые волны наркотического тепла. Приободрившись, он потер руками лицо и посмотрел на спящую мертвым сном обнаженную Эскетру. В его взгляде не было страсти или вожделения. Скорее это был взгляд насытившегося обжоры, обозревающего живописную груду объедков и грязной посуды.

Набросив шелковый халат, Ортед подошел к окну и распахнул плотные занавеси. Солнечный свет хлынул в комнату, однако ни намека на тень не образовалось на полу за спиной Пророка.

Судя по солнцу, поддень давно уже миновал. Неудивительно, если учесть, что лишь на рассвете, закончив пир, бал и переговоры с Кейном, Ортед вызвал к себе в покои Эскетру. Генерал, пожелав им спокойной ночи, откланялся и направился в лагерь армии, разбитый у стен города.

Вспомнив о Кейне, Ортед обратил внимание и на дымы лагерных костров, поднимающиеся над стенами Ингольди. Тысячи костров, тысячи дымных столбов. Армия Кейна вернулась в столицу, пригнав впереди себя неисчислимую толпу неофитов, желающих посвятить свою жизнь служению Сатаки. Бесконечная цепочка телег с трофеями и добычей втягивалась во двор крепости. Ортед усмехнулся: если бы не военные расходы, Седди уже была бы похоронена под грудами захваченного добра. И если бы не война, перемалывавшая людей десятками тысяч, — столица Империи давно задохнулась бы от избытка населения.

Итак, сегодня вечером большой пир в честь очередных побед Похода Черного Креста. В честь генерала Кейна, если смотреть на вещи трезво.

Ортед нахмурился. Зачем, зачем Кейн вернулся в Шапели? Шпионы докладывали, что в стране появились люди, распространяющие домыслы о том, что Кейн мог бы управлять Империей не хуже, чем он командовал армией.

Еще одна щепотка кокаина. Новые мысли… Кейн верно служил Ортеду… до сих пор. Оба они понимали, что ведут каждый свою игру. Никто не хотел проигрывать или уступать. Но — Ортед ухмыльнулся — его преимущество было в том, что правила диктовал он. А Кейн… Что ж, генерал еще пожалеет, что посмел мысленно поставить себя выше Пророка или хотя бы вровень с ним.

Убрав табакерку, Ортед поднял с мраморного столика золотой кубок с вином.


Отставив кубок, Кейн, облизнув губы, тряхнул золотой стаканчик и метнул кости. Желто-белые кубики из слонового бивня покатились по столу, сверкая золочеными уголками и рубиновыми точками-очками.

Его партнером по игре был полковник Алайн — верный друг, надежный заместитель и доверенное лицо. Алайн почесал бороду, решая, какую делать ставку. Третьим присутствующим в шатре генерала был один из тайных агентов Кейна — Дольнес.

— Что-нибудь еще выяснил? — спросил его Кейн. Дольнес, оторвав взгляд от стола с кубиками, пожал плечами:

— Вроде бы… больше ничего.

Дождавшись хода Алайна, Кейн снова спросил: — Но ты хоть уверен, что это она?

— Уверен, насколько в этом можно быть уверенным. Вы же понимаете, в каких условиях здесь приходится работать. Любую информацию зубами выгрызаешь. Никто ничего не записывает, живых свидетелей чего бы то ни было днем с огнем не найдешь. Приходится искать тех немногих, кто может знать, из них выбирать тех, кто мог бы вспомнить, а из них — того единственного, кто сподобился бы раскрыть рот. Задавать вопросы в этом городе — дело такое же безопасное, как мишенью для стрелков работать.

— Я в курсе всех этих трудностей, — холодно заметил Кейн. — Именно поэтому я так хорошо тебе и плачу. — Помолчав, генерал добавил: — За результаты работы.

Шпион вздохнул:

— Она — та, которая вам нужна. Я выяснил это настолько, насколько это возможно сделать, не спрашивая ее саму.

Вновь в шатре воцарилось молчание, прерываемое лишь стуком костей да комментариями игроков.

Неожиданно Кейн вновь обратился к шпиону:

— Ты можешь быстро разыскать девчонку, если это потребуется?

— Так точно, господин генерал. При условии, что на нее раньше не наложат лапы Стражи Сатаки.

— Ясно. Тогда слушай внимательно: она должна быть доставлена ко мне сегодня ночью. Понял? Сегодня же! Полковник Алайн распорядится выделить тебе нужное количество людей в группу поддержки.

Дольнес молча кивнул. Офицеры вновь занялись игрой.

XX. ГУБЫ АЛЫЕ КАК КРОВЬ

Заказанное представление «Непобедимого марша Меча Сатаки» было большим успехом для театра и огромной удачей для Джарво. Разумеется, если бы не личное желание Ортеда посмотреть спектакль, жрецы ни за что не разрешили бы осквернять священные стены Седди мирским балаганом.

В одном из углов самого большого зала крепости были спешно возведены подмостки. Столы для пирующей публики выстроили вокруг сцены амфитеатром. Дармовые еда и выпивка были обещаны и актерам, поэтому в крепость поспешили проникнуть все, кто сумел хоть как-то оправдать свое присутствие в труппе.

Сам спектакль представлял собой мешанину из патетических монологов, торжественных завываний хора и шумных батальных сцен. Все это сопровождалось сменой множества декораций, шумовыми и световыми эффектами. В общем — типичное, сделанное под идеологический заказ помпезное зрелище, в которое ни актеры, ни режиссер не вложили ни капли души. Зрители, впрочем, этого не замечали и встречали каждую смену декораций, каждую новую сцену восторженными криками, свистом и аплодисментами.

Актеры были густо намазаны гримом и наряжены в театральные доспехи из папье-маше. Кукольные лошади прицеплялись к поясам «кавалеристов». Порой на сцене одновременно размахивали деревянными мечами больше полусотни человек.

Главным персонажем пьесы, разумеется, был Ортед Ак-Седди. Актер, исполнявший роль Пророка, был наряжен в черный шелк, постоянно выдавал патетические монологи и то и дело устремлялся в бой во главе войска правоверных сатакийцев. И все равно публика предпочитала Кейна. Актер, наряженный в слишком большие доспехи, крушил на своем пути всех и вся, время от времени бросая в зал веские замечания и остроумные реплики.

Роль Джарво, исполняемая неким Инсеймо, вполне вписывалась в общий антураж. Генерал армии Сандотнери был представлен кровожадным (по отношению к беззащитным женщинам, детям и старикам — сатакийцам), но вместе с тем трусливым, тупым и самодовольным ублюдком. В дополнение ко всему Инсеймо выходил на сцену на «шпильках» — каблуки якобы должны были добавить Джарво роста — и говорил потешным писклявым голоском. Публика ревела от восторга.

Последний эпизод, в котором участвовал Инсеймо, заканчивался примерно за час до финала пьесы. Спустившись под сцену, Джарво сбросил с себя дурацкий клоунский наряд, слушая, как трещат доски под марширующими актерами, распевающими на сцене «Меч Сатаки разит неверных». Теоретически Джарво должен был помогать в смене декораций и участвовать в массовых батальных сценах уже в качестве статиста, но сегодня за сценой собралась вся труппа, и он понимал, что на этот раз здесь вполне обойдутся без него.

По замыслу организаторов вечеринки, все гости были в масках, скрывавших верхнюю половину лица, чтобы ни в коем случае не мешать еде. Джарво вынул из ящика гримерной припасенную заранее маску — эдакую карикатуру, шарж на самого себя…

После спектакля по программе шли акробаты, танцовщики, а затем общие танцы. Актерам было дозволено присутствовать на пиру. В такой суматохе никто не стал бы обращать внимания на клоуна, обыгрывающего собственное уродство, напоминающее раны Джарво. Вот только Кейн… Нет, он давно занес Джарво в списки погибших и уж точно не заподозрил бы его в такой глупости — оказаться в Ингольди, да еще и в крепости Пророка.

Нет, удача явно была сегодня на стороне Джарво. Не узнанный, он отыграл спектакль и теперь жаждал только одного — отыскать Эскетру. А потом… потом они найдут способ бежать, скрыться из города. В этой пьяной суматохе, в грозящем затянуться до утра празднике все было возможно.

Джарво взял с подноса слуги кубок с вином и огляделся. В огромном зале за столами расположилось несколько сотен гостей — офицеров Меча Сатаки и Стражей Сатаки, командиров пехотных полков и важных придворных. Особняком восседали пришедшие на пир, но остающиеся мрачно-серьезными жрецы Сатаки в неизменных черных балахонах. Вдоль стен были расставлены длинные столы, за которыми стоя пировали менее именитые приглашенные. По залу во все стороны сновали слуги, шатались от стола к столу подвыпившие гости. Стражники ледяными взорами наблюдали за происходящим. Несомненно, были в толпе и шпионы.

Прислонившись спиной к одной из колонн, Джарво словно невзначай разглядывал центральный стол, поднятый на небольшой помост. В центре стола восседал Ортед Ак-Седди в маске из черного бархата. По его правую руку находился Кейн, которого трудно было не узнать, несмотря на маску из львиной шкуры. Было видно, что оба они сильно напряжены, а их разговор вряд ли напоминает веселую и беззаботную застольную беседу. Не обращая внимания на то, что происходит на сцене, Ортед и Кейн спорили о чем-то.

А по левую руку Пророка… — Тут кровь Джарво словно закипела: маска, изображающая коршуна, не могла скрыть гордого, надменного лица Эскетры.

Ярость Кейна была скрыта под двойной маской — из львиной шкуры и из вежливости. Генерал жаждал получить прямые ответы на свои вопросы. Пророк же явно не стремился раскрывать карты. Не выдержав, Кейн в открытую рявкнул:

— Продолжать продвижение на юг — первостатейная глупость!

— Это почему же, генерал? — удивленно вскинул брови Ортед. — Мы одерживаем победу за победой. Следует продолжить их славную череду.

— Но мы и несем потери в каждом бою. Мне нужны люди, лошади, оружие…

— Я посылаю вам тысячи и тысячи солдат в подкрепление!

— А мне нужно больше! Ведь в каждом захваченном городе, в каждом форте я должен оставить гарнизон, чтобы не потерять линии связи со столицей Империи. Черт побери, я ведь углубился в Южную Саванну на тысячу миль!

— И вы вполне в состоянии пройти еще тысячу, — резко заметил Ортед.

— Пойми ты, для армии это расстояние — не просто линия на карте. И не красивый маневр на парадной площади. Это недели и месяцы пути, долгие дни в седле, это поиски воды, продовольствия и фуража, потому что с каждым новым броском на юг линии доставки становятся все менее надежными. Не забывай, мы ведь продвигаемся вперед по враждебной нам территории.

— Это и есть Великий Поход, Кейн, а не какой-нибудь лихой налет на соседа. Если ты не можешь справиться с какими-то трудностями, что ж, найдем другого командира.

— Чтоб одолеть трудности, мне нужно больше кавалерии, нужно время, чтобы обучить ее, и время, чтобы укрепиться на захваченной территории.

— Я распоряжусь, чтобы тебе выслали все необходимое, — коротко ответил Ортед.

Кейн чертыхнулся и приложился к кубку. Несколько дней Пророк избегал встречи с ним один на один. Пришлось заводить разговор прямо на пиру.

— Мне все же многое непонятно в твоей стратегии, Ортед. Ингольди и так уже перенаселен сверх всякой меры. А ты требуешь гнать сюда толпы новообращенных сатакийцев. Еще немного — и они не поместятся в городе.

— Воздвигнем новые стены, — бросил Ортед.

— У тебя получится самый большой город из когда-либо существовавших на земле. Ради чего? Всем этим людям нужно есть, им требуется крыша над головой.

— Это дети Сатаки. Достаточно того, что они живут по соседству с храмом их бога.

Кейн внимательно всматривался в своего собеседника. Нет, за всем бахвальством и самоуверенностью Ортеда проскальзывала какая-то безупречная, тщательно скрываемая логика.

— Не лучше ли будет после того, как неофитов испытают на верность и воспитают в подобающем духе, заселить ими — правоверными сатакийцами — захваченные города? Тогда за нашей армией останется надежный тыл, а не враждебная территория. Ведь рассеянные по саванне остатки армий Южных Королевств могут объединиться, начать набеги на гарнизоны и транспортные обозы…

— Тогда ты, мой дорогой, и позаботишься о том, чтобы этого не случилось, — предупредил Ортед. — Мои приказы не обсуждаются. Я не собираюсь ждать, пока до тебя дойдет их смысл. Выполняй их или…

Пророк даже не удосужился объяснить, что ждет Кейна в противном случае.

Подошел к финалу спектакль — зрители встретили его долгой овацией. Настал черед акробатов. Закончилось и их выступление. В перерыве Ортед во всеуслышание поднял тост за Кейна — великого полководца, командующего победоносной армией Сатаки. В ответ Кейн поспешно отрекся от каких-либо своих заслуг и поблагодарил мудрого Пророка за руководство Великим Походом Черного Креста. Оба тоста были встречены бурей аплодисментов. Затем один из жрецов воздал должное покровителю всех присутствующих — всемогущему Сатаки. Отгремел рев восторженных голосов, славящих Черного Бога, и праздник закрутился с новой силой.

В течение всего этого времени Джарво решал мучительную дилемму. С одной стороны, попробуй он сейчас броситься в самоубийственную атаку — и мир, вполне возможно, был бы освобожден от двух тиранов: Кейна и Ортеда. Но с другой — Эскетры ему уже не видать.

Он выбрал Эскетру.

Скрытая за перьями и острым клювом маски, она надменно восседала на главном помосте, равнодушно оглядывая зал и хищно впиваясь острыми зубками в поданную слугами дичь.

Джарво понял, что, стоя все время неподвижно в одной точке, он привлечет к себе излишнее внимание. Пир переходил в ту стадию общего опьянения, за которой уже следуют самая вульгарная попойка и дебош. Покинув свои места, гости разбрелись по залу, сбиваясь в небольшие группки и шумные компании.

Открылись двери в соседний — танцевальный — зал, откуда донеслись звуки зажигательной мелодии. Большая часть гостей, в первую очередь дамы, перебралась туда. В главном зале остались в основном те, кого больше привлекали эль и вино. В одном из углов зала уже звучал нестройный хор кавалерийских офицеров, выводивший, безжалостно фальшивя, «Они бесстрашно шли навстречу смерти».

Кейн остался со своими офицерами, Ортед удалился под ручку с какой-то блондинкой в маске осьминога. Эскетру же сопроводил в танцевальный зал один из офицеров Стражей Сатаки. За этой парочкой осторожно проследовал и Джарво.

Не один час он промучился, находясь так близко от Эскетры и не решаясь приблизиться к ней. Ему, наряженному шутом, приходилось изображать веселье, отвечая на пьяные шутки других одетых в карнавальные костюмы гостей. Про себя же Джарво гадал, сколько из присутствующих на балу женщин — такие же пленницы и наложницы Ортеда, как и его возлюбленная.

Вид Эскетры, одетой в длинную, до пят, серую юбку с серебристой вышивкой и короткую жилетку из такого же материала оканчивающуюся прямо под грудью девушки, мучил несчастного Джарво. Он содрогался каждый раз, когда очередной кавалер касался ее обнаженных рук или опускал в танце ладонь на ее спину. Ничего, успокаивал он себя, если судьбе будет угодно — сегодня же ночью Эскетра вновь обретет свободу, навсегда распрощается со своими мучителями.

Джарво не решался присоединиться к Эскетре. Ее испуг или радость от неожиданной встречи могли погубить их. Джарво ждал.

Наконец его терпение было вознаграждено. Ночь подходила к концу. Многие гости разошлись по домам. Поутихли бравые песни в зале. Кое-кто захрапел прямо за столом, уткнувшись носом в тарелку. Пары из танцевального зала торопились уединиться в укромных уголках крепости. Слуги будили и приводили в чувство захмелевших господ.

Эскетра, освободившись из объятий последнего партнера по танцам, не слишком твердым шагом вышла из зала в коридор, уходящий в глубь крепости. Джарво направился вслед за ней.

Подождав, когда вокруг не будет никого из гостей, он негромко окликнул ее:

— Эскетра.

Она направлялась к лестнице, ведущей на верхние этажи здания. Услышав свое имя, девушка резко обернулась. Ее губы были красны как кровь, лицо — бледно под слоем пудры. Под маской было трудно угадать его выражение. Но в голосе Эскетры прозвучала неожиданная для Джарво злость.

— В чем дело?

— Эскетра! — громко повторил он, бросаясь к ней.

— Что вам от меня нужно? — Ее глаза излучали ледяной холод.

— Эскетра, неужели ты не узнаешь меня?

— Узнаю. Вы, любезный, не кто иной, как пьяный болван! И, позволю себе заметить, ваш грим на редкость безвкусен.

— Грим?

— Да, болван. Если хочешь говорить со мной, сними эту идиотскую маску, а лучше — отправляйся назад, к своей винной бочке.

Джарво растерялся, не зная, что сказать.

Эскетра ловким движением сорвала с него маску.

— Эскетра, — повторил он, вновь делая шаг ей навстречу.

— Ах ты, скотина! Шутить надо мной вздумал! Сколько еще на тебе этих кретинских масок?

— Для тебя, Эскетра, на мне нет маски.

— Нет! — завизжала она, но тут же сама зажала себе рот ладонью. — Нет, нет, — уже шепотом повторила она.

— Я пришел, чтобы увести тебя отсюда, Эскетра.

— Ты мертв, Джарво. Мертв! Джарво наконец сумел рассмеяться:

— Кейн ошибся, любимая. Серьезно ошибся. Нет, я выжил в той битве, выжил, скитаясь по саванне, мучимый лихорадкой. Меня подобрали и выходили два друга, они спрятали меня, помогли устроиться здесь, в Ингольди. Уже много недель я живу с ними на задворках театра, вынашивая планы твоего спасения.

Приблизившись к Эскетре вплотную, Джарво не почувствовал ответного движения ее тела. Она вздрогнула, как будто к ней прикоснулось что-то чужое.

— Спасти меня? — переспросила она шепотом.

— Да, любимая! — Джарво огляделся, но в коридоре, кроме них, по-прежнему никого нет было. — Спасти, вызволить тебя. Сегодня лучшая ночь для этого. Половина крепости спит, половина — пьяна. Толпы гостей расходятся по домам. Переоденешься — и стража не станет присматриваться к тебе. Если повезет, то у нас будет несколько часов, чтобы оторваться от преследователей, до тех пор пока тебя не хватятся.

Эскетра как-то странно, словно все еще не веря своим глазам и ушам, кивнула:

— Ну да… Конечно, ты пришел, чтобы спасти меня…

— Да, ты снова будешь свободна!

Джарво в этот момент нисколько не сомневался в успехе. Выбраться из Седди казалось ему абсолютно реальным. Покинуть Ингольди — немногим труднее. А как добраться до границ Шапели, уехать из Империи Ортеда — мысли об этом он отложил на потом.

— Да-да, конечно, — оживившись, явно вырвавшись из оцепенения, затараторила Эскетра. — Ты прав, мне понадобится другая одежда, другая маска… Так, подожди меня здесь. Мои покои недалеко. Я переоденусь и мигом вернусь. Только никуда не уходи.

— Я пойду с тобой.

— Не вздумай! Это слишком опасно. Если тебя увидят рядом со мной, это вызовет подозрения. Оставайся здесь, только никуда не уходи.

— Но если…

— Делай, что я говорю. Мне лучше знать, как вести себя в крепости. Нельзя упустить наш единственный шанс.

— Хорошо, я жду. Но быстро!

— Я бегом, — пообещала она, посылая ему воздушный поцелуй. — Подожди. Подожди совсем немного.

Джарво прошелся взад-вперед по коридору. Никто из гостей сюда не совался, а значит, и его появление в этом месте могло показаться охране подозрительным. Чертыхнувшись про себя, Джарво поискал глазами место, где можно было бы спрятаться.

Да где же она?! Сколько можно собираться! Или… или же что-то задержало ее. Что-то или кто-то…

Словно молнией пронзила мозг Джарво мысль об Ортеде, поджидающем Эскетру в ее комнате, притягивающем несчастную к своей потной груди, вцепляющемся ей в волосы… Этот негодяй сейчас, быть может, надругается над ней, а он стоит здесь как дурак и ждет неизвестно чего.

Не помня себя, Джарво взбежал по лестнице. С площадки веером расходилось несколько коридоров. Куда она ушла? Куда бежать? Где она ждет его помощи?

Джарво тихо выругался. Он понятия не имел о планировке внутренних покоев Седди. Пойти наугад — значит подвергнуть себя и Эскетру смертельной опасности, упустить момент, когда она вернется. Но и стоять здесь — выше его сил. Джарво решил рискнуть, но рискнуть умеренно: он свернул в один из коридоров, рассчитывая пройти вперед лишь немного — пока в его поле зрения будет оставаться лестничная площадка.

Несколько шагов — и Джарво замер. Из-за поворота коридора до него донеслось знакомое позвякивание кольчуг стражников!

Все потеряно! Убежать нет времени, а появление чужака в этой части крепости обязательно вызовет подозрения. По крайней мере допроса и следствия не избежать. В поисках спасения Джарво метнулся к ближайшей из выходящих в коридор дверей. Не заперто! Приоткрыв дверь, он скользнул в темноту за ней как раз в тот момент, когда группа Стражей Сатаки показалась из-за угла.

Дверь осталась чуть приоткрытой: Джарво побоялся наделать лишнего шума. Теперь он стоял за ней затаив дыхание. Шаги стражников приближались. Раздался негромкий голос:

— Тихо. Возьмем его тепленьким, без погони и суеты. Голос Ортеда. Понятно, Пророк развлекается в своем духе, высматривая очередную жертву. Но с ним…

— Ничего, этот болван никуда не денется. Будет стоять там, где я ему сказала ждать меня.

Невозможно ошибиться. Этот голос может принадлежать только Эскетре.

— Неужели Джарво все это время торчал у меня под носом? Невероятно! — пробормотал Ортед. Засмеявшись, Эскетра поспешила объяснить:

— Он сказал, что ему помогли какие-то люди из театра… Нет, ты только представь мое состояние! Вот ведь смех какой! Пробирается ко мне эта рваная рожа и заявляет, что хочет спасти меня. Меня — любовницу могущественнейшего правителя в мире! Обхохочешься! Нашелся спаситель…

— Если мы возьмем Джарво живым, у тебя будет возможность растолковать ему юмор ситуации, — ухмыльнулся Ортед. — А теперь тихо!

XXI. КРОВЬ НА ГУБАХ

Когда Ортед обнаружил, что в его спальню ворвалась Эскетра, он ожидал сцены ревности, скандала, истерики. Но Эскетра, не обращая внимания на забившуюся под одеяло блондинку, лаконично и спокойно объяснила причину своего появления.

Во главе дюжины телохранителей Пророк шел по коридорам Седди. Для Джарво мир рухнул, похоронив его под своими обломками. Его сердце почти перестало биться, тело отказывалось двигаться. Быть может, именно этот временный паралич спас Джарво жизнь, не позволив ему броситься к Эскетре, чтобы перерезать ей горло, и попасть под алебарды охраны.

Стражники миновали дверь, за которой Джарво беззвучно осел на пол, обхватив голову руками. Все кончилось.

Все надежды и чаяния, которые помогли ему выжить, растоптаны и осмеяны. Предательство, равного которому Джарво не мог себе представить, обрушилось на него. Разум отказывался признать его; Джарво балансировал на грани безумия.

Затем пришла ярость.

Порыв прошел.

Наступила апатия.

Пусть умрет душа, пусть умрет сердце, пусть умрет разум.

Нет жизни, нет любви.

Осталась лишь бессильная ненависть.

Как ему удалось выбраться из Седди, Джарво так никогда и не смог вспомнить. Так порой слепец выходит невредимым из горящего города. Так хохочет пьяный болван, выживший там, где сошлись тысячи могучих воинов, умертвивших друг друга.

Стража не обращает внимания на призраков. Ее удел — караулить живых. Никем не остановленный, никем не преследуемый, Джарво покинул Седди. Вслед ему неслись крики, стоны и звон металла.

Он шел спотыкаясь и переступая через пьяных гостей и стражников. Животный инстинкт самосохранения заставлял его обходить стороной тех, кто мог задержать его.

Трагический клоун. Лицо, слишком изуродованное для того, чтобы быть маской.

По коридорам и залам мимо него забегали гости и танцовщицы, стражники и даже жрецы. В крепости явно объявили тревогу, но никто не обращал внимания на почти безжизненную тень, машинально переставлявшую ноги и двигавшуюся вдоль стен, глядя на мир невидящими глазами.

Вот и ворота, распахнутые настежь. Джарво вышел в темноту, даже не удивившись тому, что стражники, которым надлежало преградить ему путь, лежат на земле в алых лужах. Мертвые не останавливают мертвецов.

Все так же бесцельно, словно лунатик, Джарво брел по улицам города, над которым витали боги войны. Всадники и группы пеших воинов проносились мимо Джарво. Запирались на все засовы двери и ставни в домах. Слышались крики и воинственные возгласы. Джарво всего этого не замечал. Не замечал он и того, что смерть начала снимать кровавый урожай, ворвавшись в Ингольди на своих черных крыльях.

Душа Джарво была мертва, но гнев и ненависть плясали языками пламени на ее догорающих углях. Этот огонь и освещал дорогу слепцу, бредущему сквозь охваченный страхом город.

Ничего не замечая вокруг и никем не замеченный, он проходил по улицам и площадям, пылая жаждой мести. Так человек, получивший смертельную рану, механически продолжает двигаться, пытаясь успеть в оставшиеся ему минуты лишь одно — убить своего убийцу. Он идет к своей цели, несмотря на то что его руки обагрены его же кровью, а подкашивающиеся ноги оскальзываются на вывалившихся из вспоротого живота внутренностях.

За спиной Джарво остались стены Седди, перед ним вознеслась к небу каменная громада Логова Ислсль.

Дверь была приоткрыта. Джарво вошел внутрь. Темнота и тишина встретили его в башне.

В небо уходила спиралью каменная лестница. Сам не зная зачем, он стал подниматься. Чудом не сорвавшись вниз, он дошел до верхней площадки.

Ярость и ненависть вдруг чуть отступили, освободив мыслям уголок его сознания. Джарво с трудом осознал, что стоит на каменной площадке, обрывающейся в пропасть, а перед ним какой-то непонятный символ — полуспрут-полусолнце.

В воспаленном мозгу с трудом сформулировался вопрос: «Зачем я пришел сюда? Это не место для спасения, не безопасное убежище. Почему, почему я оказался здесь?»

Таинственный символ делал свое дело, воздействуя на подсознание полубезумного человека. Джарво увидел в черном солнце дверь, за которой кто-то или что-то ждало его, звало распахнуть эту дверь и пройти за нее. Это что-то чувствовало боль, терзавшую его душу. Что-то жаждало этой боли.

Джарво, шатаясь, сделал несколько нетвердых шагов. Манящий силуэт не смог удержать ослабевшего человека на прямой линии. Одно движение в сторону — и ноги Джарво повисли в пустоте, руки бесцельно ухватились за воздух…

Уже падая, он схватился обеими руками за край камня. Отчаянно извиваясь, он все же сумел подтянуться и втащить свое тело на ровную поверхность площадки.

Очень долго он пролежал так — неподвижно, слишком слабый и безвольный, чтобы встать или сделать хоть что-то. Не воля к жизни, не разум, не душа, а тренированное тело и животный страх перед падением не позволили ему сорваться в пропасть, а вместе с этим и вытащили его из бездны безумия.

Небо уже светлело, когда он наконец стряхнул с себя оцепенение. Сознание возвращалось к Джарво медленно, скачками, как к курильщику опиума. Постепенно события предшествовавшей ночи восстанавливались в его памяти, во многих местах эту цепочку прерывали черные провалы, что-то вспоминалось быстрее, что-то медленнее. Протерев руками глаза, Джарво огляделся, пытаясь определить, куда же его занесло.

Башня Ислсль. Немудрено, что здесь его искать не стали. Видение из ночного кошмара — солнце-спрут — на миг вновь заставило его задрожать от страха.

Все остальные события не были порождениями кошмара. Медленно-медленно, как человек, проверяющий, может ли он наступать на сломанную ногу, Джарво прошел по цепочке воспоминаний о вчерашнем вечере. Предательство Эскетры — при этой мысли Джарво вскрикнул, словно человек, которому вправили вывихнутый сустав. Что поделать, этой боли избежать не удастся. Остается лишь свыкнуться с ней.

Джарво выругался: сейчас город, наверное, прочесывают дом за домом, пытаясь найти его. Ингольди превратился в ловушку для дерзкого и самонадеянного генерала разбитой армии, отважившегося проникнуть в логово противника. Удастся ли еще раз обмануть судьбу?

Сразу же вслед за осознанием опасности другая мысль пришла ему в голову, заставив закричать. Он же сказал Эскетре, где прятался и жил все это время, кто помог ему! А месть Ортеда не ограничится одним несчастным с изуродованным горящим маслом лицом…

Джарво сломя голову бросился вниз по лестнице. Его жизнь теперь ничего не стоила, но он должен был попытаться спасти Эрилл, помочь ей избежать участи, которой был достоин только он.

Сколько времени прошло? Сколько он пролежал в башне? Пророк умеет наносить удары быстро.

Выскочив из башни, Джарво бросился бежать по освещенным восходящим солнцем улицам. Не успев добраться до ближайшего поворота, он наткнулся на первый лежащий посреди улицы труп.

Джарво ошарашено уставился на покойника — офицера Стражей Сатаки. Чуть поодаль лежал второй мертвый стражник, еще через несколько шагов — третий. Вся улица была завалена трупами Стражей Сатаки. Кое-где виднелись тела кавалеристов. Оказалось также, что город освещен не только утренним солнцем. Целые кварталы Ингольди горели, в воздухе пахло дымом и горелой человеческой плотью.

Джарво был не в настроении и не в состоянии осмысливать совпадения или разгадывать тайны. Но одно стало ему ясно сразу: напряженные отношения между Ортедом и Кейном привели к бунту.

Над трупом офицера Джарво замешкался лишь на несколько минут, потребовавшихся на то, чтобы снять с него кольчугу, шлем и алый плащ, а затем облачиться в это самому. Никто из редких попавшихся ему на глаза горожан не осмелился встать на пути несущегося по усеянной трупами улице стражника Сатаки.

Театр был неподалеку. Дымом и гарью явно тянуло из того квартала. Завернув за угол, Джарво застонал, увидев перевернутые фургоны и снесенные лачуги артистов. Вокруг догорающих развалин столпились горожане. Сердце Джарво сжалось.

При его приближении зеваки поспешили удалиться. Лишь дети преспокойно продолжали глядеть на пожарище, забравшись на уцелевшую перевернутую телегу.

— Что здесь произошло? — хрипло спросил Джарво.

— Разве вы не знаете, господин офицер? — удивленно переспросила маленькая девочка. — Сегодня ночью здесь накрыли подпольное сборище нучи. А потом генерал Кейн ускакал из города, и никто не смог остановить его. Но это-то вы наверняка уже знаете.

— Кому-нибудь из нучи удалось бежать? — глядя в глаза девочке, спросил Джарво.

— Конечно нет, — уверенно ответила она, примеряя серьги из змеиного камня.

XXII. ПЕРЕВОРОТ И ЕГО ЖЕРТВЫ

Долгие дни и ночи провел Кейн в раздумьях, тщательно планируя все до мелочей. И вот единственный непредвиденный фактор — появление на сцене Джарво — спутал ему все карты.

Непрочный союз Кейна и Ортеда мог существовать лишь до поры до времени. Один из «союзников» должен был умереть. Несомненно, у каждого из них были свои предположения по поводу того, кому в скорости придется поплатиться жизнью за свою излишнюю доверчивость.

Скрытая неприязнь двух лидеров не переходила в открытое столкновение по двум причинам.

Ортед опасался выступить против Кейна, понимая, что вышколенные, вымуштрованные, закаленные в боях войска генерала верны только своему командиру. Пока пехота и полки Стражей Сатаки не шли ни в какое сравнение с боевыми полками кавалерии Кейна, открыто убрать генерала представлялось довольно рискованным.

Кейн тоже не торопился переходить в открытое наступление до тех пор, пока Ортед не раскрыл ему всех тайн, прежде всего тайн своей неуязвимости. Откровенно говоря, поначалу генерал недооценил Пророка, посчитав его зарвавшимся бандитом или остервенелым фанатиком. Сделать из Империи бездонную кормушку для содержания личной армии Кейна генералу не удалось. Ак-Седди быстро показал ему зубы и дал понять, что и сам далеко не прост. Кейн хотел узнать о нем больше, но Ортед тоже вел свою тайную игру. Привыкший действовать решительно и брать на себя ответственность, Кейн ударил первым, чтобы разорвать этот порочный круг.

Больше половины Южных Королевств рухнуло под ударами Меча Сатаки. Вместе с джунглями Шапели захваченная саванна представляла собой огромную империю. Кейну было ясно, что и остальные королевства Юга падут к его ногам. А дальше? Дальше… Империя, занимающая треть Северного Континента, объединенная идеологией, сильной властью и обладающая могучей армией, без особых усилий подчинит себе Северные Провинции, Горные Княжества и остатки Серрантониевой империи. Затем придет черед оставшихся земель континента.

Но на данный момент армия Кейна выдохлась. Ее полки и эскадроны рвались в бой, но линии снабжения были слишком растянуты, слишком далеко друг от друга стояли чересчур малочисленные гарнизоны. Многие форты остались вообще без прикрытия, и в них засели остатки рассеянных в боях вражеских армий. А Ортед гнул свое, требуя продвижения вперед и переселения жителей захваченных городов в центральные районы Шапели. Если последнее можно было объяснить безумием религиозного фанатизма, то продолжение наступления грозило серьезным поражением. Кейн не мог рисковать. Он решил нанести удар первым.

По всем параметрам это был настоящий, хорошо подготовленный государственный переворот. Одна из верных Кейну придворных куртизанок должна была увлечь Ортеда в его личные покои в одной из башен крепости. Там за него, пьяного и одурманенного наркотиками, должны были взяться наемные убийцы — знатоки своего дела. Неуязвимость Ортеда для стального клинка лишь подогревала рвение этих мастеров заплечных дел, будоража их воображение самыми экзотическими вариантами лишения жизни.

Охваченная ревностью Эскетра как раз собралась подняться в спальню Ортеда, когда ее окликнул Джарво. В эти же минуты убийцы, посланные Кейном, разбирались с караулом, охранявшим один из второстепенных, редко используемых входов в крепость. К тому моменту, когда они ворвались в покои Пророка, он во главе дюжины стражников уже обшаривал Седди в поисках Джарво.

Кейн, ожидавший результатов в зале вместе с якобы пьяными офицерами своей армии, неправильно понял появление вооруженной дворцовой стражи. Решив, что кто-то предал его, известив Ортеда о готовящемся покушении, Кейн дал сигнал своим людям. Сверкнули клинки, зазвенела сталь… Тайное противостояние переросло в открытое столкновение.

Ортед, внутренне готовый к такому повороту событий, отреагировал быстро, попытавшись запереть Кейна если не в Седди, то хотя бы в черте города. Это ему не удалось. Трупы Стражей Сатаки, устилающие улицы, отметили отчаянный прорыв Кейна и его людей через ночной Ингольди. К рассвету и лагерь за городской стеной оказался покинут.

Кейн внимательно оглядел изувеченное тело, лежащее на походной раскладной койке. Обернувшись к Дольнесу, он буркнул:

— По крайней мере она жива. С чем тебя и поздравляю. Что там у вас случилось?

Шпион, почесывая повязку на раненой руке, поспешил ответить:

— Я точно не знаю… Не все понятно. Когда мы пришли за ней, театральный двор горел, а вокруг столпилось много народу. Совпадение это или нет, но Стражи Сатаки явились туда в ту же ночь, но чуть раньше нас. Кто-то донес им, что театр — рассадник нучи. По правде говоря, после налета Стражей мало что осталось.

Могу себе представить, — кивнул Кейн.

— К такому повороту дел мы не были готовы, — признался, разводя руками, Дольнес. — Нам просто повезло, что мы обнаружили ее живой. К тому же толпа вовсе не пришла в восторг, увидев, что мы пытаемся спасти бедняжку, вытаскивая гвозди из ее рук. Пришлось остудить пыл зевак, чтобы пробиться через толпу. Я имею в виду что несколько голов отправилось в свободный полет по камням мостовой. К городским воротам мы пробились почти вслед за вами. Старый караул был перебит или прятался где-то, подкрепление из казарм еще не прибыло. Такая гонка, да еще и сутки по саванне, — не думаю, что бы это пошло девице на пользу.

Кейн наклонился над покрытым синяками и ссадинами лицом лежащей девушки.

— Будь я проклят! — пробормотал он себе под нос. — Эх, девочка, лучше бы ты тогда оступилась на лестнице или набралась решимости, чтобы прыгнуть…

— Вы о чем? — спросил Дольнес.

— Да так… Не обращай внимания. У полковника Алайна получишь деньги. Заработал ты их честно. Даже если врачи окажутся бессильны — получишь по договору все. Не твоя вина, если она не выживет.

ХХIII. ДВЕРИ

Если остаться в живых было везением, то Эрилл могла считать, что ей крупно повезло.

Словно ночной кошмар, в ее памяти вставали картины налета стражников на театральный квартал. Горящие дома, перевернутые повозки и фургоны, люди, падающие под ударами клинков, даже не успевшие понять, что происходит и в чем они провинились. Боури, гневно заносящая топор и исчезающая за стеной силуэтов в кольчугах и шлемах. Череда перекошенных ненавистью лиц, боль, пронзающая все тело. Полуобморочное оцепенение при виде приставленных к запястьям гвоздей и медленно, как во сне, взлетающего в воздухе большого деревянного молотка.

У нее еще хватило присутствия духа, чтобы думать. Джарво, видимо, нашел Эскетру. Та предала его. Под пыткой Джарво выдал тех, кто укрывал его столько времени, — и вот железные гвозди впиваются в ее тело. Потеряв сознание от боли, она уже не почувствовала, как люди Кейна вынимали из ее рук и ног гвозди, как несли ее к городским воротам, как тряслась по саванне санитарная повозка.

В это утро она сидела на песчаном пляже у берега Южного Пролива. Морской ветерок приятно холодил кожу. Эрилл посмотрела на страшные шрамы на ногах — еще месяц назад она не могла сделать и шага. Такие же шрамы уродовали ее запястья — долгие недели она не могла самостоятельно даже поднести ко рту ложку. Но постепенно боль и память о боли отступили. Время лечит боль, особенно — телесную.

Через Пролив видны были утесы Южного Континента. Там, недалеко от берега, лежали развалины Карсультьяла — первого из великих городов человечества. Кейн часто рассказывал Эрилл о нем. Его меч был выкован в Карсультьяле несколько веков назад. Такого оружия осталось на земле очень мало, и стоило оно дороже золота своего веса. Никто с давних пор так и не сумел разгадать тайну карсультьяльской стали и превзойти мастерство кузнецов древнего города. Эрилл подумала, что неплохо было бы оказаться сейчас в Карсультьяле, погулять по древним улицам, выйти за ворота города и затеряться в барханах безжизненной пустыни Хэрратонлэ. Кейн утверждал, что эти пески абсолютно необитаемы, а значит, там и слыхом не слыхивали ни о каких Великих Походах и Черных Богах.

Отпустит ли ее Кейн? А почему бы и нет… Эрилл никак не могла понять, зачем она вообще нужна ему.

Она очнулась в его шатре, когда Ингольди остался далеко позади. Ее раны были смазаны и тщательно перевязаны.

Долгие мили проехала она в санитарном обозе армии Кейна. Не один раз за это время вступали его полки в кровавую битву, но Эрилл узнала обо всем этом лишь много дней спустя. Меч Сатаки был сломан, сломан внутренним расколом. Большая часть полков осталась верна своему генералу, а не безумцу из Седди. И сейчас Кейн, с обломанным Мечом Сатаки в своих ножнах, уходил на юг. Впервые Эрилл пришла в себя, когда армия разбила лагерь в крепости Интантемпри — столице последнего из Южных Королевств, покоренных армией сатакийцев.

Пробуждение вовсе не было приятным. Долго еще Эрилл пыталась загнать обратно в подсознание два горящих ледяным синим пламенем глаза, буравящих ее. Оказалось, что этот всепроникающий взгляд принадлежит реальному миру, а не царству теней.

— Ты очнулась, приходи в себя, — раздался голос Кейна.

Не в один день пришла она в себя. Не сразу вернулись к ней память и способность мыслить. Наконец как-то вечером Кейн, как обычно присев на край ее кровати, сказал:

— Я хочу, чтобы ты ответила на мои вопросы.

Если он спрашивал, она не могла не ответить. Ее воля была целиком и полностью подавлена волей ее спасителя.

— Однажды ты случайно оказалась в ловушке. Я имею в виду осажденную Гильеру.

Еще один гвоздь в ее тело! Нет, не в тело — в сердце, в самые глубины души! Страшная боль, ужас…

— Ночь, — продолжал Кейн. — Сатакийцы окружили город.

Эрилл сжалась в комок, не в силах отвести глаза, прикованные к двум голубым огням.

— Расскажи мне все, что случилось с тобой в ту ночь.

— Нет! — простонала она.

— Расскажи, что произошло в ту ночь.

— Нет!

— Эрилл, ты расскажешь!

Даже когда молот вгонял гвозди в ее тело, Эрилл молчала, сжав зубы. Теперь же, под взглядом Кейна, она, не выдержав, закричала. Не в силах противиться его воле, она начала рассказ, прерываемый рыданиями и стонами.

И сейчас, много недель спустя, воспоминания о той ночи были куда страшнее, чем память о том, как ее прибивали гвоздями к забору. Вздрогнув, Эрилл встала с песка, сбросила с себя одежду и окунулась в теплую воду Пролива.

Соленые, чистые как слеза волны легко несли ее тело. Словно большие мягкие губы нежно целовали ее. Эрилл полюбила море, как только увидела его.

Кейн предупреждал ее об акулах и хищных рептилиях.

Эрилл любила море и ничего не боялась.

Кейн был странным человеком. Еще в Ингольди Эрилл удивляло то, как мало ходило слухов о прошлом такой заметной в государстве фигуры. Оказавшись в лагере его армии, она попыталась выяснить хоть что-то у его подчиненных. Но те, как и положено солдатам, знали лишь, что Кейн — отличный полководец, строгий, но справедливый начальник. И все.

Кейн оставался тайной для Эрилл, да и для всех остальных в его армии. Долгие месяцы Эрилл ломала себе голову над этой загадкой. Что-то в ее душе подсказывало: спроси она его прямо — и Кейн не откажется ответить. Но она не могла на это решиться.

— Зачем ты держишь меня здесь? — обратилась она к нему однажды.

— Я тебя не держу. Ты свободна и можешь идти куда хочешь.

— Мне некуда идти.

— Тогда оставайся.

И все же не простая привычка вела Эрилл вслед за Кейном. Она ощущала, что затишье вокруг лишь временное. Что-то наподобие штиля в центре тайфуна. Скоро, очень скоро смерч Похода Черного Креста должен будет столкнуться с ураганом армии Кейна, и ей суждено оказаться в эпицентре этого взрыва.

— Есть ли где-нибудь убежище, Кейн? — набравшись смелости, спросила она его как-то у вечернего костра.

— В этом мире убежища нет, — уверенно ответил он.

— А в другом или в других?

— Я не знаю. Мне знаком только этот мир.

— Тогда я буду искать убежища в снах и видениях, — сказала она, протягивая руку к трубке с опиумом.

— Не найдешь. Убежище в снах недостижимо и обманчиво.

— Ночной кошмар вполне реален и достоверен. Нет ли убежища в мире кошмаров?

— С кошмаром можно справиться, победить его.

— Если он не победит тебя…

Наплававшись, Эрилл вернулась на берег, оделась и стала соскребать с рук и ног едва заметный соляной налет… В другой раз она спросила Кейна:

— Зачем я тебе?

— Ты — часть загадки, которую я пытаюсь разгадать.

— Часть? Какая же?

— Ты знаешь заклинание Сатаки, вызывающее разящие тени.

— Но я ничего не знаю о колдовстве жрецов…

— Ты немало рассказала мне.

— А есть другие части, другие подходы к разгадке?

— Были. Осталось немного. Моя первая догадка оказалась ложной, и стоила эта ошибка очень дорого. Теперь я должен не догадываться, а знать. Знать все, до последнего фрагмента этой мозаики.

— И далеко ли ты продвинулся?

— Далеко. Я разгадал загадку.

— И сможешь исправить ошибку?

— Смогу.

— А сможешь ли ты объяснить мне? — Этот вопрос был задан уже в другой вечер, через много дней после предыдущего разговора.

— Попытаюсь, — ответил Кейн. — Помнишь, о чем мы с тобой говорили в Логове Ислсль?

— Я решила, что ты смеешься надо мной. Кейн улыбнулся:

— А что, помимо шуток, отложилось в твоей памяти?

— Мир — зал в большом дворце или замке. Чтобы попасть в другие комнаты, нужно пройти мимо Ислсль, который поджидает решившихся на это в соседнем коридоре или чулане за дверью.

— Ну что ж, — кивнул Кейн, — сравнение примитивное, но пока что сойдет.

— Что общего между Ислсль и Ортедом?

— Не забывай: замок огромен, быть может, бесконечен. В нем множество комнат и залов. Во многих из них живут… существа, назовем их для удобства богами или демонами. Одно из них — Ислсль. Другое — Сатаки.

Кейн хмурился, явно ощущая недостоверность избранной им метафоры. Пробормотав что-то на незнакомом Эрилл языке, он продолжал:

— В нашем зале есть множество тайных дверей, за которыми ждут нас эти существа. Башня Ислсль — одна из таких дверей в другой мир. Умение открывать эти двери и управлять скрытыми за ними силами — великое тайное искусство и опасное ремесло. Один неверный шаг или лишнее слово грозят смертью.

— Как демон и магический круг?

— Согласен, — кивнул Кейн. — Здесь вполне подойдет сравнение с колдуном и его пентаграммами. Но дело в том, что обычно колдунам удается завлечь в наш мир существа, которым нет никакого дела до комнаты, которую мы называем Вселенной. А есть немало таких, которые смотрят на наш зал голодными глазами, щелкая челюстями и — не знаю, что еще… хлеща себя по бокам чешуйчатым хвостом. Их двери в наш мир становятся проклятыми местами, мудрые люди стараются обходить их стороной.

— Как Башню Ислсль.

— Или как алтарь Сатаки под Седди. «Седди» на одном из древних языков и означает «алтарь». Этот алтарь и начертанный на нем диагональный крест — тоже двери в другой мир, как солнце со щупальцами на верхней площадке Башни Ислсль. Много веков назад жрецы разгадали тайну замка, открывающего эту дверь, научились управлять скрытой за ней силой и создали на основе этого знания мрачный культ Сатаки.

— А кто же построил эти двери?

— Никто… Нет, скорее, сами эти потусторонние силы. По крайней мере я думаю так. Это структуры, происходящие из них самих. Что-то вроде паутины или ловушки муравьиного льва, только гораздо сложнее. Западни, выстроенные хищниками, готовыми наброситься на угодившую в них жертву. Похожи ли Ислсль и Сатаки — я не знаю. То, что их двери в наш мир оказались рядом друг с другом еще ни о чем не говорит. Так, на земле есть горы, в которых пышут жаром десятки вулканов и гейзеров, есть спокойные хребты, есть и одиноко стоящие бурные вулканы. Различие между двумя потусторонними существами в том, что Ислсль не создал вокруг себя культа со сложным ритуалом. Сатаки это удалось, хотя его культ никогда не был особо значимым в истории Земли.

— До тех пор, пока на алтарь Сатаки не взошел Ортед, — прошептала Эрилл.

— Да, до тех пор… Вот здесь-то и начинается загадка. Несколько минут они просидели молча, слушая завывание ветра.

— Я просчитался, — вздохнул Кейн, — полагая, что главарь банды просто прикрывается религиозной истерией, ведет Поход Черного Креста лишь ради того, чтобы построить свою империю. Оказалось, что я не прав. Ортед именно тот за кого выдает себя и за кого его держат жрецы Сатаки Он человек, в плоть которого вошел бог… или же, если тебе так больше нравится, одержимый дьяволом.

Эрилл вспомнила, как задрожала в тот вечер, услышав эти слова. Ей и сейчас стало не по себе, и она поспешила вскарабкаться на дюну, за которой люди Кейна вели раскопки Амертири — города, в незапамятные времена уничтоженного в войне с колдунами Карсультьяла.

— Нелегко разгадать загадку, — сказал ей Кейн в тот вечер. — Многие фрагменты мозаики отсутствовали и мне пришлось восстанавливать их самому. Но теперь мне все ясно. Культ Сатаки дышал на ладан. Он и раньше-то не был особо распространен, а в наши времена лишь горстка безумных фанатиков продолжала исполнять его ритуалы, время от времени принося своему божеству жертву — затащенного в Седди пьяного нищего, юродивого или ребенка. Так они пытались спасти обреченный на вымирание культ.

Каким-то образом им удалось заполучить Ортеда. Скорее всего, он был ранен во время налета на Ярмарку. Ослабев, он оказался загнан преследующими его стражниками в казематы Седди. Жрецы схватили его и положили на s алтарь. Но на этот раз Сатаки не забрал жертву в свой мир, а сам ворвался в нашу Вселенную, войдя в тело Ортеда.

Я только не знаю, почему так произошло. Может быть, повлияло редкое положение звезд на небе, может быть — что-то еще. Вполне возможно, что Сатаки, истощенный от недостатка поклоняющихся ему, решил воспользоваться последним шансом, вселившись в здоровое, сильное тело, недюжинный ум и властную душу Ортеда, наделенную редкой силой воли. А может быть, именно эта сильная душа Ортеда, словно губка, втянула в себя ослабевшее божество из другого мира.

Двери были распахнуты лишь на краткий миг. И лишь часть божественного — или демонического — естества Сатаки влилась в тело и душу Ортеда Ак-Седди.

Что касается похищенной тени, взамен которой Ортед получил неуязвимость от стали, то это вовсе не редкое явление в мире сверхъестественного. Вампиры не отбрасывают тени и не отражаются в зеркале или воде, эту особенность с ними делят другие существа, слишком тонкие, почти бесплотные и потому не создающие своим телом препятствия для света. Но, сдается мне, все это — лишь грандиозный трюк, разыгрываемый Ортедом. Если бы его тело всегда и везде оставалось неуязвимым, если бы не существовало сил, оружия или заклинаний, способных противостоять этой неуязвимости, почему славный Пророк не возглавил свою героическую армию в походах? Мне кажется, что Ортед не дурак, он не хочет искушать судьбу и не слишком-то уверен в своей неуязвимости.

— Значит, его все же можно ранить и даже?..

— Не железом и сталью. Но силу удара он ощущает — я это видел. Посланные мной к нему в спальню убийцы были вооружены серебряными кинжалами, обожженными на углях копьями из твердого дерева, каменными молотами. Я не говорю уже о ядах или удавках. Нет, если бы Ортед не боялся какого-либо оружия, он сейчас лично возглавил бы свою армию в битве против меня.

— Он может послать вместо себя армию разящих теней, — напомнила Эрилл.

— Для этого ему придется поймать меня в ловушку, — ответил Кейн. — Спору нет, этим кнутом он держал меня в повиновении. Только глупец не испугается восставшей против него собственной тени. Но я сумел разгадать эту тайну, и в этом ты очень помогла мне.

— Я? Но чем же?

— Никакое колдовство не совершается с бухты-барахты. Нужно выполнить определенные условия, исполнить подобающий ритуал. Ни один колдун не вызывает демонов одним движением руки. Это так же нелепо, как если бы воин отправил на тот свет своего противника, только попросив того умереть. Нет, колдовство жрецов Сатаки тоже во многом ограничено. Часть ритуала и заклинаний я узнал от тебя, часть от других свидетелей. Если бы не все это, зачем Ортеду понадобилась бы армия, которую он создавал, понимая, что рискует в один прекрасный день оказаться лицом к лицу со своим детищем, восставшим против него?

Кейн прикоснулся к рукоятке меча, поправил клинок на поясе и продолжал говорить:

— Чтобы осуществить вызов меньших божеств из мира Сатаки, нужно соблюсти несколько условий. Нужны темнота, освященный символ алтаря Сатаки и читаемые нараспев заклинания. Поначалу жрецы использовали эти силы против отдельных людей. Так один мой шпион оказался растерзан собственной тенью, когда по глупости и трусости позволил темноте обступить себя. Его подкараулил в этот момент один из жрецов, давно следивший за ним.

Количество последователей культа выросло — выросла и мощь заклинаний. Жрецы смогли накладывать заклятия и бросать разящие тени на группы людей и небольшие участки местности. Помнишь караул у ворот? И все же для этого требовалось участие пешки. Пешки, которая пронесла бы символ алтаря туда, куда не смог бы пройти ни один жрец, чтобы произнести там последние слова заклинания.

Могущество жрецов растет с увеличением количества верующих и участвующих в ритуальных песнопениях. Кульминацией стало уничтожение Ортедом Сандотнери — в наказание и назидание неверным. Пророк прибыл к осажденному мной городу во главе огромной орды сатакийцев, но сам даже не участвовал в ритуале.

Страшное, могущественное заклинание вызывает тени Сатаки. Но я был бы полным идиотом, если бы позволил жрецам колдовать. Ко мне не подберется в темноте ни подосланный убийца, ни жрец с разящей тенью за пазухой. А моя кавалерия разнесет любую толпу, затянувшую по соседству со мной свои заклинания. Джарво в свое время преподнес сатакийцам урок, который они запомнят надолго.

Глаза Эрилл потемнели при упоминании имени Джарво.

Кейн заметил это, но не стал ничего говорить. Он уже знал, что Эрилл выходила и приютила Джарво в Ингольди, сумев спасти его от неминуемой смерти. Теперь до Кейна доходили слухи о том, что Джарво снова повезло: он выжил в ночь праздника, перешедшего в кровавую резню, сумел выбраться за пределы Шапели и пробраться в еще не завоеванные Кейном Южные Королевства. Поговаривали, что Джарво собрал новую армию, чтобы идти войной на Пророка и его генерала.

Кейн ни разу не упрекнул Эрилл в том, что она своим милосердием продлила жизнь столь опасному для него, да и для нее самой человеку. Он понимал, что у распятой Эрилл было время поразмыслить о совершенной ею ошибке.

— Что ты собираешься делать теперь? — спросила она.

— Ждать. Ждать восстания в Шапели. В саванне Ортед не сможет противостоять мне. Все оставшиеся верными ему части Меча Сатаки я разбил в течение последних месяцев. Южные провинции империи — под моим контролем. Ингольди перенаселен, людям некуда деваться… Если же восстание не начнется… что ж, придется прорываться к столице Шапели. Оставлять Ортеда в живых нельзя. Он слишком опасен. Придется похоронить его под обломками его крепости. — Помолчав, Кейн усмехнулся и добавил: — Я не говорю, что это будет легко.

— А что будет делать Ортед?

— Подогревать фанатизм согнанных в Ингольди и окрестности бесчисленных толп из покоренных мною королевств. Ортед получил огромное преимущество, собрав вокруг себя такую массу людей.

— Разве ты не говорил, что переселять покоренные народы глупо, что лучше было бы оставить правоверных сатакийцев в тылу твоей армии?

Кейн рассмеялся:

— Это была моя последняя ошибка. Я опять недооценил Ортеда. Я был уверен, что целью Ортеда — хитрого политика или религиозного фанатика — является собственная империя. Нет! Ему нужно вовсе не это. Вот почему я не мог предугадать, просчитать его действия.

— В чем же его цель?

— К цели он идет, добиваясь ее своими методами. Но эта цель не его. Это цель Сатаки! Ему нужны миллионы и миллионы верующих. Все это — ради последнего исполнения ритуала, ради последнего заклинания. Я не знаю только одного — сколько еще обращенных в его веру душ нужно Пророку, чтобы собрать воедино количество энергии достаточное для того, чтобы открыть двери. Пришествие Сатаки отныне и навсегда в наш мир — вот цель Ортеда!

XXIV. НА ДНЕ ПЕСЧАНОГО МОРЯ

Кейн скатился по песчаному откосу на самое дно раскопанного его солдатами карьера. Вскочив на ноги, он закричал:

— Вот оно! Осторожно! Уберите лопаты. Сорвете эту печать — и нам всем конец!

Солдаты замерли, и Кейн, опустившись на колени, стал руками отбрасывать влажный песок. Уже неделю велись эти раскопки в руинах древнего Амертири. Особенно тщательно по указанию Кейна окапывали стены одного обрушившегося внутрь себя здания. Что именно хотел найти генерал в развалинах, точно не знал никто.

Накануне удалось раскопать груду осколков какого-то зеленого камня. Аккуратно отложив их в сторону, солдаты наткнулись на что-то напоминающее капитель огромной колонны из зеленоватого, похожего на горный хрусталь материала. Какой-то невероятной энергией колонна была воткнута в груду обломков здания. На следующее утро, работая под присмотром Кейна, солдаты убрали камни и песок вокруг колонны на уровне, соответствующем полу давно разрушенной постройки.

Напряжение и возбуждение Кейна достигли предела, когда из-под песка рядом с колонной показался серебристый металл. Действуя уже один, генерал расчистил вделанный в пол металлический шестиугольник футов восьми в поперечнике. Едва заметные трещины ровно делили серебристую поверхность на треугольники, а в месте, где они сходились, горела алым огнем сложной формы печать.

— Отойдите все! — скомандовал Кейн. — Оставьте меня одного.

Этот приказ был выполнен с рвением. Солдаты поспешили укрыться за грудами выброшенного из карьера песка. Лишь Эрилл, подталкиваемая любопытством, осталась на гребне, чтобы посмотреть, что будет делать Кейн.

Она едва успела занять удобную для наблюдения позицию, как влекомые какой-то неведомой силой металлические треугольники раздвинулись перед Кейном, уйдя в пазы каменного пола.

В черную глубину образовавшегося провала вели каменные ступени. Постояв на краю, Кейн сделал какой-то сложный жест, видимо входящий в охранительный ритуал для проникновения в запретное святилище, и стал спускаться туда, куда за последнюю тысячу лет не ступала нога человека.

Эрилл не столько услышала, сколько почувствовала угрожающее шипящее дыхание, вырвавшееся из черного подземелья. Страх пересилил любопытство, и Эрилл скатилась по склону бархана туда, где ждали солдаты.

Шли минуты, часы. Солнце прошло зенит и стало клониться к западу. Никто не осмеливался приблизиться к карьеру.

Кейн вернулся неожиданно. Он показался на гребне с небольшим ларцом в руках. Ларец был сделан из того же серебристого металла, что и шестиугольная дверь в подземелье, а на его крышке горела алым огнем точно такая же печать, какая запирала таинственный коридор.

— Закапывайте! — приказал Кейн. — Закапывайте все подчистую.

Первые лопаты песка полетели на дно карьера. Солдаты, облегченно вздохнув, охотно взялись за работу. Эрилл успела разглядеть, что шестиугольный люк на дне карьера закрыт, не нарушена и алая печать в его центре. Очень скоро песок вновь скрыл на долгие века и тысячелетия руины древнего города.

— Что это, Кейн? — спросила Эрилл, кивнув на ларец.

— Нечто на дух не переносящее теней, — улыбнулся Кейн.

XXV. СОЮЗ ЗАКЛЯТЫХ ВРАГОВ

На следующее же утро армия Кейна покинула развалины Амертири. Ночью в лагерь прибыл еле живой от усталости гонец, принесший невеселые известия. Слухи подтвердились: Джарво удалось собрать армию.

Пока Кейн и Ортед бесплодно выслеживали друг друга, пытаясь подловить противника на ошибке, Джарво не терял времени даром. Его усилия оказались более эффективными.

Кейн сумел легко захватить половину королевств саванны, потому что, раздираемые давними противоречиями, территориальными и геральдическими спорами, они не смогли объединиться против внешнего врага. Одни правители ждали Кейна как избавителя от давнего соперника, другие, считая, что сопротивляться Черному Кресту бессмысленно, сдавались без боя. Одно за другим Южные Королевства проглатывались Империей Сатаки.

Пауза в наступлении, возникшая в результате мятежа Кейна, позволила оставшимся правителям, отбросив старые дрязги, объединить свои силы. Нравы сатакийцев теперь были хорошо известны всем. Ни о каком мирном союзе с империей не могло быть и речи. Неумолимое, безжалостное наступление Меча Сатаки убедило даже самых твердолобых королей в том, что Ортед и его генерал не остановятся до тех пор, пока не покорят все государства Южной Саванны до единого.

В этой атмосфере появление Джарво было принято с восторгом. Генерал был единственным, кто нанес сатакийцам поражение. На руку Джарво играл и его шрам на лице, и тот дух ненависти и мести, который генерал пронес в себе через все невзгоды, выпавшие на его долю.

Человек, побывавший в сердце вражеской империи, рассказывающий ужасы о внутренней жизни в стране, управляемой Пророком Ортедом, везде встречал радушный прием и находил понимание. Народ видел в нем спасителя, воины — непобедимого командира, правители искали у него совета и поддержки.

Именно такой власти вкупе с популярностью и обожанием Джарво ждал так долго. Именно этого он добивался.

Предложенное им решение проблемы не отличалось оригинальностью, но выглядело вполне убедительно: встретить армию Кейна в открытом бою…

К тому времени, как известия об этом дошли до Кейна, под знаменами Джарво было собрано больше двухсот тысяч человек, из которых немалая часть входила в пятьдесят полков тяжелой кавалерии. Такой огромной профессиональной армии этот континент еще не видел.

Нечего было и пытаться противостоять такой армаде. И в лучшие времена Меч Сатаки едва достигал половины такого количества воинов. Сейчас же, после всех боев и мятежей, под командой Кейна оставалось не больше двадцати пяти тысяч всадников.

Кейну не оставалось ничего другого, кроме отступления. Бегства, если говорить точнее. А поскольку отступать и бежать нужно куда-то, он направил к Ортеду Ак-Седди парламентеров.

Это было отчаянным решением, но и ситуация сложилась отчаянная. Джарво гнал Кейна на север. Сходиться с ним в открытом бою было бы самоубийством. Армию Южных Королевств неплохо снабжали. Кейн же двигался по территориям, разграбленным сатакийцами, разумеется не получая ничего из Шапели. Ему оставалось лишь бежать. Бежать, оттягивая неминуемое: его войска будут разгромлены превосходящими силами противника.

Такой исход представлялся очевидным. Но не менее очевидным выглядело и печальное будущее Шапели. Джарво был безжалостным, умелым и решительным противником. Стоявшие за его спиной правители загорелись идеей уничтожить Империю Черного Креста, раздавить ее сердцевину, выкорчевать культ Сатаки из сознания народов. Джунгли Шапели, прорезанные широкими дорогами и просеками, уже не могли служить щитом Ингольди. Слишком сильна была Объединенная Армия Южных Королевств. Если понадобится, Джарво готов был выкорчевать все джунгли до единого дерева. Силы его армии позволяли сделать это, и необученное пешее воинство Пророка не смогло бы противостоять могучему натиску.

Ортеду Ак-Седди и генералу Кейну грозило неминуемое поражение.

Оставался один — почти безумный — шанс: вступить во временный союз, чтобы бороться с общим врагом — Объединенной Армией.

Для Кейна логика была превыше амбиций. Порознь ему и Ортеду предстояло погибнуть. Объединившись, заклятые враги смогли бы вырвать победу, казалось, в совершенно безнадежной ситуации.

У Кейна оставалось двадцать пять тысяч опытных ветеранов Похода Черного Креста. Пророк мог выставить в три раза больше сносно обученной и натренированной пехоты, включая элитные полки Стражей Сатаки. Создание несметных — в сотни тысяч человек — толп ополчения ограничивалось одним важным моментом: далеко не каждому сатакийцу можно было доверить эффективное боевое оружие без риска, что оно будет повернуто против власти жрецов и Пророка.

На открытом пространстве такая непрочная, не доверяющая самой себе коалиция не устояла бы против организованного натиска Объединенной Армии. Лесной ландшафт в корне менял положение. Джарво мог передвигаться лишь с той скоростью, которую позволяли развивать заросли. Скорее всего, он будет вынужден вытягивать свои войска в длинную колонну вдоль спешно расширенной основной дороги, ведущей от саванны к Ингольди, задерживаясь у фортов и крепостей.

Ополчение не смогло бы сдержать продвижение регулярной армии. Плохо вооруженные, необученные сатакийцы были бы просто мясом для опытных солдат Джарво. Кейн предложил измотать противника бесконечными атаками тысяч и тысяч ополченцев-самоубийц, которые должны были бы волнами накатываться на армию Джарво из джунглей. Эти нападения, не нанося большого численного урона противнику, должны были сильно задержать его продвижение и позволить Кейну подготовить оборону Ингольди против измотанных в кровавой резне полков Объединенной Армии. Пехота Пророка должна была, по его плану, удерживать стены Ингольди, а кавалерия Кейна — наносить молниеносные контратакующие удары.

При удачном раскладе у Кейна оставался хороший шанс выдержать осаду и заставить вражеские войска отступить. А уж тогда можно было бы изрядно потрепать отступающие по враждебным джунглям полки. Можно было бы даже не сводить партию вничью, а рискнуть по принципу «победитель получает все». Разбей Кейн Объединенную Армию — и все еще свободные Южные Королевства окажутся беззащитными.

Логика войны была неумолима. Судьба Империи Сатаки висела на волоске. Кейн очень рассчитывал, что Ортед — не воинствующий фанатик, а трезвый и разумный игрок — согласится с его предложением.

Ортед согласился.

— Но можно ли ему доверять? — воскликнул, узнав об этом, полковник Алайн.

— Можно. По той же причине, по какой Ортед вынужден доверять мне, — ответил Кейн. — Мы оба зависим друг от друга. Предательство одного означает неминуемую смерть обоих.

Помолчав, Кейн вздохнул и добавил:

— Я помню, как давно, еще в юности, пришел на поединок с одним моим старым соперником. Мы сцепились в каком-то кабаке. Парень был не робкого десятка, и мне не удалось сразу расправиться с ним. Но решимости убить друг друга нам было не занимать. Во время боя в кабак ворвалась городская стража. Стражники решили угробить обоих. Хочешь не хочешь, а нам пришлось встать спиной к спине, чтобы защищаться от наседавших противников. Ни один из нас не боялся предательского удара в спину, ведь стража не дала бы предателю шанса насладиться плодами его победы. Мы расправились едва ли не с двумя десятками солдат, а оставшиеся полдюжины бросились бежать.

— А что было потом? — поинтересовался Алаин.

— Потом… — Кейн улыбнулся своим воспоминаниям. — Что ж, потом я убил его.

XXVI. ОТЧАЯНИЕ

За отступающей армией Кейна до небес поднимались облака пыли, поднятые бессчетным количеством преследователей. Словно яростный шторм остервенело гнался за пытающимся ускользнуть от возмездия противником. Кейну удавалось держаться на расстоянии от полков Джарво только ценой нещадной гонки, грозившей погубить лошадей. Объединенная Армия имела на каждого воина по две сменные лошади. Все вспомогательное снаряжение перевозилось неспешно следующим в тылу обозом. Гонка шла не на равных.

Даже Кейн не ожидал, что столь громоздкое войско, как Объединенная Армия, сможет маневрировать так стремительно. Но у Джарво было огромное преимущество, помимо сменных лошадей. Его армия неслась во весь опор, не опасаясь засад и не разбирая дороги. Генерал легко мог пожертвовать малой толикой своих всадников — тех, чьи лошади спотыкались и ломали ноги в скачке по незнакомой местности. Сплошная полоса вспаханной копытами земли и пунктир из павших коней и брошенного снаряжения отмечали след отступающей армии. Преимущество в полноценный дневной переход таяло, как свечка. К тому моменту, когда полки Кейна влетели под спасительную сень леса, оно сократилось до считанных часов скачки галопом.

Времени на организацию сопротивления вдоль лесных дорог не имелось. Даже устроить завалы было некогда и некому. Оставалось лишь скакать и скакать вперед — к спасительным стенам Ингольди. Спать в седле, не слезая с лошади отправлять в рот последний завалявшийся в вещмешке сухарь, запивая последним глотком воды из опустевшей фляги. Скачи и не мечтай ни об отдыхе, ни о сменной лошади. Каждый рухнувший на землю конь означал смерть для седока, которого через несколько часов настигнет армия Джарво. Скачи, скачи вперед и молись чтобы стены Ингольди не стали твоей могилой.

И все же Кейн надеялся, что джунгли между Сембрано и Ингольди дадут ему передышку. Джарво должен был перестроить, вытянуть в узкую колонну свою огромную армию, которой предстояло двигаться по территории противника, ожидая засад и ловушек, — увы, так и не подготовленных. В то же время Джарво знал, что его противник загнан в берлогу и никуда из нее не денется. Он наверняка снизит скорость погони, чтобы поберечь лошадей и не изматывать людей перед решающим штурмом Ингольди.

Пусть неприятель, спасающийся бегством, изматывает себя в отчаянной скачке, думал Джарво. Для него теперь не имело значения, придет он к стенам Ингольди сегодня или через день. У этой осады, у этой битвы мог быть только один исход.

Кейн мрачно наблюдал, как за последним из его солдат закрываются ворота Ингольди. День клонился к вечеру, а солдаты провели в седле всю ночь и целое утро. Кейну оставалось только надеяться, что пехота Ортеда сможет сдержать первый натиск Объединенной Армии. В бешеной гонке Джарво не мог тащить за собой осадные орудия — катапульты, тараны с прикрытием, штурмовые башни. Чтобы построить все это на месте, потребуется несколько дней. Если повезет, за это время лошади и люди успеют отдохнуть и подготовиться к вылазке за ворота.

Разумеется, одной вылазкой осаду не снимешь. Но такая тактика — молниеносные рейды-налеты и глухая оборона — может причинять неприятелю большие хлопоты. Джарво будет нести немалые потери, контратаки выведут из строя его осадные машины. Тем временем с тыла Объединенную Армию начнут беспокоить накатывающиеся волны ополченцев из дальних городов Шапели. Джарво будет вынужден воевать на два фронта — по крайней мере держать в тылу немалую часть своих войск, а маневр невозможен: джунгли.

Кейн, правда, сомневался, что сатакийцы, оставшиеся за пределами кольца осады, будут ревностно защищать своего Пророка. Немалая их часть предпочтет выждать и посмотреть, как пойдет дело.

Почетный караул Стражей Сатаки встретил Кейна, как подобает встречать гостя его ранга. Командир караула отдал ему честь и сообщил:

— Пророк ждет вас в башне Седди, генерал.

— Не ходи, — прошептала Эрилл.

— Понимаешь, девочка, нам нужно обсудить кое-какие вопросы обороны города, и сделать это нужно до того, как к дискуссии присоединится Джарво.

— Ты же понимаешь, о чем я. Не доверяйся ему. Кейн только пожал плечами.

— Ортед понимает, что нам придется сражаться вместе. Только так у нас обоих есть хоть один шанс. Если он задумал какую-то ловушку, то стоит поторопиться, иначе Пророку удастся ускользнуть из кольца осаждающих. Полковник Алайн, вы мне понадобитесь. Дольнес, вы тоже: вы хорошо знаете город. Остальные члены штаба пока свободны. Я думаю, что Ортед не будет против, если моя личная охрана поедет вместе со мной.

— Кейн, — набравшись смелости, обратилась к нему Эрилл, — возьми меня.

— Зачем?

— А почему бы нет? Если уж я оказалась здесь с тобой…

— Как хочешь.

Кейн никогда не спрашивал девушку, почему она оставалась с ним во время бешеной скачки. Она вполне могла укрыться в любом из городков, через которые они проезжали, даже выехать навстречу армии Джарво, — ее наверняка никто не тронул бы. Но она продолжала скакать рядом с ним. Ни любви, ни благодарности не было в ее глазах. Да и вообще на ее лице далеко не часто отражались хоть какие-то эмоции, даже страх.

Офицеры развели измученных солдат по их старым казармам, чтобы те могли хоть несколько часов передохнуть перед новым боем. Кейн же в сопровождении охраны отправился вслед за почетным караулом в Седди.

Встреча с Пророком была вежливой и спокойной, ровно настолько насколько этого требовала ситуация. Не в первый раз Кейн и Ортед обсуждали стратегию и тактику священной войны. Оба прекрасно понимали, что их союз обусловлен лишь острой необходимостью противостоять численно превосходящему противнику.

К радости Кейна, опасавшегося, что Пророк начнет соваться не в свое дело, Ортед почти во всем согласился с ним, практически передавая оборону города мятежному генералу.

От предложенного ему и охране ужина Кейн отказался. Сон сейчас был важнее. Уже направляясь к выходу из крепости, он вдруг обнаружил, что Эрилл куда-то исчезла.


Эскетра нежилась в ароматизированной ванне, обдумывая, стоит ли распускать рыжие косы, уложенные на голове венком, и мыть волосы. Поразмыслив, она решила перенести мытье на утро, чтобы не тратить времени на сушку и укладку и поскорее увидеть Ортеда.

В последние дни настроение Пророка резко изменилось. Он походил скорее на человека, чье заветное желание должно было вот-вот исполниться, а не на правителя империи, готовой рухнуть под ударами врага. Неужели прибытие Кейна так обнадежило Ортеда, став для него лучом света в конце черного туннеля?

Победа. Неужели возможно победить армию Джарво, по слухам — самую большую армию в истории? С теми, кто распространял панические настроения, расправлялись нещадно. И все же… Не раздавит ли чудовищный сапог Джарво стены Седди, как ореховую скорлупку? Уж этот-то генерал точно прикажет не выпускать из Ингольди ни одной живой души.

Быть может, она сделала ошибку, связав свою судьбу с судьбой Ортеда? Но кто бы мог подумать, что этот коротышка Джарво сможет загнать в ловушку самого могущественного властителя современности? А если Джарво все же возьмет Ингольди, что он сделает с ней?

Эскетра усмехнулась. Она хорошо помнила, как слепо восхищался и поклонялся ей Джарво. Нет, с ним дело можно будет уладить. Пара слезинок, истерические стоны — и Джарво сменит гнев на милость, возомнив себя спасителем не только ее тела, но и раскаявшейся и прозревшей души. Как бы боги ни повернули колесо фортуны, как бы обманчивы ни были судьбы воинов и правителей, — она, Эскетра, не останется внакладе, она не может проиграть.

Пора одеваться. Эскетра хлопнула в ладоши и вылезла из ванны. В этот момент служанкам полагалось набросить на ее плечи махровое полотенце. Где же шляются эти сучки?! Эскетра вновь хлопнула и громко выругалась в адрес нерасторопных служанок.

Наконец кто-то вошел в комнату. Но… эта девчонка не могла быть ее служанкой.

Худенькая девушка в пропыленной, заношенной одежде для верховой езды. Перепачканное дорожной грязью лицо. Зеленые, как у кошки, глаза.

— Что ты здесь делаешь? — брезгливо спросила Эскетра. — Как ты сюда попала?

Сделав по-кошачьи мягкий и стремительный шаг вперед, Эрилл ответила:

— У меня известия. От Джарво.

— Джарво! Боги, он уже в городе?!

— Пока нет. Но он посылает тебе свою любовь! Эскетра, ничего не понимая, глядела на протянутую к ней руку.

В руке Эрилл сверкнуло лезвие кинжала.


Покинув зал заседаний, Кейн по пути назад остановился у окна одной из башен крепости. Уже стемнело. Завтра, скорее всего — на рассвете, армия Джарво подойдет к стенам Ингольди. Нужно поспать и набраться сил, если, конечно, не сдаться внутренне уже сейчас. Шансы были весьма призрачны, но — была не была — Кейну доводилось выкручиваться из действительно безнадежных ситуаций.

Кейн отсутствующим взглядом обежал город. Что это? Он прищурился. В небо поднялись языки пламени. Горел квартал неподалеку от городской стены. Неужели Джарво уже?.. Нет, невозможно.

Кейн выругался. Горели казармы его полков. А в воздухе раздавался звериный рев атакующей толпы сатакийцев.

— Алайн! — крикнул Кейн. — Собирай всех наших, живо! Уходим!

Никого из советников Ортеда рядом с ними уже не было, черные вороны в своих балахонах предусмотрительно растворились в темных коридорах. Кейн слишком часто бывал в таких ситуациях, чтобы сомневаться в том, что происходит. Меч словно сам скользнул в его руку.

Одним рывком они преодолели коридор и ворвались в приемный зал. Двери, ведущие во двор, были широко распахнуты. Боясь поверить, что Ортед на миг опоздал захлопнуть ловушку, Кейн выскочил во двор.

Охранники, которые еще не были в курсе случившегося, удивленно посмотрели на обоих офицеров, выбежавших из дворца с клинками наизготовку.

— По коням! — крикнул Кейн. — Уходим отсюда, живее!

Словно издеваясь над его командой, в тот же миг с лязгом опустилась железная решетка, преградив путь через ворота крепости. Одновременно закрылись окованные железом двери приемного зала, послышался скрип тяжелых засовов.

Кейн огляделся. Несколько выходивших во двор маленьких дверей были явно крепко заперты. Не имея возможности вскарабкаться по пятидесятифутовой стене или протаранить ворота, он и его товарищи оказались заперты в колодце двора.

Из окна главной башни послышался смех. Знакомый смех Ортеда. Кейн увидел силуэт Пророка, вышедшего на балкон.

— Что ты так торопишься, Кейн? — сквозь смех произнес Ортед. — Не пропусти вечернюю коронацию — потрясающее, скажу тебе, зрелище.

— Ортед, ты просто ублюдок! — прорычал ему в ответ Кейн. — Ты, наверное, совсем рехнулся!

— Вовсе нет, приятель! — крикнул Пророк. — В дураках у нас сегодня ты. Видно, забыл ты мое предупреждение. Напомнить тебе то, что я говорил у стен Сандотнери?

— Ортед, ты совсем одурел! Нам же нужно защищать твой город от Джарво!

— Джарво скоро погибнет. Скорее всего, завтра ночью. Пусть попробует остроту своей стали в битве с моей армией теней. Он скачет навстречу своей смерти, как ты, уже прискакавший к ней. Глупцы! Болваны! Неужели вы думаете, что я оставлю без ответа оскорбление алтаря Сатаки? Вы — инучири, и за ваши грехи вас ждет страшная кара!

— Ортед, скотина! Ты же погубишь и меня, и себя!

— А вот и нет, Кейн. Сегодня ночью я накормлю армию теней кровью вашей компании и тех, кого удастся взять в плен живыми. Окрепнув, мои бесплотные воины завтра сами вдоволь напьются крови Джарво и глупцов, пошедших вслед за ним себе на погибель. И тогда — пусть мир трепещет под тяжелой поступью Черного Бога!

Пока шел этот странный разговор, Кейн отчаянно осматривал двор, пытаясь найти путь к спасению. Тщетно! Будь у него время, можно было бы попытаться выломать или изрубить мечами одну из внутренних дверей, даже попытаться поднять решетку ворот… Но вот времени-то им отпущено и не было.

Вот уже до слуха обреченных донеслось знакомое бормотание жрецов. Как только сумерки сменятся ночной темнотой, разящие тени возьмутся за свое кровавое дело.

Кейн понял, в чем была его ошибка. Он вновь посчитал Ортеда хитрым, коварным, но мыслящим логически и способным сдерживать эмоции человеком, а Ортед был мстительным божеством, вселившимся в человеческое тело.

Кейн метнулся к Энджелу. Конь нервно похрапывал, беспокойно озираясь вокруг себя. Напряжение висело в воздухе. Наступило последнее затишье перед бурей.

Кейн порылся в седельной сумке и извлек из нее аккуратно перевязанный сверток. Сорвав веревки и оберточную ткань, он достал тот самый ларец, который с таким трудом был извлечен из-под руин Амертири. Зная, что содержимое ларца может уничтожить не только Ортеда, но и его самого, Кейн планировал воспользоваться этим древним оружием в несколько иной обстановке. Но теперь у него выхода не было. Приходилось рисковать.

Хрипло прочитав нужное заклинание, Кейн сорвал алую печать, запиравшую крышку ларца. Огромная энергия внутри металлического ящичка стала пробуждаться. Страшная, смертоносная сила, однако, если повезет, она унесет жизни не только Кейна и его спутников, но и одержимого дьяволом Пророка.

Сжимая в руках обжигающий ларец, от которого уже шли во все стороны синие лучи, Кейн, продолжая произносить древние заклинания на мертвом языке, бросился к подножию главной башни крепости. Его охранники и офицеры инстинктивно метнулись в противоположный угол двора.

С последней фразой заклинания Кейн отшвырнул от себя вспыхнувшую бело-голубой звездой коробку, надеясь лишь на то, что все слова сказаны верно и, сделав свое дело, смертоносная энергия вновь вернется в свою темницу.

Двор крепости озарился ярким, ярче солнечного, светом. Лошади заржали, люди закрыли руками опаляемые огнем лица. Ударившись о стену башни, звезда словно взорвалась дождем ярких искр.

Излучая волны первородного пламени, будто сгустившись из языков огня, у подножия башни появилась саламандра, потягивающаяся и лениво озирающаяся вокруг себя.

На языке, которым владели древние колдуны, тысячелетия назад приручившие и заточившие в серебристый металл воплощение духа огня, Кейн выкрикнул несколько команд. Чудовищная голова саламандры дернулась, словно живая, в знак согласия и подчинения.

Вот огнедышащее чудовище коснулось стены — и в поток кипящей лавы превратилась расплавившаяся каменная кладка. Пробуравив багровую доску, сверкая огненным хвостом, как кометой, саламандра стала пробираться внутрь башни. Вперед и вниз — к подземным казематам Седди.

Смолкло бормотание жрецов, смолк и дьявольский смех Ортеда. Полуослепшие от невероятно яркого света люди Кейна слышали теперь панические крики тех, кто находился в подвалах крепости. Саламандра скрылась, лишь столб света уходил в небо из прожженной ею дыры в стене.

— Отойдите подальше к наружной стене, — крикнул Кейн. — Я не знаю, что произойдет, когда эта тварь найдет алтарь.

А саламандра, повинуясь приказу, продолжала рыскать в подвалах крепости, прожигая себе путь сквозь камень. Найти и уничтожить алтарь Черного Бога — эту команду она получила и должна была ее выполнить во что бы то ни стало.

Первородный огонь осветил круглый подземный зал. На миг черное зеркало на потолке отразило нестерпимо яркий свет. Нечто неуловимо черное, чернее, чем темнота, взвыв и съежившись в агонии, метнулось от алтаря вверх и скрылось в бездонной черноте зеркала…

Каменные плиты подпрыгнули, валя с ног людей и лошадей. Затем послышался приглушенный толщей земли взрыв: первородное пламя охватило алтарь Черного Бога, взорвалась огненная звезда. Трещины пробежали по стенам замка и башен, рухнула часть крепостной стены.

Словно домик из кубиков, сложилась внутрь себя главная башня цитадели Пророка, обрушившись в яму, наполненную расплавленным, кипящим камнем. Яму, образовавшуюся в толще земли в том месте, где… где больше не существовало алтаря тысячелетиями обитавшего здесь бога.

Медленно-медленно сыпались в огнедышащую бездну камни рушащейся башни. Новые и новые взрывы сотрясали крепость. Затем — мгновения тишины. И не сразу до притупленного грохотом слуха людей донеслись с двух сторон крики. Кричали и стонали те, кто находился в сжигаемой страшным пламенем крепости, вторили им горожане с улиц, вновь погрузившихся в темноту.

Уже треть крепости обрушилась в огнедышащую бездну. Кейн с беспокойством смотрел на все еще державшуюся вертикально башню, где находились личные покои Ортеда. Но смеха Пророка больше не было слышно. Черный Бог покинул его.

Кейн вскочил на ноги. Теперь только скорость могла спасти его. Оглядевшись, он увидел, что Энджел тоже не получил серьезных ранений. Многим из охранников генерала повезло куда меньше.

— Что ж, жалкий кровавый ублюдок, — прокричал Кейн, вскакивая в седло и обращаясь к башне Ортеда, — если ты еще жив, то оставайся в своей крепости и сам выясняй с Джарво, кто из вас больше провинился друг перед другом. Мне здесь больше делать нечего!


В момент, когда первый взрыв потряс крепость, Эрилл как раз обдумывала шансы проскочить незамеченной мимо часовых, охраняющих боковые ворота цитадели. Честно говоря, эти шансы равнялись нулю. Немногим больше они становились с того момента, когда кто-нибудь обратил бы внимание на то, что плавало в позолоченной ванне. Это открытие не слишком огорчило золотоволосую девушку. Теперь когда ее маленькая личная месть была исполнена, жизнь перестала казаться ей чем-то невообразимо важным.

Взрыв подбросил ее и швырнул на пол, как капризный ребенок швыряет разонравившуюся куклу. Удача и реакция акробатки уберегли Эрилл от перелома шеи. Стражники у ворот оказались не столь ловки и везучи.

Не вдаваясь в изучение причин такого катаклизма, Эрилл воспользовалась образовавшейся прорехой в обороне крепости самым естественным для непрошеного гостя способом. Припустив во все лопатки, она пронеслась мимо лежащих на земле стражников, выбежала на улицу и прежде, чем в ее ногах стала ощущаться усталость, оказалась у городской стены.

Пандусы и боевые площадки стены были завалены трупами. Ортед, направив свои полки к казармам, где мертвым сном спали солдаты Кейна, не рассчитал время. Джарво, подъехав к Ингольди, встретил на стенах лишь дежурный караул да дополнительные патрули.

Эрилл опытным взглядом окинула поле боя. В телах мертвецов застряли стрелы — видимо, солдаты были убиты в первые же минуты штурма. Застав город, раздираемый боями изнутри, Джарво решил штурмовать стены силами одного авангарда. Сейчас бой переместился к главным воротам Ингольди. Судя по звукам, атакующие были уже не только на стене, но и за стеной. Если они захватят надвратную башню, поднимут решетку, опустят подъемный мост и распахнут ворота, то Ингольди, Седди и сатакийцы обречены. Походу Черного Креста — конец.

Это позабавило Эрилл. Мир, похоже, действительно ввергался в пучину первозданного хаоса. Ей же, судя по всему, опять удалось избежать верной смерти.

Неподалеку над стеной возвышалась смотровая вышка. Часовой-наблюдатель, находившийся на ней, рухнул вниз, пронзенный сразу несколькими стрелами. Вряд ли сегодня ночью кому-либо придет в голову обыскивать пустой наблюдательный пункт. Эрилл проворно взобралась по лестнице на смотровую площадку. Ее карман приятно оттягивала табакерка с перемолотыми листьями коки, которую она взяла со столика в ванной Эскетры. А перед ее глазами разворачивалась величественная панорама битвы.


Не проскакав и нескольких кварталов, Кейн осознал всю полноту своего поражения.

Навстречу ему попадались группы его окровавленных солдат. Город был поднят по тревоге и брошен против изменников нучи. Всадники Кейна, измученные долгим переходом, не ожидали предательского нападения и уснули мертвым сном. Проснулись они, когда запылали подожженные Стражами Сатаки казармы. Выбегавшие из горящих зданий в темноту, кашляющие от дыма солдаты попадали под мечи сатакийцев.

При всем этом люди Кейна были закаленными в боях воинами. То и дело группам солдат удавалось — спиной к спине — вырваться из ловушки. То, что планировалось как бойня, превратилось в кровавую схватку с большими потерями с обеих сторон. Видя, что против них восстал весь город, наемники предприняли отчаянную попытку прорваться к воротам, чтобы, открыв их, скрыться в джунглях. В темноте и суматохе боя они даже не сообразили, что таким образом лишь открывают путь в город армии Джарво.

Откатившись назад, солдаты Кейна поняли, что попали в еще худшую переделку. Войскам Джарво был дан приказ уничтожать в городе всех поголовно. Фанатичные сатакийцы слепо выполняли последний полученный от Ортеда приказ — убивать неверных, а именно нучи из армии Кейна.

Стальные челюсти смерти должны были вот-вот сомкнуться. Последний слабый шанс для Кейна — пробиваться к северным, дальним, воротам Ингольди, прорваться через них и уйти в джунгли. Кольцо конницы Джарво не могло еще плотно сомкнуться вокруг города. Если удастся спрятаться в лесу, то потом — чем черт не шутит — можно уйти в менее враждебные края.

Еще одна небольшая группа солдат пробилась к Кейну, принеся очередные невеселые новости. Ортед, раненный в голову камнем, но живой и полный сил, лично возглавил яростный налет на инучири. Видимо, Пророк решил подороже продать свою жизнь, посвятив ее последние часы и минуты мести мятежному генералу.

Впереди — полки Объединенной Армии под командованием Джарво. Сзади — обезумевшие сатакийцы и фанатичные Стражи Сатаки, возглавляемые фанатиком Ортедом.

Смерть взглянула в глаза Кейну. В глазах же готовых достойно умереть солдат все же теплилась надежда на последнее чудо, которое мог… нет — должен был явить им генерал.

— Остается только выяснить, не осталось ли в подвалах Седди непрокипяченного вина, — буркнул он и скомандовал: — Вперед, ребята! Увидимся в аду! Только не потеряйтесь там, сдается мне, что сегодня это заведение будет забито под завязку.

Верхом и пешком солдаты направились по черным улицам к дымящимся развалинам Седди. Несколько сотен израненных, полуодетых, вооруженных чем попало воинов — все, что осталось от некогда могучего Меча Сатаки. Эти люди — чернорабочие войны, они привыкли зарабатывать себе на жизнь копьем и мечом. Настал час их последней битвы.

Солдаты гнали перед собой перепуганных глупцов, горожан, посланных на заклание своим Пророком. Сотни и сотни фанатиков сатакийцев находили свою смерть под мечами наемников.

Еще одна толпа — уже более или менее организованная. Времени на размышление нет, и Кейн, пришпорив Энджела, пустил своего скакуна галопом.

Закрутилась адская карусель из сверкающей стали, света факелов, искаженных ненавистью и болью лиц, израненных, изувеченных тел.

Кейн вгрызался в толпу, методично поднимая и опуская меч, даже не глядя на результат. Так опытный жнец не смотрит, как ляжет скошенный сноп пшеницы, зная, что верная рука и серп не подведут его. Все новые и новые люди бросались на него. Их кулаки, копья и клинки рвали в клочья кольчугу и кожу на его теле. Пущенный кем-то камень сбил с его головы шлем. Двое фанатиков в самоубийственном порыве сорвали с его предплечья щит. Карсультьяльский меч сверкал в левой руке Кейна, а в правой он сжимал изогнутую кавалерийскую саблю. Не бой, состоящий из выпадов и блоков, атак, защит и контратак, вел он в ту ночь. Нет, он просто выполнял тяжелую монотонную работу солдата-мясника. Убивать, убивать, убивать. Убивать до тех пор, пока смерть не положит конец холодной ярости своего верного слуги.

Один за другим падали замертво люди генерала. В душе Кейна не осталось места ни для скорби, ни для злости или ненависти. Чувство — это лишняя трата сил, а он сейчас был сосредоточен лишь на одном — на том, чтобы успеть уничтожить как можно больше врагов.

Лишь горстка солдат и офицеров пробилась вместе с Кейном к стенам Седди. Но сколько каждый погибший унес с собой сатакийцев, оставалось лишь догадываться.

Реки крови и груды трупов отметили путь армии Кейна. Стражи Сатаки и жрецы Сатаки, крестьяне и горожане — единство фанатиков, теперь всех их объединила смерть.

Одно желание влекло Кейна вперед — найти Ортеда и голыми руками вырвать у него из груди черное сердце. Но ни среди сражающихся сатакийцев, ни в руинах крепости Пророка не было видно. Страшная ярость охватила Кейна. Пророк Сатаки поступил так, как поступил бы самый обыкновенный главарь разбойничьей шайки. Послав своих верных подданных удерживать подступы к Седди, сам он преспокойно скрылся, захватив с собой столько золота и драгоценных камней, сколько мог унести на себе здоровый мужчина.

Нет, с этим Кейн смириться не мог. Одно дело — погибнуть в бою под натиском численно превосходящего противника; совсем другое — умирать, зная, что человек, чье безумное предательство погубило тебя и твоих друзей, целый и невредимый скрылся от возмездия.

Усталость и дюжина ран ослабили натиск Кейна. Он был львом, на которого напала несметная стая крыс. Сколько вокруг себя он ни убивал, на их место вставали все новые и новые враги. Скоро этому должен был наступить конец.

В какой-то момент Кейн понял, что перед ним у стен Седди появились новые противники. Передовые отряды Объединенной Армии пробились к центру города, и теперь Кейн столь же методично, как он рубил сатакийцев, вступал в схватку с куда более серьезными противниками — солдатами Джарво.

Вот атакующие полки окружили крепость, проутюжив толпы сатакийцев. Вот пали под мечами и саблями нападающих последние соратники Кейна. Вот последний раз заржал и рухнул верный Энджел. Кейн едва успел соскочить с седла. Оказывается, благородное животное даже в кошмаре битвы пощадило метнувшегося прямо под копыта ребенка. За свое благородство израненный конь поплатился жизнью: мальчишка ткнул ему в брюхо обломок копья. В следующий миг меч Кейна рассек мальчишку надвое.

На мгновение толпа сомкнулась над ненавистным еретиком и мятежником. Отчаянным усилием Кейну удалось пробиться к стене. Повернувшись к ней спиной, он стал медленно продвигаться вдоль каменной вертикали, не видя, впрочем, особого смысла в своих действиях. Оставшись без коня, он был обречен. Все должно закончиться в течение нескольких минут.

Отчаянный приступ ярости охватил его при виде уже подзабытого лица со страшным шрамом на щеке. Джарво!

Кейн громко прокричал слова проклятия. Противник узнал его в свете пламени.

Джарво — верхом, в доспехах, в окружении верной охраны — изо всех сил пробивал себе дорогу к Кейну. Теперь ему не составит труда смять, изрубить на куски своего давнего противника.

Эх, если бы поблизости оказался оставшийся без седока конь… Нет, никакой надежды. Словно волка, его со всех сторон обложили своры собак и вооруженные луками и копьями охотники. Последним броском еще можно отправить на тот свет несколько лающих псов, но против их хозяев он уже бессилен.

Вдруг Кейн ощутил за спиной пустоту и какой-то неестественный холод. Башня Ислсль! В пылу боя он неосознанно пробился к ней.

Даже в разгар битвы башня оставалась пустой. Несколько трупов лежало у распахнутой двери. Войти внутрь? Зачем? Там негде спрятаться, нет возможности защитить себя…

Крик Джарво и грохот копыт донеслись до его слуха. Через мгновение все будет кончено. Не удастся ли прихватить с собой на тот свет Джарво? Нет, Джарво был слишком хорошим бойцом, а Кейн слишком вымотан и изранен даже для того, чтобы защитить себя.

Дверной проем словно звал Кейна. Там, наверху, есть другая дверь…

Кейн всегда сомневался — правду ли говорят древние легенды, правильно ли он понял заклинание, открывающее дверь в другой мир?

Думать было слишком тяжело. Тяжело становилось просто стоять.

Еще секунда — и он сможет отдохнуть…

Сделав шаг назад, Кейн последним усилием захлопнул за собой окованную железом дверь и задвинул толстые стальные засовы. Дверь тотчас же задрожала под градом ударов.

Кейн посмотрел наверх. Ни одной звезды на небе. Черное покрывало ночного небосвода сливалось с полукружием каменной площадки на вершине башни.

Новые, куда более сильные удары сотрясли дверь. Застонали петли и засовы. Видимо, Джарво где-то раздобыл бревно или тяжелую скамью, которой его солдаты воспользовались как тараном.

Кейн уже поднимался по лестнице.

ХХVII. В ЛОГОВЕ ИСЛСЛЬ

Мгновение — и запах гари заполнил башню… Мгновение — и взревела за стенами разъяренная толпа, затрещала под ударами тарана тяжелая дверь… Мгновение… Мгновение — и Кейн всем телом распластался, плотно прижимаясь к черному камню — солнцеподобному пауку или спрутовидному солнцу…

Холод… неземная стужа обступила его и — беспросветная, физически осязаемая плотная тьма. Кейн падал… летел, свободно, вверх ли, вниз — кто знает? Медленно-медленно измученное сознание покидало истерзанное тело…

И вот — нечто тысячью острых жал вонзилось в его душу.

Откуда-то из пустоты донесся беззвучный ледяной шепот: «Никогда… никогда еще у меня не было такого пиршества…»

В пустоте вновь появилось вещество — нечто осязаемо твердое…

Кейн оказался в каком-то туннеле, едва освещенном тусклым серым светом… Вход в нору тарантула, мелькнуло у него в голове. Границ коридора видно не было. Кейн пошел вперед. Своих шагов он не слышал, а обернувшись, вздрогнул: прямо за его спиной коридор обрывался в бездонную пропасть. Шаг вперед — и на столько же продвинулся край обрыва…

Со дна пропасти, поблескивая, в глаза Кейну взглянули далекие звезды. Преодолевая тошноту и дрожь в коленях, он отвернулся и пошел вперед.

Огромный белый медведь, почуяв чужака, бросился на Кейна, обнажив в свирепом оскале страшные желтые клыки. Встав на задние лапы, зверь выставил вперед длинные когти. Еще мгновение, и…

Действуя автоматически, Кейн увернулся от смертельных объятий медведя и, чуть не оступившись, отскочил в сторону, на глыбу серо-зеленого льда. Сверкающее крошево, выбитое из глыбы тяжелыми сапогами, серебристым облаком полетело вниз — к сверкающим звездам… нет — к появившемуся в тысяче футов ниже основанию ледника.

Белый медведь заревел и резко развернулся. Рука Кейна скользнула к ножнам — пусто. С другой стороны на ремне висит кинжал, но — против полутонны животной силы?..

Верхняя площадка ледника — несколько шагов в поперечнике. Со всех сторон обрывы. Неверный шаг — и даже медведю не останется ничего…

Синей молнией сверкнул кинжал, взлетая в воздух. Медведь даже не заметил жалкого стального когтя человека.

Кейн бросился навстречу атакующему чудовищу. Полторы сотни фунтов человеческих костей и мышц со всего размаха налетели на тысячу фунтов звериной плоти. Такой удар остановил движение медведя. Почти фут закаленной стали вонзился в его грудь… и остановился, ткнувшись в ребро. Кейн выдернул кинжал из тела медведя, и из раны хлынула струя крови. Еще один удар…

Когти в палец длиной впились в тело человека. В мгновение ока подбитый мехом плащ и кожаная куртка были изодраны в клочья. Взвыв от боли, Кейн еще раз вонзил кинжал в тушу медведя. В тот же миг его левая рука онемела, а все тело пронзила новая волна боли: в плечо вцепились зубы зверя.

Медведь сжимал смертельные объятия. Человек продолжал давить на рукоятку клинка. Кейн чувствовал, что сознание вот-вот покинет его. Нестерпимая боль убивала мозг.

Нечто проникшее в его душу и разум наслаждалось, упивалось, насыщалось его страданиями и болью.

Медведь чуть ослабил хватку могучих лап, чуть слабее стали давить его челюсти… Вдруг, заревев, он вскинул морду. Из его глотки бил фонтан крови. Еще через миг чудовищная тварь повалилась на бок, увлекая за собой человека.

Кейн едва успел выскочить из-под обрушивающейся на него туши. Спасти кинжал, рукоятка которого стала липкой и скользкой от крови, ему не удалось. Оглашая пустоту предсмертным ревом, медведь скатился по склону ледника и исчез в бездонной пропасти, унося с собой сразившее его оружие.

Не оглядываясь, Кейн пошел вперед.

Пещера… Влажная, наполненная густым туманом и отвратительным запахом падали пещера. Чуть светятся в темноте сталактиты, чавкает под ногами желеобразная грязь, подчас скрывающая предательские провалы. Холодная жижа разъедает кожу на ногах. На руках… на руках оборванные цепи.

Кейн с трудом вспомнил: отчаяние, ярость, вырванные из стены цепи, которыми он был скован. Что? Что могло пробудить в нем этот гнев? Ну да, конечно, весть о ее смерти.

Она… ее предсмертные крики издевательски разносит по пещере дьявольское эхо. Конечно, это те, кто заковал его, позволили и ей прийти сюда. Прийти, чтобы попытаться спасти его. Смешно: здесь нет спасения, нет выхода.

Бледное тело мелькнуло в зловонной луже в нескольких шагах впереди. Узнав знакомые черты, Кейн прокричал имя — ее имя.

Пустые глазницы смотрели на него из-под слоя полупрозрачной воды. Но, содрогаясь от ужаса, Кейн все же понял — она жива.

Тот же ужас застыл и на ее лице. Присев, Кейн опустил в воду руки и попытался приподнять безжизненное тело…

Нападение произошло мгновенно. Лишь животный инстинкт отбросил Кейна назад, когда к нему из воды метнулось… метнулось нечто непонятное, но грозное, пышущее силой и злобой.

Словно резиновый жгут, усеянный обломками бритвенных лезвий, полоснул его по груди, но основной удар миновал Кейна.

Над поверхностью воды показалась, разворачиваясь, словно пружина, огромная пиявка. Черная тварь чем-то напоминала вылепленную ребенком из прибрежного ила фигурку человека. Толстые короткие руки оканчивались веером червеобразных отростков. На покатых плечах плотно, безо всякой шеи, сидела полусфера головы. В трех маленьких глазках сверкнула искра разума — страшного, безжалостного, кровожадного разума. Огромная — в полголовы — пасть оскалилась несколькими рядами треугольных зубов.

Кейн не успел отскочить в сторону: его ноги не нашли опоры на скользких камнях. Дьявольское создание, раздувая грудь, как капюшон кобры, набросилось на него.

Руки человека бессильно скользнули по склизкой туше чудовища, чьи пальцы с присосками на концах в свою очередь намертво впились в кожу противника. К горлу Кейна потянулись страшные челюсти. Отчаянно извиваясь, Кейн, ободрав себе кожу на руках, сумел лишь чуть отклониться в сторону — и круглая пасть ткнулась ему в грудь. Стены пещеры дрогнули — это вопил Кейн…

Нечто внутри него наслаждалось пиршеством боли и мучений.

Безумная ярость охватила Кейна. Нечеловеческим усилием он высвободил руки и, вцепившись в голову чудовища, оторвал пасть кровопийцы от своей груди.

На его теле осталось кольцо вспоротой кожи, из которого струйками сочилась кровь.

Могучие руки Кейна сомкнулись на туловище пиявки и сжались изо всех сил. Два звука раздались почти одновременно: рев ненависти и режущий уши свист склизкого демона. Чудовищная пиявка пыталась уже не напиться крови безумца, а лишь вырваться из его рук.

Бескостная плоть медленно уступала натиску Кейна. Капюшон кобры стал напоминать раздувшийся бурдюк с вином. Разжались червеобразные щупальца, полоснув напоследок противника. Сомкнулась сжатая судорогой пасть. В следующий миг, не выдержав чудовищного давления, кожа демона лопнула. Кейна окатила струя отвратительного едкого гноя.

С каждой секундой попытки гигантской пиявки вырваться становились все слабее. Наконец почти опустевшая, покрытая слизью оболочка упала в отвратительно пахнущую лужу. Под сводами пещеры прокатился почти безумный смех человека, победившего страшного, неземного противника.

И опять он шел по пещере. На этот раз — сухой и ровной. Нет, это не пещера, а коридор — узкий проход со стенами из огромных каменных блоков. Почти никакого света… Звук шагов и запах давно немытых тел напомнили Кейну о том, что рядом с ним идет кто-то еще.

Он попытался остановиться, но стальной ошейник, сжимавший горло, потащил его дальше вперед. Закованные в кандалы руки бессильно вцепились в железный обруч. Оказывается, понял Кейн, несколько солдат ведут его на цепи, окружив со всех сторон. Пытаясь вспомнить, кто они и как он попал в плен, Кейн плелся, куда тянула его цепь. Тело стонало от боли. Ноги едва несли его.

Звякнули засовы, заскрипели петли. Распахнулась обитая железом дверь. Яркий свет нескольких факелов заставил Кейна зажмуриться. Солдаты втолкнули его внутрь помещения.

Джарво! Знакомый ненавистный профиль нарисовался тенью на освещенной стене. Генерал-победитель восседал в деревянном кресле рядом с раскаленной жаровней. Из углей торчала рукоятка меча. Единственный зрячий глаз Джарво уставился на Кейна. Не изуродованная половина его лица скривилась в ухмылке. За его спиной выступал из полумрака стол, заваленный приспособлениями для самых изощренных пыток.

Джарво удовлетворенно потер руки:

— Итак, Кейн, я вижу — ты снова в сознании. Или все эти часы ты только изображал обморок?

— Часы? — услышал Кейн собственный голос. Мысли вихрем закружились в его голове. Какой здесь оказался? Когда? Нет, невозможно… Наваждение? Бред?

— Неужели ты даже не понял, что случилось? — с сомнением спросил Джарво. — На тебя не похоже… Впрочем, теперь это уже не важно. Так вот, рассею твои сомнения: бой закончился несколько часов назад. Мы с моими людьми ворвались в башню, где ты, струсив, хотел спрятаться от неминуемой смерти в честном поединке. Ты лежал на верхней площадке без сознания. Раны, усталость, отчаяние — все это сделало свое дело. Хотел ли ты принять там свой последний бой, Кейн, я не знаю. Как видишь, тебе было бы лучше броситься на меч или сделать шаг в сторону с любой из верхних ступенек лестницы. А теперь мои лекари смазали твои раны, лучшими эликсирами вернули тебя к жизни.

— Зачем?

— Неужели не понимаешь? — прошипел Джарво и вновь зловеще ухмыльнулся. — Быстро же ты все забыл, Кейн. Нет, легкой и быстрой смертью ты не умрешь. Ортеду Ак-Седди удалось уйти от меня. Но по крайней мере твоими мучениями мои солдаты насладятся сполна. Ведь кто, как не ты, выковал Меч Сатаки и испепелял наши города? Отправляясь в этот поход, я поклялся перед Объединенной Армией, что обрушу своды Седди на головы жрецов Сатаки, что повешу на каждом дереве джунглей Шапели по сатакийцу, что Пророк и его клика погибнут в страшных мучениях на глазах моих солдат. Что ж, Седди лежит в руинах, воронье кружит над лесами, и, хотя Ортеду удалось уйти, его приближенные и генерал его армии — мои пленники!

Джарво встал с кресла и сделал шаг к Кейну.

— Через несколько часов — рассвет, — ледяным голосом произнес Джарво. — Тебя отведут или отнесут на центральную площадь, где вздернут на дыбу. Твои кости будут переломаны на колесе, кожу кусками срежут с твоего тела. Уксус будет вылит на раны. Потом тебя сожгут на медленном огне. Мои палачи — мастера своего дела. Они уверяют, что при умелом обращении и под воздействием бодрящих снадобий ты вполне проживешь, протянешь, промучаешься до заката.

Рука Джарво выхватила из пылающих углей раскаленный докрасна меч, описавший в воздухе огненную дугу.

— А теперь, Кейн, я позабочусь о том, чтобы тебе было о чем подумать в оставшиеся часы ночи!

Натянутые цепи не дали Кейну уклониться от раскаленного клинка. Пышущая малиновым огнем сталь полоснула по задымившейся, зашипевшей плоти. Сквозь сжатые зубы Кейна вырвался — нет, не крик, не стон, но отчаянный свист агонии… Половина его лица превратилась в кровавое месиво.

— За мной был должок, Кейн, — прохрипел Джарво. — Возвращаю его тебе. Надеюсь, твой второй глаз не лопнул от боли и ты сможешь видеть им… палачей. Уведите его! — скомандовал он стражникам.

Почти потеряв сознание от боли, Кейн даже не запомнил, как стража втащила его в камеру и бросила на каменный пол. Удар Джарво оторвал ему ухо, рассек кожу на скуле, вскрыл глаз, как голубиное яйцо…

Через несколько часов за ним придут. Еще чуть позже он умрет. Но между этими событиями проляжет пропасть страшных мучений, дикой боли. Даже железная воля Кейна не сможет сдержать стонов и конвульсий обезумевшего, агонизирующего тела. Да и сейчас, искалеченный, еле живой от ран, безоружный и обесcилевший, он не мог предпринять для своего спасения ровным счетом ничего. Ни один человек в мире уже не мог ему помочь.

Конец. Выхода нет, спасения нет. Боль и позор безо всякой надежды.

Пиршество… Боль и страдания… Роскошная трапеза…

Даже сквозь огненную боль свежей раны Кейн ощущал, как шевелятся впившиеся в его сердце и мозг ледяные щупальца с жалами. Нечто неведомое наслаждалось, набираясь сил, черпая их в его мучениях.

Что же это?.. И что сам он сделал?.. Он не должен был, просто не мог попасть в плен к Джарво. Все что угодно, только не это. Он же все продумал. Самоубийство? Это всегда успеется… Да, была какая-то призрачная надежда. Шанс на спасение… или на что-то иное…

Как трудно думать! Боль, боль! Боль и отчаяние! Что же произошло?.. Джарво сказал… Бой!

Кейн вспомнил сражение. Кровавое месиво. Тела, сталь, крики. Армия Джарво штурмует Седди. А значит, окончен Великий Поход Черного Креста. Ярость охватила Кейна при воспоминании о самоубийственном предательстве Ортеда. Если бы не безумный Пророк, Объединенная Армия Джарво встретила бы куда более организованное и упорное сопротивление.

Вспомнил Кейн и последний рывок осколков Меча Сатаки к башням Седди. Вспомнил бой его личной стражи, зажатой между толпами фанатиков сатакийцев и шеренгами всадников Джарво. Перед глазами Кейна встал последний из его соратников. Вот и он рухнул на землю под градом ударов. Что потом? Пелена отчаяния. Но все же, не отдавая себе отчета в своих действиях, он пробивается к стене, чтобы прикрыть спину, а затем отступает куда-то… Какая-то древняя башня. Даже в пылу сражения солдаты инстинктивно обходят ее стороной. Те, кто стерег вход, давно погибли, вступив в неравный бой с ворвавшейся в город кавалерией. Да, Кейн сумел пробиться к башне, отступить внутрь и захлопнуть за собой дверь, заперев ее на крепкие засовы перед лицом атакующих.

Зачем? Зачем он это сделал, прекрасно понимая, что дверь задержит солдат всего на несколько минут, а затем он окажется загнан в угол? Почему именно башню он выбрал местом своего последнего боя? Какая-то слабая надежда вела его. Но какая? Что могло спасти его здесь? Зачем он пришел сюда? Зачем?! Башня-Башня Ислсль! Нет — Логово Ислсль!

Ислсль!

Колдун из древних времен… Нет, демон, погубивший вызвавшего его колдуна!

От тех времен дошли лишь туманные легенды. Эта башня стояла в джунглях еще до того, как сюда пришли жрецы Сатаки. По крайней мере так говорили… А может быть, Сатаки и Ислсль — братья-демоны из пантеона какой-то древней, исчезнувшей расы? Но культ Сатаки выжил до сих пор, а от культа Ислсль остались лишь воспоминания… да эта башня. Две башни.

Да, есть и вторая башня — на другом краю света. И где-то между ними, но не в нашем мире, обитает Ислсль. Ислсль — паук, чья паутина связана с этим миром двумя нитями, двумя лучами. Быть может, эта паутина связана и с другими мирами…

Можно попытаться… Попытаться выйти в эту сеть и прорваться сквозь ее путы, вырвавшись там, на другом конце земли. Есть заклинание, открывающее дверь. Это заклинание на мертвом уже многие тысячелетия языке дошло сквозь толщу времен от составивших его жрецов какой-то древней расы. Тот, кто знает заклинание, может войти в дверь. Может он и выйти сквозь вторую дверь на другом краю земли. Но для этого нужно еще одно — пройти мимо Ислсль.

Кейну было доступно древнее знание. Он знал заклинание, знал и об опасности. В другой ситуации… Но сейчас дверь башни уже трещала, ее вот-вот сломают. Выбора нет. Умереть под ударами клинков или рискнуть…

Кейн вспомнил. Вспомнил, как он прочел заклинание под треск раскалывающейся, не выдержавшей напора двери. Вспомнил холод, идущий от черного диска со щупальцами. Из уходящего мира последнее — грохот вражеских сапог на лестнице. Потом — пустота, падение…

Что же потом?

Джарво сказал, что его нашли на вершине башни без сознания. Неужели древние легенды оказались лишь сказками? Или… не находится ли он и сейчас в самом Логове Ислсль — мучимый иллюзиями, которые рождаются в его воспаленном мозгу по требованию алчного демона?

Как трудно думать! Нужно сконцентрироваться, отвлечься от ломоты в теле, жжения в ранах и боли в последней — самой страшной из них — на лице. Нужно пробудиться от летаргического сна отчаяния…

Лежи, Кейн. Лежи спокойно. Лежи. Скоро за тобой придут.

Ислсль!

Боль. Она реальна. Слишком реальна. Неужели можно испытывать такую боль, если тебя мучат лишь иллюзии? А кошмарные видения, мучившие его до появления стального ошейника на горле, — это тоже иллюзии? Бред? Наваждение? Джарво сказал, что его нашли без сознания…

Иллюзия! Это было наваждение! Это и есть наваждение! Все это. Коридор, огонь, Джарво, меч…

— Ислсль! — проревел Кейн. Зловещее эхо было ему ответом.

— Ислсль!

За дверью камеры засуетились, забеспокоились стражники.

Нет! Нет никакой камеры! Нет никаких стражников! Нет цепей и дверей! Ислсль, я вошел в твое Логово!

Безумец, ты лежишь на каменном полу в одном из подземных казематов крепостной башни. Ты изранен, чуть жив от боли. Скоро за тобой придут твои мучители, а потом — потом смерть.

Пелену отчаяния разорвала молния ярости. Кейн заставил себя приподняться, встать на ноги. Усилием воли он разгонял туман, окутавший его разум.

— Ислсль! Я знаю, что ты здесь!

Нужно избавить себя от иллюзии. Нужно заставить себя поверить в то, что все это — наваждение. А если нет, тогда иллюзии поглотят его, убьют, растерзают на радость Ислсль его страдающую душу.

Ислсль!

Шаг вперед. Еще шаг — и он уткнется в железную дверь. Нет, нет никаких дверей. Иллюзия! Это иллюзия! Нет дверей, нет камеры, нет каменного мешка… Кейн метнулся к двери, казавшейся такой крепкой, такой прочной, такой непоколебимой…

Коридор. Длинный, уходящий вдаль коридор. Ноги несут его вперед, а сзади — сзади коридор обрывается в бездонную пропасть. Назад пути нет. Только вперед. Но нет и цепей, нет ран на теле. Иллюзии. Все, что было, — это наваждение. Ислсль!

Смех, гулкий, утробный смех.

Навстречу Кейну метнулась какая-то тень. Девушка. Прекрасное юное тело обнажено. Она танцует. Развеваются длинные волосы. Лицо — красивое, холодное и безжалостное — как у богини.

— Бедный Кейн, — прощебетала она звонким, почти детским голоском. — Бедный, бедный Кейн, он совсем обезумел.

— Кто ты? — угрожающе спросил он.

— Кто ты? — передразнила она его. — Разве ты не знаешь? Неужели ты сам не знаешь?

— Ислсль?

— Бедный Кейн. Бедный безумец Кейн. Ислсль? Тебе нужен Ислсль?

— Ты — Ислсль!

— Может быть. А может быть, Ислсль — это ты. Хочешь увидеть Ислсль?

— Да, будь ты проклята! Где, где Ислсль?

Девушка звонко рассмеялась и изогнулась в танце. Звезды засверкали в ее черных волосах.

— Бедный, бедный Кейн. Он совсем сошел с ума. Ислсль сжирает его мозг, поглощает разум, питается его болью и мучениями. Да, ты теперь безумен, Кейн. Бедняга. Почему ты не умер? Почему ты не умираешь сейчас?

Кейн протянул руку, чтобы схватить девушку. Она отпрянула, но ему все же удалось схватить ее за тонкое запястье. Тотчас же острые зубы девушки впились ему в руку.

От неожиданности Кейн разжал пальцы. Девушка исчезла во мраке, оставив после себя лишь переливчатый колокольчик смеха.

Поднеся к глазам руку, Кейн ожидал увидеть на ней кровь. Но на месте укуса был лишь синяк… почему-то на глазах набухающий, превращающийся в уродливый нарыв. Еще несколько секунд — и чудовищный волдырь лопнул.

Из разрыва на коже не вылилось ни капли крови. Паук, еще один. Отвратительные черно-зеленые мохнатые пауки стали вылезать из его тела. Острые коготки их лапок рвали его кожу.

Кейн застонал и резко тряхнул рукой, чтобы сбросить с нее тошнотворных пауков. Еще более сильная боль пронзила его. Пауки, почувствовав опасность, лишь сильнее вцепились в кожу человека. Они стали кусать его, и на месте каждого укуса тотчас же образовывался новый нарыв, из которого вылезали все новые и новые восьминогие жалящие твари… Выше и выше, вот они уже подбираются к его лицу…

Сделай шаг назад, Кейн.

Нет! Позади пропасть. А все остальное — иллюзия!

Пауки исчезли. Рука, плечо и лицо — все цело. Кейн передернулся и заставил себя сделать следующий шаг вперед.

Смех. Демонический хохот.

Из мглы впереди выступил силуэт рогатого, с жабьим лицом демона. Это его хохот раздавался в коридоре, а его рот раскрывался все шире и шире. Невероятно длинный и широкий язык потянулся к Кейну. Человек инстинктивно остановился.

Нет! Назад дороги нет! Обрыв, пропасть.

Все увеличивающаяся голова демона заполнила собой весь коридор. Огромные клыки вылезли из нёба и нижней челюсти, словно сталактиты и сталагмиты. Тошнотворное дыхание отравило воздух. Кейн с трудом подавил рвоту.

Еще шаг вперед.

Оказывается, коридора уже нет, а сам он стоит ногами на широком и бесконечно длинном языке демона, глядя в его бездонную глотку. Путь вперед — это дорога во всепожирающее чрево, сквозь все перемалывающие челюсти… Ужас навалился на Кейна.

Беги! Спасайся! Беги обратно!

Нет! Ислсль, это всего лишь еще одна иллюзия!

Беги! Он сожрет тебя! I

Иллюзия!

Вперед, вперед! Кейн бросился к оскаленным клыкам, за них, в зловонную глотку. Огромные челюсти начали смыкаться. Под ногами закопошились белесые черви. Кейн почувствовал, что проваливается куда-то вглубь.

— Иллюзия! — прокричал Кейн. Рывок вперед… Коридор. Мгла впереди. Черная пропасть сзади.

— Ну конечно, Кейн, ты прав. Это всего лишь иллюзия. Ты ведь безумен.

Ортед Ак-Седди. Улыбаясь, стоит перед ним.

— Кейн, ты сошел с ума, неужели ты не способен понять хотя бы это? Сдурел, рехнулся, съехал… Будь по-твоему: все это — иллюзия. Но и ты не более чем порождение бреда.

Кейн бросился на него. Ортед все еще продолжал улыбаться, а пальцы Кейна сомкнулись на его шее.

Нет, это не Пророк Сатаки. Это девушка, молодая женщина. Ее лицо искажено страхом. Кейн знает ее… Да, это она! Она — та, которую он любил. Сколько веков назад она умерла! Любимая, любимая женщина… которую он сейчас душит собственными руками.

— Кейн, остановись! — прохрипела она. — Умоляю тебя, не делай этого…

Но его руки не дрогнули ни на миг. Безжалостные, они все туже сжимаются на ее горле. Вот ее лицо посинело, вот лопнули и вытекли глаза, вывалился черный язык. Вот он вытянулся вдвое длиннее, вот еще длиннее.

Змеиный раздвоенный язык. Руки Кейна сжимают чешуйчатую кожу. В его ладонях — огромная змея. Резко изогнувшись, чудовище вырывается из душащих объятий и вонзает острые зубы в грудь Кейна.

Воя от боли, Кейн оторвал змеиную голову от своего тела. Тут же змея исчезла, взорвавшись ослепительной извивающейся молнией. Кейн отшатнулся…

Нет!

Кто это?

Со всех сторон послышались чуть приглушенные голоса.

— Что с ним? Он здоров?

Большой-большой зал. Черное зеркало обсидианового пола. Множество гостей в дорогих одеждах. Сверкают драгоценные камни, блестит золото. К Кейну повернуты лица, выражающие озабоченность, беспокойство, тревогу.

— Как вы себя чувствуете? — заботливо спросила его девушка в расшитой жемчугом полумаске. — Вам плохо?

— Что-нибудь случилось? — поинтересовался ее спутник — в маске совы.

— Я… я не знаю, — услышал Кейн собственный голос. Где он? Кто эти люди? Что происходит? На него налетела танцующая пара.

— Что стоишь как истукан, старина? — рассмеялся один из них.

— Перебрал, наверное. Так, приятель? — шутливо поинтересовался кто-то еще.

Спутник девушки в жемчужной полумаске настойчиво спросил:

— Могу я узнать, что вы здесь делаете? Вы приглашены на бал?

Кейн нахмурился: был ли он приглашен? На всякий случай он поспешил ответить:

— Со мной все в порядке.

— А мне так не кажется, — послышался откуда-то недовольный голос. — Хотелось бы все-таки выяснить, что это за тип и как он сюда попал. Эй, кто-нибудь его знает?

Кто он? Паника охватила Кейна. Кто он?! Как он здесь оказался?! В памяти одна чернота, вплоть до последней минуты. Кейн огляделся. В его глазах застыла звериная решимость стоять насмерть. Танцующие беспокойно переглянулись.

Стоп. Какой-то обрывок воспоминания… Ислсль…

Ислсль!

— Прекратить! — заорал Кейн. — Прекратить все это! Немедленно.

Танцоры недовольно, но с опаской остановились.

— Стоять!

Бальный зал затянуло туманом, закачались стены, изогнулся широкой черной волной пол…

Это уже не зал. Ни намека на пустое пространство. Толща скалы. Кейн — окаменевшее ископаемое.

Его глаза открыты. Но видит он себя словно со стороны. Мысль, чувства работают, но тело бессильно пошевелиться. Оно окаменело. Даже вздохнуть невозможно.

Вокруг окаменевшие фигуры. Знакомые, полузнакомые и совсем чужие лица. Враги, убитые Кейном в боях. Сквозь толщу скалы до него доносится гул их далеких голосов:

— Бедный Кейн. Он обезумел.

— Безумец Кейн.

— Бедняга, он умер в страшных мучениях.

— Несчастный Кейн. Его мозг источен червями.

Нет, не червями, а чем-то более страшным… Ислсль! Каменные губы Кейна дрогнули.

— Ислсль! — проорала окаменевшая глотка.

Пустота вокруг. Холод, боль и — пустота. Мысль — это боль.

— Я безумен?

Боль.

«Я безумен? Неужели я сошел с ума? Где я? Что это за место? Есть ли оно вообще где-то? Кто я, если я вообще кто-либо?»

Космический, вселенский ужас. Ужас, пронзающий насквозь, охватывающий каждую клетку тела, каждую частицу души. Ужас, требующий ответов на вопросы. Ответов, которых Кейн не знает.

Он не знает. Не знает, где, как, кто, зачем, когда, если…

— Безумен, безумен — Ислсль сожрал его мозг — безумен, жалкий безумец. Безумец. Ничто без имени.

Ярость, прожигающая ужас, расплавляющая его, пробуждающая разум и чувства.

— Я — Кейн! — прокричал он в пустоту. — Я — Кейн!

Опять коридор, опять пустота за спиной. Обрыв, пропасть. Назад пути нет.

— Я — Кейн! — словно заклинание, твердил он про себя.

Путь Кейну преградил стоящий в боевой стойке высокий рыжебородый человек. Гнев был написан на его лице, пламя смерти сверкало в голубых глазах. Сначала Кейн подумал, что перед ним зеркало. Но второй человек двигался самостоятельно, не копируя его движений.

— Я — Кейн, — сказал Кейн Кейну. Губы Кейна дрогнули.

— Ислсль! — простонал он уже почти в молитве.

Кейн бросился на Кейна, стремясь вцепиться ему в горло. Кейн шагнул в сторону, но и рывок противника был лишь обманным движением. Резко изменив направление атаки, Кейн нацелил удар ребром ладони в шею Кейна. Кейн отчасти увернулся от смертельного удара, отчасти смягчил его, подставив руку; одновременно он, пытаясь свалить Кейна с ног, сделал подсечку.

Кейн, теряя равновесие, вцепился в также пошатнувшегося Кейна. Удар локтем в лицо разбил нос Кейна в кровь. Ответный удар кулаком в живот нейтрализовал полученное противником преимущество.

Хриплое дыхание рвалось из двух могучих глоток. Бой тяжело давался обоим противникам. Оба знали каждый коронный удар, каждый хитрый блок, каждый молниеносный бросок другого. Скорость движения, реакция, сила были равны. Одинаковая ненависть и ярость Кейна по отношению к Кейну сжигала обоих.

У ног сражающихся близнецов разверзлась бездна, неотвратимо следующая за каждым шагом одного из них.

Двойник резким движением сорвал со своего горла душащие его пальцы Кейна. Одновременно он нанес удар в гортань. Согнувшись от боли, Кейн пропустил еще один удар — в солнечное сплетение и сделал шаг назад, чтобы выиграть мгновение, задержать хоть на миг атакующего Кейна, а тот продолжал наносить удары: в левую часть груди, в голову, в живот.

Настоящий Кейн едва стоял на дрожащих, подгибающихся от усталости ногах, но все же схватил противника за горло. Двойник резко дернулся и ударил Кейна головой в лицо. Кейн почувствовал за спиной ледяное дыхание бездны. Неожиданно разжав руки, он быстро рванулся в сторону, пропуская нападающего противника мимо себя. Короткий, молниеносный шаг вперед — и ровно настолько же продвигается вслед за ним край обрыва. Пустота разверзлась под ногами Кейна (Кейна ли?), как раз в этот момент лишившего себя последней надежды на спасение резким атакующим движением вперед. Он еще попытался схватить Кейна за ноги, но — бесполезно. Все произошло слишком быстро.

Кейн успел заметить, как нечто напоминающее человека мелькнуло в пустоте за его спиной. К падающему телу метнулись тысячи черных щупалец, вынырнувших из пустоты, в пустоте же и скрывшихся, унося с собой человеческую тень. В бездонной пропасти все так же холодно мерцали звезды, которые, как вдруг понял Кейн, вовсе не были звездами…

Темный коридор содрогнулся от беззвучного крика. Задрожали, заплясали стены и пол. Силясь удержаться на ногах, Кейн заметил впереди нечто… нечто, что могло быть концом бесконечного коридора. Не смея даже предположить, куда может вести этот путь, Кейн отчаянно бросился в открывшийся провал.

В охваченной пожаром крепости Седди под ударом тяжелого тарана рухнула наконец окованная железом дверь древней башни. Горящий жаждой мести, генерал Джарво первым ворвался внутрь. Никого. Вверх, вверх по спиральной лестнице. Джарво взбежал по ступенькам, влетел на верхнюю площадку… Пустота. Никого. Лишь вековая пыль и эхо встретили его в башне.


А где-то на другом конце света одетая в лохмотья девочка вцепилась в руку своего отца:

— Папа, папа! Там… там наверху… на площадке у лестницы лежит человек!

— Что?! — Отец посмотрел в ту сторону, куда показывал пальцем ребенок.

Накануне вечером буря заставила их искать укрытия в стенах этой древней башни. Отец внимательно осмотрел все закоулки: легенды не особо благосклонно описывали это место. Ничего угрожающего или подозрительного он не нашел. И все же свет факела никак не мог заменить лучи солнца. А кроме того, последняя молния как-то странно обратила на себя внимание мужчины. Ему показалось, что она ударила в самую башню, словно небо решило сжечь, испепелить эту древнюю груду камней.

Мужчина окликнул лежащего на верхней площадке незнакомца. Никакого ответа. Тогда, взяв из костра горящую головню, он стал взбираться по каменной спиральной лестнице, сжимая другой рукой рукоять древнего меча — единственной собственности, оставшейся от некогда значительного состояния. Дочь последовала за отцом с другой головней в руке. Ребенок явно был не столько напуган, сколько заинтересован происходящим.

— Он жив, — сказала девочка.

— Да, хотя и тяжело ранен. Судя по остаткам доспехов и снаряжению — рыцарь. Быть может, офицер тяжелой кавалерии. Он явно выстоял один в схватке с многочисленными врагами: раны нанесены ему со всех сторон. Быть может, на него напала банда отчаянных грабителей-головорезов. Быть может… Да кто его знает. Ладно, сейчас главное — перевязать его раны, чтобы он не истек кровью.

Кейн открыл глаза, секунду изучающе смотрел на человека, склонившегося над ним, а затем потерял сознание.

— Он выживет?

— Судя по взгляду, должен выжить. И осмелюсь предположить — на горе тем, кто довел его до такого состояния. Девочка поежилась:

Мне показалось, что у него взгляд безумца.

Отец внимательно посмотрел на нее, помолчал и сказал:

— Нужно перенести его вниз, к костру. Помоги мне поднять его на плечи… Вот ведь великан.

— А что у него на руках? — поморщившись, спросила девочка.

— Сейчас посмотрим, — ответил ее отец, приподнимая руку незнакомца.

С ладони Кейна закапала какая-то зловонная жижа, упали какие-то осклизлые лохмотья. Чертыхнувшись, отец девочки отпустил безжизненно упавшую руку.

— Я не знаю, с кем или с чем он сражался, — сказал он, — но его противник умер очень и очень давно.

Тень Ангела Смерти

И когда я обернулся, я не увидел лица,

Ибо эта тень была моей тенью.

Тень Ангела Смерти.

ВОСПОМИНАНИЯ О ЗИМЕ МОЕЙ ДУШИ

Поскольку стало очевидно, что человек умирает, толпа зевак рассосалась, остались только те, кого зачаровала сама смерть. Разумеется, ни один человек не смог бы протянуть долго, нанеси ему кто-нибудь такую рану; чудом было уже то, что искалеченный слуга до сих пор жил.

На дворе завывания снежной бури усиливались с каждой минутой, — ярость белого хрустального холода, дуновение которого проникало сквозь толстые каменные стены, стремилось по темным коридорам и колыхало тяжелые гобелены. Этот холод ворвался в самое сердце замка, в эту полную людей комнату, где завороженные зрители наблюдали за человеком, тщетно ловившим воздух, а лужа крови все увеличивалась.

Он был одним из слуг барона, незаметным челядином, его обычной работой было присматривать за конюшней. Снежная буря разыгралась с наступлением ночи, внезапно придя с запада, когда садилось солнце. Когда ее первые жалящие порывы пронеслись над замком, двор был наполнен снующими слугами, которые пытались укрыть животных и припасы в наружных строениях. Один человек задержался дольше других, доделывая какое-то поручение, — никто не помнил, какое именно. Его крика не услышал почти никто из спешивших к замковым воротам. Но все же крик был услышан, и несколько мужчин с трудом добрались сквозь непроглядную темноту и ослепляющий ветер до неподвижного тела, лежавшего ничком на белом снегу. Они внесли изувеченное тело в замок, дрожа от страха, ибо ни один не видел, кто, внезапно возникнув из бурана, так дико напал на человека и снова растворился во тьме.

Жертва лежала рядом с камином, на подстилке из тряпья. В широко раскрытых глазах застыл дикий ужас, на бледных губах время от времени появлялись кровавые пузыри. Горло и грудь были разорваны безжалостными клыками, и, судя по всему, артерии уцелели только благодаря тяжелой меховой одежде и поднятой для защиты руке. Сколько-нибудь правдоподобного объяснения случившемуся не было, а умирающий не промолвил ни слова с тех пор, как его принесли сюда. Кто-то предположил, что слуга, наверное, не смог бы говорить, даже если бы пришел в себя, так как его горло было ужасно искалечено.

Казалось, нет конца потоку крови, который лился сквозь грубые повязки и блестел на камнях. Коновала, который обычно причинял вред только скоту, призвали на помощь: баронского лекаря и астролога не могли найти, да и не захотел бы он возиться. Коновал, разумеется, знал, что все бесполезно, но для вида сделал несколько неуверенных попыток отдалить неминуемую смерть.

Слуга в последний раз захрипел, по телу его прошла судорога. Достойный эскулап подержал безжизненное запястье, с умным видом приподнял веко и пожал плечами.

— Что ж, он мертв, — без необходимости объявил коновал.

Наблюдавшие были разочарованы, поскольку надеялись узнать от пострадавшего о том, что за существо напало на него. В комнате висела атмосфера липкого гложущего страха, и кое-кто уверял громче, чем следовало, что это волк или несколько волков, а может, снежный барс. У некоторых были худшие предположения, ибо у этой замерзшей земли Марсаровж были свои легенды.

Неожиданное резкое движение остановило расходившихся людей. Труп приподнялся со скользких камней! Поддерживая себя руками, он сел и уставился на них широко раскрытыми невидящими глазами. Губы, на которых пузырилась кровавая пена, пытались что-то сказать.

— Смерть! Я видел его! Он придет из бурана за всеми нами! — прорыдало это существо, которое не должно было говорить. — Смерть идет! Человек! Человек, который не человек! Смерть всем!

Тело повалилось обратно на камни, теперь уже молча.

— Должно быть, он был не совсем мертв, — предположил, наконец, коновал, но он и сам не верил в это.

I. ВСАДНИК В БУРАНЕ

Наконец Кейн вынужден был признать, что совершенно заблудился и что вот уже час, как потерял всякое чувство направления. Он подтолкнул свою замученную лошадь вперед, проклиная судьбу, которая заставила его путешествовать по этой замерзшей земле во время самой ужасной снежной бури, которую он мог припомнить. Его косматая коняга чуть не падала от истощения, так как даже ее воспитанная севером выносливость подошла к концу за те дни, что они уходили от погони, прорываясь сквозь ледяной буран.

Только два чувства руководили сейчас Кейном. Первое — пробирающий до костей холод; холод, который накопился за дни путешествия по скованному льдом краю. Теперь холод еще усилился из-за колючего ледяного ветра. Холод пробирался сквозь толстые одежды из тяжелого меха, и Кейн знал, что если он остановится, то замерзнет насмерть.

Второе чувство — опасность. Кейн должен был опередить своих преследователей. Они шли по его следу много длинных холодных дней, не попадаясь ни на одну из уловок, которые изобретал этот мастер обмана, чтобы скрыть следы своего продвижения. Но ведь, имея даже малую толику сил, которыми обладали жрецы Сатаки, его преследователи вряд ли могли упустить след, пусть и незаметный для человеческого глаза.

После полудня Кейн не раз замечал их, так близко они подобрались к нему. Зная, что они почти наверняка догонят его к ночи, он был рад, когда внезапно началась снежная буря. Хотя Кейн сомневался, сможет ли она скрыть его следы от этих мрачных охотников, он, тем не менее, надеялся выиграть бесценное время — возможно, вернуть себе преимущество над ними. Но буря превратилась в пронзительный белый кошмар, в котором Кейн совсем потерял дорогу, и теперь смерть от холода присоединилась ко всем прочим смертям, ожидавшим его.

Во многих днях пути, легших за его спиной, к юго-востоку располагалось независимое княжество Радер, некогда самая северная провинция старой Серрантониевой империи, отделившаяся, когда пресекся род Хальброс-Серрантония и империя пала. Радер стал пограничным захолустьем после того, как династические войны истощили силы и богатство центральных провинций, приведя к появлению разрушенной полосы, отрезавшей Радер от цивилизации на юге. При распаде империи закон был утерян и больше не восстановлен. Согласно древнему принципу, грубая сила превратила хаос в более упорядоченную структуру, и последнее столетие Радером управляли разные хозяева. Они сменяли друг друга беспорядочно, ибо эта земля не представляла собой большой ценности. Поэтому ее правителями обычно были незначительные и относительно нечестолюбивые люди: представители старого дворянства, авантюристы, бароны-разбойники и тому подобный сброд.

До недавнего времени Радером правил ненавидимый всеми изгнанник Ортед Ак-Седди, некогда главарь бандитов, ставший Пророком Сатаки. Под его фанатичным командованием мрачный культ Сатаки вырвался из забвения кровавой волной террора, охватившей лесистые земли Шапели далеко к югу и весьма близко подобравшейся к Южным Королевствам. Но, в конце концов, войска Ортеда были раздавлены, и он покинул руины своей столицы с жалкими остатками самых преданных приверженцев. Обретя безопасность в этом северном захолустье, Ортед захватил власть в Радере, что было делом не таким уж сложным, и обосновался в этом маленьком княжестве, кажется, надолго.

В качестве наемного полководца кавалерии Пророка Кейн стал и создателем армии Черного Похода, и причиной его окончательного провала. Предательство Кейна сперва разъединило Меч Сатаки, но безумный двойной обман Ортеда навлек несчастье на них обоих. Ортед, как уже было сказано, избежал расправы, настигшей его последователей, а Кейн попал в ловушку победившей армии Джарво. Чтобы избежать плена, он вошел в проклятый коридор между измерениями, прозванный древними Логовом Ислсль. Муки, которые он пережил в космической паутине Ислсль, сотканной из бездушного кошмара, были таковы, что, возможно, лучше бы он принял простые физические пытки и смерть от рук своих врагов.

Но, в конце концов, Кейн совершил то, что не смог бы сделать ни один другой человек. Он вышел в единственном месте этого мира, где Логово Ислсль имело второй выход. Больше года он восстанавливал силы после испытания, которое пережил, а когда выздоровел, устремился на охоту за человеком, который загнал его в запутанные переходы старшего мира. Путь в Радер вел из одного конца обитаемых земель в другой — путь, искривлявшийся, ветвившийся, исчезавший и появлявшийся вновь. Но Кейн следовал по нему с целеустремленностью, неведомой даже ему самому.

И через четыре года после того, как приверженцев Сатаки уничтожили в Ингольди, Ортед Ак-Седди оказался в своих покоях наедине с Кейном. Короткая яростная схватка окончилась более чем удовлетворительно для Кейна, который получил возможность вручить Ортеду любопытный драгоценный кристалл, созданный из яда ныне вымершего могильного червя из Карсультьяла. Оказавшись на Ортеде, парализующий яд просочился в его извивающееся тело и принялся за свою разрушительную работу. Кейн был вынужден прекратить свою забаву (он любовался тем, как Ортед корчится в предсмертной агонии), когда Стражи Пророка наконец ворвались в покои.

Скрывшись тем же потайным ходом, по которому проник в личные покои Ортеда (Пророк не смог узнать все секреты своего убежища), Кейн умчался из города до того, как стражники смогли устроить организованные поиски. С той ночи он неуклонно продвигался в северные пустоши. Но его преследователи были последними фанатичными приверженцами Ортеда, и Кейн знал, что только смерть заставит их прекратить безжалостное преследование убийцы их Пророка. Фанатизм в купе с парой чародейских устройств, сохранившихся от умирающего культа, позволил им после многих дней упорных поисков близко подобраться к своей добыче. А потом буран дал Кейну отсрочку.

Его конь наткнулся на какое-то похороненное под снегом препятствие и упал на колени. Кейн с трудом удержался в седле, заметил, как трескается корка льда, покрывавшая его плащ. Скрипя зубами, он сошел с лошади и помог измученному животному подняться. Мучительная боль в окоченевших конечностях пронзила его могучее тело, и он пошатнулся на онемевших от холода ногах, ухватившись за холку своей задыхающейся лошади, чтобы не упасть.

— Спокойно, парень, — пробормотал он занемевшими губами. — Отдохни минутку. — «Но только одну минуту », — сказал он сам себе и затопал отвердевшими от мороза сапогами, устало стряхивая с себя корку льда. Снежная постель манила своей мягкостью, но он не поддался соблазну. Он не сдастся так легко. Он обманывал смерть бесчисленное количество лет, и, если ему суждено затеряться здесь, в буране, его противник должен не взять его так легко, а сражаться безоглядно и изо всех сил. То, что ледяное дыхание стихии могло стать его судьбой, приводило Кейна в ярость, и он напряженно вглядывался в пронизывающую холодом тьму. Тоска. Сейчас его враг не имел ни лица, ни воли — природная субстанция, небрежно поглотившая его, — и давящее присутствие этого врага терзало его, гасило огонь жизни. Кейн даже не мог заставить своего убийцу обратить на себя внимание.

Все-таки это была необычная буря, Кейн был уверен. Она была слишком внезапной, слишком яростной, чтобы быть естественным явлением; Кейн никогда не видал ничего подобного даже много севернее. Может быть, это была колдовская буря, слишком уж она резка и свирепа. Но зачем кому-то могло понадобиться вызвать такой буран в этой пустоши, он не мог понять. Ясно, что это дело рук не сатакийцев, потому что буря мешает им добраться до желанной добычи.

Лошадь испуганно заржала, и Кейн решил, что больше отдыхать нельзя. Как только он вновь взгромоздился в седло, его коняга в ужасе рванула с места. Кейн попытался успокоить животное, думая, что чем-то испугал его, когда садился верхом. Но тут же заметил, что лошадь встревожена не на шутку: ее ноздри раздувались, и глаза широко раскрылись от ужаса. Вскоре Кейн тоже ощутил чье-то присутствие, чей-то внимательный взгляд. Он отпустил поводья, и животное сломя голову понеслось сквозь снежную бурю. Кейн был уверен: за ним гонится какое-то существо, и существо это голодно, ужасно голодно.

И вдруг все кончилось.

Тогда он замедлил стремительный бег своего коня.

— Что это было, во имя Темро! — пробормотал он. Сперва он подумал было, что это его преследователи, но реакция лошади и его собственные ощущения подсказывали: тут что-то другое. Он ничего не видел и не слышал так как завывающая буря глушила все звуки и скрывала местность. Тем не менее, Кейн и его лошадь определенно чувствовали чье-то присутствие, а Кейн доверял своему шестому чувству. Диковинные ощущения его подсознания не были для него загадкой, всю свою удивительную жизнь он использовал и развивал свои сверхъестественные таланты. И Кейн был уверен: среди бури за его спиной возникла неизвестная и страшная смерть.

Теперь он напрягал свои чувства, изучая буран, а его лошадь уныло тащилась сквозь метель — силы вновь оставили ее. В течение долгого времени ничего не происходило, потом Кейну показалось, что он слышит дикий вой, издаваемый не ветром. Он осторожно принюхался, глубоко втягивая морозный воздух. Кроме запаха снега, он уловил и еще один — слабый запах волка. Лошадь тоже его почувствовала и всхрапнула испуганно.

Кейн резко остановился. Вой стал отчетливым, и казалось, что его издает не одна глотка. Его ноздри почувствовали кислый запах — запах мокрого волчьего меха. Где-то впереди него — расстояние было невозможно определить в этой буре — рыскала большая стая волков. Кейн удивился. Судя по звукам, стая вышла на охоту, но то, что волки искали добычу среди такой яростной бури, было невероятным. Возможно, их вынудил к этому голод, предположил он. В таком случае ему чертовски повезло, что он находится с подветренной стороны.

Но это преимущество может испариться с переменой ветра, так что Кейн повернул свою лошадь в сторону от голодной стаи, чтобы ветер дул ему в спину. С тем же успехом мог бы и возвращаться, хмуро подумал он. При том, что он потерял чувство направления, любой курс был теперь хорош — или плох. По мере того как он продвигался сквозь сугробы, волчий вой становился все глуше и все яростней завывала буря. Когда вой совсем затих, Кейн вспомнил, что вроде бы слышал ржание лошадей и крики людей. Но звуки были слишком слабыми, чтобы сказать наверняка, а Кейн был слишком измучен, чтобы призвать на помощь все свои способности.

Лошадь продолжала брести, спотыкаясь все чаще, но не падая. Кейн сомневался, что она сможет встать, если опять упадет, и что он сможет вновь взобраться на нее, если спешится. Время и расстояние утратили значение. Он совсем отдалился от мира времени и пространства; были только он и его лошадь, затерянные среди бурана. Кейн не знал, двигается ли он или это только ветер дует. Он уже не понимал, то ли это осколки белого летят сквозь темноту, то ли частицы черного — сквозь море белизны. Его тело немело. Скоро он не будет чувствовать лошади, на которой едет, а потом останется только Кейн, беспомощно и безнадежно покачивающийся в этом водовороте льда.

Это была бесконечность.

Вдруг что-то вцепилось в лицо Кейна. Он покачнулся и неуклюже ударил. Его окоченевшая рука наткнулась на ветку дерева. Еще несколько веток хлестнули его, когда лошадь с трудом выбирала путь среди редких деревьев.

Кейн заставил себя выйти из оцепенения, собирая остатки своей закаленной испытаниями силы. Если он в лесу, еще есть надежда. Но это было маловероятно, потому что до того как начался буран, никакого леса не было видно. Впрочем, откуда знать, как далеко им удалось заехать. Рев ветра начал затихать, деревья глушили его силу, и снег медленнее падал сквозь ветви. Установилась чернота ночи, и в этом мраке Кейн мог видеть, а другой человек не смог бы.

Это на самом деле был лес, или по меньшей мере роща, которая простиралась далеко, насколько хватало глаз. Судя по тому, как хорошо он защищал от снежной бури, это был довольно большой лес. Кейн направил свою спотыкающуюся лошадь в глубь него. Если он доберется до места, куда не достигает ветер, он сможет построить что-то вроде укрытия и, возможно, разжечь костер.

Тут он уловил запах дыма и осадил коня. Интересно, его преследователи тоже добрались до леса или это кто-то другой? Подумав, Кейн решил рискнуть. Если это костер незнакомцев, он уж как-нибудь пристроится к нему. Если наткнется на сатакийцев… Ладно, он слишком долго бегал от них. Кейн высвободил меч из покрывшихся льдом ножен. По крайней мере, замерзшее оружие найдет тепло. Они не ожидают нападения, и если учесть внезапность, да и силы его не совсем истощены бурей…

Он уже представлял себе побоище, пока пробирался меж деревьев на запах дыма. «Вроде идем в гору », — подумал он. Воодушевленный надеждой на укрытие и жаждой убийства, Кейн пришпорил коня. Крепкая коняга была на грани того, чтобы пасть, но тоже чувствовала спасение и спешила из последних сил.

Деревья поредели, впереди показалась поляна. Когда Кейн миновал последние деревья, он заметил несколько маленьких пристроек, сгрудившихся около поместья или замка, окруженного каменной стеной. Строения темнели на фоне заснеженного ночного неба, их силуэты видны были отчетливо. Кейн из последних сил направил своего скакуна к этому неведомому замку среди замерзшей пустоши. Пусть в нем хоть демоны живут, ему было все равно если там тепло. Он хрипло закричал, подъехав к воротам, и вдруг подумал, что такой ночью на посту нет привратника, и что никто в замке не услышит его среди бури, даже если там не спят. В своем теперешнем состоянии он не сможет перебраться через стену. В дикой ярости Кейн ударил в ворота своим огромным мечом. К его изумлению, ворота распахнулись: они были не заперты!

Не задумываясь о причине своего везения, Кейн въехал во двор и дико заорал, пытаясь разбудить кого-нибудь. Как только он добрался до главного входа в замок, животное споткнулось и упало, сбросив седока на камни. Кейн неуклюже повернулся, его тело слишком окоченело, чтобы повиноваться ему, как всегда легко и быстро. Он тяжело рухнул, подкатившись к двери.

Из последних сил он ударил в окованную железом дубовую дверь рукоятью меча и, уже теряя сознание, заметил (или ему показалось), будто в открытые ворота прокралось нечто белое.

II. НАЙДЕННЫЕ В БУРЕ

Что-то белое проплыло перед Кейном, приходящим в себя. С усилием он заставил себя прийти в чувство и всмотреться.

Ее глаза расширились от удивления и испуга, когда мрачный взгляд Кейна внезапно вонзился в нее, но она быстро взяла себя в руки и сказала, чтобы скрыть свое замешательство:

— Вот, попытайся выпить это.

Кейн с безмолвным удовольствием принял чашу, которую она держала у его губ, даже в таком состоянии наслаждаясь отличным напитком. От коньяка шло такое же тепло, как от потрескивающего огня, у которого они положили его. Значит, жители замка все-таки услышали крик, подумал он и осмотрелся.

Он был в маленькой комнате с каменными стенами, в которой стояли пара скамей, несколько стульев и тяжелый стол, поставленный возле очага, горевшего у одной из стен. Судя по простоте обстановки, это передняя, предположил он, здесь дворецкий и привратник присматривают за главным входом. С Кейна сняли обледеневший плащ и набросили тяжелое меховое одеяло. Двое слуг поддерживали его в полулежачем положении перед камином; еще несколько и совершенно сонная горничная крутились в комнате и в дверях.

У его губ держала чашу растрепанная девушка эльфийской красоты. По ее роскошному одеянию из меха снежного барса и усыпанному изумрудами кольцу на нежной руке Кейн понял, что это знатная дама. Прямые светлые волосы обрамляли прекрасное лицо, на котором сияли большие серые глаза. Со своим острым подбородком и прямым точеным носиком она напоминала капризного эльфа — губы, созданные для улыбок, сосредоточенно поджаты. Ей было около двадцати лет.

— Ну, Бринанин, что же ты нашла? — В комнату вошел огромный мужчина, наспех завернувшийся в просторное меховое одеяние. — Кто это с криками является к нам ночью, которая подходит только для ледяных призраков, и тревожит сон честного народа? — добродушно проворчал он.

— Тише, отец! — шикнула Бринанин. — Он ранен и обморожен!

— Да? — с любопытством пробормотал хозяин замка, сочувственно покашливая, чтобы успокоить дочь.

Кейн повел плечами, отталкивая слуг, и поднялся на ноги, пошатнувшись от боли и головокружения. Он встретил заинтересованный взгляд лорда и церемонно заявил:

— Прошу простить мое несвоевременное и необъявленное прибытие. Я путешествовал по этим пустынным землям несколько дней и был застигнут бураном. К счастью лошадь моя добралась сюда и пала в вашем дворе, а я был без сознания до недавнего времени. Если бы ваши слуги не нашли меня, к утру я превратился бы в ледышку.

— Во дворе, говоришь? — сказал хозяин в удивлении. — Как, черт подери, ты миновал ворота?

— Они оказались не заперты, — ответил Кейн. — Большая удача для меня, что кто-то забыл их закрыть.

— Возможно, однако, подобная беззаботность может привести к тому, что нас зарежут прямо в постели. Грегиг! Ты что, позабыл о своих обязанностях, ветер мозги твои выдул, что ли?

Привратник понурился:

— Мой господин, я точно помню, что запирал ворота, когда начался буран. Не понимаю, как это могло случиться.

— М-м-м! — протянул его хозяин. — Что ж, сейчас они заперты?

— Да, мой господин! — поспешно сказал привратник, потом неловко добавил: — Они были заперты, когда я проверял, — после того, как мы нашли чужака.

— Во всяком случае, у этой сосульки оказалось больше мозгов, чем у некоторых толстых привратников.

— Должно бы, их закрыл ветер — я этого не делал, — перебил Кейн.

Лорд подозрительно уставился на него.

— Этого не может быть, — заявил он. Потом пожал плечами. — Наверное, падение отшибло тебе память. Обычное дело, я полагаю.

Кейн промолчал.

— Ладно, в любом случае ты внутри. Добро пожаловать в мой несколько прохладный замок! Я — барон Тройлин из Каррасаля, а это недокормленное создание с чашей — моя дочь Бринанин. Будь мои гостем, пока не утихнет этот буран и ты не захочешь продолжить свой путь. Мы здесь всегда рады людям из внешнего мира: они разнообразят нашу жизнь. — Он засмеялся. — Судя по тому, как разыгралась буря, нам придется жить под снегом.

Кейн поклонился.

— Ты очень великодушен. Я глубоко признателен за гостеприимство, — церемонно сказал он, говоря по-каррасальски с некоторым трудом. Он внимательно наблюдал за окружающими. — Меня зовут Кейн. — Никто не отреагировал, и он продолжил: — Мое занятие — сражаться, но сейчас я никем не нанят. Я направлялся к Энсельджосу, чтобы узнать, не пригожусь ли я Уинстону в его пограничной войне с Чекталосом, но сбился с пути, пытаясь срезать дорогу. Когда меня застигла буря, я совершенно заблудился.

Тройлин не подавал вида, что не поверил ему, хотя Кейн сомневался, что он так прост, как казалось сначала. Барон изучающе рассматривал гостя, пытаясь понять, кого занес к ним буран.

Кейн был крупным человеком: ненамного выше шести футов ростом, но массивно сложенным. У него была бочкообразная грудь, колонноподобные ноги и мощные руки, крепкие, как ветви старого дуба. Его ладони были огромного размера и силы — руки душителя, подумал Тройлин. Этот человек, должно быть, весьма могуч и со своим мечом, видно, хорошо управляется. У него были рыжие волосы средней длины и короткая борода. Черты его лица были несколько грубоваты и даже отчасти зловещи, на щеке был свежий, уже подживавший, шрам.

Тройлина встревожили его глаза. Они были первым, на что он обратил внимание. Этого следовало ожидать, ибо глаза Кейна были глазами самой смерти! Они были голубыми и горели своим собственным светом. В этих голубых островках льда пылал огонь кровавого безумия, жажды убивать и разрушать. Из них изливалась бесконечная ненависть к живому и обещание ужасной гибели для тех, кто смел заглянуть в них. Тройлин представил, как этот могучий человек уверенно шагает по полю битвы, с горящими глазами убийцы и окровавленным мечом, сеющим разрушение вокруг.

Барон торопливо отвел взгляд и подавил дрожь. Баул! Что это за человек? Солдат, наемный убийца. Такие люди редко бывали робкими поэтами. Судя по повадкам, Кейн явно не обычный головорез. Его манеры и речь выдавали образованного человека, возможно, из хорошей семьи. Сыновья лучших дворянских родов, и законные, и незаконные, часто становились наемниками — чтобы разбогатеть или из любви к приключениям. Кейн вполне мог оказаться офицером высокого ранга, а его кольца и хорошее оружие в то же время указывали на богатство. Его возраст не поддавался определению. Его тело было телом тридцатилетнего, а поведение наводило на мысль о весьма почтенных годах.

Тройлин решил, что в ближайшие несколько дней развлечется, разгадывая тайны своего странного гостя. Может, тот расскажет пару занимательных историй. Во всяком случае, какое-то разнообразие, а то все менестрель да менестрель. Только надо принять кое-какие меры предосторожности, пока он не будет уверен в этом человеке.

— Отец! Ты долго собираешься стоять там, как медведь в спячке?

Тройлин очнулся:

— Ах да! Немного задумался. Что ж, Кейн, как я уже сказал, добро пожаловать. Слуги проводят тебя в твою комнату, — у нас полно места, а народу маловато. Вот зимуем здесь, вдалеке от цивилизованного мира. — Ему пришло в голову, что Кейн ухитряется держаться на ногах после таких испытаний, и он снова поразился его сказочной силе. — Ладно! Я надеюсь, что к завтрашнему дню ты уже оправишься. — Он повернулся и направился прочь.

Придерживая свои меха, Кейн последовал за слугами. Он едва мог идти, и перед ним то и дело все расплывалось, но он не хотел показывать свою слабость. Во всяком случае, хозяева не догадаются, как ему худо. Если ему повезет, он сможет скрыться здесь от сатакийцев — а там, глядишь, буря прикончит их.

— Тебе чертовски повезло, что мы нашли тебя, — сказал один из слуг, открывая двери в его покои. — На страже, знаешь ли, никого не было. Все спали в такую бурю.

— О, — пробормотал Кейн, слишком измученный, чтобы казаться заинтересованным. — Как же вы впустили меня?

— Это все госпожа. У нее была бессонница, она услышала шум, спустилась вниз и разбудила привратника, Инга и меня.

— Удивительно, что она услышала меня сквозь такой ветер. — Кейн с благодарностью рухнул на кровать.

— Она не тебя услышала, — ответил слуга, идя к двери. — Ржала твоя лошадь, вот. Бедняжка совсем с ума сошла от ужаса! Что-то напугало ее до смерти — но мы ничего не видели во дворе.

III. ПЛЕННИКИ БУРИ

Кейн тут же погрузился в сон, похожий на забвение, его измученное тело стремилось восстановиться после тягот многих дней бегства. Время от времени его безмятежность нарушалась вспышками видений о приключениях минувших дней или укусами боли, которую ощущало его обмороженное тело, но даже это не могло разбудить его. В какой-то миг ему почудилось, что он вновь слышит жуткий вой волков, и среди этой какофонии в его лихорадочном видении возникли два горящих красных глаза — страшные глаза, искавшие его, глаза голодного зверя.

Наконец сознание вернулось к Кейну, и он услышал, что кто-то копошится рядом. Мигом придя в себя, Кейн перекатился на бок. Его перевязанная рука метнулась вверх и ухватила клок белых волос, а вторая рука занесла длинный кинжал, который был пристегнут к поясу.

— Погоди! Пощады! — прохрипела его перепуганная жертва, и Кейн остановил клинок у самого горла. Он держал бороду мужчины преклонных лет со строгим лицом и тонкой шеей, торчащей из темных внушительных одежд. Пришедший затрясся как осиновый лист, и пара костлявых ручонок в панике вцепилась в кулак Кейна. Кейн отпустил старика, но держал клинок наготове.

— Клянусь Семью Очами владыки Троэллета! — запыхтел старец, ощупывая свое лицо. — Ты чуть не оторвал мне бороду, чуть не перерезал горло! Злобный убийца, вот ты кто! Бешеная собака! Почему только мой добрый барон дал тебе приют!

— Кто ты такой, Троэллет тебя дери? — прорычал Кейн.

— Я предупреждал его насчет чужаков! Звезды ясно говорят, что эти дни смертельно опасны для всех нас, — но он не слушает меня! Впускает демона из бури и ждет, что я о нем позабочусь. Я тебе говорю, ты, низкорожденное отродье гадюки! Тебе это так не пройдет! Ты чуть не убил меня!

— И какого дьявола ты тут делаешь? — угрожающе проворчал Кейн.

Старец опять встревожился. Он прикинул расстояние до двери, решил, что оно слишком велико, и взял себя в руки.

— Я Листрик, личный лекарь и астролог барона Тройлина. Ты здесь дрых больше суток, и барон велел мне посмотреть, как ты. — Он мрачно уставился на Кейна. — Как будто шалости бури могут причинить вред ледяному призраку! Я попытался осмотреть твои раны, и ты чуть не убил меня в благодарность за мою заботу! Очень мило! Какой воспитанный гость! Тройлину следовало зарезать тебя в постели!

— Это уже не раз пытались сделать, — ответил Кейн, неуверенно поднимаясь на ноги. — Благодари богов, что я признал в тебе старого безобидного распутника до того, как выпустил из тебя кишки. Но, как ты видишь, теперь со мной все в порядке.

Листрик побагровел от гнева:

— Черт бы тебя побрал! Я говорю тебе, что моей мудрости ведомы тайны, которые могут превратить тебя в обугленную головешку, если мне вздумается! Может, мне и захочется! Сейчас неподходящее время, чтобы приводить в замок чужаков-убийц! Звезды говорят о смерти! Я видел это!

Кейн еле сдержался.

— Может, ты все-таки осмотришь меня? — простодушно спросил он.

— Трэллет побери твою наглость! — завопил Листрик и потопал к двери — величественное отступление, которое он испортил, опасливо оглянувшись. Остановившись у двери, он бросил сердитый взгляд на Кейна: — Барон направил меня к тебе с приглашением вскоре поужинать с ним, если я найду тебя не слишком слабым, чтобы пошевелиться.

— Передай мою благодарность и скажи, что я принимаю его приглашение.

— Не сомневаюсь! Что ж, он пришлет своих воинов, чтобы прирезать тебя, если я смогу повлиять на него!

Кейн тщательно прицелился и замахнулся кинжалом. Листрик скрылся.

Над обеденным столом висела напряженная, тревожная атмосфера, Кейн заметил это, хоть и был занят едой. Он ел нормальную пищу впервые за много дней, смакуя каждый глоток и кусок. Человек, который питался кое-как в течение многих дней, не станет глотать пищу, не замечая вкуса, — это новшество, которое следует медленно и тщательно оценивать. В то же время он с интересом наблюдал за остальными собравшимися в главном зале замка. Барон Тройлин и его дочь вели себя нервно, с наигранной безмятежностью, которая выдавала скрытую напряженность. Астролог Листрик, который тоже сидел за господским столом, то бросал на Кейна мрачные взгляды, то с беспокойством следил за молодым человеком, сидящим рядом с ним.

Молодого человека Тройлин представил как своего сына Хендерина. Не ответив на приветствие Кейна, тот, пока все ели первое, пялился в свою тарелку с каменным выражением лица. Кейн заметил, что у Хендерина не было ножа, чтобы разрезать пищу, и что двое мускулистых слуг, стоящих рядом с ним, казалось, уделяют слишком много внимания каждому движению своего подопечного. Никто, впрочем, не обращал внимания на эту странность, и Кейн благоразумно не стал задавать вопросы, хотя было очевидно, что в доме не все слава богу и что сын барона, по всей видимости, является причиной беспокойства. Это был хорошо сложенный привлекательный молодой человек, на несколько лет старше своей сестры, белокурый — отличительная черта всего семейства. По нему не было заметно, что с ним плохо обращаются, хотя он почему-то произвел на Кейна впечатление привилегированного узника, которому позволяют сидеть за столом своего тюремщика.

Хендерин решил покончить с молчанием и перебил своего отца, который рассказывал какую-то историю.

— Эта еда горелая! — возмущенно заявил он. — Я же просил давать мне только сырое мясо!

Двое слуг, стоявших за ним, насторожились. Чаша Бринанин замерла у ее губ, и девушка застыла в ожидании, а Тройлин нервно глянул на Листрика. Астролог успокаивающе заговорил:

— Разумеется. Повара, должно быть, забыли. Я лично напомню им об этом. Но раз все остальные едят, может быть, и ты попробуешь немного приготовленной пищи? Она все равно вкусная и красная, — огонь просто согрел ее, чтобы тебе было вкуснее.

— Я сказал, что хочу сырое мясо! — взорвался Хендерин. — Не обгоревшие головешки, а еще теплое и окровавленное мясо! Принесите мне его!

Листрик торопливо продолжил:

— Но у нас не осталось неприготовленной еды. Так что, может, ты поешь немного…

Хендерин выругался и швырнул свою тарелку на пол. Сзади него двое слуг сделали движение, чтобы схватить его, но Листрик сделал им знак остановиться. Несколько гончих рванулись из углов зала и набросились на рассыпавшуюся пищу. Хендерин зачарованно наблюдал, как они дерутся за объедки. С безумной улыбкой он схватил большой кусок мяса с подноса, подтащил его к себе и вцепился в него зубами. Он отрывал от мякоти большие куски и с удовольствием пожирал их. Время от времени он издавал низкое рычание.

Что до остальных, они ели относительно спокойно.

Когда все насытились, оживилась беседа. Слуги убрали остатки еды и приступили к более важным обязанностям — следить, чтобы хозяева и гости не чувствовали недостатка в эле. Кейн приготовился к долгому вечеру с выпивкой и разговорами, понимая — Тройлин ждет, что он отплатит за гостеприимство занимательными рассказами. Кажется, вечер обещает быть приятным. За нижними столами слуги и воины барона вели шумные разговоры, служанки, выпившие эля, позволяли вольности, в камине весело пылал огонь. Даже Хендерин успокоился и сейчас неторопливо рисовал на столе картинки пальцем, намоченным в эле. В тени колонны рядом с господским столом высокий человек поигрывал на лютне.

Кейн задал мало вопросов за обедом, и, к его облегчению, Тройлин тоже. Барон, казалось, поверил истории Кейна и просто с интересом слушал рассказы гостя. К своему удовольствию, он обнаружил, что Кейн занимательный и образованный рассказчик и ему есть что поведать. Интереса к делам Кейна в этих краях он не показывал, считая, что это его не касается.

Придя к выводу, что его любопытство вполне оправданно, Кейн спросил:

— Как получилось, что вы зимуете здесь, в Марсаровже? Даже Каррасаль теплее и приветливее, чем эта пустыня.

Тройлин пренебрежительно рассмеялся и с готовностью ответил:

— Ну, я устал от цивилизованных зим. Так что я подумал: будет неплохо провести зиму здесь, в провинции. Моя семья владеет этим старым замком много лет — на самом деле это крепость, существовавшая еще во времена империи, — и я подумал: вот уютное и простое местечко, чтобы перезимовать. И здесь всегда можно отлично поохотиться — круглый год. — Он тихо и взволнованно добавил: — К тому же я надеялся, что здешняя атмосфера хорошо подействует на Хендерина. Парень немного не в себе, ты заметил, без сомнения. Листрик уверяет меня: это именно то, что ему надо.

Кейн кивнул и перевел разговор на охоту. Насколько он знал, Марсаровж кишел дичью.

Через некоторое время у него возникло неприятное ощущение, что за ним наблюдают, и он осмотрелся. В тени, ссутулившись, стоял худощавый человек, чьи глаза горели поразительным красным светом на фоне камина.

Проследив за взглядом Кейна, Тройлин окликнул:

— А, Эвинголис! Вот ты где! А я-то думал, куда ты подевался. Иди сюда и спой нам. Мы тут слишком много болтаем, чтобы как следует напиться. — Повернувшись к Кейну, он сказал: — Это Эвинголис, самый лучший менестрель, которого ты когда-либо услышишь. К счастью, этим летом мне удалось заполучить его, слушать его этими зимними вечерами — истинное удовольствие. — И он продолжил описывать многочисленные достоинства менестреля.

Предмет баронских похвал молча вышел из тени и занял удобное место у огня. Перебирая длинными пальцами струны лютни с плавностью и изяществом, он звонким голосом запел о слепой принцессе и ее любовнике-демоне. Песня из цикла Опироса, узнал Кейн и припомнил странную участь этого поэта, приносившего одни несчастья. Менестрель тоже был необычным: альбинос с характерной бледной кожей, белыми волосами и розовыми глазами. Кейн понятия не имел, какой он национальности, обнаружив, что акцент певца не похож ни на один говор, который он мог припомнить. Эвинголис был на несколько дюймов выше Кейна, и, хотя тонок в кости, в нем не было ни намека на мягкость или слабость. Черты его лица были точеными, но скорее острыми, чем женственными. Он был коротко подстрижен и чисто выбрит. Когда он пел, его розовые глаза смотрели в бесконечность — возможно, они видели то, о чем он пел. Кейн заметил, что Хендерин наблюдал за менестрелем с напряженным вниманием, явно околдованный сказкой.

Нарастающий плач в конце песни завершился пронзительным стоном лютни. «Настоящий мастер», — подумал Кейн, который не мог припомнить лучшее исполнение этой сложной вещи. Люди начали шаркать ногами по полу и скрипеть стульями в тишине, которая последовала за песней.

— Великолепно! — похвалил Тройлин после паузы. — У тебя всегда есть что-нибудь новенькое для нас, правда? Как насчет еще одной песни, Эвинголис? Что-нибудь погорячее в такую холодную ночь.

— Конечно, мой господин, — отозвался менестрель, принимая кружку от подбежавшей служанки. — Только промочу горло. — Он залпом выпил эль и разразился непристойной балладой о пяти дочках лесоруба, припев подхватили люди барона.

— Его вкусы несколько странноваты, — сообщил Тройлин, — но, если его хорошенько попросить, он может быть как все.

— Кое-кто считает, что истинная красота присуща только необычному, — пробормотал Кейн, наблюдая, как отсвет огня играет на белых волосах Бринанин.

Она улыбнулась, гадая о том, хотел ли он сделать ей комплимент. Но Кейн, погруженный в раздумья, заметил только, какие у нее острые белые зубы и красный рот.

Барон рассказывал бесконечную историю о том, как он однажды зимой охотился, и какое-то время Кейн только делал вид, что слушает. Когда Тройлин дошел до места, где какой-то олень пронзал рогами любимую гончую, в зал вошли несколько его людей, шумно стряхивая снег с одежд.

— Ну, Тали, наконец-то ты вернулся! — приветствовал Тройлин их вожака. — Как там снаружи?

— Белый ад, мой господин, вот как! Так холодно, что плевок замерзает на лету. Но теперь хоть небо очистилось. И снегу навалило так много, что мы с трудом пробирались сквозь сугробы. Даже сани не хотели ехать. Мы не сможем выехать, пока не образуется наст.

— Пустяки, — сказал барон. — Наших запасов хватит до конца зимы, кроме того, я знаю, что здесь полно дичи.

Тали покачал головой:

— Не знаю, не уверен… Эта местность полна волков. Огромные злобные твари — и нахальные! Примерно полдюжины из них следовали за нами — так, чтобы мы не могли подстрелить их из лука! Мы уж думали, что они набросятся на нас. Должно быть, дичи мало, раз они так обнаглели. И это еще не все, мой господин! Там, в снегах, мы на такое наткнулись! Как раз когда собирались возвращаться. Отряд мертвецов, вот что, мой господин! — При этих словах слушатели испуганно заволновались. — То ли восемь, то ли девять людей и лошади. Трудно сказать наверняка, их просто на части разорвали. Это все волки, это они их убили. Я так думаю, на них напали в бурю, когда они не видели, что творится. Это, должно быть, чертовски большая стая, раз не побоялась напасть на такой отряд. Все вооруженные. С диковинным оружием — мы тут такого не носим. Когда мы это увидали, черт побери, мы тут же повернули обратно. Помчались обратно так быстро, как только могли! Чтобы волки напали на вооруженный отряд — в жизни не слышал ничего подобного! — Он бросил на стол золотой медальон. — Несколько таких штук валяются рядом с трупами.

Барон Тройлин нахмурился.

— Что ж, здесь волки до нас не доберутся, — заключил он. Его слова показались Хендерину весьма забавными.

Кейн рассмотрел золотой медальон со знакомым кругом древних иероглифов. Приверженцы Сатаки больше не будут его преследовать.

IV. ОХОТНИКИ В СНЕГАХ

— Лично я думаю, что барон спятил, раз хочет ехать на охоту после того, что Тали рассказал нам прошлым вечером, — заметил повар. У него явно было настроение поболтать.

— Да? — невнятно пробормотал Кейн, проверяя сбалансированность охотничьих копий.

— Ты не слышал, что они нам рассказывали потом! Бр-р-р! Стоит мне только подумать о тех бедолагах, которых они там нашли! От них одни кости остались! Вокруг куча волков, а барон заявляет, что это прекрасное утро для охоты! Я думал, сэр, что после ваших приключений вы сыты снегом по горло.

Кейн выбрал самое лучшее копье, попробовал остроту его наконечника.

— Приходится, что поделаешь, — сказал он. — Сомневаюсь, что с волками будут проблемы. Скорее всего, то нападение — случайность, ведь была пурга. Наш отряд достаточно велик, и дневной свет будет держать волков в норах. К тому же в лесу снега мало — лошади не увязнут. Вопрос в том, чтобы найти хоть одного оленя. Конечно, — осторожно продолжил он, — думаю, что дичи здесь должно быть очень много, раз уж барон перебрался со всеми домочадцами в такую глушь. — Он заметил, что повар нервно зашевелился, пытаясь сдержать свой болтливый язык. — Или была другая причина для этого изгнания?

Это было слишком для повара.

— Не думаю, что барон хотел бы, чтобы вы узнали об этом, — начал он, театрально оглядываясь по сторонам, — но кто-то наверняка расскажет вам, с тем же успехом это могу сделать я. В любом случае, вреда от этого не будет.

Барон Тройлин вынужден был покинуть Каррасаль! Этот его сынок, знаете, он совсем чокнутый! Поговаривали о том, чтобы сжечь беднягу Хендерина! Так что барон уехал, чтобы все поостыли. И Листрик — он присматривает за парнем — сказал, что для Хендерина будет хорошо отвлечься. Предполагается, что здешние края благотворно скажутся на его рассудке. Вот почему Хендерин занимается тем же, чем и остальные, только за ним хорошенько присматривают, он не сидит под замком, как следовало бы. Листрик говорит, что он скорее придет в себя, если будет вести нормальную жизнь. Чушь какая!

Я бы в жизни не доверился этому хитрому старому ослу — вся его болтовня про колдовство и гроша не стоит! Меня совсем не удивит, если эти его лекарства, которыми он пользует Хендерина, вконец угробят бедняжку! И все знают, что он сроду не занимал достойной должности, пока барон не взял его лекарем для своего сына.

Смешные штуки выкидывает судьба! Несколько лет назад старый Листрик устраивал развлечения на банкете, на котором присутствовал барон. Тройлин выпил и посмеялся над чарами старого шарлатана. Листрик разозлился и обозвал барона деревенщиной, безмозглым уродом и все такое прочее; а барон в свою очередь натравил на него собак, и они погнались за стариком прямо по столу. Было очень смешно! Конечно, старина Листрик был зол, как не знаю кто, и барону пришлось чуть ли не на коленях ползать, чтобы уговорить его пойти к нему. Тем не менее, Листрик оказался единственным, на кого Тройлин мог рассчитывать после того, что натворил Хендерин.

— Что же с Хендерином такое, что его чуть не сожгли? — спросил Кейн. — Сумасшедших ведь обычно не жгут.

Повар, парень самовлюбленный, выкаблучивался теперь вовсю; он снова осмотрелся и выразительно понизил голос:

— Это не просто безумие. Нет, сэр! Хендерин не такой безвредный, как кажется, — вот почему за ним так внимательно присматривают! Там, в Каррасале, он убил человека — придворного стражника! И это еще не самое худшее! Он ему горло перегрыз — зубами! Еще жевал, когда его поймали! Урчал, как дикий зверь, разрывающий свою жертву!

Видя явный интерес Кейна, повар нес уже без оглядки:

— Так что Хендерина посадили под замок, и барону ничего не оставалось, как увезти его из города сюда. Листрик назвал это чистой воды одержимостью и говорил так умно, что барон взял его вместе со всеми нами, хотя при дворе таким решением были недовольны. И вот что я вам еще скажу. Пару дней назад, как раз когда началась буря, кто-то перегрыз горло одному из слуг! Перед смертью он что-то пробормотал про смерть, которая придет из бури и заберет всех нас! Что-то здесь не то, я вам говорю. И вот что я еще скажу! Может, на него и впрямь напал волк, но кое-кто из нас сомневается, правду ли говорит старый Листрик, когда заявляет, что не выпускает Хендерина из виду! Послушайте, я много чего могу порассказать вам о том, что здесь происходит по ночам подозрительного. Да, сэр!

Но прочие сплетни, которые собирался поведать повар, остались нерассказанными. Крик со двора предупредил появление Тройлина: барону не терпелось начать. Покачивая охотничьим копьем, в раздумьях по поводу откровений повара, Кейн поспешил на двор и вскочил на лошадь, которую ему предоставил хозяин. Отряд численностью более дюжины всадников направился в засыпанный снегом лес.

Гончие мчались по снегу с веселым лаем, густая шерсть хорошо защищала их от мороза. Морозный воздух звенел, высокое солнце сияло. Даже деревья не спасали от яркого света, отраженного снегом, а на открытой местности глаза слепило до невозможности.

Кейн внимательно следил, не появятся ли волки, щурил свои холодные голубые глаза, но не видел и намека на огромные стаи, которые вчера испугали отряд барона. Тропинки замело, тем не менее, на снегу были видны бесчисленные отпечатки, в которых Кейн признал следы лесных зверей. Гончие рычали время от времени, натыкаясь на следы волков, и охотники с трудом сдерживали их.

На первый взгляд группа казалась обычным отрядом охотников. Помимо Кейна барон взял с собой менестреля Эвинголиса и с десяток своих воинов. Все перекидывались шутками и возгласами. Если кто-то и задумался над мрачными открытиями, о которых Тали говорил прошлым вечером, виду не подавал. Возбуждение охоты и свет дня заставили забыть о дурных предчувствиях. Все были вооружены охотничьими копьями, за исключением егерей, которые присматривали за гончими, но ни у кого не было более необычного оружия, чем у Кейна, — только длинные ножи и несколько луков.

Кейн взял с собой свой тяжелый меч, пристегнув его к седлу так, чтобы можно было легко выхватить. Эвинголис засмеялся, увидев это.

— Мы на охоте, а не на войне.

Кейн не обратил внимания на издевки альбиноса, зная, чего можно ожидать от менестрелей и шутов, и просто пожал плечами.

— Человек моих занятий считает свой меч другом всей жизни.

— Самый настоящий друг, без сомнения! — засмеялся Эвинголис. — Видать, это часть твоей мускулистой руки, и ты не можешь с ней расстаться. А скажи-ка, как называется твое ремесло?

— Смерть, — спокойно ответствовал Кейн. — Но за менестрелей я денег не беру. Я считаю, что нет настолько мелкой монеты, которая была бы достойной платой за такой товар.

Остальные получили большое удовольствие от перепалки между гостем и менестрелем. Но Кейн и Эвинголис не присоединились к их смеху.

Гончие залаяли уже всерьез, заглушая болтовню своих хозяев. Они возбужденно натягивали поводки, таща за собой тех, кто их держал.

— Свежий след! — крикнул кто-то. — Олень! Хороший большой олень, судя по отпечаткам!

— Спустите собак! — заревел барон Тройлин. — Троэллет подери! Сегодня вечером наверняка отведаем оленины!

Получившие свободу гончие стремительно понеслись по лесной тропинке, перепрыгивая поваленные бурей деревья и преодолевая сугробы, будто не замечая их в своей отчаянной гонке. Безудержный лай разрывал воздух и эхом отражался от темных деревьев. Следом за гончими скакали охотники, охваченные столь же сильной жаждой крови. С подбадривающими криками они очертя голову неслись вслед за сворой, не обращая внимания на склонившиеся деревья и скрытые преграды, грозившие сбросить всадника с лошади.

— Вперед! За ними! Мы упустим добычу! Внимательней, ты, ублюдок! Ставлю свой дневной заработок, что гончие прикончат его до того, как мы доберемся туда! Эй, ты! Помни, что Кейн стреляет после барона! Поспешим! Это как пить дать самец! Черт побери! Болван! Слышишь, как они лают! — Может статься, гончие так же отчаянно ругались.

Отряд стремительно вылетел на поляну и остановился в неожиданном замешательстве. След оленя здесь разделялся надвое, и отпечатки на снегу четко показывали, что свора гончих покинула поляну в двух направлениях.

— Клянусь бородой Тоэма! — восхищенно прокричал Тройлин. — Смотрите! Еще один!

Судя по следам на снегу, первый олень столкнулся на поляне с другим. Второе животное понеслось по другой тропинке, и свора гончих разделилась, чтобы пойти по обоим следам.

— Мы загоним и того и другого! — крикнул Тройлин. — Кейн! Следуй за тем, который скачет на запад. Вы отправляйтесь с ним! Торопитесь, Троэллет вас возьми! Половина своры не справится с оленем!

Он рванулся по тому следу, который, как он считал, оставил первый олень. Кейн и пятеро людей барона отделились от основного отряда и помчались за вторым. Лес быстро поглотил звуки их торопливого продвижения, и поляна вновь стала удивительно спокойной — но не пустой.

Ничто не предвещало несчастья. Добыча Кейна была близка, и первого оленя собаки уже загнали. Второй олень ускакал далеко, так что псам было трудно догнать его. Однако большая выносливость собак и глубокий снег сделали свое дело, и олень-самец остановился в маленькой лощине. Его преследовали только три собаки, и они не могли справиться с крупным животным. Они прыгали вокруг него, то пытаясь вцепиться зубами, то отскакивая подальше, чтобы избежать смертоносных копыт и рогов. Когда появились охотники, одна собака уже истекла кровью, а на могучем теле оленя была дюжина ран. Кейн бросил копье с убийственной точностью, поразив оленя в шею. Лесной царь с пронзенным горлом пошатнулся, заревев от боли. Гончие набросились на жертву, и еще два копья добили смертельно раненного оленя. Раздались вопли восторга. Охотники сгрудились вокруг добычи, лежащей в луже крови на снегу; двое торопливо спешились и поспешили оттащить обезумевших собак.

И в этот момент напали волки.

Они набросились на охотников быстро и безмолвно, как атакующая змея. Стая из пятнадцати примерно огромных серых убийц захватила людей врасплох, незаметно приблизившись под прикрытием деревьев. Миг назад — возбуждение и упоение убийством, миг спустя — крик испуга и боли, и вот уже лощина кишит рычащими зверями! Это были крупные серые волки с северных пустошей — почти шести футов в длину, сто пятьдесят фунтов стремительной желтоглазой смерти. Охваченные жаждой крови, они напали на пораженных людей, и теперь охотники поменялись местами с добычей.

Первый, кто закричал об опасности, умер почти сразу. Огромный волк сбросил его с седла на снег. Защищаясь от оскаленных клыков локтем, охотник выхватил нож и отчаянным ударом выпустил внутренности волку. Но не успел умирающий зверь разжать клыки, как второй серый убийца метнулся и перегрыз горло человеку.

У двух охотников на земле вообще не было никаких шансов. Один едва успел выдернуть копье из тела оленя. Он пронзил первого напавшего волка, но, пока пытался высвободить копье, на него набросились еще двое, сбили с ног и разорвали на части. Второй погиб раньше, чем успел что-либо сделать. Но обреченный ухитрился извлечь свой охотничий нож, и из-под кровожадной серой кучи еще долго выныривала его рука — дольше, чем он, казалось, мог быть жив.

Гончие схватились с волками с неугасимой ненавистью, которую прирученный зверь испытывает к своему дикому собрату. Один волк погиб, и еще несколько откатились от рычащего клубка с переломанными лапами и глубокими ранами. Но количество и дикая ярость волков одолели отважное сопротивление собак…

Кейн был одним из первых, кто встретил неодолимую атаку волков. Только сказочная скорость его реакции позволила ему отразить их первый удар. Изогнувшись в седле, когда первый зверь попытался наброситься на него сзади, он сомкнул свои могучие руки вокруг горла волка. Кейн отшвырнул огромное создание, волк налетел на ближайшее дерево и рухнул на снег со сломанным хребтом. В мгновение ока мощная правая рука Кейна со свистом выхватила клинок из ножен. Второй убийца набросился на Кейна сразу вслед за первым, но удар Кейна оказался быстрее, и острый клинок пронзил череп зверя. Его конь в панике встал на дыбы, когда приблизились остальные волки, и Кейну пришлось сильно сжать его бока, чтобы удержаться в седле. Еще один волк упал, его череп был раздроблен копытами.

Последние два охотника держались недолго. Один все еще сжимал в руке свое охотничье копье и встретил ударом первого напавшего на него волка. Если бы он не попытался воспользоваться луком, то прожил бы немного дольше. Пока он вытаскивал стрелу, на него напали сразу с двух сторон. Он еще пытался всадить свой лук в горло одного из зверей, держась в седле только потому, что волки тащили его в противоположные стороны. Но, когда один разжал челюсти, всадник потерял равновесие. Серая молния — короткий прыжок, и борьба быстро прекратилась. Последний охотник вонзил нож в горло волка, который прыгнул на него чтобы стащить на землю, корчащийся зверь забрал с собой клинок. Оставшись без оружия, всадник попытался спастись бегством. Но конь не успел преодолеть и половины лощины, когда его настигли. Животное и всадник рухнули, придавив одного из волков.

Кейн остался один.

Полдюжины серых убийц осторожно кружили вокруг своей добычи. Некоторые из них были ранены и хромали, тем не менее, они не собирались оставлять последнего человека в живых. Они жаждали крови. Кейн рычал, а его глаза горели адским огнем. В нем самом пылала неутолимая страсть убивать и разрушать. Считанные мгновения убийца смотрел в глаза убийцам.

Их атака была молниеносной и яростной. Двое волков напали на Кейна, а остальные набросились на его лошадь. Волк слева от Кейна наткнулся на острый клинок, который расколол его череп надвое. Второй волк взвился в воздух, его смертоносный прыжок был нацелен в колено Кейну, но клыки судорожно щелкнули, поймав лишь воздух, — в его горло по рукоятку вонзился кинжал. Кейн метнул оружие верной рукой, как только волк прыгнул. Оба зверя умерли одновременно.

Тяжелое тело на колене Кейна замедлило его движения лишь на мгновение. Не успел он сбросить тело, как еще один волк вонзил свои клыки в шею лошади. Ругаясь, Кейн отшвырнул труп; его меч взлетел и пронзил шею волка. Но поздно: лошадь Кейна рухнула на мерзлую землю.

Кейн успел соскочить с седла и по-кошачьи мягким прыжком приземлился на снег, когда его лошадь забилась в смертельной агонии. Чтобы восстановить равновесие, у него была только доля секунды, и тут на него набросились последние три волка. Он сделал выпад, волк попытался избежать клинка, но оказался слишком медлительным. И в этот миг еще один зверь прыгнул на Кейна справа, пока третий собирался с силами. Не имея времени вырвать клинок, Кейн поймал волка в прыжке. Крутанув зверя за переднюю лапу, он отшвырнул его и выдернул меч. Третий волк был ранен и поэтому двигался медленнее. Когда он прыгнул, метя в горло Кейна, клинок пронзил его сердце. Тем временем второй волк успел подняться, и Кейн молниеносно повернулся, чтобы встретить последнего противника. В наполненной смертью лощине два бойца смотрели друг на друга с неимоверной сосредоточенностью. Казалось, они говорят друг с другом на языке, понятном только им одним. Волк сделал движение, как будто собирался убежать, потом повернулся и прыгнул. Удар Кейна чуть не пропустил изгибающуюся серую молнию. Но не пропустил. И только одно живое существо осталось посреди побоища.

Кейн внимательно осмотрелся вокруг, но больше ни один волк не появился в лощине. Он хватал воздух большими глотками и пытался прикинуть, сколько времени длилась схватка. Получалось, что минут пять, — из ран оленя еще текла кровь.

Кейн осмотрел себя. Каким-то чудом он остался почти невредим. Только порез на правой руке — след клыков последнего волка. Его одежда и лицо были покрыты волчьей кровью, отчего он походил на красного гоблина. Кейн быстро почистил свое оружие. Надо добраться до остальных, пока другие волки не застигли его пешим. Если отряд барона не постигла та же судьба, подумал он.

Это нападение казалось невероятным. Можно предположить, что волков привлек шум охоты и они обезумели от вида и запаха крови. Хотя вряд ли, особенно если учесть остальные случаи. Это все было похоже на тщательно спланированную кампанию. Кейн с беспокойством подумал о том, что могло заставить волков систематически учинять резню. Возможные ответы были малопривлекательными.

В этот момент его мысли прервало тихое лошадиное ржание. На тропинке перед ним стоял один из скакунов, умчавшихся в начале схватки. Животное было все еще испугано. Оно нуждалось в обществе человека в этом полном опасностей замерзшем лесу, но было сейчас крайне недоверчивым. Кейн мягко и успокаивающе позвал лошадь, уговаривая ее подойти поближе. Хорошо, что ветер дул в его сторону, — если бы конь уловил запах волчьей крови, наверняка бы убежал.

Но животное с мучительной медлительностью приблизилось к Кейну, и он после нескольких попыток, от каждой из которых у него замирало сердце, поймал поводья. Он вскочил в седло и направил пугливого скакуна галопом по той тропинке, по которой недавно ехал с целым отрядом.

Через несколько миль Кейн услышал далекий крик — испуганную мольбу о помощи. Он поколебался мгновение и решил проверить, в чем дело. Крик казался вполне человеческим и даже определенно женским. Кейн осторожно, но поспешно направил своего скакуна туда, где кричали, любопытствуя, кто это мог быть.

Лошадь уловила знакомый запах и тревожно заржала. Кейн тоже попытался принюхаться, но волчье зловоние на его теле перебивало другие запахи. Однако лошадь, должно быть, учуяла волков, которые вполне могли напасть на девушку. Но в таком случае вряд ли она была бы еще жива, а значит… значит, кричал не человек. Кейн знал о случаях, когда спасители находили свою погибель, следуя на крики о помощи, и, памятуя о недавней схватке, был склонен к осторожности.

Тем не менее, голос казался знакомым, и, повинуясь внутреннему толчку, Кейн пришпорил своего испуганного скакуна.

У ствола большой раскидистой ели ворчали два волка. Их внимание привлекла девушка на ветке — это была Бринанин.

Кейн извлек свой клинок и набросился на приникших к земле волков. Они не приняли вызова и предпочли скрыться.

Он встал под деревом и помог Бринанин слезть с ветки; она с рыданием упала в его объятия. Кейн попытался задать ей пару вопросов, но Бринанин только прижималась к нему и всхлипывала. Поэтому он издал какие-то звуки, которые, как он надеялся, могли сойти за сочувствие и утешение, и дал ей выплакаться.

Они почти доехали до поляны, где охотники наткнулись на второго оленя, когда спасенная прекратила хлюпать носом.

— Фу-у! Что за вонища! Ты что, купался в крови оленя или в чьей-то еще?

— В чьей-то еще. Что, во имя Семи Безымянных, ты здесь делаешь? Я вроде припоминаю, что утром мы оставили тебя в замке.

— Я хотела отправиться на охоту, но отец не позволил. А мне все равно надо было выбраться и посмотреть, как выглядит лес после такого бурана, так что я оседлала свою лошадь и поехала за вами. Привратник выпустил меня, потому что я с ним дружу, к тому же я сказала, что просто хочу проехаться вокруг замка, и я направилась за вами, думая, что отец будет слишком занят охотой и не станет отсылать меня назад, раз уж я добралась до вас. Но тут за мной погналась стая волков. Я знала, что не смогу перегнать их в лесу, так что, когда моя лошадь добежала до того дерева, я ухватилась за ветку и полезла вверх. — Она всхлипнула. — Я думала, что у меня руки оторвутся, но знала, что должна держаться. Один из них чуть не схватил меня за ногу, пока я пыталась залезть повыше. Большинство из них погнались за лошадью — думаю, они ее поймали, хотя я этого не видела, — а эти двое остались ждать, когда я слезу. Я кричала и вопила в надежде, что кто-то из охотников услышит меня и спасет. Что ты и сделал, — закончила она.

Кейн был поражен хладнокровием девушки. Большинство женщин были бы слишком испуганы, слишком глупы, слишком слабы. Но Бринанин выжила и даже уже почти успокоилась. Это было невероятно.

Он въехал на поляну и с облегчением увидел там Тройлина и его отряд. Живых и с тушей оленя. Они приветствовали его радостными криками, потом с удивлением умолкли, разглядев покрытого кровью всадника и его спутницу.

— Кейн! Что случилось, черт возьми? — изумленно выдохнул Тройлин.

— Вот твоя дочь — целая и невредимая, — сказал Кейн. — Остальные там, с оленем. Они не последуют за нами.

V. РАССКАЗЫ ЗИМНИМ ВЕЧЕРОМ

Пир по случаю охоты был довольно унылым. Бить лесного зверя — занятие опасное, и чаши нередко поднимались в память погибших. Но пять трупов — это слишком. Люди пили эль с подавленным видом, и вместо обычных грубоватых шуточек слышались беспокойные разговоры о странных нападениях. Поведение волков было неестественным, и в полумраке главного зала в этот вечер рассказали немало старых легенд.

Да, невесело было за широким столом. Бринанин еще не отошла от пережитого и не вела свои привычные добродушные перепалки с отцом. Барон даже забыл наказать дочь, так он был подавлен. Место Хендерина пустовало, не было и двух его слуг. Безумный юнец сегодня ускользнул от своих стражников, долго его не могли найти и наконец застигли: Хендерин карабкался по наружной стене. Он совершенно обезумел, и Листрику пришлось запереть его, пока чары не потеряют над ним власть. Листрик вел себя как всегда. Длиннобородый астролог угрюмо поглощал пищу, награждая окружающих сердитыми взглядами.

Барон Тройлин только что дослушал, как Кейн в очередной раз рассказал о побоище в лощине. Барон уже трижды просил повторить эту историю, и каждый раз в заключение качал головой и говорил о неестественном поведении волков. Он пытался запомнить все подробности, слабо надеясь, что где-то в повествовании Кейна таится объяснение произошедшего.

Барон заметил Эвинголиса, который, как обычно, сидел в тени, наблюдая за обедающими, и грыз ребрышко оленя.

— Менестрель! — прогремел Тройлин. — В этом зале не больше веселья, чем на поминках. Спой нам что-нибудь для поднятия духа.

По столам пронесся шумок: наконец-то запахло развлечением.

Альбинос встал со своего места и взял лютню. Он недолго перебирал струны, потом поднял насмешливые глаза на Кейна и объявил:

— Вот напев, который, наверное, будет знаком нашему гостю.

Его чистый голос начал песню, и Кейн едва подавил удивленный возглас. Менестрель пел на древнем амертирском наречии — Кейн считал, что вряд ли кто-то в этой глуши понимает давно забытый язык. Эту песню некогда сочинил печально известный поэт Клем Гинех из древнего Амертири. Деяния его заставили современников сомневаться, то ли он был поэтом, который стал колдуном, то ли наоборот.

В бесконечном зеркале бессмертной души моего духа

Я возвращаюсь в давние времена,

Когда все только начиналось или еще не началось,

И вижу хрустальный узор, движущийся рисунок,

Забытый богами, но открытый внутреннему взору.

— Давай что-нибудь по-каррасальски! — проревел пьяный солдат.

Безумный старший бог в своем безумии хотел создать

Созданий смертных расу по образу богов.

И в глупом себялюбии, безрассудстве роковом творец придал

Созданьям смертным божественное совершенство

И в слепоте своей забыл: подобное творенье

Получит от обманщика отца его безумие.

Свершил он тяжкий труд, гигантское усилье,

А братья бога наблюдали за ним с усмешкой, дивясь творению глупца.

Всю землю заселил он своим губительным созданьем

И почил в самодовольстве от безумного труда.

Кое-кто из мужланов начал бить по столам, возмущаясь загадочной, непостижимой песней.

Со временем глупца созданья размножились по всей земле

И презирали тех, кто был до них, в своем безумье,

Довольные червеподобным прозябаньем для удовольствия своего бога,

Который в бездумном себялюбье играл со своими куклами.

Но в одном из них проснулось недовольство

Прозябаньем в космической грязи -

Не червем, но змеей был этот сын божьего безрассудства.

И в адской ярости от умиротворяющей лжи своего творца

Он решил быть хозяином сам себе, и отверг безымянного бога,

И своими руками убил родного брата — любимую игрушку.

Отчаяние охватило поврежденный мозг безумного бога,

Ибо он узрел порок в своем излюбленном создании

И понял, что виновник этого — он сам.

Мятежника проклял он и приговорил к безрадостному вечному блужданию,

И дал ему глаза убийцы, чтобы все узнавали Метку Кейна.

— Черт бы тебя побрал, бледная немочь! — проревел пьяный солдат. — Я сказал, спой то, что мы все знаем! — Он поднялся, спотыкаясь, направился к Эвинголису и прервал древнюю песню. — Спой нам что-нибудь другое! — Он выплеснул эль из своей кружки в лицо менестрелю и зарычал от смеха. Его приятели присоединились к нему.

Эвинголиса охватила горячая ослепляющая ярость. Он отложил лютню и утер лицо. Затем, в движении слишком быстром, чтобы его можно было уловить, рука менестреля устремилась вперед, и солдат, захлебнувшись смехом, рухнул на каменный пол, словно его лягнула лошадь. Он больше не встал. Присутствующие замерли как громом пораженные: худощавого альбиноса считали слабаком.

— Сукин сын! — изумленно выдохнул Тройлин. — Вот что значит затевать драку, когда на ногах не стоишь. Должно быть, он слишком сильно ударился головой об пол. Кто-нибудь, унесите его.

Презрительно улыбаясь, Эвинголис подобрал лютню и вышел из зала.

— Ну и хорошо! — заметил барон. — Он слишком достал парней своим надменным видом, они не потерпят такого от менестреля. В следующий раз он может не так удачно ударить. — Барон хмыкнул. — Тот еще характер, не правда ли? Он поет самые диковинные песни, которые я когда-либо слышал. Ты что-нибудь понял, Кейн?

Кейн задумчиво посмотрел вслед менестрелю.

— Кое-что, — пробормотал он и погрузился в раздумья. Его глаза смотрели на пляшущие языки пламени, и никто не мог сказать, что он там видел.

VI. ЧЕЛОВЕК НЕ ЧЕЛОВЕК

Зверь крался в тени стены, наблюдая за спящим поместьем, и не было в его взгляде ничего, кроме ненависти. Холодный ветер ерошил его белый мех, от тяжелого дыхания поднимались облачка пара. Но зверь не чувствовал холода, ощущая только дикий голод, который надо было утолить. Он крался к пристройке, где жили воины барона; в темноте все предметы казались серыми. В этом доме были мягкие человеческие тела — безволосые слабые обезьяноподобные создания, которые сейчас беззаботно спали. Их нежная плоть была теплой от текущей в их жилах крови. Зверь трепетал от нетерпения и скалился.

Из укрытого ночью леса по снегу бежали темные фигуры, молча собираясь у внешних ворот. Зверь ощутил их присутствие и приветствовал их. Многие его собратья отозвались на безмолвный призыв. Они тоже чувствовали множество ненавистных человеческих созданий за стенами замка, и их дикий разум ликовал, предвкушая резню, обещанную им вожаком.

Более тридцати поджарых серых фигур ждали за воротами. Этого достаточно, решил зверь, и волки почувствовали — он зовет их. Никто не сопротивлялся. Это был волчий вожак; они должны повиноваться его призыву, исполнять его приказы. Так было еще до того, как люди впервые спустились с деревьев и бросили вызов Братству своими жалкими дубинками и камнями.

Зверь отодвинул засов и легко распахнул ворота. Голодные волки хлынули во двор, под покровом теней подкрадываясь к пристройке. За этой дверью спали ненавистные люди, завернутые в украденные меха и одурманенные горелым мясом и соком гнилых растений. Вожак бесшумно скользнул к двери, зная — она не заперта, чтобы загулявшие могли войти. Его трясло от нетерпения и голода. Сейчас!

Его красные глаза горели жаждой крови, и ликующая ухмылка обнажила ряды сверкающих клыков. Зверь распахнул дверь и прыгнул внутрь. Следом за ним устремилась рычащая стая!

Солдаты проснулись слишком поздно. Зверь завыл: дюжина людей, которых можно убить! Из мрака стая бросилась на беззащитных спящих. Серые тела сомкнулись над извивающимися жертвами, рыча и разрывая теплую плоть. Крики предсмертной агонии — невообразимого ужаса — заполнили пристройку и понеслись в ночь, смешиваясь с отвратительным урчанием, которое издавали пирующие волки.

Крики стихли.

«Сейчас! », — Вожак прорычал команду. — «Идем отсюда! Пока не пришли остальные! Потом будет еще больше добычи! Но сейчас — прочь отсюда! » Волки с трудом оторвались от содрогающихся жертв. Это было слишком для них. Но вожаку надо подчиняться. Стая неохотно оставила мертвых и повернула острые морды к выходу.

Во дворе их встретили несколько человек: беспомощные крики умирающих разбудили замок. Люди в ужасе остановились, увидев, как из пристройки следом за вожаком хлынула напившаяся крови стая.

Он стоял, залитый светом бледной луны, — мерзкая помесь человека и волка. Покрытый белым мехом, выше любого из людей, подобием которых он был. На руках и ногах — жуткие когти; руки длиннее человеческих, а ляжки подобны волчьим. На широких плечах — голова демона, покрытая мехом, с высоко поставленными ушами и длинной челюстью, больше похожей на волчью, чем на человеческую. Острые клыки отливали красным в лунном свете, и звериные глаза пылали злобным огнем.

Солдаты в отчаянии подняли оружие. Но их было только четверо, и волки просто раздавили их, сбив с ног на землю и разорвав на клочки. Несколько волков погибло. Сам зверь яростно накинулся на одного из солдат, чей клинок пронзил серого убийцу. Отшвырнув оружие человека, существо сжало его в убийственных объятиях. Ребра и позвоночник хрустнули, в беззащитное горло вонзились острые как бритва клыки. Затем вожак отбросил труп в сторону и вместе со стаей выбежал в ворота, когда из замка появились еще люди с факелами и оружием. Стая скрылась в лесу.

Прибежавшие увидели сцену жуткого побоища. Те, кто вошел в пристройку, в ужасе отшатнулись при виде разорванных и изуродованных тел своих товарищей. В вытоптанном дворе был еще жив один человек.

— Волки! — выдохнул он перед смертью. — Много волков! Он привел их сюда! Демон! Оборотень! Впустил их внутрь, чтобы они убили всех нас! Оборотень! — Он умер, пронзительно крича о красных клыках.

Кейн размышлял над словами погибшего. Он только что вышел из замка и не видел уходившую стаю. Судя по рассказам людей, они видели мельком, как волки скользнули в лес. Слуги и солдаты, спавшие в главном зале, первыми высочили во двор, но никто из них не мог сказать внятно, что они видели.

Не сразу люди барона осмелились выйти за ворота. В свете факелов можно было разглядеть следы множества волков. Среди волчьих следов обнаружились странные отпечатки. Они не походили на следы голой человеческой ступни, но и звериными не были: широкие, овальные, с длинными когтистыми… пальцами.

Но самое ужасное — следы эти вели не в лес, они обрывались у стены замка. Оборотень перемахнул через стену, а во дворе снег был вытоптан; здесь не разобрался бы и самый искусный следопыт. Одно можно было предположить: оборотень больше не уходил со двора.

— Да смилостивятся над нами боги! — прошептал кто-то. — Один из нас — демон!

VII. «ОДИН ИЗ НАС…»

— Если не считать женщин, нас человек тридцать. И один из этих тридцати, один из нас — оборотень, — объявил Тройлин, ни на кого не глядя.

Была середина следующего дня. Тщательные поиски, предпринятые утром, не помогли обнаружить ни следа оборотня. Пропавших среди людей не было: мертвые ли, живые ли — все в стенах замка. Замок был маленьким, на самом деле это было просто укрепленное поместье. Все закоулки, любое мыслимое и немыслимое укрытие тщательно осмотрели. Было ясно, что демонический вожак волчьей стаи сейчас принял облик человека, он стоял здесь, среди живых.

— Есть несколько видов существ, которые относятся к оборотням, — пояснил Листрик. — Один вид — это человек, который каким-то образом может превращаться в волка или в существо, волку подобное. В других случаях какой-нибудь злобный демон, призрак или другой дух может менять облик, превращаясь по своей прихоти во что угодно или в кого угодно. — Астролог говорил вдохновенно. — Еще один вид — волк, ставший человеком. Это чудовище обычно называют волчьим вожаком, и оно наиболее опасно. Если человек и демон действуют в одиночку, то волчий вожак ведет за собой стаю, и стая эта не успокоится до тех пор, пока жив хотя бы один человек. Конечно, не каждый, кто воображает себя зверем, — оборотень. Бывают психические расстройства.

— Имеешь в виду своего подопечного Хендерина, без сомнения! — резко оборвал его Тали. — Извини, седобородый, но мы не купимся на твои излияния и умные речи! Все мы знаем, что этот сумасшедший не безобиден — он убил человека в Каррасале! Так же как и других парней здесь! «Одержимость демоном» — помнится, ты так это назвал тогда! Что ж, я думаю, что это создание слишком далеко зашло! У тебя была возможность изгнать демона! Но все, что ты делал, — слонялся тут и даром жрал хлеб! Ладно, клянусь Тоэмом, хватит нам выжидать, пора бы кое-что сделать!

— И что ты имеешь в виду? — прогремел барон, ударив по столу. — Что это ты хочешь сделать с моим сыном?

Тали замялся, но потом, видя, что его готовы поддержать, продолжил, хоть и не столь воинственно:

— Мой господин, мы все понимаем, как много этот мальчик значит для вас. И мы всегда были вам верны. Многие не советовали нам отправляться в это забытое богами место вместе с сумасшедшим. Но, Троэллет побери, мы не собираемся сидеть, сложа руки, и ждать, пока нас убьют в собственных постелях, только потому, что ваш сын слишком дорог вам. Его нужно сжечь!

— Могу я напомнить, — прошипел Тройлин, — что убийство аристократа — безумен он или нет — карается распятием? И я вас уверяю, что любого, кто попытается причинить вред моему мальчику, я убью самолично!

Толпа роптала. Тали распалялся все больше.

— Ну что ж, среди нас есть такие, кто согласится рискнуть, если придется, — это лучше, чем сидеть тут, среди снега и волков-оборотней! А наказания не будет, если не останется свидетелей! — прибавил он со значением.

— Что мы делаем?! — Голос Бринанин перекрыл угрожающие возгласы толпы. — Вы стоите здесь и рассуждаете об убийстве того, кто никогда не давал никому из вас повода даже пожаловаться! Месяц назад вы бы умерли за барона Тройлина! Сколько раз я слышала, как вы благодарите судьбу за то, что оказались на службе у одного из самых благородных и великодушных дворян! И теперь, только потому, что вы вдруг испугались, вы говорите об убийстве его единственного сына, которого до его болезни вы все считали замечательным юношей! Вы хотите убить всех нас! Я лучше впущу в замок волков: они более благодарны! Вы даже не знаете, имеет ли Хендерин на самом деле какое-то отношение к этим убийствам!

Воины в замешательстве притихли. Они были обыкновенными людьми, деревенский барон и кучка провинциальных слуг из захолустного княжества. Убийство и мятеж были чужды их образу мыслей, но страх перед неведомым и ужасная смерть выпустили наружу звериные инстинкты.

Слугам нужно вернуть привычную уверенность: Тройлин готов защищать своего сына до последней капли крови.

Кейн предусмотрительно избегал становиться на чью-либо сторону. Это была не его схватка, и, как всегда, опытный воин был верен только себе. Он нуждался в гостеприимстве барона, пока не откроется путь на юг. А потом ему будет все равно, чем закончится спор. Тем не менее, пока Кейн еще здесь, а оборотень таится в замке, нужно на что-то решиться. Он не хотел оказаться вовлеченным в бунт хотя бы потому, что чужакам опасно быть свидетелями в таких случаях.

Тали настаивал:

— Ладно, может быть, Хендерин и не оборотень, но против него слишком много улик! Во-первых, мы знаем, что он убил того стражника, словно он дикое животное, и мы все знаем, что он сумасшедший. Все время просит сырое мясо, воет по ночам и делается неуправляемым! Во-вторых, когда вчера на охоте был атакован отряд, Хендерин где-то носился без присмотра. Его поймали, когда он возвращался из леса. Могучие странные волки нападают на вооруженных всадников, а безоружный пеший человек бегает цел и невредим. Словно ему не надо их бояться — словно он был там, чтобы командовать ими! Ладно, где был Хендерин во всех остальных случаях? Бедняга Бит погибает во время бурана, группа путешественников — тоже, потом вчерашнее происшествие в пристройке для солдат! И Хендерин — ах, он под надежным замком! Так нам обещали! Листрик дал нам слово! А я, например, не собираюсь верить каждому слову этого хитрого ископаемого!

Листрик разразился потоком проклятий, дело шло к драке. Кейн решил вмешаться.

— То, о чем ты говоришь, весьма интересно. — Барон глядел на него с досадой, но он продолжал: — Давайте немного поговорим о Листрике. Я слышал, что он был не более чем третьеразрядным подручным колдуна, поднабравшимся разных там штучек, пока не получил эту работу. Немного подозрительно, не правда ли? Совершенно нормальный, приятный парень начинает строить из себя волка, и этот хитрый старый шарлатан заявляет, что знает, как вылечить его. И вот у него миленькое теплое местечко но только до тех пор, пока Хендерин болен. Неплохо устроился старичок, правда? А ведь есть диковинные травы и множество чар, которые могут заставить нормального человека изображать из себя волка.

Листрик кричал, возмущался и ругался и был слишком зол, чтобы опровергнуть Кейна. Остальные внимательно слушали.

— Листрик полагает, что все замечательно, — продолжил Кейн. — Время от времени Хендерин убегает от него и устраивает переполох, а старый шарлатан ничего не может с этим поделать. Или предположим вот что: может быть, он сам сошел с ума или мстит барону. Я слышал, что у них обоих нет причин любить друг друга. Колдуны часто придумывают любопытные способы, чтобы продемонстрировать свою неприязнь. И кстати, Листрик сам может быть оборотнем. Не первый случай, когда чародей утрачивает свою человеческую природу, занимаясь черными искусствами. Имея Хендерина в качестве прикрытия, можно с легкостью уничтожить всех нас, пока мы охотимся не за той лисой.

— И что ты предлагаешь? — спросил Тали уже не так уверенно.

— Сохранять спокойствие. Я считаю так: мы не знаем наверняка, оборотень ли Хендерин, и у Листрика есть сомнительная связь с происходящим. Так что нам следует посадить под стражу и того, и другого. Хендерин заперт — нам просто надо убедиться, что он там и останется. Несколько человек будут стеречь Листрика. Так для нас безопасней: они никому не причинят вреда. Никакого мятежа, никаких бесполезных драк. Может быть, состояние Хендерина внезапно улучшится.

Он сделал паузу. Слушатели вокруг него одобрительно кивали. Это было разумное решение, устраивавшее обе стороны.

— Звучит хорошо, — заключил Тали, который выступал в качестве выразителя мнения одной из сторон. — Так и сделаем. Простите нас, господин, за наши угрозы. Конечно, ни один из нас не собирался причинить вред вам или Хендерину, если он невиновен. Просто все это выбило нас из колеи. Мы все здесь в трудном положении, не знаем, кто твой сосед — друг или чудовище… Мы просто потеряли головы.

— Я понимаю, — согласился барон. Его гнев еще не утих, но он уже взял себя в руки. — Давайте покончим с этой чепухой, и я все забуду. Конечно, мы посадим под стражу Листрика и моего сына — и будем наблюдать за ними. Но Хендерину не причинят вреда, пока я здесь хозяин!

— Хорошо! — прошипел Листрик, заставляя себя говорить медленно. — Я слушал этот бред, пока мог терпеть. Я слушал, как меня оскорбляли, мои побуждения неправильно истолковывали, мои методы критиковали, — и это делала кучка неграмотных грубиянов. Меня обвинили во всех мыслимых и немыслимых преступлениях. Теперь меня собираются посадить под стражу. Хорошо! Вперед! Разумеется, я не могу остановить вас, заблуждающихся трусливых дураков, и воспрепятствовать вашей идиотской бдительности! Так что можете посадить меня под замок!

Но я вас уверяю, что вы напали не на тот след. Время докажет, что я и мой подопечный невиновны. И пока вы будете стеречь меня, настоящий оборотень — если он не плод вашей фантазии — будет безнаказанно шнырять здесь! И не забывайте, что я лучше смогу защитить вас от него, чем кто-либо еще. У кого здесь есть хоть какое-то понятие о чародейских искусствах? Со временем, говорю я вам, я могу найти способ, как обнаружить это существо — обнаружить и уничтожить его! Разве я раньше не предупреждал всех вас об опасности, о которой поведали мне звезды? Глупцы! Неблагодарные ничтожества, вот вы кто! — Манера астролога изъясняться явно не могла привлечь к нему симпатии. — И вот что я вам скажу. Я размышлял над всем этим и подозреваю кое-кого! Это вас удивляет? Разумеется! Он хитрый старый шарлатан, скажете вы. Ба! Что невежественные ослы вроде вас знают о настоящих гениях? Крестьяне, судящие о человеке по его богатству! Я вам говорю, мои таланты настолько превосходят ваше холопское разумение, что я понапрасну трачу слова, пытаясь помочь вам!

Но послушайте! Подумайте над этим, пока вы в самодовольстве своем судите о лучших из вас! Когда все началось? Когда этот человек по имени Кейн подъехал к нашим дверям! И что вы знаете о нем? Странствующий наемник, вот что он вам сказал. И вы поверили! Что ж, я не деревенщина из захолустья, и я знаю кое-что о том, что происходит в мире!

И я слышал много легенд, и слухов, и поразительных историй о человеке по имени Кейн. И никто не скажет о нем хорошего слова! В лучшем случае о нем говорят как о вероломном кровожадном негодяе, который участвовал в большем количестве заговоров и мрачных интриг, чем владыка Тоэм и все его демоны! А в худшем случае легенды намекают, что он бессмертный, проклятый богами и приговоренный скитаться по земле и приносить разрушение всюду, где остановится!

Пора это прекратить, понял Кейн.

— Ладно, старикан! У тебя была возможность обелить себя! Все, что ты сделал, — это оскорбил хороших людей и похвалялся своими сомнительными способностями! Что до этих мрачных легенд и прочей белиберды, не думаю, что ты можешь хоть одну из них рассказать. Извини, седобородый, но старый прием «разделяй и властвуй» родился намного раньше тебя — и эти люди слишком умны, чтобы купиться на такую тухлую ботву! Не так ли, Тали? Ты уже наслушался этой чепухи?

— Более чем! — подтвердил тот. — Давайте, парни! Запрем эту гадюку в ее норе и будем смотреть в оба! Пусть Хендерину втирает эту чушь!

Продолжая ругаться, но пытаясь сохранять достоинство, Листрик позволил увести себя в то крыло замка, где он обитал вместе со своим подопечным.

Напряжение в зале спало. С врагом среди них поступили к видимому удовлетворению большинства. Был день, и можно было заняться планами на ночь. Надо будет выставить стражу. Запереть двери. Держать оружие под рукой. Большая часть людей разошлась по своим делам.

— Спасибо тебе за то, что ты сделал, — сказал Кейну барон Тройлин, подавляя смущение. — На миг я подумал, что ты присоединишься к ним.

— Надеюсь, ты не сочтешь меня настолько неблагодарным, просто этими ребятами надо управлять.

— Кажется, ты кое-что смыслишь в этом, — ответил хозяин. — Похоже, у тебя гораздо больше талантов, чем положено обычному наемнику.

— Вообще-то, я никогда не говорил, что я обычный наемник, — сказал Кейн с напускной беззаботностью.

Тройлин осмотрительно оставил этот вопрос. Тем не менее он поймал себя на том, что размышляет над обвинениями астролога. Имя Кейна не было незнакомым ему, и он напряг память. Конечно, политические дела других городов, кроме Каррасаля, были для него не более чем малопонятными слухами. Он, в конце концов, человек простой, его главная забота — как бы время провести поприятнее.

Но теперь, когда барон думал обо всем услышанном, сомнения одолевали его: разве с этими темными делишками в Шапели не был связан полководец по имени Кейн? А имя Кейн не самое распространенное. Конечно, он на самом деле ничего не знал о своем загадочном госте. Тем более стоило задуматься.

VIII. ОДИН ЗА ДРУГИМ

Время шло к полуночи. Большинство обитателей замка разошлись по своим комнатам, чтобы попытаться выспаться, если нервы позволят. Но спали не все. Несколько человек стояли на страже у покоев Листрика-астролога, которые располагались в северо-западном крыле замка — в башне, находившейся в стороне от часто используемых помещений. Это было удобно для обоих обитателей: Листрик мог спокойно заниматься своими изысканиями и наблюдать за звездами с крыши башни, а Хендерин мог реветь и завывать в свое удовольствие, не тревожа остальных. Открытая площадка на верхнем ярусе башни использовалась Листриком. Прямо под этой площадкой располагалась комната, в которой Хендерин сидел под замком; ее единственное окно было зарешечено и выходило в замковый двор, находившийся в семидесяти пяти футах внизу, а дверь, которая открывалась на лестницу, была прочной и крепко запертой. Под этой комнатой была еще одна, предоставленная Листрику для его изысканий и наполненная кучей чародейских причиндалов. Еще ниже, у основания башни, где она соединялась с замком, находилась комната, в которой Листрик спал. У этой комнаты было два выхода; один, запертый, — на лестницу, второй — в коридор, ведущий в замок. Эта вторая дверь была теперь закрыта на засов снаружи, и около нее стояли пятеро вооруженных мужчин, внимательно присматривавших за спящим астрологом. Никто не мог войти или выйти из башни кроме как через эту дверь.

В главном зале еще бодрствовали несколько человек. Весело горел огонь, и те, кому не спалось, искали его тепла. Было договорено, что для пущей осторожности несколько человек не будут спать ночью, а коридоры будут патрулировать солдаты по двое. Конечно, было бы лучше увеличить патрули, но силы замка резко сократились после вчерашнего нападения.

Кейн сидел у огня, пил слишком много эля и угрюмо слушал менестреля. Альбинос устроился в тени потолочных балок, как обычно извлекая из своей лютни диковинные мотивы и время от времени подпевая этим редким произведениям ушедшего гения. Он необыкновенный человек, размышлял Кейн, его исполнение и репертуар являли поразительную восприимчивость и мастерство. Он задумался, что заставило Эвинголиса связаться с таким неотесанным мужланом, как Тройлин, — возможно, что-то в прошлом менестреля препятствовало тому, чтобы его оценили более богатые покровители искусств из южных стран.

Аромат нежных духов и сверкание бледно-золотых волос в теплом свете огня: рядом с ним у очага села Бринанин. Кейн вспомнил, как впервые увидел ее лицо. Лишь несколько дней назад он был близок к тому, чтобы замерзнуть до смерти в снежную бурю. Время не имело значения для Кейна. Дюжина лет или столько же минут — стоило им оказаться в прошлом, и они вспоминались Кейну одинаково. Столетие назад или сегодня утром мчался он по северным пустошам и как долго? Какая разница, раз это прошлое, и оно уже позади. Его жизнь была только мгновением «сейчас», балансирующим между миновавшими веками и неведомым, неизмеримым будущим. На секунду он почувствовал головокружение, когда его разум завис над этой пропастью времени.

— Я не могла уснуть со всеми этими мыслями, поэтому пришла к огню. Здесь уютнее, — сказала ему Бринанин, чувствуя необходимость как-то объяснить свое присутствие рядом с ним.

Кейн пошевелился.

— Эта ночь полна призраков. В воздухе висит напряжение, словно перед битвой. Смерть рыщет поблизости, и человеку не уснуть, потому что он знает: через несколько часов может погрузиться в вечный сон. Хочешь немного эля, чтобы разогнать мрачные мысли?

Она кивнула, и Кейн поднялся налить ей кружку.

Она приняла ее с легкой улыбкой, пытаясь разобраться в своих чувствах к нему. Он был таким необычным — огромный и жестокий, совершенное орудие убийства, она это чувствовала. Но он был обходителен в речах и поведении — и намного более образован, чем любой другой человек, которого она знала, совсем не такой, как ученые ископаемые и жеманные хлыщи, которые встречались при дворе. В этом могучем чужестранце таилось много противоречий, она не могла угадать ни его национальность, ни его возраст. Он казался таким отстраненным и одиноким. Он вызывал у нее такую же необъяснимую дрожь, как некоторые диковинные песни Эвинголиса.

— Ты никогда не называешь своего собеседника по имени, — заметила она.

Кейн одарил ее одним из своих загадочных пронзительных взглядов.

— Да, — согласился он. — Думаю, что так.

— Бринанин, — мягко напомнила она.

— Бринанин.

В тишине они сидели у огня и слушали песню менестреля.

Я ясно увидел ее в холодном тихом зимнем свете,

Ее теплоту в сиянии этой волшебной хрустальной ночи.

И любовь, которую я почувствовал, осталась невысказанной,

Ее вечная теплота, один застывший миг,

Навсегда заключенный в огромный янтарь.

Но на то, что я почувствовал, ответить я не мог:

Этот миг растаял в кристальной буре.

Напрасно я зову, глядя сквозь прошедшее,

Былые чувства — застывший узор времени.

А миг прошел, теперь утрачен он в этой карусели -

Расколотые крылья отражений былого -

Воспоминания о зиме моей души.

Голос менестреля смолк; последний аккорд отзвучал. Он тихо оставил зал двоим сидевшим у огня. В дальнем углу комнаты несколько сонных слуг играли в кости.

— Откуда он взялся? — прервал молчание Кейн. Бринанин пошевелилась в кресле. Песня менестреля убаюкала ее.

— Он пришел к нам прошлым летом. Явился откуда-то с юга, как мне кажется. Он никогда ничего не рассказывает о своем прошлом. Пожил при дворе в Каррасале, потом искал покровительства моего отца. Мы были рады этому: другие предлагали ему больше денег, чем мы могли бы. Он иногда говорит о кое-каких далеких местах, в которых побывал, и большинство его песен никто не может понять. Я думаю, он просто бродит по свету в свое удовольствие.

Должно быть, это здорово — отправиться туда, где ты никогда не был. Мы в Каррасале мало путешествуем. Отец всегда говорит, что нельзя управлять поместьем издалека, к тому же путешествия бывают опасны. Хотя однажды мы отправились в Энсельджос, чтобы посмотреть на коронацию Уинстона.

Они немного поговорили о разных вещах — их разговоры сменялись долгим молчанием. Через какое-то время Кейн взглянул на нее и увидел, что она спит. Ему не хотелось тревожить ее, но в то же время он знал, что нельзя оставить девушку одну в огромном зале, когда смерть бродит рядом. Поэтому он взял ее на руки и понес вверх по широкой лестнице в ее комнату, дверь в которую вела с балкончика, расположенного недалеко от очага.

Она пошевелилась во сне, но не пробудилась. На ее тонких губах появилась полуулыбка. Она была нежной и теплой в своем меховом одеянии. Неся ее, Кейн почувствовал, как в нем просыпаются чувства, которых он не испытывал много лет. Может быть, это любовь, но он не мог припомнить, какой она была.

Вернувшись в зал, он снова уселся у огня. Но чары рассеялись. Сейчас он был странно обеспокоен, ему надоело размышлять о прошлом в свете камина. Выпив еще кружку эля, Кейн поднялся, пристегнул меч и сказал нескольким оставшимся слугам, что собирается пройтись и посмотреть, как дела в замке.

Коридоры были длинными и темными, их тишина лишь отчасти нарушалась мягкой поступью Кейна. Он медленно шел по холодным камням, держа ладонь на рукояти меча и внимательно вглядываясь в каждую тень. В полутемном коридоре страх разливался, как вода, и в каждой тени таилась смерть. Души погибших жуткой смертью танцевали перед ним, хихикая и болтая, насмешливо показывая пальцами на одинокого человека, который надеялся предотвратить ужасную судьбу остальных. Свет факелов не мог разогнать ни холод, ни мрак.

Слабые порывы ветра неведомо откуда, влажное дыхание призраков играли с волосами на затылке Кейна. Внезапный топот раздавался по временам, заставляя оборачиваться и всматриваться в коридор, который он только что миновал, — затем еще раз оборачиваться, когда призрачные звуки снова дразнили его. Ничего не было видно. Даже когда Кейн останавливался надолго и прислушивался или возвращался назад по тем же камням. Даже его глаза ничего не видели. Он осознал, что его ощущения играют с ним злые шутки, и постарался взять себя в руки, поскольку знал, что должен сохранять бдительность и здравый смысл в эту заколдованную ночь. Ведь может оказаться, что в одной из теней скрывается вовсе не призрачная угроза.

Внезапно он остановился, оглядываясь с особым вниманием. Потом наклонился и коснулся пальцем пятна, уже зная, что это свежая кровь. Он напряг глаза в неверном свете факелов. Обычный человеческий взгляд, скорее всего, не заметил бы этого, но Кейн разглядел на камнях едва видимый кровавый след. Держа меч наготове, он направился по следу, тщательно вслушиваясь и вглядываясь, чтобы не угодить в засаду.

След привел его к двери неиспользуемой спальни. Кейн припомнил, что они проверяли эту комнату во время утренних поисков. Они ничего не нашли и заперли дверь на замок. Сейчас дверь была закрыта, но не заперта. Косяк был испачкан кровью.

Кейн минуту подумал. Он мог привести людей, но если это существо внутри, оно может убежать и затем смешаться с теми, кого Кейн приведет. Он может позвать на помощь, но им все равно потребуется время, чтобы прийти сюда, а оборотень узнает, что он здесь. Внезапное нападение казалось наиболее предпочтительным. Кейн был уверен в смертоносности своей могучей правой руки.

Он толчком распахнул дверь и влетел в комнату, описывая мечом сверкающую убийственную дугу.

Быстро обернувшись, Кейн не увидел никого, отскочил спиной к стене и тщательно осмотрел комнату. Среди покрытой легким слоем пыли обстановки оборотня не было видно. Но он должен быть здесь. Во всяком случае маловероятно, что эти четыре трупа сами сюда пришли.

Здесь были изуродованные тела четырех стражников, которые патрулировали коридоры. Их убили недавно: они были еще теплыми, как обнаружил Кейн. У троих были сломаны шеи, у четвертого — перегрызено горло. Оборотень вволю напился крови, но ее осталось достаточно, чтобы наследить. Это существо очень хитрое, понял Кейн. Оно бесшумно убило стражников — вероятно, прыгнуло на них сзади, после того как они миновали дверь. Оно попыталось убить их бескровно, чтобы не обнаружить себя. Очевидно, одного пришлось загрызть, и оборотень не смог остановить предательское кровотечение полностью.

Теперь возник вопрос: что делать? Какое отношение присутствие оборотня имеет к Хендерину и Листрику? Кейн решил, что это надо проверить. В любом случае, он был недалеко от башни, и там есть стражники, которые могут помочь. Он проверит положение в том крыле и, если все чисто, позовет их на помощь, чтобы выследить оборотня, пока тот не понял, что его обнаружили.

Осторожно, с максимально возможной скоростью Кейн устремился в покои башни. Пять стражников сидели перед дверью. Хоть их не одолели, с облегчением подумал он.

Первое, что его поразило, было то, что его не окликнули. Не могли же они все спать!

Они и не спали. Они были мертвы. На их телах не было никаких ран — во всяком случае при беглом осмотре он ничего не заметил. Воины сидели или привалились к двери в положениях, похожих на естественные, — наверное, их специально так усадили, решил Кейн. Пустой кувшин из-под эля валялся рядом, Кейн его осторожно понюхал. Он не почувствовал запаха отравы, но ведь есть много ядов, которые не пахнут. Яд казался единственным правдоподобным объяснением для пяти бескровных смертей.

Не оставив намерения проверить, что происходит в башне, Кейн шагнул к двери. Она была не заперта, как он и ожидал. Глазок, через который стражники следили за тем, что происходит внутри, был открыт. Кейн глянул в него, но не увидел ничего подозрительного.

Он толкнул дверь и влетел в комнату, как сделал в прошлый раз. Ничто не двигалось. В одном углу, наполовину под столом, лежал Листрик.

Кейн осмотрел астролога. Какие бы уловки и способности он ни имел, он уже не сможет их применить. Голова Листрика была почти оторвана от тела, и голодные клыки обглодали мягкую плоть его рук и ног. Оборотень был не в состоянии сдерживать свой невыразимый голод всю ночь.

Напряженный, как струна, Кейн медленно поднялся. Возможно, ответ кроется в покоях Хендерина наверху. С мечом наготове он на цыпочках подкрался к двери, ведущей на лестницу. Дверь была все еще заперта. Кейн осторожно взялся за засов.

Внезапно его предупредил стук когтей по камням! Кейн резко повернулся, со свистом замахиваясь клинком.

Оборотень злобно уставился на него, жутко щелкая окровавленными клыками, и низко зарычал. Это существо было выше Кейна, и под его белым мехом перекатывались стальные мускулы.

Не успел Кейн пошевелиться, как чудовище прыгнуло. Вложив всю свою невероятную силу в один удар, опытный воин обрушил меч на голову оборотня. Если бы это был человек, клинок рассек бы его надвое до пояса. Но меч отскочил, как от упругого железа. Раздался глухой звон — единственное доказательство того, что удар достиг цели. Прыжок оборотня даже не замедлился! А рука Кейна болела до самой кости, и меч выпал из онемевших пальцев.

Через долю секунды существо упало на него, обдав его лицо зловонным дыханием, лапы с острыми когтями устремились к его горлу. Возможности увернуться не было. Оборотень сшиб его с ног, Кейн с размаху ударился головой о камни, и сознание милосердно покинуло его, когда горящий взгляд зверя вонзился ему в мозг.

Кейн пришел в себя. Он с трудом поднялся на колени. Голова жутко болела, и рот был полон крови. Затем он понял две вещи. Первая — он почему-то был еще жив. Вторая — он находился не на башенной лестнице, а рядом с трупом Листрика, и кровь у него во рту не была его собственной!

Он гадливо сплюнул, пошатываясь, поднялся на ноги и побрел к двери.

— Ни шагу больше! Или я убью тебя!

Внезапно осознав происходящее, Кейн увидел, что в дверях стоит Эвинголис и целится из лука ему в сердце. Из коридора донеслись звуки торопливых шагов и крики.

— Ну, Кейн, — с ужасом сказал менестрель, — ты разыграл все как по нотам. Сроду бы не подумал, что оборотнем окажешься ты!

IX. ТУПИК

Самое удивительное, что они не убили его на месте. Спас хорошо подвешенный язык, кроме того, Кейн подозревал, что Бринанин здорово помогла ему. Да и барон не забыл, что Кейн спас его дочь от верной смерти.

Эвинголис популярно объяснил все, шаг за шагом. Слугу убили перед тем, как Кейн появился из бурана. После бури обнаружились изуродованные трупы путешественников, застигнутых снежной бурей в тот же вечер. На охоте волки напали именно на отряд Кейна, и только Кейн был свидетелем, причем сам чудом оказался цел и невредим. А когда оборотень и его стая напали на пристройку, Кейн появился во дворе самым последним. Наконец, что делал Кейн нынешней ночью? Шнырял по коридорам один. И когда Эвинголис нашел его, Кейн лежал на полу рядом с телом астролога, а ведь старик вроде бы знал кое-что об этом таинственном чужестранце.

Но они его все-таки не убили. Вместо этого они схватили Кейна и заперли его в потребах замка. Теперь Кейна отделяла от троих грозных стражников толстая деревянная дверь, запертая на мощный засов. Сквозь узкое зарешеченное отверстие за своим пленником наблюдал барон Тройлин.

— А ты не думал, что можешь ошибаться? — поинтересовался Кейн.

— Я думаю, ты убил Листрика потому, что он мог тебя разоблачить. Подумать только, ты даже заставил меня подозревать этого беднягу!

— Троэллет побери твой медный лоб! Этот старый дурак не мог правильно сосчитать собственные пальцы! Я же говорил тебе, что нашел его тело перед тем, как оборотень вышиб из меня дух на лестнице!

— Что-то странно, почему оборотень не убил тебя, а даже взял на себя труд протащить через всю комнату. Вот уж не думал, что у этого существа столько самообладания.

В расстроенных чувствах Кейн заехал кулаком в стену.

— Пусть это и чудовище, но оно такое же коварное, как человек. Похоже, оно хотело оклеветать меня и пустить вас по ложному следу.

Тройлин недоверчиво фыркнул:

— Что касается клеветы: что ты делал возле комнаты моего сына? Небось рассчитывал представить дело так, будто он вырвался и поубивал кучу народа?! Вот только мы поймали тебя до того, как ты успел все обделать, — тебе пришлось прерваться, чтобы покушать, я полагаю! Надо было тебе сначала выпустить Хендерина. Тогда мы, возможно, поверили бы, что он во всем виноват!

— Просто ты слишком озабочен тем, чтобы обелить своего сыночка, вот и пытаешься свалить вину на кого угодно! Почему я не был в обличье оборотня, когда Эвинголис нашел меня? Почему я не убил его и не скрылся? Откуда у меня эта рана на голове? Зачем я спас твою дочь от волков?

— Ну, я признаю: кое-что надо проверить. Это единственная причина, почему ты еще жив. Но только попробуй бежать отсюда, и мы тебя сразу прикончим! Большинство людей будут счастливы, это только я считаю, что за мной должок. Мы последим за тобой несколько дней, за Хендерином тоже, для пущей безопасности. Если это существо еще кого-то убьет, мы перед тобой извинимся.

— Скорее всего, извиняться будет некому, потому что вы все умрете, и я — вместе с вами! А что если смертей больше не будет?

Барон уныло покачал головой:

— Думаю, тогда нам придется просто сжечь тебя на костре.

Когда барон ушел, Кейн расстроенно чертыхнулся. Эти мужланы в самом деле сожгут его, и Тройлин будет думать, что Хендерин оправдан. А если оборотень еще на свободе, в чем Кейн был совершенно уверен, эти глупцы, сняв стражу, позволят ему бродить где вздумается. Он сел, ощущая, как сильно болит голова.

Несколько часов протекли в наблюдении за пауком, ползущим по соломинке, наконец Кейн услышал сердитый рык. Он подскочил к двери и увидел одну из гончих барона, ощетинившуюся около входа.

— Назад, госпожа! Он на страже и наверняка укусит вашу хорошенькую ножку, если вы подойдете ближе!

— Тогда отзовите его! Я хочу поговорить с Кейном! — Это была Бринанин.

— Барон приказал, чтобы мы никого не пускали сюда, кроме него самого. — Послышалось звяканье монет. — Ну, думаю, вы можете повидать арестованного. Но недолго! Я не хочу неприятностей. Сюда, Драчун! Тихо, мальчик! Хватит рычать! Слышишь?

В глазке появилось испуганное лицо Бринанин.

— Кейн! — воскликнула она. — Я была уверена, что они убьют тебя!

— Я думал так же, — ответил он. — Спасибо за поддержку. Боюсь, что все считают меня оборотнем, и в любом случае дела мои идут не лучшим образом.

Она в ужасе посмотрела на него.

— Но я знаю, что ты не оборотень! Иначе ты не спас бы меня от этих мерзких волков! Ты слишком добр, чтобы быть чудовищем!

Кейн остолбенел. Еще никто не обвинял его в доброте.

— Они ошибаются, я знаю! Все скоро выяснится! — Она остановилась в неуверенности. — Но они могут понять, что ты невиновен, только если оборотень снова убьет кого-то…

Она умолкла, думая, куда завели ее мысли. Страшно ждать, что кто-то еще погибнет, но если зверь не обнаружит себя, тогда человек, которого она любит, погибнет в огне.

— Оборотень еще здесь, можешь быть уверена. Но кто может сказать, когда он снова нападет? Знаешь, это правда, что сталь не причиняет этим тварям вреда! Я должен был разрубить его надвое, но клинок отскочил, не оставив на нем даже царапины. Его тело как камень — у меня вся рука онемела, когда я ударил его.

Говорят, мало что может убить оборотня: только чары или огонь. Считается, что единственный металл, который поражает его неуязвимость, — серебро. Убить оборотня можно в рукопашной схватке. Я читал о том, как волки разрывали их в редких битвах за первенство. Если у тебя есть что-нибудь серебряное, что может сойти за оружие, держи его поблизости. Если бы только барон послушал меня, можно было бы снабдить стрелы и копья серебряными наконечниками.

— Я постараюсь уговорить его, — живо ответила Бринанин. — И у меня есть маленький кинжал с серебряным лезвием, который я беру с собой на охоту. Слабенькое оружие — так, игрушка для девушки, — но я буду держать его под подушкой.

Страж беспокойно забормотал:

— Эй, хватит говорить, госпожа! Если барон обнаружит вас здесь, он с меня шкуру сдерет! Заканчивайте!

— Мне надо торопиться, — сказала она с тоской. — Посмотрим, что мне удастся сделать. Не волнуйся! — С этими словами она исчезла.

Кейн прислушался к рычанию сторожевого пса и снова тревожно задумался о том, где была Бринанин во всех тех случаях, когда волки нападали на людей. Она поехала в лес, зачем? Волки не очень-то старались ее поймать…

Он отбросил эти мысли. Снова только догадки и подозрения! Так можно обвинять кого угодно! Тройлин, Эвинголис, Тали, любой из людей барона. А она всего лишь девушка!

Но разве волчица не так же опасна, как волк?

X. КЛЫКИ В НОЧИ

Когда бледный свет полной луны проник сквозь оконную решетку, Хендерин понял, что время пришло. Почти вся мебель в его комнате была в беспорядке: он сломал ее в приступах ярости. Сейчас он встал с подстилки, которую устроил в углу; потом припал к полу и начал копаться в обломках, глухо рыча. Временами ему было трудно соображать, но он все-таки запомнил, что ему надо делать. Волнение от того, что должно случиться сегодня вечером, охватило его, и он с удовольствием рыскал по комнате, прислушивался к голосам стражников, обсуждавших последние события.

Хендерин скользнул к окну и посмотрел вниз, во двор. Ни души. Довольный, что никто не может увидеть его, Хендерин потянул камень в основании подоконника, заворчав от напряжения. Как он и ожидал, камень сдвинулся со своего места, потому что известь, удерживавшая его, была измельчена. Он поставил тяжелый камень на пол и вернулся к железной решетке. После того как камень был вынут, обнаружились гнезда, в которых крепились прутья. Они были пропилены в тех местах, где внутренний и наружный камни подоконника соединялись. Хендерин легко извлек прутья из гнезд.

Путь был открыт, Хендерин забрался на подоконник и осторожно перегнулся за край. Ему предстояло трудное дело, но он знал, что справится. Стена была сложена из грубо обтесанных камней, края которых неровно выступали наружу. Неутомимая рука стихий искрошила известковый раствор, так что образовались заметные трещины между грубыми камнями. Опора ненадежная, но для человека с силой и ловкостью Хендерина ее было достаточно, чтобы спуститься по стене во двор. Более того, Хендерин подчинялся тайным приказам, которые нельзя было не исполнить, — он не мог потерпеть неудачу.

С ликующим рычанием он преодолел последние несколько футов. Безупречный побег. Тихо смеясь, Хендерин растворился в тенях. Надо было еще много сделать.

Замок тревожно спал. Смерть собрала кровавую дань с его обитателей. Даже теперь, когда существо, державшее их всех в страхе, сидело под замком, мучительные сомнения грызли их сердца. Но, тем не менее, спать надо. Так что они доверились замкам и страже и погрузились в судорожную дрему — те, кто еще остался в живых.

А по безмолвным коридорам пробиралась смерть. Ни одна живая душа не видела, как она скользнула через заснеженный двор и в тени ворот тихо отодвинула засов. Разве что мертвые глаза привратника Грегига (он спал на посту в последний раз) наблюдали, как длинные серые тела проскользнули во двор. Никто не видел, как бесшумная стая жаждущих крови волков последовала за своим вожаком к маленькой неохраняемой двери в задней части замка.

Когти мягко цокали по грязным камням, смертоносная орда миновала редко посещаемую кладовую и проникла в сердце замка.

Первыми учуяли появление своих естественных врагов гончие, и они встретили стаю яростным рычанием. Потом люди, терпеливо дежурившие у опустевших покоев Хендерина, узрели смерть.

На один долгий миг они оцепенели от ужаса, когда воющие волки и их кошмарный вожак помчались к ним. Потом они прокричали тревогу и выхватили мечи, чтобы вступить в последнюю отчаянную схватку. Крики обреченных слуг смешались с рычанием нахлынувшей волны серой ярости — и противники закружились в ревущей безжалостной битве!

На этот раз волки столкнулись не с беспомощными спящими или захваченными врасплох жертвами. Слуги были хорошо вооружены, их вела в бой ярость отчаяния своего положения. Опускающиеся мечи рассекали ряды нападавших, рубя одного покрытого мехом дьявола за другим. Гончие отважно сражались рядом со своими хозяевами, равно настроенные забрать с собой на тот свет как можно больше ненавистных врагов. Камни стали скользкими от крови, залы наполнились предсмертными криками и воем.

Но волков было слишком много, и их жуткий вожак делал их непобедимыми. С невыразимой яростью оборотень прыгнул между сражающимися и схватил одного из солдат. Не обращая внимания на отчаянные удары мечом, которые наносил человек, он швырнул свою беспомощную добычу на каменный пол. От удара у человека треснул череп. Гончие уже пали под натиском острых клыков, и оставшиеся люди держались из последних сил. Из ужасных ран струилась кровь, но они продолжали яростно кромсать своих убийц до последнего, пока стая не разорвала их на части.

В коридоре снова воцарилась тишина, если не считать предсмертного поскуливания нескольких волков. Один миг стая стояла, вдыхая и пробуя на вкус теплую соленую кровь своих жертв. Уже было слышно, что по тревоге поднялись обитатели замка. Оборотень издал душераздирающий вой и быстро повел стаю по коридорам: он жаждал добраться до остальных напуганных слабаков, которые возомнили себя царями природы.

Звуки битвы наверху проникли даже в каморку, в которую был заключен Кейн. Стражники бросили играть в кости и прислушались.

— Что, Троэллет всех возьми, происходит? — изумленно выдохнул Тали.

Кейн подскочил к двери. Кто-то распахнул дверь наверху и закричал:

— Тревога! Поспешите! Волки! В замке полно волков! Торопитесь, или они убьют всех нас!

Стражники в панике вскочили. Схватив оружие, они побежали наверх, чтобы присоединиться к своим товарищам.

— Постойте! Черт вас дери! Постойте! — заорал Кейн. — Вернитесь и выпустите меня отсюда! Вернитесь! Забери вас всех Троэллет!

Он кричал, пока не скрылся последний человек, но напрасно. Паника или недоверие тому причиной, но они оставили его здесь. С досадой он представил себе битву, происходящую наверху, и ее вероятный конец. А он должен сидеть здесь, беспомощный, и ждать, когда оборотень и его стая придут, чтобы прикончить узника, запертого в этой каморке.

Кейн знал, что дверь запирается на тяжелый деревянный засов. Когда они швырнули его сюда, он машинально отметил приспособления, которыми оснащена его тюрьма, и теперь припомнил, что железные скобы, выступавшие из каменной стены, были самым слабым местом. Он отошел в противоположный конец каморки и затем всеми тремястами фунтами живого веса с размаху обрушился на ту сторону двери, которая не крепилась к стене петлями.

Сила удара отбросила его назад. Дверь устояла. Он сделал еще одну попытку. Вроде поддается. Наверное, железная скоба постепенно выходит из своего каменного гнезда. Но резкие удары о крепкую дверь причиняли ему сильную боль. Сменив подход, Кейн прыжком обрушился на место, где засов вдвигался в скобу. С поразительной для своего телосложения ловкостью Кейн мягко приземлился после толчка. Он знал, насколько силен может быть такой удар ногой, если его должным образом нанести.

Он снова прыгнул, потом еще раз. Решительно стиснув зубы, Кейн неустанно обрушивался на дверь. Железная скоба рано или поздно вылетит из гнезда — в этом он был уверен. Вот только он не знал, сколько времени у него осталось.

В своих покоях Бринанин с ужасом прислушивалась к шуму битвы, происходящей за дверью. Ее разбудили эти звуки — крики защитников замка и разъяренное рычание волков. Предсмертные вопли людей и зверей. Она попыталась понять, что происходит, но мало что могла разобрать, оставаясь за дверью, а сцены, которые рисовало воображение, доводили ее до слез.

По совету Кейна она не расставалась теперь с серебряным кинжалом, хотя это оружие выглядело просто смешным. Кроме того, Бринанин привязала серебряные цепочки к замку на двери и к ставням на окнах. Она мало верила в их эффективность, но надо было предпринять хоть что-то.

Теперь сражение вроде передвигалось в другую часть замка, так как шум стихал. «Что там происходит? », — думала она. Судя по тому, что она слышала, в замок ворвалась большая стая волков.

Неожиданно ее внимание привлек стук когтей по камням за одним из окон! В диком ужасе Бринанин устремила взгляд на ставни. Сейчас она явственно слышала — кто-то царапается и карабкается на подоконник!

Минуту спустя сильно ударили в ставень. Окаменевшая от ужаса Бринанин зачарованно следила за щеколдами. Еще один удар! Еще! Задвижка с треском разлетелась на части, и серебряная цепочка порвалась!

В комнату прыгнул Хендерин!

Ее брат был почти неузнаваем: пальцы изранены и кровоточат, одежда в беспорядке. В выкатившихся глазах застыло безумие, зубы дико щелкают. По лицу и груди стекает кровь.

Он соскочил вниз и припал к полу. Не то хихикая, не то рыча, он начал подкрадываться к своей испуганной сестре!

Стряхнув с себя оцепенение, Бринанин душераздирающе закричала и рванулась через всю комнату к двери. Следом за ней на четвереньках полз Хендерин, пуская слюни и что-то бормоча.

В панике она нащупала задвижку, сорвала серебряную цепочку. Задыхаясь, отдернула засов. Распахнула дверь.

И увидела кровавый кошмар!

Из залитого алым коридора в открытую дверь с жутким ликующим завыванием прыгнул оборотень. Он решил покинуть свою стаю: она теперь и без него могла справиться с оставшимися в замке людьми. Сверкая красными глазами, в которых пылала невыразимая похоть, пуская слюни, демон протянул когти к пораженному страхом предмету своего вожделения.

Бринанин в крайнем ужасе отшатнулась, когда громадный омерзительный зверь направился к ней. Хендерин был забыт перед этим отвратительным созданием с белым мехом, залитым кровью, которое кралось к ней с уверенностью, что его добыча никуда от него не денется. Оборотень загнал ее в угол спальни. Существо помедлило, из его горла вырвался дьявольский смешок, оно щелкнуло ужасными клыками, наслаждаясь страхом своей несчастной жертвы. В отчаянии Бринанин швырнула в него вазу, но оборотень счел ниже своего достоинства хотя бы уклониться, и сосуд разлетелся вдребезги, ударившись о его покрытую шерстью грудь. Он уверенно двигался к ней.

— Нет! — прокричал голос, в котором не осталось ничего человеческого. — Нет! Не тронь! Ты обещал ее мне!

Оборотень остановился и презрительно рыкнул через плечо на разъяренного Хендерина. Сумасшедший скрежетал зубами и прыгал в неистовстве. Не обращая внимания на беснующегося безумца, существо вернулось к средоточию своего мрачного вожделения.

Тогда Хендерин молча бросился на спину оборотня! Он сбил его с ног и уперся коленями ему в хребет. Когда они упали, он сомкнул руки на шее существа и вонзил зубы в его загривок. Захваченный врасплох оборотень и безумец покатились по полу у ног Бринанин. Хендерин был сильным юношей, а от всплеска сумасшедшей ярости его сила удвоилась. Пользуясь своим преимуществом, он вдавил морду создания в камни и продолжал ломать коленями его хребет.

В ярости от боли оборотень пытался достать когтями своего противника и наконец смог его схватить. С новым приливом сил он оторвал извивающегося молодого человека от своей спины и швырнул его на пол. Хендерин тяжело рухнул, но вовремя поднялся на ноги, чтобы встретить чудовище.

Минуту они обменивались яростными ударами, и никто не мог схватить противника. Потом они сцепились в убийственном, размалывающем кости объятии: несколько секунд неистовой борьбы, и оба клубком покатились по полу, каждый стремясь остаться наверху.

Выпущенная из угла, Бринанин стряхнула оцепенение страха и рванулась через комнату к своей постели. Она не думала о бегстве: ей казалось, что от оборотня невозможно убежать. Но она припомнила совет Кейна и в неистовом отчаянии начала копаться под подушками. У нее появилась тень надежды, когда ее маленькая ручка сомкнулась на холодной рукояти серебряного клинка. Выхватив белое острое оружие, она повернулась к дерущимся противникам!

У Хендерина не было ни сил, ни средств, чтобы вернуть свое первоначальное преимущество внезапности. Только удача и сила позволили ему продержаться так долго. Но теперь оборотень оказался сверху. Сомкнув длинные руки вокруг груди жертвы, чудовище стиснуло Хендерина в смертоносном сокрушительном объятии. Когда ребра молодого человека треснули, острые как бритва когти оборотня смели жалкую защиту Хендерина и вонзились в его горло. Человеческие кости и мышцы не выдержали, и измученный мозг юноши заволокла тьма смерти. Охваченный жаждой, его убийца жадно лакал кровь, хлынувшую из разорванного горла жертвы.

Увидев свой шанс, Бринанин подбежала к забывшему о ней на время оборотню. Она высоко занесла нежную ручку и с отчаянием страха и ненависти вонзила серебряный клинок в левое плечо существа! В последний момент оборотень почувствовал опасность и попытался избежать удара, но было поздно. Немного отклонившись от цели, острый клинок рассек плоть и скользнул по лопатке!

Если бы кинжал был размером с настоящее оружие, эта рана стала бы смертельной. Оборотень взвыл от непривычной боли и вскочил на ноги. Бринанин еле удержала в руке клинок.

Его белый мех теперь был запятнан собственной кровью. Он резко повернулся навстречу хрупкому противнику В его глазах пылала ярость, но, когда Бринанин вновь замахнулась кинжалом, в них появилось что-то вроде страха. Крайний ужас, который существо испытало перед серебряным оружием, человеку было не понять. Но нечеловеческий разум увидел угрозу — угрозу еще более страшную оттого, что она была незнакомой. Раненный и неуверенный в себе, оборотень решил отступить. Он подскочил к открытому окну и выпрыгнул во двор.

Ослабевшая, ошеломленная ужасным испытанием, Бринанин осела на пол, всхлипывая и бессвязно бормоча. В своем потрясенном состоянии она понимала только то, что демон-людоед оставил ее — больше ничего. Она с трудом подползла к изуродованному трупу брата. Его вмешательство спасло девушку от ужасной смерти, но стоило ему жизни.

Забыв о его безумии и преступлениях, которые он совершил, Бринанин упала на изувеченное тело Хендерина и горько зарыдала. Она даже не услышала шаркающие шаги, раздавшиеся в дверях.

В комнату, пошатываясь, ввалился барон Тройлин. Следом за ним ковыляли двое слуг, тоже ослабевшие от многочисленных ран. Казалось, Тройлин смотрит на свою содрогающуюся от рыданий дочь и не узнает ее.

— Все мертвы, — уныло сказал он. — Все мертвы, кроме нас. Оборотень даже выбил дверь комнаты, где спрятались женщины, и напустил на них свою стаю.

Тройлина никто не слушал, даже он сам.

— Повсюду волки. Их жуткие окровавленные клыки щелкают. Они бросаются на тебя отовсюду. Стоит тебе упасть, как они разорвут тебя на части. Каким-то образом мы их остановили. Вожак исчез. Без оборотня мы смогли выстоять. Убить этих дьяволов. Но их было так много. Как-то мы заставили их отступить. Не знаю, все ли они убиты или просто убежали. Но мы — единственные, кто остался в живых.

Он прекратил бормотать и молча уставился на дочь. Постепенно его взгляд стал более осмысленным. Барон увидел, что она растянулась рядом с залитым кровью телом… Он понял… Выкрикивая проклятия, несчастный подбежал к телу своего сына и оттолкнул дочь.

— Хендерин! — Его душа разрывалась от муки. — Хендерин! Мой сын! — Он рухнул рядом в слезах.

Бринанин немного пришла в себя. Ее отец и его люди вернулись. Теперь она в безопасности. Она неуверенно положила руку на его содрогающиеся плечи.

— Отец, — запинаясь, сказала она.

Он резко повернулся к ней. В его глазах загорелся огонек безумия. Барон был простым, прямым человеком. Все эти страшные ночи он находился в напряжении, невыносимом для его разума. А безжалостный кошмар последней резни разрушил его уютный привычный мир. Смерть была повсюду, и теперь перед ним лежало изувеченное тело его сына — самого любимого человека. Разум покинул его.

Он посмотрел на испачканную кровью рубашку дочери. Она отшатнулась: взгляд барона был страшен.

— Ты! — пронзительно крикнул барон. — Ты! — Он схватил серебряный кинжал, оброненный Бринанин, и, шатаясь, встал на ноги. — Ты убила его! Ты оборотень! Ты их всех убила!

Продолжая кричать, Тройлин схватил свою испуганную дочь. Серебряный клинок метнулся вниз! Задыхающийся предсмертный вопль. Белые руки напряглись, тщетно пытаясь выдернуть кинжал из пронзенной груди.

Тишина.

Он уставился на ее тело. Смерть смягчила выражение ужаса и боли. Под ее левой грудью на белой рубашке расплывалось кровавое пятно. Красное на белом. Красное на белом, красное на белом, и опять красное на белом. Дни и ночи красного на белом. Так много красного. Так много белого. И где конец?

И тут сзади раздалось хриплое рычание. Тройлин подбежал к двери. Оборотень вернулся.

Один слуга уже умирал, его горло было разорвано острыми клыками. Пока слуги наблюдали, как их хозяин сходит с ума, к ним исподтишка подкралась смерть. Тройлин смотрел, как оборотень, не обращая внимания на отчаянные удары меча, вцепился в шею второго слуги когтистыми лапами. Неужели это создание нельзя убить?!

И вот оборотень повернулся к барону, сверкая красными глазами, в которых горела ярость. Безоружный, Тройлин в ужасе отступил, невнятно и жалобно моля о пощаде. Существо неумолимо наступало, протягивая лапы и хрипло рыча. В спину барона что-то ударило. Перила балкона! Ему больше некуда отступать!

С воем оборотень прыгнул на него! Он поднял кричащего человека высоко над головой и с размаху швырнул его с балкона в главный зал. С отвратительным хрустом тело барона ударилось о каменный пол рядом с его же собственным креслом.

И когда жизнь покидала его тело, барон Тройлин понял, что конец его мучений — смерть.

Последний удар, и дверь камеры распахнулась; неподатливая железная скоба наконец выскочила из своего гнезда. Тяжело дыша от напряжения, Кейн выскочил из погреба. Вокруг — тишина. Ни одного волка не было видно.

Он осторожно поднялся по ступеням и всмотрелся в длинный пустой коридор. Никого. Кейн бесшумно побежал по коридорам, направляясь в сердце замка. Поскольку у него не было оружия, он двигался предельно осторожно, понимая, что голыми руками с волчьей стаей не повоюешь. Но никто не появился у него на пути, только трупы.

Его острый слух уловил какой-то звук, и он мрачно ухмыльнулся, узнав его. Теперь все окончательно выяснилось. Кейн вошел в главный зал.

Эвинголис сидел в своем обычном углу, его длинные пальцы снова извлекали из лютни странные звуки. Двое мужчин рассматривали друг друга в тишине темного зала.

Кейн прервал молчание:

— Значит, это был ты. Дурак я, что раньше не догадался! Впрочем, я подозревал, но не только тебя.

Менестрель продолжал играть, стараясь поменьше использовать левую руку.

— Люди редко догадываются, только когда уже слишком поздно, — начал он. — Никто не ожидает смерти от руки тихого менестреля-альбиноса. Так происходит снова и снова. Я готовлю ловушку, пока они гибнут один за другим, — выжившие сражаются друг с другом, боясь и подозревая каждого. Лиши их доверия, и люди будут беспомощны. И никто не подозревает менестреля. Это всегда так происходит.

— Всегда?

— Да, пожалуй. Все повторяется почти в точности. Обычно бывает так, как здесь. Я появляюсь в новой местности, играю, собираю сведения, пока не нахожу подходящую возможность.

И когда мне удается завлечь группу людей в уединенное место, мы — моя стая и я — совершаем возмездие! Ибо твоя раса, Кейн, посмела оставить свой дом на деревьях и бросить вызов Братству! Люди, их оружие и эти предатели собаки! Люди, желающие загнать Братство в пустоши! Люди, называющие свои душные города цивилизацией — обществом, превосходящим дикую свободу стаи!

Возможно, придет день, когда люди и их города будут уничтожены болезнями, голодом и войнами, которые они ведут в своем глупом упорстве. И тогда Братство снова сможет бегать на свободе! Но до тех пор ваше самодовольное стадо будет нести наказание за свое нахальство! Вы узнаете гнев Братства!

Здесь было довольно просто. В Каррасале я узнал, что барон Тройлин владеет уединенным поместьем; оставалось только придумать, как завлечь его сюда. Довольно легко. Чары, наложенные на его сына, заставили мальчишку обезуметь, парочка скандалов — и барон вынужден покинуть город. Причем я мог использовать Хендерина не только как козла отпущения, с помощью чар я управлял им. Временами он был полезен, и старый Листрик тоже. Этот глупец соглашался с любым моим предложением — даже привезти Хендерина сюда.

Итак, у меня есть большая группа людей вдалеке от своих собратьев. Следующий шаг — лишить их возможность сбежать. Об этом позаботился буран, который я вызвал. Той ночью я дважды почти достал тебя, но оба раза ты спасался. Потом надо было просто постепенно уменьшать их силы, чтобы одно открытое нападение смогло уничтожить оставшихся. Сейчас моя стратегия должна быть очевидной для тебя. Сначала я разделил охотничий отряд на две группы, приведя к вам второго оленя; потом мои волки напали на вас. Они должны были убить тебя тогда, но я снова недооценил тебя.

— Значит, тебе известно, кто я, — сказал Кейн, — и что я.

Менестрель тихо засмеялся:

— Да, я знаю о тебе, и много о чем догадался. Скитаясь по свету, я иногда встречал тебя — похоже, никто из нас не остается долго на одном месте! И я слышал очень много историй о страннике по имени Кейн. Старые предания и саги тоже о тебе не забыли. Даже этот старый дурень Листрик о чем-то догадывался. — Он снова засмеялся свистящим смехом волка. — Я даже видел тебя один раз, в молодости — больше века назад, в старом Линортисе. Ты строил коварные планы, чтобы возвыситься при дворе, как я припоминаю. Вскорости город был уничтожен, рассказывают, что виной тому предательство.

Твое присутствие здесь обеспокоило меня. Но вскоре я придумал, как использовать тебя, чтобы внести еще больший разлад в ваши ряды. Ты сыграл мне на руку прошлой ночью в покоях Листрика. Тогда я пощадил тебя, чтобы выдать за оборотня, которого все так жутко боялись. Если бы они убили тебя, как я рассчитывал, ты больше не был бы для меня опасен, а остальные не так бдительны. Впрочем, все к лучшему: они оставили тебя в живых, разделили свои силы, чтобы стеречь и тебя, и Хендерина, — простаки. Сегодня ночью я заставил Хендерина сбежать, чтоб он отвлек людей, пока я впускаю свою стаю в замок. Но получилось так, что в нем не было необходимости: привратник спал, и Хендерин убил его. Кстати, Хендерин помог мне войти к Бринанин, — он ведь не боится серебра. Правда, потом этот глупец напал на меня, и пришлось убить его раньше времени. А у малышки были железные нервы. Она ранила меня серебряным кинжалом — пришлось убраться подобру-поздорову. Тем временем Тройлин ухитрился разделаться с моими волками. Но я добрался до него и прикончил.

Тут Кейн увидел изувеченное тело на полу.

— А Бринанин? — спросил он, удивляясь: неужели он беспокоится?

Эвинголис раздраженно фыркнул:

— Этот толстый придурок убил ее своими руками! Он, должно быть, подумал, что это она во всем виновата. Убил девчонку ее же кинжалом! — Кейн вздрогнул. — Это обидно: у меня были на нее такие планы! Хотя она еще тепленькая, так что думаю, мне удастся немного развлечься — но, конечно, куда приятнее, когда ее живое сердце выплескивает потоки горячей крови на твою морду! — Он снова засмеялся, проведя длинным языком по губам. — Что-то не так, Кейн? Насколько я знаю, не такой уж ты и щепетильный. Да, пожалуй, ты к ней что-то чувствовал. Любовь? Да ты не знаешь, что это такое! Кейн — проклятый и обреченный на вечные скитания — влюблен в смертную девушку! Цветок, который увянет и умрет до того, как ты поймешь, что происходит! Наверняка ты уже не раз это видел и понимаешь, как это глупо! Нет, я знаю, что это было! Она любила тебя — и ты просто был ошеломлен, что к тебе чувствуют не фальшивую любовь, которую ты внушил искусными ухищрениями, и не ненависть и страх, как обычно с тобой бывает! И ты был так тронут этой новостью, что попытался найти нежность в камне, который ты называешь своим сердцем! Ах, Кейн! Ты впадаешь в старческое слабоумие!

Кейн молча смотрел на смеющегося менестреля, и в его глазах плясали холодные огоньки смерти.

— Да, редкий курьез! И вот мы стоим здесь — два получеловека, — в зале, полном смерти. У нас только тела человеческие, ибо все люди здесь мертвы! Кейн, ты по-своему так же далек от этой падали, как и я! Двое бессмертных, и мы оба оставляем за собой только смерть и разрушение! Странно, Кейн. Тот несчастный, которого я убил, когда начиналась буря, возвратившись из пределов смерти, предрек, что явится сюда человек — не человек, который принесет смерть всем! Интересно, кого из нас он имел в виду? — Альбинос отложил лютню, продолжая скалиться по-волчьи. — Что ж, Кейн, это была весьма интересная игра. Я аплодирую тебе. Ты прожил необыкновенную жизнь, мягко говоря. Я восхищаюсь тобой. Возможно, я понимаю тебя. Из всех людей именно ты заслуживаешь моего уважения. Приятно будет тебя убивать! — Он встал.

Кейн был готов к его превращению, но не ожидал, что это произойдет так быстро. Миг назад менестрель стоял перед ним, хихикая, потом только пятно, на долю секунды, словно взгляд Кейна утратил четкость, — и вот на него устремилась рычащая, покрытая белым мехом смерть!

«Троэллет! » — выругался Кейн, надеявшийся, что ему удастся напасть именно тогда, когда оборотень будет менять облик. Кейн схватил стол, разделявший их, и ударил накинувшегося на него зверя. Оборотень оказался под кучей обломков. Секунду он приходил в себя; этого мига Кейну хватило, чтобы добежать до лестницы в конце зала. Судя по рассказу менестреля, серебряный кинжал должен быть сейчас в покоях Британии. Кейн знал, что у него мало шансов добраться туда, но, если он сможет, кинжал станет опасным оружием в схватке с оборотнем.

Он с грохотом несся по ступеням. Завывая от ярости, Эвинголис вырвался из-под обломков и рванулся вслед за Кейном. Кейн имел небольшое преимущество и двигался со всей возможной для него скоростью, но он еще не взбежал по лестнице, когда жуткий преследователь почти догнал его. Щелкающие клыки пропороли сапог. Кейн был уже наверху и отчаянно пытался добраться до двери в комнату Бринанин. Она была уже рядом, но он знал, что не успеет, — еще чуть-чуть, и оборотень настигнет его!

Неожиданно Кейн взвился в воздух, развернулся в прыжке и ударил сапогом в грудь оборотню. Сила толчка заставила существо отступить. Кинжал было уже не достать. Кейн понял, что его единственный шанс — убить противника с помощью физической силы. Человек против демона — безнадежно неравная схватка. Но Кейн не был обычным человеком.

Когда Эвинголис пошатнулся от неожиданного удара, нанесенного человеком, Кейн бросился на оборотня! Оттолкнувшись мощными ногами, он всем своим массивным телом обрушился на Эвинголиса, который потерял равновесие и грохнулся на ступени. Стиснув друг друга в смертельном объятии, человек и демон полетели вниз по длинной лестнице, перекатываясь, ударяясь о ступени и стены. Приложив все силы, Кейн выбрал лестницу точкой опоры и направил их падение за край. Сломав перила, сжимающие друг друга противники рухнули с высоты десять футов. В падении Кейн повернулся и оказался сверху на рычащем оборотне как раз перед тем, как они грохнулись на каменный пол.

Сила удара отбросила их друг от друга. Покрытое мехом тело Эвинголиса смягчило падение Кейна, который откатился в сторону, заполучив всего лишь пару синяков. Вскочив на ноги, он повернулся к врагу. Такое падение убило бы человека, но Эвинголиса, казалось, оно только еще больше разъярило. Тем не менее, он выглядел слегка оглушенным и шатался, поднимаясь навстречу Кейну.

Кейн снова бросился на оборотня, надеясь достать его раньше, чем тот придет в себя. Но существо отпрыгнуло в сторону, ухватило Кейна и швырнуло его на пол. Кейн сгруппировался, смягчив силу удара, и смог вскочить на ноги, когда Эвинголис прыгнул на него. С молниеносной скоростью Кейн поднял ноги и, лежа на спине, саданул зверя в грудь. Оборотень тяжело упал, но вскочил на ноги одновременно с Кейном.

Они осторожно кружили, ожидая, когда один из них раскроется. Эвинголис был потрясен силой и скоростью человека — и испытывал сильные муки: нанесенная кинжалом рана болела и мешала ему. Неистовая ярость овладела демоном. Он должен убить этого человека, должен лишить его жизни. Кейн тоже сильно пострадал, но жажда чужой крови помогала выносить все. Он не чувствовал страха — только безумное желание убивать и разрушать. Они молча ждали, пока один из них допустит ошибку.

Нетерпение Эвинголиса побудило его продолжить схватку. Уверенный в своей нечеловеческой силе и остроте когтей, оборотень прыгнул! Кейн знал, что увернувшись он отдаст инициативу зверю. Снова он поступил неожиданно. Нагнувшись, Кейн пропустил цепкие руки противника над собой, потом бросился на грудь оборотню.

Могучие руки Кейна стиснули покрытую мехом шею, удерживая щелкающие челюсти на расстоянии. Эвинголис обхватил человека своими длинными руками, стремясь сломать ему позвоночник. Они раскачивались во мраке зала — две титанические фигуры с невероятной силой пытались одолеть друг друга. Давление на ребра Кейна было невыносимым, но его мощные мускулы вздулись, сопротивляясь ужасной силе объятий оборотня. Кейн все крепче сжимал толстую шею демона.

Эвинголис задыхался. Он безжалостно стиснул Кейна в своих давящих кости объятиях, пытаясь сломать человеку спину и так избавиться от его удушающей хватки. Но рана в плече мешала ему использовать одну руку в полную силу, к тому же оборотень еще никогда не встречал в человеке такой мощи и выносливости. Напрасно он клацал клыками, пытаясь вонзить их в человека: вцепившись в его спину своими жуткими когтями, ему приходилось бороться за воздух. Оборотень чувствовал, как под его лапами начинают трещать ребра Кейна!

Спину и ребра словно жгло огнем, но Кейн продолжал сжимать горло Эвинголиса. Он знал, что его единственный шанс — продержаться дольше противника, хотя жуткое создание почти не давало ему самому дышать. Внезапно оборотень ослабил свои тиски! Эвинголису нужен был воздух, и он ожесточенно пытался разорвать хватку Кейна, щелкая покрытыми пеной клыками и дико колотя когтистыми руками.

Потом они упали на пол. Кейн приземлился сверху и тут же попытался обезвредить опасные руки, которые стремились добраться до его лица. Подавшись вперед, Кейн сумел прижать его плечи коленями. Существо яростно извивалось, беспомощно молотя руками.

Потом дикое сопротивление оборотня ослабло. Его нечеловеческая живучесть не выдержала атаки более сильного противника. Сверкающим взглядом Эвинголис уставился в холодные голубые глаза Кейна и узрел пылающую в них смерть. Под смертоносными руками сухо треснул его позвоночник.

— Так умер Авель! — прошипел Кейн, заставляя свои пальцы постепенно ослабить убийственную хватку.

Потом тело Эвинголиса заволокла пелена, и Кейн обнаружил, что сжимает сломанную шею волка-альбиноса.

ЭПИЛОГ

Было раннее утро, на снегу стояли одинокая лошадь и ее всадник. Осмотрев пристройки, Кейн наткнулся на своего собственного скакуна, не замеченного волками, сытого и отдохнувшего. С трудом он оседлал его и собрал узел провизии, чтобы продолжить свое долгое путешествие. Несколько ребер Кейна были сломаны и ушиблены; кроме того, у него были многочисленные глубокие раны и царапины от когтей оборотня, но он перевязал свои раны, как смог, и взгромоздился на коня, не желая провести еще одну ночь в мертвом замке.

Кейн наблюдал, как высоко в воздух взметнулись языки пламени. Еще один этаж обрушился, скоро от замка останутся только обгоревшие каменные стены. Кейн поджег поместье перед уходом, сделав из него огромный погребальный костер для людей и волков. В этом пламени горело и тело Эвинголиса; больше менестрель не будет петь свои песни и строить свои козни.

Где-то в этом пламени горело еще одно создание, которое больше не будет петь. Кейн завернул ее в белый меховой плащ и осторожно положил на постель, перед тем как зажечь костер. Наверное, Бринанин обрела покой, если смерть — это покой. Кейну не суждено узнать ни то ни другое. Все-таки на миг он почувствовал к ней что-то — какое-то чувство, которое, может быть, испытывал когда-то.

Кейн вздрогнул, внезапно поняв, как холодно.

Он направился на юго-запад. Снег был покрыт толстой коркой и легко выдерживал скакуна. За спиной оставались едва видные следы.

ХОЛОДНЫЙ СВЕТ

«Штурм твердыни огров был ожесточенным », — думал Гаэта, утомленно глядя на руины. Стащив свой отделанный серебром шлем, он провел кровоточащей рукой по лбу, откидывая промокшие от пота светлые пряди, потом прищурился, пытаясь что-нибудь разглядеть в дыму, застилавшем солнечный свет. За стенами крепости была беспорядочная мешанина из разрушенных и сожженных строений, осадных машин, тел людей и слуг огров.

Он столкнул труп с перевернутой повозки и вскарабкался на освободившееся место. Глубоко вздохнув и поморщившись от боли — несколько ребер были ушиблены, но панцирь отразил меч, — Гаэта позволил себе отдаться утомленному ликованию, приличествующему человеку, который поставил перед собой и блестяще выполнил трудное задание, столь же почетное, сколь и опасное.

Если быть точным, надо отдать должное и многим другим. Когда б не талант молодого колдуна из Транодели, Сереба Ак-Сети, волшебный огонь, охранявший стены огров, не был бы погашен, да и непреодолимые обсидиановые ворота не рассыпались бы на куски. Моллил был великолепен, когда вел первую колонну через разбитые ворота навстречу ярости огровых приспешников. И Трое Рыжих чуть не одолели его солдат, хотя их чары рухнули, а слуги бежали. Многие погибли от рук трех братьев-огров, казавшихся неуязвимыми. Потом Гезелла, среднего брата, убила отравленная стрела, пущенная Анмуспи-Лучником. Омселл, старший, был тяжело ранен умирающим Маландером, и, когда огр рухнул на колени, Гаэта сам снес его отвратительную голову с плеч. Остался только Дазелл, который попытался спрыгнуть с замковой стены и убежать, но от удара потерял сознание. Гаэта приказал связать его, и теперь двенадцатифутовое тело огра плясало на виселице, обращенной к долине, которую он и его братья так долго держали в ужасе.

Сквозь туман к нему приблизился Алидор, чья сломанная рука сейчас была кое-как перевязана. «Ты сломал руку, когда отразил удар топора Омселла, направленный в меня », — подумал Гаэта и поклялся сделать своему помощнику ценный подарок из своей части трофеев, хотя подобная храбрость была просто обязанностью рыцаря по отношению к своему лорду.

— Мы осмотрели все вокруг, мой господин. — Алидор хотел было отдать честь левой рукой, но решил, что это будет выглядеть глупо. — Похоже, мы загнали всех уцелевших внутрь. Не очень хорошо — Трое Рыжих, видать, приказали убить всех пленников, когда стало очевидно, что мы вот-вот ворвемся вниз. Так что у нас примерно двадцать человек — последние из их солдат и слуг, и мы ждем вашего приказа, что с ними делать.

— Убейте их.

Алидор помолчал, не желая спорить со своим полководцем.

— Мой господин, почти все они клянутся, что огры заставили их служить. Они были вынуждены повиноваться ограм, или их съели бы, как остальных.

В голосе Гаэты послышался холод, и его лицо окаменело.

— Большинство из них лгут. Остальные заслуживают самого худшего, ибо они спасали свои шкуры, став орудием порабощения и уничтожения своих собратьев. Нет, Алидор, милосердие, конечно, похвально, но, когда ты стремишься уничтожить совершенное зло, ты должен уничтожать его совершенно. Прояви милосердие, выжигая болезнь, и ты только оставишь ее семена прорастать снова. Убей их всех.

Алидор повернулся, чтобы отдать приказ, но Моллил все слышал и уже спешил через двор, чтобы проследить за казнью. «Ему это понравится », — с отвращением подумал Алидор, потом выбросил пеллинита из головы. Он искренне сказал Гаэте:

— Мой господин, сегодня вы на самом деле совершили подвиг! Годами эта земля жила в кошмарном страхе перед Тремя Рыжими. Они опустошили почти весь край, и никто не может сказать, сколько пленников закончили свои дни в желудках огров! Теперь, после их смерти, люди снова вернутся к жизни: смогут возделывать землю и мирно торговать, и путники смогут путешествовать по этим долинам в безопасности. А вы, как и прежде, не примете от людей, кроме благодарности!

Гаэта устало улыбнулся и жестом велел ему замолчать.

— Будь добр, Алидор! Прибереги свои хвалебные речи до моей смерти. Я не хочу их слушать сейчас. Многие погибли, помогая мне в моем походе, иначе я бы не достиг цели. Это они достойны твоей хвалы. Нет, — сказал он с отсутствующим видом, — единственное мое желание — уничтожать силы зла. Это цель моей жизни, и я ничего не прошу у людей.

На утомленном битвой лице Алидора засияла радость.

— И теперь, когда Трое Рыжих мертвы, что будет нашей следующей миссией?

Голос Гаэты стал вдохновенным:

— Теперь я жажду найти и уничтожить одного из самых опасных представителей сил зла, которые известны истории. Завтра я отправлюсь на поиски человека по имени Кейн!

I. ГДЕ ПРИТАИЛАСЬ СМЕРТЬ

Временами ужасное проклятие бессмертия было для Кейна невыносимым грузом. Тогда его одолевало черное отчаяние, он полностью отрешался от мира и проводил дни в размышлениях. В таком мрачном унынии он, бывало, оставался очень долго, его разум путешествовал по прожитым столетиям, и из глубины души кричала безответная жажда покоя. В конце концов? какое-нибудь происшествие, поворот судьбы или резкая перемена настроения прорывали его безнадежное отчаяние и вновь бросали его в мир людей. Тогда холодное отчаяние таяло, отступало перед ненавистью к древнему богу, проклявшему его.

Случилось, что такое настроение охватило Кейна, когда он приехал в Себбей. Он бежал из пустынь Ломарна, где его разбойники несколько месяцев грабили богатые караваны и опустошали города-оазисы. Хитроумная ловушка погубила большую часть отряда Кейна, а он спасся бегством и отправился на запад, в населенные призраками земли Деморнта. Кейн знал: здесь враги не будут его преследовать, потому что чума, уничтожившая местный народ, до сих пор внушала людям невыразимый страх, и, хотя она поразила эту окруженную пустыней землю почти два десятилетия назад, до сих пор никто не входил и не выходил из безмолвного Деморнта.

Мертвый Деморнт. Деморнт, чьи города пусты, а некогда возделываемые земли превращаются в леса. Деморнт, где притаилась смерть, и куда не вернется жизнь. Земля смерти, где по пустым городам бродят только тени, где живых лишь горстка, а вокруг — мертвецы.

Деморнт, где призраки шагают по безмолвным улицам бок о бок с живыми, где живые идут рядом со своими призраками. И надо внимательно присмотреться, чтобы отличить одного от другого.

Когда на западе Лартроксии и к востоку от Ломарна появились огромные пустыни, какая-то причуда природы пощадила Деморнт. Здесь, окруженная двумя могучими пустынями, рядом с выжженными песками, лежала зеленая земля, чьи невысокие холмы, прохладные озера и мелколесье приютили тысячи поселенцев. Деморнт словно огромный оазис, и его люди вели приятную жизнь, возделывая свои земли и торгуя с крупными караванами, которые пересекали пустыни с востока и запада.

Один из таких караванов принес с собой чуму — болезнь, которой никогда не видела эта земля. Может быть, в тех далеких краях, откуда пришел караван, люди притерпелись к этой болезни. Но здесь, в плодородном Деморнте, она распространилась со скоростью ветра по всей зеленой земле, и в ее лихорадочном бреду сгорели тысячи, моля о воде, которую они не смогли бы выпить.

Деморнт окружала пустыня. Чума не могла преодолеть пески, вся ее ярость обрушилась на этот мирный край. И когда она наконец отбушевала, в Деморнт вернулся мир. Земля стала одной огромной могилой и познала покой могилы, ведь выживших было недостаточно, чтобы похоронить всех мертвых.

Деморнт, где призраки шагают по безмолвным улицам бок о бок с живыми, где живые идут рядом со своими призраками. И надо внимательно присмотреться, чтобы отличить одного от другого.

Чума пощадила немногих. Большинство из них собрались в Себбее, старой столице, и теперь несколько сотен человек влачили унылое существование там, где некогда по своим повседневным делам торопились десятки тысяч. Живые в Себбее ждали только смерти.

Кейн пришел в Себбей в поисках покоя. Бессмертного в земле мертвецов, его притягивала мертвая тишина города. Лошадь несла его по заросшим дорогам, мимо деревушек где лес неуклонно поглощал следы повседневных трудов. Кейн ехал по усыпанным обломками улицам покинутых городов, где его могли видеть только пустые окна и зияющие дверные проемы. Часто на дороге попадались кучи белых костей — жалкие останки, и время от времени ему казалось, что ему подмигивает и улыбается улыбкой всезнания голый череп. Добро пожаловать, рыжеволосый странник! Добро пожаловать, человек с глазами смерти! Добро пожаловать, проклятый! Останешься с нами? Почему ты так торопишься?

Но Кейн остановился, только когда прибыл в Себбей. Его конь миновал распахнутые ворота — кто войдет сюда? кто уйдет? — и побрел меж пустых зданий по безмолвным улицам. Но улицы поддерживались в умеренной чистоте, и в некоторых домах можно было заметить жителей, чьи печальные лица смотрели на него с легким любопытством. Никто не окликнул Кейна; никто ни о чем его не спросил. Это был Себбей, где человек жил посреди смерти, где человек ждал только смерти. Себбей, чью немую раковину населяли несколько человек — словно мыши, шуршащие в скелете великана. Кейну Себбей показался намного более зловещим, чем те населенные только мертвецами города, которые он уже миновал.

Он остановился у единственной таверны. Захваченный на миг сверхъестественной безжизненностью города, Кейн застыл в седле и облизал свои обветренные губы сухим языком. Он легко соскользнул с седла и вошел в таверну, задумчиво глядя прямо в лица повернувшихся к нему людей. Глаза их были тусклыми и безжизненными, как остекленевшие глаза мертвецов.

— Меня зовут Кейн, — сказал он тем, кто пил в таверне. Его голос отдался громким эхом, потому что в Себбее говорили приглушенным шепотом. — Я устал, странствуя по этой пустыне, и намереваюсь остаться в ваших краях на некоторое время, — пояснил он. Несколько человек кивнули ему, остальные вернулись к своим мыслям. Кейн пожал плечами и начал задавать вопросы горожанам, а они равнодушно отвечали ему.

Наконец кто-то указал ему на сухопарого старика, сидевшего в углу. Старик выглядел изможденным, но старался не горбиться. Его звали Гавейн, и он занимал пост лорд-мэра Себбея — несколько комичная должность, ибо в этом городе призраков у него оставалось мало обязанностей и его авторитет был всего лишь слабым эхом прежнего.

Гавейн непонимающе посмотрел на Кейна, когда тот попытался объяснить свои желания, но через миг очнулся от своих мечтаний.

— В городе много пустых домов, — сказал он Кейну. — Займи любой, какой тебе надо, — здесь есть и дворцы, и лачуги, все, чего пожелаешь. Большая часть нашего города оставалась незаселенной все годы после чумы, и твое присутствие помешает разве что призракам. Пищу ты можешь купить на рынке или выращивать и разводить сам то, что желаешь. Нынче у нас осталось мало потребностей, так что наша однообразная еда вскоре тебе надоест. Эта таверна предоставляет нам кое-какие развлечения, если, конечно, захочешь развлекаться здесь. Оставайся с нами столько, сколько твоей душе угодно. Делай что хочешь, никто не будет вмешиваться в твои занятия. Мы здесь, в Себбее, умирающий народ. У нас редко бывают гости, и мало кто остается надолго. Наши мысли и обычаи — это наше дело, и нам неинтересно, какой случай привел тебя к нам. Наше единственное желание — чтобы нас оставили наедине с нашими мыслями. Взамен мы оставим в покое тебя. — Гавейн плотнее закутал худые плечи в поношенный плащ и вернулся к своим грезам.

Кейн побрел по пустынным улицам Себбея, время от времени из обитаемого дома на него смотрела пара затуманенных глаз. Наконец он обосновался в старом особняке купца, чья богатая обстановка соответствовала его вкусу к роскоши и чьи заброшенные сады и маленькое озерцо обещали утешение его измученной душе.

Но он пребывал там не в одиночестве, потому что к нему часто приходила странная девушка по имени Рихейль, которую многие называли колдуньей. Из всех обитателей Себбея только Рихейль проявляла по отношению к чужестранцу, остановившемуся в их городе, что-то большее, чем рассеянную отстраненность. Будучи сама изгоем, Рихейль проводила долгие часы в обществе Кейна и во многом помогала ему.

Так Кейн пришел в Деморнт. Деморнт, где притаилась смерть и куда не вернется жизнь.

II. В ДЕМОРНТ ВОЗВРАЩАЕТСЯ СМЕРТЬ

В Деморнт снова пришла смерть. Девять костлявых скакунов гулко стучали копытами по безмолвным улицам Деморнта, мимо заросших полей, мимо пустых домов с распахнутыми окнами и дверями, мимо скалящихся черепов. Смерть возвращалась в Деморнт под разными стягами: идеализм, садизм, долг, месть, приключение. Новые знамена, но под ними маршировала смерть, и всезнающие глаза покинутых домов и смеющихся черепов узнали смерть и приветствовали ее.

Только девять человек. В путь отправились многие — опытные наемники, привлеченные золотом Гаэты, искатели приключений, захваченные смелостью этой миссии, были и такие, кто стремился свести давние счеты с Кейном. Но дорога оказалась трудной, кое-кто погиб в пути, кое-кто дезертировал, уяснив, что за человека они ищут. В Омлиптее преступники приняли их за отряд Ломарнской гвардии; в этой схватке погибли многие. И когда они наконец достигли Деморнта, многие усомнились в тройных чарах, которые, как клялся Сереб Ак-Сети, оградят их от страшной чумы. Они попытались дезертировать, Гаэта назвал их предателями, а значит, слугами зла, и приказал казнить всех дезертиров. Битва была короткой и яростной, ведь и те и другие были закаленными воинами. В конце концов, остались только Гаэта и восемь его людей, и они направились в Себбей, где, как открыли чары Сереба Ак-Сети, находился Кейн.

— Нас достаточно, — сказал Гаэта. — Мы не должны дать этому демону возможности избежать своей участи.

И вот все девять пришли в край призраков — Деморнт.

Гаэта — именуемый также Гаэта Крестоносец, Добрый Мститель — унаследовал обширное баронетство в Каматах. В детстве он проводил почти все время в обществе воинов, служивших его отцу. Гаэта презирал изнеживающую роскошь и бездумную жизнь аристократов и мечтал о приключениях, о которых воины рассказывали у костров. Когда он вырос, то решил использовать свое богатство, чтобы сражаться за угнетаемых, чтобы находить и уничтожать порождения зла, губящие людей. Он был фанатиком добра, и стоило ему узнать о каком-нибудь гнездилище зла, как он сметал любые препятствия, мешавшие ему выжечь его дотла. В течение нескольких лет он выступал против мелких тиранов, злых колдунов, разбойничающих баронов, преступных шаек и демонов-чудовищ. Каждый раз он побеждал зло во имя добра, из хаоса создавал порядок. И теперь он шел против Кейна. Это имя всегда зачаровывало его, но он верил в существование Кейна только наполовину, пока не узнал правду, таящуюся в сказочных историях об этом человеке. Кейн был бы достойным противником для Гаэты Крестоносца.

Алидор следовал за ним с самого начала. Младший сын обедневшего лартроксианского дворянчика, он рано покинул дом и оказался в Каматах, когда Гаэта организовывал свой первый поход. Идеализм Гаэты захватил Алидора, и молодой человек следовал с тех пор за своим военачальником с неисчерпаемым энтузиазмом. Во всех кампаниях Алидор оставался преданным Гаэте и храбро сражался, несмотря ни на что. Теперь он был заместителем и другом Гаэты.

Сереб Ак-Сети был молодым колдуном с равнин Транодели. В своей шелковой мантии чародея он выглядел простодушным мальчиком из хора, но был отнюдь не безвреден. Серебу было нужно богатство и опыт, чтобы продолжить обучение и достичь тех немалых высот, к которым его толкало честолюбие. Гаэта заметил мастерство колдуна: Сереб умел разрушать укрепления и выслеживать беглецов. Добрый Мститель щедро платил Серебу за услуги.

Следующий по чину (впрочем, положение Сереба было неясным) — Моллил с пользующегося дурной славой острова Пеллин, что в Товносианской империи. Моллил был мрачным человеком, улыбавшимся только тогда, когда кто-нибудь кричал от боли. Полное отсутствие страха и упоение любой резней делали его незаменимым в бою. Моллил принимал плату от Гаэты, но пошел бы за ним и без вознаграждения, потому что военачальник предоставлял ему возможность наслаждаться убийствами.

Также из Товносианской империи, но с острова Джостен пришел Ян. Десять лет назад, когда пиратский флот Кейна держал в ужасе островную империю, на глазах Яна вырезали всю его семью, и Кейн собственноручно отрубил ему правую руку, когда Ян попытался оказать сопротивление налетчикам. С тех пор Ян привязывал к культе подбитую войлоком деревяшку, к которой крепил то тупой, то острый крюк. Он присоединился к Гаэте из мести.

Хотя Анмуспи-Лучнику было уже много лет, он похвалялся, что может попасть в булавочную головку с сотни шагов. Те немногие, кто видел, как он это делает, не назвали бы его хвастуном. Судьба Анмуспи круто переменилась в Ностоблете на юге Лартроксии. Провалился дворцовый переворот, наниматели Анмуспи были распяты, а он сам попал рабом на рынок. Гаэта купил его, когда узнал от торговца о необычайной меткости старика. Для Анмуспи это значило всего лишь смену нанимателя, и он добросовестно исполнял приказания Гаэты. Для Анмуспи понятия «хорошо» и «плохо» не имели значения; его девизом было повиновение.

Дрон Мисса был вольным искателем приключений из далекого Вальданна. Его народ был народом воинов, и даже среди них Мисса считался превосходным бойцом на мечах. Гаэта пообещал ему приключения, поэтому Дрон Мисса охотно пошел с ним.

Еще двое жаждали мести. Одним был Белл, крестьянин с Мусейских гор. Белл был так же глуп, как неотесан и силен. Пять лет назад Кейн принес двух его сестер в жертву в каком-то своем плохо закончившемся чародейском эксперименте. Белл никогда не уставал рассказывать, что он однажды сделает с Кейном.

Сед то'Доссо не уставал слушать Белла, потому что у него, как и у Белла с Яном, были счеты с Кейном. Несколько месяцев назад, когда Кейн попытался объединить несколько банд грабителей в пустынях Ломарна, Сед то'Доссо захотел стать главарем, потому что его шайка была самой большой. Кейн в пух и прах разбил его отряд, а самого Седа привязал к столбу и оставил умирать на солнце. Он чудом избежал смерти и, когда услышал о кампании Гаэты, который в это время шел через Ломарн, охотно присоединился к нему.

Так они ехали по Деморнту, каждый был погружен в свои мысли. Смерть вела девять изможденных лошадей по улицам Деморнта, и мертвый Деморнт приветствовал смерть.

III. ВОЛНЫ И ТЕНИ

Луна бледным светом озаряла хрупкое тело Рихейль, наблюдавшей, как Кейн с хмурым видом бросает камешки в озеро. Ее загорелую кожу покрывали мурашки, и она все теснее прижималась к Кейну дрожащим телом. Его тело было теплым, а мысли — отстраненными, и она доверчиво положила голову ему на плечо.

Рихейль не разделяла хмурое уныние и горькие страдания своего народа. Она любила солнечный свет, в то время как остальные скрывались в своих лавках и домах. Поэтому ее худощавое тело было покрыто ровным темным загаром, сочетавшимся с ее распущенными волосами, и лицо ее усеивали веснушки. Черты лица были несколько грубоваты, но не мужеподобны. Ее грудь была маленькой и упругой, губы — пухлыми, из-за чего она казалась моложе своих двадцати лет.

Разминая своими длинными пальцами могучие мышцы на спине и плечах Кейна, она пыталась расслабить его напряженное тело. Кейн, казалось, не обращал на нее внимания, но она проникла в его мысли и почувствовала, что его охватывает ленивое вожделение.

Рихейль была слепа, ее большие глаза ничего не видели. Ее мать умерла от чумы, когда Рихейль еще не родилась. Ее отец поклялся, что смерть не лишит его ребенка, и врач извлек девочку из мертвого тела матери. Не прошло и недели, как отец и врач умерли, но Рихейль каким-то образом выжила, в то время как весь Деморнт был опустошен мором. Кто-то позаботился о ней, ибо Деморнт был краем сирот и бездетных матерей. Потом она добывала себе кусок хлеба как могла, большую часть времени проводя у единственной оставшейся в Себбее таверны.

Но с самого рождения Рихейль была слепой, и вместо зрения она обладала несравнимо более ценным даром — даром видения. Ее страшное рождение, генетическая мутация или прихоть богов — причина была неизвестной и неважной. Ей был дарован талант, помогавший воспринимать окружающее куда лучше обычных людей.

Рихейль могла проникнуть в сознание другого человека. В такие минуты она проникалась чувствами другого — видела его глазами, слышала его ушами, осязала его пальцами. И, разделяя чужой мир, она переставала быть собой: не читала мысли, а, скорее, жила чужой жизнью. Ее невероятный дар видеть сознание другого человека принес ей репутацию колдуньи, но жители Себбея не боялись Рихейль, им просто не было до нее дела.

Рихейль, переживая все, что творилось с другими, делила горе той души, которой она касалась, и старалась утишить боль, если то было возможно. Людям Деморнта нельзя было помочь. Ими владела неизбывная печаль, их души были выжженными пустынями, этих людей невозможно было исцелить. Жители Себбея обычно не замечали Рихейль, как не замечали ничего, кроме своих горьких воспоминаний. Рихейль жила среди них потому, что ей некуда было деваться. И, разделяя их мысли, она делила их печаль, их постоянное уныние, которое грозило затопить ее душу.

Редкие путники, которых заносило в Себбей, были для нее чудом. Она купалась в экзотических цветах их мыслей, находя невообразимо интересный и жизнерадостный мир даже в душе погонщика верблюдов. Она часто пыталась упросить этих чужестранцев, чтобы они взяли ее с собой, но люди обнаруживали колдовской дар Рихейль и прогоняли ее.

Потом в Себбей пришел Кейн, и она узнала бесчисленное множество новых чувств. Кейн был для Рихейль головокружительным лабиринтом. Большинство его ощущений, чуждых ей, пугали своей отстраненностью. Но она признала чудовищную жажду покоя, кричавшую в его душе, — безответную тоску по миру. Поэтому Рихейль пришла к нему, чтобы облегчить его муки только ей присущими умениями, и спустя месяцы Рихейль казалось, что боль в душе Кейна немного притупилась.

Она игриво взъерошила его волосы:

— Эй! Что ты там увидел в бассейне?

Его сознание было холодным и отстраненным.

— Круги на воде словно проходящие годы. Человек вступает в жизнь, и это всплеск. Его жизнь дает круги — маленькие круги у незначительного человека, большие волны у великого, волны, которые одолевают круги, смывая или меняя их. Но в конце всех ждет одно и то же, потому что круги расходятся в озере жизни и вскоре растворяются, оставляя озеро гладким, — можно снова бросать камни.

Она легонько царапнула его ногтями:

— Это ты сейчас придумал?

— Нет, я слышал это сравнение от мудреца Монпеллони, у которого я учился в Чуртанце. — Рихейль не знала, что Чуртанц уже больше ста лет лежит в руинах. — Только я не вписываюсь в эту схему. Я заблудился на поверхности существования. Вместо того чтобы исчезнуть, я продолжаю плавать, борясь и создавая бесконечную череду волн.

— Ну да, как дырявая подкладка, — ее швырнули в пруд, вот она и болтается там. — Рихейль вонзила ногти глубже. — Вернись ко мне, Кейн! Ты любишь меня?

Он перевернулся так резко, что она чуть не упала с берега. Его холодные голубые глаза впились в ее лицо. Эти глаза — как они пугали ее обещанием смерти, таившимся в них! Но сейчас Рихейль подумала, что чувствует еще более пристальный взгляд.

— Нет, Рихейль! — сказал он медленно и твердо. — Как ты не понимаешь! Твоя жизнь — всего лишь круг на воде, а моя — постоянное течение волн в бесконечность! Твой круг только замечен и тут же позабыт!

Она вздрогнула от холода, который принес не ветер.

— А ты любишь меня? — спросил он.

— Нет! — мягко ответила она. — К тебе не может быть любви. Я могу только пожалеть тебя и попытаться успокоить то, что не может быть исцелено.

— Думаю, ты начинаешь понимать, — сказал Кейн с горьким смешком. Вскоре они слились в объятиях под бледной луной. Над ними незамеченными скользили призраки мертвого Деморнта.

IV. КРЕСТОНОСЕЦ В СЕББЕЕ

— Их лица так же пусты, как те черепа, мимо которых мы проезжали! — заметил Дрон Мисса, вытягивая свою длинную шею чтобы рассмотреть сидящего горожанина, который безучастно наблюдал, как они проезжают мимо. — Просто рыбы какие-то! Я едал жареную рыбу, в глазах которой было больше ума, чем у этих идиотов.

— Я думал, в Вальданне едят только мясо, причем сырое, — хмыкнул Сереб Ак-Сети.

Мисса шутку не оценил, хоть и засмеялся.

— В сыром мясе есть свой смак. Очень даже неплохо, если чуток посолить. Как-то раз я на спор съел сырую белку — от усов до хвоста, она еще дергалась. С тех пор терпеть не могу этих маленьких пушистых ублюдков.

— Лучше думайте о том, как найти эту таверну, — резко оборвал их Гаэта.

Он заметно нервничал с тех пор, как они въехали в Себбей. Разрушенных городов он повидал немало. Однако отсутствие малейших признаков любопытства со стороны жителей раздражало. Их равнодушие к вооруженным до зубов чужестранцам было тревожащим и слегка оскорбительным.

Первым человеком, которого они встретили в этом городе призраков, был неопрятный толстяк с бородой в желтых потеках. Он развалился у сухого фонтана неподалеку от неохраняемых городских ворот. Толстяк вяло наблюдал за их приближением, затем быстро убежал, хихикая, когда Алидор остановился, чтобы задать ему вопрос. Отнюдь не радушный прием.

Еще несколько человек, которых они встретили, отворачивались или закрывали двери, когда их окликали, и Гаэта хмуро припомнил рассказы, которые они слышали, пересекая Ломарн. Рассказывали, что в Себбее обитают только призраки и сумасшедшие. Тем не менее стало очевидно, что организованного сопротивления со стороны горожан они не встретят. Такое положение дел значительно упрощало задачу. Гаэта заранее разработал хитрый план на случай, если бы оказалось, что Кейн стал правителем мертвого города.

Наконец с помощью настойчивых вопросов они выяснили, что верховная власть в Себбее принадлежит некоему Гавейну, занимающему должность лорд-мэра. Этого Гавейна обычно можно найти в таверне Джетранна. Указания, как добраться до таверны Джетранна, были даны со свойственной провинциалам уверенностью, что чужестранец знает город. Себбей строился давно и без всякого плана, его узкие улочки были раздражающе запутанными. Поплутав и наговорившись вдоволь со случайными прохожими, всадники наткнулись на темноволосую девушку, расположившуюся под деревом. Она, казалось, спала, потому что не замечала их, пока они не подъехали вплотную. Потом ее головка резко повернулась в их направлении, лицо с необыкновенными большими глазами исказил безумный страх.

— Клянусь Тоэмом! Наконец-то хоть кто-то, кто не стоит обеими ногами в могиле! — довольно улыбнулся Дрон Мисса. — Эй, детка! Как насчет того, чтобы помочь усталым путникам найти прохладное местечко для отдыха?

Девушка поднялась на ноги и уже готова была убежать. Гаэта заговорил с нею, медленно и успокаивающе, объясняя, что он и его люди — чужестранцы, заехавшие в Себбей, что они…

Девушка бросилась прочь. Когда она выбежала из тени, солнечный свет упал на ее загорелые ноги под коротким одеянием из коричневой замши, отороченной зеленым. Копыта застучали по земле быстрее. Ее настиг насмешливый хохот. Пронзительно кричавшую от ужаса девушку подхватила бронзовая от загара рука и бросила в седло.

Моллил засмеялся, стиснув ее в объятьях.

— Тише, золотце! — ухмыльнулся он. — Молодой девушке вроде тебя должно быть чертовски скучно с этими высохшими пугалами! Вот почему ты стесняешься при виде настоящего мужчины? Может, я научу тебя, как надо приветствовать чужестранца.

— Хватит, Моллил! Не надо пугать ее еще больше! — прорычал Гаэта. — Не бойся, деточка! Мы всего лишь хотим узнать, как добраться до таверны Джетранна. Прошу тебя, извини моих людей за недостаток хорошего воспитания. Мы не хотели причинить тебе вред. А теперь, будь добра, укажи нам дорогу.

Ее черты еще искажал страх, но она перестала вырываться. Она беспомощно оперлась о край седла, прижатая к твердой груди Моллила.

— Это недалеко, — отрывисто сказала она. — Поезжайте по этой улице примерно с полмили. Потом слева вы увидите Рыночную площадь. Таверна на площади.

— Благодарю тебя, — сказал Гаэта. — По крайней мере мы были на правильном пути. Боюсь, наше представление о Рыночной площади не соответствует этому призрачному городу.

Девушка с надеждой шевельнулась, пытаясь выскользнуть. Выражение необъяснимого ужаса еще искажало ее лицо. Сереб Ак-Сети что-то пробормотал заинтересованно и наклонился к ней, всматриваясь в ее лицо. Удивленно хмурясь, он коснулся своими длинными пальцами ее лица. Она испуганно вздрогнула, а чародей продолжал напряженно вглядываться в лицо девушки.

Гаэта отдал распоряжение, и Моллил неохотно позволил своей пленнице соскользнуть на землю. Отряхнувшись, словно она упала в грязь, девушка отступила, продолжая смотреть на них с ужасом, потом резко повернулась и скрылась в переулке.

— Она слепая, — заметил Сереб Ак-Сети, когда они двинулись прочь. — Вы заметили? Взгляд не фокусируется. Ее глаза ничего не видят.

— Что значит — слепая? — взорвался Алидор. — Она вела себя так, словно хорошо видела. Допустим, у нее странный взгляд. Но она не может быть слепой.

— Я сказал, что она слепая, — настаивал колдун, поджав губы. — Не знаю, как она воспринимает окружающее, но я уж всяко в состоянии отличить незрячие глаза от зрячих.

— Ну ладно, ладно, — ответил Алидор, сдаваясь. Он совершенно не хотел раздражать чародея.

— Эй, Белл! — прошептал Дрон Мисса. — Сереб говорит, что мы положились на слова слепой девушки. Это должно встревожить даже такого дурня, как ты.

— Да ты шутник, Мисса, — сказал Белл. — Настоящий шутник. Такой смешной! Тебе шутом надо стать. Ты бы пользовался успехом.

Алидор призадумался, сколько времени потребуется Дрону Миссе, чтобы окончательно вывести из себя Белла — или наоборот. Вальданнец был одним из лучших фехтовальщиков, которых видел Алидор, но Белл мог разорвать его на части.

— Вон таверна! — указал Ян своим крюком. — Троэллет дери, парни! Чувствую запах вина.

— Хорошо! — воскликнул Гаэта. — Эта часть города так же безжизненна, как и остальные. Не похоже, чтобы здесь были какие-нибудь вооруженные отряды, но мы не можем знать наверняка, что сделает Кейн. Возможно, он просто залег на дно. Так что будем действовать по ситуации. Зайдем в таверну, как будто мы просто ехали через Деморнт и остановились отдохнуть. Алидор и я заговорим с Гавейном — если он тут — и расспросим его. А там будет видно. Но чтобы ни звука о Кейне, пока я не подам знак. И не налегайте на вино: события могут развиваться очень быстро.

Привязав своих скакунов перед трехэтажным каменным строением, Гаэта и его отряд вошли в открытую дверь. Внутри воздух был прохладным, хотя несколько затхлым. У стойки и за столиками находились несколько человек, потягивающих свои напитки. Тихие разговоры смолкли, когда всадники медленно прошли через полный дыма зал к стойке — внушительное зрелище, даже если бы путники были обычным делом в Себбее. Но горожане вновь погрузились в равнодушную отстраненность, когда первоначальная суета стихла, и опять раздалось полусонное бормотание.

Джетранн, чье лицо было изуродовано шрамом, содержатель трактира, принял деньги с отсутствующей улыбкой и налил вина. В ответ на осторожные расспросы Гаэты он указал на лорд-мэра, сидевшего в одиночестве и дремавшего на своем обычном месте.

Утирая вино с усов, Гаэта подошел со своей чашей к столику Гавейна. Его сопровождал Алидор, неся бутылку.

— Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе? — спросил он.

Гавейн пожал плечами:

— Как тебе угодно.

— Выпьешь с нами? — спросил Алидор, наполняя опустевшую чашу мэра.

— Какая забота, — заметил Гавейн. — Отряд вооруженных до зубов парней с шумом входит в город, где бывает от силы дюжина чужестранцев в году, и тут же они хотят выпить с мэром. Возможно, нынче наемники стали более культурными, чем раньше, но что-то я сомневаюсь в этом. Так что спасибо за вино, и что вам надо?

— Мое имя — Гаэта. — Баронет решил сразу перейти к делу. Его ход оказался неудачным, поскольку Гавейн не подал виду, что знает это имя. Но Гаэта не был тщеславен и понял, что вряд ли рассказы о его подвигах достигли безлюдного Деморнта.

Он попробовал подойти по-другому.

— Я вижу, что мое имя неизвестно здесь, в Себбее. Но есть много имен, гораздо более известных, чем Гаэта. Например, Кейн, — вот человек знаменитый во всем мире. Кажется, я слышал, что Кейн появлялся в Деморнте. Возможно, вы его встречали?

— Я знаю человека с таким именем, — признал Гавейн. Гаэта многозначительно взглянул на Алидора.

— Может быть, это другой человек. Кейн, о котором я говорю, — настоящий великан, он больше шести футов ростом и могуч, как трое сильных мужчин. У него грубоватые черты лица, рыжие волосы, и он иногда носит короткую бороду; меч — за спиной, на карсультьяльский манер. Левша, хотя умело фехтует обеими руками. Но самое главное — его запоминающиеся глаза. У него голубые глаза, в глубине которых горит угроза…

— Мы говорим об одном и том же Кейне, — неохотно признал Гавейн. — Ну и что?

Гаэта заставил себя говорить уклончиво.

— Так Кейн в Себбее, да? Мэр рассматривал свою чашу.

— Да, Кейн здесь, в нашем городе. Тоэм знает, что его тут держит. Живет в старом доме Нандая. Держится сам по себе — знается только с Рихейль. Ты его друг?

Гаэта рассмеялся и встал; его люди у стойки потянулись к рукоятям мечей, но остановились, увидев, как страстное торжество озарило длинное лицо Крестоносца.

— Нет, Кейн мне не друг! Отнюдь! — громко заявил он. Горожане уставились на него в недоумении.

— В мире за пределами вашей земли призраков люди знают меня как Гаэту Мстителя! — объявил он. — Я сделал целью своей жизни преследовать и уничтожать силы зла, приносящие смерть и потери беспомощным! Слишком долго зло влияло на наши жизни, слишком долго создания зла безнаказанно мучили людей! Зло правило нашими жизнями со всепоглощающей и безжалостной мощью; и человечество должно было склоняться перед этим ужасом или быть уничтоженным! Но я поклялся уничтожать служителей зла, которые держат человечество в рабстве! Я часто сражался с силами зла и каждый раз одерживал верх и уничтожал зло с помощью более могущественной силы добра! Порядок побеждал хаос, ибо я бился со злом его же оружием и покорял его! Покорял, ибо у меня было мужество столкнуться со злом лицом к лицу, ибо я обращал против зла то насилие, с помощью которого оно держит человечество под пятой, ибо я отвечал силой на силу! Лицо Гаэты дьявольски искажалось, когда он с яростной прямотой произносил пламенную обличительную речь. Его слушатели наблюдали за ним, пораженные ужасом, который вызывают святые и безумцы; здесь, в Деморнте, никто не осмелился разорвать паутину фанатизма, которой он опутывал их.

Окрыленный напряженным вниманием, Мститель заговорил вновь:

— Очевидно, вы не понимаете, какое чудовище живет здесь, в вашем городе! Невероятно, как он, с его мрачным прошлым, еще не занялся вами, — один Тлолуин знает, какие дьявольские планы он уготовил вам и вашей земле! Мне приходилось сражаться с бессердечными, не знающими жалости монстрами в человеческом обличье, но Кейн, вероятно, самое жестокое создание из когда-либо живших на земле. Его злодеяния столь бесчисленны, столь низки, что большинство считает Кейна всего лишь жуткой легендой! Некогда я и сам считал его легендой — но в далеких походах я слишком часто натыкался на кровавый след Кейна, чтобы теперь сомневаться в его существовании!

— Легенды… В далеких странствиях можно услышать множество легенд! Удивительно, к каким глубоким истокам человеческой истории они уходят. Многие из них вполне могут быть подделкой или более поздним толкованием, но есть много сведений, позволяющих сделать серьезные выводы. В них говорится, что Кейн бессмертен, более того, что он был одним из первых настоящих людей. Легенды гласят, что Кейн восстал против своего творца — какого-то забытого бога, пытавшегося создать совершенную человеческую расу по своему извращенному идеалу. Этот бог терпел неудачу за неудачей, пока не создал золотую расу, которую для собственного развлечения поместил в укромный рай. Не совсем ясно, как Кейн побудил эту расу восстать против райского существования, — он даже убил собственного брата, который любил бога. И вот пришел конец золотого века, а человечество рассеялось по древней земле. На самого же Кейна бог наложил проклятие бессмертия! Он был обречен вечно скитаться, и не знать покоя, убегая от призрака насилия, впервые в истории человечества им сотворенного. Клеймом изгнанника был его взгляд — взгляд убийцы! Он может умереть только насильственной смертью, им же когда-то порожденной, но на протяжении многих столетий никто не смог убить Кейна.

Что ж, вот суть этих старых легенд, и, конечно, нельзя с точностью сказать, чему из этого можно верить, а чему нет. Но есть еще слишком много других легенд и саг разных веков, в которых упоминается имя Кейна, так что глупо считать все сказанное расхожим поэтическим сюжетом! Несколько фактов кажутся вполне достоверными. Кейн живет уже, по крайней мере, несколько столетий. Как бы то ни было, он не первый адепт зла, наделенный сверхъестественным долголетием, и за все это время он нес лишь смерть и разрушение, где бы он ни появлялся! Страшное насилие неотступно следовало за ним, как тень! И Кейн всегда был источником кровопролития и разорения! Он участвовал в самых отвратительных ритуалах черной магии — колдуны Карсультьяла в ужасе изгнали его из своих земель! Он был пиратом, разбойником, наемным убийцей, совершил великое множество кровавых дел! Он собирал гигантские армии и армады кораблей и шел во главе их на мирные земли, чтобы завоевать и опустошить их! Он правил народами как самый деспотичный тиран. Он был замешан в бесчисленных заговорах с целью свержения законных правителей, часто возглавлял такие предприятия! Уже много веков его имя — символ вероломного предательства!

— Я пересказываю все эти фантастические легенды не для того, чтобы вы их просто слушали! Люди, которые сегодня со мной, могут выступить свидетелями его вины: они собственными глазами видели его дела, дела сумасшедшего! — Гаэта прежде всего стремился к тому, чтобы Гавейн и его люди поняли справедливость его миссии и полностью осознали низость Кейна.

— Поговорите с ними! Просто спросите Яна или Моллила, что значит имя Кейна для их земляков в Товносианской империи! Спросите Белла, что сделал Кейн с народом его родных Мусейских гор! Попросите Седа то'Доссо описать кровавые нападения Кейна и его разбойников на караваны, идущие через Ломарн, прямо здесь всего несколько месяцев назад! Я уже сказал достаточно — теперь спросите этих людей!

Гаэта пристально посмотрел на своих соратников, потом обвел взглядом лица горожан, опущенные в испуганном смущении. Наконец Гавейн решился заговорить, глядя на Мстителя, словно надеясь, что он и его люди внезапно растают в сгустившихся вечерних сумерках. Его ответ поверг Гаэту в глубочайший за этот долгий, изнуряющий день шок.

— Прошу тебя! Я совершенно не желаю слушать твои рассказы о древних легендах и черном зле, неистовствующем вне нашей земли. У нас в Деморнте хватает собственных бед. Ты говоришь нам о смерти и разорении, но мы видели гибель всей нашей земли и ее народа. Злодеяния Кейна для нас пустой звук, нас не волнует ничего из того, что связано с внешним миром, мы не хотим знать об этом. Что происходило и происходит там — нас не касается.

Гаэта побледнел так, что отчетливо стали видны его губы. Сдержав движение руки, жаждавшей схватиться за рукоятку меча, Гаэта возмущенно воскликнул:

— Не хочешь ли ты сказать, что вы намереваетесь защищать Кейна?!

Гавейн взглянул на него, и на его усталом лице появился оттенок грусти.

— Ты неправильно понял. Нас не заботят ваши разногласия. Это касается тебя и Кейна, так иди же к нему. Вы двое уладите это дело в соответствии с законами, которые вы считаете лучшими. Мы в Себбее просим лишь, чтобы нас оставили наедине с нашим горем. Что до твоей «миссии», то мы не будем ни помогать, ни препятствовать тебе в чем бы то ни было. Это твоя битва — делай, что тебе заблагорассудится. Но только оставь нас в покое!

Изумленно качая головой, Гаэта повернулся к Алидору за советом.

— Они одержимы, как видишь! — воскликнул Гаэта. — Кажется, во всей стране то же самое. Они так подавлены, что у них нет будущего! Вряд ли кто-нибудь из них понимает то, что я пытался объяснить!

— Согласен, для них все выглядит безнадежным. Во всяком случае, они не представляют угрозы для нас, — заметил Алидор. — На этот раз Кейн загнал себя в угол, и, кажется, за помощью он может обратиться лишь к самому себе. Попроси старика сказать, где находится дом Кейна.

— Чтобы опять заблудиться? — проворчал Гаэта. — У меня есть идея получше. Пусть он лично отведет нас туда.

Приглашенный быть их спутником, Гавейн пытался возражать, что это его не касается. Но когда Белл и Сед то'Доссо, повинуясь кивку Гаэты, с готовностью шагнули к нему, лорд-мэр с мрачным видом поднялся на ноги и вышел на улицу.

V. ПОЙМАТЬ ТИГРА В ЕГО ЛОГОВЕ

Рихейль торопливо шла по узким улицам Себбея, ее переполняли страх и отвращение. Она была напугана встречей с Гаэтой и его людьми, и ужас от соприкосновения с их мыслями оттеснил на второй план беспокойство за Кейна. Ее душа словно подверглась поруганию. Никогда раньше Рихейль не встречалась с таким скопищем дьявольских образов и желаний. Разум Кейна был чужд ей, и она никогда не пыталась проникнуть в его темные глубины. Но в мыслях людей из отряда Гаэты ясно чувствовалась неприкрытая жестокость. При воспоминании об этом разум Рихейль до сих пор болезненно сжимался в ужасе и отвращении.

Она в смятении бежала, временами оступаясь и чудом избегая падения. Извилистые аллеи Себбея казались ей живым воплощением тьмы. Где это было возможно, Рихейль пользовалась способностями своего разума, чтобы различать похожие друг на друга улицы города. Если ей везло, Рихейль вступала в мысленный контакт с каким-нибудь оказавшимся поблизости горожанином и его глазами видела, куда ей надо идти. Но в пустынном Себбее такие случайные прохожие встречались слишком редко, и почти всегда Рихейль сама находила путь в сгустившемся мраке. Там, где не было глаз других людей, с помощью которых она могла бы видеть дорогу, Рихейль делала крюк, чтобы коснуться чьего-нибудь разума и продолжить свой нелегкий путь. Но на это уходило слишком много бесценного времени, и она часто уходила далеко в сторону, путаясь в собственных и чужих мыслях. И хотя Рихейль хорошо знала улицы Себбея, сгустившаяся в ее сознании тьма всерьез препятствовала поискам.

Как Рихейль и предполагала, она нашла Кейна в заброшенном доме Нандая. Тяжело дыша, она бежала через сад. Ее приближение не осталось незамеченным, ибо Кейн всегда был начеку. Он почти заснул, благодушно созерцая вечернее солнце под сенью террасы, густо заросшей диким виноградом.

— Здравствуй, Рихейль! — сердечно поприветствовал ее Кейн, поднимаясь на ноги при виде лица, искаженного ужасом. — Эй, Троэллет побери, что случилось? За тобой кто-то гонится?

— Кейн! — задыхаясь от усталости, воскликнула Рихейль, — Кейн! Здесь тебе грозит опасность. В Себбей пришли люди, которые хотят убить тебя! Они искали тебя много недель! Они знают, что ты в Себбее! Они придут сюда, чтобы убить тебя, как только узнают, где ты! Они могут быть здесь в любую минуту! Они убьют тебя!

Кейн отчаянно пытался собраться с мыслями: в это утро он много выпил.

— Какие-то люди в Себбее ищут меня?! — в ярости вскричал он. — Сколько их? Кто они? Как они вооружены? Откуда ты знаешь, что они напали на мой след?

Рихейль бессвязно поведала о встрече с Гаэтой и его людьми, в неистовстве бормоча о странных людях, в разумах которых были мысли о насилии и смерти. Ее речь была невнятной, Рихейль пыталась выразить то, что невозможно выразить словами. Но Кейн сразу понял надвигающуюся на него опасность. Проклиная последними словами непростительную беспечность, в которую повергло его отчаяние, Кейн быстро узнал у Рихейль подробности. На ходу пристегивая к поясу меч и осматриваясь в поисках дополнительного колчана стрел для своего арбалета, Кейн бросился в дом, увлекая за собой Рихейль.

— Кейн, что ты собираешься делать? — простонала Рихейль. — Неужели ты хочешь принять бой на вилле?

Кейн споткнулся об угол скамейки, неловко пошатнулся и упал, подвернув ногу.

— Я сам точно не знаю, что я буду делать! — огрызнулся он. — В открытом бою против девяти отпетых убийц мне не выстоять! А они, должно быть, весьма опытны, если смогли выследить меня в Себбее — Тлолуин знает зачем, хотя сейчас это не важно! Если я буду ждать их здесь, они могут уничтожить меня, как медведя в берлоге! Я могу бежать, но эти люди нашли меня здесь, нет надежды, что они не станут охотиться за мной по всему Деморнту или в пустыне!

Кейн привычно проверил готовность своего арбалета. Он почувствовал удовольствие оттого, что держал оружие в образцовом порядке, — по крайней мере на него не действовали чары, которыми был околдован весь Деморнт!

— По-моему, лучше всего будет уйти из этого дома, но остаться в Себбее. Я могу пользоваться для укрытия заброшенными зданиями и в нужный момент наносить удары! Эти ублюдки будут не первыми охотниками, попытавшимися настичь добычу в ее логове!

Он направился к воротам сада, когда внезапно услышал предостерегающий крик Рихейль:

— Кейн! Возвращайся, эти люди уже здесь! Они сильнее тебя!

— И это расстраивает все мои планы! — прорычал Кейн. Развернувшись, он устремился обратно на виллу, бранясь сразу на нескольких языках. Он быстро достиг второго этажа жилища и взглянул в окно в указанном Рихейль направлении. Солнце отбрасывало длинные тени: группа всадников стояла на окраине Себбея и выжидающе наблюдала за виллой.

— Теперь ты сам их видишь, — заметила Рихейль.

— Да, вижу! — раздраженно бросил он. — И кажется, они точно знают, где меня искать! Это Гавейн вместе с ними? Интересно, что их сейчас удерживает?

На окраине Себбея Гаэта и его люди остановились, чтобы проследить за виллой Кейна. Они расположились у внутренней стены Себбея. За старой стеной простирался район зданий более поздней постройки — шикарные лавки, дорогие таверны, богатые особняки — тихий уголок лишенный грязи, шума и зловония многолюдного старого города, находящийся в пределах внешней стены Себбея. Только теперь внешняя стена служила защитой города-призрака от несуществующих завоевателей, а лес уже предъявлял свои права на внешний город.

Старый нандаевский дом располагался несколько обособленно от соседних построек. Он стоял на берегу небольшого озерца, одной стороной выходившего к внутренней стене, а другой — к внешней. По берегам располагались полусгнившие причалы, затонувшие барки, все это густо поросло высоким камышом и чахлым кустарником. Старую виллу окружали заросшие сады, а за стеной, огораживающей сад, когда-то были плодородные поля. Сейчас на них росла лишь сорная трава и редкие молодые пальмы — скрыться в полях было невозможно. Фактически, вилла находилась посреди пустынной, отлично просматривающейся равнины.

— Добраться до него втихую не получится, — заметил Алидор.

Гаэта что-то буркнул, соглашаясь. Повернувшись к Серебу Ак-Сети, он произнес:

— Гавейн клянется, что ему неизвестно о том, наложил ли Кейн охранительное заклятие на свое логово. Что скажешь?

Колдун с отстраненным видом поковырял в носу и взглянул на виллу.

— Нет никаких свидетельств того, что мы столкнемся здесь с колдовством. Думаю, мы застали Кейна врасплох. Ставлю на то, что мы вполне можем поскакать к Кейну прямо сейчас и схватить его.

Моллил с подозрением посмотрел на Гавейна и что-то шепнул Яну. Тот рассмеялся и провел блестящим лезвием кинжала по своим кожаным штанам.

— Гавейн, — усмехнулся Моллил, — я-то знаю: ты говоришь нам правду о том, что старый Кейн живет здесь в полном одиночестве. Но вот Ян считает, что ты скрываешь от нас что-то, — может, Кейн окружил себя телохранителями или приготовил для своих врагов пару колдовских фокусов. Ты уверен, что все правильно нам сказал, Гавейн? Ты ведь не хочешь, чтобы Ян помог тебе изменить мнение?

Гавейн содрогнулся, завороженно глядя на острый как бритва кинжал.

— Кончай, Моллил! — приказал Гаэта. — Я верю ему. Эти люди слишком трусливы, чтобы лгать нам. Сереб, убедись, что сукин сын Кейн не приготовил для нас чего-нибудь неожиданного! Этот бессердечный дьявол не мог прожить так долго только на своей славе. Кейн уничтожил многих, кто считал его беспомощным, и я не склонен думать, что мы войдем и увидим его храпящим на пустых винных бочонках!

Колдун спрыгнул на землю и стал извлекать какие-то предметы из своих многочисленных сумок.

— Через минуту мы будем знать все наверняка. Но тогда мы потеряем наше преимущество внезапности.

— У Кейна нет причин ожидать нас, — возразил Алидор.

— Что-то мы не слишком осторожны, — пожал плечами Сереб Ак-Сети и приступил к своему делу. Его движения были четко выверены, а тонкие пальцы с профессиональной ловкостью выводили в воздухе замысловатые росчерки. Всю свою юность в Транодели он стремился стать могущественным колдуном. После того как Сереб приобрел опыт и богатство в походах Гаэты, он принял решение учиться у одного из старых карсультьяльских мастеров.

Сереб с осторожностью наполнил медную чашу водой из фляги, добавил несколько капель маслянистой жидкости из трех пузырьков, затем высыпал в затуманившуюся воду крохотные частицы порошка из других сосудов, которые он доставал по очереди. Затем Сереб сел на корточки возле чаши — мантия плотно обтянула худые колени колдуна — и начал произносить заклинание над чашей, но вода в ней осталась мутной. Внезапно в центре чаши появилась мельчайшая искра красного огня и заметалась в причудливом танце. Вода на миг слабо замерцала, а затем испарилась, оставив клубы густого дыма. Через мгновение исчезла и красная искра.

Вытирая руки о плащ, Сереб выпрямился и стал собирать свои магические принадлежности.

— Как я и говорил, ничего, — объяснил он. — Любая магия, связанная с этим зданием, тут же отразилась бы в чаше. Как вы заметили, был лишь багровый свет. Это, как я понимаю, сам Кейн: если легенды не врут, он обладает достаточной магической силой, чтобы отразиться в чаше.

Он довольно усмехнулся.

— Я бы сказал, что наш визит стал для Кейна полной неожиданностью. Говорят, что Кейн хороший колдун сам по себе, но, насколько мне известно, он никогда не заключал сделки ни с одним богом или демоном. Это значит, что ему не к кому обратиться за срочной помощью. Без поддержки покровительствующего божества колдуну, каким бы сильным он ни был, требуется много времени, усилий и средств, чтобы наложить хоть сколько-нибудь серьезное заклятие. В конце концов, черная магия — это не дешевые шарлатанские трюки, которые можно совершить посредством щелчка пальцев и клубов дыма. А у Кейна совсем не было времени, я также сомневаюсь, что у него под рукой есть нужные колдовские принадлежности. Он ваш, милорд Гаэта.

— Отлично, Сереб, — ответил Гаэта, чуть заметно улыбнувшись. — Сейчас мы проверим твои слова. Что ж, парни, будем действовать, считая, что Кейн не знает о нас. Дорога к внешней стене проходит как раз мимо ворот его дома. Мы поскачем по ней, будто бы выезжая из Себбея по своим делам. Поравнявшись с виллой, мы ворвемся в сад Кейна. При удачном стечении обстоятельств до этого момента он ни о чем не будет подозревать. Мы без проблем пройдем через ворота: Моллил, Ян, Белл и я — впереди; Сед, Мисса и Алидор — за нами; Анмуспи и Сереб прикроют нас, чтобы Кейн не смог ускользнуть. Сереб, будь начеку и следи, чтобы он не выкинул какой-нибудь колдовской фокус. Ты, Гавейн, теперь можешь идти. Итак, действуем спокойно и захватываем Кейна!

Освобожденный Гавейн хмуро проводил взглядом всадников, скачущих к дому. Он провел влажными пальцами по шее, как будто убеждаясь, что она цела, а затем побрел по улицам Себбея, что-то тихо бормоча.

Отряд Гаэты не торопясь скакал по дороге, лишь изредка бросая небрежные взгляды на дом, к которому приближался. Дрон Мисса и Моллил спорили по поводу воображаемой игры в кости, а Ян громко роптал на то, что они якобы обманули его и забрали весь выигрыш.

Они все ближе подъезжали к дому. Там не было видно никакого подозрительного движения. Хотя казалось невероятным, что Кейн не наблюдает за их приближением. Догадывался ли он?

Когда до виллы оставалось ярдов двести, в воздухе внезапно раздался пронзительный свист. Белл вскрикнул и откинулся назад в седле, покрывшиеся кровью пальцы сжимали арбалетную стрелу, торчавшую из левого плеча. Его лошадь встала на дыбы, почуяв запах страха и боли.

Значит, Кейн ждал их! Гаэта повернулся в седле, чтобы отдать приказ, и вторая стрела просвистела там, где он только что был. Встревоженный точностью и скоростью стрельбы Кейна, Гаэта вновь осознал, что, пока отряд не доберется до здания, у них не будет никакого укрытия.

— Назад! — Взревел он, пока его люди выстраивались, чтобы скакать в ряд. — Рассеяться! Быстро!

Третья стрела скользнула по кольчуге Алидора, когда отряд выполнял приказ Гаэты. Алидор выругался и пригнулся к шее лошади. К счастью, стрела поразила его, когда он поворачивался, и оставила лишь царапину. Даже на таком расстоянии при прямом попадании стрела из мощного арбалета насквозь пронзила бы надетую на нем кольчугу. Четвертая стрела едва не угодила в Дрона Миссу за мгновение до того, как отряд выбрался из зоны обстрела.

Белл держался за седло, пока они не вернулись в спасительную пальмовую рощу. Там он с трудом спустился с лошади и сел у дерева, Сед то'Доссо стал осматривать его рану.

— Не смертельно, — задумчиво произнес Мисса. — В нескольких дюймах от сердца, но совсем неплохо для такого расстояния. Зачем мы вернулись сюда, милорд?

Гаэта нахмурился и оценивающе взглянул на здание.

— Не хочу рисковать жизнями своих людей. Здесь почти негде укрыться, черт побери! Кейн вручную за мгновение перезаряжает арбалет. Он мог сделать еще несколько выстрелов, пока бы нам удалось подъехать к дому, а расстояние, с которого он ранил Белла, говорит само за себя! Еще немного, и он положил бы еще кого-то из нас, а может, и не одного, и уж потом напал бы на оставшихся. Нет смысла атаковать его сейчас. Мы выступим снова, когда будет слишком темно для стрельбы из арбалета, но достаточно светло, чтобы Кейн не мог пройти мимо нас незамеченным, — нам нужно смотреть в оба!

— Что ж, все кажется вполне продуманным, — подытожил Алидор.

— Я сам это знаю! — вспылил Гаэта. — Анмуспи! Ты сможешь попасть горящей стрелой в дом, чтобы выкурить Кейна? Если он выйдет на улицу, нам не составит труда схватить его на открытом пространстве!

Лучник уверенно улыбнулся, его морщинистое лицо пересекал шрам от меча, белеющий в те редкие минуты, когда Анмуспи приходил в гнев.

— Крыша наверняка деревянная. Я мог бы подъехать поближе и всадить в нее столько горящих стрел, сколько пожелаешь. Это легкая мишень, а стрелы Кейна не долетят до меня. Ни один арбалет не стреляет так далеко, как мой тяжелый лук, если не считать всяких идиотских хитроумных приспособлений, — для того чтобы зарядить их, крепкому воину нужно пять минут.

— Отлично! Тогда мы его выкурим! — объявил Гаэта. Анмуспи Лучник поскакал назад к вилле. Спешившись у зарослей молодых пальм, он развел огонь, взял несколько стрел и обмотал их наконечники просмоленным тряпьем. Анмуспи поджег их и вышел на открытое пространство, натягивая тетиву. Первая стрела вошла в крышу виллы, вторая — в двух футах от нее. Они слабо горели, не в силах зажечь дерево. Третья стрела погасла на лету и упала на крышу безо всякого эффекта.

— Попробуй попасть в окно, Анмуспи! — закричал Алидор.

Лучник кивнул головой и прицелился. Без видимых усилий он отправил две стрелы в окно, еще одна угодила в стену недалеко от него. На этот раз наградой ему стали клубы дыма, повалившие из виллы. Дрон Мисса громко захлопал.

Анмуспи заряжал лук в седьмой раз, когда арбалетная стрела вонзилась ему прямо в сердце. Последняя выпущенная им стрела улетела к небу, прочертила огненную дугу в сгущающейся темноте и упала в озеро.

— Баул! — изумленно воскликнул Гаэта, глядя на тело Лучника, лежащее на земле. — Погиб отличный парень! Его смерть я поставлю Кейну в счет — скоро он заплатит за все!

— Похоже, он потушил огонь, — мрачно заметил Алидор после паузы. — Смотрите, дым почти рассеялся. Белл выживет, но сейчас он ничем не сможет нам помочь. Это значит, что против Кейна мы выступим всемером, милорд.

— Семь человек, чтобы схватить его, — задумчиво пробормотал Гаэта. — Все равно, избранная нами тактика — лучший выход. Когда еще немного стемнеет, мы нападем на шилу. Рассредоточьтесь, в темноте двигайтесь быстро, — мы все должны добраться до него. У одного человека не будет преимущества против нас семерых. Кейн может положить нескольких, но он обязательно будет наш!

Сереб Ак-Сети пару минут задумчиво теребил свою жидкую бородку. Он улыбнулся, как школьник, вспомнивший верный ответ, и, сияя, объявил:

— Может статься, что Кейн не окажет нам дальнейшего сопротивления, милорд. Я знаю одно заклятие, способное связать его по рукам и ногам, но нужно наложить его, пока еще не совсем темно!

— Ты выбрал прекрасное время, чтобы вспомнить о нем, колдун! — разразился гневом Алидор. — Почему ты не сказал о нем раньше?!

— Не забывай, Алидор, что ты всего лишь помощник Гаэты, мне лучше знать, когда говорить о магии, а когда нет! — прорычал Сереб. — Для дураков скажу простыми словами: запомни, колдовство имеет свои законы и свои ограничения. Как ты знаешь, я еще не заключил договор ни с одним богом-покровителем. Если бы я это сделал, не терял бы тут время с твоим сбродом! Без прямой помощи потусторонних сил мне приходится прибегать к чистой колдовской науке. В общем, это значит, что для наложения сильного заклятия мне требуются длительные и сложные приготовления. У меня нет волоса Кейна, его ногтя или какой-нибудь другой частицы его тела, у меня нет даже никакой принадлежащей ему вещи, чтобы сосредоточить на ней мою магию. Это сужает до минимума количество возможных могущественных заклятий. Я даже никогда не видел Кейна, и мы, кстати, точно не знаем, что человек в доме — он. Добавьте к этому то, что нельзя не считаться и с колдовскими способностями самого Кейна. Этот человек, вероятно, может блокировать большинство моих заклятий одной только силой своего знания. А теперь скажи мне, что я могу сделать?

— Хорошо. Прости, — любезно согласился Алидор. — Итак, что нам делать? Что ты предлагаешь?

Сереб Ак-Сети продолжил, насмешливо глядя на Алидора:

— Я знаю замечательно простое заклинание, вызывающее оцепенение. Я могу наложить его на всех, кто находится внутри дома, но заклятие не будет сильным, и Кейн без труда его разрушит, я ведь обладаю лишь малым магическим знанием. В сущности, обладая оккультным опытом, Кейн, очевидно, может противиться действию заклинания исключительно силой воли. Но независимо от того, может он сопротивляться или нет, если Кейн не полностью защищен магией, заклинание ощутимо замедлит его движения, а то и вовсе выведет из строя. Я не сказал об этом заклинании раньше потому, что считал Кейна слишком сильным колдуном, чтобы попасть под его действие. Теперь же я далеко не уверен в том, что он подготовился к нашему приходу. В любом случае я сейчас наложу заклятие, и, даже если оно не сработает, хуже не будет.

— Действуй, Сереб, — приказал Гаэта. — Если ты сможешь вывести из строя хотя бы его арбалет, Кейн будет мой!

Кейн наблюдал за местом, где тщательно укрылись нападавшие. Сгущающийся мрак ограничивал его зрение значительно меньше, чем зрение любого другого человека.

— Кажется, они оставили затею с горящими стрелами. Полагаю, это была лишь предварительная атака. Главное, что мы погасили огонь.

Он с нежностью погладил рукоятку арбалета. Кейн сам выточил его по своему вкусу и высоко ценил это оружие.

— Хорошая игрушка, хотя я сомневаюсь, что многие смогли бы зарядить его с помощью одного только рычага. Конечно, заряжать этот арбалет и стрелять из него — слишком долго, но последний выстрел еще раз доказал его незаменимость. Если б только у меня был лук того воина, я мог бы уничтожить всех их до того, как они скрылись в лесу!

Он обратился к Рихейль:

— Что они делают сейчас?

На испачканном сажей лице Рихейль, помогавшей Кейну тушить огонь, застыло беспокойство. Глаза Кейна позволяли ее разуму видеть людей из отряда Гаэты. Она осторожно пыталась связаться с ними. Избегая контакта с тем, кто так испугал ее в прошлый раз, Рихейль настроилась на разум Алидора. На таком расстоянии она могла лишь смутно ощущать его импульсы.

— Трудно сказать, Кейн. Первый, в которого ты попал, все еще шевелится. Не похоже, что они собираются напасть прямо сейчас. Некоторые наблюдают за нами, другие смотрят на кого-то, кто что-то делает на земле, я не могу сказать, что именно. Кейн, этот человек испугал меня больше всего, он знал, что я слепа! Судя по отрывкам их мыслей, мне кажется, что это колдун. Я больше никогда не смогу прикоснуться к его черному разуму!

— Колдун! Как будто обычного нападения мало! — Кейн выругался. — Я слышал об одном безумце Гаэте Мстителе, в отряде которого есть колдун. Его называют спасителем угнетенных. Возможно, это и есть Гаэта, кто еще мог пойти на все, чтобы выследить меня? Как я слышал, он достаточно фанатичен для такой выходки. Однако я думал, что он возит с собой небольшую армию.

Кейн с беспокойством посмотрел, как наступающая ночь поглощает последние лучи дневного света.

— Полагаю, эти ребята начнут действовать до того, как мы сможем бежать под покровом ночи. Они нападут по темноте, когда я не смогу перестрелять их на открытом месте. Хорошо, пусть идут через сад, а когда окажутся у дверей дома, я постараюсь убрать их поодиночке — возможно, мне удастся сделать несколько выстрелов первым. Или нет, они будут ждать этого и ворвутся двумя группами с обеих сторон, чтобы окружить меня. Проклятие! Хотел бы я знать, на что способен тот колдун, или кто он там! Рихейль, может, ты проникнешь в его разум, чтобы…

Рихейль в ужасе вскрикнула:

— Кейн! Что-то не так! Я теряю сознание! Кейн! Я чувствую, что… — Ее испуганный голос затих. Как тряпичная кукла, она тяжело упала на пол. Ее тело с вытянутыми вперед руками, как будто Рихейль хотела остановить заклятие, с глухим звуком ударилось о доски. Она попыталась подняться, задрожала, затем ее голова склонилась к плечу, а страх на лице сменился умиротворением и спокойствием.

Кейн попробовал поднять ее на ноги. Тьма заполняла его разум, а члены наливались свинцом. Сила ускользала от него, Кейн с ужасом почувствовал холодное прикосновение парализующего заклятия. Да, это было простое заклинание, но против него Кейн был совершенно беспомощен. У него не было времени даже на то, чтобы произнести контрзаклинание, известное третьесортному фокуснику.

Он отчаянно пытался справиться с чарами. Заклинание было не самым сильным, иначе Кейн уже лежал бы на полу. Однако ясно было то, что до того, как он освободится, отразить атаку будет невозможно. Обливаясь потом, Кейн напряг одеревеневшие мускулы и попробовал шевельнуться. Единственным шансом для него было отползти за пределы действия заклятия.

Неверной походкой он дошел до лестницы, всей своей волей приказывая телу противостоять магии. На первой же ступеньке он потерял равновесие и упал навзничь, больно ударившись затылком. Стиснув зубы, Кейн пополз к задней двери. Он уже слышал стук конских копыт: отряд Гаэты приближался, чтобы убить его. Каким-то образом он дополз до двери и плотно закрыл ее за собой. Озеро было путем к спасению — или смертельной ловушкой, если бы он не умел плавать. В любом случае это был единственный шанс.

Кейн шатался, спотыкался, полз, корчился от боли, но заставлял себя двигаться по темному саду. Стук копыт раздавался уже совсем близко, и Кейн не знал, заметили ли они его в темноте. Пригнувшись, он, наконец, достиг берега озера. Теперь он мог слышать, как преследователи ломятся в ворота. Оставались последние несколько ярдов. Кейн без сил опустился на пологий берег и скатился в озеро.

Секунду он барахтался в воде, стремясь доплыть до более глубокого места. Тело Кейна покрыла холодная вода, а тяжелый меч тянул его ко дну. Задержав дыхание, Кейн оттолкнулся от дна, надеясь уплыть подальше от берега. Он рассчитывал, что ему удастся удержаться на воде. Но хотя Кейн был хорошим пловцом, долго продержаться на плаву он не мог.

Ему не хватало воздуха. С большим трудом Кейн поднял голову над водой, чтобы сделать спасительный вдох. Он с облегчением увидел, что продвинулся на пару сотен ярдов от берега, а преследователи все еще были слишком заняты штурмом дома, чтобы искать Кейна в озере.

Кажется, действие заклятия заканчивалось. Теперь каждое движение давалось с меньшим трудом, а тьма не пыталась воцариться в сознании. Вода и расстояние от дома ослабили действие заклятия. Наверное, у колдуна сейчас были другие заботы. Как бы то ни было, Кейн почувствовал, что к нему возвращаются силы.

Мощными бесшумными рывками Кейн плыл под водой темного озера. Позади него сбитые с толку враги в ярости обыскивали безлюдный дом и сад. А к тому времени, когда они поняли, что их добыча исчезла, предпринимать что-либо было уже поздно.

VI. МЕЧ ХОЛОДНОГО СВЕТА

Когда стало очевидно, что Кейну каким-то образом удалось сбежать, Гаэта пришел в бешенство. Тщательно обыскав дом, его люди не нашли никого, кроме лежащей без чувств Рихейль, все еще находящейся под действием чар колдуна. В саду они обнаружили след — видимо, к озеру полз человек. Обдумывая возможные действия Кейна, Гаэта приказал своим людям окружить озеро. Но к этому времени стало совсем темно, и поиски на густо поросшем травой и кустами берегу были пустой затеей. Кейн же ничем не выдал себя.

В конце концов, растерянные и раздосадованные, они вернулись в таверну Джетранна. Связанную Рихейль они взяли с собой — Гаэта надеялся узнать от нее что-нибудь ценное.

— Может, он утонул, — предположил Дрон Мисса. — Если заклятие Сереба было столь сильным, он не смог бы плыть. Но тогда он не смог бы и доползти до озера.

— Даже не рассчитывай на это, — проворчал Гаэта. Мститель хмурился и отчужденно подергивал усы. — Мисса! Троэллет побери, кончай этот гам! Я пытаюсь думать!

Дрон Мисса то брался за свой кинжал, то откладывал его и нервно стучал пальцами по оленьим рогам, висевшим над столом.

— Что теперь? — осведомился Ян.

— Хороший вопрос. — Тут Гаэта выругался. — Сейчас мы ничего не можем сделать, и не сможем до утра! А к утру Кейн наверняка проедет уже пол-Деморнта! И сейчас мы не можем остановить его. Нам остается только наскоро зашить Белла и на рассвете попытаться взять след Кейна. А что с девчонкой, которую мы захватили? — спросил он присевшего рядом с ним Алидора.

— Услышал от нее безумную историю, но все они рассказывают примерно одно и то же, — объяснил Алидор. — Ее зовут Рихейль, и она одна из тех, о ком говорил Гавейн. Она провела много времени с Кейном. Кажется, она его любовница, хотя, я думаю, ей все равно с кем быть. Всю жизнь прожила в Себбее, семья умерла во время чумы, перебивается как может. Когда здесь объявился Кейн, влюбилась в него и с тех пор жила с ним. Горожане считают ее кем-то вроде ведьмы. Говорят, она слепа от рождения, так-то оно так, но, кажется, у нее есть какое-то второе зрение. Ходят слухи, что она может заглянуть в разум другого человека и, так сказать, видеть его глазами. Говорят, она способна читать мысли, может точно сказать, что человек чувствует и о чем думает. Судя по всему, это правда.

Гаэта понимающе кивнул:

— Ведьма с потрясающими способностями! Сереб говорил мне об этом — он заметил ее с самого начала. Такому созданию самое место рядом с Кейном! Очевидно, она почувствовала наши намерения, когда мы встретили ее на улице, и побежала предупредить Кейна, пока мы здесь теряли время с Гавейном. Чертово невезение!

— Что ты собираешься с ней делать? — поинтересовался Ян.

— Я решу, что с ней делать, завтра. Возможно, она нам еще пригодится, поэтому мы пока ее подержим. Как пособница этого дьявола, она заслуживает смерти.

— В таком случае ты не возражаешь, если мы повеселимся? — возбужденно спросил Моллил, кивая на Яна.

— Из-за нее мы лишились добычи, — холодно произнес Гаэта. — Но не замучайте ее совсем, парни. Позже она мне пригодится. Вряд ли она знает что-нибудь важное о Кейне, но все может быть.

— Даже если нам придется казнить ее, — запротестовал Алидор, — имеем ли мы право ее насиловать? Это смахивает на бессмысленную пытку.

— Не можешь изнасиловать шлюху, Алидор?! — захохотал Дрон Мисса, присоединяясь к остальным в споре о том, кто будет первым.

Когда все ушли, Алидор остался за столом вдвоем с Гаэтой Его загорелое лицо все еще было встревоженным. Вино в его кубке оставалось нетронутым. Его квадратная челюсть чуть заметно дернулась, как будто он хотел что-то сказать, но сдержался.

Настроение Алидора не осталось незамеченным Гаэтой, и он обеспокоено повернулся к своему помощнику. Каматахский баронет высоко ценил дружбу с Алидором. Он восхищался отвагой, умом и усердием лартроксианца с тех пор, как тот присоединился к отряду Гаэты два года назад. Алидору было тогда около двадцати, и Гаэта, будучи на десять лет старше, со временем стал считать его младшим братом. Он знал, что может рассчитывать на Алидора в любой битве, и полагался на его советы во многих вопросах. Большинство людей Гаэты годами шли под его знаменем, влекомые золотом, приключениями, местью или другими личными мотивами, но в Алидоре Гаэта видел тот идеализм, который владел им самим. Его теперешнее настроение привело Гаэту в недоумение.

— Все в порядке, Алидор, — тихо сказал он. — В чем дело? Тебя уже давно что-то гложет. Я видел, как это в тебе накапливается. Скажи мне, что тебя тревожит? Ты знаешь, не надо от меня скрывать, если ты чувствуешь, что что-нибудь не так.

Алидор поджал губы и поднял свой кубок, все еще избегая взгляда Гаэты.

— Ничего особенного… Сам не понимаю… — неуверенно начал он. — Просто что-то внутри меня… Не знаю, может быть, я устал от сражений и слишком долгих странствий. Просто я еще раз заметил это. Ничего определенного, о чем можно было бы рассказать, но…

Гаэта встревожено смотрел на него, зная, что со временем его помощник все расскажет откровенно. Такая скрытность была нехарактерна для него.

— Эта девушка, Рихейль…

— Рихейль? — На ястребином лице Гаэты отразилось удивление. — Рихейль? Что беспокоит тебя в этой ведьме?

— Не только она, множество вещей сидит у меня в голове. Она просто пример этого, — продолжил Алидор. — Мятеж на границе Деморнта. Казнь пленников, когда мы уничтожили Красную Тройку. Захват в прошлом году того города в Бурвете, когда мы уничтожили Олиди и его банду грабителей. Люди, которых с твоего разрешения пытал Моллил, чтобы узнать, где Реком Лонт нанесет следующий удар. Заложники, которых ты позволил ему жестоко убить, отказавшись снять осаду его крепости…

— Если бы мы отошли, этот грабитель и убийца вновь обрел бы власть над торговыми путями. И мне нужно было знать, где и когда сразиться с ним. Жизни его приспешников и нескольких заложников были ничем, в сравнении с тем добром, которое я принес, уничтожив Лонта и позволив ты