Book: Я вам любви не обещаю



Я вам любви не обещаю

Леонова Юлия Сергеевна

Я вам любви не обещаю

Часть I

Глава 1

Вологодская губерния

г. Никольск


В маленькой церквушке на самой окраине Никольска было немноголюдно. У гроба покойницы собрались: совсем юная девушка, две старушки благопристойного вида, да лысоватый полный господин средних лет.

Тощий дьячок с реденькой бородкой заунывно читал отходную, девушка тихо всхлипывала то и дело, промокая скомканным платочком покрасневшие глаза, пожилые дамы, стараясь не привлекать к себе внимания, тихо перешёптывались, полный господин тяжело вздыхал, всем своим видом демонстрируя, что находиться здесь ему в тягость.

Дьячок умолк, служба окончилась. Перекрестившись, полный господин извлёк из кармана несколько смятых купюр и протянул священнослужителю. Девушка вновь всхлипнула и вдруг зашлась в горестных рыданиях. Полный господин раздражённо вздохнул и, обняв девушку за плечи, повёл к выходу.

— Верочка, голубушка, ну полно так убиваться, — тихо заговорил он, помогая ей спуститься с невысокого крылечка. — Мне жаль вашу маменьку, но, увы, её уже не вернуть, а вам о себе подумать надобно.

Верочка закивала головой, признавая правоту его слов, опустила на лицо тёмную вуаль и, опираясь на предложенную руку, неловко забралась в ожидавшую их коляску.

Две старушки, присутствовавшие на панихиде, вышли вслед за девушкой и полным господином. Дождавшись, когда четверо мужичков погрузят гроб с телом покойницы на неказистую телегу, пожилые дамы прошли к своей коляске, и скорбная процессия тронулась в сторону городского кладбища.

Июльская жара сводила с ума. Аграфена Тихоновна, одна из этих старушек, достала из ридикюля довольно потрёпанный веер и принялась энергично обмахиваться им.

— Бедная Верочка, — обратилась она к своей спутнице. — Совсем одна одинёшенька осталась.

— И не говорите, Аграфена Тихоновна, — с готовностью согласилась собеседница. — Хотя слышала я, будто Парфён Игнатьевич нашёл ей место гувернантки, вроде бы в семье князя Уварова.

— Парфён Игнатьевич — святой человек, Марья Филипповна, — убеждённо произнесла Аграфена Тихоновна. — Уж как он опекал их, как заботился! Я уж думала, он к Верочке свататься собрался, а он совершенно без корысти. Тоцкий — замечательный человек, скажу я вам.

— И не говорите. Верочка — девушка хорошая, скромная, а вот о маменьке её в своё время разные толки ходили.

— Полно, Марья Филипповна. О покойнице либо хорошо, либо вовсе не надобно.

— И то верно, — поспешила согласиться Марья Филипповна.

Коляска остановилась у ворот кладбища. Сняв гроб с телеги, мужики торопливо зашагали в сторону вырытой накануне могилы. Вера и Парфён Игнатьевич едва поспевали за ними. Вскоре к ним присоединились и Аграфена Тихоновна с Марьей Филипповной. Обвязав гроб верёвками, мужики опустили его в могилу, притом сделали все так поспешно, что едва не перевернули его. Комья земли дробно застучали по деревянной крышке, когда могильщики принялись орудовать лопатами. Вера пошатнулась и не поддержи её Парфён Игнатьевич, наверное, упала бы прямо в могилу, вслед за маменькой.

— Ну, вот и все, Верочка, — вздохнул её спутник. — На все воля Божья, нам лишь смириться остаётся.

Отвернувшись, Вера тихо заплакала. Она могла бы долго стоять здесь у свежего могильного холмика, но понимая, что её ждут на поминальном обеде, вытерла слезы и, положив на могилу букет маргариток, повернулась спиной к захоронению.

Поминальный обед длился недолго.

Всем распоряжался Парфён Игнатьевич, ей лишь оставалось поприсутствовать и принять приличествующие случаю соболезнования. Желающих проститься собралось совсем немного. Да и то, Вере казалось, что не будь Парфёна Игнатьевича, и вовсе никто не явился бы на поминки.

— Благодарю вас, Парфён Игнатьевич, — пожала Вера пухлую руку Тоцкого в самом конце поминального обеда. — Не знаю, чтобы я без вас делала.

— Полно вам, Вера Николавна, — опустил глаза Тоцкий. — Разве ж можно было иначе. Я вам вот, что ещё хотел сказать. Вы бы не задерживались долго в Никольске, а то ведь место гувернантки у Уваровых долго пустовать не будет.

— Конечно, я понимаю, — тяжело вздохнула Вера. — Я завтра же выезжаю.

— Вот и славно, — позволил себе чуть заметную улыбку Тоцкий. — И мне спокойнее, коли вы устроены будете.

* * *

Всё своё детство Вера провела с маменькой в скромном домишке на окраине Никольска. Дом сей достался маменьке в наследство от покойного супруга, отца Веры, которого девушка никогда не видела. Со слов Анны Петровны, её маменьки, покойный батюшка служил в Дагестанском конном полку в чине штабс-капитана и погиб на Кавказе за два месяца до появления на свет единственной дочери. После смерти супруга Анна Петровна, чтобы хоть как-то свести концы с концами часть дома сдавала внаём. Тем и жили. Однако же вдове штабс-капитана удалось сделать кое-какие сбережения, большую часть которых, она вложила в воспитание дочери. К тому же кое-какими средствами им помогал Парфён Игнатьевич. С Тоцким Вера была знакома с самого отрочества. Он появился в их с маменькой жизни незадолго до того, как её саму отправили учиться в Екатерининский институт в Москву. Последние шесть лет Вера провела именно там, дома бывая только раз в году на Рождество. Получив известие о тяжёлой болезни матери, Вера отправилась домой, так и не окончив последнего отделения.

Маменька Веры была неизлечимо больна. Жизнь её могло бы продлить дорогостоящее лечение где-нибудь за границей, но она и слышать не хотела о том, чтобы поехать на воды в Карлсбад или в Баден. Анна Петровна скончалась, спустя три месяца после приезда дочери. Перед смертью она передала ей небольшую шкатулку и наказала беречь содержимое аки зеницу ока. Собирая свой немногочисленный багаж, Вера уложила шкатулку на самое дно саквояжа, так и не удосужившись взглянуть на её содержимое.

До поместья Уваровых Вере пришлось добираться почти две седмицы. Денег, которыми её снабдил Парфён Игнатьевич, хватило на то, чтобы путешествовать с относительным комфортом. Сначала она на почтовых добралась до Москвы, а оттуда по железной дороге до Петербурга. На вокзале Вере пришлось взять извозчика, чтобы добраться уже непосредственно до самого поместья. Никогда ещё за всю свою жизнь, ей не приходилось путешествовать так далеко. Новые впечатления несколько отвлекли от грустных мыслей о смерти маменьки, к тому же за три месяца, проведённые подле Анны Петровны, Вера уже успела свыкнуться с мыслью, что им с маменькой недолго осталось быть вместе. Имение Уваровых находилось в двадцати верстах от Петербурга. Извозчик высадил свою пассажирку прямо у ворот и укатил обратно в столицу. Оставшись одна перед массивными коваными воротами, Вера оробела. Однако ж о том, чтобы повернуться и уйти не могло быть и речи. Вряд ли ей хватит средств, чтобы вернуться обратно в Никольск, да и что она будет делать там? Парфён Игнатьевич недвусмысленно дал понять, что девице её возраста не пристало проживать в доме, где квартируются одинокие холостяки, пусть даже эта самая девица и является хозяйкой этого дома.

Помимо денег, Тоцкий передал ей рекомендательное письмо к князю, писанное им собственноручно. Вера очень надеялась на посредничество Тоцкого в деле устройства своей дальнейшей судьбы, поскольку родных у неё никого не осталось. Не имея ни гроша за душой, нужных знакомств и связей, она вряд ли могла рассчитывать даже на место скромной гувернантки, ежели бы Парфён Игнатьевич, будучи лично знакомым с князем, не отрекомендовал её.

Собравшись с духом, Вера подошла к воротам. Из сторожки выглянул сторож.

— Вы, барышня, чего хотели-то? — поинтересовался он.

— Мне, любезный, с хозяевами бы увидеться, — совсем растерялась Вера.

Было очень похоже на то, что её здесь не ждали и о её приезде даже не слышали.

— По какому делу? — бородатый мужик вышел из сторожки и теперь бесцеремонно разглядывал посетительницу.

— У меня рекомендательное письмо к князю. Я гувернантка, — чуть слышно пролепетала девушка.

— Гувернантка значит, — усмехнулся мужик, но калитку открыл и, взяв из рук Веры саквояж, отправился вместе с ней к дому.

Господский дом, построенный в середине прошлого века, являл собой грандиозное сооружение в три этажа. В южном крыле располагались жилые комнаты обитателей усадьбы. Северное крыло занимал бальный зал, обширная библиотека, крытая оранжерея и покои для гостей.

Сторож передал посетительницу с рук на руки дворецкому и удалился. Исполненный важности дворецкий в темно-красной ливрее, шитой серебряными галунами, проводил девушку в небольшую гостиную, взял у неё рекомендательное письмо и удалился с докладом.

Ждать Вере пришлось около часа. Она с самого утра ничего не ела, и в животе неприятно урчало от голода. За время своего вынужденного ожидания, дабы отвлечься от мыслей столь приземлённых, она несколько раз обошла по кругу небольшую комнату, рассмотрела в подробностях развешанные на стенах акварели и каждую фарфоровую безделушку на каминной полке.

Дверь за её спиной с глухим стуком захлопнулась. Вздрогнув, девушка обернулась.

— Вера Николавна, полагаю? — обратился к ней высокий мужчина.

Вера судорожно кивнула, язык прилип к небу, не желая повиноваться.

— Князь Николай Васильевич Уваров, — представился вошедший.

— Очень приятно познакомиться, ваше сиятельство, — присела в реверансе девушка.

Князь некоторое время молчал, подвергая Веру самому критичному осмотру. Девушке столь пристальное внимание было неприятно, но пришлось смириться. Ведь не может же князь нанимать в гувернантки к единственной дочери первую встречную?

— Я прочёл ваши рекомендации, — наконец изрёк он. — Парфён Игнатьевич пишет, что вы ранее нигде не служили, но получили превосходное образование.

— Так и есть, — стушевалась Вера под его внимательным взглядом. — Я училась в Екатерининском институте, но не смогла окончить последние отделение из-за болезни маменьки, — добавила девушка.

— Это ничего, — задумчиво произнёс князь. — Тоцкий весьма высокого мнения о ваших способностях, а я склонен доверять его суждениям.

— Благодарю, ваше сиятельство, — рассматривая Уварова из-под ресниц, отозвалась Вера.

На вид князю было чуть более сорока. Наружность он имел приятную, лицо можно даже было бы назвать красивым, но небольшой шрам над верхней губой несколько портил общее впечатление. Из-за увечья казалось, что князь постоянно ухмыляется. Курчавые волосы, коротко остриженные на затылке, пышной темной волною спадали на высокий лоб. Глубоко посаженные карие глаза смотрели прямо и, казалось, что князь видит насквозь своего собеседника.

— Я думаю, мы поладим, — тепло улыбнулся он. — Аннет — дитя немного избалованное, но вам не составит труда найти с ней общий язык. А вот и они, — расслышав голоса в коридоре, Николай Васильевич, открыл двери.

В комнату впорхнула девочка лет восьми, прелестное создание. Аннет унаследовала от отца пышные тёмные локоны, а от маменьки выразительные голубые глаза. Вера убедилась в том, как только увидела княгиню, вошедшую в гостиную вслед за дочерью.

Снова склонившись в реверансе, девушка ожидала первых слов хозяйки имения. Первым опомнился князь.

— Ольга Михайловна, — обратился он к супруге. — Позвольте представить вам Веру Николавну Воробьёву, новую гувернантку Аннет.

— Вы уже пришли к соглашению? — недовольно нахмурилась Ольга Михайловна, обратившись к супругу.

Князь кивнул.

— И что же, у вас и рекомендации имеются? — повернулась она к Вере.

Вера выпрямилась и беспомощно взглянула на Николая Васильевича.

— Тоцкий рекомендовал её, — ответил князь.

— Тоцкий! Снова Тоцкий! С каких пор вы стали так доверять этому человеку? — взорвалась княгиня.

Вера удивлённо моргнула. Впрочем, княгиня быстро взяла себя в руки.

— Прошу извинить меня, — деланно улыбнулась она. — Это все, знаете ли, дела семейные. Сколько вам лет, Вера?

Вера обратила внимание на то, что княгиня умышленно опустила её отчество, дабы указать, что она всего лишь наёмная прислуга в этом доме и не более того.

— Восемнадцать, — тихо отозвалась девушка.

— Ба! Да вы слишком молоды! — уселась в кресло княгиня с видом полнейшего изумления на лице. — Признаться, я думала, вы будете чуточку постарше. Впрочем, чёрный цвет всегда годков добавляет.

Самой Ольге Михайловне на вид никак не могло быть больше тридцати. Княгиня была очень эффектная женщина. Белокурая, статная, с молочно-белой кожей. В ней потрясающим образом сочетались полная здоровья красота и изящество, более свойственное барышням хрупким и манерным. Рядом с нею Вера чувствовала себя совершенно бесцветной, блеклой и неинтересной.

— Ну, расскажите же о себе, — указала ей на противоположное кресло княгиня.

Вера робко присела на самый краешек.

— Отца своего я не знала, — начала она.

Брови княгини удивлённо взлетели вверх:

— Как такое возможно?

— Он служил в Дагестанском конном полку в чине штабс-капитана и был убит незадолго до моего рождения.

Ольга Михайловна покачала головой:

— Верно, вам пришлось нелегко после смерти родителя. А ваша маменька?

— Маменька скончалась две седмицы назад, — опустила глаза девушка.

— Примите мои соболезнования, — мягко произнесла княгиня, — и извините мою бестактность. Глядя на вас можно было догадаться. Стало быть, вас Тоцкий рекомендовал?

— Парфён Игнатьевич принял большое участие в моих делах, — совершенно искренне отозвалась Вера, — и я очень благодарна ему за все.

— Что ж, коли мой супруг сказал, что дело уже решённое, полагаю, вы хотели бы отдохнуть с дороги? — обратилась к ней княгиня.

— Была бы очень признательна, — кивнула Вера.

— К своим обязанностям приступите завтра, а ныне вас проводят в вашу комнату. Можете отдохнуть, ознакомится с домом, ежели пожелаете, Аннет составит вам компанию после обеда. Мы обедаем обычно в четыре, но поскольку вы гувернантка, обедать будете вместе с Анной, в три пополудни.

Произнеся эту тираду, княгиня повернулась к дочери:

— Аннет, mademoiselle Вера отныне твоя гувернантка. Тебе надлежит слушаться её.

Девочка тряхнула тёмными кудрями в знак согласия. Князь и княгиня Уваровы удалились, вслед за ними из комнаты вышла Аннет, показав напоследок язык новой воспитательнице. Едва благородное семейство удалилось, в двери тотчас заглянула миловидная девица в тёмно-синем платье и белом переднике.

— Идёмте, барышня. Я вас в ваши покои провожу, — улыбнулась она.

Вера последовала за горничной, по пути разглядывая роскошное убранство дома.

— У княжны уже были гувернантки до меня? — осмелилась поинтересоваться она.

— Вы третья будете, — жизнерадостно сообщила девица. — Две предыдущие и полугода не продержались. Вера удручённо вздохнула. Кажется, жизнь в поместье Уваровых лёгкой быть не обещала.



Глава 2

Комната, которую отвели Вере, располагалась в самом конце южного крыла на третьем этаже. Она была небольшой, но уютно и со вкусом обставленной.

Заверив горничную в том, что более ни в чем не нуждается, Вера поставила на пол саквояж и огляделась. В самом углу довольно большой шкаф из тёмного дерева, узкая кровать у стены, у окна кресло с высокой спинкой и дамское бюро, небольшой туалетный столик и над ним зеркало на стене. Едва приметная дверь, скрытая за портьерой, вела в уборную.

Стрелки на часах, стоящих на бюро показывали полдень. Стало быть, до обеда с Анной у Веры оставалось ещё три часа, вполне достаточно, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок с дальней дороги. Разобрав свой нехитрый багаж, Вера присела к бюро, дабы написать письмо Тоцкому. Парфён Игнатьевич просил дать ему знать о том, как она устроилась. Вера не стала писать пространное послание, ограничилась лишь несколькими фразами о том, что добралась вполне благополучно и встретили её довольно радушно. Конечно, приём, оказанный княгиней, трудно было назвать радушным, но девушке хотелось верить, что в будущем отношение Ольги Михайловны к ней переменится.

Сменив дорожное платье на более лёгкое шёлковое тёмно-серого цвета с коротким рукавом, Вера отправилась в детскую. Аннет уже ждала её за столом, накрытым на две персоны.

— Вы опоздали, — были первые слова княжны, едва новая гувернантка присела напротив своей воспитанницы.

— Мне понадобилось время, дабы устроиться, — улыбнулась Вера.

Анна недовольно фыркнула.

— Рассчитываете задержаться здесь надолго? — ехидно улыбнулась она.

— Приложу к тому все усилия, — парировала Вера, расстилая салфетку на коленях.

Аннет промолчала, но взгляд её был красноречивей любых слов. Отчего-то юная княжна невзлюбила свою новую воспитательницу с первого взгляда.

— Ваша маменька говорила, что вы могли бы показать мне дом после обеда, — обратилась к ней Вера.

Подняв взгляд от тарелки, Анна окинула Веру пристальным взглядом:

— Вам не составит труда самой осмотреть всё, — бросила она.

— Я думала, мы подружимся с вами, — тихо заметила Вера.

— Mademoiselle, вас наняли не ради дружбы со мной, а дабы обучить меня хорошим манерам, — пренебрежительно отозвалась княжна.

— Мы можем начать прямо сейчас, — начала раздражаться Вера. — Для начала неплохо было бы запомнить, что грубить малознакомым людям не следует, даже если речь идёт о наёмной прислуге.

— Bien (хорошо), — согласилась княжна. — После обеда я покажу вам наш дом.

Дом Уваровых оказался огромен. Анна повела Веру в северное крыло.

— Бальная зала, — пафосно изрекла княжна, едва лакей услужливо распахнул высокие двустворчатые двери.

Вера остановилась, поражённая размерами и великолепием отделки помещения.

— Здесь очень красиво, — восторженно заметила она, проходя по залу.

Остановившись около большого зеркала, девушка окинула себя придирчивым взглядом. Прикрыв глаза, она представила себя в бальном платье среди пышного собрания великосветских гостей. Русые волосы уложены в красивую причёску, тонкую шею украшает дорогое ожерелье. Вере казалось, что она даже слышит музыку.

— Вы до самого вечера намерены любоваться собой? — насмешливо поинтересовалась Анна, спустив её с небес на грешную землю.

Вера не сумела скрыть досады, щеки запылали ярким румянцем, будто её застали за чем-то постыдным.

— Вы всегда столь бесцеремонны, Анна Николавна? — обратилась она к княжне.

— Я не считаю дурным поступком говорить то, что думаю, — пожала плечами девочка.

— Искренность — это похвально, — тихо заметила Вера, — но существуют некие правила, которые нарушать всё же не следует.

— И что же это за правила? — нахмурилась княжна.

— Когда вы говорите человеку в глаза всё то, что о нём думаете, вы рискуете оскорбить его, — ответила Вера.

Казалось, княжна задумалась, впрочем, раздумья её были недолгими.

— Стало быть, я оскорбила вас? — поинтересовалась она.

— Нет, — покачала головой Вера. — Вы меня не оскорбили.

— Ну, тогда и говорить о том не стоит, — заключила девочка. — Идёмте, я покажу вам нашу библиотеку.

Повернувшись спиной к Вере, Анна зашагала к противоположному концу зала.

— Обыкновенно, дабы пройти в библиотеку или оранжерею, мы пользуемся галереей, — вскинула она руку, указывая наверх.

Вера подняла глаза. На всю длину бального зала протянулась галерея, вход на которую, очевидно, был со второго этажа. Пока она рассматривала галерею, княжна успела дойти до дверей и, положив на них ладошки, толкнула обе створки.

— Ну, где же вы? — нетерпеливо обернулась она.

Вера поспешила догнать свою подопечную. За бальным залом был длиннющий полутёмный коридор. Остановившись перед одной из дверей, девочка толкнула её.

— Это библиотека, — пропустила она вперёд себя гувернантку.

— Какая огромная! — не смогла удержаться от удивления Вера.

— Да книг здесь много, — вздохнула Анна, — но они по большей части на иностранных языках. А я не слишком хорошо владею даже французским.

— Это мы поправим, — улыбнулась Вера.

— А вы будете читать мне на ночь? — загорелись глаза девочки.

— С удовольствием, — улыбнулась в ответ девушка.

Вера прошла вдоль книжных полок. Чего здесь только не было. От столь щедрого изобилия разбегались глаза. «Что ж, по крайней мере, скучно здесь не будет», — провела она кончиком пальца по корешкам книг.

Обстановка библиотеки располагала к неспешному времяпрепровождению. По центру комнаты стоял массивный письменный стол, около которого располагались два мягких удобных кресла. Вдоль стены тянулись книжные шкафы, около камина Вера заметила кресло-качалку.

В углу стояла небольшая стремянка, дабы удобнее было доставать книги с верхних полок.

— Идёмте в оранжерею, — нетерпеливо переступая с ноги на ногу, попросила девочка.

— Конечно, — согласилась Вера.

Оранжерея представляла собой большое помещение. Потолок поддерживали массивные колоны, тогда как стены были сплошь стеклянными. Проходя по вымощенным мозаикой дорожкам, Вера могла любоваться на апельсиновые, лавровые и персиковые деревья. Был тут и олеандр, и экзотические растения вовсе ей незнакомые. Отдельный уголок занимали розовые кусты всевозможной расцветки.

Анна дошла почти до самого конца и остановилась у стеклянной стены. Во двор особняка въехал всадник на красивом жеребце гнедой масти.

— Граф Бахметьев, — нахмурилась княжна, одарив спешившегося молодого человека неприязненным взглядом.

— Кажется, вы его недолюбливаете? — полюбопытствовала Вера.

— Вовсе нет, — обернулась к ней девочка. — Просто он такой надменный и высокомерный!

Заложив руки за спину и нахмурив брови, девочка попыталась изобразить мужскую походку, пройдясь взад-вперёд по дорожке.

Вера невольно улыбнулась. Помимо воли взгляд её вновь обратился к графу. Он был довольно высок. Белый мундир подчёркивал широкие плечи, узкую талию стягивал тёмный ремень. Более ничего Вера не смогла рассмотреть, слишком велико было расстояние, разделявшее их.

Подошедший конюх, принял у графа поводья, и молодой человек размашистым шагом направился к дому. Остановившись на мгновение, он бросил мимолётный взгляд на оранжерею. Вера, повинуюсь какой-то неясной тревоге отступила за кадку с лавровым деревом, хотя с того места, где остановился граф, разглядеть тех, кто был в оранжерее не представлялось возможным.

— И всё же, отчего вы так не любите графа? — вновь спросила она у Анны.

— Я не могу объяснить того, — грустно вздохнула девочка. — Просто он мне не нравится. Георгий Алексеевич часто бывает у нас. У него имение в десяти верстах. Вот как едет на службу в Петербург, так и заезжает к нам. Он дружен с папенькой, иногда они вместе охотятся, в карты играют, — разоткровенничалась княжна, но спохватившись, умолкла.

— И всё-таки вам он не нравится, — заключила Вера.

— Идёмте в парк, — перевела разговор на другую тему Анна. — Здесь есть выход, повернула она в сторону цветника.

Спустя четверть часа и княжна, и Вера неспешно брели по парковой аллее. Парк был очень большим и ухоженным, со множеством статуй, фонтанов, мраморных беседок и скамеек в укромных уголках. Имелось там и два флигеля, в противоположных его концах. Были большой пруд и малый. На расспросы Веры княжна рассказала, что большой пруд здесь давно и имеет природное происхождение, тогда как малый вырыли по приказу её папеньки.

По центру малого пруда возвышался мраморный портик с колонами, чтобы попасть в него, надобно было пройти горбатый мостик. Вере захотелось взглянуть на портик, и Анна охотно отправилась вместе с ней.

Они уже почти дошли до мостика, но их опередили. С боковой аллеи вышли княгиня и граф Бахметьев. Граф весьма фамильярно держал княгиню под руку, притом Ольга Михайловна, довольно близко склонившись к нему, что-то шептала на ухо молодому человеку. Вере представился случай разглядеть, кого же так невзлюбила её воспитанница. Нельзя было не признать, что Бахметьев был очень и очень хорош собой. Георгий Алексеевич снял фуражку. Его тёмно-каштановые волосы чуть отливали рыжиной в ярком солнечном свете. Вере показалось, что глаза у него тёмные, впрочем, ручаться за то, она не могла.

Дёрнув Веру за руку, княжна увлекла её в другую сторону.

— Пойдёмте, я вам лучше другой пруд покажу, — едва не плача заявила девочка.

Недоумевая о том, что так могло расстроить её подопечную, Вера позволила увести себя в противоположную сторону парка. Старый пруд являл собой зрелище весьма унылое. Он почти весь зарос ряской, деревянный настил, раньше служивший лодочным причалом, почти весь прогнил. Анна легко вбежала на деревянный причал и, опустившись на колени, низко наклонилась почти к самой поверхности пруда.

— Осторожно! — встревожилась Вера.

— Mademoiselle Вера, идите сюда. Я вам карпов покажу, — помахала ей рукой княжна.

— Анна Николавна, вернитесь, пожалуйста, — с опаской глядя на подгнившие доски, разволновалась девушка.

— Да вы не бойтесь, — улыбнулась Анна. — Вон вы какая маленькая да лёгонькая, ничего не случится.

Вера осторожно ступила на деревянный настил и приблизилась к краю.

— Присядьте, так вы ничего не увидите, — настойчиво попросила княжна.

Опустившись на колени рядом с девочкой, Вера вгляделась в мутную воду. Она долго всматривалась в поверхность пруда, пока в солнечных лучах не блеснул серебром рыбий бок.

— Я его вижу, — обрадовалась она как ребёнок.

— А что я вам говорила, — захлопала в ладоши Анна.

— Вера Николавна, — услышала она за спиной голос княгини.

Поднявшись с колен, Вера отряхнула платье и обернулась. Ольга Михайловна укоризненно покачала головой.

Вера покраснела, словно нашкодивший ребёнок, но пуще не от недовольства княгини, а от насмешливого взгляда, коим её окинул молодой граф. Подобрав юбки, она сошла с мостков, и, дождавшись Анну, вместе с ней приблизилась к княгине и Бахметьеву.

Девочка присела в реверансе, не поднимая глаз на молодого человека.

— Вот полюбуйтесь, Георгий Алексеевич, — вздохнула княгиня, — мой муж нанял гувернантку. Она сама ещё в сущности дитя, чему она научит Аннет?

Веру покоробило, что княгиня говорила о ней так, словно её и вовсе не было рядом, но возразить не посмела.

— Вера Николавна знает несколько языков и обещала мне помочь с французским, — вдруг неожиданно горячо вступилась за неё Анна.

— Аннет, где твои манеры? — ахнула княгиня.

— Простите, маменька, — стушевалась девочка.

— Ольга Михайловна, — с трудом выдавила Вера, — Анна Николавна взялась показать мне поместье. Не стоит сердиться на неё.

— Бог мой, Вера, я вовсе не сержусь, но думала, вы займётесь чем-то более полезным!

— Мы завтра же приступим к занятиям, — желая провалиться сквозь землю, вымолвила Вера.

— Ольга Михайловна, в самом деле, как я понимаю, Вера здесь в первый день? — миролюбиво заметил граф.

— Совершенно верно, Георгий Алексеевич, — согласилась княгиня.

— Так будьте же снисходительны. Зная вашу доброту…

— Ах! Полно, Георгий Алексеевич, — рассмеялась княгиня. — Ну, впрочем, довольно. Ступайте к дому, — распорядилась княгиня.

Вера не посмела ослушаться и, взяв за руку княжну, отправилась к дому.

— Ненавижу их! — выдохнула Анна.

— Аннет?! — удивлённо воскликнула Вера.

— Вам не понять, — разразилась слезами девочка и, выдернув свою ладошку из руки Веры, бегом устремилась прочь.

Граф был приглашён к ужину и остался в усадьбе до самого утра. Впрочем, Вера вновь ужинала с Анной. Как и обещала, она прочитала девочке на ночь сказку. Выбор её пал на спящую красавицу Братьев Гримм.

Когда она закончила, Анна, лёжа в постели, сонно моргнула и ухватилась за её ладошку.

— А вы хотели бы быть принцессой, и чтобы вас полюбил прекрасный принц? — спросила она.

— Наверное, каждая девочка мечтает о том, — улыбнулась Вера. — Увы, мы взрослеем и перестаём верить сказкам.

— Мне кажется, вы хорошая, — зевая, заметила Анна. — Не такая, как mademoiselle Катиш.

— Кто такая mademoiselle Катиш? — поинтересовалась Вера.

— Моя прежняя гувернантка, — сворачиваясь калачиком, ответила Анна. — Покойной ночи, mademoiselle Вера.

— Покойной ночи, Анна Николавна, — прикрутила фитиль керосиновой лампы Вера.

Размышляя о словах своей воспитанницы, Вера вышла в коридор. Она уже почти дошла до лестницы, когда ей послышался тихий смех. Движимая любопытством, девушка шагнула в сторону приоткрытой двери. Вера не имела привычки подслушивать и подглядывать, но в это мгновение желание узнать, что же там происходит, было куда сильнее, чем запреты, налагаемые воспитанием.

Остановившись у двери, девушка осторожно заглянула в узкую щёлку. Княгиня, сидя в кресле, поднесла к губам бокал с вином. Граф Бахметьев опустившись перед ней на колени, вынул из рук Ольги Михайловны полупустой бокал и поставил его на низенький столик. Не выпуская её ладони из рук, он принялся целовать её запястье, поднимаясь все выше к локтю. А потом вдруг склонился к ней и приник к её губам в страстном поцелуе.

Вера прижала ладошку к губам, едва не вскрикнув.

«Боже мой, — едва не задохнулась она. — Ну как же можно так?!»

Глава 3

Надобно было немедля уйти, но у Веры ноги будто приросли к полу, и она никак не могла отвести взгляда от княгини и графа Бахметьева. Княгиня легонько оттолкнула графа и поднялась с кресла:

— Жорж, ты вовсе разума лишился! Что ежели бы кто увидел?

Бросив быстрый взгляд на приоткрытую дверь, Ольга Михайловна поспешила притворить её поплотнее. Вера отпрянула в сторону и торопливо зашагала к лестнице. Дверь за её спиной с тихим стуком закрылась. Поднявшись на один пролёт, девушка остановилась, дабы отдышаться, она все ещё не могла прийти в себя от увиденного. Ей только и оставалось поблагодарить провидение за то, что прислуга ещё не озаботилась тем, чтобы зажечь лампы и в коридоре, и на лестнице царил полумрак, позволившей ей остаться незамеченной.

Едва она успела подумать о том, как по лестнице с первого этажа поднялся лакей и зажёг лампу. Прикрутив фитиль, дабы керосин не расходовался слишком быстро, он постучал в двери будуара княгини.

Получив разрешение войти, слуга приоткрыл двери и обратился к Бахметьеву:

— Ваше сиятельство, Николай Васильевич, справлялись, не составите ли вы ему компанию за бильярдом.

Очевидно, что на предложение князя граф ответил согласием, поскольку покинул покои княгини вслед за лакеем. Бахметьев собирался спуститься на первый этаж в бильярдную, но ощущение, что за ним наблюдают, его остановило. Осмотревшись на лестнице, Георгий Алексеевич поднял голову и взглянул на верхнюю площадку. Усмешка скривила губы графа, когда он столкнулся с укоризненным взглядом юной гувернантки Уваровых. Скорее всего, девица видела его с Ольгой. Иначе, отчего ей гневно поджимать губы и хмурить брови, всем своим видом демонстрируя полнейшее негодование? Впрочем, Бахметьев не опасался того, что, Верочка, так кажется, звали девицу, поспешит донести обо всем князю. Наверняка она дорожит своим местом, а выступив в роли доносчицы, она весьма рискует этого самого места лишиться.

Не выдержав насмешливого взгляда, Вера отвела глаза и поспешила покинуть свой наблюдательный пункт. Проводив её глазами, Георгий Алексеевич продолжил свой путь.

Князь уже был в бильярдной и нетерпеливо расхаживал вокруг стола в ожидании своего напарника по игре.

— Прошу прощения, Георгий Алексеевич, что вынужден был оставить вас и Ольгу Михайловну, — улыбнулся князь. — Вот только что закончил писать доклад. Кстати, мне весьма любопытно ваше мнение по этому вопросу.

— Вы все о реформах печётесь, Николай Васильевич, — выбирая кий, отозвался Бахметьев. — Как землевладелец, я вас не поддерживаю, хотя и понимаю, что в целом сей шаг необходим.



— Вот и я думаю, что члены Совета прежде о своей выгоде думать будут, — вздохнул Уваров. — Но нельзя не понимать, что, только дав возможность крестьянину искать заработок в городе, мы сможем наращивать промышленность. К тому же необходимо организовать ремесленные училища, дабы бесплатно обучать профессии. Ведь, посудите, освободив крестьянина от крепостной зависимости, его толкнули в общину. Это то же самое рабство, только хозяином уже не барин выступает. Я считаю, что не должно обязывать крестьян брать земельные наделы.

Бахметьев улыбнулся его горячности. Будучи членом Государственного Совета, князь часто высказывал весьма здравые идеи, к тому же нельзя было не заметить, что его радение о благе России было совершенно искренним, а не напоказ.

— Не представляю, как смогу склонить их на свою сторону, — покачал головой Уваров, прицеливаясь в биток.

Удар князя был мастерским, точным и достаточной силы. Бахметьев даже позавидовал. Обойдя стол, Георгий Алексеевич выбрал шар и прицелился.

— Бесполезно расписывать все выгоды вашего предложения, — ответил он. — До тех пор, пока наше сословие получает доходы исключительно от земельных владений и считает ниже своего достоинства вкладывать средства во что-либо иное, вы обречены на провал.

— Да, уж, — кивнул головой Уваров. — Человек слаб и в первую голову печётся о собственной выгоде. Но будет, оставим дела государственные. Вижу, я вас утомил разговорами об этом вопросе.

— Нисколько, — усмехнулся Бахметьев, так и не сделав своего удара и выпрямляясь. — Я вас очень хорошо понимаю, но своя рубаха, как известно, ближе к телу.

Уваров задумался:

— Я вот о чём подумал, Георгий Алексеевич. Мы с вами с самого детства окружены роскошью и не задумываемся над тем, где взять средства на хлеб насущный. Конечно же, нам сложно принять иную точку зрения.

Бахметьев вновь прицелился:

— К чему вы это говорите, Николай Васильевич? — поинтересовался он.

— А вот к чему. Взять, к примеру, нашу новую гувернантку.

Кий дёрнулся в руках Бахметьева и, едва не порвав сукно на столе, скользнул мимо шара, лишь чуточку задев его.

— И что же ваша гувернантка? — выпрямился Георгий Алексеевич, не скрывая раздражения.

— Совсем юная девушка, сирота, а уже вынуждена зарабатывать себе на хлеб. Какая жизнь её ждёт в дальнейшем?

— С чего вы вдруг так озаботились её судьбой? — иронично осведомился граф. — Видите в ней замену mademoiselle Катиш?

— То была ошибка, — удручённо вздохнул князь. — Вам я могу признаться. Мне стало казаться, что Ольга Михайловна несколько охладела ко мне в последние годы, от того и случилась та пошлая связь с mademoiselle Катиш. Нет-нет, Верочка — создание чистое, я даже помыслить себе не мог подобного. Она, знаете ли, в наш дом по рекомендации одного очень уважаемого мной человека попала.

— C’est la vie. (Такова жизнь), — пожал плечами Бахметьев. Кому-то все даётся от рождения, а кто-то должен работать в поте лица, дабы не умереть с голоду. Жалеете о том, что принадлежите к привилегированному сословию?

— Нет. Ну что вы, — улыбнулся князь. — Но считаю, что те, кто не обделён, могли бы более заботиться о страждущих.

— Ваше устремление похвально, — сделав второй удар, отозвался граф. — А Ольга Михайловна ваши взгляды разделяет.

— Увы, нет. Оленька убеждена, что на все воля Божья и уж коли довелось человеку родиться тем, кто он есть, роптать на судьбу не стоит. Кстати, я хотел вам сказать, да чуть не позабыл. На будущей седмице у Ольги Михайловны день ангела. Вы как всегда приглашены.

— Обязательно буду, — кивнул, принимая приглашение Бахметьев.

Граф постарался сосредоточиться на игре в бильярд, и некоторое время ему даже удавалось вести в счёте, но он то и дело отвлекался на мысли о чопорной девице. Наверняка, она осуждает его за связь с княгиней, подумалось ему. Но с другой стороны, какая ему к черту разница, что о нем думает какая-то гувернантка? Его забота должна состоять только в том, чтобы девице не взбрело в голову поделиться своими наблюдениями с князем. В голову пришла мысль соблазнить её, привязать к себе, тогда ему не надобно будет опасаться подобного исхода. Хотя впрочем, может быть, он зря заранее беспокоится по этому поводу, и девице хватит здравого смысла держать рот на замке. Однако же, если князь возьмётся опекать это юное и непорочное создание, почувствовав его дружеское расположение, Верочка вполне может решить, что Уваров заслуживает того, чтобы знать о том, что творится в его же доме за его спиной.

Как не крути, выходило, что Верочка вполне может создать ему и Ольге проблемы. Ранее он никогда не осмеливался на подобные выходки в доме Уваровых, а сегодня буквально чёрт дёрнул. Конечно, ощущение опасности и недозволенности весьма горячит кровь, но было бы лучше, ежели бы он воздержался. Вот и Ольга высказала ему, а ведь она ещё не знает того, что их поцелую есть свидетельница.

Весь вечер Георгий Алексеевич не мог выкинуть из головы мысли о Верочке, оттого и спать отправился в дурном настроении, проиграв князю в конце с разгромным счётом.

Вере в эту ночь тоже не спалось. Поначалу ей казалось, что в комнате нечем дышать и именно поэтому она не может уснуть. Поднявшись со своего узкого ложа, девушка, приложив немало усилий, всё же смогла открыть оконную раму, но июльская ночь выдалась очень душной и прохладней в комнате не стало. К тому же стоило ей закрыть глаза, и её вновь и вновь преследовала полная иронии улыбка графа Бахметьева. «Боже, какое бесстыдство!» — вздыхала, ворочаясь, Вера. Она никак не могла решить для себя стоит ли ей рассказать об увиденном князю, или же надобно хранить молчание. К тому же вряд ли князь поверит гувернантке, которая провела в его доме всего один день, ежели княгиня станет утверждать обратное. Может случиться так, что она и вовсе потеряет своё место, и ей придётся вернуться в Никольск. Тогда она подведёт и огорчит Тоцкого. Ведь он так заботился о том, чтобы устроить её на хорошее место.

«Как бы то ни было — это не моё дело», — решила для себя Вера. Пусть это все остаётся на совести графа и княгини, а её дело маленькое — воспитывать княжну Анну. Однако же теперь становилась понятной причина, по которой маленькая княжна так невзлюбила графа Бахметьева.

Решив для себя, что ни за что не станет вмешиваться в дела семейства Уваровых, Вера закрыла глаза и вытянулась на кровати, но сон по-прежнему не шёл. Небольшие часы на бюро отзвонили полночь. Девушка подумала о том, что стоит прибегнуть к давно испытанному ей средству против бессонницы. Раньше, когда ей подолгу не удавалось заснуть, Вера читала, стараясь выбрать самую скучнейшую книгу.

Поднявшись с постели, девушка накинула на плечи халат и, затянув потуже пояс, тихонечко покинула свою комнату, захватив с собою лампу с туалетного столика. Она хорошо запомнила, где находится библиотека, и потому довольно быстро дошла до нужного места, по пути никого не встретив. Рассудив, что вряд ли хозяева будут к ней в претензии, коли она возьмёт что-нибудь почитать, Вера шагнула в комнату. Поставив лампу на стол, она прошлась вдоль полок. Света было маловато, чтобы разглядеть, как следует корешки книг, а лампа была довольно тяжёлой, чтобы долго держать её в одной руке, и потому Вера вытащила наугад первую попавшуюся.

Сунув книгу под мышку, девушка вновь подхватила лампу и отправилась в обратный путь.

— Mademoiselle, и часто вы совершаете ночные прогулки по чужому дому? — услышала она, проходя по галерее над бальным залом.

От неожиданности Вера выронила книгу и застыла на месте. Одно из французских окон галереи, ведущее на длинный балкон было открыто. Вера всмотрелась в мужской силуэт, виднеющийся в проёме, но ей ничего не удалось разглядеть. Впрочем, она по голосу определила, кто находится перед ней. В темноте чиркнула спичка на мгновение, осветив профиль Бахметьева, и зажегся красный огонёк сигареты. Потянуло табачным дымом. Оттолкнувшись плечом от косяка, Георгий Алексеевич шагнул к ней, наклонился и поднял том, что она уронила.

— Весьма занимательное чтение на ночь, — ухмыльнулся граф, листая книгу.

Вера осмелилась заглянуть в книгу и остолбенела от того, сколь неприличными были иллюстрации в выбранном ей фолианте.

— Я, пожалуй, верну её на место, — чуть слышно отозвалась она. — Мне и в голову не приходило, что книги подобного содержания могут быть в библиотеке.

— Вы что же даже не удосужились взглянуть? — удивлённо протянул Бахметьев.

Девушка кивнула головой:

— Право, я выбрала первую попавшуюся.

— Удачный выбор, — усмехнулся граф, смерив её пристальным взглядом с головы до ног. — Не желаете, чтобы я вам её почитал?

Веру обдало жаркой волной, едва до неё дошёл смысл его предложения.

— Нет, благодарю, — отступила она. — Боюсь, мне расхотелось читать. Пожалуй, я лучше пойду к себе. Книгу можете оставить, раз она вам так понравилась, — поспешно добавила она, собираясь как можно скорее оставить Бахметьева.

— Ну, куда же вы, Верочка? — вкрадчиво шепнул граф, поймав её за руку. — Право, могли бы скрасить друг другу одиночество.

— Сдаётся, вы здесь не очень-то одиноки, ваше сиятельство, — силясь вырвать у него своё запястье, зло отозвалась Вера.

— Стало быть, мне не показалось, — вздохнул Бахметьев. — Вы видели…

— Ничего я не видела, — поспешила заверить его Вера.

— Лжёте, — прошептал Бахметьев, вглядываясь в её лицо.

— Довольно. Отпустите меня или я закричу, — прошептала Вера, не оставляя попыток освободиться.

— Кричите, — вздёрнул бровь Бахметьев. — Ручаюсь, уже завтра утром вы упакуете свой багаж и отправитесь туда, откуда приехали.

— Чего же вы хотите? — сдалась Вера.

— Побудьте со мной, мне скучно, — ответил граф.

— Вы всегда навязываете дамам своё общество подобным образом? — язвительно осведомилась Вера.

— Помилуйте, — вздохнул Бахметьев, — вы не дама, а наёмная прислуга.

— Стало быть, я должна быть польщена, что сумела вызвать ваш интерес, — прошипела Вера, уязвлённая его пренебрежительным ответом.

— Вы мне не интересны, — скучающим тоном бросил граф.

— Тогда для чего вы удерживаете меня здесь? — забываясь, повысила голос Вера.

— Тише, — закрыв ей ладошкой рот, ответил граф. — Как я уже сказал, мне просто скучно.

Не спрашивая более ни о чем, Георгий Алексеевич потянул её за руку на балкон и едва ли не силой усадил на низенькую мраморную скамеечку.

— А теперь продолжим нашу занимательную беседу, — усмехнулся он, наблюдая, как она демонстративно потирает запястье.

Подняв лампу с пола, куда её поставила Вера, Бахметьев укрутил фитиль, погружая их во тьму душной июльской ночи.

— Говорите, что хотели сказать и, Бога ради, давайте уже разойдёмся с вами.

— Почему бы и нет, — присел на скамью рядом с ней Бахметьев, вынуждая её потесниться. — Видите ли, Вера, мне бы не хотелось, чтобы у вас возникли какие-нибудь сложности в этом доме. Согласитесь, что потерять столь выгодное место, будет чрезвычайно обидно.

— И почему вы решили, что мне откажут от места? — повернулась к нему Вера.

— Хотя бы потому, что ночные свидания с гостями этого дома в обязанности гувернантки не входят, — обнимая её за плечи, ответил граф.

Вера вывернулась из его объятий и подскочила со своего места:

— Да как вы смеете?! Так знайте же, будь вы единственным мужчиной на свете, вы не вызвали бы во мне интереса!

— Уверены? — поднялся со своего места граф.

Девушка не успела возразить, как Бахметьев обнял её и, притянув к себе, закрыл ей рот поцелуем. Недолго думая, Вера укусила графа за губу. Бахметьев выругался и выпустил её из рук. Воспользовавшись его замешательством, Вера, оставив и фонарь, и злополучную книгу, кинулась к выходу с балкона.

Не помня себя от страха и отвращения, девушка, переступая через ступеньки и путаясь в полах халата, добежала до своей комнаты. И только повернув в дверях ключ, сумела перевести дух. Вряд ли граф стал бы преследовать её, у него появились заботы поважнее. Укусив его за губу, Вера ощутила привкус крови во рту, стало быть, Георгию Алексеевичу завтра предстоит объяснять хозяевам, откуда у него взялось подобное увечье.

Глава 4

Бахметьев тыльной стороной ладони вытер кровь из прокушенной губы. «Дьявол её подери! Чертовка!» — туманила рассудок злость. Первой мыслью было догнать и как следует встряхнуть, так, чтобы зубы клацнули, но вскоре запал угас. Ну что с того, что он догонит её? Девица и так напугана до полусмерти.

Вернувшись в спальню, Георгий Алексеевич хмуро уставился в зеркало на своё отражение. «Нечего сказать! Хорош!» — губа вспухла и посинела. Злость на гувернантку вспыхнула с новой силою. «Вот, поди ж теперь придумай, как сие украшение объяснить, — скривился граф, дотронувшись до пострадавшей губы. — Однако ж, каков темперамент!» — хмыкнул Бахметьев. При иных обстоятельствах, он бы непременно постарался взять реванш. Впрочем, что ему помешает? Забавно будет увидеть сие благовоспитанное создание у своих ног, сломленной и поверженной.

Впрочем, мысль о том, чтобы совратить Верочку, а потом безжалостно оставить, тотчас его покинула. Как ни крути, а кругом сам виноват. Что ему стоило не обнаружить своего присутствия на галерее. Девица бы прошла своей дорогой, а он преспокойно бы вернулся в свою спальню.

«Однако ж…» — Бахметьев оглядел комнату. На глаза ему попался графин с вином и хрустальный бокал. Недолго размышляя, Георгий Алексеевич хватанул бокалом о край столика, не сильно, так, чтобы только краешек откололся, а потом поднёс его к губам, оставляя кровавый след на остром отколотом крае. «Не Бог весть какое объяснение, но и это сойдёт», — решил он, оглядев то, что получилось.

Оставив в сторону бокал, Георгий Алексеевич взял в руки книгу, которую оставила гувернантка, так поспешно сбежав от него. «Любопытно, — размышлял Бахметьев, устроившись в кресле, забросив ногу за ногу, пролистывая знакомые страницы, — вот пришла бы она в свою комнату, устроилась бы за столом или в кресле, открыла бы книгу и поняла, что именно взяла почитать. Что победило бы? Любопытство или добродетель? — усмехнулся он, представив себе юное создание за чтением сочинений небезызвестного маркиза. — Думается, захлопнула бы книгу и постаралась вернуть на место сие безнравственное произведение. Слишком много чести», — вздохнул Бахметьев, поднимаясь с кресла. Что ему до скромной гувернантки, однако ж, вряд ли о ней удастся забыть в ближайшее время. Губа напомнила о происшествии на ночной галерее саднящей болью. Граф, не раздеваясь, лёг в кровать и прикрыл глаза. Пред мысленным взором вновь явилась Верочка: «Глупости лезут в голову, — раздражённо фыркнул Бахметьев, переворачиваясь на бок. — Все от скуки».

Не надобно было останавливать её, пусть бы шла своей дорогой, так нет, отчего то ж захотелось подразнить пугливую, застенчивую барышню, которая оказалась девицей отнюдь не робкого десятка. Коли хотел привлечь её на свою сторону, так надобно было действовать осторожно и деликатно, а не тараном в лобовую атаку. Вот, поди ж теперь, добейся её расположения. Кто нынче может поручиться, что не затаила злобы против него, только и жди теперь подвоха. «Сам, только сам во всём виноват. Надобно было подход найти, не уговорить, так запугать, а теперь что? Впрочем, не станет же она болтать почём зря, — попытался уговорить сам себя Георгий Алексеевич. — Можно, конечно, Ольге открыться, но тогда не миновать размолвки. Зато проблема будет решена». Уж Уварова найдёт повод и выкинет неугодную гувернантку из поместья в мгновение ока.

Георгий Алексеевич уже совсем было утвердился в этой мысли, но перед глазами предстала картина: бедная несчастная девушка с потрёпанным саквояжем, стоит одна одинёшенька на дороге за воротами усадьбы. «Да черт с ней! — стукнул кулаком по подушке Бахметьев. — Будь, что будет! Жаль, конечно, будет расположение князя потерять…» Графа совершенно не взволновала мысль о том, что станется с княгиней, коли связь их откроется её супругу, но вот лишиться дружбы Уварова ему не хотелось.

Роман графа Бахметьева с княгиней Уваровой начался более года назад. До того Георгий Алексеевич не часто встречался с четой Уваровых. Объяснялось это тем, что молодой граф, как и всякий уважающий себя дворянин и человек чести, стремился проявить себя на поприще воинской службы.

Бахметьев блестяще окончил Николаевскую Академию генерального штаба и по личной просьбе был направлен в самую горячую точку Российской империи на Кавказ, адъютантом к командующему Кавказской армией князю Барятинскому. Однако вскоре после назначения, военная кампания завершилась победой российского оружия, и граф вернулся в Петербург, дабы занять место в генеральном штабе, который в результате проведённой реформы был объединён с инспекторским департаментом военного министерства и получил название Главного штаба, где он и служил по сей день.

Служба в столице разительно отличалась от того, что ему довелось увидеть на Кавказе. Для продвижения по службе необходимо было иметь протекцию, доносительство приветствовалось и всячески поощрялось. Не имея склонности к подобным интригам, Бахметьев быстро утратил интерес к службе и ныне, будто бы отбывал повинность, не имея в себе сил подать в отставку, поскольку тогда его жизнь и вовсе окажется лишённой какого бы то ни было смысла. Пока же он мог утешать себя тем, что находится при деле и в перспективе, возможно, даже ещё успеет себя проявить. Его уделом были нечастые инспекторские проверки и доклады вышестоящему начальству о состоянии дел в том или ином полку.

Обосновавшись в столице, Георгий Алексеевич во время сезона стал частым завсегдатаем светских салонов, поскольку холостой двадцатипятилетний офицер, имеющий титул и довольно внушительное состояние, всегда был желанным гостем на любом светском рауте. На одном из музыкальных вечеров, куда его весьма настойчиво зазывали ради одной прелестной барышни, Бахметьев возобновил знакомство с Уваровыми. К тому времени из милого юноши, коим его помнила Ольга Михайловна, граф превратился в мужчину, чей взгляд заставлял биться сильнее не одно женское сердце.

Княгиня была безмерно ласкова с соседом по имению, и вскоре Георгий Алексеевич сделался частым гостем в доме четы Уваровых. Князь находил графа Бахметьева чрезвычайно приятным молодым человеком, остроумным собеседником, прекрасным наездником и охотником, оттого Бахметьеву не составило труда сыскать его расположения.

Ольга Михайловна легко пала жертвой обаяния Бахметьева и вскорости обыкновенной дружбы ей стало недостаточно. Навязчивая мысль сделать графа своим любовником лишила её сна и покоя. Княгиня сделалась раздражительной и нервной. Она буквально усыхала от неразделённой любви и страсти. Атака на добродетель графа была предпринята по всем правилам стратегии и тактики. Георгий Алексеевич прекрасно понимал к чему все случайные встречи, мимолётные касания, томные вздохи с демонстрацией щедрого содержимого глубокого декольте, но даже виду не подавал, что весь задействованный арсенал произвёл на него хоть какое-нибудь впечатление.

Положение дел могло бы оставаться таковым и далее, если бы княгине Уваровой, доведённой до отчаяния равнодушием графа не пришло бы в голову объясниться с ним. Объяснение вышло весьма бурным с истерикой и слезами, с упрёками в его бесчувственности и чёрствости. Ольга разрыдалась перед ним, и Бахметьев не устоял.

Сам себе Георгий Алексеевич отдавал полнейший отчёт в том, что не питал к красавице-княгине нежных чувств и связь сия продолжалась скорее от скуки и от нежелания предпринять попытку разорвать отношения, несмотря на то, что в последнее время он стал тяготиться ею.

Княгиня часто страдала приступами ревности, стоило только её любовнику обратить благосклонный взор на сколь-нибудь хорошенькую девицу, тотчас следовала незамедлительная реакция.

Тот последний поцелуй, свидетельницей которого стала Верочка, имел своей целью прекратить очередной поток обвинений в его адрес. Граф попросту закрыл княгине рот тем самым способом, который всегда действовал безотказно. Смех, который услышала Вера из коридора, был следствием бурной истерики, поскольку княгиня нрав имела весьма неуравновешенный и была подвержена частым сменам настроения.

Размышляя о гувернантке, о своих отношениях с княгиней, Бахметьев, все больше склонялся к мысли, что надобно оставить все как есть. Даст Бог, именно Вера положит конец его обременительным отношениям с Ольгой. Хотя, если она не глупа и не желает лишиться своего места, то промолчит и тогда, ничего не изменится, а ему придётся самому изыскать способ порвать с Уваровой.

Вернувшись в свою комнату, Вера мучилась тем же вопросом. Как ей следует поступить? Ежели до встречи с графом, она была уверена, что не станет вмешиваться в дела семейства, то ныне выходило, что интрижка Бахметьева и княгини коснулась и её самой. Предостережение графа более походило на угрозу, и не надобно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что он, нисколько не колеблясь, предпримет любые шаги к тому, чтобы удалить её из усадьбы, стоит ей только заикнуться о том, чему она стала свидетельницей.

Оставалось одно — молчать и делать вид, что ничего не случилось. Раздумывая над тем, чем закончилась её случайная встреча с Бахметьевым на галерее, Вера все больше сожалела о своей несдержанности. Ведь теперь невозможно будет скрыть следы ночного происшествия и неизвестно ещё, какое объяснение сочинит граф. Может, ему придёт в голову выставить её безнравственной особой, искавшей встречи с ним, тогда ничто не помешает князю указать ей на дверь. Репутация её в этом случае будет совершенно уничтожена.

Что может быть ужаснее, чем перспектива оказаться на улице без средств, без рекомендаций и без возможности оправдать себя, ибо кто же ей поверит?

Но не только это занимало её. За всю её недолгую жизнь Веру никто никогда не целовал. Только представив себе на мгновение, что было бы, коли она не прервала бы поцелуй столь своеобразным образом, Вера ощутила, как лицо запылало жарким румянцем. И в то же время его равнодушные слова, что она совсем ему неинтересна, весьма больно кольнули в самое сердце.

— Мерзавец! — прошипела девушка, стукнув кулачком по подушке. — Мерзавец! — швырнула она её через всю комнату.

Как он смотрел на неё! Будто она, какое ничтожество, не заслуживающее его сиятельного внимания. От обиды сдавило грудь, горячие слезы хлынули неудержимым потоком. Подобрав с пола подушку, Вера спрятала в ней лицо, стараясь заглушить рыдания. Одна одинёшенька в целом свете, никто не вступится, никто не пожалеет, — всхлипнула девушка.

— Ах! Маменька, зачем же вы оставили меня? — горько шептала Вера, прикусывая уголок подушки.

Наплакавшись вволю, Вера уснула. Утром её разбудила молоденькая горничная. Вера нехотя встала с постели и отправилась в уборную. Она долго плескала холодной водой в лицо, стараясь унять резь в покрасневших и припухших глазах, но все же совсем избавиться от следов ночных слез не удалось.

Аннет заметила её хмурое настроение и попыталась выяснить, что является тому причиной. Вере пришлось солгать. Впрочем, то была не совсем ложь, поскольку она действительно очень расстроилась, когда думала о маменьке. Княжна удивила её, когда вдруг стала из-за стола и ласково обняла за шею гувернантку, пытаясь таким образом выразить своё сочувствие.

Проявление доброты и участия странным образом подействовало на Веру. Глаза вновь вдруг наполнились слезами.

— Не плачьте, — шепнула Аннет. — Пойдёмте лучше гулять, а занятия покамест подождут.

Вера предпочла бы отсидеться в классной комнате и дождаться отъезда графа, а уж потом отправиться на прогулку с княжной, но видя, что её воспитанница не больно-то желает заниматься, уступила.

Георгий Алексеевич в столицу собирался ехать вместе с князем Уваровым. Уварова ожидало заседание Государственного Совета, а Бахметьеву надлежало явиться в штаб, дабы отчитаться о своей последней поездке с инспекцией.

Само собой изменение в его внешнем облике не осталось незамеченным. Граф за завтраком, подшучивая над собой, рассказал о том, что с вечера явно перебрал, и нечаянно выпустил из рук бокал, а когда нашёл его, не заметил, что краешек откололся. Ему захотелось допить вино, что ещё оставалось в графине, и он налил его в разбитый фужер, после чего порезался, когда пытался пить из него. Княгиня попеняла ему на его неосторожность и более о том не упоминали.

Николай Васильевич, отправляясь в столицу, обыкновенно пользовался двуколкой, но уж коли граф был верхом, князь, тоже решил ехать в седле, рассудив, что переменить платье перед заседанием, он всегда успеет в городском особняке. Перемена планов князя немного задержала его и графа в усадьбе. Пока распрягали двуколку, да седлали жеребца, Уваров и Бахметьев ожидали во дворе.

Выйдя из парадного, Вера остановилась в нерешительности. Хмурый взгляд Бахметьева, брошенный на неё из-под ресниц, заставил её покраснеть. При воспоминании об ушедшей ночи, сердце девушки забилось где-то в горле. Но она вскоре сумела взять себя в руки, ибо доброжелательное приветствие Уварова, говорило о том, что князю ничего не известно о её ночных приключениях.

Ольга Михайловна вышла на крыльцо проводить супруга. Аннет устремилась к родителям, стараясь всем своим видом дать понять графу, что вместе они — одно целое, счастливое семейство и ему нет места подле них.

Улучив момент, Георгий Алексеевич остановился за спиной гувернантки и чуть наклонившись, прошептал едва слышно:

— Полагаете, вам все сошло с рук, mademoiselle?

— Разве нет? — не поворачивая головы, парировала Вера.

— Ошибаетесь, mademoiselle, — услышала она за своей спиной. — Я не привык оставаться в долгу.

Вера оглянулась, но граф уже отошёл навстречу конюху, выводившему двух жеребцов из конюшни.

Слова графа не на шутку встревожили её, к тому же Вере показалось, что княгиня как-то странно на неё посмотрела, когда всадники скрылись из виду, и, видимо, даже хотела что-то сказать, но передумала в последний момент, лишь улыбнулась холодно и высокомерно.

От Ольги Михайловны не укрылось ничего из того, что происходило во дворе. Ревность ужалила змеёй. Проводив супруга и любовника, княгиня внимательно присмотрелась к новой гувернантке. Накануне ей показалось, что девица слишком невзрачная и не способна привлечь мужского внимания, но пылающие румянцем нежные щеки и быстрые взгляды, коими обменялись новоиспечённая гувернантка и Бахметьев, заставили её усомниться в верности своего суждения.

Ольге Михайловне пришла в голову мысль, поручить своей горничной проследить за Верочкой, и она, не откладывая своего решения, поспешила в дом, приказав на ходу дворецкому разыскать Варвару и прислать девушку к ней.

«Господи! Во что же я ввязалась?! — удручённо вздыхала Вера, следуя за Анной по тенистой парковой аллее. — Может, стоило принести Бахметьеву извинения, и он бы удовлетворился тем?»

Но голос разума подсказывал, что графу извинений будет недостаточно. Скорее всего, ей стоит ожидать какой-нибудь каверзы от него, и потому стоит быть начеку. Настроение было испорчено окончательно. К тому же после обеда княгиня изъявила желание побеседовать с ней. Войдя в покои княгини, Вера готовилась к худшему. Вот сейчас Уварова объявит, что в её услугах более не нуждаются, и придётся тогда собирать вещи и искать средства, дабы вернуться в Никольск.

Однако вопреки ожиданиям Веры, княгиня встретила её едва ли не ласково. Разлила чай и, придвинув Вере чашку из тончайшего фарфора, принялась расспрашивать о том, как она жила до поступления на службу. Вера рассказала о своей жизни во время обучения в Екатерининском институте, о болезни маменьки, о том, что ей достался в наследство небольшой дом на окраине Никольска.

— И вы вот так оставили ваш дом? Просто уехали и все? — осведомилась Ольга Михайловна.

— Нет-нет. Парфён Игнатьевич обещал присмотреть за всем и все средства, что будут поступать от квартирантов, обещал сохранить для меня.

— Давно ли вы знакомы с господином Тоцким? — прищурилась Уварова, поднося к губам чайную чашку.

— Мне было десять, когда он впервые появился у нас, — ответила девушка. — Я плохо помню, как именно это произошло, — добавила она.

— И что же он всегда оказывал покровительство вам и вашей маменьке? — продолжила расспросы княгиня.

— Парфён Игнатьевич был очень добр к нам. Это он устроил меня в Екатерининский институт и помогал маменьке содержать дом.

— Вера, вы никогда не задавались вопросом, с чего вдруг такая забота о вас от совершенно незнакомого человека? — поинтересовалась Уварова.

— Маменька говорила, что Парфён Игнатьевич хорошо знал папеньку… — задумчиво отозвалась Вера.

— Все это весьма странно. Коли ваш батюшка умер до вашего рождения, где же всё это время был господин Тоцкий, коли он считает себя другом вашей семьи?

— Мне о том неизвестно, — опустила глаза Вера. — Вы хотели бы ещё что-нибудь узнать?

— Нет. Довольно, — поставила на стол чашку княгиня. — Ступайте, Верочка. Аннет поди уже заждалась вас. Удивительно, как скоро вы с ней поладили.

— Анна Николавна — чудесный ребёнок, — искренне улыбнулась Вера. — Она очень наблюдательна, в ней столько живости и желания познавать все новое.

— Надеюсь, вы сможете способствовать тому, чтобы это новое имело для неё хоть сколько-нибудь важное значение в будущем, — отпустила её княгиня.

Глава 5

Князь Уваров из Петербурга вернулся один. После отъезда Бахметьева минула седмица, и тревоги Веры по поводу обещания Георгия Алексеевича поквитаться с ней немного улеглись. За это время у неё с княжной Анной сложился определённый распорядок дня: утром совместный завтрак, потом занятия, включающие в себя письмо, арифметику и иностранные языки, а затем по выбору её воспитанницы либо прогулка в парке, либо совместные чтения. Иногда, ежели погода позволяла прогулку совмещали с чтением. Тогда Анна выбирала книгу и вместе со своей гувернанткой оправлялась к старому пруду в самый укромный уголок парка, в который редко кто заглядывал. Вечером Вера, как правило, докладывала княгине о том, чем занималась днём со своей воспитанницей. Казалось, что княгиня вполне ею довольна, во всяком случае, никаких замечаний она не высказывала.

День, на который пришлись именины княгини, разительно отличался от всех остальных. С самого утра прислуга сновала по парку, расставляя столы и стулья на берегу искусственного пруда. К назначенному часу стали съезжаться гости. Ольга Михайловна принимала поздравления, расположившись в удобном кресле за накрытым к празднику столом. Княгиня была дивно хороша в этот день. Платье насыщенного синего цвета подчёркивало молочную белизну кожи и бездонную глубину голубых глаз. Она беспрестанно поправляла нитку крупного жемчуга — подарок супруга к именинам, привлекая внимание к точёной шейке.

Приглашённых было немного, лишь самые ближайшие соседи и родственники. Приехала и старая княгиня Уварова вместе с дальним родственником Николая Васильевича, пользующимся особым расположением пожилой дамы и повсюду, сопровождавшим её. Это был невзрачный человек лет около тридцати пяти небрежно и даже где-то немного неряшливо одетый. По всему было видно, что Ольга Михайловна не больно-то жаловала кузена супруга, но вынуждена была мириться с его присутствием из-за своей belle-mère (свекровь).

Пётр Родионович, поздравив хозяйку, со скучающим видом прогуливался вдоль накрытых столов в ожидании приглашения садиться. Вера несколько раз ощущала на себе его тяжёлый задумчивый взгляд. Внимание сего господина было настолько ей неприятно, что, несмотря на жаркий июльский день, холодком повеяло по спине.

Старшая сестра Ольги Михайловны Татьяна явилась вместе с дочерями, двумя весьма хорошенькими барышнями на выданье и сыном, бледным юношей шестнадцати лет отроду. Супруг Татьяна Михайловны отставной генерал Епифанов не смог почтить своим присутствием сие благородное собрание, поскольку слёг с приступом подагры. Вместе с женой он передавал изменнице свои поздравления и пожелания, а также извинения по поводу своего отсутствия.

Вера могла лишь издали наблюдать за всеми, но даже от неё не укрылось, что княгиня была вся в нетерпеливом ожидании. Она то и дело посматривала на подъездную аллею и отвлекалась от беседы. Когда же, наконец, явился тот, кого она так ждала, Ольга Михайловна успокоилась и приняла вид радушной хозяйки. С появлением Бахметьева не только лицо княгини вспыхнуло радостной улыбкой, заметно оживились и барышни, её племянницы. Теперь, когда все были в сборе, Ольга Михайловна пригласила всех к столу.

Аннет не дозволялось присутствовать на подобных собраниях, и потому она вместе со своей гувернанткой отправилась в столь полюбившийся им обеими уголок парка на берег старого пруда. Вера читала княжне вслух столь обожаемую ею самой книгу об удивительных приключениях Робинзона Крузо, моряка из Йорка. Анна поначалу внимательно слушала, но потом отвлеклась. Как и любому ребёнку её возраста, княжне было трудно усидеть на месте слишком долго. Заметив, что воспитанница её уже не слушает, Вера вздохнула и, перевернув страничку, продолжила чтение. Анна разглядела в траве муравьёв. Ей показалось забавным возводить на их пути препятствия в виде стебельков, листочков и камешков, но вскоре и это занятие ей наскучило. Девочке пришло в голову пойти на лодочный причал, посмотреть на карпов. Склонившись над водной гладью, она потрогала рукой воду, возмутив гладкую поверхность. Порывом ветра с её головы сдуло шляпку, и она закачалась на воде. Аннет попыталась дотянуться до неё, но достать шляпку не удалось. Тогда девочка решила, что возможно ей удастся задуманное, коли она воспользуется прутиком или палкой. Поднявшись с колен, Аннет направилась к зарослям ивняка, что были на противоположной стороне пруда. Добравшись до своей цели, Анна заметила в зарослях травы большую коричнево-зелёную жабу. Княжна потянулась за ней, но та прыгнула в сторону. Позабыв и о шляпке, и о гувернантке, Аннет последовала за заинтересовавшей её находкой.

Подняв голову, Вера оглядела берег пруда в поисках своей воспитанницы, но Анны и след простыл, только её белая шляпка качалась на воде. Сердце испуганно сжалось. Отбросив книгу и, подобрав юбки, Вера опрометью бросилась к пруду.

— Mademoiselle Аннет! — позвала она, взволнованно спускаясь по небольшому уклону. — Анна Николавна!

Ответом ей была тишина. Не помня себя от страха, девушка шагнула на деревянный настил и склонилась над водой.

Бахметьев за праздничным столом чувствовал себя неуютно. Девицы, тихо хихикая, поочерёдно выстреливали в него кокетливыми взглядами, Ольга злилась и ревновала. Её поведение становилось все более несдержанным, а намёки на её особое расположение к графу, все более оскорбительными для князя. Георгий Алексеевич, ощущая, как возрастает напряжение в их маленькой компании, под надуманным предлогом поднялся из-за стола. Бахметьеву вздумалось пройтись, дабы дать возможность Ольге остыть и успокоиться. Не будь за столом гостей, Ольга непременно бы последовала за ним, устроила бы сцену, а так она вынуждена была остаться и только молча проводила его раздражённым взглядом. Шагая по парковым дорожкам, Бахметьев, сам того не осознавая свернул в сторону старого пруда, туда, где он впервые увидел новую гувернантку Уваровых.

И на этот раз Верочка была там. Бахметьев увидел её, как только обогнул живую изгородь, отделявшую пруд от остальной части парка. Склонившись над водой, девушка что-то высматривала в пруду.

— Анна Николавна! Анна! — громко позвала она.

Страх, явственно ощущавшийся в голосе Веры, передался и Бахметьеву. Георгий Алексеевич широкими шагами устремился к пруду, но стоило ему только сойти с места, как маленькая княжна, выбравшись из зарослей тальника на противоположном берегу пруда, помахала рукой своей гувернантке и громко крикнула:

— Mademoiselle Вера, я здесь.

Вера облегчённо перевела дух и повернулась, намереваясь сойти с ненадёжных мостков. В тот же миг, ржавый гвоздь выскочил из изрядно прогнившей доски, на которой стояла Верочка, и девушка, взмахнув руками, рухнула в пруд. Пруд был не очень глубоким, но и Верочка была росточка небольшого, к тому же она совершенно не умела плавать, а быстро намокшие юбки тянули её под воду на илистое дно. Она беспомощно колотила по воде руками и кашляла, когда вода проникала в горло, через нос и рот. В груди все горело огнём, паника охватила её, когда воды сомкнулись над головой.

Бахметьев оценил ситуацию в мгновение ока. Пока он будет звать на помощь, эта глупая курица гувернантка наверняка успеет наглотаться воды и пойдёт ко дну. На бегу расстегнув ремень и сбросив на землю парадный белоснежный мундир, Бахметьев с разбегу бросился в пруд. В мутной воде ему с трудом удалось нащупать ставшую тяжёлой шёлковую юбку. Ухватившись за неё, Георгий Алексеевич вынырнул на поверхность и потянул за собой Веру. Девица всё же успела наглотаться мутной воды, и потому Бахметьев, не особо церемонясь, перебросил её обмякшее тело через плечо и зашагал к берегу. Ему прошлось пройти несколько саженей по пояс в воде, поскольку выбраться из пруда со стороны мостков было решительно невозможно.

Опустив свою ношу на траву, граф опустился подле неё на колени. Легонько похлопал девицу по мертвенно-бледной щеке. Верочка не подавала признаков жизни. Вздохнув, Бахметьев зажал двумя пальцами аккуратненький носик и, надавив на её подбородок, склонился над девушкой. Вера закашлялась и, открыв глаза, отвесила ему полновесную оплеуху. Выругавшись, граф схватился за щеку и поднялся на ноги. Вера огляделась по сторонам.

На истошный крик Анны прибежал садовник, а следом за ним к берегу пруда устремились гости княгини.

— Боже! Какой скандал! — прошептала Татьяна Михайловна, склонившись к сестре.

Ольга Михайловна смерила, сидящую на траве мокрую гувернантку уничижительным взглядом, не обещавшим девушке ничего хорошего.

— Это моя вина, — заплакала Анна. — Я шляпку уронила, — показала она рукой на головной убор, который успело отнести на середину пруда.

Барышни принялись утешать плачущую княжну, а Пётр Родионович устремился к Верочке, дабы помочь ей подняться. Но Бахметьев его опередил. Протянув руку девушке, он рывком поднял её на ноги.

— Вам следует переодеться, mademoiselle, — холодно бросил он, повернувшись к ней спиной.

Тонкая батистовая блузка Веры намокла и облепила полную грудь. Прикрывшись руками, девушка, пылая от стыда, устремилась к дому.

— Вам тоже следует переодеться в сухое, — покачал головой князь. — Страшно подумать, что могло случиться не окажись вы здесь, Георгий Алексеевич. Мой камердинер вам поможет.

Поблагодарив князя, граф отправился к особняку вслед за Верой.

Оставляя за собой мокрые следы, Вера, путаясь в мокрых юбках, поднялась к себе в комнату. Страх, испытанное унижение смешались в душе, вызвав поток слез и рыданий. Стянув мокрую одежду, девушка завернулась в халат и рухнула на постель. В двери постучалась горничная княгини Варвара. Девушка принесла стакан горячего молока и уговорила Верочку переодеться и спуститься, потому, как все очень волнуются. Варвара расчесала и заплела в косу мокрые волосы Верочки, помогла ей одеться и, забрав мокрую одежду, удалилась. Успокоившись, Верочка спустилась во двор.

Аннет, размазывая слезы по щекам, бросилась в её объятья:

— Вера Николавна, простите меня.

— Ну, что вы, Аннет, — погладила она девочку по голове. — В том нет вашей вины. Я испугалась, что вы упали в воду. Хорошо, что все обошлось.

— Вам стоит быть более внимательной, mademoiselle Вера, — прошипела княгиня, выдернув ладонь из руки мужа, когда он попытался успокоить её.

— Простите, ваше сиятельство, — опустила глаза Верочка. — Подобного более не повторится. — Надеюсь, — хмуро бросила Ольга Михайловна, и, повернувшись спиной к гувернантке, улыбнулась гостям. — Господа, инцидент исчерпан! Хвала Господу, никто не пострадал. Потому прошу всех вернуться к столу.

Георгию Алексеевичу пришлось переодеться в одежду князя. Камердинер Уварова забрал его перепачканный мундир, дабы всё высушить и почистить. Заметив, какой злобой полыхал взгляд княгини, Бахметьев поспешил предложить ей руку и увести к столу.

Праздник продолжился до самого вечера. Когда стемнело, прислуга зажгла в парке фонари. Барышни Епифановы взялись развлекать гостей пением. Старшая из них, Натали, весьма недурственно играла на гитаре, а младшенькая Олеся взялась исполнить романс Булахова «Я тебя с годами не забыла».

Из приоткрытого окна детской Вере хорош был слышен нежный голосок генеральской дочери, повествующий о муках безнадёжной, невозможной любви. Верочка сидела у кровати княжны до тех пор, пока девочка не уснула. Только когда дыхание Анны выровнялось, она осторожно вытащила свою ладошку из детской руки и, подоткнув одеяло, ушла к себе.

Вскоре всё стихло. Гости остались ночевать в усадьбе. Бахметьев не планировал оставаться, но дневное происшествие, вынудило его воспользоваться гостеприимством четы Уваровых. Когда все возвращались из парка, князь Уваров предложил руку своей свояченице генеральше и повёл её к дому. Ольга с Бахметьевым замыкали шествие. Всю дорогу Ольга шёпотом высказывала графу своё недовольство.

— Что ж мне должно было позволить ей утонуть? — возмутился Бахметьев несправедливым упрёкам.

— Жорж, надобно было позвать на помощь. Рядом был садовник, — раздражённо вздохнула княгиня.

— Он бы не поспел, — возразил граф.

— Это возмутительно, — не унималась Ольга. — Ты целовал её!

— Пытался привести в чувство, — усмехнулся Бахметьев. — За что и поплатился.

Княгиня недовольно фыркнула:

— Сдаётся мне, ты глаз положил на эту бесстыдницу.

— Право, Оленька. Девица сама невинность и простота, — развёл руками Георгий Алексеевич. — А у меня и в мыслях не было совращать вашу прислугу.

Княгине пришлось умолкнуть, поскольку они подошли к дому, где их ожидал Николай Васильевич.

— Георгий Алексеевич, — обратился к графу Уваров, — позвольте ещё раз вас поблагодарить.

— Ну, что вы, Николай Васильевич. Право, не стоит, — улыбнулся Бахметьев.

— Стоит, поверьте моему слову. Вы нынче жизнь человеку спасли. Это дорогого стоит, — искренне отозвался Уваров.

— Всякий бы поступил на моём месте точно также, — смутился Бахметьев.

— Но не буду вас более задерживать, — протянул ему руку Уваров. — Доброй ночи, Георгий Алексеевич.

— И вам, — кивнул головой Бахметьев.

Расставшись с княжеской четой на крыльце, Бахметьев ещё некоторое время постоял на террасе, выкурил сигарету и только после этого отправился к себе.

Вера полдня мучилась угрызениями совести. Граф спас ей жизнь, а она вместо благодарности ударила его по лицу. Размышляя над этим, девушка всё же решила разыскать Бахметьева и извиниться. Спустившись на галерею, Вера дошла до того самого балкона, где уже виделась с Георгием Алексеевичем седмицу назад. Французское окно было приоткрыто. «Ежели его здесь нет, я вернусь к себе и более не стану пытаться увидеться с ним», — решила Вера.

Вера шагнула на балкон, но он оказался пуст. Девушка вздохнула, но даже самой себе она, пожалуй, не могла с уверенностью сказать рада она тому, что графа здесь нет, или же напротив, разочарована.

— Не меня ли ищите, mademoiselle? — услышала она и обернулась.

Бахметьев стоял в проёме, подпирая плечом косяк и сложив руки на груди.

— Вас, — кивнула Вера. — Я хотела бы принести вам свои извинения.

— За что? — вздёрнул бровь Бахметьев.

Вера поставила на скамеечку керосиновый фонарь и вытерла о юбку взмокшие ладошки.

— За то, что ударила вас, — сглотнула она ком в горле.

— Думаю, общение с вами, mademoiselle, всегда будет угрожать мне увечьем, — усмехнулся граф.

— Простите меня, — опустила голову девушка.

— Ну, а как же награда спасителю? — иронично осведомился граф.

— Награда? Но что я могу вам предложить? — чуть слышно прошептала девушка. — У меня ничего нет. Разве только дом в Никольске.

— Мне не надобно так много, — хмыкнул Бахметьев. — Одного поцелуя будет вполне довольно.

— Ну, хорошо, — согласилась Вера и, зажмурившись, шагнула к нему.

Георгий Алексеевич всмотрелся в запрокинутое лицо девушки в неярком свете полной луны. Рука его взметнулась и ласково прикоснулась к бледной щеке. Склонившись, Бахметьев коснулся губами гладкого лба, поцеловав её так, как целуют ребёнка.

— Ступайте, Верочка, — вздохнул он. — Пока мне не пришло в голову попросить у вас что-нибудь ещё.

Глава 6

Вера поспешила покинуть балкон. Она не решилась протиснуться мимо Бахметьева и забрать фонарь, оставленный на низенькой скамеечке, потому до своей комнаты добиралась в темноте. Ступая осторожно, она то и дело останавливалась, прислушиваясь. Всё ей чудились тихие шаги за спиной, но стоило только замереть на мгновение, и вновь наступала тишина. «Показалось, я собственной тени нынче боюсь», — покачала она головой, продолжив свой путь.

Чего ждала от этой встречи? Была ли разочарована ею? И да, и нет. Когда только сказал про поцелуй, сердце, казалось, остановилось, провалилось куда-то в сладкую бездну, а потом забилось неистово, пугая силой того чувства, что кружило голову и теснило грудь. Пугал ли её Бахметьев? Отнюдь нет. Более всего пугали собственные мысли о нём. Как могла только думать о подобном? К чему пустые мечтания, надежды? Даже не будь он copieux ami (сердечный друг, любовник) княгини, разве позволительно мечтать о нём? Кто он и кто она! Нет такого моста, что соединит пропасть между ними.

Только войдя в комнату и прислонившись спиной к двери, девушка, наконец, перевела дух. Что ж, она сделала то, что хотела: принесла извинения, и они были приняты. Отныне ей стоит выкинуть из головы любые мысли о его сиятельстве, графе Бахметьеве.

Оттолкнувшись от двери, Вера шагнула к туалетному столику, нащупала спички и зажгла свечу. «Того огарка, что остался в подсвечнике надолго не хватит, — вздохнула она, — а фонарь остался на балконе». Переставив подсвечник на бюро, девушка открыла ящик с бумагой и вынула чистый лист. Карандаш быстро замелькал в проворных тонких пальчиках. Линии и штрихи чёткие и едва различимые глазу легко ложились на бумагу, складываясь в знакомые черты. Чуть вздёрнутая бровь, ироничная улыбка. Остановившись, Вера отодвинула лист, глядя на то, что получилось. А получилось очень даже недурно. Любой, кто взглянул бы на набросок, легко определил бы, кому принадлежит сей портрет.

С тех пор, как она получила известие о болезни матери, у неё не возникало желания перенести на бумагу то, что рисовало ей воображение. До этой самой ночи, до этой самой встречи. «Ну, отчего он такой?!» — в сердцах Вера смяла рисунок и швырнула его на пол. Только лишь она утвердилась в мыслях о нём, как о человеке недостойном, и спустя всего седмицу все её представления о нём вновь перевернулись с ног на голову. Каким непостижимым образом в одном человеке уживаются неприкрытый цинизм и благородные порывы души?

Наклонившись, Вера принялась шарить руками по полу в поисках смятого рисунка. Разгладив на столе найденный лист, она вновь всмотрелась в нарисованное лицо. Ничего необычного: тёмные глаза, чуть вьющаяся прядь, спадающая на лоб, ровные дуги бровей, нос прямой, нижняя губа чуть полнее верхней. Отчего столь обыкновенные черты не дают ей покоя? Отчего сей образ столь часто является ей в снах? Да в каких снах! При одном воспоминании о ночных видениях жаром полыхают щёки.

Вера провела кончиком пальца по нарисованным губам. Вздрогнув от тихого стука в двери, она поспешно затолкала рисунок в ящик бюро.

— Entrez! — привычно сорвалось с губ.

— Барышня, — заглянула в приоткрытую дверь Варвара, — я туточки лампу вашу принесла.

— Лампу? — нахмурилась Вера.

— Ну, фонарь, что вы на галерее позабыли, — протиснулась в дверь горничная с фонарём в руке.

— Я не была на галерее, — чувствуя, как лицо заливает краска стыда, солгала Вера.

Варвара вздохнула, неловко потопталась на месте, а потом, будто набравшись решимости, шагнула в комнату.

— Я вам вот что скажу, барышня. Дело это, конечно же, ваше. Может, и не было вас с его сиятельством на галерее, может, это я лгу, только зачем бы оно мне надобно было…

— Погоди, погоди, — перебила её Вера. — Так ты что же, следила за мной?

Варвара кивнула:

— Не по собственной воле. Боже упаси, — перекрестилась она. — Барыня велела.

— Ольга Михайловна? — в ужасе прошептала Вера.

— Ну, я и говорю: княгиня велела за вами присмотреть.

— И зачем же? — чуть слышно выдохнула девушка.

— Ну, так ясно дело зачем, — потупила взор Варвара. — Боится, что граф её своим вниманием оставит.

Вера без сил опустилась на стул.

— Да вы не расстраивайтесь, барышня? — ласково погладила её по плечу горничная. — Я княгине ни словечка не скажу. Вот и фонарь ваш принесла. Только не стоит вам с его сиятельством по ночам на галерее видеться. Да и днём не стоит, — покачала головой Варвара. — Им-то что! Натешится вволю, да и сгинет, поминай, как звали. Не пара он вам, да и княгиня ежели узнает, в усадьбе вас не оставит. Мало ли подобных историй было? Вы девушка честная, хорошая, к чему вам это всё?

— Ступай, Варвара, — выдавила из себя Вера. — Я не стану более видеться с Георгием Алексеевичем.

— Вот и правильно, — согласно закивала головой горничная. — Доброй ночи вам.

— И тебе, — безнадёжно махнула рукой Вера.

Во истину, ангел-хранитель стоит за её плечом. Только представив себе на мгновение, что было бы, пойди Варвара ни к ней, а прямиком к княгине, Вера судорожно перекрестилась. «Господи, прости меня за мысли грешные, избавь меня от соблазна», — горячо прошептала она, прижимаясь губами к серебряному распятью на тонкой цепочке, что носила на шее столько, сколько себя помнила.

Варвара неслышно выскользнула за двери, оставив Веру наедине с печальными мыслями. Злость, поначалу вспыхнувшая в ней, как только горничная призналась в том, что следила за ней по наущению княгини, улеглась. Да и стоило ли злиться на Варвару, коли она всего лишь высказала вслух опасения самой же Веры? «Даже глядеть в его сторону отныне не стану», — вздохнула девушка, укладываясь в постель.

Утром все семейство собралось к завтраку на террасе. Княжне Анне было дозволено присоединиться к гостям и членам семьи, однако Веру за стол не пригласили. Князю было всё равно, а княгиня не преминула воспользоваться случаем, чтобы указать гувернантке на её место. Впрочем, подобное отношение Веру ничуть не удивило и не огорчило. К тому же ей и самой вовсе не хотелось попадаться на глаза тем, кто вчера стал свидетелями её позорного падения в пруд. Довольно было вчерашних шепотков и укоризненных взглядов.

Окончив трапезничать, господа остались на свежем воздухе. Барышни Епифановы в компании графа Бахметьева отправились гулять по парку, княжеская чета и Пётр Родионович засели за игру в баккара. Генеральша завела беседу со старой княгиней Уваровой, а её младший отпрыск откровенно скучая, дразнил болонку престарелой дамы.

Вера спустилась за Аннет, поскольку пришло время для занятий. Маленькая княжна расположилась подле своей бабки и даже не заметила свою gouvernante, замершую у края террасы в ожидании. Верочка не решалась окликнуть Аннет, дабы не привлечь к себе ненароком внимания. Впрочем, её и без того заметили. Старая княгиня весьма бесцеремонно навела на неё свой лорнет, а затем призывно махнула рукой:

— Подойдите, дитя, — проскрипела старуха.

Вера послушно ступила на террасу и под недовольным взглядом Ольги Михайловны прошла к креслу, на котором восседала мать князя.

— Мне сказали вы новая gouvernante Аннушки? — поинтересовалась пожилая дама.

— Так и есть, madame, — присела в книксене Вера.

— Вы больно молоды, — задумчиво протянула княгиня.

— Молодость — это тот недостаток, тётушка, который быстро проходит, — поднялся со своего места Пётр Родионович.

— Негодник! — шутливо погрозила ему пальцем Уварова. — Никакого почтения к старости.

— Как вас звать-то, милая?

— Вера Николавна, — опустила глаза девушка.

— Верочка, стало быть, — кивнула головой старуха.

Вера ощущала себя неловко под любопытными взорами, что вдруг обратились к ней после слов княгини. Генеральша рассматривала её в упор и, не скрывая сарказма, поинтересовалась:

— Как вас вчера угораздило в пруд-то свалиться? Экая вы неловкая.

— Лодочный причал совсем прогнил, — краснея начала объяснять Вера, — я не знаю, как так случилось, но доска перевернулась.

— Как, однако, некстати, — заметила Татьяна Михайловна.

— С какой стороны посмотреть, — не преминул вставить Пётр Родионович, смерив Веру пристальным взглядом.

— Mademoiselle Вера, не пора ли вам с Аннет заниматься? — подала голос Ольга Михайловна.

И пусть слова княгини прозвучали несколько грубо и даже где-то оскорбительно, но Вера все же была ей благодарна за то, что у неё появился повод прекратить сей неприятный разговор, сославшись на занятия с Анной. Княжна, подавив тяжёлый вздох, поднялась со скамеечки и покорно отправилась в классную комнату.

Во время занятий Вера была настолько рассеяна, что это не укрылось даже от её воспитанницы. Из открытого окна классной комнаты, которая находилась в аккурат над террасой, где нынче расположились гости и семейство Уваровых, доносились обрывки разговоров, нежный переливчатый, похожий на звон бубенчика, смех Олеси. Вере даже казалось, что она различила голос, но слов не разобрала. Лёгкий летний ветерок шевелил кисейные занавески. Птичий гомон и шелест листвы в парке манили на улицу.

— Вера Николавна, — обратилась к ней княжна, — может, оставим покамест? — указала она на огромную кляксу под рукой гувернантки из-за того, что, задумавшись, Вера засмотрелась в окно, не заметив, как несколько капель чернил упали на чистый лист.

— Пожалуй, на сегодня и в самом деле довольно, — отложила перо Вера. — Что будем читать? — поинтересовалась она у своей воспитанницы.

— Золушку, — улыбнулась княжна.

— Золушку, так Золушку, — вздохнула Вера, невольно сравнивая себя с героиней сказки.

Да, уж Золушка, как есть, да только вряд ли фея подарит ей встречу с прекрасным принцем.

Анна, перепрыгивая через ступеньки, побежала в библиотеку за книгой, а Вера спустилась в парк.

Княжна пообещала своей гувернантке не отходить от неё ни на шаг, и обе отправились к старому пруду. Но, увы, это был уже не тот тихий уголок, что так успел полюбиться Вере. Нынче здесь было шумно и многолюдно: во избежание несчастных случаев князь повелел разобрать старый лодочный причал.

Пришлось им с княжной искать другое место для прогулки. Аннет предложила пойти к старому флигелю, поскольку там были столь любимые ею качели. Устроившись на сидении, рядом с Аннет, Вера носком туфельки легонько оттолкнулась, приведя качели в движение. Открыв книгу, она принялась за чтение.

— Вот вы где, — услышала она, спустя четверть часа.

Захлопнув книгу, Вера подняла глаза на того, кто осмелился нарушить их с княжной уединение.

— Прошу прощения, — наклонил голову Пётр Родионович, — ежели помешал. Княгиня просила удостовериться, что вы не пошли к пруду.

— И что же, прислуги не нашлось, дабы поручение Ольги Михайловны выполнить? — нахмурилась Вера.

— Да вот решил ноги размять, пройтись, так сказать, — улыбнулся Пётр Родионович. — Заодно взялся исполнить просьбу Ольги Михайловны. Позвольте отрекомендоваться: Караулов Пётр Родионович, — слегка наклонил голову мужчина.

— Вера Николавна Воробьёва, — отозвалась Вера.

— Позвольте составить вам с mademoiselle Анной компанию, Верочка? — протянул ей руку Караулов.

Веру подобное фамильярное обращение, лишний раз указывающее на её положение наёмной прислуги оскорбило, но она не подала виду. Аннет тоже была не больно-то рада появлению третьего в их маленькой компании и потому насупившись, зашагала вперёд. Опершись на предложенную руку, Вера вместе с новым знакомым направилась вслед за Анной.

— Простите, ежели обидел вас, — заговорил Караулов. — Право, я того не желал.

— О чём вы? — думая о своём, поинтересовалась Вера.

— Ну, как же! Я предположил, что вы намеренно упали в пруд, дабы привлечь внимание графа Бахметьева, — усмехнулся Караулов.

— Считаете, что я, рискуя оказаться на дне пруда, завлекаю в свои сети его сиятельство? — поджала губы Вера.

— Во всяком случае, все именно так решили, — поддел её Караулов.

— И его сиятельство тоже уверен в том? — остановилась Вера.

— Верочка, да вы не обижайтесь, — миролюбиво заметил Пётр Родионович. — Дамы развлекают себя как могут. Здесь столь скучно, что любое происшествие приобретает особый смысл и мгновенно обрастает домыслами и предположениями.

— Зачем вы завели подобный разговор? — не сдержала раздражения девушка.

— Я всего лишь хочу предостеречь вас, — пожал плечами Караулов. — Вы мне нравитесь, и мне будет жаль, ежели с вами случится неприятность.

— Какого рода неприятность вы мне предрекаете? — осведомилась девушка.

— Граф, конечно, завидный жених и приятный молодой человек, но он вам не пара.

— Смею вас заверить, что я не строю матримониальных планов относительно его сиятельства, — сухо отозвалась Вера.

— Вы мне лжёте, — ухмыльнулся Пётр Родионович. — Трудно не заметить, сколь заинтересованными взглядами вы его провожаете.

Вера едва не задохнулась после этих слов Караулова.

— Вам показалось, — отрезала она. — Всё что произошло — случайность и не более. Я конечно, благодарна Георгию Алексеевичу за спасение своей жизни, но никаких видов на него не имею.

— Буду рад ошибаться на ваш счёт, — кивнул головой Пётр Родионович. — Но, увы, я довольно пожил на свете, чтобы не догадаться о ваших к нему чувствах. Его сиятельство умеет вскружить голову, сам того не желая. Вы весьма привлекательная барышня и, наверняка, даже сможете увлечь его, но ненадолго. Задумывались ли вы о том, что будет после? Какая участь вас ждёт?

— Позвольте! — вскипела девушка. — Кто дал вам право говорить со мной в подобном тоне? Вы не мой духовник, я не собираюсь вам исповедаться. Это только моё дело! — гневно закончила она.

— Зря вы так, — вздохнул Пётр Родионович. — Я, знаете ли, человек холостой не слишком знатен и богат. Как, я уже говорил, вы мне нравитесь, Верочка. Возможно, вы позволите мне продолжить знакомство с вами. Кто знает, может быть, наше с вами будущее имеет некие общие перспективы?

Вера вскинула удивлённый взгляд на своего спутника.

— Мне никогда не делали предложения руки и сердца. Вы же это делаете довольно своеобразно, — холодно отозвалась она.

— О, речи о предложении руки и сердца пока не идёт, но мне бы хотелось видеться с вами, коли вы позволите.

— А ежели не позволю? — продолжив движение, спросила она.

— На нет и суда нет, — отозвался Караулов, заложив руки за спину. — Впрочем, мне кажется, что вы излишне поспешно вынесли свой вердикт.

— Я вам не сказала, нет, — задумчиво молвила Вера, — украдкой оглядев шагающего рядом с ней мужчину из-под ресниц.

— Вера Николавна, — взял её за руку Караулов, — вам не кажется, что у нас с вами много общего? Мы оба чужие здесь. Меня терпят только благодаря протекции княгини и родственным связям, пусть и весьма далёким, к вам же и вовсе относятся как к прислуге. Разве вам не хотелось бы переменить свою жизнь?

— В ваших словах есть зерно истины, — кивнула Вера, — но я привыкла не роптать на жизнь и довольствоваться тем, что имею. Признаться, я ещё не думала о замужестве.

— Даже в связи с графом Бахметьевым? — вздёрнул бровь Караулов.

— Тем более в связи с графом Бахметьевым, — отчеканила Вера.

— Не обижайтесь, — улыбнулся Пётр Родионович. — Позвольте высказать своё мнение. Вам здесь не место. Вы умная, утончённая барышня впустую растратите свою молодость, воспитывая чужих детей.

— И что же вы предлагаете?

— Мне хотелось бы стать вам другом, а далее кто знает…

— Боюсь, Ольга Михайловна не одобрит, — вытащила свою ладошку из его руки Вера и, кивнув ему на прощание, устремилась вслед за Анной, которая успела уйти уже довольно далеко.

— И все же вы не сказали, нет? — услышала она за спиной.

— Я не сказала, да, — обернулась Вера. — Я подумаю.

Глава 7

«Да, что тут думать-то, — вздохнула Вера, вернувшись в свою комнату. Несмотря на благие намерения и старание понравиться Пётр Родионович был ей неприятен. Чего только стоило предположение о причине её падения в злосчастный пруд! Боже, да ей бы и в голову не пришло ничего подобного! Как можно думать, что она, рискуя собственной жизнью, завлекает графа столь необычным способом? «Да я бы и обычным не стала его завлекать!» — в сердцах швырнув шляпку на кровать, Вера прошлась по комнате до бюро и, выдвинув самый нижний ящик, выхватила оттуда сделанный накануне набросок. Взяв лист двумя руками, она собиралась порвать рисунок и даже уже надорвала краешек, но передумала. Уничтожив рисунок, она не избавит себя от мыслей о Бахметьеве. Наивная, она полагала, что её попытки украдкой наблюдать за графом, остались незамеченными. Можно только догадываться в каком негодовании пребывает княгиня.

«Боже! За что мне это все, — села она на кровать и потёрла ладонями пульсирующие болью виски. — Как стыдно, — вздохнула девушка. — Влюбиться в человека не своего круга, мало того, не суметь скрыть своего увлечения, сделаться посмешищем для всех!». Вера готова была расплакаться от досады на самоё себя, от обиды на равнодушие Бахметьева. При одной только мысли, что он вместе со всеми потешается над влюблённой в него провинциальной дурочкой, грудь сдавило тисками. Вера даже зубами скрипнула от злости, что вдруг накатила на неё душной волной. Захотелось что-нибудь разбить или сломать. Тонкие пальцы сжались в кулаки, но все, что она могла себе позволить, это выместить свою злость на подушке, что попалась ей под руку. В порыве гнева Вера колотила по ней, что было силы. Аккуратный пучок, в который были уложены её светло-русые волосы, растрепался, лицо её раскраснелось, кружевная косынка, прикрывающая довольно скромный вырез платья, сбилась набок.

Именно такой её застала Анна. Девочка постучала, но ей не ответили, потому как Вера с головой, погрузившаяся в свои переживания, не услышала её робкого стука. Остановившись на пороге, Аннет с тревогой взирала на свою гувернантку.

— Mademoiselle Вера? — удивлённо оглядывая, учинённый в комнате погром, негромко спросила Анна.

Тяжело дыша, Вера убрала за ухо выбившуюся прядь и поправила косынку на груди. Заметив на полу смятый рисунок, девочка подобрала лист и внимательно вгляделась в изображение.

— Отдайте, Аннет, — протянула руку Вера.

— Он вас обидел? — поинтересовалась княжна, протянув рисунок владелице.

— Нет, — резко отозвалась Вера.

Анна обиделась на её резкий тон. В голубых глазах блеснули слезы. Девочка повернулась, собираясь выбежать из комнаты, но Вера успела поймать её за руку. Опустившись на колени, девушка обняла княжну:

— Аннушка, прости меня. Я не хотела тебя обидеть, — горячо зашептала она. — Только ты никому не говори ничего. Хорошо? — попросила Вера.

— Не скажу, — обнимая её за шею, ответила девочка.

На следующий день ближе к полудню гости разъехались. Последними усадьбу Уваровых покинули старая княгиня и Караулов. Устроившись на мягком сидении, Елизавета Петровна смерила племянника суровым взглядом:

— Чего это тебе, Петруша, вздумалось за гувернанткой волочиться? — прищурилась княгиня.

— Ну, отчего же волочиться сразу? — вскинулся Караулов. — У меня, может, тётушка, намерения вполне благородные.

— Можно и более достойную партию сыскать, — фыркнула княгиня.

— Это ж какую? — скучающе бросил Караулов, понимая, что тётка вновь завела старый разговор.

— Да вот хотя бы и Марья Кирилловна. Чем не пара тебе?

— Всем, — зло отозвался Пётр Родионович.

— Все-то ты нос, Петруша, воротишь, — сварливо заметила Елизавета Петровна. — Не будь ты единственным сыном моей сестры, палец о палец не ударила бы ради тебя.

— Стара она больно, — скривился Караулов.

— Да вы с ней одного года будете! — возмутилась княгиня. — Ну и что, что вдова, зато состояние вполне приличное имеется.

— Что мне с того состояния? Все оно её детям достанется, — огрызнулся Караулов. — А мне она и родить-то уже не сможет.

Княгиня подавила тяжёлый вздох:

— И все же не дело это на гувернантках жениться, — продолжила она. — Довольно нам одной истории. Уж сколько мне побегать пришлось, сколько денег выложить, вспомнить страшно, — всплеснула она руками.

— А вы и не вспоминайте, тётушка, — улыбнулся Караулов. — Я ж не паскудничать собираюсь, а жениться. Верочка — барышня умная, воспитанная, приятная во всех отношениях.

— Бесприданница, — буркнула княгиня. — Думаешь, от хорошей жизни она в гувернантки подалась после Екатерининского-то?

— Так и я гол, как сокол! — весело заметил Пётр Родионович. — Чем мы не пара?

— Не гневи Бога, Петруша. Сказала, что отпишу тебе Покровское, стало быть, так и будет, — нахмурилась Елизавета Петровна.

— За это я вам, тётушка, премного благодарен, но годы идут, пора бы о семье подумать, — потупил взор Караулов.

— И когда же ты все её достоинства разглядеть-то успел? — не унималась княгиня. — Ведь знакомы-то, почитай, два дня.

— А мне одного взгляда достаточно, чтобы понять, что человек собой представляет, — парировал Пётр Родионович.

— Да и мне одного взгляда довольно, чтобы понять, что она Бахметьевым увлечена, — поддела его Елизавета Петровна. — Оставь ты это дело, Петруша. Где тебе с графом тягаться?

— Это ничего, тётушка. Я ж понимаю. Георгий Алексеевич умеет голову вскружить, но только ему Верочка без надобности. Она это поймёт со временем.

— Боюсь огорчить тебя, мой мальчик, — вздохнула княгиня. — Вот уж не думала, что ты можешь всерьёз увлечься этой девицей, да ещё за столько короткое время. Поверь мне, прожитые годы учат наблюдательности. Не столь уж Георгий Алексеевич и равнодушен к mademoiselle Воробьёвой, как пытается показать. Неужели ты думаешь, он случайно на берегу пруда оказался? Потому ещё раз прошу, оставь эту затею. Со своей стороны все сделаю, чтобы Бахметьев гувернанткой увлёкся. Довольно уже Ольге мужа своего позорить.

— Так вы все знаете?! — невольно проникаясь уважением и даже страхом к своей пожилой родственнице, вскричал Караулов.

— Это только Николя не ведает, что у него под носом делается, — проворчала Уварова. — Не дай Бог во время сезона по столице слухи гулять пойдут. Это ж какой позор!

— Так отчего же вы ему глаза не откроете? — тихо спросил Караулов.

— После того, как я сама собственными руками утроила этот брак? Нет, — покачала головой княгиня. — Я другой способ изыщу. Ольга сама этого polisson (повеса) оставит.

— Как вы можете, тётушка? — искренне возмутился Пётр Родионович. — Верочка — чистое невинное создание…

— Поздно, Петруша, — вздохнула княгиня. — Я все семейство к себе в Покровское пригласила. Собираюсь именины с размахом праздновать. Всех соседей позову и Бахметьева само собой. Там-то я голубков и сведу вместе.

— Стало быть, вы от задуманного не откажетесь? — нахмурился Пётр Родионович.

— Нет, не откажусь, — поджала губы княгиня. — А пойдёшь супротив воли моей, лишу наследства, так и знай. Я тебе открылась, а ты уж будь добр язык за зубами держать, — закончила она.

Пётр Родионович всегда считал тётушку, выжившей из ума старухой и полагал, что может крутить ею как пожелает. А оказалось, что это им крутят, как пожелают. Но как умно! Ведь он даже не замечал, как его все время направляют.

Недовольные друг другом княгиня и Караулов умолкли, отвернувшись к противоположным оконцам в экипаже.

* * *

Миновал июль и наступил жаркий август. В последний месяц в жизни Веры не случилось ничего примечательного. Граф Бахметьев более в усадьбе Уваровых не объявлялся. Николай Васильевич много времени проводил на службе, Ольга Михайловна, готовясь к будущему сезону в столице, частенько ездила в Петербург к модистке. В один погожий денёк, княгиня пожелала взять с собой в столицу дочь и гувернантку.

— Вам доводилось бывать в столице, Вера? — обратилась она к гувернантке, когда удобный экипаж Уваровых миновал пригороды Петербурга.

— Нет, ни разу, — улыбнулась Вера. — Но мне всегда хотелось побывать здесь.

— Я оставлю вас с Анной в Летнем саду, — задумчиво постукивая тонким пальчиком, затянутым в белую перчатку, по полной нижней губе, отозвалась княгиня. — Это замечательное место. Уверена, вам там понравиться.

Порывшись в ридикюле, Ольга Михайловна, извлекла из него несколько ассигнаций и протянула их Вере:

— Вот, возьмите. В саду есть кондитерская, Аннет наверняка захочет сладкого. Когда погуляете, возьмите извозчика и поезжайте в наш городской дом. Я вас там встречу, — протянула она ей свою визитную карточку, на которой был указан адрес городского особняка Уваровых.

Экипаж остановился у массивных кованых ворот. Выбравшись из кареты, Вера вместе с Анной направились к входу в парк. Уже ступив на центральную аллею, под своды вековых деревьев, Вера вспомнила, что не спросила княгиню о том, сколько времени им с княжной отведено на прогулку.

Оглянувшись, она успела заметить, как тонкая изящная рука Ольги Михайловны на мгновение высунулась из оконца экипажа и вложила в ладонь графа Бахметьева конверт. Экипаж тронулся, увозя Уварову в сторону, противоположную той, в которую направился Георгий Алексеевич.

Ком в горле перекрыл дыхание, а глаза мгновенно наполнились слезами. «Дурочка!» — обругала себя Вера, но не нашла в себе сил, чтобы отвести взгляд от Бахметьева до тех пор, пока он не скрылся из виду, свернув за ограду Летнего сада на набережную Фонтанки.

Насилу справившись с волнением, Вера взяла за руку, сгорающую от нетерпения Аннет и, расспросив привратника о том, где находится кондитерская, пошла в указанном направлении. Пирожные в кондитерской были на самом деле восхитительными, но Вера к своему почти не притронулась, лишь для вида поковыряла его вилкой. Допив кофе, она обождала, пока Анна доест свой десерт. Покинув Кофейный домик, Анна предложила направиться к пруду в самом центре Летнего сада. В прошлом году девочка уже была там и видела лебедей, а нынче хотела показать этих прекрасных птиц своей гувернантке. Вера не стала возражать и отправилась к пруду вместе с княжной.

В Летнем саду было довольно много нарядной, неспешно прогуливающейся по аллеям и дорожкам, публики. На глаза девушке попалась небольшая стайка смолянок в одинаковых форменных платьях, прогуливающихся под неусыпным оком классной дамы. Вспомнились годы, проведённые в Екатерининском институте, вырвав из груди тоскливый вздох по ушедшим беззаботным дням.

На пути им с Анной попадались подтянутые военные, студенты, люди торгового сословия. Несколько раз Вера замечала, адресованные ей улыбки и заинтересованные взгляды молодых людей. Совершенно некстати вспомнился разговор с Карауловым.

Девушка успела привязаться к своей воспитаннице, но после того памятного разговора Веру все чаще посещала мысль о том, что её лучшие годы, как и предсказывал Пётр Родионович, будут растрачены впустую. На днях она получила ответ на своё письмо от Тоцкого. Парфён Игнатьевич написал довольно пространное послание, в котором сетовал, что она оказалась так скупа на подробности своего быта у Уваровых. Он просил впредь писать ему чаще и как можно подробнее обо всем, что с ней происходит, потому, как он волнуется о ней. Думая об этом письме, Вера невольно улыбнулась, представив, какова была бы реакция её благодетеля, вздумай ей признаться в том, что она умудрилась влюбиться в copieux ami княгини.

— Вера Николавна! — дёрнула её за руку Анна, отвлекая от грустных мыслей. — Идёмте! — попыталась увести свою гувернантку с центральной аллеи Аннет.

— Что происходит? — удивлённо глядя сверху вниз на девочку, поинтересовалась Вера.

— Поздно, — вздохнула Аннет.

— Bonjour, mademoiselle. (Добрый день, мадмуазель), — услышала девушка у себя над ухом.

Подняв голову, Вера встретилась взглядом с Бахметьевым.

— Bonjour, monsieur. (Добрый день, сударь), — процедила Вера, не сумев скрыть своего разочарования от увиденной ранее встречи двух любовников.

— Чем я успел вас прогневать? — вздёрнул бровь Георгий Алексеевич. — Помнится, мы расстались с вами вполне дружески.

— Простите. Это от неожиданности, — отвела глаза девушка. — Я не думала, что встречу вас здесь.

— Здесь есть весьма хорошая кондитерская… — заметил с улыбкой Бахметьев, — сладкое всегда поднимет настроение.

— Мы уже были там, — вздёрнула подбородок Аннет.

— Вот как? — усмехнулся воинственному настрою маленькой княжны граф. — В саду есть немало дивных мест, на которые стоит взглянуть.

— Мы шли смотреть лебедей, — нахмурилась Анна.

— В таком случае, дамы, позвольте вас сопровождать, — предложил Вере руку Бахметьев.

Аннет фыркнула и, вырвав у Веры свою ладошку, демонстративно отправилась вперёд.

— Она вас не любит, — тихо заметила Вера.

— Я знаю, — вздохнул Георгий Алексеевич.

— Разве вы не должны быть сейчас в совершенно ином месте? — иронично осведомилась девушка.

— Откуда у вас такие фантазии, mademoiselle? — удивлённо взглянул на неё Бахметьев.

— Разве вы не получали письма? — не смогла смолчать Вера.

— Вновь шпионите за мной, — усмехнулся граф.

— Слишком много чести, — сквозь зубы процедила девушка. — Вы не больно-то таитесь.

— Мерзавец, — протянул Бахметьев. — Отчего вас так задевает моя связь с Ольгой?

— Меня это вовсе не касается, — поспешила ответить Вера.

— Тогда отчего вы едва не кипите от злости, Верочка? — слоняясь к её уху, прошептал Георгий Алексеевич.

— Не смейте называть меня так! — прошипела в ответ девушка.

— Верочка, — улыбаясь, повторил Бахметьев. — Вы мне нравитесь, но ваше любопытство вас до добра не доведёт.

— Я вовсе не любопытна, я бы вообще предпочла не знать о том, что происходит между вами и княгиней. Ей Богу, это мерзко, безнравственно! Как вы можете называть себя другом Николая Васильевича и при этом…

— Спать с его женой, — закончил Бахметьев, нарочно выразившись грубо, дабы разозлить её ещё больше.

— Ненавижу вас! — выдохнула Вера, попытавшись вырвать у него свою руку.

Но он не отпустил, лишь сильнее сомкнул пальцы на её локте.

— Ненависть — сильное чувство, Верочка, — внимательно вглядываясь в её лицо, заметил Георгий Алексеевич. — Куда сильнее, чем любовь…

Вера чувствовала, что у неё пылают щеки и уши. Своей несдержанностью она выдала себя с головой. Желание повернуться и бежать от мужчины, что стоял рядом с ней, было сильно как никогда. Ежели бы не княжна Анна, она бы точно так и поступила.

— Уходите, — шёпотом выдохнула Вера. — Оставьте меня.

— Я пришёл сюда ради вас, — также тихо ответил Бахметьев. — Вы правы. Я получил письмо, в котором Ольга написала, что будет ждать меня, пока вы с Анной гуляете в Летнем саду. И вот вместо того, чтобы поехать на Литейный, я здесь, — закончил он.

— Зачем? — подняла на него испуганный взгляд Вера.

— Право, ежели бы я мог объяснить. Мне захотелось увидеть вас, даже невзирая на грядущую размолвку, что обязательно случится.

— Почему? — нахмурилась Вера.

— Аннет расскажет матери, что я виделся с вами, — улыбнулся Бахметьев.

— И мне откажут от места, — вздохнула девушка.

Граф нахмурился:

— Ольга не посмеет прогнать вас. Ведь тогда ей придётся объяснить супругу причину.

— Георгий Алексеевич, — всмотрелась в его лицо Вера, — уходите, прошу вас!

— Ну, ежели таково ваше желание, — Бахметьев снял фуражку и откланялся.

Оглянувшись, Вера увидела Анну на берегу небольшого пруда, по которому, в самом деле, плыли величавые белые птицы.

Глава 8

Вера спустилась к пруду и, остановившись за спиной своей воспитанницы, положила ладошку на плечо девочки:

— Они очень красивые, — тихо заметила она, разглядывая лебедей.

Анна промолчала в ответ и, дёрнув плечиком, сбросила руку гувернантки.

— Аннет? — позвала её Вера.

Обернувшись, девочка уставилась на неё, глазами полными слез:

— Отчего вы любезничаете с ним?

— Я не любезничала с Георгием Алексеевичем, — поджав губы, ответила Вера.

— Нет! Любезничали! — топнула ногой княжна. — Он плохой, вы ещё плакать из-за него будете, — добавила девочка.

— Довольно, Аннет! — чувствуя, как в ней вскипает раздражение, одёрнула княжну Вера. — Я не обязана отчитываться перед вами в своих поступках.

Анна закусила губу и, крутанувшись на носках туфель, пустилась бежать по аллее прочь от застывшей в растерянности Верочки.

— Анна Николавна! — попыталась докричаться до неё Вера.

Но девочка не оборачиваясь, побежала ещё быстрее. Тихо чертыхнувшись себе под нос, Вера подобрала юбки и устремилась вслед за княжной так быстро, насколько то позволяли приличия. Девушка почти вбежала на центральную аллею, но Анны и след простыл. Раздражение и злость на несносную девчонку сменились тревогой и страхом. При мысли о том, что она могла потерять девочку в этом огромном парке, да что там парке, городе, похолодело в груди. Вера беспомощно крутилась на одном месте, пытаясь решить в какую сторону направиться на поиски своей воспитанницы. Ей показалось, что она заметила беглянку в конце аллеи. Не помня себя от гнева, позабыв о приличиях, Вера набрала в грудь побольше воздуха и крикнула:

— Анна, вернись немедленно! — голос сорвался на визг.

Злые слезы обожгли глаза. Закрыв лицо ладонями, Вера разрыдалась. Ей не было никакого дела до того, что вокруг начали останавливаться прохожие, сочувствующие и просто любопытные, жадные до скандалов и сплетен. В ушах звенело от собственного крика, от страха и переживаний потемнело в глазах, противно затряслись колени.

— Mademoiselle, — услышала она незнакомый голос и отняла ладони от лица.

Сквозь слезы, застившие глаза, Вера всмотрелась в лицо молодого человека, окликнувшего её.

— Отпустите меня, — услышала девушка полный злости голосок Аннет и опустила взгляд ниже.

Анна тщетно пыталась вырвать свою руку из крепкой хватки человека в офицерском мундире.

— Аннет, — присела Вера перед девочкой, — ну, что на вас нашло?

— Да пустите же меня, — топнула ногой Анна, глядя вверх в лицо того, кто перехватил её у выхода из Летнего сада. — Я никуда более не собираюсь бежать.

Пальцы молодого человека разжались, выпуская ладошку княжны. Анна вздохнула и потупила взор:

— Простите меня, Вера Николавна, — пробормотала она. — Не говорите ничего маменьке, пожалуйста.

— Хорошо, Аннет, — поспешно согласилась Вера и выпрямилась, взяв девочку за руку. — Благодарю вас, — кивнула она молодому человеку.

— Вершинин Константин Григорьевич, — представился он. — Всегда к вашим услугам, mademoiselle.

Вера умышленно не стала представляться, не собираясь продолжать знакомство. Довольно с неё приключений на один день.

— Вера Николавна, — потянула её за руку княжна, — я домой хочу.

— Сейчас возьмём извозчика и поедем, — вздохнула Вера.

— Позвольте, я помогу вам? — улыбнулся ей Вершинин.

— Je vous remercie, mais je suis capable de le faire lui-même. (Благодарю, но я справлюсь сама), — перешла она на французский, которым Анна владела весьма посредственно.

— J’insiste, mademoiselle. (Я настаиваю, мадмуазель), — предложил ей руку новый знакомый.

— Bien! (Хорошо!) — сдалась Вера.

Вершинин остановил извозчика, подсадил на подножку княжну и подал руку Вере.

— Простите мне мою настойчивость, mademoiselle, — удержал он её ладошку в своей руке. — Где я могу увидеть вас?

— Боюсь, это невозможно, — сухо отозвалась Вера. — Ещё раз благодарю вас и прощайте.

Константин Григорьевич выпустил её руку и, улыбнувшись напоследок, закрыл дверцу экипажа. Оставшись наедине с Анной, Вера обратилась к своей подопечной:

— Аннет, я не стану говорить вашей маменьке о вашем безобразном поведении, а вы ничего не скажете о том, что мы встретили в парке графа Бахметьева.

Анна капризно выпятила нижнюю губу и прищурилась:

— Вам не стоит с ним встречаться, — назидательно произнесла она.

Не будь Вера такой уставшей и опустошённой после нынешней прогулки, она, возможно, даже нашла бы в себе силы улыбнуться тому, что Анна ещё пытается поучать её, но сегодняшнее её настроение явно не способствовало веселью.

— Что ж, коли вы желаете, чтобы меня выставили на улицу, а вам нашли новую гувернантку, вы вольны рассказать все вашей матери, — откинулась она на спинку сидения, больше не глядя на княжну.

— Я не скажу, — выдавила чуть слышно Аннет. — Я, правда, ничего не скажу. Вера Николавна, — потянула она за рукав гувернантку, — пожалуйста, не сердитесь на меня!

Вера со вздохом кивнула:

— Вот и ладно. Я не призываю вас лгать, Анна. Умолчать о чем-либо — это не значит солгать. Ежели вы ничего никому не скажете, вы не сделаете ничего дурного, а мне, тем самым, облегчите жизнь.

Вскоре экипаж остановился на Литейном, напротив парадного дома Уваровых. Возница, кряхтя слез с козел и помог пассажиркам выбраться из кареты. Заплатив ему, Вера остановилась у крыльца, и, запрокинув голову, оглядела величественный особняк. «Это ж, сколько прислуги надо иметь, дабы содержать в должном порядке такую громадину?» — почему-то подумалось ей. Пока она созерцала фасад дома, предупредительный швейцар, узнавший княжну, поспешил отворить двери и замер, ожидая, когда прибывшие изволят войти в переднюю.

Обстановка внутри дома поражала воображение роскошью и изяществом отделки. Каждая мелочь была призвана подчеркнуть не последнее место, занимаемое семейством Уваровых в обществе и баснословное богатство этой семьи.

Пока Вера оглядывалась в огромном вестибюле, княгине доложили о том, что княжна и её гувернантка вернулись с прогулки. Ольга Михайловна спустилась в малую гостиную и велела накрыть стол к чаю. Княгиня, тщетно прождав графа Бахметьева несколько часов кряду, пребывала в самом отвратительном настроении. Потому стоило только Вере и Аннет переступить порог гостиной, как её сиятельство обрушилась на них с упрёками:

— Вас довольно долго не было, — ворчливо заметила она. — Уже скоро стемнеет и по вашей милости нам придётся заночевать в столице. Не люблю ночами ездить, — капризно закончила княгиня.

— Простите. Мы весьма увлеклись, — опустила глаза Вера.

Вера хотела было добавить, что княгиня не ограничивала их во времени, когда отпускала на прогулку, но передумала и смолчала. Не стоило подливать масла в огонь, поскольку Ольга Михайловна и без того полыхала от гнева. Само собой, что причина её злости заключалась вовсе не в том, что гувернантка позволила себе слишком длительную прогулку по столице, но привыкнув вымещать своё дурное настроение на прислуге, княгиня уже не могла остановиться.

— Вы все чаще допускаете промахи, милочка, — нахмурилась она.

Обращение «милочка» резануло слух. Вера даже скривилась, что, конечно же, не укрылось от взгляда Ольги Михайловны. Тем временем, два лакея вошли в гостиную. Один нёс только что вскипевший самовар, а другой поднос со всевозможной снедью к чаю.

Невзирая на них, Ольга Михайловна продолжила отчитывать гувернантку:

— Вы забываетесь, милочка, — повторила она, заметив, сколь неприятным было для Веры подобное обращение.

— Простите, ваше сиятельство, — с трудом удерживая, клокотавшее в душе негодование, выдохнула Вера.

— Ступайте, — махнула рукой княгиня. — А ты, Аннет, останься. Расскажешь, чем вы занимались все это время.

Вера, стиснув зубы, вышла из комнаты, нарочито аккуратно прикрыв за собой двери, хотя ей хотелось хлопнуть ими, что было силы. Оставалось только надеяться, что Анна не позабудет об их договорённости и не проговорится матери о том, с кем именно они проводили время в Летнем саду. Дворецкий проводил её в небольшую спальню на самом верхнем этаже и удалился, пообещав прислать горничную, дабы та перестелила постель и принесла что-нибудь к ужину.

* * *

Приподнятое настроение Константина Григорьевича Вершинина, в котором он пребывал с самого утра, несколько померкло после несостоявшегося знакомства с приглянувшейся ему девицей. Безусловно, несложно было догадаться о том, что особа, поразившая его воображение является гувернанткой при довольно избалованном отпрыске знатного семейства, к тому же ему было известно её имя, потому как, маленькая негодница, которую ему удалось поймать за руку на выходе из Летнего сада, не раз назвала по имени свою воспитательницу. Однако сама девушка не пожелал продолжить знакомство с ним, о чём дала понять ему самым недвусмысленным образом.

В кармане Вершинина приятно шуршали пять тысяч рублей ассигнациями, значит, сегодня он может позволить себе в клубе сыграть по крупному. Конечно, из этих пяти тысяч надобно вернуть тысячу Бахметьеву в счёт прошлого проигрыша, но он рассчитывал непременно взять реванш этим вечером.

Несмотря на приятную перспективу провести вечер в давно знакомом окружении, Константин Григорьевич никак не мог выбросить из головы мысли о Вере Николавне. Притом сия девица настолько занимала его воображение, что он решил поделиться историей, произошедшей с ним в Летнем саду с присутствующими. Сдавая карты, Вершинин небрежно заметил:

— Господа, сегодня со мной произошёл призабавнейший случай.

— Так поделитесь, — скучая, бросил в ответ Бахметьев, разглядывая выпавший ему расклад.

— Сегодня днём мне довелось побывать в Летнем Саду.

Бахметьев оторвался от созерцания карт в своих руках и пристально взглянул на сидевшего напротив Вершинина.

На мгновение у него мелькнула мысль, что Константин Григорьевич стал свидетелем его встречи с Верой, но он тотчас отмёл её. Вершинин не из тех, кто станет злословить и сплетничать по поводу личной жизни своих знакомцев, здесь нечто иное.

— Продолжайте, — вырвалось у него.

Заметив интерес в глазах собеседника, Константин Григорьевич продолжил с воодушевлением:

— Мне сегодня пришлось выступить в роли спасителя. Представляете себе картину: вхожу я на центральную аллею и вдруг слышу душераздирающий крик: «Анна! Вернись немедленно!». Ну, где там! Эта маленькая бестия пролетела мимо меня, даже не повернув головы на крик своей gouvernante. Мне пришлось ухватить беглянку за руку и вернуть её рыдающей мамзель.

— И что же, мамзель вас отблагодарила? — поинтересовался Бахметьев.

— Должен заметить, девица оказалась на редкость мила, но, увы, продолжить знакомство категорически отказалась, — усмехнулся Вершинин. — Впрочем, её воспитанница не раз назвала её по имени. Вера Николавна, — мечтательно произнёс поручик, — для меня звучит как музыка.

— Вы проиграли, поручик, — бросая карты на стол, поднялся Бахметьев.

— Может, ещё партию? — поинтересовался Константин Григорьевич.

— Вам не терпится расстаться с содержимым ваших карманов? — выгнул бровь Георгий Алексеевич.

— Я надеюсь, что фортуна все же вернётся сегодня ко мне, — весело подмигнул ему Вершинин.

— Она уже отвернулась от вас, поручик, — усмехнулся граф. — Сначала девица отказалась знакомиться с вами, теперь вы проиграли без малого пару тысяч. Не искушайте судьбу и далее.

— Может вы и правы, — вздохнул Константин Григорьевич.

— Доброй ночи, господа, — откланялся Бахметьев.

Выйдя на улицу, Георгий Алексеевич вынул из кармана золотой портсигар и, чиркнув спичкой, прикурил сигарету. Видать затянулся он чересчур глубоко, потому как закашлялся. Со злостью затушив окурок прямо о крышку портсигара, Бахметьев широким шагом отправился в сторону дома, где у него имелась довольно большая и роскошная квартира. Георгий Алексеевич не стал брать извозчика, ему всегда лучше думалось во время пеших прогулок.

Едва Вершинин начал свой рассказ, граф сразу догадался о ком идёт речь. Видимо, его появление настолько разозлило Анну, что она убежала от Веры. Наверняка, Аннет расскажет матери о его встрече с Верой. Бахметьев тряхнул головой: «Что за глупости лезут в голову?» Что ему до проблем гувернантки? Во всяком случае, на улицу её Ольга не выкинет. «Или выкинет? — остановился граф. — Что с ней станется? Куда она пойдёт? Вроде она приехала издалека. Никольск, кажется? Чёрт знает что!» — раздражённо вздохнул он.

Но более всего его поразила собственная реакция на рассказ Вершинина. Отчего ему было неприятно слышать, как тот рассказывал о Вере? И ещё более неприятно было представить ситуацию, в которой Вера не отказалась бы продолжить знакомство. С каких пор, ему стало не безразлично, с кем водит знакомства скромная гувернантка Уваровых? А ещё ему припомнился стройный стан, который облепила мокрая одежда в тот день, когда он вытащил её из пруда, тонкий цветочный аромат, что он ощутил, когда поцеловал её на галерее, едва коснувшись губами гладкого чистого лба. А ведь хотелось сжать в объятьях, притиснуть к себе, чтобы ни дюйма не осталось между ними. Похоже, он увлёкся этой девицей и, именно, потому рассказ Вершинина был ему неприятен.

Дойдя до своего парадного, Бахметьев был уже убеждён в том, что Верочка ему не просто интересна, но пробудила в нём некие желания. Впрочем, о том, чтобы завести интрижку с mademoiselle Воробьёвой, не могло быть и речи. Девица не из тех, с кем можно провести время без всяких обязательств, а вздыхать без толку, и уж тем более ухаживать за ней он не собирался. Потому нужно немедля выбросить из головы все мысли о ней.

«Клин клином вышибают, — пожал плечами Бахметьев. — К примеру, можно поволочиться за Олесей. Генеральская дочь даже очень хороша! К тому же маменька все чаще твердит о том, что давно пора обзавестись семьёй, а mademoiselle Епифанова — вполне достойная партия. Чем не повод, чтобы порвать с Ольгой? Не станет же она чинить препятствия счастию собственной племянницы?» Размышляя подобным образом, Георгий Алексеевич поднялся на второй этаж и постучал в двери своих апартаментов.

Его денщик торопливо отпёр замок и впустил барина в апартаменты.

— Ваше сиятельство, — обратился он к нему, — сегодня почту из Бахметьево переслали, — указал он на серебряный поднос заваленный корреспонденцией.

— Отнеси в кабинет, — бросил Бахметьев. — И вина подай.

Устроившись в кресле, граф быстро пробежал глазами почту. Приглашения, поздравления с прошедшими именинами, письмо от матери, наверняка, полное упрёков в том, что он давно не появлялся в родовом имении.

На глаза ему попалось письмо от княгини Уваровой. Сломав печать, Георгий Алексеевич вынул надушенное послание. Елизавета Петровна приглашала посетить её именины, которые должны были праздновать ровно через седмицу. Отказать старой княгине было неловко, потому, достав чистый лист бумаги, Бахметьев набросал несколько строк, ответив согласием на приглашение.

Глава 9

Вера была уверена, что едва наступит утро, Ольга Михайловна соберётся ехать в усадьбу. Тем более минувшей ночью из поместья Уваровых прибыл лакей с запиской от князя. Николай Васильевич был весьма обеспокоен тем, что жена и дочь не вернулись из столицы, не сообщив о своём решении остаться в Петербурге. Но княгиня не спешила покинуть столицу. С утра она отправила посыльного по известному адресу и вот уже полдня в нетерпении мерила шагами обюсонский ковёр в своём роскошно обставленном будуаре в ожидании ответа. С каждым часом ожидания настроение Ольги Михайловны все более ухудшалось. То её переполняла ярость, и она с трудом удерживала рвущийся наружу гнев, то она впадала в уныние и принималась жалеть саму себя.

После полудня в дом на Литейный принесли так долго ожидаемый княгиней ответ. Вскрыв конверт трясущимися руками, Ольга Михайловна быстро пробежала глазами несколько строк, написанных ровным знакомым почерком.

— Мерзавец! — прошипела княгиня и смяла письмо, зажав его в кулаке. — Варвара, укладывай вещи, — прикрикнула она на горничную. — Ну, ничего! Я ещё заставлю тебя ползать у моих ног, — шептала она, спускаясь по лестнице на первый этаж.

Войдя в кабинет супруга, княгиня направилась прямиком к резным поставцам и, открыв дверцы, прошлась глазами по полкам. Графин с бренди стоял на самой верхней. Ольга Михайловна приподнялась на носочки и с трудом дотянулась до него. Вынув пробку, княгиня сделал большой глоток прямо из горлышка. Обожгло, сбилось дыхание, и слёзы брызнули из глаз. Опустившись на пол, она разрыдалась.

— Уничтожу, дрянь! — шептала она, размазывая слезы по щекам. — Пафнутий! — крикнула она, поднимаясь на ноги.

— Чего изволите, ваше сиятельство? — заглянул в кабинет дворецкий.

Княгиня величаво опустилась в кресло, поправила выбившийся из причёски локон и велела позвать гувернантку.

— Вы меня звали, Ольга Михайловна? — застыла на пороге кабинета князя Уварова Вера.

— Входите, Вера Николавна. И будьте добры, двери за собой прикройте.

Вера ступила в комнату и по просьбе княгини плотно закрыла за собой дверь.

— Подойдите, — велела княгиня.

Вера остановилась у стола, за которым восседала Ольга Михайловна.

— Читайте! — швырнула ей в лицо бумажный ком Уварова.

Нагнувшись, девушка подняла с пола и развернула смятое послание. Письмо было писано по-французски: «Mon cher ami. Oserais-je vous appeler un ami? Hélas, je ne peux vous offrir plus de rien d’autre. Mon cœur est plus ne m’appartient pas, tout comme vous. Désormais, elle est donnée à la une vous connu personne. J’espère que vous pourrez me pardonner. Georges». (Мой дорогой друг. Смею ли я называть вас другом? Увы, я не могу предложить вам более ничего иного. Моё сердце более не принадлежит мне, равно как и вам. Отныне оно отдано одной известной вам особе. Надеюсь, вы сможете простить меня. Жорж.)

— Я не понимаю, зачем вы отдали это мне, — положила письмо на стол Вера.

— Не понимаете? — прошипела княгиня. — О, нет. Все вы прекрасно понимаете, Вера Николавна, — поднялась с кресла Ольга. — Вы аки гадина вползли в мой дом… Это из-за вас он оставил меня!

— Смею напомнить вам, madame, — холодно произнесла Вера, — что имя вашего супруга отнюдь не Жорж.

Лицо Ольги пошло красными пятнами. Облик её тотчас переменился, явив миру не светскую даму, но разъярённую фурию. Обойдя стол, она влепила звонкую пощёчину гувернантке:

— Да как ты смеешь?! Тебя наняли за Анной присматривать, а не шашни заводить в моем доме! — повысила голос княгиня.

— Довольно! — отступила Вера, схватившись за покрасневшую щеку. — Довольно оскорблять меня на пустом месте. Отчего вы решили, что граф Бахметьев имел в виду мою скромную персону?

Казалось, княгиня лишилась дара речи. Хватая ртом воздух, Ольга Михайловна уставилась на гувернантку. Вера осознавала, что в следующее мгновение ей будет отказано от места и потому поспешила опередить Уварову, перехватив у неё инициативу:

— Я не стану злословить и ни слова не скажу Николаю Васильевичу. Вам же не мешало, прежде чем осыпать кого-либо упрёками удостовериться в ваших подозрениях. Меня ничего не связывает с графом Бахметьевым. Не спрашивайте, откуда мне известно о ваших с ним отношениях, до сей поры я хранила это знание в тайне. Так будет и впредь, коли вы извинитесь нынче передо мной. В противном случае, ничто не заставит меня и далее держать язык за зубами.

Княгиня потянулась к стоящему на столе графину и, сделав жадный глоток, перевела дух.

— Вот так, значит, Вера Николавна, — выдохнула она. — Вы мне угрожаете!

— И в мыслях не было того, — покачала головой Вера. — Мне надобно сохранить за собой место в вашем доме, до той поры пока я не найду другое, более подходящее, а вам — свою тайну.

Ольга Михайловна обошла девушку кругом. Злость душила её при мысли о том, что она сама себя загнала в ловушку. И правда, отчего она решила, что Бахметьев увлёкся гувернанткой настолько, что решил порвать с ней? Ведь, ежели рассудить, то в этом случае ему нужен был бы повод, чтобы и далее беспрепятственно бывать у них. Конечно, он дружен с Николя, но ведь должен был понимать, что после этого злосчастного письма, Верочке непременно отказали бы от места. Она сама, по собственной глупости, раскрыла все карты!

— Хорошо, Вера Николавна. Я приношу вам свои извинения. Надеюсь, вы умеете держать своё слово? — язвительно осведомилась княгиня.

— В том можете не сомневаться, — кивнула Вера и, стараясь держать спину прямо, покинула кабинет.

Стоило ей только закрыть за собою двери, как тот запал, что дал ей силы и смелость противостоять княгине, тотчас угас. Едва переставляя ноги, Вера поднялась в комнату, где провела ночь. «Боже мой! Но ведь она, в самом деле, любит Бахметьева, — думала она о княгине. — Только слепая любовь может толкнуть человека на подобное безрассудство!» Поведение княгини нельзя было назвать иначе, чем безрассудством. Это, в каком же отчаянии пребывала Ольга Михайловна, что опустилась по подобной низости? Подумать только! Устроить сцену ревности! И кому?! Гувернантке!

Вера тяжело опустилась в кресло. «За что судьба, так не справедлива? Ведь ровным счётом не сделала никому ничего дурного!» — вздохнула она. Что ж, теперь, когда все маски сброшены, княгиня не оставит её в покое и сделает все возможное, чтобы она сама уехала из усадьбы. Придётся заняться поисками другого места. Девушка не представляла с чего начать. У неё нет ни рекомендаций, ни знакомств. «Может быть, обратиться за помощью к Тоцкому? — задумалась Вера. — Но тогда придётся открыть причину, по которой она не может более оставаться в поместье Уваровых. Ах, как все это сложно!» — нахмурилась Верочка. Ведь она дала слово сохранить тайну княгини. Стало быть, придётся искать выход самой.

Мысли её от взаимоотношений с княгиней плавно перетекли к тому, с чего все началось. Стоило ей подумать о том, что Бахметьев все же оставил княгиню, как уголки губ тотчас приподнялись в улыбке. «Я пришёл сюда ради вас», — замерло в груди сердце. Неужели права Уварова, и действительно причина, по которой Георгий Алексеевич порвал с ней, кроется в самой Вере? «Нет-нет. Этого просто не может быть», — приложила девушка ладошки к пылающим щекам.

— Барышня, Вера Николавна, — постучав, заглянула в комнату Варвара, — Ольга Михайловна спускаться велела, экипаж уже подали.

Всю дорогу до поместья княгиня молчала, уставившись мрачным взглядом на гувернантку. Помимо досады на самое себя из-за того, что унизилась столь нелепым образом, Ольга Михайловна перебирала в памяти всех девиц, с которыми была знакома. Ревность никуда не делась, лишь свернулась в душе подобно спящей гадюке в ожидании того момента, когда станет известно имя той, что посмела завладеть сердцем её любовника.

Была бы она в одиночестве, непременно разрыдалась бы, дабы выплеснуть всю злость и обиду, что теснились в груди, но надобно было держать лицо. «Довольно уже того, что этой смазливой девице довелось увидеть, — вздохнула княгиня, наградив притихшую гувернантку ненавидящим взглядом. — Надо непременно найти повод, чтобы удалить её из усадьбы, — прищурилась Уварова. Мелькнувшая в голове мысль, заставила её улыбнуться. — Все может статься, только придётся Варваре довериться», — усмехнулась она, отвернувшись к оконцу.

Вскоре добрались до усадьбы. Вера даже испытала облегчение, когда выбралась из тесного замкнутого пространства экипажа. Несмотря на молчание Ольги Михайловны, девушка остро ощущала неприязнь княгини к собственной персоне. После разговора, состоявшегося между ними в городском особняке, тревожно и гадко было на душе.

Вера знала только один способ, который мог бы унять её тревоги и страхи. Поздним вечером, уложив свою воспитанницу в постель, девушка поспешила в небольшую часовню, что была прямо на территории усадьбы. Двери были не заперты. Беспрепятственно войдя внутрь помещения, Верочка остановилась перед образом Богородицы, едва освещённым тлеющим в лампадке огоньком. Достав, принесённую с собой свечу, девушка поднесла её к огню и горячо зашептала слова молитвы: «Царице моя преблагая, Надеждо моя, Богородице…»

Дверь за её спиной скрипнула и послышалась тяжёлая поступь. От страха у девушки даже волосы приподнялись на затылке. Она не смела обернуться, остро ощущая, что уже не одна в маленьком усадебном храме.

— Прошу прощения, коли напугал вас или помешал, — услышала она голос князя Уварова и с облегчением перевела дух.

— Это вы простите, что вторглась сюда без позволения, — обернулась она.

Князь замер у мраморного надгробия, рука его, едва касаясь холодного камня, поглаживала крышку захоронения.

— Это место, куда можно и надобно приходить, не спрашивая на то позволения, — вздохнул Николай Васильевич. — Мы все приходим сюда в поисках утешения, или ответов на свои вопросы. Увы, не всегда находим их.

Только теперь, оглядевшись как следует, Вера заметила, что храм не просто часовня, но ещё и семейная усыпальница. От охватившей её неловкости, запылали щеки. Ведь она невольно стала свидетельницей чего-то глубоко личного, того, что знать ей не полагалось.

— Простите ещё раз, я, пожалуй, пойду, — пробормотала девушка, устремившись к двери.

— Останьтесь, Верочка, — неожиданно попросил её князь. — Мне всегда тяжело бывать здесь в одиночестве, но и не приходить сюда я не могу.

Вера замерла у порога. Не было сил отказать в этой просьбе. Медленно обернувшись, она шагнула к Уварову.

— Здесь захоронен кто-то, кто дорог вам? — осмелилась поинтересоваться она.

— Моя жена, — тихо выдохнул князь. — Первая жена, — пояснил он в ответ на её недоумённый взгляд.

— Какой она была? — вырвалось у Веры.

— Слишком юной, слишком наивной, — грустно улыбнулся Уваров, — невероятно красивой и бесконечно доброй. Вы чем-то напомнили мне мою Аннет.

Вера опустила голову, рассматривая носки своих туфель.

— Спасибо, что остались со мной, — тихо произнёс князь.

— Не стоит благодарности, — пробормотала девушка.

У Верочки голова пошла кругом. Все смешалось, злость на княгиню и Бахметьева, жалость к князю и Анне. «Боже! Да как же можно так жить?!» — тяжело вздохнула она. Украдкой из-под ресниц рассматривая Уварова, Вера подмечала те подробности, которые ускользали от неё ранее. Князю было лишь немного за сорок, а в его волосах уже поблёскивали серебристые нити, горькие складки залегли около губ. Мысль, пришедшая в голову, её ошеломила. «Да ведь он наверняка знает о том, что Бахметьев любовник его жены!» Вере показалось, что она задыхается.

— Простите, — выдохнула она и выскочила на крыльцо.

Расстегнув верхнюю пуговку блузки, девушка вдохнула полной грудью прохладный ночной воздух. «Какая низость и мерзость», — передёрнула она плечами. Обняв себя руками, Вера зашагала к дому. «Господи, о чем я только думала? — достала она из ящика бюро, сделанный ею рисунок с портретом графа. — Низкий распутник!»

Верочка разорвала листок на мелкие клочки и упала лицом в подушку. Слезы полились полноводным потоком. Она рыдала от жалости к себе, от того, что оказалась втянутой во всю эту мерзкую историю и почему-то от обиды за князя. Чем больше она проникалась симпатией к Уварову, тем неприятней ей становились Бахметьев и княгиня.

«Я не могу здесь более оставаться!» — подскочила она с кровати. Вера нащупала спички и зажгла лампу, ту самую, которую ей вернула Варвара. При воспоминании о том, при каких обстоятельствах, она оставила лампу на галерее, Верочка поморщилась. Устроившись за бюро, она принялась писать письмо Тоцкому. Послание вышло несколько сумбурным и местами даже чересчур эмоциональным. Она написала Парфёну Игнатьевичу, что не пришлась ко двору в усадьбе и умоляла его подыскать ей другое место, потому как надолго её терпения и выдержки может не хватить. При этом она умолчала о причинах, по которым дальнейшее пребывание в имении Уваровых становилось невозможным.

Отложив перо, девушка перечитала своё послание к Тоцкому. «Пока письмо дойдёт до Парфёна Игнатьевича, пока ответ придёт, уж осень наступит, — вздохнула она. — Не стану я ему писать», — нахмурилась девушка и, сложив лист, положила его в ящик бюро. Опустившись на колени, Верочка собрала то, что осталось от рисунка и, завернув обрывки в чистый лист бумаги, затолкала их в самый низ под стопку бумаги.

Наутро, когда Вера завтракала в компании Анны, в детскую вошла Ольга Михайловна. Княгиня не часто удостаивала своим посещением покои дочери, тем более удивительно, что время было довольно ранее. Обыкновенно, Ольга Михайловна все утро проводила в постели или в будуаре, потому её появление несказанно удивило и Анну, и Веру.

— Bonjour, mon ange, — сияя улыбкой, Уварова прикоснулась губами к щеке дочери. — Сегодня отправляемся в гости к твоей grand-mère (бабушка).

Присев за стол, княгиня взяла с тарелки сдобную булочку и намазала её вареньем.

— Принеси ещё одну чашку, — велела она лакею, замершему у двери.

Вера едва не поперхнулась, когда поняла, что Ольга Михайловна намерена позавтракать с ней и Анной.

— Вы, Верочка, — повернулась она в гувернантке, — тоже соберите вещи. Выезжаем сразу после полудня.

Вера сдержанно кивнула:

— Стало быть, мы с Аннет сегодня не успеем позаниматься, — тихо заметила она.

— Ничего страшного. Потом нагоните, — отмахнулась княгиня. — С утра в парке на редкость хорошо, не составите мне компанию? — поинтересовалась Уварова.

— Я только переоденусь, — поднялась из-за стола Вера.

— Вы и так прекрасно выглядите, Верочка. К чему время тратить? — удержала её за руку Ольга Михайловна.

— Хорошо, — вновь села на стул девушка.

Княжна поспешила доесть свой завтрак, предвкушая прогулку в обществе матери и гувернантки.

В парке и самом деле было необычайно хорошо. Конец августа баловал сухой и тёплой погодой, но ежели днём было жарко, то поутру под сводами уже чуть тронутых желтизной лип, царила приятная прохлада.

Княгиня неспешно вышагивала по аллее, погрузившись в молчаливое раздумье. Аннет бежала немного впереди, а Вера, желая оказаться где угодно, но только подальше от Ольги Михайловны, плелась следом за матерью и дочерью Уваровыми.

«Странное приглашение, — размышляла девушка. — К чему было просить составить компанию, а нынче молчать, полностью игнорируя моё присутствие?» Ольга Михайловна дошла до конца аллеи, посмотрела на крохотные часики, что висели у неё на груди в виде кулона, и повернула к дому.

— Думаю, нынче довольно будет, — торопливо бросила она. — Ступайте, соберите вещи, Верочка.

Пожав плечами, Вера вместе с Аннет оправилась к особняку, оставив княгиню в парке. Передав Анну на попечение горничной, Вера поднялась в свою комнату. Достав из шкафа свой саквояж, девушка принялась укладывать вещи. Вынув лёгкое платье и несколько блузок, Верочка склонилась и пошарила по дну шкафа в поисках шкатулки, что отдала ей маменька, но её на месте не оказалось. Девушка, положила одежду на кровать и почти полностью залезла в шкаф, разыскивая изящную вещицу, но та, как в воду канула. Выбравшись из шкафа, Вера растерянно села прямо на пол. Она была уверена, что положила шкатулку в самый дальний угол, но нынче он был пуст.

«Видно, запамятовала», — вздохнула она. Однако времени продолжать поиски у неё не оставалось. Надобно было укладывать вещи и спускаться. Вот-вот должны были подать экипаж.

Глава 10

Отпустив гувернантку, княгиня вместе с дочерью ещё некоторое время бродила по парку. Грядущая поездка в Покровское вовсе не радовала. Не любила Ольга бывать в вотчине старой княгини Уваровой. Не нравился ей древний особняк, выстроенный ещё в середине прошлого столетия. Внутреннее убранство дома всегда действовало на неё угнетающе. Даже супруг её иногда шутил, называя дом матери мавзолеем. Но не почтить старую ведьму своим присутствием в день именин, значило оскорбить старуху и нажить себе смертельного врага в её лице. Ольга всегда немного побаивалась своей belle-mère (свекровь), и потому не решилась сказаться больной, дабы не ехать в Покровское.

«Однако же, сколько не тяни время, а ехать все же придётся», — вздохнула княгиня, направляясь к дому. Только она вошла в свой будуар, как в двери тихо поскреблась Варвара.

— Вот, барыня, — положила она туалетный столик небольшую деревянную шкатулку, потемневшую от времени. — Только заперта она, а ключа я не нашла, — опустила глаза горничная.

— Чего очи прячешь? — усмехнулась Ольга Михайловна.

— Не надобно бы. Ничего худого она вам не сделала, — вздохнула Варвара.

— Поговори мне ещё. Или забыла, кто за твоего братца слово замолвил, когда он на краже общинного зерна попался? — ехидно осведомилась княгиня.

— Не забыла, — тихо отозвалась девушка. — Только чем я нынче лучше его-то?

— Возвратимся из Покровского, вернёшь шкатулку на место, — швырнула перчатки на стол Ольга. — И братца своего позови, пока не уехали. Пусть вскроет-то, да аккуратно, чтобы комар носу не подточил.

Варвара молча поклонилась и направилась к двери.

— Постой-ка! — окликнула её Ольга. — Более ничего не нашла?

Горничная замялась в дверях.

— Ну, говори! — грозно сверкнула глазами княгиня, — а то я быстро тебе замену сыщу, поедешь обратно в деревню.

Покопавшись в кармане передника, девушка вытащила свёрнутый вчетверо лист бумаги:

— Там клочки какие-то, будто рисовала что-то, — пробормотала Варвара.

— Клади сюда, и ступай, — указала рукой на дверь Ольга.

Развернув лист, княгиня разложила по гладкой поверхности стола бумажные обрывки. Присев на стул, Ольга с азартом принялась складывать головоломку. По всему выходило, что гувернантка порвала чей-то портрет. Княгине понадобился почти час, чтобы сложить рисунок.

— Дрянь! — выдохнула Ольга, глядя на рисунок.

Смахнув со стола обрывки, княгиня подскочила с места и замерла, уставившись невидящим взглядом в окно. Слезы, навернувшиеся на глаза, застили ей взгляд. «Ну, что с того, что девица влюблена в Бахметьева? Это вовсе не означает того, что Жорж отвечает ей взаимностью!» Она и сама злословила по этому поводу, обсуждая происшествие у пруда. Но внутренний голос шептал, что она ошибается, что Георгий вовсе не так равнодушен к Верочке, как пытался то изобразить, улыбаясь в ответ на шутки о своём геройском поступке. «Ненавижу!» — всхлипнула княгиня. Притом ненавидела она в равной степени обоих. Ольга ещё не решила, как поступит с Бахметьевым, но более всего ей хотелось видеть его у своих ног. Но в то же время у неё не было никаких иллюзий в том, что этому желанию исполниться не суждено. Вряд ли бы он разорвал отношения из-за гувернантки, но коли пошёл на то, стало быть, есть причина. «Неужели жениться собрался?! — закусила губу Ольга, силясь удержать слезы. — Бог, мой, как же больно даже думать о том!» — всхлипнула она, поднеся к глазам платок и промокая мокрые ресницы.

За дверью послышались голоса: низкий басовитый мужской и приглушенный женский. Робкий стук возвестил о том, что Варвара поспешила исполнить просьбу княгини и привела брата.

— Звали, Ольга Михайловна? — стянул с головы картуз, входя в комнату Митька, здоровый бугай лет двадцати пяти.

— Звала, — кивнула княгиня.

Взяв с туалетного столика шкатулку, Ольга протянула её брату Варвары.

— Открыть надобно. Только аккуратно, дабы замочек не сломать, а после закрыть. Справишься? — поинтересовалась она, наблюдая за тем, как Митька осматривает безделицу.

— Тонкая работа, — прищурился тот. — Попробовать-то я могу, но…

Ольга смерила его гневным взглядом:

— Откроешь — червонец получишь, — посулила она.

— Ваше сиятельство можно мне шпилечку вашу, — подобострастно улыбнулся Митька.

Хмыкнув, Ольга вынула из причёски шпильку и протянула мужику.

Митька долго ковырялся с замком. Сопел, кряхтел, вертел шкатулку и так, и эдак, да только все без толку. Лакей, грузивший багаж уже вынес всю поклажу княгини, а шкатулка всё не поддавалась.

— Ну! — нахмурилась княгиня. — Долго ещё ты возиться будешь?

— Да вот, — начал было Митька, не выпуская из рук шпильки. В тишине комнаты раздался тихий щелчок, и крышка открылась. — Ну, вот, барыня, — удовлетворённо улыбнулся он, протягивая ей шкатулку.

Ольга перевернула её, высыпав содержимое на стол: несколько писем, пожелтевших от времени и перевязанных выцветшей лентой, массивный перстень с крупным рубином, лист с какими-то записями, очевидно, вырванный откуда-то. «Ах, прочитать бы всё, да времени нет», — вздохнула она. Открыв ящик стола, княгиня извлекла из коробочки жемчужное ожерелье, то самое, что супруг подарил ей на именины, и положила в шкатулку Веры.

— А теперь закрой, — приказала она Митьке. — Да смотри, мне: язык за зубами держи. Надеюсь, помнишь, чем мне обязан?

— Помню, барыня, — вздохнул Митька, прижав собачку замка толстым пальцем, и захлопнул крышку. — Готово, — протянул он шкатулку Ольге.

Указав ему рукой на дверь, княгиня придирчиво осмотрела шкатулку и нахмурилась, заметив свежие царапины на серебряной отделке замка. Надобно бы вернуть вещицу на место, да только времени совсем не оставалось. Покрутившись на месте, Ольга сунула шкатулку в ящик туалетного столика и торопливо покинула свои покои.

Все готовы были ехать, ждали только княгиню. Наконец её сиятельство изволили спуститься. Забравшись при помощи лакея в экипаж, Ольга уселась на сидение рядом с дочерью, напротив супруга.

— Что-то ты нынче долго, душа моя, — попенял ей Николай Васильевич, недовольно хмурясь.

— Да вот, хотела жемчуг с собой взять, что ты мне подарил, да не нашла, — пожала плечами Ольга.

Уваров промолчал. Ольга весьма трепетно относилась к собственным драгоценностям, так что в том, что княгиня задержала весь выезд из-за поисков жемчуга, не было ничего удивительного.

Карета тронулась по подъездной аллее, а вслед за ней лёгкая открытая коляска, где помимо возницы разместились Вера и Варвара. Поездка не доставила Вере никакого удовольствия, поскольку всю дорогу им с Варварой пришлось глотать пыль из-под колёс экипажа Уваровых, ехавшего впереди. Помимо пыли, оседавшей на лице и одежде, встречный ветер сорвал с неё шляпку и растрепал уложенные в пучок волосы, солнце нещадно палило, а укрыться от него не было никакой возможности, поскольку механизм, поднимающий кожаный верх коляски заклинило. Вера, дабы скоротать время, попробовала было, завести разговор с Варварой, но обыкновенно словоохотливая горничная княгини отвечала односложно и нехотя. Оставив эту попытку, девушка принялась разглядывать окрестности, подмечая особо живописные места, дабы потом нарисовать их по памяти.

Уже в сумерках небольшой кортеж въехал в ворота имения в Покровском. Самостоятельно выбравшись из коляски, Вера огляделась. Особняк в Покровском был выстроен ещё в царствование Екатерины II и представлял собой трёхэтажное строение, богато украшенное вычурной лепниной и колонами по всему фасаду.

Четверо лакеев выбежали встречать прибывших. Сама княгиня величаво выплыла на крыльцо вслед за прислугой, дабы встретить сына с семьёй. Сновали туда-сюда слуги с многочисленным багажом, болонка Елизаветы Петровны, облаяв Варвару, путалась под ногами у Веры и угрожающе рычала. Верочка тоскливо оглядела пропылённую юбку из темно-коричневого поплина. Блузка, с утра бывшая белоснежной, тоже выглядела не лучшим образом. Более всего на свете ей хотелось принять ванну и переодеться, но приходилось ждать, когда господа соизволят обратить внимание на свою гувернантку. Наконец, с приветствиями было покончено, и все семейство устремилось к дому. Вера поднялась на крыльцо вслед за всеми, но старая княгиня остановила её у дверей:

— Верочка, ежели я не запамятовала? — улыбнулась ей Елизавета Петровна.

— Вы правы, — улыбнулась в ответ Вера.

— Голубушка, я вас во флигеле поселю, в доме нынче полно гостей и ни единой свободной комнаты, — похлопала её по плечу старая княгиня. — Дуня, — окликнула она горничную, — проводи mademoiselle Веру во флигель.

Смирившись с необходимостью плестись в самый конец парка, Вера с удручённым вздохом подхватила саквояж и последовала за Дуней, бойкой, румяной да черноокой девицей. Деревянный флигель давно не ремонтировали. Очевидно, что поселить здесь кого-то из гостей было бы неловко, а для гувернантки вполне сгодится. Но Вера была рада и тому. По её просьбе Дуняша принесла ведро горячей воды с кухни и большую лохань. Пожалев барышню, Дуня сама предложила Вере постирать её блузку да почистить юбку. Девушка не стала отказываться от помощи и, разоблачившись, отдала свои вещи прислуге. Оставшись в одиночестве, Вера как могла, привела себя в порядок. Вымыла волосы, смыла пыль с лица и рук. С трудом вытащив лохань в коридор, девушка улеглась в постель. Едва голова коснулась подушки, как Вера почти тотчас провалилась в глубокий сон без сновидений.

Утром её разбудила прохлада, проникшая в комнату через неплотно прикрытое окно. Поёжившись, Вера встала с кровати и, укрывшись за портьерой, обвела взглядом роскошный пейзаж, открывавшийся из её комнаты.

Вчера в сумерках, проходя по аллеям и дорожкам вслед за Дуней, она даже не обратила внимания на то, что между особняком и флигелем находился довольно большой пруд. А ныне её глазам предстала дивная картина: совершенно гладкая поверхность пруда, невозмущённая ни единым дуновением, отражала роскошный особняк, вызолоченный яркими лучами восходящего солнца. Будь у неё мольберт и краски, она бы тотчас взялась за кисть, поскольку передать подобную красоту в карандаше было совершенно невозможно.

Как бы то ни было, восторгаться красотой парка в Покровском бесконечно было невозможно. Подавив тяжёлый вздох, Верочка принялась одеваться. Застёгивая блузку, девушка мысленно похвалила себя за то, что не поленилась с вечера вытащить одежду из саквояжа, и потому ныне не стыдно было показаться на глаза кому бы то ни было. В двери, стукнув сначала для приличия и не дождавшись позволения войти, заглянула Дуняша. Вера только укоризненно вздохнула. Трудно было ожидать, что к гувернантке будут относиться с тем же почтением, что и к господам.

— Барышня, Елизавета Петровна просили вас ей компанию за завтраком составить, — блеснула белозубой улыбкой Дуня.

Приглашение выглядело более чем странным, но отказать хозяйке дома, Вера не осмелилась и покорно поплелась вслед за горничной княгини к особняку.

Завтрак был накрыт на террасе перед домом. Ступив через порог французского окна, Вера замерла у входа. Княгиня, спустила с колен свою болонку и приветливо кивнула девушке.

— Проходите, Верочка. Простите мне мой каприз, но я встаю рано, а завтракать в одиночестве не люблю. Обыкновенно мне Пётр компанию составляет, но нынче он в отъезде.

— Благодарю, — присела Вера на самый краешек стула.

— Вам чаю, или вы кофей будете? — поинтересовалась княгиня.

— Кофе, пожалуй, — отозвалась Вера, присматриваясь к Уваровой-старшей.

Елизавета Петровна подала знак лакею, прислуживающему за столом, и тот поспешил наполнить кофейную чашку и передать её гостье княгини.

Кофе был отменным, княгиня — мила и разговорчива. Вскоре настороженность Веры, словно ветром сдуло. Она и сама не заметила, как в лёгкой непринуждённой беседе поведала княгине почти всю историю своей жизни. Елизавета Петровна выразила соболезнования в связи со смертью матери и посетовала на то, что столь умной и образованной барышне выпала нелестная доля наёмной прислуги.

— Вера, вы никогда не задумывались о том, чтобы попытаться устроить свою жизнь как-то иначе? — внимательно глядя на неё, поинтересовалась княгиня.

— Я, право, не знаю, чем бы ещё могла заниматься, — вздохнула Вера. — К тому же мне очень нравится mademoiselle Аннет. Мы очень хорошо поладили…

— Но есть некое «но», — хитро улыбнулась Елизавета Петровна.

— Я вас не совсем понимаю, — тихо заметила Вера.

— Я говорю об Ольге. Вы с ней не ладите, — пристально глядя девушке в глаза, произнесла Елизавета Петровна.

Вера смутилась и отвела глаза. Ей было неясно, чего добивается от неё старуха Уварова и менее всего хотелось попасть впросак или в ловко расставленную ловушку. «С какой целью она интересуется?» — нахмурилась Верочка.

— Право, — замялась она, — я не стала бы утверждать столь категорично.

— Полно, — усмехнулась княгиня. — Вы молоды, привлекательны, Ольга ревнует.

— Ревнует? — запнулась Вера.

Говорить с Елизаветой Петровной о Бахметьеве и Ольге, тем более применительно к себе самой было, по мнению Веры, верхом неприличия.

— Вы, наверное, слышали эту гадкую историю о предыдущей гувернантке? — поморщилась княгиня.

Вера догадалась, что речь идёт о некой mademoiselle Катиш, но не подала виду и отрицательно покачала головой.

— Мой сын имел неосторожность увлечься гувернанткой Аннет, — вздохнула княгиня. — Я хотела бы вас предостеречь, Вера.

— Я никогда бы не стала… Я очень уважаю Николая Васильевича, — сбивчиво заговорила Вера, ощущая, как пылают щеки и кончики ушей. — Смею вас заверить, что у меня и в мыслях не было, — выдохнула она.

— Не горячитесь ma bonne (моя милая), — миролюбиво отозвалась княгиня на её пламенную тираду. — Я это к тому сказала, что завести интрижку в доме, где вы служите — сущее безумие. Вы лишитесь не только места, но и репутации. Но всегда можно оставить службу и найти себе покровителя.

— Стать содержанкой? — удивлённо вскинула бровь Вера, не в силах поверить в то, что вообще можно говорить с княгиней на подобные темы.

— Почему нет, — пожала хрупкими плечами, укутанными в тонкую шёлковую шаль, княгиня. — Все же лучше, чем умереть в одиночестве да в нищете старой девою.

— Думаю, я найду способ устроить свою жизнь иначе, — возразила девушка.

— Ежели вы о предложении Петра, то на него можете не рассчитывать, — заверила её княгиня.

— Я вовсе не имела в виду Петра Родионовича, — пробормотала Вера, совсем стушевавшись.

— Я не хотела вас обидеть, — тяжело опираясь на ручку кресла, поднялась княгиня.

Вера, привыкшая оказывать помощь всем, кто в ней нуждается, вскочила со стула и поддержала Елизавету Петровну под руку.

— Благодарю, — улыбнулась Уварова. — Простите, коли оскорбила вас. Вы хорошая девушка, прекрасно воспитаны, мне, право, не стоило говорить с вами в подобном тоне, — вздохнула она.

— Вы нисколько меня не обидели, — слукавила Вера, помогая княгине дойти до двери.

— Верочка, мне право неловко вас просить, но не могли бы вы оказать мне одну услугу? — обратилась к ней княгиня.

— Если то в моих силах, — кивнула Вера.

— Вы не могли бы помочь мне написать письмо к одному моему приятелю. Обыкновенно Пётр заменяет мне секретаря, но, как я уже говорила, нынче он в отъезде.

— Можете располагать мною, — с готовностью согласилась Вера.

Вместе с княгиней она дошла до кабинета и, усадив пожилую даму в кресло, сама устроилась за столом. Обмакнув перо в чернила, она выжидающе посмотрела на княгиню.

— Пишите, — кивнула головой княгиня, принимаясь диктовать ей послание. — Mon cher (Мой дорогой), долгая разлука отнюдь не охладила моих чувств к вам.

Вера удивлённо взглянула на княгиню, но записала все слово в слово.

— Я бы всей душой желала увидеться с вами. Когда все завершится, я буду ждать вашего визита. Ежели вы не ответите мне, я все пойму и никогда более не стану тревожить вас.

Дописав несколько строк, Вера протянула письмо княгине. Елизавета Петровна, близоруко щурясь, поднесла лист к лицу и перечитала написанные строки.

— Все верно, — кивнула она. — Благодарю вас. Это мой очень старинный приятель, — тихо вздохнула княгиня.

«Странное письмо, ни обращения, ни подписи, — рассуждала Вера, гуляя с Анной по парку после завтрака с княгиней. Ей пришло в голову, что под старинным приятелем княгиня имела ввиду кого-то, кому было отдано её сердце. — Может быть, она сохранила нежные чувства к кому-то, пронеся их через всю жизнь. Может быть, именно потому, что она не хотела, чтобы кто-нибудь из членов её семьи мог узнать о её прошлом, приглашала этого таинственного приятеля к себе с визитом, когда всё завершится».

Подобная сентиментальная история даже растрогала Веру. Скорее всего, пыл былой страсти давно угас, оставив после себя лишь нежную дружбу, которая неподвластна даже неумолимому времени.

Глава 11

У Веры всё не шёл из головы разговор с Елизаветой Петровной. Она думала о том, пока гуляла с Аннет и после, когда решила продолжить со своей воспитанницей занятия французским. Мысль, высказанная княгиней, прочно засела в голове. Но более всего удивляло Веру собственное отношение к столь возмутительному с любой точки зрения совету. Справедливости ради надо заметить, что советом слова княгини назвать было бы ошибочно, скорее то был намёк, но вместо того чтобы полыхать праведным гневом, она как-то чересчур спокойно обдумывала подобную перспективу. Нет, конечно, Вера вовсе не собиралась становиться чьей-либо содержанкой, но почему-то, казалось, что случись ей встретить женщину, которая предпочла бы нелёгкой доле наёмной прислуги и необходимости самой зарабатывать себе на хлеб более лёгкий способ устроить свою жизнь, она не стала бы её осуждать.

Именины княгини собирались праздновать на следующий день. Из окна библиотеки, где Верочка занималась французским с княжной Анной, хорошо просматривались подъездная аллея и двор усадьбы. После полудня стали съезжаться те, кто удостоился чести быть приглашёнными на сей праздник. Семейство Епифановых на этот раз прибыло в полном составе. Расслышав стук копыт на подъездной аллее, Вера не смогла сдержать любопытства и, отодвинув в сторону кисейную занавеску, выглянула из окна.

Глава семейства, тяжело опираясь на массивную трость, выбрался из экипажа. Это был грузный мужчина лет пятидесяти. Седые усы и бакенбарды обрамляли румяное лицо, тогда как голова его была почти совершенно лишена растительности. Подав руку своей супруге, Андрей Павлович, легко коснулся губами шёлка перчатки генеральши и помог ей спуститься с подножки.

Вслед за матерью из кареты легко выпорхнула Олеся. Натали спустилась с подножки более степенно, опираясь на руку прислуги. Проводив взглядом прибывших, Вера вернулась к занятиям с Аннет.

Княжне было неудобно сидеть за высоким массивным письменным столом, она то и дело ёрзала на стуле. Стол был довольно старым, обтянутым чёрной кожей, на которой в некоторых местах имелись порезы с завернувшимися краями. Пытаясь подвинуть чернильницу к себе поближе, дабы записать продиктованные гувернанткой слова, Анна зацепилась тяжёлым письменным прибором за один из таких порезов и опрокинула чернильницу. Чернила растеклись по столу и несколько больших капель упали на белое муслиновое платье княжны. Вера раздражённо захлопнула книгу.

— Идёмте, Аннет, — вздохнула девушка. — Вам надобно переодеться. Жаль ваше платье, оно безнадёжно испорчено!

— Маменька будет недовольна, — плаксиво заметила девочка.

— Маменька не станет вас журить, — попыталась успокоить девочку Вера. — Вы же не нарочно.

Всхлипывая, Аннет выбралась из-за стола, перепачкав в чернилах ещё и ладошки.

— Бог мой, — покачала головой Вера, оглядев свою воспитанницу. — Нам непременно достанется, — удручённо вздохнула она.

Аннет поселили в бывшей детской Николая Васильевича, и чтобы попасть туда, надобно было пройти в другое крыло дома через переднюю.

Стараясь ни к чему не прикасаться, Анна выскользнула за двери, которые для неё придержала Вера и направилась в свою комнату. Княжна и гувернантка миновали переднюю и собирались подняться по лестнице наверх, но появление ещё одной компании гостей их задержало.

Стоя на нижней ступени, Вера обернулась на звук открывшейся двери. Дворецкий княгини Уваровой, беспрестанно кланяясь, приветствовал графа и графиню Бахметьевых. Едва взглянув на madame Бахметьеву, Вера цепким взглядом художника тотчас отыскала в лице графини фамильные черты, которые уже были ей довольно хорошо знакомы. Тот же разрез глаз, высокие скулы, проницательные тёмные глаза, пухлая нижняя губа, надменное выражение лица. Присев в книксене, Вера опустила голову, глядя себе под ноги. Аннет последовала её примеру, ещё более перепачкав платье чернилами.

— Bonjour, mademoiselle, — услышала она знакомый голос и осмелилась поднять глаза.

Но Бахметьев обращался вовсе не к ней. На неё он даже не взглянул, будто её не было в передней особняка княгини Уваровой. Щёки Аннет окрасились лёгким румянцем:

— Bonjour, monsieur, (Добрый день, сударь), — выдавила из себя девочка, спрятав руки за спину.

Однако чернильные пятна на платье спрятать было невозможно. Досадуя на то, что предстала перед гостями grand-mère в столь неподобающем виде, Анна готова была повернуться и убежать, и только строгий взгляд гувернантки её остановил.

— У нас случилась небольшая неприятность, — вступила в разговор Вера.

Георгий Алексеевич повернулся на звук девичьего голоса, будто только-только заметил её присутствие.

— Неприятности ходят за вами попятам, mademoiselle, — усмехнулся Бахметьев, слегка наклонив голову в знак приветствия.

— Жорж, — мягко позвала сына графиня, — нас ждут.

Наградив величественным кивком совсем стушевавшуюся княжну, madame Бахметьева проплыла мимо, не удостоив Веру даже взглядом.

«Всяк сверчок — знай свой шесток», — горько усмехнулась Вера, проводив глазами графиню.

К вечеру собрались почти все, кто проживал от Покровского достаточно далеко. Ближайших соседей Елизавета Петровна ожидала назавтра. Ужинали в парадной столовой. Спускаясь сверху от Аннет, Вера краем глаза заглянула в богато обставленную комнату, когда лакей распахнул двери во время очередной перемены блюд. Дамы блистали роскошными туалетами и драгоценностями, мужчины во фраках и парадных мундирах являли собой образец мужественности. Где-то в самом дальнем уголке души Веры поселилась зависть. Чем она хуже? Вздохнув, девушка поспешила покинуть особняк и отправилась к себе во флигель. Но оказавшись в парке, Вера решила немного побродить по дорожкам вкруг пруда.

Множество самых различных мыслей теснилось в её голове. Мучила обида на Бахметьева. Само собой, он не обязан был рассыпаться перед ней в уверениях, что счастлив видеть её, но тот холод, которым он обдал её сегодня никак не вязался с последней встречей в Летнем саду. Чего она ждала? Ей даже стало казаться, что она сама нафантазировала себе то краткое свидание, придумала слова, что так часто вспоминала и смаковала, как самую редкую сладость: «Я пришёл сюда ради вас». «Глупости!» — раздражённо вздохнула Вера, остановившись у рябинового куста. Рука потянулась к алой грозди. Оборвав несколько ягод, Вера, задумавшись, положила одну в рот и раскусила. Ягода оказалась горькой. Обогнув куст, девушка высыпала остальные ягоды в пруд и засмотрелась на то, как они медленно погрузились на дно у самого берега. Неприметная скамейка почти у самой воды манила присесть.

Смеркалось. Густые сумерки окутали усадьбу. Освещённые окна особняка отразились в зеркальной глади пруда. Тяжёлый вздох вырвался из груди. Как хотелось быть там, иметь возможность хотя бы просто смотреть на него, на даже такой малости Вера была лишена. Она и впрямь ощущала себя Золушкой, которой злая мачеха разрешила прийти полюбоваться на бал через окно. «Довольно! — поднялась со скамейки Вера. — Довольно тешить себя пустыми мечтами и фантазиями. Завтра даже не взгляну на него», — пообещала она самой себе.

Осторожно ступая по неосвещённой тропинке, девушка добралась до флигеля. Горничная уже побывала в её комнате и оставила на столе керосиновую лампу, прикрутив фитиль так, что источаемого света хватало только на то, чтобы не наткнуться на мебель.

Вера думала почитать перед сном и потому сделала свет лампы поярче. Переодевшись ко сну, она забралась в постель и открыла книгу. Однако мысли были столь далеки от злоключений Робинзона, что вновь и вновь перечитывая знакомые строки, она совершенно не вникала в их смысл. В раздражении захлопнув книгу, Вера укрутила фитиль и улеглась в постель. Полна луна светила прямо в окно, но девушка не стала задёргивать портьеры. Тоска невыносимая и безысходная охватила всё её существо, слёзы подступили к глазам. Уткнувшись лицом в подушку, Вера тихо всхлипнула. Отчего же так больно сердцу? Отчего тоска такая навалилась? За что Господь послал ей такое испытание, как любовь безответная и безнадёжная? Душа мается, завыть хочется в голос. Как же жить со всем этим? С улицы послышался лай собак, которых сторож спустил на ночь из псарни в парк. Стало быть, поздний ужин завершился.

После того как все покинули столовую, Елизавета Петровна поднялась в свои покои. Старая княгиня была весьма обеспокоена и недовольна собой. Наблюдая за ужином за графом Бахметьевым и своей снохой, Уварова пришла к неутешительному выводу, что, похоже, она поторопилась с затеянной авантюрой.

Интерес, который демонстрировал на протяжении всего вечера Георгий Алексеевич к младшей дочери генерала Епифанова, не остался незамеченным. Ольга ревновала и, пытаясь унять злость, пила шампанское один бокал за другим. Во хмелю она становилась все более несдержанной. Громко смеялась, запрокидывая голову назад и демонстрируя всем изящную точёную шейку и белоснежные ровные зубы. Николай Васильевич, напротив, с каждым часом все более мрачнел, но не сделал ни единой попытки одёрнуть супругу.

Олеся мило краснела и опускала глаза, всякий раз, когда замечала адресованный ей взгляд графа. Генеральша уже мысленно прикидывала: сколько гостей стоит пригласить на свадьбу и где её играть в столице или в имении, а лучше бы в Бахметьево, тогда и расходов меньше будет. Ещё бы! Породниться с Бахметьевыми! Натали дулась и весь ужин просидела с постным лицом, втихомолку завидуя сестре.

Добравшись до своей спальни, старая княгиня поманила к себе горничную:

— Ты письмо, что я тебе дала уже отнесла? — тихо поинтересовалась она.

— Всё как вы сказали, ваше сиятельство, — также тихо ответила Дуняша. — Едва граф ужинать ушёл, тотчас и отнесла.

— Плохо! — вздохнула княгиня.

Дуня, не понимая недовольства хозяйки, нахмурилась.

— Поторопилась я, — ворчливо заметила старая дама. — Ты вот что! С гувернантки завтра глаз не спускай и с графа тоже. Коли заметишь чего, сразу мне скажи.

— Как прикажете, барыня, — пробормотала Дуняша, помогая княгине переодеться ко сну.

Елизавете Петровне не спалось. Вздыхая и ворочаясь с боку на бок, княгиня размышляла о том, стоит ли предупредить Верочку или все же положиться на случай. Уж коли Бахметьев столь явно заинтересовался Олесей, так может, и на письмо это никакого внимания не обратит. К тому же признаваться в том, что затеяла столь безнравственную интригу, Елизавета Петровна вовсе не желала. Промучавшись до полуночи бессонницей, Уварова решила довериться провидению.

Граф Бахметьев напротив был очень доволен собой. Похоже, что никто из присутствующих на ужине у княгини Уваровой более уже не сомневался в том, что он воспылал страстью к младшей барышне Епифановой. Безусловно, весь этот спектакль был разыгран лишь для одного зрителя, вернее зрительницы. И судя по её реакции, роль удалась как никогда. Даже его маменька поверила в истинность происходящего. Лидия Илларионовна успела шепнуть сыну, пока он провожал её до отведённой ей спальни, что всегда считала Олесю вполне подходящей партией для него. Она также намекнула, что неплохо было бы пригласить всё семейство Епифановых по осени в Бахметьево. Тем более она слышала о том, что Андрей Павлович страстный охотник, а на озере в Бахметьево в этом году уток развелось в изобилии.

Проводив маменьку, Георгий Алексеевич отправился к себе. Камердинер помог ему снять парадный мундир и переодеться ко сну. Граф собирался выкурить перед сном сигарету. Золотой портсигар лежал на туалетном столике, где он его и оставил перед ужином, но под ним появился запечатанный конверт без подписи. Повертев в руках послание, Бахметьев сломал восковую печать и развернул сложенный вчетверо лист. Пробежав глазами несколько строк, Георгий Алексеевич нахмурился. Почерк был ему незнаком, а письмо было подписано лишь инициалами В.В.

«…Я бы всей душой желала увидеться с вами. Когда всё завершится, я буду ждать вашего визита…» Перечитал он вновь и положил записку на стол. «Кто же эта таинственная В.В.? И каким образом письмо попало в спальню?» — взяв из портсигара сигарету, Бахметьев вышел на балкон, чиркнул спичкой и вдохнул горький табачный дым. Внезапно его озарило: «В.В. — Воробьёва Вера!» Ведь именно так зовут гувернантку Уваровых.

Бахметьев вгляделся в ночную тьму, туда, где светилось одно единственное оконце в старом флигеле. Сердце забилось вдруг часто и неровно, жаром окатило от макушки до пят, даже ладони сделались влажными. Прикрыв веки, он словно воочию увидел нежный овал лица, льняные кудряшки, выбившиеся из-под шляпки, сердито поджатые пухлые губы. Сигарета дотлела и обожгла пальцы. Выругавшись, Георгий Алексеевич выпустил из рук окурок и вернулся в спальню.

Зная о его привычках, старуха Уварова позаботилась о том, чтобы на столике стоял полный графин с бренди. Вытащив пробку, Бахметьев наполнил бокал. Крепко обхватив его длинными пальцами, Георгий Алексеевич сделал большой глоток. Приятное тело разлилось в груди. Опустившись в кресло, граф повертел в руках бокал, наблюдая за игрой света в янтарной жидкости. Лёгкая улыбка скользнула по губам: «Верочка, милая и наивная. Совершенно неискушённое и неиспорченное создание». Мысль о том, что она неравнодушна к нему была приятна. Но определённо, игра не стоит свеч. Дать ей того, чего она ожидает он не может, а на меньшее она сама не согласится. «Стало быть, записку следует уничтожить и забыть о ней, будто её и не было. А, жаль», — вздохнул Бахметьев. При мысли о том, что он мог бы держать её в объятьях, целовать, шептать в маленькое аккуратное ушко слова любви, сладко перевернулось в груди сердце.

Георгий Алексеевич потушил лампу и лёг в постель. Не спалось. Сон, как рукой сняло. Приятное возбуждение бурлило в крови, память услужливо напоминала о каждом мгновении случайных встреч. «Хороша! — вздыхал Бахметьев. — Хороша, даже когда сердится, а уж когда улыбается…».

Встретив её нынче в передней, он намеренно постарался не обращать на неё внимания, а тут эта записка. Чем больше он думал о ней, тем быстрее грозили испариться все его благие намерения, относительно скромной гувернантки. «Но неужели не согласится? — вопрошал он сам себя. — Неужели лучше прозябать в гувернантках? Снять дом в Петербурге, окружить роскошью в обмен на её благосклонность. А как же Олеся? — тотчас напомнила неугомонная совесть. — Но ведь Олесе вовсе не обязательно знать о том», — возразил он сам себе.

То была последняя мысль перед тем, как сон всё же сморил его.

Георгию Алексеевичу показалось, что утро наступило возмутительно быстро. Он совершенно не выспался и был в отвратительном расположении духа. Памятуя о данном Олесе накануне прошлой ночи обещании, Бахметьев собрался на прогулку в парк.

Mademoiselle Епифанова очевидно глаз не спускала с передней, стоя на галерее второго этажа, поскольку стоило только графу спуститься, как она тотчас следом за ним ступила на лестницу. Олеся проснулась, едва забрезжил рассвет, и потратила немало времени, дабы выглядеть наилучшим образом.

Шёлковое жемчужно-серое платье в тонкую белую полоску, отделанное кружевом по скромному вырезу необычайно шло ей. Медно-рыжие волосы, уложенные красивыми локонами, спадали на узкую изящную спину. Кружевной зонтик и ажурные митенки довершали её туалет. Спускалась она грациозно, тщательно выверяя каждый шаг, чтобы не дай Бог, поступь не показалась слишком поспешной и не выдала нетерпения. Протянув руку для традиционного поцелуя, девушка улыбнулась так, что на румяных щёчках показались милые ямочки.

Склонившись над протянутой рукой, Георгий Алексеевич пробормотал приличествующие случаю приветствия и предложил руку своей спутнице.

Утро выдалось солнечным и ярким. Олеся вовсю наслаждалась прогулкой и щебетала без умолку, не обращая внимания на то, что спутник её довольно сдержан и молчалив. Бахметьев оживился только тогда, когда в конце аллеи разглядел княжну Анну в компании своей гувернантки. Он даже невольно ускорил шаг, но ощутив лёгкое пожатие лежащей на рукаве его мундира ладони, тотчас подстроился под неспешную поступь Олеси.

Спустя несколько минут они поравнялись. Вера присела в книксене даже не глядя на него, княжна Анна поздоровалась, и они разошлись. Не удержавшись, граф оглянулся и встретился глазами с Верой. Девушка смутилась, отвела глаза и продолжила свой путь.

И пусть взгляд его был мимолётным, Веру окатило жаром, словно в парной. Лицо тотчас запылало, будто уличили её в чем-то недостойном. Ускорив шаг, девушка свернула на узкую тропинку, стараясь скрыться из виду прогуливающейся пары. Захотелось как можно скорее остаться в одиночестве, чтобы попытаться разобраться в собственных чувствах.

Ранее Вере никогда не доводилось испытывать ревности. Она даже не предполагала сколь болезненными могут быть её жалящие уколы. Связь Бахметьева с Ольгой была порочной и тайной и, конечно же, должна была рано или поздно окончиться. Наверное, потому она не задевала её в той мере, в которой разочаровала и расстроила невинная демонстрация его расположения к генеральской дочери.

Олеся была вполне достойной партией для сиятельного графа, а эта прогулка ранним утром в усадебном парке, как нельзя лучше говорила о его намерениях.

Глава 12

Звук отодвигаемой портьеры показался Ольге Михайловне невыносимо громким. Будто кто-то прямо за её подушкой насыпал камней в пустое ведро. Яркий свет солнечного утра ударил по глазам, вынуждая зажмуриться. В голове молотом по наковальне застучал кузнец.

— Какого чёрта? — недовольно проворчала княгиня, садясь на постели и пытаясь рассмотреть того, кто нарушил её утренний сон.

— Доброе утро, ma chérie, — невозмутимо отозвался Николай Васильевич. — Как вам спалось нынче?

— Николя! Что за шутки? — отгораживаясь рукой от солнечного света, пробормотала Ольга. — Что ты делаешь в моей спальне и где моя горничная?

— Варвару я отослал, — присаживаясь в кресло, заметил князь. — Я желал бы поговорить с вами немедленно.

Ольга спустила ноги с кровати, нащупала босыми пятками комнатные туфли и, дотянувшись до пеньюара, накинула его на плечи, затянув пояс на тонкой талии.

— Что за спешка? — капризно поинтересовалась она, потянувшись к колокольчику.

Перехватив её руку, Уваров покачал головой.

— Как вы себя чувствуете, ваше сиятельство? — не скрывая сарказма, осведомился князь.

— Мне нехорошо и ты это прекрасно видишь, — зло огрызнулась Ольга.

Николай Васильевич поднялся с кресла и, налив в стакан воды из графина, протянул его супруге.

— Всему виной ваша невоздержанность, madame, — сухо заметил он. — Вы совершенно утратили чувство меры в чём бы то ни было.

— Может быть, объясните мне ваше недовольство? — усмехнулась Ольга, отпив из стакана несколько глотков.

— Охотно, — возвышаясь над ней, заметил князь. — Мне давно следовало то сделать. Я ждал, что рано или поздно ваша связь с графом Бахметьевым прекратится.

Ольга побледнела:

— Не понимаю о чём вы? — истерически хохотнула она.

— Довольно, madame! — повысил голос Уваров.

Княгиня отступила и почти упала в кресло, в котором до того сидел её муж.

— Это все ложь, — прошептала она.

— Неужели? — выгнул бровь Уваров. — Но это уже более и не важно. Тем более что Георгий Алексеевич оставил вас. Так и должно было быть. Граф молод, куда моложе вас, всё так и должно было завершиться.

Каждое слово супруга камнем ложилось на сердце. Он намеренно упомянул о разнице в возрасте с её любовником, дабы причинить ей боль. Ольга отвернулась, пытаясь скрыть навернувшиеся на глаза слёзы.

— Вы ошибаетесь, — всхлипнула она.

— Ошибаюсь? В чём, madame? — парировал Уваров. — В том, что вас оставили? Об этом я и хотел поговорить с вами. Коли вы вынудите меня, я приму меры.

— Какие? — вскинулась Ольга. — Что вы можете сделать?

— К примеру, я могу запереть вас в имении, в том числе и на время сезона. Я могу отказать от дома Бахметьеву. Чего мне делать, безусловно, не хочется. Особенно учитывая, что он собирается жениться на вашей племяннице. Продолжать? — принялся ходить кругами по комнате князь. — Довольно, madame. Имейте хоть какую-нибудь гордость. Коли вас отвергли, ведите себя достойно. Я не позволю вам более демонстрировать всем свою сердечную привязанность и делать из меня посмешище. Надеюсь, я ясно выразился?

— Более чем, — всхлипнула княгиня. — Вы никогда не любили меня. Неужели это так много: желать любви? Я всё ждала, что все может быть перемениться, но соперничать с покойницей я не в силах.

Уваров остановился. Желваки заходили на впалых щеках князя.

— Никогда более не смейте упоминать Анну. Вы мизинца её не стоите! — повернулся он к жене.

— Святая безгрешная Анна! Ангел воплоти, из которого вы сделали идола, которому воздвигли алтарь и поклоняетесь, принеся в жертву мои чувства к вам! — Ольга поднялась с кресла и, закрыв лицо руками, разрыдалась.

Николай Васильевич растерялся. Тот праведный гнев, коим он пылал со вчерашнего вечера, угас, оставив после себя усталость и чувство полного опустошения. Без сомнения в словах Ольги был справедливый упрёк, но, видит Бог, он старался, как мог. Неужели его в том вина, что так и не смог полюбить?

— Оленька, — ладони Уварова опустились на вздрагивающие плечи жены. — Прости меня, ma chérie.

— Это вы простите меня, — повернулась Ольга к нему лицом. — Даю вам слово, что отныне даже не взгляну на Георгия Алексеевича.

— Забудем о том, — привлёк жену в объятья Уваров.

Ольга шмыгнула носом и отстранилась. Более всего ей хотелось, чтобы муж как можно скорее оставил её одну. Признаться, когда он прямо заявил, что знает о её связи с Бахметьевым, ей сделалось страшно, но она довольно быстро сумела взять себя в руки, умело использовав его чувство вины перед ней.

— Оставьте меня, прошу. Мне надобно привести себя в порядок.

Уваров шагнул к двери и обернулся на пороге, хотел что-то сказать, но передумал и, лишь махнув рукой, вышел вон. Имел ли он право осуждать Ольгу, коли сам не смог дать ей любви? А потом ещё та пошлая связь с Катиш… Душевный подъем, злость, бурлящая в крови, что он ощущал, когда шёл в покои супруги, испарились без следа, отняв все силы. Уваров ощущал себя древним стариком беспомощным и бесполезным.

В передней на глаза ему попались дочь и гувернантка.

— Аннет, — позвал он дочь, раскрыв ей объятья.

Княжна обернулась и бегом устремилась к отцу.

— Папенька! — сияя улыбкой, повисла она у него на шее.

— Не повторяй моих ошибок, Аннет. Не иди под венец без любви, — шепнул Уваров, спрятав лицо в тёмных кудрях дочери.

Анна отстранилась от отца. Нижняя губа её задрожала, и в глазах блеснули слезы.

— Вы снова повздорили с маменькой? — всхлипнула девочка.

— Нет, ma bonne, — улыбнулся Уваров. — Отныне у нас все будет хорошо. Ступай, mon ange. Ступай. Mademoiselle Вера тебя заждалась поди.

Оставшись одна, Ольга долго сидела в кресле, уставившись в одну точку невидящим взглядом. Надобно было немедля найти решение, но головная боль, усиливающаяся с каждым мгновением, сводила на нет все попытки ухватиться за ускользающую мысль. Дотянувшись до колокольчика, она потрясла им что было силы, и тотчас скривилась — звон его отозвался в голове новой вспышкой приступа мигрени.

Варвара аккуратно бочком протиснулась в двери, с опаской глядя на хозяйку. Когда княгиня бывала в дурном настроении, то под горячую руку лучше было не попадаться.

— Звали, ваше сиятельство? — присела в книксене горничная.

— Помоги мне одеться, — схватившись за виски, простонала Ольга.

Варвара долго и аккуратно водила щёткой по белокурым локонам хозяйки. Головная боль под воздействием мягких и ласковых движений немного утихла. Ольга распахнула глаза, глядя на себя в зеркало. Пусть ей не вернуть Бахметьева, но ведь она разом может и расстроить намечающуюся помолвку, и избавиться от ненавистной гувернантки, которая посмела шантажировать её. Тем более что Николя известно об их отношениях с Бахметьевым. Осталось только убедить Олесю, что Жорж, оказывая ей знаки внимания, в тоже время не забывает о своём увлечении какой-то гувернанткой.

— Довольно! Одеваться! — коротко бросила княгиня.

В ней вновь проснулась кипучая жажда деятельности. В мыслях легко и изящно выстроилась интрига, которую она надеялась осуществить. Оставалось только придумать, под каким предлогом отослать Бахметьева к флигелю, где жила Вера, а после продемонстрировать Олесе, как высоко граф ценит её расположение.

* * *

После полудня в Покровское съехалось множество гостей. Княгиня устроила обед на полсотни персон с семью переменами блюд. Вечером ожидались танцы и фейерверк. В течение всего обеда Ольга Михайловна не спускала глаз с Бахметьева, но Георгий Алексеевич, казалось, был увлечён исключительно младшей барышней Епифановой. Старуха Уварова, ещё накануне заприметив эту склонность, устроила так, что Олеся и Бахметьев оказались рядом за столом.

Замечая, сколь часто рыжая макушка её племянницы склоняется к плечу графа, Ольга едва не скрипела зубами от злости, утешая себя лишь тем, что сия идиллия продлится недолго. Только бы придумать повод, но как назло в голову ничего не приходило.

Она насилу дождалась, когда закончиться обед, и гости разряженной толпою переместятся из парадной столовой в бальную залу. После обязательного Польского, последовали чередою вальсы, мазурка, полька. Ольга то и дело замечала среди танцующих белый мундир Бахметьева и медно-рыжие локоны Олеси. Поймав взгляд Бахметьева, Ольга чуть шевельнула веером и глазами указала на террасу. Убедившись, что никто не обращает на неё внимания, княгиня первой выскользнула за дверь. Ждать пришлось довольно долго. Георгий Алексеевич соизволил выйти только спустя четверть часа.

— Madame? — склонился граф над потянутой рукой. — Мне казалось, что мы всё прояснили.

— Я знаю, отчего вы оставили меня, — с вызовом заявила княгиня. — Это всё тот маленький воробышек, к которому вы вдруг воспылали страстью.

— Я вас не понимаю, — холодно отозвался Бахметьев.

— Понимаете, Георгий Алексеевич. Все вы прекрасно понимаете! Думаете, это сойдёт ей с рук? Когда мы вернёмся в имение, я откажу ей от места. Мои драгоценности спрятаны в её комнате. Когда их найдут, я её уничтожу. Я не просто откажу ей, я сдам её в полицию, как воровку.

Уголок рта Бахметьева нервно дёрнулся.

— Оставьте её. Я не имею никаких видов на mademoiselle Воробьёву.

— Я вам не верю, — усмехнулась княгиня. — Прощайте!

Бахметьев сделал попытку её остановить, ухватив за руку, но Ольга ловко ускользнула и поспешила к освещённому входу в бальную залу. Георгий Алексеевич остался один. Пальцы сами сжались в кулаки: «Мстительная лицемерная дрянь! — Все что он мог сделать, это попытаться предупредить Веру. — Вскоре будет фейерверк!» — подумалось ему. Его отсутствия никто не заметит. К тому же есть ещё записка, которая нынче лежала под полой его мундира с левой стороны, которую ему непременно хотелось обсудить с Верочкой. Едва в полночном небе взорвалась первая шутиха, граф не оглядываясь, поспешил через парк к старому деревянному флигелю.

В окне второго этажа был виден свет от керосиновой лампы. Взойдя на крыльцо, Георгий Алексеевич помедлил: «Надобно бы прежде дать ей знать о своём визите», — вздохнул он, но потом решительно взялся за ручку двери и шагнул внутрь.

Услышав тяжёлую поступь на лестнице, Вера тотчас слетела с постели и торопливо завернулась во фланелевый халат. Сердце колотилось в груди перепуганной птахой. В двери постучали.

— Кто там? — выдавила из себя девушка.

— Вера Николавна, откройте. Это Бахметьев, — глухо отозвался граф.

— Что вам нужно? — через двери поинтересовалась Верочка.

— Мне угодно поговорит с вами. Я не сделаю вам ничего дурного, хочу только лишь предупредить, что вам угрожает опасность.

— Опасность? — Вера отодвинула засов, впуская Бахметьева в спальню.

Войдя, Георгий Алексеевич закрыл за собой двери и замер на пороге.

Льняные локоны, распущенные по плечам обрамляли бледное лицо. Широко раскрытые глаза взирали на него изумлённо, пухлые губы чуть приоткрыты, грудь взволновано вздымается под мягкой тканью халата.

— Вы писали мне с просьбой о встрече, — тихо произнёс граф.

— Я? Нет-нет. Я вам не писала. Вы что-то напутали, ваше сиятельство.

Хмыкнув, Бахметьев извлёк из-под мундира сложенный вчетверо лист бумаги.

— Мне казалось, что это писали вы, — передал он ей записку.

Развернув послание, Вера быстро пробежала глазами строчки, написанные собственноручно.

Она изумлённо ахнула, но тотчас прикрыла рот ладошкой и рассмеялась. Смех становился все громче, угрожая превратиться в настоящую истерику.

— Вера Николавна? — нахмурился Бахметьев. — Вера, — слегка встряхнул он её за плечо.

Смех оборвался также внезапно, как и начался.

— Боже, как же глупа я оказалась, — бросила записку на стол девушка. — Это и в самом деле написано моей рукой по просьбе княгини Уваровой, — выдохнула Вера. — Не догадываетесь, зачем это ей понадобилось? Прошу вас, уходите, Георгий Алексеевич. Кто-то очень желал нашей с вами встречи, и думаю, то неспроста.

— Пожалуй, вы правы, — усмехнулся Бахметьев. — Позвольте только сказать то, зачем я пришёл.

— Не надобно! — испуганно отшатнулась девушка.

— Я не стану добиваться вашей благосклонности, mademoiselle. Тем более сейчас, когда меня ввели в заблуждение. Всего лишь желаю предупредить вас, дабы вы были очень осторожны. Против вас замышляют коварную интригу, хотя в том есть и моя вина…

Громкий стук в двери заставил вздрогнуть обоих.

— Вера Николавна! — послышался голос княгини. — Откройте немедленно!

Граф метнулся к окну: «Глупец! Попался в ловко расставленную ловушку!» Ну ладно он! Как Вера теперь выберется из неё?

— Не надобно, — прошептала Вера, удержав его за рукав мундира, когда он уже поставил ногу на подоконник. — Здесь довольно высоко. Не надобно так рисковать.

Обречённо шагнув к двери, она отодвинула засов. Ольга Михайловна ворвалась в комнату разъярённой фурией. Олеся бледная, поджав дрожащие губы, едва взглянула на Веру. Всё внимание было обращено к Бахметьеву.

— Как вы могли? — поднесла она ладонь ко рту. — Как вы могли?

— Ежели желаете, я могу многое объяснить, — невозмутимо отозвался Бахметьев.

Ольга окинула взглядом бывшего любовника. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Расслабленная поза, руки сложенные на груди, свидетельствовали о немалом хладнокровии. По его глазам, она успела понять, что он готов признаться Олесе в истинных причинах своего появления в спальне гувернантки в столь неурочный час. Оглянувшись на Веру, княгиня метнулась к ней и залепила ей оглушительную пощёчину.

— Дрянь! Потаскуха! — выкрикнула она.

Вера ухватилась за ушибленную щеку и, заметив, что княгиня вновь замахнулась, поспешила отвернуться и зажмурилась, дабы уберечь лицо, но удара не последовало. Приоткрыв глаза, она в изумлении застыла. Бахметьев успел перехватить руку Ольги и довольно ощутимо сжал хрупкое запястье.

— Довольно, madame! Довольно. Ваш план удался блестяще. Покиньте нас. Мне надобно поговорить с mademoiselle Воробьёвой.

Георгию Алексеевичу было до омерзения неприятно смотреть на княгиню, но более всего его расстраивало то, что он не успел предупредить Верочку, и участь её отныне уж решена. Ольга не оставит её в покое. Ежели прямо сейчас не погасить сей инцидент, то и репутация девушки будет уничтожена.

— Вы можете собирать вещи, милочка, — запальчиво произнесла Ольга. — Я прямо сейчас пойду к мужу и поведаю ему о том, что застала графа Бахметьева в вашей спальне посреди ночи. Идём, Олеся, — повернулась она к совершенно раздавленной племяннице. — Я предупреждала тебя, но ты ведь не хотела мне поверить на слово.

Олеся покорно повернулась и вышла из спальни вслед за тёткой. Бахметьев не стал её удерживать. Не она нынче занимала его мысли.

— Вера Николавна, у меня есть предложение к вам. Не спешите отвергать его с ходу.

— Я догадываюсь, о чем вы хотите говорить, Георгий Алексеевич, — поджала губы Вера, — и мой ответ, нет.

— Вам есть куда податься? К кому обратиться за помощью? — шагнул к ней Бахметьев, пытаясь заглянуть в глаза.

— Пусть это вас не заботит. Уходите. Мне надобно собрать вещи. Думаю, поутру Ольга Михайловна не даст мне ни одной лишней минутки.

— Вера, одумайтесь, — встряхнул её за плечи граф. — Я могу дать вам, все, что вы пожелаете.

— Не все, Георгий Алексеевич, — передёрнула плечами Верочка, сбрасывая его руки. — Уходите, довольно уже. Ежели вы не вернётесь в дом в самом ближайшем времени, Ольга Михайловна соберёт здесь всю усадьбу.

— Не спешите отказываться. Подумайте до утра, — шагнул к двери Бахметьев и обернулся на пороге.

Глава 13

Оставшись одна, Вера медленно опустилась в кресло у окна. О том, чтобы заснуть, нечего было и думать. Щека полыхала огнём, в голове звенело после полученной от княгини оплеухи. Даже несмотря на то, что был уже конец августа, ночь была довольно тёплая, но Веру трясло в ознобе. Множество мыслей самых разных мелькали в голове, наскакивая друг на друга, все они были обрывочными и бессвязными. Верочка успела подумать о старухе Уваровой, сумевшей так ловко обвести её вокруг пальца, прямо как несмышлёное дитя, поведавшей ей сентиментальную историю о своём старинном приятеле. А ведь она успела даже проникнуться симпатией к пожилой даме!

Нынче, когда все уже свершилось, девушка прекрасно видела весь смысл затеянной интриги. Поведение Елизаветы Петровны и Ольги не составляло более тайны для неё. Одна хотела оградить семью от неминуемого скандала, другую обуяла жажда мести. И обе, как ни странно, выбрали своим орудием скромную гувернантку.

Она думала о Бахметьеве. Едва он только заговорил о своём предложение, она тотчас поняла, что он хочет сказать и перебила его, только бы не услышать тех слов воочию. Но он все равно произнёс их, не понимая при том, какую боль причиняет ей, предлагая стать его содержанкой. Он думал, что может купить её, посулив щедрое содержание, но вот только она не готова была продать себя за драгоценные побрякушки и возможность жить безбедно. Скажи он всего одно слово, и она пошла бы за ним на край света, никогда бы ничего не потребовала от него, только бы знать, что любима им. Пусть даже и не суждено было встать с ним под венцы. Ибо никогда бесприданнице, бывшей в услужении, не стать достойной партией для графа Бахметьева! Но, видимо, о любви речи не шло. Лишь сиюминутное желание, удовлетворив которое, она ему наскучит, и тогда он найдёт повод порвать с ней, предложив щедрые отступные.

Сколько раз подобные истории обсуждались в дортуарах Екатерининского шёпотом и полунамёками. Все воспитанницы, да и она в их числе, осуждали подобные связи, но было в этом греховном и порочном, что-то запретное притягательное, что-то, что называли словом «страсть», произнося его тихим шёпотом, ощущая при этом странное волнение: смесь страха и восторга одновременно.

О многом думала Вера, только о будущем своём размышлять боялась и гнала от себя эти мысли, хоть и понимала, что уже поутру окажется за воротами усадьбы без средств, без рекомендаций, без всякой надежды на то, что княгиня Уварова переменит своё решение. А ещё есть Аннет. Как она сможет смотреть в глаза своей воспитаннице после того, как маменька княжны будет говорить о ней всевозможные гадости? А в том, что все именно так и будет, Вера нисколько не сомневалась. Ольга Михайловна не станет хранить в тайне ночное происшествие, и уже завтра о теперь уже бывшей гувернантке Уваровых станут судить как об особе аморальной и безнравственной. О ней станут говорить, как и о неизвестной ей Катиш с презрением, с выражением брезгливости на лицах.

Керосин в лампе закончился, и она погасла, погрузив комнату во мрак. Вера поднялась с кресла и доплелась до разобранной постели.

Утро выдалось пасмурным, как и настроение Веры. Небо нахмурилось низкими серыми тучами, ветер будто сорвался с цепи и нещадно трепал кроны парковых деревьев, срывая первые пожелтевшие листья, швыряя их на ухоженные дорожки и аллеи.

В двери робко поскреблась Дуняша и, дождавшись позволения войти, проскользнула в комнату.

— Барышня, вас в малой гостиной ожидают, — отвела глаза горничная.

— Ступай, — вздохнула Вера, поправляя перед зеркалом аккуратный пучок, в который собрала свои кудри.

Одёрнув юбку, девушка подняла с пола собранный накануне саквояж и шагнула за дверь. Все семейство Уваровых собралось в комнате. Едва Вера ступила на порог, Ольга Михайловна вскочила с дивана и загородила собой Аннет.

— Mademoiselle, я требую, чтобы вы немедля покинули поместье, — заговорила она.

Вера перевела взгляд на князя, но Николай Васильевич отвернулся. Старуха Уварова опустила голову. Казалось, что она дремлет в кресле и не воспринимает происходящее.

— Могу я получить расчёт? — обратилась Вера к Уварову.

— Разумеется, — отозвался князь и, достав из кармана небольшую стопку ассигнаций, аккуратно положил их на стол.

Взяв в руки деньги, Вера пересчитала купюры, и оставив себе ровно столько сколько ей причиталось за службу, остальные положила обратно. Ольга хотела было что-то сказать, но Вера жестом остановила её. Терять было ровным счётом нечего.

— Что ж, позвольте откланяться. Дай вам Бог, Ольга Михайловна, дабы вы никогда не пожалели о содеянном, — повернулась она.

— Когда устроитесь, сообщите ваш адрес, — остановил её Уваров. — Я распоряжусь, чтобы ваши вещи, что остались в усадьбе, вам переслали.

— Благодарю, — вздохнула Вера и, ступив за порог, вздрогнула, когда дверь за её спиной с глухим стуком закрылась.

Достигнув конца подъездной аллеи, она поинтересовалась у привратника, где находится почтовая станция и, получив ответ, медленно побрела в указанном направлении. Никто не предложил ей воспользоваться коляской, дабы добраться до станции, а самой просить о такой малости не позволила гордость.

Ветер трепал выбившиеся из причёски кудри, рвал юбку, затруднял движение. Казалось, что с каждой минутой саквояж становится все тяжелее, вскоре заныла рука. Первые капли дождя упали в дорожную пыль, вынуждая ускорить шаг, но до станции оставалось не менее трёх вёрст. Дождь усиливался каждое мгновение и вскоре косые струи вовсю хлестали с небес, не щадя одинокую путницу на дороге. Слёзы мешались с дождевыми каплями на лице, застилая взгляд, но девушка продолжала упрямо двигаться вперёд. «Ещё немного, — уговаривала она себя, — всего самую малость». Дорога раскисла, и грязь налипла на её лёгкие ботиночки. Вытаскивать ноги из грязной жижи, в которую превратился довольно укатанный просёлок, становилось все труднее. Наконец, впереди в мутной пелене дождя показалась почтовая станция. Закусив губу, Вера тащила саквояж уже двумя руками, молясь только об одном, чтобы не поскользнуться и не рухнуть прямо в грязную, наполненную мутной водой колею.

Она насилу добралась до крыльца и, спрятавшись под козырьком, бросила на пол, ставший ненавистным саквояж. Отдышавшись, девушка взялась за дверную ручку и нерешительно ступила в помещение. Вода стекала с её одежды на давно не мытый пол, ботинки оставляли за собой комья грязи, вызвав на лице служащего у конторки брезгливую гримасу.

— Чего хотели, барышня? — нелюбезно бросил он посетительнице.

— Мне бы в Петербург, — вытирая с лица воду, сбегавшую с мокрых волос, отозвалась Вера.

— Опоздали вы, — хмуро бросил служащий. — Завтра только следующий дилижанс пойдёт.

— Как завтра? — ахнула девушка.

— Вот так, завтра, — пожал плечами станционный смотритель.

— А комнату у вас нанять снять можно? — поинтересовалась девушка.

Оглядев её с головы до ног сальным взглядом, служащий хмыкнул.

— А платить чем будете? — осведомился он.

— Деньгами, — огрызнулась Вера.

Молодец вышел из-за конторки и, обойдя её кругом, назвал цену, явно завышенную.

— Вы шутите?! — вырвалось у Веры.

Ежели заплатить за комнату, то тех денег, что у неё останется вряд ли хватит, чтобы добраться до Никольска.

— Не нравится, ступайте, — пожал плечами служащий, указав рукой на дверь.

Подхватив саквояж, Вера решительно зашагала к двери, но выйдя на крыльцо остановилась. Дождь лил сплошным потоком. Судорожно вздохнув, девушка нырнула под холодные струи и вышла за ворота. «Finita la commedia», — вздохнула она. Некуда более идти.

Мимо неё, обдав грязью подол её и без того пострадавшей юбки, промчалась коляска, но не проехав и десяти саженей остановилась.

Бахметьев, невзирая на ливень, спрыгнул с подножки и устремился к ней.

— Вера Николавна, Бог мой, вы совсем промокли, — остановился он перед ней.

Вода стекала с козырька его фуражки, мундир стремительно намокал.

— Ступайте, Георгий Алексеевич, не то тоже вымокнете, — отвернулась Верочка.

— Вы не дали мне ответа, — поймав двумя пальцами её подбородок, заглянул в голубые глаза Бахметьев.

— За ночь ничего не переменилось, — убрала его руку Вера.

— Упрямица, — выдохнул Бахметьев и легко точно пёрышко, подхватив её на руки, зашагал к коляске.

— Мой саквояж! — попыталась вывернуться Вера.

— Только если в нем миллион ассигнациями, — усмехнулся граф.

— Невозможный вы человек, — проворчала Вера, оказавшись под кожаным верхом коляски. Георгий Алексеевич устроился рядом и взял в руки вожжи.

— Вы не сказали мне ничего нового, — понукая лошадь, отозвался Бахметьев.

— Куда вы меня везёте? — уцепившись за сидение, спросила девушка, когда ухоженный рысак резво взял с места.

— В Бахметьево, — коротко бросил граф.

— Я не поеду с вами, — нахмурилась Верочка.

— Вы уже едете со мной, — окинув её быстрым взглядом, ответил Георгий Алексеевич.

— Я же оказала вам, — стукнула его кулачком по плечу Вера.

— Я не собираюсь покуситься на вашу добродетель mademoiselle, — отозвался граф. — По моей вине вы оказались без крыши над головой, так позвольте предложить вам пристанище.

Вера умолкла. Коляску подбрасывало на дорожных выбоинах, и она то и дело прислонялась к Бахметьеву помимо своей воли. От каждого подобного прикосновения, сердце замирало в груди, проваливаясь куда-то вниз, щеки пылали, сбивалось дыхание.

— Далеко нам ехать? — осведомилась она спустя час.

С десяток вёрст осталось, — ответил граф.

Вскоре он остановил экипаж перед массивными коваными воротами. Из сторожки выбежал привратник и торопливо распахнул их. Коляска покатила по подъездной аллее к величественному особняку, но, не доезжая его, Бахметьев поворотил направо вглубь парка к скрытому от посторонних глаз флигелю.

Натянув вожжи, Георгий Алексеевич остановил коляску у самого крыльца и легко спрыгнул на землю. Дождь все ещё шёл, но был уже не настолько сильным, как у почтовой станции.

— Вашу руку, mademoiselle, — повернулся он к Вере.

— Я не могу принять ваше предложение, — запаниковала Вера.

— Довольно, Вера Николавна. Я дал вам слово, что не воспользуюсь вашим положением. Своим недоверием вы меня оскорбляете.

Хмуро глянув на него, Верочка вложила тонкие пальцы в его ладонь и только охнула, когда сильные руки обхватили тонкий стан и Бахметьев поставил её на землю подле себя. Отворив перед нею двери, граф пропустил её вперёд.

— Я пришлю горничную, — остановился он на пороге. — Передайте через неё, что вам необходимо, и я распоряжусь на сей счёт.

— Это неприлично, — вздохнула Вера.

— Вашей репутации ничего не угрожает. Никому не придёт в голову искать вас здесь, — ответил он.

— Никому в голову не придёт искать меня вообще, — горько заметила Вера. — Оставьте меня, — попросила она.

Коротко кивнув, граф вышел. Не прошло и четверти часа, как во флигель явилась молоденькая горничная, представившаяся Дашей. Девушка проворно помогла Вере избавиться от мокрой одежды и укутаться в просторный бархатный халат. Халат был явно мужским, и Вере не составило труда понять, кому именно он принадлежал. Она так устала, что обращать внимание на подобные мелочи просто не осталось сил. К тому же её по-прежнему трясло в ознобе, и она никак не могла согреться. После того, как Дарья забрала её одежду и внимательно выслушала все пожелания, Вера забралась в разобранную горничной постель и уснула.

Ей снился бальный зал, дивная музыка вальса, под которую она кружилась в объятьях графа Бахметьева, не отводя взгляда от его лица. Ей казалось, что у неё кружится голова, что ей не хватает воздуха, чтобы вздохнуть. Приятные, будоражащие кровь объятья, вдруг сделались слишком тесными, Вера попыталась вырваться из кольца сильных рук и проснулась. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Запутавшись в длинных полах халата, она едва не упала. В спальню заглянула Дарья.

— Да вы горите, барышня, — осторожно дотронулась она до пылающего лба Веры. — Пойду барину скажу, чтобы за доктором послал, — заторопилась Даша.

— Не надобно доктора, — попыталась возразить Вера, но с пересохших губ сорвался только тихий писк.

Свернувшись калачиком в кресле, Верочка заплакала, вытирая слёзы ладонями, как в детстве. Только нынче не было рядом маменьки, чтобы утешить, развеять все её страхи, ободрить. Уткнувшись лицом в колени, Вера все рыдала, жалея саму себя, свою неудавшуюся жизнь, проклиная одиночество, в котором оказалась после смерти матери. Она настолько погрузилась в собственные переживания, что не обратила внимания на тихий скрип, с которым открылась дверь в комнату.

— Вера Николавна, — Бахметьев опустился на колени подле кресла. — Бог мой, да вы горите, дотронулся он прохладной ладонью до её мокрой щеки. — Вам в постель вернуться надобно. Я уже послал за доктором.

Опираясь на его руку, Верочка послушно забралась обратно в постель. Георгий Алексеевич устроился в кресле, в котором до того сидела она и наотрез отказался покидать комнату до приезда лекаря.

Из-за плохой погоды рано стемнело. Бахметьев зажёг лампу и прошёлся по комнате, остановившись у окна. Георгий Алексеевич с беспокойством вглядывался в сумерки за окном, про себя ругая, на чем свет стоит нерасторопного эскулапа. Вера закашлялась, и граф метнулся к кровати.

— Всего лишь простуда, — выдавила она из себя. — Не надобно вам быть здесь.

— Я сам решу, — оборвал её Бахметьев.

— Подайте воды, — попросила девушка.

Граф шагнул к столу и наполнил водой из графина стакан. Каждый глоток давался с трудом. Боль в горле была просто невыносимой.

— Я никогда не хворала, — прохрипела Вера.

— Все бывает в первый раз, — хмурясь, заметил Георгий Алексеевич.

В двери постучали.

— Наконец-то! — шагнул к порогу граф и распахнул двери. — Вы довольно долго добирались, — недовольно заметил он, когда пожилой доктор вошёл в комнату и стянул перчатки.

— Дороги, ваше сиятельство, — пожал плечами эскулап. — Ну-с, где больная? — поинтересовался он.

— Здесь, — отступил в сторону Бахметьев, указав на кровать.

— Madame, как вы себя чувствуете? — поинтересовался доктор.

— Mademoiselle, — поправил его Георгий Алексеевич.

— Ступайте, ваше сиятельство, — обернулся доктор. — Я после вам всё расскажу.

Что-то недовольно проворчав себе под нос, Георгий Алексеевич покинул спальню.

— Меня зовут Иван Прохорович, — улыбнулся доктор. — Позвольте мне вас осмотреть, и мы решим, что делать дальше.

— Вера Николавна, — выдавила из себя Вера.

Закончив осмотр, Иван Прохорович нахмурился:

— Ангина, mademoiselle, — вынес свой вердикт доктор. — Вам надобно оставаться в постели. Его сиятельству я расскажу, чем вас лечить. Завтра постараюсь вновь навестить вас.

Доктор вышел. За дверью послышались приглушённые голоса. Насколько бы Вере не было дурно, она все же отметила, что тому обстоятельству, когда в имении графа Бахметьева находится молодая незамужняя девица, доктор, казалось, нисколько не удивился. Однако углубиться в размышления по этому поводу она не успела. Почти сразу после ухода доктора вернулась Дарья. Горничная принесла горячий чай, малиновое варенье и какие-то капли, которые аккуратно накапала в стакан с водой, протянув его Верочке, когда она допила чай. Вода имела странный горьковатый привкус. Едва Верочка допила её, голова отяжелела, и вновь стало клонить в сон.

Глава 14

Лидия Илларионовна вернулась в усадьбу только после полудня следующего дня. Несмотря на то, что ехать было недалече, она не решилась отправиться домой в столь ненастную погоду. К тому же Георгий Алексеевич забрал коляску, когда уехал из Покровского. Позднее он отправил экипаж обратно вместе с возницей, но уже ближе к вечеру.

Графиня приехала не в самом лучшем расположении духа. Едва переодевшись с дороги, она поспешила в кабинет сына, где, как ей стало известно, он встречался нынче с управляющим. Лакей, стоящий у дверей, поспешил было доложить графу о том, что её сиятельство желает говорить с ним, но она молча отстранила слугу от дверей и вошла.

— Гаврила Аркадьевич, не могли бы вы оставить нас покамест? — обратилась она к управляющему.

Поклонившись графине, управляющий поспешил оставить мать и сына наедине.

— Maman, — выгнул бровь Бахметьев, — что заставило вас искать встречи со мной сразу по возвращению? — поднялся он из-за стола и отодвинул стул для матери.

Лидия Илларионовна, расправив юбки, присела.

— Ваше безрассудное поведение, Жорж! — недовольно ответила она, называя его на «вы» как то случалось в те моменты, когда она бывала особенно им недовольна.

— И в чём же оно выражается? — сложив руки на груди, поинтересовался Георгий Алексеевич, присев на край стола.

— И у вас ещё достало совести спросить меня о том? — гневно ответила графиня. — Извольте. Мне казалось, что дело идёт к помолвке с mademoiselle Епифановой.

Георгий Алексеевич шумно вздохнул, опустив ресницы.

— Право, maman, я тоже так думал, — отозвался он.

— Жорж, я не понимаю. К чему весь этот фарс с гувернанткой Уваровых?

— Я не состою в связи с mademoiselle Воробьёвой, — холодно отозвался Бахметьев.

— Тогда объясните её присутствие в Бахметьево! — взвилась графиня, утратив хладнокровие.

— Донесли уже, — иронично улыбнулся Георгий Алексеевич.

— Я всё понимаю, — постаралась взять себя в руки madame Бахметьева. — Вы могли увлечься этой девицей, но зачем было привозить её в усадьбу? К чему выставлять эту связь на всеобщее обозрение? Вы бы могли снять ей жилье в Петербурге. Жорж, это выше моего понимания!

— Возможно, я так и поступлю, — невозмутимо ответил граф, — но до тех пор, пока mademoiselle Воробьёвой нездоровится, она останется здесь.

— Она что же, занемогла? — удивлённо распахнула глаза графиня.

— Простудилась, — кивнул головой Бахметьев.

— Сколь своевременно, — хмыкнула графиня. — Жорж, вас водят за нос.

— Позвольте мне самому судить о том, — прошёлся по кабинету Георгий Алексеевич.

— Жорж, перестаньте ходить из угла в угол, — нахмурилась Лидия Илларионовна. — Я не могу говорить с вами, когда вы словно маятник мелькаете у меня перед глазами.

— Простите, maman, — остановился Бахметьев.

— Я хочу вернуться к разговору о mademoiselle Епифановой, — указала сыну на кресло графиня. — Вы должны принести Олесе свои извинения.

— И никому ничего не должен, madame, — возразил Георгий Алексеевич, присаживаясь в кресло напротив матери.

— Не будьте таким упрямым, — поджала губы графиня. — Повинитесь, и вам охотно простят сие недоразумение.

— Нет! — отрезал Бахметьев.

— Вы меня разочаровываете, — вздохнула Лидия Илларионовна.

— Мне жаль, что не оправдал ваших ожиданий, — глядя в глаза матери, отозвался Бахметьев.

— Стало быть, своего решения вы не перемените? — поднялась со стула графиня.

— Не переменю, — кивнул Георгий Алексеевич. — Я не стану искать расположения mademoiselle Епифановой.

— Что ж, иного я и не ожидала, — покачала головой madame Бахметьева. — Надеюсь, что вашей maîtresse (содержанка, любовница) хватит ума не попадаться мне на глаза, покамест она находится здесь.

— Даю слово, вы не встретитесь, — кивнул головой граф.

Бахметьев не стал разубеждать мать в её заблуждениях относительно его истинных отношений с гувернанткой Уваровых, потому как высказанные ею предположения в немалой степени были созвучны его собственным тайным мыслям. Он не терял надежды, что Вера переменит своё решение, когда в полной мере осознает безысходность своего положения. Безусловно, он не собирался нарушать данного ей слова, но не откажется от подобного подарка судьбы, коли она сама передумает.

Сколько Верочка себя помнила, она никогда не хворала. Несмотря на хрупкое сложение, она всегда отличалась завидным здоровьем. Никогда ещё девушка не чувствовала себя столь плохо. Всё тело ныло, она то пылала от жара, то тряслась в ознобе. Невыносимо болела голова и горло. Голос пропал совершенно, она даже с горничной вынуждена была объясняться знаками, потому как Даша оказалась неграмотной и разобрать каракули, написанные дрожащей рукой барышни, была не в состоянии.

Дарья, не сумевшая понять, что угодно барышне, не придумала ничего лучше, как только позвать барина. Георгий Алексеевич пришёл сразу, как только горничная объяснила ему свои затруднения.

Бахметьев не задержался надолго во флигеле. Пробежав глазами, нацарапанные на листе бумаги строки, граф лишь коротко кивнул и вышел. Вечером больную навестил Иван Прохорович. Доктор хмурился, что-то бормотал себе под нос, но Вере так ничего и не сказал. После его ухода, девушка совсем загрустила. Ей показалось, что Бахметьев разочаровался в ней, увидев в столь неприглядном виде. Уж слишком торопился он её оставить, даже не поинтересовался её самочувствием.

В своих предположениях она была недалека от истины. Как и всякий молодой и здоровый человек, полный жизненных сил, Георгий Алексеевич не любил немощных и больных. Болезни и недуги всегда вызывали в нем чувство жалости, где-то смешанное с брезгливостью и даже отвращением. Ему не хотелось видеть Веру такой.

День сменила ночь, выдавшаяся весьма беспокойной. Верочку душил изматывающий кашель, не дававший уснуть и лишавший последних сил. Под утро ей стало казаться, что она никогда не поправится и болезнь сведёт её в могилу. Пусть доктор говорил об ангине, но ей стало казаться, что она умрёт так же как её мать.

Недуг сделал её плаксивой и весьма чувствительной ко всему. Три дня продолжалось это странное состояние. То она впадала в беспамятство, то сознание возвращалось к ней, но ненадолго. Доктор навещал её каждый день, а вот Бахметьев — ни разу после того, как заглянул во флигель по просьбе Дарьи. Пусть граф сам более и не появлялся, но пожелания её выполнил, даже сверх того. В углу спальни высилась гора коробок, в которых обнаружилось белье, шляпки, одежда и множество всевозможных мелочей. Обновки были весьма дорогостоящими, изысканными. Верочке в своей жизни не доводилось носить подобной роскоши, но расточительность графа её нисколько не радовала. Вера не могла отделаться от мысли, что таким образом Бахметьев пытается купить её благосклонность.

На четвёртый день болезнь отступила. Вера всё ещё была слабой, но у неё появился аппетит, и возникло неодолимое желание выбраться из постели. После долгого пребывания в небольшой спальне, захотелось выйти на улицу, вдохнуть свежего воздуха, пройтись, размять ноги. Дарья помогла ей одеться и причесаться. Разглядывая своё отражение в зеркале, Вера нахмурилась. Бледные щеки впали, под глазами залегли тёмные круги, черты лица заострились.

— Негоже вам, барышня, гулять. Не оправились ещё. А коли снова застудитесь? — заметила горничная, провожая её по лестнице.

— Не застужусь. Тепло нынче, будто в середине лета, — улыбнулась Верочка.

— И все же я пойду барину скажу, — оставив её на скамье в парке, отозвалась Дарья.

Вера прикрыла глаза и подставила лицо тёплым солнечным лучам. Лёгкий ветерок шелестел в ветвях вековых деревьев у неё над головой, ласково касался бледных щёк, играл льняными кудряшками, видневшимися из-под шляпки.

Мелкий гравий зашуршал под неспешной поступью. Вере не нужно было открывать глаза, дабы понять, кто нарушил её уединение. Сделав вид, что не слышала, как он подошёл, девушка даже не шевельнулась. Постояв некоторое время в задумчивости, разглядывая свою гостью, граф присел на скамью подле неё. Только тогда Верочка распахнула глаза и повернулась в его сторону.

— Bonjour, mademoiselle, — улыбнулся уголками губ Бахметьев. — Как ваше самочувствие?

— Благодарю за заботу. Мне намного лучше, — отозвалась Вера.

— Надеюсь, вашу просьбу я удовлетворил в полной мере? — поинтересовался Георгий Алексеевич.

— Того, что вы купили могло бы хватить, чтобы одеть весь Екатерининский. Ежели вы желали поразить моё воображение, то вам это удалось в полной мере, — не удержалась от сарказма Вера.

— Вижу, что вам и в самом деле стало лучше, — усмехнулся Бахметьев, — коли ваш острый язычок вновь при вас.

Вера отвернулась от него. Тёплая ладонь Бахметьева накрыла её руку, лежащую на скамье между ними. Девушка не убрала руки, чувствуя, как его длинные пальцы едва касаясь, скользят по тонкой замше её перчатки.

— Я не знаю, что мне делать далее, — тихо произнесла Вера.

— Вам не надобно спешить принимать решение. Вас никто не гонит. Вы моя гостья и можете оставаться здесь столько, сколько пожелаете, — слукавил Георгий Алексеевич, памятуя о словах матери и о своём обещании избавить её от присутствия девушки в усадьбе, как только Вера поправиться.

— Я не могу оставаться здесь, — вздохнула Вера.

— Отчего? — сжал её пальцы в своей ладони граф.

Вера осторожно высвободила свою ладонь из его руки и, сцепив пальцы в замок, положила руки на колени.

— Потому как это неприлично, — не придумала она ничего лучшего.

Ну, не могла же она, в самом деле, сказать ему о том, какого признания жаждало её сердце?

— Вера, в том, что с вами приключилось, есть немалая доля моей вины, и потому я чувствую себя обязанным, позаботится о вас.

— Помнится, вы говорили, что неприятности следуют за мной по пятам, — улыбнулась Верочка. — Сдаётся мне, что именно вы — причина всех моих неприятностей.

— Похоже на то, — улыбнулся в ответ Бахметьев.

Георгий Алексеевич не решился заговорить о том, чтобы ей перебраться в Петербург, поскольку то выглядело бы как попытка предложить ей содержание, и он был уверен, что она в негодовании отвергнет его.

Вера поднялась со скамейки, Бахметьев тотчас поднялся следом и предложил ей руку:

— Не желаете пройтись?

— С удовольствием, — позволила она взять себя под руку.

Ещё седмицу назад парк представлял собой зелёное царство, а ныне осень уже вступила в свои права, расцветив его золотом и багрянцем. Листья с мягким шелестом падали под ноги паре, прогуливающейся в молчаливой задумчивости по парковым дорожкам. Каждому было что сказать и что спросить, но никто не решился разрушить очарование мгновения.

Из окна своего будуара Лидия Илларионовна, поджав губы, наблюдала за сыном и его гостьей. При одном только взгляде на девицу, что неспешно шла под руку с её сыном, в душе графини бушевало негодование. По глубокому убеждению madame Бахметьевой именно гувернантка была виновна в том, что расстроилась намечающаяся помолвка. «Безусловно, Жорж упрям, и уж коли вбил, что себе в голову, спорить с ним не имеет никакого смысла. Но ведь он обещал, стало быть, пришла пора напомнить о данном обещании», — отошла от окна графиня.

Бахметьев опоздал к обеду. Едва он появился в столовой, Лидия Илларионовна наградила сына укоризненным взглядом и всем своим видом продемонстрировала полнейшее недовольство тем, что он предпочёл общество девицы с подмоченной репутацией обеду с матерью. Графиня велела подавать на стол только тогда, когда Георгий Алексеевич присел напротив неё. Графу весьма недвусмысленно дали понять, что его ждали, в то время как он прогуливался в обществе особы, которой по-хорошему вообще не место в усадьбе.

— Прошу меня извинить за опоздание, — взяв в руки вилку, извинился Бахметьев.

— Жорж, — вздохнула графиня. — Помнится, ты мне кое-что обещал.

— Говорите прямо, maman, — отозвался он.

— Изволь. По осени я собиралась пригласить в Бахметьево Епифановых, но пока эта девица, — интонацией она выделила слово «эта», — находится в поместье, я не могу принимать их здесь.

— Не вижу затруднений, — невозмутимо ответил граф. — Не приглашайте их и дело с концом.

— Это невозможно, я уже отправила приглашения, — солгала графиня. — Через две седмицы этой особы не должно быть в усадьбе.

Георгий Алексеевич нахмурился и отложил столовые приборы. Аппетит пропал. Вытерев руки о салфетку, граф поднялся из-за стола:

— Вы могли бы заранее поставить меня в известность о ваших планах, — холодно произнёс он.

— Ежели ты не найдёшь ей другое место, придётся это сделать мне, — ответила графиня.

— Маменька, через две седмицы вы будете принимать гостей в Бахметьево без меня, — обманчиво тихо и спокойно произнёс Бахметьев.

— Жорж! Ты не сделаешь этого! — вскочила со стула графиня.

— Не стоит за меня решать, где и с кем я буду проводить время, — обернулся в дверях Георгий Алексеевич.

— Я для твоего же блага стараюсь, — крикнула ему в спину графиня, но ответом ей был только стук захлопнувшейся двери.

Выйдя на крыльцо, Бахметьев несколько раз глубоко вздохнул, дабы унять бушующий в нем гнев. Георгий Алексеевич нисколько не сомневался в том, что его маменька поступит именно так, как задумала. Уступать никто никому не собирался. Оба отличались ослиным упрямством и стремлением сделать все по-своему. «Что ж, коли, maman, захотелось принимать гостей, препятствовать ей никто не станет, — решил Бахметьев. — Но и на моё присутствие она может не рассчитывать».

Торопливо спустившись с крыльца, Георгий Алексеевич направился к флигелю.

Вера уже отобедала и сидя перед окном в крохотной гостиной, делала наброски карандашом, пытаясь рисовать небольшой мраморный портик на берегу речушки, что протекала через усадебный парк Бахметьево.

— Entrez! — отозвалась она на стук в двери.

— Вера Николавна, — вошёл в комнату Бахметьев, — могу я поговорить с вами?

— Я вас слушаю, — отложила карандаш и бумагу Верочка.

— Что вы рисуете? — заинтересовался вдруг Бахметьев, оттягивая неприятный разговор.

Вера подвинула ему рисунок. Взяв его в руки, Георгий Алексеевич всмотрелся в изображение портика.

— У вас весьма недурно получается, — улыбнулся граф.

— Благодарю, — кивнула головой Вера без ложной скромности. — Так о чём вы хотели говорить? — обратилась она к нему.

Бахметьев шумно вздохнул и вернул ей рисунок:

— Через две седмицы моя маменька собирается принимать гостей здесь в Бахметьево. Думаю, вам не захочется встречаться с родственниками Ольги Михайловны.

— Я понимаю, — опустила голову Верочка. — Завтра же я оставлю вас.

— Вы меня не так поняли, Вера Николавна. Я не выгоняю вас. Я по-прежнему считаю себя ответственным за вашу судьбу. Поутру я поеду в Петербург и сниму вам жилье.

Вера подскочила со стула:

— Нет-нет. Вы не должны. Это будет выглядеть как…

— Как будто вы согласились стать моей содержанкой, — закончил за неё Георгий Алексеевич. — Я не настаиваю. Принимать решение только вам.

Вера отвернулась от него и уставилась в окно. Попроси она у него сейчас денег на то, чтобы вернуться в Никольск, он не посмеет ей отказать, тем более что все её сбережения остались у забора почтовый станции в старом саквояже, но одновременно это означало бы, что она никогда более его не увидит. Но что дальше? Станет ли Тоцкий помогать ей, когда до него дойдут слухи о причинах её ухода от Уваровых? Как она станет жить, коли все её и так считают метрессой Бахметьева?

— Георгий Алексеевич, — повернулась она к нему, — что вы чувствуете ко мне?

Бахметьев растерялся. Он не ожидал подобного вопроса. Никогда при обсуждении дел такого толка не говорили о чувствах.

— Вы мне нравитесь, Верочка. Очень, — добавил он.

— Я боюсь довериться вам, — покачала головой Вера.

— Даю вам слово, что никогда не сделаю ничего против вашей воли, — боясь спугнуть, готовое сорваться с её губ согласие, ответил граф.

— Я поеду с вами в Петербург, — выдохнула Вера, словно перед прыжком в пропасть.

По сути, её решение и было прыжком в пропасть, в неизвестность. Соглашаясь на его предложение, она отныне вверяла ему свою жизнь и судьбу. Назад пути не будет. Теперь только туда, вниз в бездну…

Глава 15

Поутру, помогая Вере одеваться, Дарья обмолвилась, что барин нынче в столицу уехал ни свет, ни заря. Вера замерла перед зеркалом. Ещё вчера то были лишь слова, а вот ныне всё изменилось. Взгляд её обратился к горе коробок, сложенных в углу маленькой спальни. Она взяла лишь самое необходимое, оправдывая себя тем, что в саквояже, оставленном у станции, остались почти все её пожитки. Остального Вера не касалась. Ей казалось, что она до тех пор не зависит от Бахметьева, пока не пользуется его невиданной щедростью.

Даша собрала льняные кудри в тяжёлый узел на затылке и, закрепив его шпильками, отступила на шаг, оглядывая свою работу.

— Что надеть нынче желаете? — обратилась она к Вере.

— То же что и вчера, — отозвалась девушка.

Дарья многозначительно оглядела угол комнаты, но Вера лишь упрямо поджала губы, сделав вид, что не заметила взгляда горничной.

Устроившись у окна гостиной, она принялась было дорисовывать мраморный портик, но пальцы дрожали и не слушались. Отбросив карандаш, Вера откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.

— Барышня, — негромко окликнула её Дарья, — его сиятельство вам записку передали.

Вера поднялась со стула и взяла из рук горничной свёрнутый вчетверо лист бумаги. Бахметьев писал, что нашёл вполне подходящее жилье для неё и ожидает её в Петербурге.

«Господи! Отчего так? Сама себе не хозяйка!» Сначала в Екатерининский отдали, не спрашивая её на то согласия, после смерти маменьки Тоцкий взялся решать её судьбу, пристроив гувернанткой в дом Уваровых, а вот ныне Бахметьев распоряжается ею. В последнее время у Веры часто возникало ощущение, что кто-то пытается ей управлять. На первый взгляд все было очевидно. Сначала старуха Уварова попыталась вовлечь её в гнусную интригу, затем Бахметьев довольно бесцеремонно вмешался в её жизнь, но истинный кукловод оставался в тени. Этот неведомый ей кто-то умело дёргал за ниточки, заставляя послушную марионетку в своих руках совершать угодные ему действия. Будто пешка в чужих руках и остаётся только гадать, что суждено: то ли пожертвуют ею для достижения своих целей, то ли мелкой сошке суждено ферзём стать. «Это вряд ли», — вздохнула Вера, свернув записку Бахметьева и небрежно швырнув её на стол.

Из спальни послышались приглушенные мужские голоса. Двое лакеев выносили коробки и грузили их в поданный к крыльцу экипаж.

— Не надобно! — попыталась возразить Вера, встав у одного из них на пути. — Верните все это на место. Мне ничего не нужно.

— Барин приказал, — пожал плечом лакей. — Вы уж, барышня, приедете в столицу и сами с ним решайте. Пожелаете — в Неву выбросите, а мы люди подневольные. Нам приказали, мы делаем.

Девушка отступила сторону, освободив дорогу:

— Заканчивайте с этим побыстрее, — махнула она рукой.

Сборы были недолгими и уже спустя час, Вера садилась в экипаж. К её немалому удивлению Дарья, собрав свои немногочисленные пожитки, отправилась вместе с нею.

— Это тоже распоряжение его сиятельства? — иронично поинтересовалась Вера, едва Даша устроилась на сидении напротив неё.

— Георгий Алексеевич мне самой решать предоставил, — опустила ресницы девушка.

— А не боишься, что репутация твоя пострадает? Чай не барыне прислуживать собралась, — неожиданно зло спросила Верочка.

— Барин пообещал вдвое платить, — подняла голову Дарья, прямо глядя в лицо новой хозяйке, — а у меня в семье мал мала меньше, мамка в прошлом годе померла, а тяте одному не под силу столько ртов кормить.

Вера отвернулась. Совестно стало за свои злые слова. И в самом деле! Чего вызверилась на горничную? Дашина ли вина в том, что отныне её собственная репутация и гроша ломанного не стоила? Кто она нынче, коли не содержанка? Бахметьев снял ей жилье, накупил ворох баснословно дорогих нарядов, разве, что драгоценностей пока не дарил. «Но коли дальше так пойдёт, то и за этим дело не станет», — невесело усмехнулась девушка. Она полностью на содержании графа, и рано или поздно за все придётся сполна заплатить. «Надо было вернуться в Никольск, — тоскливо вздохнула Верочка. — Ну, вернулась бы. А дальше что? Куда податься? Дом сдан. В компаньонки к Аграфене Тихоновне? Да стоит той узнать, какова причина ухода от Уваровых, не задумываясь на улицу выставит!»

Дарья, заметив, что воинственный пыл барышни угас и сменился тоскливым унынием, тихо вздохнула. Что-то неправильное было во всём этом. В поместье судачили, что хозяин метресску свою в усадьбу привёз, да только с первого взгляда видно было, что барышня-то не из тех, кто свою честь на щедрое содержание променяет.

Уже в сумерках экипаж въехал в столицу. Колеса загрохотали по булыжной мостовой. Это был второй визит Верочки в Петербург, а потому она, не сдержав любопытства, отодвинула занавеску с оконца, рассматривая улицы, фасады домов и прохожих, встречавшихся на пути. Миновав Дворцовую набережную, возница свернул на Невский, проехал Гостиный двор и повернул на набережную Фонтанки, где и остановился и трёхэтажного дома с жёлтым фасадом.

— Приехали, барышня, — открывая дверцу кареты и подавая ей руку, пробасил он.

Вера ступила на мостовую, оглядываясь по сторонам. Двери парадного отворились, и навстречу поспешил невысокий мужчина, одетый в сюртук из добротного серого сукна.

— Вера Николавна, рад, что вы наконец-то приехали. Я уж заждался.

— Простите, — обернулась к нему Вера.

— Ах, простите. Забыл представиться, — хлопнул себя ладонью по лбу мужчина. — Доверенное лицо его сиятельства графа Бахметьева Валериан Иннокентьевич Ляпустин. Георгий Алексеевич просил вас встретить и разместить, так сказать, со всеми удобствами.

— А что же он сам? Не смог? — не удержалась от сарказма Верочка.

Не уловив в её тоне ни тени иронии, Ляпустин принялся расписывать, каким занятым человеком является его сиятельство. Недовольно что-то ворча себе под нос, швейцар принялся снимать багаж с задка экипажа. Кому ж понравится, что новая жиличка явилась уже под вечер, когда все порядочные люди уж ужинать садятся да ко сну готовятся?

Все время, пока прислуга перетаскивала коробки и сундуки, Валериан Иннокентьевич не умолкал ни на минуту, рассматривая девушку с нескрываемым любопытством.

— Сюда пожалуйте, — суетливо забегая вперёд неё, указывал дорогу Ляпустин. — На второй этаж, будьте добры. Апартаменты не сказать, чтобы роскошные, но это лучшее, что удалось найти за столь короткое время, — отворил он перед нею двери в квартиру на втором этаже.

Дом, в котором Бахметьев снял квартиру, некогда принадлежал довольно известному аристократическому семейству. Но со временем потомки знатного рода разорились и, разделив фамильный особняк на несколько квартир, ныне сдавали его внаём, чтобы хоть как-то свести концы с концами.

Ляпустин не лукавил, когда говорил, что апартаменты не больно-то роскошные, но Вере после её скромной комнаты в поместье Уваровых и тесного флигеля в Бахметьево квартира показалась огромной. Обходя комнату за комнатой, она не переставала дивиться тому, сколь велика оказалась щедрость графа Бахметьева.

Она будто не замечала потёртых ковров и износившихся портьер, стёршегося лака на мебели.

— Георгий Алексеевич просил сделать все быстро, — словно извиняясь, заметил Ляпустин. — Но вы, Вера Николавна, не огорчайтесь. Договор подписан на ваше имя, деньги внесены на год вперёд, так что можно будет сделать ремонт и обновить остановку.

— На год вперёд? — повернулась к Ляпустину Верочка, не сумев скрыть удивления.

— Я не уполномочен решать вопросы по сроку, — промямлил Валериан Иннокентьевич, очевидно, решив, что пассия графа недовольна столь незначительным, по её мнению, сроком. — Вам бы это с его сиятельством обговорить, — пожал он плечами.

— Непременно, — пробормотала Вера, стягивая с рук перчатки. — Благодарю вас за заботу, но мне бы хотелось остаться одной, — с намёком посмотрела она дверь.

Валериан Иннокентьевич подобострастно поклонился и поспешил удалиться. Обойдя квартиру, Вера, миновав будуар, вошла в спальню, где уже вовсю хозяйничала Дарья. Горничная успела застелить постель свежим бельём и ныне развешивала в гардеробной платья, купленные на деньги Бахметьева, вынимая их из коробок.

У Веры совершенно не было сил, дабы возразить. В животе давно урчало от голода, но она не представляла себе, каким образом решить вопрос с ужином. Впрочем, ей недолго пришлось раздумывать над тем. Спустя чуть более часа после ухода Ляпустина в двери позвонили. Дарья отправилась открывать, взяв на себя роль дворецкого.

— Барышня, его сиятельство пожаловали, — заглянула она в будуар, где Вера успела расположиться за бобиком, дабы написать Тоцкому о постигших её переменах.

— Вера Николавна, — вошёл вслед за горничной Бахметьев, — прошу извинить меня за то, что без предупреждения, — улыбнулся граф. — Мне доложили, что вы устроились. Увы, кухарку пока найти не удалось, потому я взял на себя смелость пригласить вас на ужин.

— Право, не стоило этого делать, — смутилась девушка.

— Не упрямьтесь, — усмехнулся Бахметьев. — Думаю, вам хватит полчаса, дабы приготовиться к выходу, — обернулся он в дверях будуара.

Верочка растеряно посмотрела на свою горничную. Слишком стремительно менялась её жизнь, и она совершенно не успевала приспособиться к этим переменам.

— Серое шёлковое с чёрным кружевом, — улыбнулась Дарья. — И шляпка в тон ему имеется.

Девушка махнула рукой, предоставив горничной решать вопрос со своим гардеробом. Её вновь посетила мысль о том, что все уже решено за неё наперёд, и что бы она ни делала — итог будет один. Мысль сия была неприятна, но противиться происходящему было все равно, что попытаться остановить мчащийся по рельсам поезд. Дарья довольно быстро справилась со своими обязанностями и уже через четверть часа Вера, одетая в модный туалет и причёсанная, вошла в гостиную, где ожидал Бахметьев.

— Позвольте заметить, что вы очаровательны, — поднёс к губам её руку граф.

— Георгий Алексеевич, нам надобно поговорить, — вполголоса заметила девушка.

— Bien (Хорошо), — согласился Бахметьев, — но не здесь, — предложил он ей руку.

Верочка молча забралась в экипаж и, дождавшись, когда граф закроет за собой дверцу, заговорила.

— У меня создалось крайне неприятное впечатление, Георгий Алексеевич, — начала она.

— Я вам чем-то не угодил? — усмехнулся Бахметьев, перебив её. — Все сделано исключительно с вашего согласия.

— Меня не покидает мысль, что вы пытаетесь меня купить, — нахмурилась Вера. — Должна заметить, что вы напрасно тратите время и деньги.

— Неужели? — откинулся на спинку сидения граф, не спуская с неё пристального взгляда. — Я всего лишь пытаюсь загладить свою вину перед вами.

— Мне нужна была только крыша над головой, временное пристанище. Совершенно не обязательно было покупать все эти вещи, и потом эта квартира… Ваше доверенное лицо, некто Ляпустин уведомил меня о том, что вы заплатили за неё за год вперёд.

— Вера Николавна, — вздохнул Бахметьев, — вы хотите говорить об этом прямо сейчас?

Вера кивнула головой:

— Я пытаюсь понять ваши истинные намерения.

— Они лежат на поверхности, — окинув её взглядом с головы до ног, лениво отозвался Бахметьев. — Что ж, желаете начистоту? Извольте. Вы мне нравитесь. Очень нравитесь. Да, я не стану отрицать, что пытаюсь завоевать ваше расположение, воспользовавшись затруднениями, возникшими у вас. Но я не стану ни к чему вас принуждать. Вы свободны в своём выборе.

— Разве у меня есть выбор? — поджав губы, осведомилась Верочка. — Вы словно паук опутали меня паутиной.

— Выбор есть всегда, — тихо, но твёрдо ответил Бахметьев. — Только вам решать, и я не требую от вас немедленного ответа.

— Ежели я скажу «нет»? — тихо поинтересовалась Вера.

— За жилье уплачено на год вперёд, утрату вашего гардероба я вам возместил. Вы совершенно свободны.

Верочка отвернулась, уставившись невидящим взглядом в оконце экипажа. Фонари расплывались яркими жёлтыми пятнами перед глазами из-за выступивших слез. Ни слова о чувствах. «Вы мне нравитесь», — разве этого достаточно? Как можно было полюбить человека, который смотрит на их отношения исключительно как купец на товар?

— Надеюсь, вы не станете торопить меня с ответом, — отозвалась она, не глядя на Бахметьева.

— Я уже дал вам слово, — ответил он.

Экипаж остановился. Бахметьев, легко спрыгнув с подножки, подал руку своей спутнице. Ступив на мостовую, Вера замерла. Граф привёз её в одно из самых модных и дорогих мест Петербурга — ресторацию Бореля. Навстречу постоянному посетителю гостеприимно распахнул двери рослый швейцар-татарин.

— Да вы никак оробели, Вера Николавна? — положив ладонь поверх её руки, тихо заметил Бахметьев.

— Мне никогда не приходилось бывать в местах подобных этому, — посмотрела ему в глаза Вера.

— Смелее, — усмехнулся Георгий Алексеевич. — Ручаюсь, вам понравится.

— Сомневаюсь, — пробормотала Вера, позволив ему увлечь себя в раскрытые двери.

Вечером у Бореля всегда было многолюдно. Собиралась здесь в основном публика богатая: высший свет Петербурга, состоятельные купцы, частенько здесь кутили кавалергарды, бывали великие князья. Вера испуганно жалась к своему спутнику, вцепившись в рукав его мундира так, что заныли пальцы, пока официант вёл их к уединённому столику, заранее заказанному графом.

По пути Бахметьев раскланивался со знакомыми, однако Веру никому не представлял. Усадив её за стол, Георгий Алексеевич устроился напротив.

Стол уже был накрыт на двоих. Заказав официанту бутылку шампанского, граф повернулся к Верочке.

— Вы были уверены, что я соглашусь? — вздёрнула бровь Вера, оглядев стол.

— Довольно самонадеянно с моей стороны. Не находите? — рассмеялся Георгий Алексеевич.

— Сдаётся мне, вы всегда добиваетесь того, что хотите, — тихо обронила Вера.

— Не всегда, — накрыл её руку своей Бахметьев.

Вера вытащила пальцы из-под его ладони и взяла в руку вилку, — смутившись откровенного намёка, прозвучавшего в его словах.

Официант принёс шампанское и, разлив его по бокалам, удалился.

— Я хочу выпить за вас, — поднял свой бокал Бахметьев.

— За меня? — взялась Вера за тонкую ножку фужера.

— Не знаю, как выразить словами то, что я чувствую, встретив вас, — медленно произнёс Георгий Алексеевич. — Какой-то душевный подъем, жажду жизни, стремление к переменам, — улыбнулся он.

— А вот у меня от этих перемен голова кругом, — вздохнула Верочка, поднимая бокал.

— Неужели лучше быть гувернанткой при избалованной девчонке? — пригубил шампанское граф.

— Аннет вовсе не избалована, — вступилась за свою бывшую воспитанницу Вера. — Она очень ранимый ребёнок, а вас невзлюбила за ваши отношения с её матерью.

— Этих отношений больше нет, — поспешил заверить её Бахметьев. — И это тоже ваша заслуга.

— Бог мой, Георгий Алексеевич. К чему вы говорите мне это?

— Только встретив вас, я понял насколько мне скучно с Ольгой, — ответил граф.

— Стало быть, я вас развлекла, — фыркнула Вера, поставив на стол нетронутый бокал с шампанским.

— Я не хотел вас обидеть, Верочка, — улыбнулся Георгий Алексеевич. — Просто моя жизнь переменилась. Не знаю, как сказать. Увы, я не наделён поэтическим даром. Мне трудно объяснить. Для меня вы словно лучик солнца в ненастный день, первая звезда в сумеречном небе.

Стараясь скрыть своё смущение, Вера вновь потянулась к бокалу и сделала большой глоток. От пузырьков засвербело в носу, и она едва не чихнула. «Боже! Едва не оконфузилась», — с трудом проглотила она вино и перевела дыхание. Вкус вина был превосходным. Впрочем, ей в своей жизни доводилось пить шампанское всего лишь раз. То был день рождения её маменьки и бутылку вина тогда принёс Тоцкий, дабы поздравить именинницу.

Верочка даже не заметила, как опустел её бокал, она не углядела, когда граф успел вновь его наполнить. Чувство голода отступило, голова сделалась восхитительно лёгкой. Её перестала пугать окружавшая роскошь, куда-то исчезло одолевавшее весь вечер смущение, она уже не отдёргивала своей ладони, когда Бахметьев касался её руки. Более того, ей самой невыносимо хотелось коснуться его, провести кончиками пальцев по гладко выбритой щеке.

— Ещё! — поставила она на стол пустой фужер.

Георгий Алексеевич отрицательно покачал головой:

— С вас довольно, Вера Николавна, — тихо заметил он.

— Вам что же жалко шампанского для меня? — усмехнулась Вера.

— Нисколько. Боюсь только, поутру вы пожалеете о своей невоздержанности.

— И все же! Я настаиваю, — едва не рассмеялась Вера.

«Отчего вдруг сделалось так смешно? Откуда это желание, вскочить со стула и неистово закружиться под быстрый цыганский напев? И откуда взялись цыгане?» — огляделась по сторонам Вера.

Бахметьев наполнил её бокал и протянул ей:

— Вера Николавна, позвольте я вас провожу.

— Я не хочу спать, — весело сверкнула глазами девушка.

— И чего же вы желаете? — усмехнулся Бахметьев, разглядывая её.

— Петь, танцевать, все что угодно!

— Будут вам танцы, но в другой раз, — подал ей руку граф, помогая подняться со стула.

Веру качнуло, и она, тихо ойкнув, приникла к Бахметьеву.

В экипаже её укачало. Веки отяжелели, глаза то и дело закрывались, и она задремала, положив голову на плечо своего спутника. Бахметьев осторожно обнял хрупкие плечи, вдохнул тонкий цветочный аромат её духов. Желание коснуться поцелуем приоткрытых губ будоражило кровь, но он не позволил себе воспользоваться её слабостью.

Георгий Алексеевич не стал будить её, когда карета остановилась. Взяв девушку на руки, граф поднялся со своей ношей в снятые им апартаменты и, передав её на попечение горничной, удалился. Всю дорогу до дома Бахметьев улыбался, вспоминая ушедший вечер. Более всего он сожалел о том, что ему не доведётся увидеть её поутру, когда хмель покинет прелестную головку. Было бы забавно наблюдать за ней, когда наступит момент отрезвления, и она вспомнит о высказанных ею желаниях.

Глава 16

Веру разбудил тихий перестук дождевых капель об оконное стекло и подоконник. Открыв глаза, девушка тотчас со стоном закрыла их вновь. Нестерпимая боль пронзила виски и затылок. Попытка перевернуться на другой бок, вызвала новый приступ мигрени. Стены спальни, балдахин над головой — всё закружилось в безумном хороводе. События вчерашнего дня всплывали в памяти обрывками воспоминаний: тихий звон столовых приборов, смеющиеся тёмные глаза Бахметьева, пузырьки шампанского, лопающиеся на языке, быстрый задорный цыганский напев — всё смешалось в голове, и невозможно было разобрать, где сон, а где явь. Было ли, не было ли? Полумрак экипажа, губы, чуть касающиеся её виска и тихий шёпот над самым ухом: «Mon coeur est. Mon ivre de bonheur». (Сердце моё. Моё хмельное счастье).

Верочка закрыла глаза, но сон уже покинул её и не желал возвращаться. Оставалось только найти в себе силы подняться с постели. Но как то сделать, коли от малейшего движения головная боль грозит свести с ума? В двери спальни тихо поскреблась горничная.

— Entrez, — простонала Вера, переворачиваясь на спину.

— Барышня, его сиятельство пришли. Вас спрашивают.

— Который час? — с трудом села на постели девушка.

— Полдень уж, — повела плечиком Дарья.

— Как полдень! — спустила ноги с кровати Вера. — Одеваться немедленно. Хотя нет! Погоди! Передай его сиятельству, что я занемогла и принять его не могу.

— Георгий Алексеевич просили кофий подать в столовую и нынче ожидают вас там, — опустила глаза Даша, теребя в руках край белоснежного передника.

Вера сжала пальцами виски. Все правильно! Бахметьев здесь хозяин, и прислуга будет выполнять распоряжения того, кто ей платит. Ну что же, коли его сиятельству угодно её видеть, она выйдет, только пусть не ждёт, что ради него она станет прихорашиваться и наряжаться. Поднявшись с кровати, Вера покачнулась и ухватилась за спинку кресла. Замутило, липкая испарина выступила на лбу. Зажав рот рукой, девушка из последних сил рванулась в уборную. Так плохо, как нынче утром, ей ещё не было никогда. «Боюсь только, поутру вы пожалеете о своей невоздержанности», — всплыло в голове предостережение Бахметьева. О, он, конечно же, знал, о чём говорил. Умывшись холодной водой, Вера вернулась в спальню. Дарья успела принести из гардеробной прелестное утреннее платье нежно-голубого цвета и ждала у туалетного столика с расчёской в руках.

Покончив с утренним туалетом, Вера, с трудом переставляя ноги, направилась в столовую. Бахметьев, вольготно расположившись в кресле и жмурясь от удовольствия, пил кофе. При появлении Веры, граф поставил чашку на стол, поднялся и одёрнул мундир.

— Доброе утро, Вера Николавна. Прошу извинить меня за нежданное вторжение.

— Скорее уж, добрый день, — протянула ему руку Вера, тяжело вздохнув.

— Как ваше самочувствие? — едва заметно улыбнулся Бахметьев.

— Вы должны были остановить меня, — поморщилась Верочка.

— Видит Бог, я пытался, — усмехнулся Георгий Алексеевич. — Выпейте кофе. Вы обязательно почувствуете себя лучше, — налил он во вторую чашку густой ароматный напиток.

— Благодарю, — присела Вера на краешек стула. — Вас привело сюда только беспокойство о моём самочувствии?

Граф кивнул, окинув её внимательным цепким взглядом. Вера и сама знала, что выглядит она из ряда вон плохо. Мертвенная бледность, разлившаяся по лицу, тёмные круги под глазами, трясущиеся руки и влажные от испарины виски.

— Я ехал на службу и решил заглянуть к вам.

— Ну, что же, коли вы убедились в том, что я всё ещё жива, хотя и не совсем здорова, может, вы оставите меня покамест?

— Прогоняете? — улыбнулся Бахметьев.

— Если угодно, да, — кивнула головой Верочка. — Мне бы хотелось остаться одной.

— Понимаю, — поднялся со стула граф. — Вера Николавна, — обернулся он в дверях, — ежели вам что-нибудь понадобится, дайте мне знать. Визитку я оставил на столе, — откланялся Бахметьев.

Верочка осталась одна. Ей было слышно, как тихо переговариваются в передней Даша и Георгий Алексеевич, но слов разобрать она не смогла. Потом он ушёл, хлопнула входная дверь, и квартира погрузилась в оглушающую тишину. Слышно было только, как тикают большие напольные часы в гостиной. Тик-так, тик-так, стучало в висках у Верочки. Надобно бы подняться и заставить себя дописать письмо к Тоцкому, которое начала накануне, но неимоверная усталость и хандра будто пригвоздили её к месту. Письмо-письмо, мерно выстукивали часы. Взяв со стола карточку с золотым тиснением, Вера поднялась и, шаркая, как древняя старуха, направилась к себе в будуар. Письмо лежало там, где она его оставила вчерашним вечером. Перечитав ещё раз начатые строки, Верочка со вздохом взяла в руку перо и склонилась над посланием.

Она не стала ничего скрывать и написала всё как есть. Закончив, она помахала листом в воздухе, дабы побыстрее просохли чернила, торопливо засунула письмо в конверт и позвонила в колокольчик. Отдав письмо горничной, девушка еле доплелась до кровати и как подкошенная рухнула в постель, не раздеваясь.

* * *

Тоцкий нервно мерил шагами свой кабинет, не в силах заставить себя усидеть на месте. Его беспокойный взгляд то и дело обращался к человеку, расположившемуся в его собственном кресле и внимательно читающему письмо, что он получил не так давно от mademoiselle Воробьёвой. Наконец, посетитель окончил читать, сложил послание и вернул его Тоцкому.

— Не понимаю вашей озабоченности, — поднялся с кресла мужчина.

— Не понимаете! — взвился Тоцкий. — Я вас предупреждал, что всё это добром не кончится. Надобно было всё рассказать ей, открыться, но вы решили использовать её, оставив в неведении. Видите, к чему это привело!

— К чему? — невозмутимо поинтересовался мужчина. — На мой взгляд, подобное положение только нам на руку.

— Как вы не понимаете!? — негодовал Тоцкий. — Её репутация отныне погублена. Вы ничего не сможете более добиться.

— Послушайте, Парфён Игнатьевич, не стоит так драматизировать. Ничего ещё не потеряно. К тому же его сиятельство рано или поздно оставит её, и она падёт мне в руки аки созревший плод. Только я смогу спасти её от позора и вернуть ей доброе имя. Лучше бы, конечно, рано, чем поздно, — добавил он. — Но я, думаю, что при благоприятном стечении обстоятельств это можно будет и ускорить. Во всяком случае, это я возьму на себя.

— Вы как хотите, а я умываю руки! — едва не взвизгнул Парфён Игнатьевич. — Завтра поутру я поеду к Уварову и все ему расскажу.

— Только посмейте, — угрожающе навис над Тоцким его собеседник. — Я десять лет жизни потратил на то, чтобы разыскать эту девицу и устроить всё должным образом. Я приехал в ваше захолустье, как только получил вашу истеричную записку. Неужели я вам мало плачу? Да вы сами по самые уши увязли в этом деле! На каторгу захотели?! — прорычал он, схватив его за лацканы сюртука.

Тоцкий побледнел и отступил на шаг от своего vis-à-vis, вынуждая того выпустить из рук свой сюртук.

— Не горячитесь, mon amie, — пробормотал он. — Это я не подумавши сказал.

— То-то же, — улыбнулся уголками губ его собеседник.

Парфён Игнатьевич поёжился под холодным взглядом серо-голубых глаз, поправил лацканы сюртука и шагнул к двери.

— Не желаете отобедать со мною? Я угощаю.

— С удовольствием, — взяв со стола свой цилиндр, мужчина проследовал за Тоцким в открытую дверь.

* * *

Минуло две седмицы с того дня, когда Верочка переехала в Петербург, в апартаменты, снятые Бахметьевым. Штат прислуги за это время расширился за счёт кухарки и лакея, нанятых графом. С тех самых пор, как она довольно бесцеремонно выставила его за дверь, Георгий Алексеевич более не наносил ей визитов, хотя она регулярно получала от него записки и небольшие знаки внимания.

Иногда то бывали пирожные или конфеты из дорогой итальянской кондитерской, книжные новинки, дамский ридикюль, расшитый стеклярусом и подобные мелочи. Безусловно, получать подарки было приятно, но Вера довольно часто стала замечать за собой, что ей не хватает общества Бахметьева. Изо дня в день, пребывая в четырёх стенах своей квартиры, она изнывала от скуки и безделья, но написать ему и попросить о встрече, она не решалась, полагая, что он расценит её приглашение, как признак капитуляции.

Первым сдался Бахметьев. Он сознательно не навещал Веру, надеясь, что скука вынудит её искать с ним встречи, но недооценил упрямства девушки и твёрдости её характера. Георгий Алексеевич явился в дом на Фонтанке солнечным осенним днём. Рассчитывая угодить Верочке, Бахметьев предварительно посетил лавку, где приобрёл альбом для акварелей, краски и кисти.

Его визиту Верочка обрадовалась, а уж когда развернула принесённый им свёрток, её восторгу не было предела. Наблюдая за ней, Бахметьев мысленно поздравил себя с удачным выбором подарка. Принадлежности художника нисколько не оскорбляли достоинства девушки, но зато принесли дарителю щедрый дар в виде почти невесомого поцелуя в щеку, коим она наградила его в порыве благодарности.

— Вы спасли меня от тоски, Георгий Алексеевич, — перебирая подаренные сокровища, улыбнулась Вера.

— Вы тосковали без моего общества? — позволил себе ироничный вопрос Бахметьев.

— О, да, — нисколько не лукавя, отозвалась Вера, позабыв о необходимости скрывать от него свои истинные чувства.

Опомнившись, она залилась румянцем, но перехватив его довольный взгляд рассмеялась:

— Право, вы сумели мне угодить, — провела она кончиком пальца по мягкому ворсу кисточки.

— Я рад, что вы довольны. Вера Николавна, — откашлялся он. — Уж, коли речь зашла о скуке, позвольте пригласить вас посетить Летний Сад.

— Летний Сад? — очнулась от своих дум Верочка. — Это было бы замечательно.

— Разумеется, ежели у вас есть желание отправиться на прогулку.

— Я только переоденусь, — тотчас согласилась девушка.

Несмотря на то, что был уже конец сентября, день выдался на редкость тёплым, а осенний парк ещё не успел растерять весь свой яркий багряно-золотой убор.

Каким же наслаждением было идти по широкой парковой аллее под руку с человеком, одно присутствие которого подле неё, наполняло Веру ощущением невероятной радости и всеобъемлющего счастья. Довольно было лгать себе самой. Отрицать то, что она влюблена в Бахметьева, более не имело никакого смысла. Одно только омрачало её радость. Увы, граф вовсе не испытывал к ней и сотой доли тех чувств, что владели ею по отношению к нему. «Будь, что будет, — мысленно говорила она самой себе. — Уж лучше полюбить безответно, испытать то чувство, что заставляет сладко сжиматься сердце только при взгляде на него, чем вовсе никогда не знать сих трепетных волнений». Она была в шаге от того, чтобы согласиться на его скандальное предложение. Удерживало её только понимание того, что обратной дороги не будет.

— Вера Николавна! — детский голосок заставил Верочку обернуться.

Княжна радостно помахала ей рукой, и, вырвав другую ладошку из руки своей grand-mère, устремилась навстречу бывшей гувернантке.

— Аннет, — не смогла сдержать радостной улыбки Вера.

— Я соскучилась по вас, — взяла её за руку девочка, смерив Бахметьева неприязненным взглядом.

— Я тоже скучала, — склонилась Верочка к своей бывшей воспитаннице.

Подошла старая княгиня и к немалому удивлению Верочки весьма любезно поприветствовала и её, и графа.

— Георгий Алексеевич, мне бы хотелось сказать несколько слов mademoiselle Воробьёвой наедине. Вы позволите? — обратилась княгиня к Бахметьеву.

— Bien, madame, — кивнул головой граф.

— Вы не могли бы присмотреть за Аннет? — улыбнулась ему Елизавета Петровна.

— С удовольствием, — отозвался Бахметьев, взяв княжну за руку. — Mademoiselle, позвольте сопровождать вас? — наклонился он к девочке.

Бросив настороженный взгляд на свою бабку, Аннет позволила Бахметьеву увести себя в сторону.

— Это из-за вас mademoiselle Вера нас оставила, — сердито надула губы княжна, едва они оказались вне досягаемости ушей её бабки.

— Вы правы, — вздохнул Бахметьев. — Виноват, mademoiselle. Как я могу загладить свою вину перед вами?

— Не обижайте её, — совершенно серьёзно произнесла Анна, и голубые глаза девочки наполнились слезами.

— Сделаю все, что в моих силах, — вытер слезинку белоснежным платком, тотчас извлечённым из кармана, с детской щеки Бахметьев.

Взгляд его обратился к Верочке и княгине. Ему показалось, что Уварова попыталась взять Веру за руку, но девушка спрятала ладонь в складках ротонды и отступила от пожилой дамы на шаг.

— Верочка, поверьте. Мне жаль, что всё так вышло, — губы княгини задрожали, выдавая её расстройство.

— Вам жаль, что вы так легко разрушили мою репутацию, а может и всю мою жизнь? — нахмурилась Вера.

— Я понимаю, что поступила дурно, и мне очень совестно перед вами. Ежели вам понадобится помощь, знайте, мои двери всегда будут открыты для вас, что бы ни случилось.

— Надеюсь, ваша помощь мне никогда не понадобится, — довольно резко ответила Вера.

— Ежели бы вы только могли меня понять…

— Я вас понимаю, но не могу найти вам оправдания, — покачала головой Верочка, — прощайте, ваше сиятельство, — кивнула она головой и повернулась к графу, давая понять, что разговор окончен.

— Рада была повидаться с вами Аннет, — простилась с княжной Вера, позволяя Бахметьеву взять себя под руку.

— Чего хотела от вас старая ведьма? — тихо поинтересовался Бахметьев, когда они удалились от княгини и её внучки на значительное расстояние.

— Я не желаю говорить о том с вами, — отчеканила Верочка.

Её солнечное настроение померкло после встречи с княгиней, потому как ей вновь напомнили, с чего началось её знакомство с Бахметьевым. «Ах, не всё ли равно! — досадливо поморщилась Верочка. — Не всё ли равно, каким образом все случилось? Что толку мучить себя? Я люблю его и этого довольно».

— Георгий Алексеевич, отвезите меня домой, — обратилась она к своему спутнику.

— Как жалко, что прогулку нам испортили, — отозвался граф, сворачивая в сторону парковых ворот, где он оставил коляску с возницей.

Всю недолгую дорогу до дома Вера молчала, сосредоточенно глядя вперёд себя. Решение было принято, но сказать Бахметьеву о том, что она надумала, было боязно. Коляска остановилась, и, спустившись на мостовую, Георгий Алексеевич подал руку Верочке. Вложив свои пальчики в его ладонь, Вера осторожно спустилась с подножки и прошла к парадному. Бахметьев остался стоять у пролётки.

— Вы не желаете зайти? — спросила она, обернувшись.

— Это приглашение? — удивлённо взлетела вверх бровь графа.

— Да, я вас приглашаю, — поспешно согласилась Верочка, не давая себе времени передумать.

— Езжай, — обернулся он к вознице, — я сам доберусь.

В полном молчании Бахметьев и Вера поднялись на второй этаж и остановились перед дверями квартиры. На лестнице было довольно темно, поскольку на город уже опустились сумерки, а маленькое оконце почти не пропускало света. Граф вгляделся в бледное лицо девушки, гадая о причинах её заминки перед входной дверью.

— Георгий Алексеевич, — запинаясь, начала Вера, — я долго думала над вашим предложением…

У Бахметьева даже дыхание перехватило, когда он осознал, что она собирается ему сказать.

— Здесь не место для столь деликатного разговора, — тихо заметил он.

— Вы правы, — кивнула головой девушка и решительно дёрнула шнур колокольчика.

Снимая ротонду, шляпку и перчатки, Вера старалась не смотреть на графа. Краем глаза она заметила, как Дарья приняла у него из рук плащ и фуражку, как Бахметьев чуть задержался перед зеркалом, поправляя мундир. Сердце ёкнуло в груди, замерло и будто провалилось куда-то вниз.

Верочка прошла в гостиную, спиной чувствуя его напряжённый взгляд, прислушиваясь к его шагам позади себя. Войдя вслед за ней, граф плотно закрыл за собой высокие двустворчатые двери.

— Вы собирались мне что-то сказать, — остановившись от неё в двух шагах, напомнил он.

Вера, нервно комкая в руках плотный шёлк своего платья, подняла голову, стараясь заглянуть ему в глаза.

— Я… Я решила, что буду вашей… Нет, не то, — стушевалась она. — Я стану… Я ваша, Георгий Алексеевич, — уже почти прошептала она.

— Верочка, — шагнул к ней Бахметьев. — Верочка, ангел мой, — поймал он её запястье и поднёс к губам дрожащие пальцы, целуя каждый из них. — Я заранее согласен на все ваши условия, — обнимая рукой тонкий стан, прошептал он ей на ухо.

— Нет у меня никаких условий, — вывернулась из его объятий Вера, и, сцепив пальцы в замок, прижала руки к груди. — Пожалуй, только одно.

— Я вас слушаю, — взъерошил рукой каштановую шевелюру Бахметьев.

— Никогда не лгите мне, — выдохнула она.

— Никогда, — легко согласился он, думая только о том, чтобы вновь заключить её в объятья, поцеловать, распустить тяжёлый узел волос у неё на затылке и зарыться лицом в льняные кудри.

— Хорошо. — Вера обошла его и распахнула двери гостиной. — Даша, — обратилась она к горничной, — передай Катерине, что его сиятельство на ужин останутся. Пусть на двоих накроет.

Кивнув головой, Дарья исчезла в коридоре.

Дав своё согласие стать любовницей графа, Вера испытывала странную нервозность. Она тянула время за ужином, совершая массу бесполезных и бессмысленных действий, как то принималась вдруг переставлять приборы на столе, делая это столь сосредоточенно, что можно было подумать, что для неё в сей момент нет ничего более важного. И ежели до того, как роковые слова были произнесены, у неё всегда находилась тема для разговоров с Бахметьевым, то после она не могла и двух слов произнести, отвечая на все вопросы односложно и игнорируя его попытки разговорить её и внести некую непринуждённость в накалившуюся вдруг обстановку.

Памятуя о коварном свойстве шампанского, она даже не прикоснулась к вину в этот вечер. Если бы Бахметьеву было ведомо, какая буря чувств и эмоций бушевала у неё в душе, какой панический ужас она испытывала, добровольно шагнув с обрыва в пропасть, он, наверное, не стал бы раздражаться и злиться на непонятное ему поведение женщины, только что ответившей ему согласием. Но Георгий Алексеевич о том не знал, и потому поведение Верочки уже порядком его разозлило.

Вера все же уловила перемену в его настроении, когда заметила нахмуренные брови и недовольно поджатые губы.

— Идёмте, — поднялась она из-за стола и решительно прошагала в сторону спальни.

Застав в будуаре Дарью, она молча указала ей рукой на двери. Горничной не надо было ничего объяснять. Она с первой минуты, когда господа вернулись с прогулки, поняла, что всё переменилось.

Остановившись по центру комнаты, Вера, не поворачиваясь лицом к Бахметьеву, завела руки за спину и попыталась расстегнуть пуговицы на платье.

— Помогите мне, — раздражённо прошептала она.

— Вера, — Бахметьев обнял её за талию и развернул к себе лицом. — Что всё это значит?

— Разве вы не этого хотели? — Верочка чувствовала, как дрожат губы, как слезы наворачиваются на глаза, грозя пролиться прямо сейчас. — Я всё не так делаю, да? — моргнула она.

Слезинка скатилась по гладкой щеке.

— Я не знаю как, не умею, — прошептала она.

— Я научу, — склоняясь к ней, прошептал Бахметьев.

Первый поцелуй был невесомым, лёгким касанием губ. Осторожным и деликатным. Верочка поднялась на носочки, обхватила руками крепкую шею и приникла к нему всем телом. Словно в полусне она ощущала, как скользят тёплые ладони по её спине, лиф платья вдруг стал не так тесен, а спустя несколько мгновений, оно с тихим шорохом соскользнуло с плеч и упало на пол. Бахметьев выпустил её из объятий и, отступив на шаг, рванул ставший вдруг тесным ворот мундира. Он повёл плечами, сбрасывая офицерский сюртук. Вера, прикрывшись руками, отвернулась. Сердце колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках. Её то сотрясал озноб, то кидало в жар. Осмелившись посмотреть на него, она тихо охнула, поразившись тому, сколь широки оказались его плечи под тонким полотном рубахи. Заметив её взгляд и смущённый румянец, Бахметьев широко улыбнулся.

— Иди ко мне, — раскрыл он для неё объятья.

Как было отпустить свои страхи, довериться ему? Но ведь ныне уже нет пути назад. Возможно, он и поймёт, коли качнёт сейчас отрицательно головой и попросит уйти, но ведь более не вернётся. И она шагнула к нему, спрятала лицо на груди, щекой касаясь разгорячённой кожи в распахнутом вороте рубахи.

— Георгий Алексеевич, — положив ладонь на грудь ему, попыталась отстраниться.

— Жорж, — шепнул он, стискивая в руках тонкий стан.

— Жорж, — повторила она, — мне страшно.

— Не надобно меня бояться, ma bonne, — скользнули по тонкой шее сухие горячие губы. — Не надобно. Я тебя не обижу.

Вера ахнула, когда он подхватил её под колени, и она оказалась у него на руках. Шагнув в спальню, Бахметьев опустил её на разобранную Дарьей постель.

— Всё хорошо будет, ангел мой. Всё хорошо, — запустил он пальцы в узел волос на её затылке. Шпильки посыпались на постель, когда он провёл рукой по распущенным локонам.

Но как бы он ни сдерживал себя, как бы ни старался не спешить, увлечь за собой в тёмный омут сладострастия, боль все же на миг отрезвила её, вырвав из мира томной неги.

Тихо вскрикнув, вцепилась в его плечи, царапая ноготками гладкую, будто атлас кожу и затихла в объятьях, молча глотая слезы.

— Прости меня, ангел мой, — притянул он к себе стройное тело. — Так уж устроено природой.

— Всё хорошо, — тихо шепнула ему в ответ, пряча глаза и уворачиваясь от его поцелуев.

Бахметьев вздохнул, выпустил её из рук и откинулся на подушку, закрыв глаза. Не спалось. Не испытал радости от очередной победы. Напротив, будто кошки скреблись на душе. Нестерпимо захотелось уйти, не видеть её после. Прислушиваясь к тихому ровному дыханию, он осторожно поднялся с постели и принялся одеваться.

— Жорж, — тихий шёпот заставил его замереть. — Ты уходишь?

— Мне пора. Завтра на службу, — отозвался он.

Отвернувшись от растерзанной постели, Георгий Алексеевич быстро натянул рубаху, заправил её в брюки и, подобрав с пола мундир, шагнул к двери.

— Когда ты придёшь? — услышал он за спиной.

— Я дам вам знать, — не поворачиваясь, ответил он.

Плечи его слегка напряглись, когда ему послышалось тихое всхлипывание. Надобно бы вернуться, обнять утешить, но он, постояв ещё мгновение, шагнул за порог и закрыл за собою дверь.

Глава 17

Вера накрылась с головой одеялом и разрыдалась, уткнувшись лицом в подушку. Холодное «вам» болезненным уколом впилось в сердце. Произошедшее между ней и графом в её собственной постели ныне виделось ей омерзительным. Порченная она отныне. Отдала самое ценное, что имела, думала привязать его к себе, решившись на самый отчаянный для любой девицы шаг, но видимо, своей неискушённостью в делах подобного рода, только лишь оттолкнула его.

Чем она нынче лучше княгини Уваровой? Ольга Михайловна ничего не значила для Бахметьева, и он рад был избавиться от надоевшей пошлой связи, и её, Веру, скором времени ждёт та же участь. Только у княгини супруг законный имеется, а для mademoiselle Воробьёвой отныне все кончено.

Чем более она думала о том, что совершила, тем сильнее ненавидела Бахметьева за то, что он с ней сделал и себя за то, что поддалась искушению. В будуаре послышались шаги. Видимо, то горничная, проводив его сиятельство, вернулась на своё узкое ложе. Вера затихла, не желая выдать владевшее ей отчаяние. Дарья тихо постучала в двери:

— Вера Николавна, спите?

— Нет, — вздохнула Вера. — Входи.

— Я вам ванну приготовила, — отвела глаза девушка.

— Благодарю, — завернувшись в одеяло, Вера прошла в уборную.

Отбросив его в сторону, девушка ступила в ванну. «Можно смыть грязь с тела, но с души-то не смоешь», — вздохнула она, погружаясь в воду. И все же тёплая душистая вода подействовала на неё умиротворяюще. Отступили страх и отчаяние, оставив только горечь и запоздалое раскаяние.

Отныне для неё не было секрета в том, что происходит между мужчиной и женщиной за закрытыми дверями спальни. Наверное, будь Бахметьев её супругом, она бы не чувствовала себя столь униженной, ведь что греха таить, интимная близость была не лишена приятных моментов, но это и более всего угнетало. Не должна была она испытать наслаждения от того, что совершила. Ведь это грех так отдаваться мужчине.

Вода остыла, а Вера всё продолжала сидеть в ванне.

— Вера Николавна, — услышала она обеспокоенный голос горничной за дверью.

— Со мной всё хорошо, — отозвалась Верочка. — Уже выхожу.

Что теперь-то придаваться унынию, коли всё свершилось. Разве не за этим Бахметьев привёз её в Петербург? Разве не знала, на что идёт, давая графу своё согласие?

Вернувшись в спальню, Вера обратила внимание, что Дарья перестелила постель и, оставив для неё на столе зажжённую лампу и стакан тёплого молока, удалилась. Девушку растрогала такая забота, и она вновь шмыгнула носом, пообещав себе, что завтра непременно отправится в лавку, купит что-нибудь, дабы отблагодарить горничную.

Прикрутив фитиль, Вера забралась в постель и постаралась отрешиться от мыслей о Бахметьеве, о завтрашнем дне, решив для себя, что не стоит горевать о том, чего уже не вернуть и не поправить.

* * *

Бахметьев, выйдя из парадного, остановился на набережной, прислонившись спиной к фонарному столбу. К ночи похолодало, и пронизывающий ветер норовил забраться под плащ, заставляя ёжиться. Подняв голову, Георгий Алексеевич нашёл глазами окно, где сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался неяркий свет керосиновой лампы. «Не спит», — вздохнул Бахметьев. Порывшись в кармане плаща, граф извлёк из него портсигар. Ветер несколько раз гасил пламя спички, но все же ему удалось прикурить сигарету. «Дурак! — обругал себя Бахметьев, затянувшись горьким дымом. — Сбежал, как нашкодивший мальчишка. Стоило ли так спешить? В кои то веки похоть совсем затмила разум. Всё должно было быть иначе», — сигарета истлела и обожгла пальцы. Отбросив окурок, — Георгий Алексеевич дождался, когда свет в окне погаснет и только после того зашагал по мостовой в сторону Литейного.

Шаги гулким эхом отдавались в ночном городе. Всё замерло. Обыкновенно в эти часы на улице можно было встретить припозднившихся гуляк из числа студентов или военных, нет-нет проезжала пролётка, но нынче было тихо. Идти было совсем недалече. Ветер свистел в ушах, подгоняя в спину и вынуждая ускорить шаг.

Перейдя мост через Фонтанку, Георгий Алексеевич с Невского свернул на Литейный. До дома оставалось не более версты. От природы Бахметьев обладал чутким слухом. Ему показалось, что кто-то следует за ним попятам. Остановившись, он огляделся. Вдоль неосвещённой стены доходного дома мелькнула чья-то тень. Граф мгновенно подобрался, как всегда в минуты опасности ощущая необыкновенный душевный подъём. Медленно повернувшись, Бахметьев зашагал далее, ожидая нападения.

Нападавших было двое. Как бы Бахметьев ни готовился к тому, все же момент нападения был неожиданным. Сначала дорогу преградил высокий широкоплечий человек, вынырнув, будто чёртик из табакерки с ближайшей подворотни. В руке нападавшего блеснуло лезвие ножа. Закрывшись рукой, Бахметьев ухватил своего противника за запястье, сжимая его руку, что есть силы в надежде заставить того выпустить оружие. Никто не издал ни звука. Слышалось только напряжённое дыхание обоих. Вывернув руку нападавшего, граф услышал, как звякнул о мостовую нож, откатившись куда-то в сторону, и в тот же миг на его шее оказалась удавка. Кто-то второй пониже и явно гораздо слабее первого противника, повис на нём со спины, пытаясь затянуть петлю на шее. Фуражка смягчила удар по голове, кастет скользнул по щеке, оставляя глубокую царапину, в глазах потемнело.

— Караул! Грабят! — послышался чей-то истошный крик.

Хватка ослабела.

— Повезло вам, ваше сиятельство, — услышал он свистящий шёпот над ухом.

Топот ног по мостовой возвестил о том, что его недруги, кто бы они ни были, поспешили покинуть место нападения, оставив свою жертву.

— Ваше благородие, — обратился к нему запыхавшийся городовой, — не пострадали?

— Нет, — выдохнул Бахметьев, снимая с шеи верёвку.

Вслед за городовым к нему подошёл тощий паренёк, судя по форменной фуражке и тужурке, студент, который, очевидно, и поднял крик, привлекая внимание. Помогая графу подняться, городовой заботливо поддерживал его под обе руки.

— Сюда, пожалуйте, — скороговоркой произнёс он, увлекая Бахметьева под свет фонаря.

Студент, последовал за ними, с любопытством рассматривая того, кому он вольно или невольно только что спас жизнь.

— Что ж вы службу так скверно несёте? — в сердцах бросил Бахметьев, стирая кровь с повреждённой щеки.

— Так отдали бы кошелёк и дело с концом, — обиженно заметил городовой. — Что ж вам жизнь недорога, что вы супротив двоих драться кинулись?

— Да кабы кошелёк… — вздохнул Георгий Алексеевич, нащупав в кармане золотой портсигар и портмоне.

— Проводить вас, ваше благородие? — поинтересовался городовой.

— Было бы неплохо, — поворачиваясь лицом к студенту, отозвался Бахметьев. — Благодарю вас, юноша. Вы мне жизнь спасли.

— Не стоит благодарности, ваше благородие, — словно девица зарделся студент, — всякий на моем месте поступил бы точно также.

— Ежели я когда-нибудь смогу быть вам чем-нибудь полезен, вы можете найти меня по этому адресу, — достав из кармана портмоне и вытащив из него визитку, произнёс Бахметьев, протягивая карточку студенту.

Городовой попытался взять графа под руку, но Бахметьев довольно резко отказался от помощи и предпочёл передвигаться самостоятельно, несмотря на то, что голова его кружилась и походка была не совсем твёрдой.

Дома Георгий Алексеевич приказал подать бренди. Налив почти полный стакан, он немного плеснул на ладонь и приложил её к разодранной щеке. Сдавленно чертыхнувшись, граф посмотрел в зеркало на своё отражение. Помимо ссадины на лице на шее красовался след от удавки. «Во истину в рубашке родился», — перекрестился Бахметьев. Кто его знает, чем бы всё закончилось, коли не подгулявший допоздна студент.

Сначала Бахметьев тоже решил, что на него напали с целью ограбления, тем более что могли видеть, как он подкуривал сигарету, достав из кармана плаща дорогой портсигар. Однако, поразмыслив немного и вспомнив последние слова одного из бандитов, Георгий Алексеевич пришёл к печальному выводу, что нападавшие желали отнюдь не поживиться за его счёт, но убить. Видимо, они следовали за ним от самого парадного дома на Фонтанке, и как только он перешёл мост и стал удаляться от набережной, решили напасть. Чего проще: задушить, а тело сбросить в реку.

Оставалось только вспомнить, кому он настолько насолил, что платой за прегрешения должна была стать его собственная жизнь. Присев в кресло со стаканом в руке, Бахметьев погрузился в мрачные раздумья. Единственная мысль, что приходила ему в голову — это связь с Ольгой. «Нет, — вздохнул граф, отпив из стакана глоток бренди, — Уваров никогда бы не стал сводить счёты подобным образом. Николай Васильевич вообще бы не стал сводить счёты, потому как к супруге своей всегда был равнодушен и ревнивцем никогда не слыл. Для князя самым важным было, чтобы внешние приличия были соблюдены, а уж тем более сейчас, когда сия пошлая связь осталась в прошлом, подобная месть и вовсе лишена какого бы то ни было смысла».

Однако более у него не было ни одной мысли по этому поводу. Сколько бы он не перебирал в памяти своих знакомцев, по всему выходило, что врагов, готовых убить его, он нажить не успел. «Что ж, отныне стоит соблюдать осторожность и не бродить в одиночестве по ночным улицам Петербурга», — решил Георгий Алексеевич, укладываясь в постель. За всеми волнениями последних нескольких часов, мысли о Верочке отошли на второй план. Он обязательно загладит свою вину перед ней, но позже.

Утро выдалось отнюдь не добрым. Просматривая почту, Георгий Алексеевич с тяжёлым вздохом вскрыл конверт с письмом от матери. Лидия Илларионовна в своём послании взывала к его совести и сыновьему долгу:

«Mon cher fils, (Мой дорогой сын) мне очень жаль, что мы расстались с Вами столь неподобающим образом. Возможно, я была не права, когда упорствовала в своих желаниях, но все мои деяния направлены на то, чтобы видеть Вас счастливым и довольным жизнью. Жорж, прошу Вас, не ставьте меня в неловкое положение. На следующей седмице я ожидаю с визитом семейство Епифановых. Надеюсь, вы сможете уделить несколько дней мне и моим гостям. Ваша любящая мать, графиня Бахметьева».

Взглянув на дату, граф нахмурился. Получается, что Епифановы вот-вот должны прибыть с визитом к его матери, ежели уже не находятся в Бахметьево.

«Ах, маменька, — усмехнулся Бахметьев, — вы всё же не оставили сию мысль. Впрочем, учитывая обстоятельства прошлой ночи, поездка в имение нынче не самая плохая идея», — решил он, взяв в руки перо, дабы написать ответ матери.

Но оставалась ещё Верочка. Уехать, не сказав ни слова после ночи, проведённой с нею, было бы верхом цинизма. «Послать ей цветы и записку? — задумался Георгий Алексеевич. — Нет. Это оскорбит её. Надобно бы лично объясниться», — вздохнул он.

Бахметьев медлил с визитом. Он не знал, как вести себя с ней после, что сказать, да и в собственных чувствах он не мог толком разобраться. Он так долго добивался её, пожертвовал расположением madeimoiselle Епифановой, лишь бы получить желаемое, а вот ныне не испытывал ни радости, ни удовлетворения от одержанной победы. Да и было ли это победой, коли на душе остался горький осадок? Нет-нет вовсе не разочарование владело им, но недовольство собой было причиной посетившей графа меланхолии. Ведь когда так стремился увлечь её в омут грешного сладострастия, он вовсе не думал об ответственности, что после ляжет на его плечи. Имел ли он право пользоваться её юностью и неопытностью, влечением, что она испытывала к нему и по своей наивности совершенно не умела скрыть? Он обещал бросить к её ногам весь Петербург, но ей вовсе не нужны были ни деньги, ни драгоценности, — всё то, что с радостью приняла бы от него другая. Но Верочка она ведь не такая, как те другие. А он, так легко согласившись в тот момент, не думал о том, что, по сути, ему нечего ей предложить.

С такими мрачными мыслями отправлялся Бахметьев на Фонтанку. Несмотря на то, что отправился он по известному ему адресу средь бела дня, Георгий Алексеевич решил воспользоваться услугами извозчика. Слишком памятна ещё была ночная встреча. Вряд ли кому-то придёт в голову упрекнуть его в трусости, коли он решит впредь быть более осторожным и осмотрительным.

Двери ему открыла Дарья. Девушка лишь мельком взглянула на него и поспешно отвела глаза. Но даже столь мимолётный взгляд показался Бахметьеву осуждающим. Ну что же, даже у горничной был повод осуждать его, ведь он повёл себя не самым лучшим образом.

— Вера Николавна, дома будут? — поинтересовался граф, снимая фуражку.

— Барышня гулять изволили, — присела в книксене Дарья.

— Что же одна? — удивился Бахметьев.

— Нет. Вера Николавна Никитку с собой взяли.

«Может то и к лучшему», — вздохнул с облегчением Георгий Алексеевич.

— Я ей напишу, — шагнул он в переднюю.

Дарья отступила, пропуская его в квартиру, проводила в гостиную и поспешила в будуар хозяйки за письменными принадлежностями, оставив графа одного. Внимание Георгия Алексеевича привлёк незаконченный пейзаж, который художница оставила на столе. Вглядываясь в картину, Бахметьев без труда определил, что за место рисовала Вера. Это был отдалённый уголок парка в Бахметьево, тот самый, что так хорошо был виден из окна флигеля, и который она уже пыталась изобразить карандашом.

Вернулась горничная и выложила перед ним на стол лист бумаги и чернильницу с пером. Отодвинув пейзаж, Георгий Алексеевич присел за стол. Раздумывая над тем, что написать, он вспомнил их разговор накануне. «Никогда не лгите мне», — просила она его. «Но ведь не сказать всей правды — не значит солгать», — пожал плечами Бахметьев, обмакивая перо в чернила.

Перо в его руках легко заскользило по бумаге, выводя ровные чёткие строки:

«Вера, mon ange, дела семьи вынуждают меня уехать на несколько дней в Бахметьево. Мне жаль, что приходится оставлять вас нынче, но я не в силах отказать матери в её просьбе. Надеюсь, что мы скоро увидимся с вами. Жорж.»

Оставив записку на столе в гостиной, Георгий Алексеевич покинул квартиру на Фонтанке и сразу оттуда направился на службу, дабы известить начальство о своём отсутствии в течение седмицы. Успокоив, таким образом, свою совесть, граф уже к исходу дня въезжал в ворота родового имения.

Верочка вернулась к себе после полудня. Как и собиралась, она зашла в лавку и купила небольшой, приглянувшийся ей гребень из слоновой кости, рассудив, что в тёмных волосах Даши сия безделица будет смотреться на редкость хорошо. Благо денег на булавки Бахметьев оставил немало.

По пути домой она остановилась у Казанского собора. Девушка долго не решалась войти, испытывая некий трепет перед величием монументального строения, но пересилив свои страхи, всё же ступила под своды храма. В трудные моменты жизни Вера часто искала утешения в молитве, и раньше это средство всегда действовало безотказно. Стоило остановиться перед образами и обратиться к Господу со своими горестями и страхами, на неё снисходило спокойствие, появлялась ясность мысли, и почти всегда находилось решение. Но сегодняшнее посещение собора не принесло ей желаемого успокоения и утешения. Мысли её метались, словно осенние листья подхваченные порывом ветра. Как могла она о чем-то молить, коли сама встала на скользкий путь прелюбодеяния? Никто кроме неё самой не был повинен в том, что не было отныне покоя её душе.

Размышляя о своей загубленной жизни, Вера дрожащей рукой осенила себя крестным знамением. «О чем просить? Разве только покаяться», — вздохнула она, так и не решившись зажечь свечу.

— Сударыня, могу я вам чем-то помочь? — обратился к ней, наблюдавший за ней священник.

— Нет, благодарю, — мелькнула на губах слабая улыбка.

Подобрав юбки, Вера торопливо зашагала к выходу, спиной ощущая внимательный взгляд. Не хватило духу покаяться, признаться во всем. Стало быть, придётся и дальше самой тащить сию тяжёлую ношу без всякой надежды избавиться от неё. Едва ли не бегом спустившись по ступеням храма, Верочка, не оглядываясь на сопровождавшего её лакея, поспешила на набережную Фонтанки.

Оказавшись дома, она тотчас вручила Дарье подарок и улыбнулась тому, с какой искренней радостью и благодарностью горничная приняла сей скромный дар. Вволю налюбовавшись изящной вещицей, Дарья спохватилась:

— Его сиятельство заходили поутру, покамест вас не было, — неловко переминаясь с ноги на ногу, опустила глаза Даша.

— Георгий Алексеевич что-нибудь оставил для меня? — старательно изображая равнодушие, поинтересовалась Верочка.

— Письмо на столе в гостиной.

Стараясь ступать неспешно, Верочка прошла в комнату и взяла со стола коротенькую записку. Граф извещал о том, что будет несколько дней отсутствовать в столице. Ни слова о прошлой ночи, ни слова о чувствах, ни слова о любви. Впрочем, любви он ей как раз и не обещал. С тяжёлым вздохом Вера опустилась на стул, смяв в кулачке записку. «Ну, уж коли он не любит меня, то и ему ни к чему знать о моих чувствах, — подпёрла щёку рукой Верочка. — Надобно дальше жить». И пусть она согрешила, но её не постигла кара небесная, не поглотила геенна огненная, ничего вокруг не изменилось, за исключением того, что отныне ад существовал в её собственной душе.

Стараясь отвлечь себя от грустных мыслей, она вспомнила о своём последнем разговоре с князем Уваровым. Что ж, место жительства у неё теперь имеется, стало быть, пришла пора попросить Николая Васильевича вернуть её вещи, которые остались в поместье Уваровых.

Глава 18

— Вы, маменька, поезжайте, коли собрались, а я остаюсь, — сложив руки на груди, Олеся отвернулась от матери и сестры.

— Олеся, голубушка, ну чего ты упрямишься? — попыталась вразумить младшую дочь Татьяна Михайловна. — Неужто не понимаешь, что исключительно тебе мы обязаны сим приглашением?

— Это вы, маменька, не понимаете, что Георгий Алексеевичу до меня нет никакого дела, — возразила Олеся. — Не стану я ему навязываться.

— Глупости! — отложила книгу Натали, глядя на сестру. — Разве нас граф Бахметьев пригласил? Что с того, что мы поедем по приглашению Лидии Илларионовны?

— Благодарю покорно. Я думала, что хоть ты, Натали, меня поймёшь, — взволновано прошлась по комнате девушка. — Ты бы смогла встретиться с человеком, который обошёлся с тобой подобным образом?

— Не понимаю, — пожала покатыми плечами Наталья. — Видит Бог, не понимаю.

— Ты мне не ответила, — пристально глядя в глаза старшей сестре, пождала губы Олеся.

— Да, смогла бы, — поднялась с кресла Натали, отвечая сестре столь же пристальным взглядом. — Да будь у него хоть гарем наложниц, я бы своего не упустила! В конце концов, ты с ним под венец пойдёшь, а не гувернантка.

— Девочки! — поражённо ахнула Татьяна Михайловна, придя в ужас от того, что воспитанные в строгости барышни обсуждают столь неподобающие вещи.

— Маменька! — хором ответили сестры, повернувшись к матери.

— Коли речь о том зашла, — задумчиво молвила Татьяна Михайловна, — так позвольте и мне сказать. Я всецело согласна с Натали, Олеся. Не стоит упускать подобной возможности из-за слухов.

— Слухи! — воскликнула девушка. — Да я собственными глазами видела всё.

Татьяна Михайловна сердито забарабанила пальцами по подлокотнику кресла.

— Ma chère fille (Моя дорогая девочка), хочу заметить, что у твоей тётушки были собственные причины, дабы расстроить ваши отношения с Георгием Алексеевичем.

— Это какие же? — прищурилась Олеся.

— Тебе вовсе не надобно знать о том, — отвела глаза генеральша. — Довольно того, что я о том знаю и, поверь мне, ваша размолвка с графом яйца выеденного не стоит.

— Барыня, — заглянул в гостиную лакей, — так багаж сносить вниз?

— Сноси, голубчик, сноси, — закивала головой генеральша.

Олеся тяжело вздохнула, понимая, что в этом споре с матерью и сестрой на этот раз потерпела поражение. Поднявшись с кресла, генеральша подошла к дочери и, обняв её за плечи, развернула девушку к зеркалу.

— Олеся, ma bonne, погляди на себя. Ты же у меня красавица. Неудивительно, что Георгий Алексеевич тобой заинтересовался.

Олеся поправила медово-рыжий локон, кружево на воротничке и улыбнулась собственному отражению. И пусть у неё ещё оставались сомнения, все же слова матери вселили в неё надежду, что все ещё может измениться, и Бахметьев на самом деле не так равнодушен к ней, как показалось в тот момент, когда она застала его в старом флигеле с гувернанткой в поместье старухи Уваровой.

Поднявшись в свои покои, mademoiselle Епифанова довольно долго присматривала туалет для визита в Бахметьево, остановив свой выбор на довольно скромном платье палевого цвета. Хотелось предстать перед графом и его матерью в наилучшем виде. Изумрудно-зелёная ротонда и шляпка в тон с белым пушистым пером довершили облик, выгодно подчеркнув матовую бледность лица, придав взгляду загадочную глубину. Олеся повертелась перед зеркалом, окинув себя придирчивым взглядом, и оставшись полностью удовлетворённой собственным обликом, изволила спуститься.

Глава семейства Андрей Павлович, безусловно, понимал всю подоплёку нынешнего визита в Бахметьево, но предпочёл делать вид, что сим приглашением Лидия Илларионовна всего лишь отдавала дань добрососедским отношениям. Усаживаясь в экипаж, генерал уже предвкушал все прелести осенней охоты на уток в компании молодого графа. Ехать было недалеко. Сытые холёные лошади резво взяли с места, и уже спустя два часа экипаж семейства Епифановых свернул на дорогу, ведущую к усадьбе Бахметьевых.

Лидия Илларионовна гостей встретила радушно, прямо в передней огромного особняка. Георгий Алексеевич в выражениях радости по поводу прибытия семейства Епифановых в родовое имение был более сдержан, чем его маменька. Олеся вошла последней и, стушевавшись под насмешливым взглядом молодого графа, малодушно спряталась за спину старшей сестры.

— Bonne journée, Георгий Алексеевич, — не поднимая глаз, поздоровалась девушка, когда Бахметьев приблизился к ней, после того, как поприветствовал всех членов её семьи.

— Mademoiselle, позвольте заметить, что вы очаровательны нынче, — обронил Бахметьев, поднося к губам изящную кисть, затянутую в перчатку из тонкой белой лайки.

Олеся подняла голову и, разглядев ссадину на лице Бахметьева, тихо ахнула:

— Бог мой, Георгий Алексеевич, — девичья ладошка скользнула на его плечо, и девушка поднялась на носочки, дабы лучше рассмотреть, — что у вас с лицом?

— Пустяки, — мелькнула едва заметная улыбка на губах Бахметьева, — мне следовало быть более внимательным при фехтовании.

Взгляды графа и mademoiselle Епифановой встретились. Щёки Олеси порозовели, осторожно вытащив свою ладошку из его руки, девушка смущённо улыбнулась.

— Мы со своим визитом, наверное, оторвали вас от дел службы?

— Нисколько, — тотчас ответил граф. — Я искренне рад видеть вас в своём доме.

Прислуга занесла багаж, дворецкий поспешил сопроводить господ в приготовленные комнаты, а мать и сын Бахметьевы остались наедине.

— Олеся-то как похорошела, — словно, между прочим, заметила графиня, наблюдая за сыном.

— Олеся Андревна барышня весьма привлекательная, — согласился Георгий Алексеевич.

— И умна, и образована, — продолжила графиня. — Жорж, согласись. Она станет тебе хорошей женой.

Взяв мать под руку, Георгий Алексеевич помог ей подняться по лестнице в её покои. «Спору нет. Девица Епифанова всем хороша, — размышлял Бахметьев, — да только сердечного трепета не вызвала». Мысль о том, чтобы жениться на Олесе уже не казалась графу столь привлекательной, как то было раньше. Когда же наступил тот момент, столь изменивший его отношение к mademoiselle Епифановой? Впрочем, не столько к mademoiselle Епифановой, сколько к браку вообще. Ведь его отношение к Олесе нисколько не переменилось. Переменилось другое.

Когда он перестал смотреть на брак, как на очередную веху в своей жизни? Он всегда полагал, что в вопросах создания семьи, чувства к предполагаемой супруге не есть основа для заключения брака. Было само собой разумеющимся, что претендентка должна быть хороша собой, происходить из хорошей семьи, уметь произвести впечатление, но всё это вдруг в одночасье стало неважным для него.

В кругу его знакомых браки, заключённые не по велению сердца, а по причинам куда более прозаичным и приземлённым были не редкостью. Случались, конечно, счастливые исключения, когда супруги питали друг к другу нежные чувства, но он никогда не задумывался над тем, какой будет его собственная семья. Хотел ли он иметь семью? Безусловно! Стать отцом? Ни малейшего сомнения! Просто всё казалось, что не пришло ещё время, что он чего-то ещё не успел, но видно маменька его придерживалась совершенно иной точки зрения.

— Я не люблю её, — остановившись на верхней площадки лестницы, ответил он матери после затянувшего молчания.

Лидия Илларионовна покачала головой:

— Жорж, тебе ли не знать, что любовь не самое важное условие для женитьбы. Возьми Уваровых. Да, что я говорю тебе, — распахнула двери в свои покои графиня, предлагая продолжить разговор у себя в будуаре, — ты сам всё знаешь. Я не вмешивалась в твои отношения с Ольгой, но признаться, я рада, что ты порвал с ней.

— Маменька, — вздохнул Бахметьев, — неужели вы желаете мне той же участи? Я не люблю Олесю, рано или поздно она это поймёт и станет искать утешения в чужих объятьях.

— Совсем не обязательно, — присела на кушетку графиня, указав сыну на кресло. — Ты думаешь, твой отец был без памяти влюблён в меня? Увы, это не так, но я даже не помышляла о том, чтобы завести интрижку на стороне.

— Ольга ведь вторая жена Уварова? — неожиданно поинтересовался Георгий Алексеевич.

Графиня удивлённо моргнула и утвердительно кивнула головой:

— Князь был женат, кстати, по большой любви, только счастья ему это не принесло.

— Расскажите мне, — попросил Бахметьев.

— Мне немногое известно, — попыталась отговориться графиня, но встретившись глазами с пристальным взглядом сына, вздохнула и продолжила. — Его первую жену звали Аннет. Она была дочерью управляющего в имении Уваровых, прижитой им от крепостной девки. Когда девочка родилась, старый князь позволил своему управляющему выкупить её мать и обвенчаться с ней. Мать Анны умерла, когда пыталась произвести на свет ещё одного младенца. Увы, дитя ненамного пережило свою родительницу. Управляющий женился во второй раз, а свою дочь оставил на попечение Елизаветы Петровны, поскольку старая княгиня очень привязалась к девочке, а мачеха Анны не захотела воспитывать ребёнка от того брака. Аннет всю жизнь провела в семье Уваровых в качестве воспитанницы княгини. Николя закончил кадетский корпус, вернулся в родовое гнездо и увлёкся этой девицей. Это всё, что мне известно.

— Старый князь допустил подобный мезальянс? — удивлённо поинтересовался Георгий Алексеевич.

— Николя был молод, горяч. Ему ведь на ту пора только двадцать три года минуло, — нахмурилась графиня, а самой Анне ещё и семнадцати не было. Они сбежали, тайно обвенчались и вернулись, дабы повиниться в содеянном. Старого князя хватил удар, и он скончался вскоре. Елизавета Петровна так и не простила сыну этой женитьбы, но ей пришлось смириться. Потом Николя вернулся на службу в свой полк. Потом был Кавказ, куда Уваров попал вместе со своим полком. Аннет пока его не было заболела. Врачи говорили — сухотная. В общем, к тому времени, когда он вернулся, получив ранение, его жена скончалась и была похоронена в имении Уваровых. Грустная история.

— Действительно, грустная, — согласился Георгий Алексеевич, невольно проникаясь сочувствием к Николаю Васильевичу, и от того, ощущая себя ещё более виноватым за связь с его второй женой.

— Но не будем более о том. К нам это не имеет никакого отношения. Юрочка, я прошу тебя, будь любезен с Олесей. Ведь это тебе пришло в голову начать ухаживать за ней. Ты обнадёжил девицу, а теперь ведёшь себя с ней больно холодно, — попросила графиня.

— Я буду очень любезен с mademoiselle Епифановой, маменька, — согласился Георгий Алексеевич, улыбнувшись тому, что мать назвала его «Юрочкой», как в далёком детстве.

За ужином графиня рассадила гостей так, что Георгий оказался за столом рядом с Олесей. Заговорили о предстоящей охоте. Олеся, сморщив свой прелестный носик, выразила своё недовольство убийством ни в чем неповинных птиц, и заметила, что не разделяет восторгов папеньки по поводу предстоящего события. Генерал нахмурился и обиженно возразил, что коли ей не по нутру участие в охоте, то она может в ней и не участвовать.

Ссору, вспыхнувшую между отцом и дочерью, погасил Бахметьев, предложив генералу отправиться на охоту вдвоём, оставив дам в имении, где они смогли бы найти для себя более увлекательные занятия. На том и порешили. Андрей Павлович оценил тактичность графа и решил для себя, что заполучить его в качестве своего зятя было бы очень и очень неплохо. Генерал пообещал себе, что непременно скажет о том его сиятельству.

Памятуя о данном матери обещании, Георгий Алексеевич к своей соседке за столом был очень внимателен, весь вечер развлекал её разговорами, сыпал комплиментами, и к завершению ужина Олеся уже была готова простить ему все его прегрешения.

— Олеся Андревна, вы нам не споёте? — обратился к ней Бахметьев, помогая подняться из-за стола, когда трапеза завершилась.

— Да, порадуйте нас, — поддержала его просьбу графиня.

— Право, мне совершенно неловко, — стала отнекиваться mademoiselle Епифанова. — Мои вокальные данные чрезвычайно скромные.

Бахметьев усмехнулся. Девица явно напрашивалась на комплимент и не сказать ей о том, что она поёт превосходно, было бы просто непростительно с его стороны. Ему вспомнилось, как он похвалил мастерство Веры, как художника, и с каким достоинством она приняла его комплимент, нисколько не жеманясь и не отрицая своего таланта.

— Право, Олеся Андревна, вы поскромничали. Не стоит принижать своих талантов, — предложив ей руку, громко заметил граф.

Олеся зарделась от удовольствия и, положив пальчики на сгиб его локтя, позволила Бахметьеву вывести себя из столовой и проводить в музыкальный салон. Натали села за рояль, расправила юбки и вопросительно посмотрела на сестру, предлагая той выбрать произведение для исполнения.

— Георгий Алексеевич, может быть, вы мне подыграете? — посмотрела на графа Олеся, кокетливо опустив ресницы.

Натали пожала плечами и, поднявшись с банкетки, уступила место Бахметьеву. Окинув младшую mademoiselle Епифанову ироничным взглядом, Георгий Алексеевич присел к роялю, пальцы его легко пробежали по клавишам, пробуя инструмент.

— Боюсь, я играю не столь хорошо, как вы поёте, — заметил он. — Что желаете исполнить?

— Вам знаком романс Гурилёва «Вам не понять моей печали»? — поинтересовалась девушка.

Граф задумался, вспоминая строки пронизанного печалью романса. Мотив был ему знаком, но он был не уверен, что сможет воспроизвести его на слух, не имея перед собой нот.

— Мелодия мне знакома, но я не уверен, что не испорчу вашего дивного исполнения своей отвратительной игрой, — честно признался он.

— И всё же, давайте попробуем.

Бахметьев молча кивнул головой и, пробуя на слух клавиши, определив, наконец, нужную ноту, заиграл вступление. Олеся пела превосходно, самозабвенно и, казалось, лишь для него одного, не отводя взгляда от его сосредоточенного лица. Граф и в самом деле играл отвратительно, несколько раз сбивался, но исполнительница предпочла не замечать тех промахов и допела романс до конца.

— Натали, может быть, вы сыграете? — обратился к старшей генеральской дочери граф, едва стихли восторги по поводу пения Олеси.

Натали не стала возражать и, присев к инструменту, заиграла первую часть четырнадцатой сонаты Бетховена, обыкновенно называемую «Лунной сонатой». Георгий, слушая музыку, остановился за креслом, в котором сидела Олеся.

— Георгий Алексеевич, могу я говорить с вами откровенно? — чуть повернувшись в его сторону, поинтересовалась девушка, поправляя рыжий локон так, чтобы графу был виден изящный изгиб тонкой шеи.

— Я весь внимание, mademoiselle, — отозвался Бахметьев.

Олеся указала глазами на небольшой альков в самом дальнем углу комнаты, где стоял нотный пюпитр, и лежали музыкальные инструменты. Там они могли бы говорить, не будучи услышанными, оставаясь при этом у всех на виду. Вздохнув, граф подал руку девушке, помогая подняться и провожая до небольшого диванчика в уединённой части музыкального салона.

— Я вас слушаю, — остановился он перед ней, когда Олеся присела на диванчик.

— Не стану ходить вокруг да около. Мне кажется, я слишком поспешила с выводами в Покровском, когда застала вас…

— У mademoiselle Воробьёвой? — вздёрнул бровь Бахметьев.

Олеся залилась румянцем и кивнула головой.

— И какие же выводы вы сделали? — вкрадчиво поинтересовался Бахметьев.

— Мне показалось, что у вас связь с ней, — краснея ещё больше, тихо обронила девушка.

— Чего вы ждёте от меня? Подтверждения или опровержения? — поинтересовался граф.

— Правды! — посмотрела ему в глаза Олеся.

Бахметьев нахмурился. Прекрасный момент рассказать всю правду и раз и навсегда покончить с матримониальными притязаниями семейства Епифановых и его матери, но вряд ли Вера заслуживает того, чтобы он в пух и прах развеял то, что осталось от её репутации в угоду собственным желаниям.

— Я не состою в связи с mademoiselle Воробьёвой, — не моргнув глазом солгал Бахметьев.

— Я знала, что это всего лишь слухи, — озарилось радостью лицо Олеси. — Не понимаю, отчего моя тётушка решила, что вы увлечены этой девицей? Но, что вы делали во флигеле?

— Княгиня Уварова подсунула мне записку, в которой Вера Николавна якобы просила меня о неотложном разговоре, — признался Бахметьев.

— Но зачем!? — удивлённо воскликнула девушка.

— Мне о том неведомо, — уклонился от ответа граф. — Это все, что вы желали знать?

— Простите. Я не должна была вас выспрашивать, — смутилась Олеся.

— Не извиняйтесь, — вздохнул Бахметьев, понимая, что сам только что затянул удавку на собственной шее, дав mademoiselle Епифановой ложную надежду.

«Впрочем, отчего ложную? — бросил быстрый взгляд на девушку, Георгий Алексеевич. — Женитьба на Олесе — не повод, дабы порвать с Верой», — решил он.

Глава 19

Утро поначалу выдавшееся туманным и не сулившим удачной охоты, с первым лучом солнца преобразилось. Туман осел, явив взору вызолоченный восходящим солнцем берег озера, заросший камышом и осокой. Звенящая тишина нарушалась только тихим стуком копыт неспешно бредущих лошадей. Легавая графа, по кличке Демби нетерпеливо поскуливая, закрутилась на одном месте. Георгий Алексеевич спешился, ласково потрепал собаку по холке и поправил ружье, висевшее на плече.

— Дальше пешком пойдём, — обратился он к генералу, обозревавшему окрестности, сидя в седле.

— Хорошо-то как у вас здесь, — жмурясь от удовольствия, подставил лицо солнечным лучам Андрей Павлович. — Я уж забыл, когда последний раз охотился, — вздохнул он, спешиваясь со своего жеребца.

Оставив лошадей на попечение егеря, Бахметьев и Епифанов зашагали к озеру. Легавая, почуяв дичь, встала в стойку и, получив команду от хозяина, ринулась в шуршащие на лёгком ветру заросли осоки. Бахметьев снял с плеча ружье и вскинул его наизготовку. Генерал последовал его примеру. Захлопав крыльями, утка, потревоженная собакой, взмыла в воздух. Грянул выстрел и птица, не успев набрать высоту, камнем упала в озеро, подняв небольшую волну.

— Хороший выстрел, ваше сиятельство, — с оттенком лёгкой зависти в голосе, заметил генерал.

С громким плеском легавая последовала за подстреленной птицей и, вынырнув на поверхность с добычей в зубах, поспешила положить ту у ног хозяина. Граф молча погладил собаку по мокрой шерсти рукой, затянутой в замшевую перчатку.

— Повезло, — небрежно обронил Бахметьев, мысленно попеняв себе за спешку.

Надобно было дать генералу сделать первый выстрел.

— Ищи, — указал он легавой на берег озера.

Собака послушно потрусила в камыши, а охотники побрели вдоль берега в ожидании новой добычи. На другой раз легавой удалось поднять в воздух целую стайку перепуганных птиц. Охотники вскинули ружья, произведя три выстрела. Несколько раз Демби ныряла в озеро за добычей, вытащив из воды три птицы.

— Метко стреляете, — уже не скрывая досады, пробормотал генерал.

— Так моя только одна, — пожал плечами граф, подбирая птицу.

Лицо Андрея Павловича просветлело. И в самом деле, Бахметьев уже стрелял, значит, в ружье оставался только один патрон. Стало быть, поровну.

— Вы не только по уткам метко стреляете, — заметно повеселевшим тоном, добавил генерал.

Бахметьев нахмурился, понимая, куда клонит его спутник. Георгию Алексеевичу вовсе не хотелось начинать сей разговор, но Андрея Павловича было уже не остановить.

— Уж вы, ваше сиятельство, барышням головы кружите не менее ловко, — смеясь и подмигивая ему, заговорил Епифанов.

— Не замечал, — улыбнулся Бахметьев.

— Да будет скромничать вам, — хлопнул его по плечу Андрей Павлович. — Вон Олеся моя глаз с вас не сводит. Что ходить вокруг да около. Я вам прямо скажу: рад, очень рад буду видеть вас своим зятем.

— Мы с Олесей Андревной пока не говорили о том, — попытался уклониться от ответа Бахметьев.

— Как я скажу, так и будет, — топнул ногой Епифанов. — Отец я ей или не отец, — напустил на себя грозный вид генерал.

Бахметьев вздохнул. Епифанов ждал его ответа, и отвечать надобно было прямо. «Будь, что будет», — решился он.

— Андрей Павлович, я к вашей дочери питаю искреннюю симпатию. Иными словами, Олеся Андревна, дав согласие, стать моей женой, сделала бы меня много счастливее.

— Так за этим дело не станет, — довольно улыбнулся Епифанов. — Я рад, очень рад, — протянул ему руку генерал.

Пожав широкую ладонь Епифанова, Бахметьев подозвал Демби. Желание охотиться пропало. Побродив ещё некоторое время по берегу, охотники вернулись к тому месту, где оставили лошадей.

— Слышал я, засиделись вы в штабе, — как бы, между прочим, обронил генерал, по дороге обратно в усадьбу.

Бахметьев кивнул головой:

— Не служба, а болото какое-то, — вздохнул граф. — Да и проверки эти инспекторские — сущая скука.

— И что же повышения пока не предвидится? — поинтересовался Епифанов.

— Увы, — пожал плечами Георгий Алексеевич.

— Ну, так этому делу поспособствовать можно, — тихо заметил Андрей Павлович. — У меня ещё остались нужные связи. Я в ваши годы, уже эскадроном командовал.

Бахметьев заметно оживился. Перспектива продвинуться по службе была бы приятным дополнением к намечающейся женитьбе.

Полагая дело решённым, Андрей Павлович уже за ужином провозгласил тост за грядущее счастливое событие. Олеся наградила Бахметьева сердитым взглядом. Ей бы очень хотелось, чтобы Георгий Алексеевич объяснился с ней лично и просил бы её руки у неё, а не решал все за её спиной с папенькой. Но вскоре недовольство сошло на нет, поскольку представляя себе, что в течение сезона она предстанет в столичном свете уже как невеста графа Бахметьева, Олеся погрузилась в радужные мечты. Дату венчания пока не обговаривали, графиня намекнула, что было бы неплохо сразу после Рождественского поста сыграть свадьбу, Татьяна Михайловна поспешила с ней согласиться. В одно сошлись: оглашение следовало сделать уже сейчас.

После ужина сели играть в вист. Натали и Татьяна Михайловна составили пару против Лидии Илларионовны и Андрея Павловича. Олеся играть отказалась, а поскольку игра требовала чётного количества игроков, Бахметьев тоже не стал принимать в ней участия. Уединившись у окна гостиной с Олесей, граф покорно выслушивал претензии своей теперь уже невесты.

— Я всё же ждала, что прежде, чем решать всё с моим папенькой, вы со мной изволите поговорить, — попеняла ему девушка.

— С вашим папенькой трудно сладить, — усмехнулся Бахметьев, взяв её за руку и осторожно поглаживая тонкие пальчики. — Он у вас, Олеся Андревна натура весьма прямолинейная и ответов требует чётких и ясных на поставленные вопросы.

Олеся опустила ресницы, тонкие пальчики чуть заметно подрагивали в ладони Георгия Алексеевича.

— Это вы верно подметили, Георгий Алексеевич, — вздохнула девушка.

— Коли вас так огорчает, что я не просил вашего согласия, я могу сие исправить прямо здесь и сейчас, — опустился на одно колено Бахметьев.

— Не надобно, Жорж, — ахнула Олеся, — я не к тому говорила. Мне казалось, что столь серьёзные вопросы мы могли бы прежде между собой обговаривать.

— Олеся Андревна, — поднялся Бахметьев, усаживаясь подле генеральской дочери, — коли вы не желаете связывать со мной свою жизнь, я вас пойму и приму ваш отказ, как должное.

— Я вовсе не отказываюсь, Георгий Алексеевич, — зарделась как маков цвет Олеся. — Наперёд я желала бы, чтобы у нас с вами не было секретов друг от друга. Вот собственно и все, что я хотела вам сказать.

— Похвальное стремление, — задумчиво отозвался Бахметьев. — Постараюсь не разочаровать вас.

— Я слышала, Лидия Илларионовна говорила, вы поутру в столицу собрались, — огорчёно заметила девушка.

— Служба, — развёл руками Бахметьев. — Не огорчайтесь. Вы ведь сезон станете проводить в столице, и мы будем часто видеться с вами, — попытался утешить её граф.

— Да, верно, — улыбнулась Олеся.

Татьяна Михайловна, играя в карты, краем глаза посматривала за уединившейся парочкой. От зоркого ока генеральши не укрылось ни то, как граф преклонил колено, ни полыхающие румянцем щеки дочери. Задуманное ею удалось в полной мере. Оставалось только решить вопрос об объявлении помолвки с тем, чтобы известить родных и знакомых. Генеральша исподволь начала разговор с графиней и Лидия Илларионовна охотно подхватила его, перейдя к обсуждению мелочей, как то предстоящий бал по поводу торжественного события и как следует известить: разослать сразу именные билеты, либо сначала устроить званый вечер.

Андрей Павлович заскучал и, извинившись перед дамами, отправился почивать. Бахметьев всё чаще поглядывал на часы и, заметив то, Олеся тоже засобиралась спать, оправдывая его тем, что его сиятельству поутру рано выезжать из усадьбы.

Бахметьев собирался пробыть в усадьбе седмицу, а то может и больше, но уже через три дня, проведённых в компании семейства Епифановых, готов был сбежать из собственного имения. Немалую досаду графа вызывало и то, как ловко собственная мать подвела его к тому, чтобы он посватался к Олесе. Ведь фактически его вынудили сделать предложение. Все эти намёки, недосказанности и, казалось, в воздухе повисшие ожидание. От него ждали решения, его подталкивали к тому. Пусть первоначально он сам решил ухаживать за mademoiselle Епифановой, но при том он вовсе не думал, что выбор придётся делать так скоро. Ежели все эти размышления перевести на язык натуралиста, то сам себе Бахметьев ныне виделся добычей, преследуемой по пятам хищницами. Его просто загнали в ловушку, весьма искусно и умело расставленную. Оттого и дальнейшее пребывание в усадьбе в обществе дам Епифановых, стало невыносимым. Можно было разрубить сей гордиев узел одним ударом. Надобно было только сказать правду, но единожды солгав, он вынужден был лгать и дальше, всё более усугубляя положение, в котором оказался.

Безусловно, Олеся Андревна была достойна того, чтобы носить титул графини Бахметьевой, такой супругой можно гордиться в обществе. Она умна, достаточно образована, знает себе цену и никогда не поставит его в неловкое положение. Думая о достоинствах генеральской дочери, Бахметьев невольно сравнивал её с Верочкой. Не то, чтобы он думал о том, чтобы жениться на ней, подобное было исключено в силу многих причин, но ежели быть честным до конца, Вера мало чем уступала Олесе. Более того, чем дольше он сравнивал их, тем больше находил достоинств у скромной гувернантки.

Но не только нежелание Георгия Алексеевича составить компанию дамам Епифановым стало причиной его поспешного отъезда, было ещё одно дело, которое требовало от него немедленного действия. Кем бы ни были те, кто напал на него в столице, они явно действовали по чьей-то указке. Оставалось выяснить, кто желал избавиться от него раз и навсегда, не погнушавшись убийства.

Казалось, на первый взгляд самым разумным в его случае было бы обратиться в полицию, но тогда дело получит огласку. К тому же он совершенно не смог разглядеть нападавших, потому, обратившись к служителям правопорядка, он ничего не достигнет, а только спугнёт того, кто желал свести с ним счёты. Этот кто-то непременно затаится, а когда пройдёт время, и ему станет казаться, что угроза жизни миновала, вполне возможно, что будет предпринята ещё одна попытка покушения. Только и оставалось, что попытаться самому найти эту таинственную личность, а заодно выведать причины, по которым его собирались убить.

За всеми этими размышлениями, Бахметьев и не заметил, как добрались до столицы. Только когда коляска въехала в пригороды Петербурга, он очнулся от своих раздумий.

— Ваше сиятельство, на Литейный? — обратился к нему возница.

— На Фонтанку, — не раздумывая, отозвался Бахметьев.

Ответил и сам поразился тому, что сказал. Стало быть, желание увидеться с Верой всё это время не покидало его. Георгий Алексеевич едва заметно улыбнулся. Как странно. Следуя логике, находясь в обществе своей предполагаемой невесты, он должен был хотя бы на время выкинуть из головы мысли о гувернантке, но он напротив думал только о ней. Улыбка исчезла с его уст, стоило графу подумать о том, что придётся сказать Вере о своей женитьбе в скором времени. Будь то другая, не Вера, такое положение вещей его бы нисколько не заботило, но Георгию Алексеевичу казалось, что едва он расскажет ей, и она тотчас покинет его. И никакие доводы разума о том, что подобное было бы неизбежно со временем, или о том, что ей совершенно некуда податься, её не удержат.

Вновь промолчать? Бахметьев тяжело вздохнул. Разве можно утаить шило в мешке? С началом сезона весть о его женитьбе разнесётся по всем светским гостиным. Безусловно, Вера не вхожа в круг завсегдатаев светских салонов, но вероятность того, что она узнает обо всем сама, не из его уст, слишком велика. Рискнуть, довериться судьбе, положиться на случай? Верно, только подлец и мерзавец мог бы размышлять подобным образом. Кто он и есть, собственно. Он не должен был касаться её, не должен, но не смог устоять перед соблазном. Так стоило ли ещё отягощать свою совесть очередной ложью?

«Я скажу ей. Непременно. Сегодня же, — думал он и тотчас отказывался от своего решения. — Нет. Не сегодня. Позже, но до начала сезона. Непременно, до начала сезона».

Коляска остановилась напротив уже столь знакомого ему парадного.

— Приехали, ваше сиятельство, — обернулся к нему возница, недоумевая, отчего барин не выходит, а продолжает сидеть в экипаже. — Ваше сиятельство, передумали никак? Так может на Литейный? — осторожно поинтересовался он.

— Обожди меня здесь, — выбрался из коляски Бахметьев.

Георгий Алексеевич легко поднялся по ступеням и замер у дверей квартиры.

«А вдруг её вновь не окажется дома, — мелькнула в голове запоздалая мысль, когда рука уже потянулась к шнуру колокольчика. — Надобно было сначала записку послать», — вздохнул граф.

Двери открыла Дарья и, отступив в сторону, пропустила его в небольшую переднюю.

— Вера Николавна дома будут? — тихо поинтересовался Бахметьев.

— Дома, — кивнула головой девушка, принимая у него плащ и фуражку.

Услышав звон колокольчика, Вера отложила кисть и вытерла перепачканные красками руки о льняное полотенце. Прислушиваясь к голосам в передней, она едва не вскрикнула, когда поняла, кто пожаловал к ней с визитом. В своей записке Бахметьев писал, что его не будет, по меньшей мере, седмицу, но прошло всего четыре дня, и он вернулся. Не совладав с той радостью, что вдруг вскружила голову, Верочка, не дожидаясь, когда Дарья доложит о визитёре, сама устремилась в переднюю.

— Жорж! — окликнула она его. — Ты вернулся, — влетела она в его объятья, подставляя губы его губам, не смущаясь присутствия горничной.

Аккуратно повесив вещи графа на вешалку, Дарья поспешила удалиться и сказать поварихе, что ужин сегодня надобно на двоих сервировать.

— Верочка, — шептал Бахметьев, покрывая поцелуями её запрокинутое к нему лицо, — Верочка, ангел мой, — обнимал он тонкий стан.

— Ты останешься? — вырвалось у неё.

Георгий кивнул головой, проходя вслед за ней в гостиную.

— Там возница у парадного, — обратился Бахметьев к лакею, выглянувшему из своей каморки, — поди скажи ему, чтобы утром подъехал за мной.

Никитка покосился на хозяйку, но Вера только махнула рукой, подтверждая распоряжение графа.

Закрыв двери, Георгий Алексеевич обернулся к Вере:

— Неужели соскучилась? — улыбнулся он.

— Очень, — смущённо отвела глаза Вера.

В гостиной царил беспорядок: краски, кисти, разложенные на столе, неоконченная работа, которую Вера не успела убрать. Она принялась собирать все со стола, но Бахметьев перехватил её руку и увлёк девушку на диван. Оказавшись у него на коленях, Верочка сначала попыталась оттолкнуть его и подняться, но Георгий её не отпустил.

— Я тоже скучал, — шепнул он ей в самое ухо.

Вера осмелилась поднять голову и взглянуть на него.

— Откуда это? — провела она кончиком пальца по уже подсохшей ссадине.

— Ерунда. На охоте был. Ветка по лицу ударила, — отмахнулся Бахметьев.

Георгий склонился к ней, вновь приникая к её губам в долгом поцелуе. Его ладони гладили узкую спину, хрупкие плечи. Ему хотелось сжать её в объятьях, опрокинуть на диван прямо здесь в гостиной, невзирая на то, что день ещё не окончился и в любой момент горничная или лакей могли помешать их уединению.

— Жорж! — упёрлась Верочка ему в грудь ладонями. — Позже, не здесь, — залилась она пунцовым румянцем.

— Желание дамы для меня — закон, — вздохнул он, выпуская её из своих рук.

Вера вернулась к столу и собрала кисти в глиняный стакан. Внимание Бахметьева привлёк неоконченный портрет. В девочке, изображённой на нем, он без труда узнал княжну Анну.

— У тебя талант, — протянул он, взяв в руки рисунок и рассматривая его.

— Мне ещё многому надобно учиться, — улыбнулась Верочка, заглядывая через его плечо. — Мне её не хватает, — вздохнула она. — Не думала, что расстаться с Аннет будет так тяжело.

— Даже ежели бы ты осталась её гувернанткой, Аннет вскоре повзрослеет и перестанет нуждаться в воспитателях, — задумчиво обронил Георгий, всматриваясь в нарисованные черты.

Без сомнений, на портрете была Анна, но притом, ему показалось, что в чертах княжны проступало едва уловимое сходство с Верой. Он даже отложил рисунок подальше и пристально взглянул уже на Верочку. Так и есть. Вера — это Анна, только старше и локоны более светлые. «Показалось», — отвернулся от рисунка Бахметьев.

— Ты вернулся раньше, чем обещал, — заметила Вера за ужином.

— Это упрёк? — вздёрнул бровь Бахметьев.

— Нет. Ты говорил про охоту. Ты только за тем ездил в Бахметьево?

Георгий Алексеевич отложил вилку и налил вина в бокал. Допрос, учинённый Верой, пришёлся ему не по душе.

— Помнится, я говорил уже, что маменька пригласила гостей. Она пожелал, чтобы я тоже был в имении, когда приедут Епифановы.

— А Олеся Андревна тоже приезжала? — тихо спросила Верочка, чувствуя, как сдавило сердце в груди.

— Да, — отпил вино из бокала Георгий. — Вера, я должен сказать…

— Не говори ничего, — поднялась из-за стола Верочка и остановилась у него за спиной.

Тонкие руки обвили его шею.

— Я ничего не хочу знать. Ничего, Жорж.

— Вера, — отложив в сторону салфетку, встал со стула Бахметьев, — я должен сказать тебе…

— Нет, — покачала она головой. — Не надобно, Жорж. Ничего не говори. Пойдём, — взяла она его за руку.

«Да, Бог с ними, с Епифановыми!», — промелькнуло в голове.

Вера шагнула в спальню, прикрутила фитиль керосиновой лампы и повернулась к нему спиной.

— Помоги мне, — едва слышно прозвучало в тиши комнаты.

У Георгия дрожали руки, когда он вытаскивал из петель одну за другой крохотные пуговки. Убрав в сторону льняные кудри, Бахметьев коснулся губами тонкой шеи, вдыхая аромат её кожи.

— Ты говорил, что все может быть по иному, — прошептала Верочка, поворачиваясь в его руках.

— Может, — шепнул он в ответ, спуская с плеч её платье.

Кровь стучала в висках, туманя разум желанием.

— Может быть очень хорошо, — опуская её на кровать, добавил он.

На этот раз Вера не пряталась от его жаркого взгляда, напротив сознание того, что она способна пробудить в этом мужчине столь сильное желание будоражило кровь. Сама она с жадностью рассматривала его, удовлетворяя своё любопытство. О, там было на что посмотреть. Высокий, статный, широкие плечи, рельефные очертания мышц под гладкой кожей.

Бахметьев не спешил, умело лаская её, целуя то нежно, едва касаясь губами, то страстно, так, что перехватывало дыхание у обоих. И в самом деле, было хорошо, так хорошо, что испытанное наслаждение, сорвалось криком с припухших губ. На этот раз Вера не отодвинулась от него, а напротив приникла к нему всем телом, положив голову ему на плечо. Чуть влажные от испарины льняные кудри рассыпались по его широкой груди, и Георгий, обнимая её одной рукой, наматывал на палец длинный локон, желая только одного, чтобы ночь эта не кончалась никогда. Чтобы можно было снова и снова любить женщину, что так доверчиво лежала нынче в его объятьях.

Глава 20

Вера проснулась, будто от толчка. Тяжёлая мужская рука покоилась на её талии, прижимая к тёплому нагому телу. Стараясь не потревожить сон Георгия, девушка выбралась из его объятий и, накинув шёлковый пеньюар, присела на край постели. Бахметьев даже не шелохнулся. Дыхание его по-прежнему было ровным, как у человека, спящего глубоким сном, длинные ресницы чуть подрагивали. Всматриваясь в его лицо в предрассветном сумраке, Верочка не удержалась и провела ладонью по той щеке, где темнела ссадина. Георгий отмахнулся от её руки и перевернулся на бок. Натянув одеяло на его обнажившиеся плечи, Вера поднялась и неслышно ступая, покинула спальню.

Даша открыла глаза, едва хозяйка вышла в будуар, закрыв за собою двери в опочивальню. Приложив палец к губам, Вера проскользнула в уборную. Умывшись, она долго вглядывалась в своё отражение. Губы припухшие, на шее красными пятнами проступило раздражение от того, что перед визитом к ней, Георгий не стал заезжать на Литейный, дабы привести себя в порядок с дороги, и на его лице успела пробиться чуть заметная короткая щетина. Кончиками пальцев Верочка дотронулась до своего лица, обводя тёмные круги под глазами, каждая частичка её тела ныла после прошедшей ночи, но глаза светились, даже в полумраке ненастного утра невозможно было не заметить их лихорадочный блеск. Пусть грешно, пусть осудят, но Бог мой, как же хорошо в его объятьях!

Вернувшись в будуар, Верочка придирчиво оглядела платье, которое успела вынести из гардеробной Дарья. Светло-серое из тончайшей шерсти с белым кружевным воротничком. Вера довольно часто надевала его, но оно было чересчур скромным и делало её похожей на гимназистку, а нынче ей хотелось выглядеть иначе. Хотелось быть желанной, красивой, манящей для него, не для кого больше. Только для него одного. Потому она отрицательно качнула головой, когда горничная взяла то платье в руки, намереваясь помочь ей одеться.

— Другое, — шепнула девушка.

Шагнув в тесную гардеробную, Верочка провела рукой по висевшим на плечиках нарядам. Взгляд её остановился на ярко-синем шёлковом. Сняв его с вешалки, девушка протянула платье горничной. Дарья понимающе улыбнулась и согласно кивнула. Платье было всем хорошо, но имелся один существенный недостаток: оно оставляло шею совершенно открытой, а не заметить следы, оставшиеся после бурной ночи, было невозможно. Верочка с сожалением вздохнула, намереваясь снять его и облачиться в привычное серое, но Дарья, порывшись в комоде, извлекла из него кружевной воротничок-горжетку белого цвета.

— Так хорошо будет, — приложила она к платью свою находку.

Заколов воротничок недорогой брошкой с белой камеей, Вера окинула своё отражение в зеркале довольным взглядом.

На кухне уже вовсю хозяйничала Катерина. Бросив на вошедшую барышню укоризненный взгляд, повариха принялась растапливать печку.

— Осуждаешь? — усмехнулась Вера.

— Не моё это дело осуждать, — проворчала женщина, подбрасывая поленья. — Давайте кофия что ли вам сварю. Чего в такую рань поднялись?

— Не спится, — пожала плечами Верочка.

— Ох, Вера Николавна, наплачетесь вы с ним, — вздохнула вдруг Катерина, ставя на печку турку.

— Отчего?

— Его сиятельство птица высокого полёта… — поджала губы Катерина, помешивая закипавший кофе.

— Хочешь сказать, что я ему не пара.

Катерина промолчала, но ответа и не требовалось. Все и так было очевидно. Налив кофе в чашку, кухарка поставила её на стол перед Верой.

— Завтрак, когда подавать прикажете? — осведомилась она.

— Я Дашу пришлю, — тихо отозвалась Верочка, отпивая кофе маленькими глотками.

Слова Катерины спустили её с небес на землю. Забрав с собой чашку, Вера отправилась в гостиную. Допив кофе, она рассеянно перебрала кисточки в стакане, хмуро оглядела незаконченный портрет Анны, а после уставилась в окно. Фонтанка лениво несла свои грязно-серые воды в Неву, нахохлившиеся воробьи пристроились на деревянных перилах набережной, мимо проехала пролётка и свернула за угол к мосту. Начинался ещё один день в бесконечной череде таких же похожих друг на друга. Что будет далее? Вновь ожидание, когда Бахметьев изволит почтить своим присутствием её жилище? Как она будет жить, зная, что наступит день и час, когда он поведёт под венец другую? Прикрыв на мгновение глаза, Верочка представила себе Георгия рядом с рыжеволосой красавицей в белоснежном подвенечном платье. Тонкие пальчики сжались в кулаки так, что ногти вдавились в нежную кожу ладоней, причиняя лёгкую боль. «Я не переживу того. Видит Бог не переживу», — сглотнула ком в горле девушка.

Задумавшись, она не услышала, как скрипнула, приоткрывшись, дверь, шагов за своей спиной, и только когда сильные руки обвились вокруг её талии и чуть приподняли от пола, удивлённо охнула.

— Bonjour, mon ange. (Доброе утро, ангел мой), — услышала она хрипловатый со сна шёпот.

Его дыхание согрело щеку, шевельнуло короткие кудряшки на виске. Почувствовав под ногами опору, Верочка развернулась в его объятьях.

— Ты меня напугал, Жорж, — не сдержала она ответной улыбки.

Бахметьев запустил пятерню во взъерошенные каштановые кудри, в небрежно распахнутом вороте рубахи мелькнуло золотое распятие на тонкой цепочке.

— Прости, — дёрнулся уголок рта в чуть заметной улыбке. — Ты сбежала от меня, — притворно нахмурился он.

— Не спалось, — протянула руку Вера, погладив его по щеке. — Пойду, скажу, чтобы завтрак подавали, — повернулась она, чтобы выйти.

— Я не голоден, — отозвался Бахметьев, поймав её за руку. — Хотя нет, — усмехнулся он. — Голоден. Очень голоден. Только голод мой иного рода, — шутливо прорычал он, заключая её в объятья и целуя в шею.

Вера, смеясь, оттолкнула его.

— Довольно, Жорж.

Бахметьев выглянул в окно и нахмурился, разглядев под парадным свою коляску с возницей. Стало быть, пора было ехать на службу.

— Мне пора, — поднёс он к губам её пальчики.

— Когда мы увидимся? — омрачилось лицо Веры.

— Вечером, — выходя из гостиной, обернулся Георгий.

Верочка последовала за ним, не в силах расстаться, желая ещё хоть на мгновение продлить время, проведённое с ним рядом. Она застыла посреди комнаты, наблюдая за тем, как он перед зеркалом поправляет и застёгивает на все пуговицы мундир, приглаживает растрёпанные её рукой кудри.

— До скорой встречи, — поцеловав её в щеку, Бахметьев стремительно прошёл к двери.

— Я люблю тебя, — прошептала Вера ему вслед.

Георгий обернулся на пороге. Ответное признание готово было сорваться с губ, но спохватившись, промолчал и, ни слова более не сказав, вышел за дверь.

* * *

Спустя седмицу в небольшой церквушке в Бахметьево после воскресной службы было сделано оглашение о том, что Бахметьев Георгий Алексеевич намерен обвенчаться с девицей Епифановой Олесей Андревной.

В его адрес на Литейном посыпались бесчисленные поздравления от знакомых и близких. Вся эта корреспонденция высилась горкой на столе в его кабинете, поскольку хозяин апартаментов дома появлялся весьма редко и писем, приходящих в свой адрес не читал. Олеся писала ему почти каждый день и не получая ответа на свои записки, терялась в догадках о причинах столь внезапной холодности.

Близилось начало сезона. Традиционно открытием считался большой бал в Николаевском зале Зимнего дворца. К подобному событию готовились загодя. Получить приглашение на сие мероприятие считалось неслыханной удачей для тех, кто обыкновенно не имел доступа в столь высокое собрание. Бахметьев получил своё приглашение ещё в августе. Пустив вход все свои связи, madame Епифанова умудрилась раздобыть приглашения и для своей семьи.

Олеся пожелала, чтобы её сопровождал граф Бахметьев и потому написала ему, попросив дать ответ заранее. Но оставалось всего несколько дней, а Георгий Алексеевич так и не ответил. Не зная, что ещё предпринять, она решилась написать Лидии Илларионовне.

Письмо вышло довольно пространным. Девушка, соблюдая правила хорошего тона, весьма подробно написала о своих впечатлениях, оставшихся после визита в Бахметьево, много хвалила гостеприимство графини и только в самом конце осмелилась поинтересоваться делами Георгия Алексеевича, пожаловавшись, что он не отвечает на её письма.

Прочитав письмо своей будущей belle-soeur, графиня, не мешкая собралась в Петербург. Сына на Литейном она не застала. Не явился он и ночевать, вызвав у Лидии Илларионовны подозрения определённого рода.

Расспросив прислугу, графиня пришла в состояние крайнего волнения. По всему выходило, что Жорж попросту манкировал своими обязанностями жениха и все свободное время проводил с девицей, которую содержал в Петербурге. Подобное положение вещей было просто недопустимо. Пренебрегая приличиями, Лидия Илларионовна написала сыну записку весьма грозного содержания, требуя от него явиться перед ней сейчас же, как только он получит сие послание. Отправив лакея на Фонтанку вместе с коляской и возницей, графиня вся извелась в нетерпеливом ожидании.

Вера и Георгий ужинали, когда в двери требовательно позвонили. Бросив вопросительный взгляд на Верочку, Бахметьев поднялся из-за стола.

— Я никого не жду, — пожала плечиком Вера, поднимаясь вслед за ним и откладывая салфетку.

— Вера Николавна, — постучала в двери столовой Даша, — там Георгия Алексеевича спрашивают.

— Ничего не понимаю, — нахмурился Бахметьев, гадая, кому пришло в голову искать его здесь.

На службе он ни словом не обмолвился о своём новом увлечении. Знать о том, где он находится, могли только Ляпустин, либо прислуга у него дома. В передней неловко переминаясь с ноги на ногу, его ожидал лакей.

— Ваше сиятельство, матушка ваша приехали. Осерчали очень, велели записку вам передать, — промямлил он, протягивая запечатанный конверт.

— Обожди здесь, — бросил Бахметьев, вырвав конверт из его рук.

Пройдя в гостиную, Георгий сделал поярче свет лампы и вскрыл послание. Пробежав глазами строки, написанные до боли знакомым почерком, Бахметьев тихо выругался. Снедаемая тревогой, Верочка, замершая у дверей, слышала каждое слово и покраснела до корней волос, услышав, как он выразился.

— Прости. Я должен уехать, — обернулся он к ней.

— Что-то случилось? — шагнула она к нему.

— Нет, ma bonne. Ничего серьёзного, — мелькнула быстрая улыбка на его губах.

Заметив потускневший взгляд и унылое выражение её лица, Георгий стремительно заключил Веру в объятья и принялся целовать со всевозрастающей страстью.

— Ничего, mon cœur. Ничего с нами не случится, — горячо шептал он. — Верь мне.

Поспешно спустившись вниз, Георгий остановился у ожидавшей его коляски. Бросил беглый взгляд на окна второго этажа и, заметив, как шевельнулась занавеска в спальне, махнул рукой.

Ничего не объясняя в своей записке, графиня Бахметьева требовала, чтобы он явился немедля на Литейный, где она ожидает его уже второй день с самого своего приезда в столицу. У Георгия не было ни малейшего сомнения в том, по какому поводу, его мать, всегда старавшаяся избегать столичной суеты, явилась в Петербург.

Все дело в его помолвке с mademoiselle Епифановой. Он видел её письма, но ни одно из них даже не распечатал, прекрасно понимая при том, что поступает дурно, но так и не нашёл в себе сил ответить хотя бы на одно из них. Так просто было не замечать их, отговариваясь собственной занятостью, но ныне дело приобретало весьма скверный оборот.

Он даже не успел снять шинель и фуражку, войдя в собственные апартаменты, как услышал раздражённый голос матери:

— Жорж! Это ты?

— Маменька, — вошёл в гостиную Георгий, — я рад вас видеть, но не понимаю причины вашего приезда.

Бахметьев наклонился, чтобы поцеловать мать в щеку, но она отстранилась.

— У тебя ещё хватает совести прикидываться! — сердито сверкнула глазами Лидия Илларионовна. — Жорж, как ты мог?

— Мог что? — застыл Георгий посреди комнаты.

Заметив, как окаменело лицо сына, madame Бахметьева сбавила тон.

— Жорж, я приехала, дабы напомнить тебе о твоих обязательствах. Ты не можешь более вести себя подобным образом. Оглашение состоялось. Только представь, в какое положение ты ставишь Олесю? Это же просто невыносимо!

— Что вам не нравится в моем поведении? — хмуро спросил Бахметьев.

Лидия Илларионовна всплеснула руками и возвела очи к потолку.

— Бог мой, ты ещё спрашиваешь?! Ну, хорошо, я не упаду в обморок, как стыдливая девица, коли стану называть вещи своими именами. Ты забываешься, Жорж. Ты помолвлен, а между тем дни и ночи проводишь в постели потаскухи, что когда-то осмелился притащить в Бахметьево.

Лицо Георгия потемнело.

— Не смейте называть её так! — прошёл он к окну и отвернулся от матери. — Никогда не говорите дурно о ней, коли вам дорого моё доброе к вам отношение.

Лидия Илларионовна побледнела и ухватилась рукой за грудь. Слегка покачнувшись, она неверными шагами дошла до кресла и опустилась в него совершено без сил. Уголок рта Георгия дёрнулся в ироничной усмешке. О, этот спектакль он видел не один раз.

— Воды, — простонала графиня, роняя голову на подлокотник кресла.

Бахметьев широкими шагами пересёк гостиную и распахнул двери в коридор. Лакей, подслушивающий под дверью, едва не упал, встретившись взглядом с полыхавшими яростью глазами графа.

— Воды подай, — прошипел Георгий. — Ещё раз я тебя здесь застану, вышибу без рекомендаций, — бросил он вслед поспешно удалявшемуся парнишке.

Графиня сделала несколько глотков и поставила на стол полупустой стакан.

— Ты, верно, смерти моей желаешь, — упрекнула она сына.

— Что вы, maman. Право, что за вздор вы говорите!

— Жорж, ты должен повидаться с Олесей и извиниться. Можно же найти оправдания твоей невнимательности к ней. Дела службы. Уверена, она охотно примет любые объяснения, но твоё молчание просто оскорбительно!

— Маменька, выслушайте меня, — вздохнул Бахметьев. — Да, я признаю, что я страшно виноват перед Олесей Андревной, но вынужден сказать, что совершил ошибку. Ещё не поздно все исправить. Я говорил вам, что не люблю mademoiselle Епифанову…

— Юрочка, мальчик мой, — мягко перебила его графиня, — помнится, мы говорили уже с тобой о том, что же переменилось нынче?

— Переменилось, маменька, — опускаясь на колени подле кресла, в котором сидела графиня, выдохнул Бахметьев. — Я полюбил другую женщину, — взял он в ладони руку матери. — Не заставляйте меня совершить непоправимую ошибку.

Графиня удивлённо распахнула глаза, казалось, она онемела, от свалившегося на неё известия.

— Я люблю другую женщину, — повторил Георгий, впервые признаваясь и матери и самому себе в чувствах, что он испытывал к Вере. — Не знаю, как то получилось, но я не могу и дня прожить, чтобы не увидеться с ней.

— Я понимаю, — задумчиво отозвалась графиня. — Я все понимаю, Жорж, — обретая былую уверенность, продолжила она. — Но сдаётся мне, ты путаешь любовь с увлечением. Это все временно, оно пройдёт.

— Нет, — покачал головой Бахметьев.

— Хорошо, — кивнула головой графиня. — Положим, мы сможем пережить скандал, что непременно разразится с наименьшими потерями, конечно, тебе придётся забыть о повышении по службе, дай Бог, чтобы тебя вообще оставили в штабе после всего, — скороговоркой произнесла графиня. — Положим, что не все двери окажутся закрытыми перед тобой, положим, что дурная репутация, что ты непременно обретёшь в обществе, не станет препятствием для твоих детей в будущем, коли ты намерен повести под венец женщину столь сомнительного происхождения и поведения. Ты ведь намерен сделать ей предложение? — поинтересовалась графиня.

— Вы преувеличиваете, маменька, — поднялся Георгий и в волнении заходил по комнате.

— Нисколько, Жорж. Поверь, я говорю не о всех последствиях твоего необдуманного решения. Я верю, что ты мог полюбить эту… женщину, — выдавила из себя графиня, — но ведь любовь и брак ни одно и то же. Я не призываю тебя порвать с ней. Любишь — люби, но не ломай жизнь себе и Олесе.

— Я не могу так, — опустил голову Бахметьев.

— Я никогда, слышишь, никогда не приму её, — стукнула кулачком по подлокотнику кресла графиня.

— Я и не прошу вас принять её, — тихо заметил Георгий.

— Коли ты не желаешь быть благоразумным, придётся мне самой встретиться с твоей пассией, — покачала головой madame Бахметьева. — Ежели она любит тебя, Жорж, она все поймёт. Вам только надо лишь на время расстаться. Я понимаю, как тебе тяжело нынче. Я поговорю с Олесей, дабы отложить венчание до Красной горки. Придумаю что-нибудь, — принялась убеждать сына Лидия Илларионовна.

— Я сам поговорю с Верой, — сдался Бахметьев.

— Могу я передать Олесе, что ты станешь сопровождать её на Императорский бал? — оживилась графиня.

— Безусловно, можете, — равнодушно обронил Бахметьев.

Глава 21

Шурша шёлком модного платья, Лидия Илларионовна покинула кабинет сына, направившись в спальню, которую занимала обыкновенно, когда приезжала в столицу. На пороге она обернулась. Георгий продолжал сидеть за столом, не меняя позы: голова опущена, пальцы сплетены в замок, поникшие плечи. Подавив тяжёлый вздох, графиня закрыла за собой двери. Она добилась того, зачем приехала в столицу, но как же больно было видеть его таким! Возможно, он и в самом деле влюблён в эту девушку, но ведь любовь не вечна. К тому же она не требовала от него, чтобы он порвал со своей la maîtresse. Её позиция была продиктована здравым смыслом, и сын должен понимать, что принятые им обязательства не могут быть разорваны только по его желанию. В какой-то момент Лидия Илларионовна даже пожалела о том, что так безоглядно подталкивала Жоржа к женитьбе на Олесе, но пути назад не было.

Готовясь ко сну, графиня услышала, как хлопнула входная дверь. Выглянув в коридор, она поманила к себе лакея:

— Георгий Алексеевич ушёл? — осведомилась она.

Парнишка кивнул головой:

— Уехали его сиятельство, просили передать, что к утру будут.

«Но может оно и к лучшему», — вздохнула графиня.

Бахметьев вышел на улицу и, глядя по сторонам, забрался в коляску.

— На Фонтанку, — коротко приказал он, откинувшись на спинку сидения.

Стемнело, но на улице было все ещё довольно многолюдно. В преддверии начала сезона многие уже успели вернуться в столицу, и вечерний Петербург ожил: наносили визиты, посещали литературные и музыкальные вечера, театры, клубы, ресторации.

Погрузившись в свои невесёлые думы, Бахметьев не заметил, как сразу вслед за его экипажем от угла дома, где он снимал апартаменты, отъехала пролётка и последовала за ним в сторону набережной Фонтанки. Поднятый кожаный верх оставлял в тени лица пассажиров.

— Я вас предупреждал, что покушение на графа не самая умная мысль, — тихо заметил Тоцкий. — Георгий Алексеевич человек далеко не глупый и осторожный. Нынче застать его одного стало совершенно невозможно. К тому же меня беспокоит, что он столь часто наведывается в дом на Фонтанке.

— Теперь уже не важно, — также тихо отозвался собеседник Парфёна Игнатьевича. — Бахметьев помолвлен, оглашение состоялось.

— Но это вовсе не означает, что он оставит Веру Николавну, — пожал плечами Тоцкий.

— Время действовать.

Тоцкий побледнел, что было заметно даже в вечернем сумраке.

— Неужели нельзя найти другой путь? — дрожащим голосом осведомился он.

— Увы, mon cher amie, другого пути нет и вам, как адвокату, это должно быть известно куда лучше, чем мне, — отозвался его попутчик.

Коляска графа остановилась и парадного, и Бахметьев выбрался на мостовую. Оглядевшись, граф шагнул в гостеприимно распахнутые швейцаром двери.

— Думаю, мне лучше будет вернуться в Никольск, дабы не вызвать подозрений, — проводив его глазами, заметил Тоцкий.

— Струсили? — иронично усмехнулся его vis-à-vis.

— Нет! — излишне запальчиво возразил Парфён Игнатьевич, — но вы должны понимать, что после поднимется шум, а коли я окажусь в Петербурге, то окажусь в числе подозреваемых.

— Поезжайте, — милостиво согласился его собеседник, — но не в Никольск, а в Москву. Очень скоро вы мне понадобитесь.

— Как скажете, — проворчал Парфён Игнатьевич и выбрался из пролётки. — Буду ждать весточки от вас, — приподнял он шляпу над головой и заспешил в сторону Дворцовой площади, постукивая тросточкой по мостовой.

Бахметьев застал Веру в будуаре, где она разбирала вещи, которые привезли из поместья Уваровых, сразу после его отъезда.

— Ничего не понимаю, — пробормотала девушка, заглядывая в сундук. — Её здесь нет, — вздохнула она.

— Что потеряла, душа моя? — остановившись на пороге, поинтересовался Бахметьев.

— Жорж, ты вернулся! — озарилось радостью её лицо.

Уронив обратно в сундук ворох из белья и прочих мелочей, Верочка устремилась в раскрытые объятья. Георгий коснулся губами её лба и крепко прижал к себе.

— Вера, мне надобно поговорить с тобой, — выдохнул он.

— Разве это не может обождать? — настороженно поинтересовалась она, по тону его голоса понимая, что речь пойдёт, скорее всего, о вещах для неё весьма неприятных.

— Нет, — покачал он головой. — Я не могу и далее молчать.

— Что ж, говори, — вывернулась Вера из его рук и, отступив на несколько шагов, сложила руки на груди.

Георгий прикусил губу, шагнул к ней, хотел взять за руку, но она не позволила, попятилась от него до тех, пока не упёрлась спиной в бюро у окна.

— Я помолвлен с mademoiselle Епифановой, — выдохнул он.

Вера побледнела, покачала головой, отрицая услышанное.

— Верочка, — рухнул перед ней на колени Бахметьев, — ангел мой, это ничего не меняет. Я тебя одну люблю, и всегда буду любить.

Вера отвернулась. Глаза заволокло пеленою слёз. Во рту появился привкус крови из прокушенной губы.

— Уходите, Георгий Алексеевич. Оставьте меня, — прошептала, не глядя на него, стараясь удержать слёзы.

— Вера, да послушай же меня, — поднялся он с колен и шагнул к ней, намереваясь заключить в объятья.

Звук пощёчины, казалось, был невероятно громким. Бахметьев схватился за щёку.

— Все верно. Я заслужил, — потёр он место, куда пришёлся удар её руки. — Но позволь все же я договорю.

Девушка рванулась из комнаты, прочь от него. Она попыталась запереть дверь спальни, но не успела. Дверь с грохотом отлетела к стене и, ударившись об неё, закачалась на одной петле.

— Я не желаю вас более видеть! Никогда! Слышите, ваше сиятельство!

— Вера, в тебе сейчас говорят гнев и обида, — прошёлся он по комнате, потирая ушибленное плечо.

Верочка покосилась на дверь, потом вновь перевела взгляд на графа. «Силища-то какая», — поёжилась она под его пристальным взглядом.

— Я могу уйти, как ты того желаешь, — продолжил Георгий, выровняв дыхание и стараясь говорить спокойно. — Что с тобой станется? Как ты жить собираешься?

— Отчего вас это не заботило, когда вы предлагали мне стать вашей содержанкой? — язвительно поинтересовалась она.

Георгий поморщился. Упрёк был справедливым, но ведь и он её силой в постель не укладывал. Оба умолкли. Бушевавший в первые минуты гнев, улёгся. Вера присела на постель, обхватив себя руками за плечи. Мысли её метались в поисках решения. Георгий прав, коли он оставит её, в будущем ей одна дорога либо в монастырь, либо в дом терпимости. От подобной перспективы девушка вздрогнула.

— Я в тягости, — чуть слышно сорвалось с языка.

— Ты что? — опускаясь перед ней на колени и хватая её за руку, едва не поперхнулся Бахметьев.

— У меня будет ребёнок, — пряча от него глаза, повторила Вера.

Бахметьев поднялся на ноги и в волнении заходил по комнате кругами.

— Я был осторожен. Видит Бог, я того вовсе не желал, — говорил он сам себе не в силах поверить, что Господь мог сыграть с ним подобную шутку.

Хотя какие уж тут шутки. Вера ждёт ребёнка, его ребёнка. Он станет отцом.

— Я должен подумать, — остановился он перед ней. — Наверное, будет и в самом деле лучше, коли я сейчас уйду. Нам обоим нужно остыть.

Вера не ответила, ужасаясь сама себе. Как только могла придумать такую чудовищную ложь?! Как язык повернулся сказать подобное?! Она не шелохнулась, когда граф вышел из комнаты, и лишь только тогда, когда хлопнула входная дверь, очнулась от морока, что нашёл на неё. Вспомнив, чем занималась до прихода Георгия, Верочка поднялась и неверной походкой вышла в будуар. Сундук стоял посреди комнаты. Пнув, его ногой, Вера поморщилась: на кой ей сдалась эта шкатулка, коли вся жизнь теперь лежит в руинах. Верно, она просто потеряла её, пока добиралась до Уваровых из Никольска. Сколько не силилась, она не могла вспомнить, когда видела её в последний раз. Остался только ключ, что она носила на цепочке в медальоне, который снимала только на ночь. Однако ныне он был совершенно бесполезен. Что было в ней, Вера так и не узнала, поскольку никогда не открывала её.

* * *

Ольге не спалось. Ворочаясь с боку на бок, княгиня тяжело вздыхала. Сегодня, отправляя вещи гувернантки в Петербург, она вспомнила о шкатулке, что так и лежала в ящике туалетного столика в её будуаре. Надобно было вернуть вещицу владелице, но в шкатулке было заперто её собственное жемчужное ожерелье. Расставаться с подарком супруга, княгиня не пожелала, да и у Веры, наверняка бы, возникли вопросы о том, каким образом сие ожерелье попало в шкатулку. Времени было мало. Варвара уже собрала вещи бывшей гувернантки, и вот-вот лакей должен был снести вниз поклажу. Ольга Михайловна попыталась сама открыть замочек, также как то делал брат Варвары, но видать той ловкостью, что Митька она не обладала. Шкатулку-то ей открыть удалось, да только замочек оказался безнадёжно испорчен. Как было возвращать вещь в таком состоянии? Ольга испугалась, что на этот раз Вера сможет обвинить её в краже.

Поднявшись с постели, княгиня зажгла лампу, и присев за бобик, вновь достала злополучную шкатулку. Открыв её, она принялась перебирать содержимое. Письма, старинный перстень, по-видимому, с рубином, страница, вырванная из какой-то книги. Присмотревшись, Ольга поняла, что держит листок из семейной библии Уваровых. Но откуда он мог взяться у гувернантки? Не иначе Верочка всё же воровка! В двери тихо постучали:

— Chérie, tu ne dors pas? (Дорогая, ты не спишь), — послышался за дверью голос её супруга.

— Entrez, — откликнулась Ольга, торопливо запихивая бумаги обратно в шкатулку.

— Что тебе не спится, душа моя, — улыбнулся Уваров. — Я собирался к себе, смотрю, у тебя свет не погашен.

— Бессонница, — пряча за спиной шкатулку, которую не успела запихать обратно в ящик, отозвалась Ольга.

— Так может доктора к тебе вызвать? — озабоченно поинтересовался Николай Васильевич.

— Не стоит, — улыбнулась Ольга дрожащими губами.

Шкатулка за её спиной открылась, и содержимое посыпалось на пол.

— Что это? — шагнул к ней Уваров.

— Ничего, — кинулась подбирать рассыпавшиеся вещи княгиня.

Внимание князя привлёк перстень с рубином, блеснувший в неярком свете лампы. Нагнувшись, Николай Васильевич поднял кольцо и поднёс к глазам.

— Откуда это у тебя? — взволновано спросил он.

— Николя, я давно хотела тебе сказать, — пряча бегающий взгляд, торопливо заговорила Ольга. — Помнишь, я говорила тебе, что у меня ожерелье жемчужное пропало?

— Не припоминаю, — нахмурился Уваров.

— Это гувернантка его украла, — выпалила Ольга. — Сегодня, когда стали собирать её вещи, оно нашлось вот в этой самой шкатулке, — поставила её на стол княгиня.

Князь взял в руки вещицу и вытащил из неё пачку писем, перевязанную ленточкой.

— Это мои письма, — побледнел Уваров. — Письма, что я писал Анне, — поднял он на жену удивлённый взгляд. — Откуда они у Веры?

Перевернув шкатулку над столом, Уваров принялся торопливо разбирать бумаги.

— Разрешение на брак? — пробормотал князь, держа в руках бумагу, которая позволяла поручику Уварову Николаю Васильевичу сочетаться браком с девицей Тумановой Анной Петровной.

— Я не понимаю, Николя, — выдавила Ольга, отступая все дальше от супруга.

Собрав все обратно в шкатулку, Уваров стремительно покинул спальню жены и направился в свой кабинет. Николай Васильевич всю ночь просидел за столом, перебирая бумаги.

— Бог мой! — простонал он, прочитав все до последней строчки. — Верочка. Она же… Боже, что же делать теперь? Моя мать… Моя собственная мать…

Не дождавшись рассвета, Уваров велел заложить коляску.

— Николя! — остановила супруга на пороге передней Ольга, торопливо сбежав вслед за ним с лестницы. — Ты уезжаешь?

— Да, — кивнул головой князь.

— Куда? — заступив ему дорогу, поинтересовалась княгиня.

— В Петербург, к Бахметьеву, — сердито ответил Николай Васильевич.

— Зачем? Что ты намереваешься делать?

— Madame, я после вам всё объясню, — шагнул на порог Уваров.

По дороге в столицу князь передумал ехать к Бахметьеву и велел вознице направляться на Фонтанку. Он должен был поговорить с Верой, понять насколько верны его подозрения, тем более что адрес её пристанища был ему известен.

Уваров приехал слишком рано. Наносить визиты в это время было возмутительно неприлично. Беспокойно барабаня пальцами по набалдашнику трости, Николай Васильевич в нетерпении посматривал на часы.

На улице только начало светать. Редкие прохожие, в основном мастеровые люди да прислуга, спешащая по своим делам, с любопытством посматривали на господина в коляске. Обыкновенно господа не поднимались в такую рань, чаще они только возвращались в свои дома после ночных увеселений. Нетерпение грызло Уварова. Не в силах усидеть на месте, он выбрался из экипажа и принялся ходить по мостовой под окнами квартиры, где как ему стало известно, нынче проживала Верочка.

— Ваше благородие, господин хороший, не пожалейте копеечку, — гнусаво заголосил нищий, протягивая к нему руку ладонью кверху.

— Погоди, — зажав трость под мышкой, Уваров принялся рыться в карманах редингота в поисках монет.

Нищий приблизился к нему вплотную. В его руках блеснуло кривое лезвие ножа, и, бросившись вперёд, он ударил князя прямо в живот. Хватая ртом воздух, Уваров тяжело осел на мостовую.

— Убили! — кинулся к нему возница.

Выдернув нож, мнимый нищий бросился бежать. На крик слуги Уварова из парадного выскочил швейцар.

— Помоги, — прохрипел Уваров, цепляясь за плечо своего слуги.

Возница вместе со швейцаром дотащили Николая Васильевича до коляски и погрузили теряющего сознание князя в экипаж.

— К дому, — выдавил побелевшими губами Уваров. — Доктора…

Обезумевший от страха возница, что есть мочи погонял лошадей по улице, распугивая прохожих. Спрыгнув с козел, он забарабанил в двери особняка Уваровых.

— Князя убили! — выкрикнул он, когда сонный дворецкий открыл перед ним двери.

— Господи! — помертвело лицо дворецкого.

— Да что стоишь столбом?! — выкрикнул возница. — Подсоби!

Потерявшего сознание князя перенесли в спальню и послали за доктором. Экономка Уваровых, причитая, пыталась остановить кровь, сочившуюся из глубокой раны. Доктор, явившийся по вызову, отстранил женщину и принялся осматривать раненного.

— За полицией послали? — хмуро бросил он, закончив перевязку и полоская руки в тазу с тёплой водой.

— Сейчас пошлю, — торопливо закивал головой дворецкий, стоя на пороге комнаты.

Глава 22

Сгорбившись, Караулов сидел за столом в тёмном углу кабака самого низкого пошиба на окраине Петербурга в компании здоровенного детины, одетого в грязный потрёпанный плащ и низко надвинутую на глаза шапку.

— Ваше благородие, так, когда расплатитесь? — прогнусавил он. — Дело сделано. Всё как вы велели.

— Я велел проследить, — процедил Караулов. — А ты что натворил?!

— Так сказано было, чтобы князь с этой девкой не встречался, что ж мне делать оставалось? — пожал он широченными плечами.

— Тише! — шикнул на него Караулов, беспокойно оглядываясь по сторонам. — Поторопился ты. Ох, поторопился, — вздохнул Петр Родионович.

Вовсе не так он планировал избавиться от Уварова. Всё должно было быть тихо и походить на смерть от причин естественных. Конечно, князь был ещё довольно молод и полон жизненных сил, но бывало, что и жаловался на недомогания. Яд — вот самое надёжное и испытанное средство. Коли потихоньку травить свою жертву, никто не должен был ничего заподозрить.

К тому же прежде надобно было изыскать возможность встретиться и поговорить с Верой, убедить её, что замужество для неё — единственный шанс восстановить свою репутацию. Всё пошло прахом. Уваров ещё жив, а коли его кузен всё же отдаст Богу душу, так ни о какой женитьбе в ближайшие три месяца даже помышлять не приходится.

Сунув руку в карман, Караулов достал довольно внушительную пачку ассигнаций, перевязанную тонкой бечёвкой, и под столом протянул своему собеседнику.

— Убирайся из столицы, как можно дальше и в ближайшее время не показывайся тут. Коли князь выживет, твоё лицо он обязательно вспомнит.

— Это-то, конечно, — закивал детина, пряча деньги за полой плаща. — Не извольте беспокоиться. Коли я вам ещё понадоблюсь, разыщите меня через Яшку цыгана.

— Надеюсь, не понадобишься, — вздохнул Караулов. — Всё! Убирайся с глаз моих!

Взяв со стола наполненную водкой рюмку, Пётр Родионович залпом выпил содержимое и закрыл лицо трясущимися руками. Пусть не собственные руки в крови замарал, но на душе погано было. Как планировал все, так страху-то не было, а как свершилось, так и затряслись все поджилки.

— Ещё принеси! — подозвал он полового, кивая на пустую рюмку.

Надобно собраться с мыслями, ведь сейчас такая суета поднимется. Вон и старухе уж весточку послали, и Ольга из имения приехала сама не своя. И его, верно, ждут в доме на Литейном. Наверняка и Бахметьев уже у Уваровых, ведь он тоже на Литейном живёт. Подумав о молодом графе, Караулов стиснул зубы. Ненависть к светскому щёголю, столь легкомысленно разрушившему его тщательно выстроенный план, скрутила все внутри. Выпив вторую рюмку, Пётр Родионович поднялся на ноги и нетвёрдой походкой вышел на улицу. Вечерело. Остановив извозчика, Караулов забрался в пролётку.

— На Литейный! — скомандовал он, кутаясь в редингот.

Двери ему открыл дворецкий. Скорбное выражение лица прислуги свидетельствовало о том, что дела обстояли неважно. Всё семейство в ожидании вестей от доктора собралось в малой гостиной.

— Бог мой, какое несчастье, — вздохнул Караулов, целуя в щёку тётку и огорчённо качая головой. — Оленька, — обратился он к княгине, — что-нибудь известно уже о том, кто осмелился напасть на князя?

Ольга подняла голову и покачала головой, вытирая платком слёзы, струящиеся по лицу:

— Нет, ничего, Пётр Родионович. Полиция полагает, что нападение каким-то образом связано со службой Николя. Много недовольных нынче развелось, — всхлипнула она.

Графиня Бахметьева поднялась с кресла и налив в стакан воды из графина, подала его Ольге.

— Всё образуется, Ольга Михайловна. Николай Васильевич обязательно поправится, — принялась утешать она супругу князя.

Георгий Алексеевич, до того хмуро глядевший в окно, обернулся и только скептически качнул головой. С таким ранением шансов выжить у Уварова не было. Но не только эта мысль не давала ему покоя. На Уварова напали у дома Веры. Что делал Николай Васильевич в столь неурочный час на Фонтанке? Что ему понадобилось от Веры? И не его ли самого поджидал там наёмный убийца? Ведь это он мог сейчас лежать на смертном одре, отсчитывая последние мгновения своей жизни. Слишком много вопросов и ни единой зацепки.

Высокие двустворчатые двери распахнулись и доктор, весь день, не отходивший от князя, ступил на порог. Взгляды всех присутствующих обратились к нему.

— Николай Васильевич желал бы причаститься, — опустил голову врач.

— Я пошлю за батюшкой, — шагнул к двери Бахметьев.

— Елизавета Петровна, князь желает говорить с вами, — обратился доктор к княгине.

Бледная как полотно старуха Уварова встала и, шаркая, направилась в покои сына. Свет керосиновой лампы освещал бледное лицо князя.

— Николя, — присела на край постели Елизавета Петровна.

Найдя в складках одеяла его безвольную руку, пожилая дама, осторожно сжала длинные тонкие пальцы.

— Маменька, — открыл глаза Уваров.

— Господи, мальчик мой. За что так?

— На столе лежит шкатулка. Возьмите её, — с трудом выговорил князь.

Елизавета Петровна послушно поднялась и подошла к столу. Недоумевая, зачем сыну в столь трагичный час понадобилась эта безделица, она взяла её и вернулась к постели.

— Откройте, — чуть слышно прошептал Уваров.

Откинув крышку, княгиня едва не вскрикнула. Первым попался на глаза фамильный перстень Уваровых, который когда-то юный Николай надел на палец своей жены вопреки воле родителей. Трясущимися руками Елизавета Петровна принялась перебирать бумаги.

— Ты знаешь! — поражённо выдохнула она. — Откуда это у тебя?

— Это шкатулка Веры, той, что у нас гувернанткой была, — прохрипел Уваров.

— Верочка? — в ужасе прикрыла ладошкой рот княгиня. — Боже мой, Верочка. Она же…

— Правду, маменька. Только правду, — уставился на неё лихорадочно блестевшими глазами князь. — Видит Бог, моё время на исходе, так не лгите же мне нынче!

Княгиня закрыла глаза и перекрестилась дрожащей рукой.

— Николя, я только добра тебе желала.

— Рассказывайте, — нетерпеливо перебил её Уваров.

— Господи, прости мне грехи мои тяжкие, — вздохнула княгиня. — Моя вина. Ты уехал на Кавказ, оставив Анну на моё попечение. Она занемогла тогда. Долго болела, мне казалось, что Господь приберёт её, да не вышло. Поправляться стала, тогда я солгала ей, сказав, что брак ваш недействительный, и венчал вас человек, лишённый сана, что ты помолвлен с другой женщиной, а ей только воспользовался, потому как побоялся супротив воли отцовской пойти. Отец Силантий помог мне в том. Он ей книгу метрическую показал якобы из того прихода, где вы венчались, а записи о венчании там и не было. Запугала я её и убедила уехать подальше. Дала денег, достаточно для того, чтобы безбедно жить, а потом устроила её похороны, а всем в поместье сказала, что померла она. В гроб мешков с овсом положили да заколотили. Мол, княгиня молодая за время болезни совсем подурнела, негоже её людям в таком виде показывать. Отец Силантий и отпел её.

— Отец Силантий? — удивлённо воскликнул князь, сделав попытку подняться, но тотчас рухнул обратно на постель, застонав от невыносимой боли.

— Он мне многим обязан, Николя. Ему так хотелось получить свой собственный приход, я посодействовала тому, а потом попросила вернуть долги.

— Вы страшный человек, маменька, — выдохнул Уваров. — Вера — моя дочь. Моя и Анны.

— Я догадалась, — тихо всхлипнула пожилая дама. — Как только шкатулку эту проклятую открыла.

— Дайте мне слово, что позаботитесь о ней, коли не суждено мне будет подняться отсюда.

— Не говори так, Николя, — умоляюще посмотрела на него княгиня. — Ты оправишься, вот увидишь.

— Слово, маменька, — потребовал Уваров, напрягая последние силы.

— Даю слово, что не оставлю Верочку, — заплакала княгиня.

— Ступайте. Мне больно видеть вас, — отвернулся от неё Николай Васильевич.

— Прости меня, — попыталась она нащупать его руку.

— Господь простит, маменька. Оставьте меня, — выдавил из себя князь, не поворачивая головы.

Казалось, что силы совершенно покинули пожилую женщину. Рыдая, она доплелась до двери и, кинув последний взгляд на сына, вышла в коридор. Ноги её подкосились, и Елизавета Петровна осела на пол. Лакей, дежуривший у двери, кинулся поднимать княгиню.

— Прочь, оставьте меня, — рыдала она, отталкивая его руки. — Все прочь!

Бахметьев, поднимавшийся по лестнице вместе со священником, не слушая возражений пожилой дамы, легко поднял её с пола и перенёс в библиотеку, усадив на диван.

— Доктора! — прикрикнул он на слугу, замершего на пороге.

Врач дал княгине успокоительных капель и поспешил к Уварову, как только святой отец покинул раненного, окончив соборование. Елизавета Петровна перестала всхлипывать и, казалось, задремала сидя на диване. Вскоре и Ольга с Лидией Илларионовной и Карауловым перебрались в библиотеку, чтобы быть ближе к спальне князя.

Бахметьев, несмотря на ночную прохладу, вышел на балкон и закурил. Надеяться можно было только на чудо. Острое чувство вины невыносимой тяжестью сдавило грудь. До нервной дрожи в пальцах хотелось войти к Уварову и покаяться, попросить прощения, но смеет ли он отравить умирающему последние мгновения? Видимо, придётся до конца жизни нести на себе сей грех. Георгий прислонился затылком к холодной стене и закрыл глаза. Из комнаты послышался короткий вскрик Ольги и сдавленное рыдание. Распахнув створки, граф едва ли не ввалился в библиотеку. Протягивая к нему руки, Ольга рыдала в голос:

— Жорж, он умер, умер, — причитала она.

Обняв хрупкие плечи, Бахметьев погладил её по растрёпанным локонам:

— Полно убиваться, Оленька. Полно.

Доктор смущённо отвёл взгляд, Лидия Илларионовна сердито поджала губы и лишь старуха Уварова не выказала никаких эмоций, уставившись бессмысленным взором в пространство.

— Бедный мой мальчик, — прошелестела она, очнувшись от ступора. — Не оставьте нас, Георгий Алексеевич, — жалобно взглянула она на молодого графа. — Надобно бы насчёт похорон распорядится.

— Я всё сделаю, — выпустив Ольгу из объятий, отозвался Бахметьев.

— Тётушка, я сам все устрою, — выступил вперёд Караулов.

— А, Петруша, — проскрипела Уварова. — Всё-то тебя нет, когда ты нужен!

Караулов насупился. Было весьма похоже, что тётушка умом тронулась от горя, что на неё свалилось. Гляди, старая ведьма передумает отписать ему Покровское! Впрочем, что ему Покровское, коли выпал шанс все состояние Уваровых к рукам прибрать. Надобно только Верочку уговорить, а коли упрямиться будет, так найти священника, что обвенчает их и без её на то согласия.

* * *

После ухода Георгия Вера, несмотря на то, что время было уже довольно позднее, никак не могла уснуть. «Господи! И зачем только сказала ему, что в тягости? — вертелась она на постели, сбивая в ком простыни. — Господь покарает за эту ложь.

Разумом девушка прекрасно понимала, что Бахметьев не откажется от данного Олесе слова, и ничего он не обещал, стало быть, оставаться ей и дальше в содержанках. Да коли правда откроется о том, что солгала, как тогда он станет смотреть на неё? Вера всхлипнула и спрятала голову в подушку: «Не хочу думать о том! Не хочу!», — стиснула она зубы. Страшно вдруг стало увидеть в его глазах разочарование или того хуже брезгливое презрение к женщине, осмелившейся шантажировать его столь низким способом.

«Что же делать?» — вскочила она с кровати и в волнении заходила по комнате, точно также, как совсем недавно Георгий кружил по этой же спальне. «Ох, зря все это придумала! Ох, зря!» — обхватила себя руками за плечи Верочка.

Почти всю ночь изводила она себя сомнениями и страхами и заснула лишь под утро. Разбудил её громкий истошный крик: «Убили!» — кричал кто-то прямо под окнами спальни. Поспешно накинув пеньюар, Верочка отодвинула портьеру и выглянула в окно. Её взору открылась страшная картина: Швейцар из их парадного и низкорослый коренастый мужчина, одетый как прислуга с трудом тащили к экипажу какого-то человека, истекающего кровью. Капли крови падали на мостовую и застывали на ней бурыми пятнами. Верочка судорожно перекрестилась: «Святый Боже, да что же это такое? Прямо под окнами».

Когда коляска отъехала, увозя пострадавшего, девушка выпустила из рук портьеру и вернулась в постель. Во время ночных раздумий, она то и дело меняла своё решение. Сначала она хотела признаться во всем Жоржу, а уж дальше, пусть его сиятельство сам решает, как поступить. Однако, лишь на мгновение представив себе, что с ней станется, коли Бахметьев оставит её, Верочка тотчас передумала. Впрочем, сколько верёвочке не виться, конец все равно будет. Её ложь всплывёт и тогда всё станет во сто крат хуже, чем сейчас.

Начинался новый день, надобно было умыться, привести себя в порядок, но Вера продолжала сидеть на кровати. Не было сил подняться и совершить столь привычные действия. «Зачем? К чему? — вопрошала она саму себя. — Отныне всё кончено». Положив голову на подушку, она прикрыла глаза. Страшная тоска и меланхолия овладели ею. Горничная заглянула в комнату, но Вера сделала вид, что спит. Она и в самом деле задремала и проснулась только после полудня.

Голову словно обручем сдавило болью. От яркого солнечного света, проникшего в комнату через щель, что она оставила между портьерами, когда выглядывала в окно, в глазах появилась резь.

— Даша, — охрипшим голосом позвала она горничную.

— Вставать будете? — появилась в дверях Дарья.

— От его сиятельства никаких вестей не было? — села на постели Вера.

— Нет, Вера Николавна, — отвела глаза девушка.

«Вот и ответ на все твои вопросы», — вздохнула Верочка, выбираясь из кровати. Не появился Бахметьев и к вечеру. Проведя ещё одну бессонную ночь, поутру Вера решилась написать ему. Она долго раздумывала над содержанием своего письма. Несколько раз начинала и, написав пару строк, рвала лист в клочья, не в силах подобрать нужных слов.

«Жорж, ваше долгое отсутствие вселило в меня опасения, что отныне вы более не нуждаетесь в моём обществе. Ежели это так, ответьте мне и не мучайте меня более своим молчанием. Лучше знать истину, какой бы горькой она не была, чем теряться в догадках и сомнениях В.В», — вывела она на листе и отбросила перо.

Нет. Она не станет более переписывать. Коли не нужна ему больше, так путь и напишет так. Что делать потом, она после придумает, но лучше знать правду, чем тешить себя пустыми надеждами. Отправив Никитку на Литейный, Вера заставила себя выйти на улицу, дабы не сойти с ума в четырёх стенах, ожидая ответа.

Конец октября в столице выдался довольно прохладным. Вдоль набережной дул пронизывающий ветер, но девушка, наклонив голову, упрямо брела в сторону Летнего Сада. Пасмурное небо грозило пролиться на землю холодным осенним дождём, голые ветки деревьев раскачивались из стороны в сторону. В такую пору мало находилось охотников совершить promenade (прогулка), и в парке было совершенно безлюдно. Присев на скамейку, Верочка низко наклонила голову, вспоминая свою встречу с Бахметьевым, в ту пору, когда она ещё была гувернанткой Аннет. «Я пришёл сюда ради вас», — вновь всплыли в памяти, сказанные им слова. Сердце заныло, горло сдавило, и слёзы подступили к глазам.

Вспомнилось, как гуляя здесь же вместе с Бахметьевым, она встретила старую княгиню Уварову. «Я понимаю, что поступила дурно, и мне очень совестно перед вами. Ежели вам понадобится помощь, знайте, мои двери всегда будут открыты для вас, что бы ни случилось», — прозвучали в голове слова, сказанные пожилой дамой. «Надеюсь, ваша помощь мне никогда не понадобится», — вспомнила Вера свой резкий ответ и усмехнулась. Кажется, наступил тот момент, когда она не отказалась бы и от помощи старухи Уваровой.

Что ж, коли его сиятельство и далее станет хранить молчание ей и впрямь ничего не останется, как только просить помощи у старой княгини. Поднявшись со скамейки, девушка побрела обратно, надеясь в душе, что за время её отсутствия что-нибудь да переменилось. Может быть, пока она, терзаясь грустными мыслями, бродила по столичным улицам, Жорж вернулся к ней и ожидает её в доме на Фонтанке.

Глава 23

Отпевали князя Уварова в маленькой семейной часовне, прилегающей к усадьбе. Желающих проститься с его сиятельством приехало немало, потому в церквушке у гроба собралось довольно много народу. Убитая горем вдова, опираясь на руку молодого графа Бахметьева, тихо роняла слезы, изредка всхлипывая и поднося платок к покрасневшим глазам. Мать покойника, старуха Уварова, спрятав опухшие воспалённые веки за густой вуалью, казалось, совсем отрешилась от происходящего. Губы её беззвучно шевелились, повторяя за отцом Силантием слова заупокойной службы. Генерал Епифанов, приехавший вместе со всем своим семейством, отдать последнюю дань уважения покойному, страдал от духоты. Он несколько раз поправлял тесный ворот мундира, не решаясь расстегнуть его. В очередной раз, потянувшись к шее, он нечаянно задел свечу в руках Караулова и пламя погасло.

— Pardonnez-moi (Простите меня), — сконфузился генерал, отодвигаясь от Петра Родионовича.

«Дурная примета», — нервно вздохнул Караулов, удручённо глядя на потухшую свечу, но зажечь её вновь не решился. Пребывание в маленькой часовне стало для него тяжким испытанием. Сердце колотилось в груди, испарина выступила на лбу и висках. Пот тонкой струйкой стекал за шиворот и дальше по позвоночнику, доставляя ему немало неприятных ощущений. Всё походило на кошмарный сон, да только как очнуться от того сна Караулов себе не представлял. Пётр Родионович отступил на шаг назад, в слепом желании оказаться как можно дальше от гроба и наступил на ногу кому-то из соседей Уваровых. Извинившись, Караулов вернулся на своё место.

Елизавета Петровна, до того безучастно взиравшая на происходящее, уставилась на племянника укоризненным взглядом. Караулов не мог разглядеть её лица под густой вуалью, потому не заметил раздражения, мелькнувшего в тёмных глазах княгини.

Мысленно Елизавета Петровна была далеко от семейной усыпальницы. Памятуя об обещании, данном сыну, княгиня почти всё время, прошедшее с того момента, как он испустил последний вздох, размышляла о судьбе старшей внучки. Ежели бы не думы о Вере и о том, что следует предпринять, дабы устроить её будущее, она наверняка бы сошла с ума. Мысли о том, что ещё не все земные дела завершены, удержали княгиню на той грани, что разделяет безумие и здравый смысл. Невыносимо больно было от того, что Николя так и не простил ей всех прегрешений, но ведь только её вина была в том. Как могла помыслить, что подобное не откроется? Молодость излишне самоуверенна. Ей казалось, что она сумеет удержать в своих руках все ниточки затеянной ей интриги, но и решимости Анны, во что бы то ни стало сохранить за дочерью право в будущем называться княжной Уваровой, она недооценила.

Хотя может, Аннет вовсе и не планировала подобного, ведь она была столь же доверчивой, сколь и наивной, что обмануть её оказалось так просто. Может быть, совсем иные мотивы были у неё. Елизавета Петровна ничуть не удивилась, коли бы выяснилось, что Анна всего лишь желала, чтобы когда-нибудь Вера всё же узнала о том, кто её настоящий отец. «Господи, знала бы, что она в тягости, так никогда бы не решилась на подобное», — вздохнула княгиня.

Все эти размышления отвлекали Елизавету Петровну от кошмарной действительности, помогая сохранить рассудок и ясность мысли, однако излишняя суетливость Караулова и его нервозность не укрылись от её внимания.

Наблюдая за ним, княгиня вспомнила о желании Петра посвататься к Верочке. Нынче эта возможность уже не казалась ей совершенно фантастичной. Можно было без помех устроить этот брак спустя некоторое время, и тогда она сдержала бы обещание, данное Николя.

Елизавета Петровна ухватилась за эту мысль. Пётр приходился ей двоюродным племянником, стало быть, с Верой их связывало родство седьмой степени. Такой брак был вполне допустим, и препятствий к нему не возникнет.

К тому же о том, что Верочка дочь Николя известно было только ей одной, для всех остальных — она mademoiselle Воробьёва. Невозможно предсказать, как отреагирует Пётр на подобное предложение нынче, после того, как Вера стала la maîtresse Бахметьева, но стоило хотя бы попытаться поговорить с ним о том.

Заупокойная служба окончилась. Ольга, рыдая, склонилась над покойником и коснулась губами холодного лба князя, покрытого венчиком. Елизавета Петровна последовала её примеру. Когда же дошла очередь Петру Родионовичу проститься с родственником, Караулов отшатнулся от гроба и, что-то бормоча себе под нос, едва ли не бегом покинул часовню.

После поминального обеда, старая княгиня поманила к себе племянника и, уединившись с ним в самом дальнем углу гостиной, завела разговор о том, что не давало ей покоя последние три дня.

— Петруша, — начала она издалека, — ты помнишь гувернантку Аннет mademoiselle Воробьёву?

— Простите, тётушка, не понимаю, отчего вас вдруг Верочка заинтересовала? — насторожился Караулов.

— Может, разговор сей и не ко времени, — вздохнула княгиня, — но как подумаю, что есть и моя вина в том, как с ней обошлись, так сердце не на месте.

— Признаться, я и сам о том подумывал, — осторожно заметил Пётр. — Помнится, я уже говорил вам о том, что хотел бы посвататься к ней.

— И тебя не смущает её нынешнее положение? — удивилась такой покладистости княгиня.

— О каком положении вы говорите, тётушка? — смутился Караулов.

— Ну, как же, Петруша, — перешла на шёпот графиня, скосив взгляд на Бахметьева. — Неужели тебе не известно о том?

Лицо Петра приобрело озлобленное выражение, стоило ему только посмотреть на графа.

— Его сиятельство так просто баловень судьбы, — зло процедил он. — Подумать только, ведь в его руках целое состояние!

— Состояние? — непонимающе взглянула на него Уварова.

— Да я не о том, тётушка, — спохватился Караулов. — Я это к тому, что Верочка — несчастнейшее создание. Судьба к ней совершенно несправедлива, — с жаром продолжил он. — Граф никогда на ней не женится, а жизнь бедной девочке исковеркал. Мы непременно должны позаботиться о ней. Негоже, чтобы такое пятно легло на честь семьи.

Елизавета Петровна промолчала, внимательно изучая лицо племянника. Ей не давала покоя оговорка Караулова. «Вера и состояние — вещи совершенно несовместимые. Хотя, коли рассуждать, так выходит, что она единственная наследница Николя. Но Пётр не мог о том знать! Или мог?» — засомневалась она.

— Ты, Петруша, ступай. Узнай, всё ли к отъезду готово. Мы после о том поговорим, — отослала она его.

— Тётушка, мне бы в Петербург надобно, — не глядя на княгиню, отозвался Уваров. — Может вам лучше покамест с Ольгой остаться?

— Зачем тебе в Петербург? — поинтересовалась она.

— Ну, как же! Надобно повидаться с mademoiselle Воробьёвой, пока Бахметьев совсем ей голову не заморочил, — совершенно забывшись, рассуждал Пётр Родионович.

— Откуда… — начала было княгиня, собираясь спросить, откуда ему известно о том, что Вера в столице, но осеклась.

Догадка, пришедшая ей на ум, была столь страшной и неправдоподобной, что у неё даже дыхание перехватило. Пётр упорно отказывался от любой партии, что она предлагала ему, а ведь кандидатки были более чем достойные и с приличным приданым. Но какое приданое могло сравниться с состоянием Уваровых?!

— Я поеду, пожалуй, — не обращая внимания на то, как переменилась в лице княгиня, заторопился Караулов.

— Обожди, — выдохнула Елизавета Петровна, цепляясь за руку племянника. — Ты прав. Негоже так быстро уезжать, — скороговоркой произнесла она. — И ты, Петруша, останься. Оленьке сейчас поддержка наша нужна.

Караулов вздохнул:

— Да-да, негоже торопиться, — присел он подле тётки.

Княгиня отодвинулась от него. Вспоминая все его поступки, разговоры, частые отлучки в последнее время, она все больше убеждалась в том, что её подозрения не лишены оснований. Но все это лишь подозрения, а доказательств причастности Петра к смерти князя Уварова у неё нет.

Не замечая того, как вдруг притихла его тётка, сколь внимательным взглядом изучает его, Караулов уставился в одну точку. Бурое пятно на ковре привлекло его внимание. Видимо, кто-то разлил здесь вино или кофе, но Петру Родионовичу мерещилась кровь. «Кровь, повсюду кровь. Собственные руки в крови обагрил», — ссутулился Караулов. О, как же ему хотелось без оглядки бежать из этого дома. А ведь, коли все пройдёт гладко, коли все будет так, как он задумал, однажды он ступит хозяином в поместье.

Его нисколько не заботила судьба вдовы Уварова и младшей дочери князя. И Ольга, и Анна были лишь досадной помехой на пути к желанной цели. Караулов сжал ладонями виски, пытаясь унять, панику, что нарастала внутри с каждой минутой. Отныне его цель — Верочка и только о том следует думать. Как странно, что тётка, ещё до недавнего времени, столь категорично отрицающая саму возможность его сватовства к гувернантке без роду и племени, вдруг сама заговорила о том, даже подталкивая его к тому, подумалось Караулову. Наверняка, помимо мук совести, что вдруг стали терзать княгиню, здесь кроется что-то ещё. «Неужели она знает, кем Верочка ей приходится!?» — едва не вскочил со своего места Пётр Родионович. — Наверняка знает! Иначе, с чего вдруг такая забота о благосостоянии и репутации какой-то гувернантки! Ай, да тётушка! Стало быть, я вновь вас недооценил», — бросил он украдкой быстрый взгляд на княгиню.

Елизавета Петровна опустила голову. Глаза её были прикрыты, будто она задремала, что само по себе было неудивительно, ведь день, что пришлось пережить, выдался больно утомительным.

Размышляя о разговоре с княгиней, Пётр Родионович сначала обрадовался, что все складывалось так удачно для него, но чем больше он думал, тем меньше поводов для радости у него оставалось. Если принять во внимание, что княгине всё известно о происхождении Верочки, тогда шансов заполучить наследство у него не останется совсем. Ведь княгиня не допустит огласки и сделает всё возможное, чтобы тайна, связанная с рождением её старшей внучки, так и осталась тайной. Ради того, чтобы защитить интересы и репутацию Анны, Елизавета Петровна сделает даже невозможное. Впрочем, старухе уже немало лет, да и смерть Николя подкосила и без того хрупкое здоровье княгини. Ждал же он целых десять лет, подождёт и ещё немного. Оставалось только заполучить документальное подтверждение всех прав Веры на наследство Уваровых. Помнится, Тоцкий говорил, что Анна Петровна передала все бумаги дочери. Стало быть, шкатулка должна быть у Веры.

Караулов поднялся со своего места и, волнуясь, заходил по комнате. Заметив, что граф и графиня Бахметьевы прощаются с Ольгой, собираясь уезжать, Пётр Родионович занервничал ещё больше. Что, ежели Бахметьев решит ехать в столицу, к Вере? Да, в последние четыре дня он был страшно занят делами семьи Уваровых и почти все время проводил в обществе Ольги и Елизаветы Петровны, но ныне все закончилось и ничто не мешает Георгию Алексеевичу вернуться к своей покинутой на время la maîtresse.

«Надобно ехать!» — оглянулся на дремлющую, сидя на диване, тётку Караулов.

— Ольга Михайловна, — склонился он над изящной тонкой кистью молодой вдовы, — вы меня простите великодушно. Тётушка совсем притомилась. Будет лучше, коли она здесь останется до утра, а обо мне не тревожьтесь, — поспешно добавил он. — Я в Покровское поеду, дотемна успею.

— Конечно, Пётр Родионович, — устало согласилась Ольга. — Елизавете Петровне отдых и покой нужны, а вы поезжайте.

Убедившись, что Караулов уехал, Елизавета Петровна открыла глаза и поднялась:

— Оленька, — ласково обратилась она к снохе, — поеду и я, пожалуй. А Петруша где? — сделала она вид, что не заметила исчезновения племянника.

— Пётр Родионович уехали, — равнодушно отозвалась Ольга. — Вы оставайтесь, Елизавета Петровна.

— Нет-нет, ma bonne, — печально вздохнула княгиня. — У тебя нынче своих забот полно, дабы ещё со старухой нянчиться.

— Я велю коляску заложить, — не стала спорить Ольга и подозвала лакея, дежурившего у входа в гостиную.

* * *

Минуло три дня после ссоры с Бахметьевым. Ответа на своё письмо Вера так и не дождалась. Никитка, посланный на Литейный с запиской, вернулся с пустыми руками. Всё, что он смог сообщить, это то, что его сиятельство в отъезде и когда вернутся, не сообщали.

Новость сия для Веры была подобно грому среди ясного неба. Не хотелось верить в то, что Бахметьев просто оставил её без всяких объяснений. Однако, вспомнив о том, как безжалостно он порвал с Ольгой, девушка уже более не сомневалась в том. Своей нелепой ложью, она лишь ускорила развязку, не стоит более ждать чего-то и надеяться. Пришло время самой позаботиться о собственном будущем. Оставалось только благодарить создателя, что она и в самом деле не понесла. Ведь тогда положение её было бы и вовсе безвыходным. Оставаться в Петербурге становилось бессмысленным. Мало того, что столичная жизнь была ей не по карману, так ещё и Бахметьев был рядом. Все что ей оставалась — это лишь собственная гордость, но кто знает, как долго она сможет удерживать самое себя от того, чтобы не отправиться к нему, не упасть в ноги и не умолять не оставлять её.

На память Вере вновь пришёл короткий разговор с княгиней в Летнем Саду, когда пожилая дама предлагала ей свою помощь. «Стоило ли отвергать её тогда столь высокомерно? — вздохнула Верочка. — Воистину говорят: не плюй в колодец…». Стыдно было нынче ехать к ней и просить помощи, но видимо, не было у неё иного выхода.

Собиралась Верочка недолго. Все наряды, вещи, что были куплены на деньги графа, она оставила без всякого сожаления. Единственная вещь, что она позволила себе взять на память о времени, проведённом в Петербурге, был расшитый бисером ридикюль — самый первый подарок его сиятельства. Именно в него Вера уложила все свои сбережения, что остались от денег Бахметьева.

Ранним утром Дарья по обыкновению отправилась на рынок за покупками к обеду, Катерина была занята на кухне, а Никитку Вера отослала на почтовую станцию с письмом для Тоцкого. В своём письме Верочка благодарила Парфёна Игнатьевича за то, что он принял в её судьбе столь деятельное участие, и просила простить за то, что нынче она решила оборвать все связи с ним, потому как сама опорочила своё доброе имя, и не желала бы, чтобы тень пала и на репутацию её благодетеля.

Собрав только то, что принадлежало ей, девушка вышла из парадного с небольшим саквояжем в руках. Добираться до Покровского было не близко, и Вера застыла на мостовой перед домом, прибывая в нерешительности. Никогда раньше ей не приходилось самой останавливать извозчика. Заметив её затруднения, на помощь пришёл швейцар:

— Собрались куда, барышня? — дружелюбно поинтересовался он.

— К тётушке, — ответила Вера первое, что пришло на ум.

— К родственникам это хорошо, — согласно закивал головой седовласый слуга и поспешил остановить извозчика.

Поблагодарив швейцара, Верочка с его помощью, забралась в пролётку.

— Куда прикажете, барышня? — поинтересовался возница, оглядывая свою пассажирку.

— Мне бы в Покровское, — тихо отозвалась девушка.

— Далече, больно, — сдвинув на лоб картуз, почесал в затылке мужик. — Это ж почитай вёрст пятьдесят не меньше. За день бы обернуться.

— Я заплачу, — торопливо произнесла Вера, опасаясь, что возница откажется ехать в такую даль. — Сколько?

— Червонец целковых, — не моргнув глазом, попросил мужик.

— Поехали, — вздохнула Верочка.

— Вам в село, али в усадьбу? — весело поинтересовался он, взяв в руки вожжи.

— В усадьбу, — откинулась девушка на спинку сидения.

Поездка и в самом деле была долгой. К тому же осенняя распутица создавала дополнительные препятствия в дороге, как то размытые колеи, заполненные жидкой грязью. Будь то не пролётка, а тяжелогружёный экипаж, они бы непременно застряли. Однако возница, помня про обещанный червонец, не роптал и лишь шибче погонял рыжего мерина там, где дорога была довольно сухой и укатанной.

К трём часам пополудни пролётка остановилась перед чугунными коваными воротами усадьбы в Покровском. Расплатившись с извозчиком, Вера выбралась из коляски. Страшно было даже представить себе, что княгиня вдруг по каким-либо причинам откажется от своих слов, потому как у неё не было денег даже на то, чтобы вернуться в Петербург.

Может быть, решение принятое Верой и было слишком поспешным и непродуманным, но обида и сердечная боль гнали её прочь из столицы. Видимо, не так сильна была его любовь к ней, коли стоило ему только услышать о грядущем отцовстве, так его и след простыл. Но более всего Верочка боялась случайно столкнуться где-нибудь с Георгием и увидеть в его глазах лишь разочарование и презрение, а то и хуже того: граф мог сделать вид, что и вовсе незнаком с ней. Такого позора она бы просто не смогла пережить.

Заметив у ворот барышню, робко переминающуюся с ноги на ногу, привратник изволил выйти из сторожки.

— Чем могу служить? — поинтересовался он, разглядывая посетительницу.

Лицо девушки показалось ему знакомым. Смущало только то, что одета барышня была не то чтобы бедно, но и не богато, да ещё одна, в наёмном экипаже.

— Елизавета Петровна дома будут? — поинтересовалась Верочка, стараясь, чтобы голос её не дрожал.

— Нету барыни, — вздохнул сторож. — На похоронах они. Сын у её сиятельства помер.

— Николай Васильевич? — побледнела девушка, ухватившись за ограду.

— Ох, ты матерь божья, — кинулся отпирать калитку слуга, видя, что барышня вот-вот лишится чувств.

Вера пришла в себя в небольшой спальне. Тяжёлые портьеры на окнах были наглухо задёрнуты, и от того совершенно не ясно было день ещё на улице, или же ночь успела вступить в свои права. В слабом свете керосиновой лампы, девушка разглядела склонённую над туалетным столиком седую голову княгини. Елизавета Петровна перебирала какие-то бумаги.

— Ваше сиятельство, — сделала она попытку подняться.

— Верочка, — поднялась со своего места княгиня и, устремившись к ней, приложила сухую прохладную ладонь ко лбу девушки. — Как же вы меня напугали. Я домой приехала, а мне говорят, что барышня какая-то меня спрашивала, а как только узнала про Николя, так и чувств лишилась тотчас. А бестолочи эти, — нахмурилась княгиня, имея в виду прислугу, — даже за доктором не послали. С минуты на минуту должен приехать.

— Так это правда? — чуть слышно спросила девушка.

— Правда, — кивнула головой княгиня, присаживаясь на край постели. — Николая Васильевича смертельно ранили ножом в Петербурге.

— Когда это было? — села на постели Вера, во все глаза глядя на Елизавету Петровну.

— Четыре дня уж минуло, — вздохнула пожилая дама. — Это хорошо, что вы ко мне приехали. Нам о многом надо поговорить. Но то после, а нынче отдыхайте. Я к вам горничную пришлю.

Княгиня вышла, а Верочка откинулась на подушку не в силах поверить тому, что именно она стала свидетельницей убийства Уварова.

Глава 24

Совсем стемнело, когда экипаж Бахметьевых въехал в ворота усадьбы. Помогая матери спуститься с подножки, граф обернулся к вознице:

— Не распрягай, в Петербург поедем.

— Ваше сиятельство, так ночь уж на дворе, — попытался возразить кучер.

— Поговори мне ещё, — оборвал его Бахметьев.

— Жорж, в самом деле, — изумилась такому решению графиня, — неужели до утра подождать нельзя?

— Довольно, maman, — провожая её к крыльцу, отозвался Георгий. — Я сам решу, как мне поступить.

Лидия Илларионовна обиженно поджала губы и, развернувшись так, что подол её ротонды хлестнул сына по начищенным до блеска сапогам, поднялась на крыльцо.

— Жорж, — обернулась она, — ты совершаешь ошибку. Я надеялась, что здравый смысл удержит тебя от того, чтобы видеться с этой женщиной. Не время нынче демонстрировать свою сердечную привязанность.

— Времени, маменька, у меня как раз и нет, — вздохнул Бахметьев.

— Поступай, как знаешь, — фыркнула графиня, и, подхватив юбки не оглядываясь, прошла к дверям.

— На Фонтанку? — уныло поинтересовался возница.

— На Литейный, — приказал Бахметьев, забираясь обратно в карету.

Ночь выдалась довольно тёмная. Ещё днём небо заволокло низкими тучами, предвещавшими то ли холодный дождь, то ли первый снег. Фонарь, закреплённый на крыше экипажа справа от возницы, почти не давал света, вынуждая двигаться неспешно и осторожно. Негромкий стук копыт, мерное покачивание экипажа нагоняли сон на его сиятельство. Георгий Алексеевич очнулся от дрёмы, когда колеса кареты загрохотали по мостовой в ночном Петербурге. Миновав каменный мост через канал, экипаж покатил по Лиговской набережной к Невскому.

Оказавшись в своих апартаментах, граф первым делом направился в кабинет, прихватив с собой керосиновую лампу. Предчувствия не обманули. Письмо от Веры, вернее было бы сказать, короткую записку, он обнаружил на столе в кипе всей прочей корреспонденции. Быстро пробежав глазами несколько строк, Бахметьев медленно опустился в кресло.

Можно было бесконечно оправдывать себя тем, что у него не было ни минуты свободного времени, но правда состояла в том, что он так ничего и не решил, потому ему было нечего сказать ей. Мысли о том положении, в котором они оказались, не покидали его все то время, что он вынужден был посвятить делам семьи Уваровых, да только не было правильного ответа на все вопросы. «Господи! Вразуми! Что же делать-то?» — устало подпёр подбородок рукой Бахметьев.

Состояние влюблённости было для него не ново. Георгию казалось, что он был влюблён бесчисленное количество раз. Будучи ещё совсем юнцом шестнадцати лет отроду, он воспылал страстью к своей троюродной кузине. Чувство сие нахлынуло внезапно. Только они мирно беседовали на совершенно отвлечённые темы, как случилось нечто, что заставило его по-иному взглянуть на свою двадцатидвухлетнюю родственницу. Он как сейчас помнил то мгновение, когда она повернула голову, ласково улыбнувшись ему. Солнце будто запуталось в шелковистых локонах цвета спелой пшеницы, в серо-зелёных глазах плескалось веселье. Та улыбка, задорный блеск её очей воистину свели его с ума. Даже нынче, при воспоминаниях о том приятное тепло разливалось в груди. Ирину забавляло его слепое обожание и поклонение. Он следовал за ней повсюду, коли у него появлялась такая возможность. Но случилось то, что должно было произойти, mademoiselle Бекетова ответила согласием на сватовство своего соседа и вышла замуж.

О, сколько неприятных мгновений ему пришлось пережить во время объяснения с ней. Обида, злость всё смешалось тогда в его душе. Отчаянно краснея и смущаясь каждого насмешливого взгляда, он пытался объяснить, как она бесконечно дорога ему, но ему попеняли на юношескую горячность и милостиво простили сие недоразумении в виду того, что молодости свойственны столь эмоциональные порывы.

Потом была танцовщица из балета. Двадцатилетнему молодому человеку грезилось светлое и чистое чувство, но Amélie рассуждала иначе. Она легко согласилась стать его содержанкой, но как только случилась оказия, сменила одного покровителя на другого, без всякого сожаления. Наверное, после того он стал смотреть на женщин независимо от их статуса и положения в обществе, как на средство от скуки.

До тех пор, пока не встретил Веру. Она заинтересовала его с первой встречи, но посчитав продолжение знакомства больно хлопотным, Георгий Алексеевич постарался выкинуть из головы все мысли о ней. Раз, за разом встречаясь со скромной гувернанткой княжны Уваровой, он всё больше очаровывался ею. Казалось, сама судьба пошла навстречу его желаниям, буквально толкнув девушку в его объятья. Не понятно только в какой момент она перестала быть для него очередным увлечением, и потребность видеться с ней каждый божий день стала насущной необходимостью.

Но, даже понимая, что глубина его чувств к Верочке несоизмерима с тем, что ему доводилось испытывать ранее по отношению к противоположному полу, Георгий не мог решить, как ему стоит поступить.

Сидя за столом в своём кабинете в клубах табачного дыма, он пытался представить себе их дальнейшее будущее. Как он будет жить, женившись на Олесе, но при том, продолжая поддерживать связь с Верой? Вскоре ему предстоит стать отцом. На свет появится дитя, чьё положение в обществе станет весьма сомнительным. Ему виделась совсем нелицеприятная картина. Он, будучи отцом семейства, покидает домашний очаг и, сочиняя очередную ложь, спешит в другой дом, к другой женщине. Детские пальчики цепляются за полу его шинели, дети протягивают к нему руки. Бахметьев тряхнул головой, отгоняя видение. Светало. Поднявшись из-за стола, он вышел из кабинета, где провёл остаток ночи, растолкал своего денщика и, сменив мундир на статское платье, отправился на Фонтанку.

Двери ему открыла Дарья. Покрасневшие глаза и припухшие веки свидетельствовали о том, что девушка недавно плакала.

— Ваше сиятельство, как же хорошо, что вы всё же приехали, — всхлипнула она.

Сердце сдавило дурное предчувствие.

— Что-то с Верой Николавной случилось? — сорвался голос Бахметьева, и последние слова он произнёс едва ли не шёпотом.

— Пропала барышня, — вытирая передником слезы, выступившие на глазах, вздохнула Дарья.

— То есть, как это пропала? — вошёл в переднюю граф.

— А так и пропала, — угрюмо вступил в разговор Никитка. Была, и нету. Со вчерашнего утра нету, — добавил он.

— Вещи её все на месте? — стягивая с рук перчатки, осведомился граф.

Дарья тихо ойкнула и метнулась к покоям своей хозяйки. Горничная быстро перебрала наряды в гардеробной, бегло осмотрела бельё в комоде и, подняв растерянный взгляд на застывшего в дверях Бахметьева, испуганно пролепетала:

— Из белья кое-что пропало, да из одежды.

Граф со всего размаху саданул кулаком по косяку, сбивая костяшки пальцев:

— Чёрт! Чёрт! — выругался он. — Опоздал!

— Барышня письмо велела отправить, — стоя в коридоре, добавил Никитка.

— Кому? — обернулся к нему Бахметьев.

— Да я-то грамоте не обучен, ваше сиятельство, — замялся лакей. — В почтовой конторе сказали, что вроде в Никольск.

Покинув квартиру, Георгий Алексеевич обратился к швейцару:

— Любезный, подскажи-ка: барышня, что жила на втором этаже, тебе на глаза не попадалась вчера поутру?

— Извиняйте, ваше благородие, не могу знать-с. Потому как вчера не я на службе был.

— Другой швейцар где живёт? — спросил Бахметьев, застёгивая редингот.

— Да туточки угол у него. На первом этаже, вход со двора будет.

— Проводи, — коротко бросил Бахметьев.

Старик швейцар только что окончил трапезничать и собирался в свой законный выходной день сходить на ярмарку вместе с внучкой. Вздрогнув от громкого стука в двери, он нехотя поплёлся открывать, потому, как посетитель оказался весьма настойчив.

— Ваше сиятельство, — ахнул он, разглядев на пороге того, кто осмелился потревожить его. — Чем могу служить? — справившись с удивлением, распахнул он двери в своё более чем скромное жилище.

— Барышню со второго этажа не видал вчера? — без всяких предисловий поинтересовался граф.

— Как же не видал? Видал, — закивал головой швейцар. — Вышла утречком рано с поклажей. Я ей ещё пролётку остановил. Вроде говорила, что к тётке в гости едет.

Сунув в руку старику ассигнацию, Бахметьев развернулся на каблуках и поспешно покинул тесное убогое помещение, произведшее на него весьма удручающее впечатление. Остановившись на набережной, Георгий Алексеевич опёрся на перила, глядя в мутную воду реки, не имея никакого представления о том, что ему следует предпринять. «Помнится, что Вера говорила, будто она родом из Никольска. Может быть, и родня её проживает в Никольске?» — подумалось ему.

Ощущение пристального взгляда за спиной, заставило медленно повернуть голову. Встретившись взглядом с племянником старухи Уваровой, Бахметьев чуть наклонил голову в знак приветствия. Пётр Родионович убрал ногу со ступеньки и, приподняв шляпу над головой, поспешил дальше.

«Стало быть, путь лежит в Никольск», — проводив глазами Караулова, решил Георгий Алексеевич.

— Домой! — поднявшись на подножку экипажа, приказал он вознице.

* * *

Утром Веру разбудила горничная, уронившая за дверями её спальни пустое ведро. Девушка принесла тёплой воды в уборную и страшно сконфузилась, когда, поняла, что помешала спать гостье княгини. Заверив прислугу, что уже все равно собиралась вставать, Верочка занялась утренним туалетом. Она уже почти закончила, когда та же самая девушка робко постучала в двери спальни.

— Барышня, её сиятельство спрашивали, не желаете ли вы позавтракать с ней? — потупила взор горничная.

— Передай Елизавете Петровне, что я сейчас спущусь, — отозвалась Верочка, закалывая шпильками волосы, уложенные в тугой пучок.

Княгиня уже ждала за накрытым столом в малой столовой на первом этаже.

— Bonjour, — поздоровалась Елизавета Петровна, жестом предлагая присоединиться к ней.

Лакей отодвинул стул для гостьи и замер в ожидании распоряжений.

— Ступай, Фёдор. Мы сами тут, — отослала его княгиня. — Как спалось? Отдохнули? — повернулась она к Вере.

— Благодарю. Вполне, — принимая из рук Уваровой чашку с кофе, отозвалась Вера.

Чрезмерная бледность старухи Уваровой в ярком свете солнечного утра бросалась в глаза. Заметнее проступили морщины, губы пожилой дамы, плотно сжатые походили на бесцветную узкую полоску. Траурный наряд совсем состарил её. Верочке она запомнилась весьма жизнерадостной и деятельной дамой, а нынче перед ней сидела совершенно сломленная женщина весьма преклонных годов.

— Мне с вами о многом надобного говорить, Вера Николавна, — обратилась к ней княгиня, дождавшись, когда девушка допьёт свой кофе.

— Елизавета Петровна, — смутилась Верочка, — вы помните нашу встречу в Летнем Саду?

— Когда я видела вас с графом Бахметьевым? — грустно улыбнулась княгиня.

— Простите. Моё поведение было недопустимым. Никогда не думала, что окажусь в подобном положении, — опустила голову Вера.

— Все мы не ожидаем подобных поворотов судьбы. Вот и я не могла подумать, что мне придётся хоронить собственного сына, — помешивая ложечкой остывший чай, ответила княгиня.

— Бога ради, простите меня ещё раз. У вас такое горе, а я все о себе, — вздохнула Верочка. — Видимо, мой визит к вам совершенно не ко времени.

— Напротив, — отозвалась княгиня. — Вера, я хочу поведать вам одну историю. Случилась она очень давно, но имеет самое прямое отношение к дням сегодняшним.

Вера вся обратилась в слух, но княгиня молчала, собираясь духом.

— Мне тяжело говорить о том, — подняла она голову, встречаясь взглядом со своей гостьей. — Двадцать лет почти уж минуло, — вздохнула она. — Была у меня воспитанница, дочь нашего управляющего Аннушка. Барышня тихая, робкая и застенчивая. Когда Анне исполнилось шестнадцать, Николя вернулся из кадетского корпуса. Я была слепа и не замечала очевидного. Мой сын воспылал страстью к Аннет, а мне все казалось, что сие увлечение скоро пройдёт. Я ошиблась.

— Аннет — первая жена его сиятельства? — перебила княгиню Вера.

Елизавета Петровна кивнула.

— Николай Васильевич рассказывал мне о ней, — смущённо улыбнулась Верочка. — Совсем немного. Мы встретились случайно в часовне, где она похоронена.

— Могила пуста, — тихо обронила княгиня. — Я устроила те мнимые похороны, поскольку не могла смириться с подобным мезальянсом.

Вера вздрогнула, во все глаза глядя на Уварову.

— Помнится, Верочка вы говорили мне, будто отец ваш погиб на Кавказе ещё до вашего появления на свет.

— Так маменька говорила, — задумчиво молвила Вера.

— Ваша маменька вам солгала, — отставила чайную пару в сторону княгиня. — Ваш отец, Верочка, умер четыре дня назад.

Вера побледнела и поднялась со стула:

— Я вас не понимаю, ваше сиятельство, — с трудом выговорила она.

— В это трудно поверить. Вы когда-нибудь заглядывали в шкатулку, что долгое время была при вас? — поинтересовалась Уварова.

— Нет, — отозвалась Вера. — Она пропала. Мне кажется, я потеряла её по дороге из Никольска.

— Вы её не потеряли, — сцепила пальцы в замок княгиня. — Её украли у вас.

Елизавета Петровна поднялась и, подойдя к каминной полке, взяла оттуда ту самую шкатулку. Поставив её перед девушкой, пожилая дама вернулась на место.

— Откройте, — попросила она.

Верочка робко откинула крышку и взяла в руки перстень, лежавший поверх бумаг.

— Этот перстень — фамильная драгоценность и переходит в семье Уваровых от матери к старшему сыну вот уже несколько поколений, — продолжила княгиня. — Ваш отец одел его на палец вашей маменьке почти два десятилетия тому назад.

Вера держала на раскрытой ладони тяжёлое кольцо и сама не замечала того, что по лицу текут слезы. Елизавета Петровна достала из рукава траурного платья белоснежный платок и протянула ей.

— Стало быть, Николай Васильевич мой отец? — подняла она глаза на княгиню.

— Именно так, а Аннет ваша единокровная сестра.

— Отчего вы мне говорите о том? — положила перстень обратно в шкатулку Вера.

— Умирая, Николя взял с меня слово, что я позабочусь о вашем будущем, — ответила княгиня. — По моей вине вы оказались в столь унизительном положении. Я обязана искупить свою вину и перед сыном, и перед вами. Вы с самого начала мне приглянулись, Вера, но я, не раздумывая пожертвовала вашей репутацией, чтобы спасти честь семьи. Знали бы вы, как нынче я сожалею о том. Удивительное дело, — слабая улыбка мелькнула на бледных губах Елизаветы Петровны. — Видимо, Господь, всё же не оставил без внимания мои прегрешения, коли направил вас в нашу семью.

— То не Господь, — вытерла слезы Вера. — Тоцкий подыскал мне это место.

Княгиня задумалась. Фамилия, названная Верочкой, была ей знакома. Помнится, человек с такой фамилией несколько раз приезжал в имение Уваровых, он же был поверенным в делах Петра.

— Я начала сей разговор неспроста, — вернулась она мыслями к тому, с чего начала. — Скажу как на духу. Вы, Верочка, — единственная законная наследница Уваровых. Коли правда сия станет известна в обществе, на будущем Анны можно поставить крест, репутация Ольги будет уничтожена, да и память моего сына будет осквернена разговорами о двоежёнстве.

Княгиня пристально посмотрела на шкатулку перед Верой.

— Я отдаю вам то, что принадлежит вам по праву. Только вам решать, как поступить, — поднялась она со стула. — А теперь я оставлю вас, у меня появилось одно весьма важное и неотложное дело.

Княгиня вышла, тихо притворив за собою двери, оставив Веру наедине с её мыслями.

— Фёдор, — окликнула она лакея, — иди за мной.

Поднявшись на второй этаж, Уварова остановилась перед дверью в покои племянника. Пётр всегда запирал свои апартаменты. Заперты они были и ныне.

— Ломай! — приказала она лакею.

— Ваше сиятельство? — изумлённо глянул на неё слуга. — А как Пётр Родионович вернутся, что тогда будет?

— Не твоего ума дело, — резко ответила княгиня. — Сама решу. Сказано ломай, так ломай.

Слуга налёг на дверь плечом. Косяк затрещал, но устоял.

— Я за ломом схожу, — развёл руками лакей.

— Ступай, — осталась под дверью княгиня.

Утром, получив короткую записку от Петра, написанную впопыхах неровными строчками, она была весьма удивлена, тем, что племянник собирался уехать, и сообщал о том, что отсутствовать будет, по меньшей мере, месяц. Теперь же все стало на свои места: не найдя mademoiselle Воробьёву в Петербурге, Караулов решил, что она уехала в Никольск, и наверняка, отправился вслед за ней. Вера не случайно появилась в поместье Уваровых, то был тщательно продуманный дьявольский план. Пётр собирался жениться на бедной гувернантке с тем, чтобы однажды явить миру богатую наследницу.

Фёдор вернулся с ломом и довольно легко вскрыл запертую дверь. Не глядя на раскуроченный косяк, княгиня прошла в кабинет племянника, примыкающий к спальне, и попыталась открыть ящики письменного стола.

— Ну, что ждёшь? — обернулась она к лакею.

Слуга послушно прошёл к столу и один за другим открыл все ящики. Вытряхивая бумаги прямо на пол, Елизавета Петровна нашла то, что искала: переписку Петра с Тоцким. Читая письма его поверенного, более походящую на отчёты о жизни mademoiselle Воробьёвой, княгиня все более хмурилась. Нужны ли были иные доказательства?

— Мерзавец! — прошипела Уварова. — Змею на груди пригрела. Ну, ничего, Петруша, ты у меня ещё в ногах ползать будешь, — смяла она в кулаке последнее письмо Тоцкого.

Вспомнив о Вере, княгиня поспешила обратно в столовую. Девушку она нашла у камина. Верочка обернулась на звук открывшейся двери и швырнула в жадное пламя последнее доказательство своей причастности к роду Уваровых: разрешение на брак поручика Уварова Николая Васильевича с девицей Тумановой Анной Петровной. Всё, что было в шкатулке, уже успело обратиться в пепел.

Глава 25

— Верочка, — укоризненно покачала головой княгиня, — не думала, что вы вот так разом все мосты и сожжёте, — закрыла за собой двери в столовую Елизавета Петровна.

— Разве это не то, чего вы ждали от меня? — захлопнула Вера пустую шкатулку и аккуратно поставила её на каминную полку.

— Признаться честно, то, что вы сделали, сняло тяжкий груз с моей души, — прошлась по комнате княгиня, не отводя взора от бумаг, догорающих в камине. — Надеюсь, вы доверяете мне, коль решились на столь отчаянный шаг?

— Я не могла поступить иначе, — вздохнула Вера. — Мне кажется, что содержимое шкатулки стоило жизни моему отцу. Возьмите, — протянула княгине перстень на раскрытой ладони девушка.

— Перстень ваш по праву рождения, — возразила Уварова. — Вы моя старшая внучка, стало быть, он принадлежит вам. Когда-нибудь у вас родится сын, и вы передадите его далее, следуя традиции.

— Сын!? — Вера невесело усмехнулась. — Да мне нынче одна дорога: в монастырь!

Уварова тяжело вздохнула. Чувства Веры понять было нетрудно. Боль, гнев, обида, не каждый день узнаешь, что вся жизнь — сплошной обман.

— Верочка, — княгиня присела на стул, расправив юбки, — позвольте мне быть откровенной с вами.

— Я вас слушаю, ваше сиятельство, — нарочито спокойно произнесла она, присаживаясь на стул напротив княгини.

— Ваше положение, безусловно, весьма сложное, мягко говоря. Давая сыну обещание позаботиться о вашем будущем, я думала о том, что вашу репутацию может спасти только замужество.

— Елизавета Петровна! — возмущённо начала девушка.

— Выслушайте меня. Я понимаю ваши чувства к Георгию Алексеевичу. Он привлекательный молодой человек и увлечься им совершенно не трудно, но коли вы здесь, стало быть, не всё между вами гладко.

— Вы правы, — опустила голову Вера. — Граф Бахметьев помолвлен с mademoiselle Епифановой, — удручённо произнесла Верочка. — Я знала, что когда-нибудь то случится, но не думала, что так больно будет смириться.

— Мне жаль, — вздохнула княгиня. — Но здесь я вам ничем помочь не могу. И вернуться к графу Бахметьеву я также не могу вам позволить.

— Я не желаю к нему возвращаться, — опустив голову, всхлипнула Вера. — Думала, что смогу удержать его, солгала, что в тягости, — краснея, продолжила она. — А он даже не ответил на моё письмо!

— Георгий Алексеевич очень помог нам, когда умер Николя, — смягчилась Елизавета Петровна. — Вероятно, он даже не читал вашего письма, Верочка.

— Я не подумала о том, — промокнула платком мокрые ресницы Вера.

Лицо её просветлело, в глазах вновь вспыхнула надежда.

— Но ведь ничего не изменилось, — пожала плечом пожилая дама. — Или вы готовы и далее быть содержанкой до тех пор, пока не наскучите ему?

— Что же мне делать? — опустились уголки её губ.

— Выйти замуж, — тихо обронила княгиня, поднимаясь со стула.

Елизавета Петровна, заметно волнуясь, прошлась по комнате. Сердце подсказывало ей, что Вере можно довериться. Ведь не просчиталась же она, когда отдала внучке шкатулку.

— Я думала о том, чтобы обвенчать вас с Петром, — тихо начала она. — Когда-то я пообещала отписать ему Покровское. Это имение никогда не принадлежало Уваровым и досталось мне от моей бабки по матери. Николя не был против моего решения. Но нынче всё переменилось. У меня есть все основания полагать, что именно Пётр замешан в убийстве моего сына.

— Пётр Родионович? — недоверчиво покосилась на Уварову Верочка.

— Вы, возможно, полагаете, что я совсем выжила из ума, либо лишилась рассудка в результате того горя, что постигло нашу семью? — горько усмехнулась княгиня. — Увы, я бы рада ошибаться на сей счёт, но всё говорит об обратном. Ваш благодетель Тоцкий давно является поверенным в делах моего племянника. Это он разыскал вас по просьбе Петра, он же устроил вас гувернанткой в дом Уваровых. Пётр собирался добиться вашей благосклонности и повести вас под венец. Женившись на вас, он всё одно бы постарался избавиться от Николя и через вас добраться до состояния, ведь вы единственная законная наследница, — остановилась княгиня, выжидающе глядя на Веру.

— Чудовищно, — выдавила из себя девушка. — Стало быть, я всему виной!

— Что вы, дитя! — искренне удивилась княгиня. — Всему виной моя гордыня, я не смогла смириться с тем, что сын поступил вопреки моей воле, и алчность моего племянника, Покровского ему оказалось недостаточно. Что ж, не получит ничего, — пробормотала себе под нос княгиня. — Верочка, вам нельзя здесь оставаться.

— Я уеду в Никольск, — покорно кивнула головой Вера.

— Нет, — задумчиво отозвалась княгиня. — Моё здоровье несколько пошатнулось и, думаю, мой доктор рекомендовал бы мне отправиться на воды. Мы поедем в Пятигорск. Нынче, конечно же, не сезон, но тем и лучше. Будет не так многолюдно.

Приняв решения, княгиня вдруг преобразилась. Вместо древней старухи перед Верой вновь предстала весьма деятельная дама.

— Фёдор! — позвала княгиня, тотчас взявшись воплощать в жизнь свой план.

— Чего изволите, ваше сиятельство? — склонился в подобострастном поклоне слуга.

— Двери починить, замок оставить тот же, — принялась давать указания княгиня. — Дуне скажи, чтобы порядок в апартаментах навела, да ни одной живой душе, чтобы ни слова, а то ты меня знаешь, — сурово произнесла Елизавета Петровна.

— Не извольте беспокоиться. Всё в лучшем виде сделаем.

— Коляску вели заложить. В Петербург поеду, — распорядилась княгиня.

Вера изумлённо взирала на свою бабку, отдававшую приказы, будто генерал на полях сражений.

— Вы, Верочка, отдыхайте нынче, — повернулась к ней княгиня. — Вот улажу дела свои в столице, а завтра поутру и поедем.

По дороге в Петербург у Елизаветы Петровны было предостаточно времени, чтобы обрывочные мысли её относительно будущего Веры сложились в единую цельную картину. Своего поверенного господина Ивлева в его конторе княгиня не застала и потому недолго думая, отправилась прямо к нему на квартиру.

Иван Сергеевич Ивлев поверенным княгиня являлся не первый десяток лет и много чего мог бы рассказать о своей клиентке, но будучи человеком, весьма щепетильным в тех вопросах, где речь шла о его репутации, доверенные сведения хранил не хуже банковского сейфа. Зная о несчастье, постигшем семью Уваровых, приезду княгини Ивлев был несказанно удивлён, но виду не подал. Выразив соболезнования Елизавете Петровне, Иван Сергеевич провёл её в свой кабинет. Уварова не стала ходить вокруг да около, и едва поверенный закрыл двери, прямо заявила о своём желании изменить завещание.

— Помилуйте, Елизавета Петровна, — изумился Ивлев, выслушав её, — я никак в толк не возьму, к чему такие сложности. Отчего вы так переменились в своём отношении к Петру Родионовичу?

— У меня есть на то собственные причины, — уклонилась от ответа княгиня.

— Но князь Одинцов? — развёл руками Иван Сергеевич. — Он ведь вам никто.

— Седьмая вода на киселе, — кивнула головой княгиня, признавая правоту слов поверенного. — Я вам все как на духу рассказала, — вздохнула Елизавета Петровна. — Признать Верочку своей внучкой я не могу. Стало быть, отписать ей Покровское тоже.

— Но отчего вы так Петра Родионовича решили обделить? Ведь могли бы внучку и за него отдать. К тому же вы сами говорите, что Одинцов в годах, да и не известно жив ли ещё.

— Иван Сергеевич, — обратила на него пристальный взор темных очей Уварова, — я всегда считала вас человеком в высшей степени разумным. Нежели думаете, подобное не приходило мне в голову?

Ивлев побледнел. Многое поведала ему княгиня, умолчав, однако, о самом главном. Логическая цепочка, выстроившаяся в голове после её последних слов, привела его к верному умозаключению. Руки поверенного затряслись, выдавая волнение, и может быть, даже и страх.

— Отчего вы в полицию не обратились? — дрогнувшим голосом поинтересовался он.

— Доказательств у меня нет, — отозвалась княгиня. — Потому я желаю наказать убийцу единственным известным мне способом. Ему так хотелось заполучить состояние Уваровых, но он не получит ничего. Коли Вера станет княгиней Одинцовой, а Покровское перейдёт в наследство её супругу, он ничего не получит, — закончила свою речь Уварова.

— Как пожелаете, — согласился Иван Сергеевич.

— Бумаги, когда составите, вышлите на адрес Одинцова в Пятигорске, — поднялась с кресла Елизавета Петровна. — Я надеюсь, что разговор сей останется между нами.

— Конечно, конечно, — закивал головой Ивлев. — Вы же меня знаете. Ни одна живая душа о том не узнает.

* * *

Бахметьеву понадобилась почти седмица, дабы уладить свои дела на службе. По его подсчётам поездка в Никольск должна была занять, по меньшей мере, месяц. Сложность заключалась в том, что на это самое время была запланирована инспекция Пятигорского пехотного полка, в которой он должен был принять непосредственное участие. Но Георгию Алексеевичу удалось убедить начальство, что Вершинин не хуже справится с данным поручением. Для Вершинина то был шанс проявить себя, и он немедля ухватился за сию идею. Уладив, таким образом, дела к всеобщему удовольствию, Бахметьев получил возможность отлучиться из столицы по своей личной надобности надолго.

Путешествие было утомительным. Добравшись до Москвы поездом, далее Георгий Алексеевич проследовал на почтовых, почти не останавливаясь в дороге. Спал он в почтовой карете, столовался на почтовых станциях. К тому же пускаться в дорогу поздней осенью было удовольствием весьма сомнительным. Первый снег застал его в Вологде. Он тихо падал мягкими пушистыми хлопьями в сумраке ненастного утра, создавая дивное кружево на голых ветвях деревьев, опускался на дорогу, где тотчас таял под копытами лошадей, обращаясь в жидкую грязь.

Кляня на чём свет стоит, сырость и слякоть, возница погонял измученных лошадей. Экипаж то и дело увязал в глубоких колеях. Пассажирам приходилось выходить, дабы громоздкая карета могла сдвинуться с места. К концу своего путешествия Георгий Алексеевич был страшно зол, но даже не помышлял о том, чтобы вернуться в Петербург не разузнав ничего.

Наконец, въехали в Никольск. В конце ноября маленький городишко в полторы сотни домов являл собой весьма унылое зрелище. Одно радовало, что, пожалуй, разыскать здесь кого-либо труда не составит. Сняв комнату в единственном постоялом дворе, Георгий Алексеевич направился в местный полицейский участок.

Участковый пристав при его появлении вытянулся во фрунт, одёрнул засаленный спереди мундир и поправил фуражку.

— Ваше благородие, — щёлкнул каблуками служака, — участковый пристав Латкин к вашим услугам. Чем могу служить?

— Граф Бахметьев, — представился Георгий Алексеевич, невольно усмехнувшись такому служебному рвению, и принялся излагать суть дела, приведшего его в Никольск.

— Девица Воробьёва, говорите, — покосился на него пристав. — Как же слыхали. Дом Воробьёвых он же почитай на самой окраине будет, — охотно начал делиться сведениями служащий сыска.

Отослав подчинённого, проводившего графа в его кабинет взмахом руки, Латкин предложил посетителю присесть.

— Никак замешана в чем? — сверкнула глазами пристав. — У нас ведь здесь, знаете, народец разный бывает. Ссыльных хватает. Идеи у них тут всякие витают, но мы это на раз пресекаем.

— Нет, не замешана, — поспешил уверить своего собеседника в государственной благонадёжности mademoiselle Воробьёвой Георгий Алексеевич. — Дело личного характера.

— Вон оно что, — потерял интерес к беседе пристав. — Ну, так я вам провожатого дам. До дому вас проводят, ваше сиятельство, а дальше вы уж сами.

Шагая в сумерках по грязным узким улочкам в компании городового, Бахметьев на ходу придумывал доводы, которые намеревался пустить в ход, дабы убедить Веру вернуться в Петербург. Не мог же он увезти её силой против её воли!

— Вот, туточки это будет, — остановился городовой, указывая на покосившееся деревянное строение. — Только хозяйка померла летом, а дочка её в столицу, говорят, подалась. С тех пор, вроде не объявлялась.

— А тётка её где живёт? — поинтересовался Бахметьев.

— Тётка? — удивлённо переспросил городовой. — Может и есть, но мы про таких не слыхали, — пожал он плечами. — Вы жильцов расспросить попробуйте.

— Непременно, — заверил его граф.

— Мне вас обождать, али сами дорогу найдёте, ваше сиятельство? — переминался с ноги на ногу на промозглом ветру городовой.

— Ступай, — отпустил его Бахметьев и шагнул на крыльцо.

В доме, что достался Вере по наследству, проживали: учитель словесности, два офицера конногвардейского полка Никольского уезда и один ссыльный из числа литераторов.

Ни один из жильцов пролить свет на местонахождение mademoiselle Воробьёвой не смог. О её тётке также никто ничего не слышал. Пришлось Георгию Алексеевичу возвращаться, что называется, не солоно хлебавши.

Вернувшись в постоялый двор, Бахметьев сначала подумал отужинать у себя в комнате, но потом передумал и спустился в общую залу. Сравнивать заведение с петербургскими ресторациями было всё равно, что пытаться сравнить племенного жеребца с жалкой крестьянской клячей. Но, не смотря на убогую, по меркам столичного жителя, обстановку, в помещении было довольно многолюдно. Заняв столик в самом углу зала, подальше от посторонних глаз, граф подозвал полового.

В ожидании своего заказа, Бахметьев принялся изучать посетителей. Его внимание привлёк довольно полный лысоватый господин. Толстяк, склонившись к своему собеседнику, сидевшему спиной к Бахметьеву, что-то говорил, изредка поглядывая в сторону, где устроился Георгий Алексеевич.

Бахметьев сделал вид, что не заметил, столь пристального внимания и пересел так, что отныне толстяку стал виден только его профиль.

— Уверяю вас, Пётр Родионович, — понизив голос, промокнул взмокшую лысину Тоцкий, — граф Бахметьев собственной персоной. Прямо за вами. Умоляю, не оборачивайтесь! — прошипел он, едва его собеседник сделал попытку развернуться.

— Скверно, — бросил Караулов, подцепив на вилку кусок сёмги. — Однако Веры Николавны здесь нет, стало быть, волноваться не о чем.

— Но вы же понимаете, что он неспроста объявился здесь! — запаниковал Тоцкий. — Ежели он вас здесь увидит, то может и догадаться кое о чем.

Караулов пожал плечами:

— Ежели вы и дальше собираетесь ёрзать на месте и глазеть на него, то вы, несомненно, привлечёте его внимание, — раздражённо ответил он. — Потому сохраняйте спокойствие, Парфён Игнатьевич.

Тоцкий кивнул головой и потянулся за графином с водкой. Пальцы его так дрожали, что узкое горлышко сосуда выскользнуло из рук, и графин разбился вдребезги у ног Караулова.

Георгий Алексеевич обернулся на звон разбившегося стекла. Компаньон толстяка поднялся из-за стола и в сердцах швырнул на стол салфетку. Он повернулся всего лишь на мгновение, но даже этого хватило, чтобы узнать в нём племянника графини Уваровой. Память Бахметьева тотчас услужливо напомнила о встрече с Карауловым на набережной Фонтанки. Ежели тогда всё можно было объяснить случайным совпадением, то нынешняя встреча была неслучайной, и уверенность графа в том крепла с каждой минутой. Не понятно было только одно: что могло понадобиться Петру Родионовичу от бывшей гувернантки Уваровых?

Аппетит совершенно пропал. Расплатившись за почти нетронутый ужин, Бахметьев поспешил покинуть зал, стараясь не привлекать к себе внимания. Хотя, судя по поведению толстяка, его наверняка, уже заметили. То, что Караулов не торопился здороваться, свидетельствовало о том, что Пётр Родионович не желал обнаружить перед ним своё присутствие в Никольске.

Поднявшись к себе в комнату, Георгий Алексеевич устроился на единственном стуле, сложив ноги на низенький столик. Достав портсигар, граф вытащил из него последнюю сигарету и закурил. Пытаясь осмыслить череду событий, произошедших в его жизни за последнее время, он пришёл к выводу, что все они взаимосвязаны. Сначала покушались на него самого, в ту ночь, когда Вера стала его любовницей, затем пытались убить князя Уварова, и опять же на набережной Фонтанки у дома, где проживала mademoiselle Воробьёва, там же он видел Караулова, и вот ныне они снова встретились в Никольске, по всей вероятности, разыскивая одного и того же человека.

Бахметьев нахмурился. Вся эта история начинала походить на скверный детектив, а он оказался в роли одного из его персонажей. Как бы то ни было, все ниточки вели к Вере.

Глава 26

Метель, бушевавшая всю ночь на тихих улочках Никольска, под утро улеглась. Запорошила дороги и улицы, замела избы по самые ставни. Утро выдалось морозным, искристым. Снег хрустел под сапогами да валенками, переливался на солнце серебром. Несмотря на то, что морозец обжигал носы и щёки, дышалось легко, полной грудью.

Сигареты, взятые с собой из Петербурга, закончились, и потому Бахметьев вынужден был отправиться в местную лавчонку. Денщика своего посылать он не стал, потому, что малый был хоть и сообразительным, но в табаке совершенно не разбирался.

Шагнув на порог лавки, Георгий Алексеевич прищурился. После яркого солнечного утра, внутри помещения, имевшего всего три маленьких оконца, ему показалось мрачно и темно, что в склепе.

— Чем могу служить, сударь? — тотчас обратился к нему бойкий молодой приказчик в ярко-красной рубахе и чёрной жилетке.

— Мне бы сигареты, любезный, — отозвался Бахметьев, оглядывая выставленный товар.

— Не держим-с, — опечалился приказчик. — Но могу табачок предложить. На диво хорош, — оживился он.

Георгий Алексеевич вздохнул. За неимением лучшего приходилось соглашаться на табак. Придётся прикупить ещё кисет и трубку. За спиной скрипнула дверь, впуская в тесное помещение лавки ещё посетителей. Две старушки весьма преклонных голов остановились у прилавка, разглядывая товар.

— Слыхали новость, Аграфена Тихоновна? — поинтересовалась одна из них довольно громко.

— О какой новости вы говорите, Марья Филипповна? — отозвалась её спутница.

— Да о Верочке же, — понизила голос та, что звалась Марьей Филипповной.

Бахметьев напряг слух, стараясь расслышать, о чем сплетничают местные кумушки, нарочито медленно отсчитывая деньги, за отпущенный ему товар.

— Нет, давно о ней ничего не слыхала, — вздохнула Аграфена Тихоновна. — Ну, говорите же, не томите.

— Я давеча с Парфёном Игнатьевичем виделась, поинтересовалась как дела у Верочки.

— И что же? — поторопила её собеседница.

— Верочка пропала. Уехала в столицу от Уваровых и как в воду канула.

— Да что вы такое говорите, Марья Филипповна, — всплеснула руками старушка. — Какой ужас! Бедная девочка! Что же с нею сталось?

— Выбрали что-нибудь, сударыни? — поинтересовался приказчик, прерывая столь заинтересовавший Георгия Алексеевича разговор.

— Табачку нюхательного, голубчик, — отозвалась Марья Филипповна. — Того, что на прошлой седмице у вас брала.

Потеряв интерес к беседе пожилых дам, Бахметьев вышел на улицу. «Стало быть, искать Веру в Никольске занятие бесполезное, — вдохнул он морозный воздух. — Но можно попытаться выяснить, кто же таков этот Парфён Игнатьевич столь осведомлённый в делах mademoiselle Воробьёвой», — отправился он вновь в полицейский участок.

Пристав был на месте и визиту его сиятельства чрезвычайно обрадовался. Коротать дни в пыльной конторе, мечтая о громком деле или раскрытии громкого преступления, было скучно и утомительно. Визит же графа Бахметьева вносил хоть какое-нибудь разнообразие в череду унылых дней служителя правопорядка. Выяснив, что графа интересует личность Тоцкого, пристав охотно сообщил адрес конторы поверенного, но поинтересоваться причинами, побудившими его сиятельство искать встречи с Парфёном Игнатьевичем, не осмелился.

Дом поверенного Бахметьев, следуя полученным указаниям, разыскал довольно легко. Парфён Игнатьевич был в своей конторе, что располагалась на первом этаже дома, где он и проживал. В момент прихода Бахметьева у него был посетитель, о чём графу сообщил помощник адвоката и попросил обождать в своего рода приёмной, представлявшей собой узкое помещение, где располагалось несколько стульев довольно потрёпанного вида и стол секретаря. Ожидание затянулось, Бахметьеву даже подумалось о том, что он зря пришёл сюда и понапрасну теряет время, но, наконец, дверь кабинета поверенного открылась, и из комнаты вышла женщина в траурном одеянии, промокая покрасневшие от слез глаза.

— Этим вы ничего не добьётесь, сударыня, — прозвучал ей в спину визгливый голос адвоката. — Закон для всех одинаков.

Поднявшись со стула, Бахметьев ступил на порог кабинета. В человеке, привставшем из-за стола, и разразившемся гневной тирадой вслед посетительнице, Георгий Алексеевич с удивлением узнал вчерашнего толстяка с постоялого двора.

Едва только глянув на визитёра, Тоцкий побледнел и схватился рукой за галстук, пытаясь ослабить душивший узел.

— Ваше сиятельство… — едва слышно пробормотал он и как подкошенный рухнул в кресло.

— Мы знакомы? — удивлённо вздёрнул бровь Бахметьев.

— Нет! Конечно же, нет, — суетливо принялся оправлять лацканы сюртука поверенный. — Но городишко у нас маленький, — нервно усмехнулся он. — Слухи быстро распространяются.

— Присесть позволите? — иронично осведомился Бахметьев.

— Присаживайтесь, ваше сиятельство, — кивнул Тоцкий, достал из кармана платок и промокнул испарину, выступившую на лбу. — Чем могу служить? — поинтересовался он, вцепившись обеими руками в карандаш, дабы скрыть мелкое подрагивание толстых коротких пальцев.

— Мне стало известно, что вы какое-то время принимали участие в жизни одной девицы из вашего городка, — не отводя пристального взгляда от бегающих глаз адвоката, начал Бахметьев.

— Ну, знаете ли, девиц в нашем городе немало, — хохотнул Тоцкий.

— Меня интересует только одна: mademoiselle Воробьёва, — сухо отозвался Георгий Алексеевич, не приняв шутливого тона Тоцкого.

— Могу я спросить: с какой целью вы ею интересуетесь? — опустил глаза в стол Парфён Игнатьевич.

— Это сугубо личное дело, — откидываясь на спинку стула, ответил Бахметьев.

— Mademoiselle Воробьёва какое-то время была моей подопечной, — тихо забубнил Тоцкий. — После смерти её маменьки мне удалось найти место гувернантки, и она уехала из Никольска. Это все что мне известно, — засопел адвокат.

Поверенный явно лгал, его выдавал бегающий взгляд, нервно подрагивающие руки, но Бахметьеву было сложно уличить его в том, потому как сам он ничего толком не знал. Ничего у него не было кроме пересказанной одной старушкой сплетни.

— Что ж благодарю, — поднялся он со стула. — Скажите, Парфён Игнатьевич, как давно вы с Петром Родионовичем знакомы?

Тоцкий поперхнулся и, откашлявшись, взглянул на своего посетителя.

— Не имею чести знать сего господина, — выдавил он.

— Странно, мне показалось, что вчера вы ужинали вместе, — пожал плечами Бахметьев. — Но коли ошибся, прошу прощения.

— Ничего, ваше сиятельство, с кем не бывает, — выдохнул Тоцкий.

Едва граф ушёл из его конторы, Парфён Игнатьевич написал короткую записку Караулову с просьбой о встрече и отослал своего секретаря отнести её адресату. Георгий Алексеевич не стал задерживаться около конторы поверенного и поспешил на постоялый двор, где он остановился. Переодевшись в одежду своего денщика, граф Бахметьев вернулся к дому Тоцкого. Ему не пришлось долго томиться в ожидании. Не прошло и часа, как к крыльцу подкатили сани. Караулов выбрался из них, отряхнул снег с воротника шубы, огляделся и шагнул на крыльцо.

Более не было смысла оставаться на своём наблюдательном посту. Прямо спросить Караулова о знакомстве с Тоцким и причинах, побудивших того скрывать сей факт, Бахметьев не мог, оставалось вернуться в Петербург, и почтить своим визитом старуху Уварову. Может быть, тётка Караулова сумеет пролить свет на тёмные делишки своего племянника.

Столицу Бахметьев покидал поздней осенью, а вернулся в Петербург заснеженной зимой в канун Рождества. В квартире на Литейном его ожидали несколько писем от mademoiselle Епифановой и с десяток гневных посланий от матушки. Георгий не стал отвечать на письма, решив прояснить все при личной встрече с матерью. Тем более что он все равно собирался в Покровское, дабы побеседовать с княгиней Уваровой о её племяннике и не заехать по пути к матери было бы с его стороны непростительно.

И хотя тон писем графини Бахметьевой носил весьма гневный характер, при встрече с сыном Лидия Илларионовна постаралась держать себя в руках и ничем не выказать, владевшего ей недовольства. Ужин прошёл в довольно миролюбивой обстановке. Madame Бахметьева, с трудом сдерживая своё любопытство, отложила все разговоры на потом, стараясь не портить сыну аппетит. От взгляда Лидии Илларионовны не укрылись ни ввалившиеся щёки, ни тёмные круги под глазами от усталости и недосыпа.

— Юрочка, ты не бережёшь себя, — попеняла она сыну, когда трапеза подошла к концу. — Где ты пропадал все это время?

— В Никольске, — отозвался Бахметьев.

— И что же побудило поехать тебя в такую даль? — нахмурилась графиня.

— Вера Николавна пропала, — вздохнул Георгий Алексеевич.

— Оставила тебя? — недоверчиво переспросила графиня, в душе ликуя, что у гувернантки хватило ума самой оборвать эту связь.

— Да, — потянулся к графину с вином Бахметьев.

— Коли она пожелал оставить тебя к чему эти поиски? — пожала плечиком графиня.

— Mademoiselle Воробьёва ждёт от меня ребёнка, — наливая в бокал вино, ответил Георгий.

— Это единственная причина, по которой ты её искал? — с деланым равнодушием осведомилась Лидия Илларионовна.

— Нет! — взорвался Бахметьев, грохнув по столу бокалом так, что вино выплеснулось на белоснежную скатерть.

Графиня вздрогнула и одарила сына укоризненным взглядом.

— Жорж, ты забываешься, позволяя себе подобный тон в разговоре со мной, — рассердилась madame Бахметьева.

— Это вы забываетесь, маменька. Я уже давно не мальчишка, дабы учить меня хорошим манерам, — уже тише заметил Георгий Алексеевич.

— Мы все время ссоримся с тобой, — огорчилась графиня. — И всё из-за этой…

— Я люблю её, — разглядывая пятна от вина на скатерти, отозвался Бахметьев. — Знали бы вы, маменька, как больно терять.

Графиня поднялась со своего места и, остановившись за спиной Георгия, взъерошила тёмные кудри на его голове тонкими пальцами.

— Я знаю, Юрочка. Но боль уходит, а мы остаёмся. Все пройдёт, ты забудешь о ней, — ласково прошептала она.

— Вас несколько не волнует её судьба? — тихо спросил Георгий. — Не волнует, что станется с моим ребёнком?

— Почему же не волнует? — мягко ответила графиня. — Мне отнюдь не безразлично, что с ней станется, но что мы можем сделать, mon cher fils (мой дорогой мальчик). Ты сделал все, что мог, — присаживаясь подле него, заглянула ему в глаза Лидия Илларионовна.

— Вероятно, ещё не все.

— Оставь свои терзания, Жорж, — вздохнула madame Бахметьева. — Mademoiselle Воробьёва сама приняла решение, и твоей вины в том нет.

Графиня умолкла. Тонкие пальцы скользнули по высокой ножке бокала, поправили скатерть. Она явно желала бы перевести разговор на другую тему, но не решалась.

— Говорите, маменька, — вздохнул Георгий.

— Я об Олесе хотела поговорить, — начала Лидия Илларионовна. — Бедная девочка, ты совсем заморочил ей голову. Она писала ко мне, а я даже не знала, что отвечать на те письма.

— Уверен, вы что-нибудь придумали, — отозвался Бахметьев.

— Жорж, так не может продолжаться бесконечно. Mademoiselle Епифанова — твоя невеста. Ты должен уделять ей внимание.

— Епифановы в Петербурге? — осведомился Георгий Алексеевич.

— Да, — кивнула головой Лидий Илларионовна. — Они проводят сезон в столице, хотя в свет не выезжают почти. Ты же сам понимаешь, после смерти Николая Васильевича… Тем более ты должен быть рядом с ней.

— Bien (Хорошо), — согласился Бахметьев. — Как только я вернусь в Петербург, я обязательно нанесу визит mademoiselle Епифановой.

— Ты представить себе не можешь, как я рада слышать это, — улыбаясь, поднялась со стула графиня.

Возможно, Лидия Илларионовна ждала, что сын из Бахметьево отправиться прямиком в Петербург, но Георгий Алексеевич склонен был довести начатое им расследование до конца и из родной усадьбы выехал по направлению к Покровскому.

Но поездка оказалась напрасной. Ни княгини, ни её племянника в Покровском не было. Не расположенный к долгим беседам дворецкий сухо поведал о том, что Елизавета Петровна занемогла и уехала поправлять своё здоровье на воды в Пятигорск, а Пётр Родионович отлучились по какой-то своей надобности, о которой, ему, дворецкому, ничего не ведомо.

Впрочем, где находится Пётр Родионович, Бахметьеву было известно, а то, что самочувствие княгини ухудшилось, так в этом не было ничего удивительного. Георгий Алексеевич уже спустился с крыльца и собирался садиться в сани, как на память ему пришла встреча с княгиней Уваровой в Летнем Саду. Вера тогда не пожелала делиться с ним подробностями разговора, но ему показалось, что она была расстроена, как впрочем, и сама княгиня. Он словно бы воочию вновь увидел дрожащие губы пожилой дамы, и кажется, даже слезу во взгляде.

— Постой-ка! — окликнул он дворецкого, намеревавшегося закрыть двери.

Перешагивая через ступеньку, Бахметьев вновь поднялся на крыльцо.

— А барышня, барышня сюда не приезжала? Белокурая такая, голубоглазая? — заглядывая в лицо слуге, выспрашивал он.

— Не было барышни никакой. Ей Богу, барин. Да и откуда здесь барышням взяться, — отвёл он глаза в сторону.

— Не было, говоришь, — вздохнул Бахметьев.

— Вот вам крест, — перекрестился правой рукой дворецкий, спрятав левую за спину.

— Ну не было, так не было, — понуро развернулся граф и побрёл к ожидающим его саням.

Последняя ниточка, связывающая его с Верой, оборвалась. Где искать? У кого спросить?

— В Петербург, — забравшись в сани, буркнул Бахметьев, поплотнее запахнув меховую полость.

* * *

Особняк Епифановых по столичным меркам был невелик, и располагался довольно далеко от Дворцовой площади, в самом конце Пироговской набережной. Олеся скучала в музыкальном салоне, окна которого выходили на замёрзшую во льду реку. Наталья тихонько перебирала струны гитары, разучивая новую мелодию, и изредка поглядывала на сестру, погруженную в меланхолию.

Минул месяц с ужасных событий, стоивших жизни князю Уваровых. Правила хорошего тона не позволяли близким родственникам покойного принимать участия во всех увеселениях сезона. В прошлую седмицу девицы Епифановы вместе с генеральшей посетили литературный вечер у княгини Одоевской. Стареющая светская красавица окружала себя чересчур молодыми поклонниками, людьми искусства всякого рода, как то начинающие литераторы или художники.

По признанию самой Олеси она едва не умерла от скуки в тот вечер. Mademoiselle Епифанова строила весьма грандиозные планы на нынешний светский сезон, но из-за смерти дядюшки все они пошли прахом. Несомненно, её одиночество и вынужденное заточение могло бы скрасить общение с женихом, но граф Бахметьев, увы, даже не отвечал на её письма. Однажды она уже писала его матери, жалуясь на невнимание к ней наречённого, но прибегать во второй раз к тому же самому не стала. Графине она писала о жизни в столице, о тех немногочисленных раутах, куда удавалось попасть, не нарушая приличий, которые надобно было соблюдать в связи с трауром по князю Уварову, но ни словом не обмолвилась о том, что Георгий Алексеевич попросту её игнорирует.

Тоскливо выводя тонким пальчиком на стекле его инициалы, Олеся горестно вздыхала. Под окнами остановилась тройка и привлекла её внимание. Разглядев того, кто пожаловал с визитом, mademoiselle Епифанова оживилась.

— Никак его сиятельство, — усмехнулась Натали, обратив внимание на нервозность сестры и лихорадочные попытки привести себя в порядок перед большим зеркалом.

— Он самый, — весело сверкнула глазами Олеся.

— Я бы на твоём месте не спешила выказывать радости по сему поводу, — ядовито заметила Наталья, — а не то станет слишком очевидно, что причиной твоей меланхолии являлось именно его отсутствие.

— Надеюсь, у него есть оправдание тому, — поспешила вниз в гостиную Олеся. — А ты разве не спустишься?

Натали пожала округлым плечиком:

— Не хочется.

Пробежав верхний пролёт лестницы, Олеся замерла на площадке и перевела дыхание. Придав себе чинный благопристойный вид, девушка неспешно спустилась и неторопливо вошла в распахнутые двери красной гостиной.

— А вот и Олеся, — обрадованно возвестила Татьяна Михайловна, улыбаясь дорогому гостю.

— Mademoiselle, счастлив видеть вас, — склонился над её рукой Бахметьев.

— Что-то вы долго не навещали нас ваше сиятельство, — попеняла ему Олеся, позабыв о данном самой себе обещании не выказывать графу того, как сильно она скучала без его общества.

— Вынужден был оставить столицу по делам службы, — отозвался Бахметьев.

Упрёк, прозвучавший в словах невесты был совершенно справедлив, но Георгий не почувствовал себя виноватым, как то должно было быть, испытывай он к ней хоть малую толику чувства.

— Далеко уезжали? — поинтересовалась она изо всех сил, стараясь показать, насколько ей интересно все, что с ним связано.

— В Пятигорск, — не моргнув глазом солгал Бахметьев, вспомнив об инспекции, что должен был осуществлять в пехотном полку вместо Вершинина.

— О, — протянула Олеся. — Тогда вы быстро обернулись, Георгий Алексеевич.

— Желание видеть вас, несло меня, словно на крыльях, — отозвался Бахметьев в своей обычной манере записного повесы, привыкшего говорить дамам то, что они желали бы услышать.

Олеся зарделась от удовольствия.

— Без вас было невыносимо скучно. Из-за смерти дядюшки мы почти не выезжаем, — вздохнула она.

Татьяна Михайловна тихо кашлянула, призывая дочь вспомнить о хороших манерах и не сетовать на то, что из-за траура, она не может веселиться, как ей того бы хотелось.

— Печально, — согласился Бахметьев. — Представляю, сколь несладко нынче приходится Ольге Михайловна, — уколол он девушку, напомнив той о безутешной вдове Уварова.

Олеся сконфузилась. Её маменька и Натали частенько бывали с визитами на Литейном у тётушки Ольги, а вот она всегда находила предлог, дабы не ехать.

— Георгий Алексеевич, — указала глазами на нишу в глубине гостиной девушка, — мы могли бы поговорить о нас с вами?

— Как пожелаете, — предложил ей руку Бахметьев.

Проводив свою невесту до уединённого местечка, Георгий Алексеевич усадил её в кресло, а сам остался стоять, проигнорировав взгляд mademoiselle Епифановой, указывающий на соседнее кресло.

— Маменька полагает, что венчание надобно отложить до Красной горки, — печально вздохнула девушка.

— Я полностью согласен с вашей маменькой, Олеся Андревна, — отозвался Бахметьев.

Олеся нахмурилась:

— Я была уверена, что вы не пожелаете откладывать нашу свадьбу.

— Дело не в моем желании, — всё же присел подле неё Георгий Алексеевич. — Ещё два месяца продлится траур по князю Уварову, а после начнётся Великий пост. Получается, что Господь всё решил за нас с вами.

— Вы никогда не говорили мне о своих чувствах, — отчаянно краснея, чуть слышно произнесла девушка.

Георгий Алексеевич откинулся на спинку кресла. Пальцы принялись выбивать дробь по резному подлокотнику. Он, конечно же, полагал, что когда-нибудь Олеся заговорит о том, и даже собирался честно признаться ей, что отнюдь не страсть подтолкнула его к тому, чтобы просить её руки. Он вовсе не собирался говорить о том, что рассчитывал на протекцию её отца в продвижении по службе, или о том, что использовал интерес к ней, как предлог, дабы порвать с Ольгой. Ведь есть другие причины, не столь значимые, но куда более благозвучные для ушей девицы. Он мог бы сказать ей, что она очаровательна, что именно такой он желал бы видеть свою жену, а любовь не самое главное. Может быть, им повезёт и со временем чувства его к ней переменятся. Не зря же говорят: стерпится — слюбится. Но вслух произнёс другое:

— Разве для брака это столь необходимо, Олеся Андревна? — не скрывая иронии, спросил Бахметьев.

— Просто ответьте. Что вы чувствуете ко мне? — не удовлетворилась его ответом Олеся.

— Желаете услышать правду, или то, что придётся вам по сердцу? — тихо осведомился граф.

— Вам доставляет удовольствие издеваться надо мной!? — вспылила девушка.

Однако настойчивое желание Олеси, во что бы то ни стало услышать правду из его уст, возымело действие. Желает быть графиней Бахметьевой? Извольте. Придётся смириться с истинной:

— Что вы! Нисколько. Я не люблю вас, — глядя ей в глаза, отозвался Георгий Алексеевич.

Глава 27

Олеся отвернулась. Сначала Бахметьеву показалось, что она расплачется, но она лишь несколько раз судорожно вздохнула, комкая в руках концы шали, наброшенной на плечи. Справившись с нахлынувшей обидой, mademoiselle Епифанова подняла голову и смерила графа ненавидящим взглядом:

— Ценю вашу откровенность. Но будьте добры, ответьте мне: к чему тогда весь этот фарс с ухаживаниями и помолвкой?

Георгий Алексеевич по достоинству оценил хладнокровие своей невесты. Она не впала в истерику, не закричала о том, сколь сильно ненавидит его, но вместо того спокойно поинтересовалась причинами, подвигнувшими его сделать предложение. Олеся ждала ответа, пристально глядя ему в глаза.

— Олеся Андревна, — вздохнул Бахметьев, — вы очаровательная барышня, имеете множество достоинств и мне пришло в голову, что именно такая как вы достойна стать графиней Бахметьевой.

— Жаль, что вы не признались мне в своих чувствах до того, как было сделано оглашение, — холодно произнесла она. — Мы с вами могли бы избежать чудовищной ошибки. Я люблю вас, Георгий Алексеевич, но боюсь, одной моей любви будет недостаточно, дабы союз наш стал по-настоящему счастливым и прочным.

— Ещё не поздно все исправить, — тихо обмолвился Бахметьев, глядя поверх её плеча, не желая встречаться взглядом.

— Поздно! — слово упало между ними будто камень тяжело и веско, заставляя вздрогнуть обоих. — Коли вы желаете, чтобы я разорвала помолвку, то уверяю вас, ваши ожидания напрасны. Я не желаю становиться притчей во языцех для светских сплетниц. Ежели вам так в тягость наносить мне визиты, то до Красной горки мы можем и вовсе не видеться с вами, — поднялась она с кресла.

— Решили в наказание лишить меня своего общества, — поймал конец её шали Бахметьев, принуждая девушку остаться подле него. — Коли вам так тягостно моё общество, я готов подчиниться вашим желаниям, но подумайте, сколь благодатная почва для слухов наша с вами размолвка.

— Я не желаю лишь навязываться вам, — упорно не глядя на своего жениха, ответствовала Олеся.

— Ваше общество мне отнюдь не в тягость. Более того, оно мне приятно, но вы желали знать истину и лгать вам я не стал.

— Довольно, Георгий Алексеевич. Позвольте нынче оставить вас. Мне надобно свыкнуться с мыслью, что вы ко мне равнодушны, — не сдержав гнева, Олеся таки выдернула конец шали из его руки и спешно удалилась.

Побеседовав ещё какое-то время с Татьяной Михайловной, Бахметьев покинул дом Епифановых. Домой возвращаться не хотелось, и впервые за долгое время он отправился в клуб, членом которого являлся уже довольно давно.

Олеся же закрылась в своих покоях, где и прорыдала дотемна, упиваясь собственным горем. Но в то же время помимо обиды проснулись в ней и другие чувства. Она ощутила себя вдруг существом возвышенным и в высшей степени одухотворённым, потому как любовь безответная — есть страдание и только через страдание человек способен вырасти духовно.

Раздумывая над тем, она даже нашла много положительного во всём. Её любовь, отвергнутая и неразделённая, возносила её на пьедестал мученицы. Вскочив с кровати, девушка принялась рассматривать себя перед зеркалом. Страдание во взгляде, горделивая посадка головы, казалось, что печаль осветила её изнутри каким-то неземным светом. О, определённо все то добавляло ей загадочности, сама себе она казалась ныне недосягаемой. Оставалось только приложить все усилия к тому, чтобы увлечь Бахметьева, а после равнодушно отвергнуть его чувства. Что может быть слаще возмездия. «А было бы ещё лучше вызвать его ревность», — пришло ей в голову. Несомненно, интерес другого мужчины может способствовать тому, чтобы граф Бахметьев взглянул на неё совершенно иначе, узрел то, что ранее не замечал. Вдохновлённая и окрылённая этими мыслями, Олеся кокетливо поправила медово-рыжие локоны и улыбнулась своему отражению.

Именно за любование собственным отражением её застала Натали.

— Гляжу, огорчение твоё уж прошло, — насмешливо заметила старшая mademoiselle Епифанова.

Олеся пожала плечиком, не оборачиваясь к сестре:

— Ехидничать пришла, али по делу? — осведомилась она.

— Маменька просила тебя к ужину звать, — отозвалась Наталья, — а Ульянка как рыдания твои услыхала за дверью, так и побоялась барышню обеспокоить.

Натали с завистью рассматривала отражение сестры в зеркале. Олеся красавицей уродилась, вся в маменьку пошла. Тоненькая что тростинка, волосы яркие, глаза сверкают, а вот Натали столь яркой красоты не досталось, потому как унаследовала она внешность батюшки. Старшая mademoiselle Епифанова была росточка невысокого, и стройностью стана не отличалась, волосы её были темными и прямыми, тогда как у Олеси в кудри завивались. К тому же в этом году ей уж двадцать пять лет минуло, по всем меркам старая дева, а женихов так и не сыскалось, несмотря на щедрое приданое, что папенька давал за ней.

— О чем горевала-то? — заглядывая в зеркало через плечо сестры, поинтересовалась Натали. — Его сиятельство явились не запылились, а ты слезы льёшь.

Улыбка исчезла с лица Олеси, уголки губ скорбно опустились.

— Не любит он меня, — вздохнула девушка, обернувшись к старшей сестре.

— Полно, Олеся, — удивлено обронила Наталья. — Что ты напраслину возводишь. Занят был поди. Маменька вон сказала, что в Пятигорск уезжал.

— Он мне сам признался, — горестно вздохнула Олеся.

Глаза её вновь наполнились слезами и, спрятав лицо на плече сестры, она вновь зашлась в рыданиях.

— Стало быть, всё же гувернантка, — чуть слышно промолвила Натали, поглаживая сестру по спине.

— Что гувернантка? — отняла заплаканное лицо от плеча сестры Олеся.

— Да так слухи ходили, будто он её в Петербурге содержит.

Тонкие пальчики mademoiselle Епифановой сжались в кулачки, отвернувшись от сестры, Олеся стукнула по зеркалу:

— Ненавижу! Гадина она!

— Да гувернантка-то причём, — вздохнула Наталья. — Коли так, то её пожалеть только остаётся. Вот выйдешь замуж за Бахметьева, и где она окажется?

— Не желаю больше говорить о ней, — сжала губы в ниточку Олеся. — Идём ужинать. После решу, что делать с этим.

* * *

Минуло две седмицы в пути. Поутру выехали из Ростова. До Пятигорска оставалось около пятисот вёрст. Лёгкая позёмка, что мела с утра после полудня превратилась в самую настоящую метель. Лошади замедлили свой бег, несмотря на окрики и кнут в руках возницы. Возок остановился.

— Барыня, — заглянул внутрь кучер, предварительно постучав, — не зги не видно, заблудиться раз плюнуть. Уж давайте воротимся, пока не поздно, да переждём.

— Поворачивай, — вздохнула Елизавета Петровна.

Жаровня с углём, поставленная в ногах не спасала от холода, что пробирался под меховую полость и юбки, сковал все члены. Каждая косточка в теле пожилой дамы ныла и просила о покое и тепле. Верочка, спрятав озябшие ладони в муфте, нахохлилась, как воробышек. Даже болонка княгини перестала рычать и пытаться укусить компаньонку своей хозяйки за ноги, а сжалась под юбкой у Веры в поисках тепла.

— Замёрзла? — поинтересовалась княгиня у девушки.

Вера кивнула головой и спрятала покрасневший нос в пушистом лисьем воротнике шубки.

— Ничего. Ещё седмица и на месте будем, — пробормотала Елизавета Петровна. — Я, Верочка, вот что сказать тебе хочу, — решилась княгиня. — В Пятигорске живёт мой дальний родственник по отцу, князь Одинцов. Я в девичестве тоже Одинцовой была, — улыбнулась пожилая дама. — Ему уж пятьдесят должно быть. Стар он, конечно, для тебя, но зато княгиней станешь.

Вера испуганно воззрилась на свою бабку. Конечно, Елизавета Петровна говорила о замужестве, но не словом не обмолвилась, что старика ей в супруги прочит.

— А ежели он не пожелает жениться на мне? — с надеждой на то, что неведомый ей князь непременно откажется от затеи княгини Уваровой, осведомилась она.

— Никуда он не денется. Пойдёт под венец, как миленький, — усмехнулась старуха. — Иван Павлович гол как сокол. Живёт милостями родни сердобольной, а ему имение и полное содержание. Нет, не откажется.

Вера опустила голову, пряча слёзы, повисшие на пушистых ресницах.

— Да ты не плачь, — склонилась к ней княгиня. — Жизнь впереди длинная у тебя, а ему не так много осталось. Одинцов в годах уже, да и здоровьем слаб. Он и в Пятигорск перебрался от того, что столичная погода не по нутру ему. Да и не женился все потому же, что здоровье не позволяло. Впрочем, сама все увидишь. А коли совсем постыло всё станет, приедешь ко мне в Покровское. Оно почитай и так твоё теперь. Не могу я иначе тебе усадьбу передать. Пока жива в обиду тебя не дам, — закончила княгиня и устало откинулась на спинку сидения.

— Как скажете, — покорно вздохнула Верочка.

Перспектива стать хозяйкой богатой усадьбы отнюдь не радовала, коли для того придётся с больным немощным стариком обвенчаться, а потом ещё и смерти княгини дожидаться. Не по нутру ей была подобная жизнь, да только выхода не было. Все впереди беспросветно и сумрачно.

Вскоре показались пригороды Ростова. На улицах метель мела не так сильно, как в чистом поле и лошади прибавили ходу. Возок остановился у крыльца того самого постоялого двора, где им уже довелось провести ночь накануне.

— Ваше сиятельство, — склонился перед Уваровой хозяин заведения, едва только княгиня ступила на порог, — никак метель вас застала.

— Метель, голубчик, — вздохнула княгиня, — вещи наши пусть в комнаты отнесут, что мы занимали. До утра подождём.

— Ваше сиятельство, комнаты те заняты уж, — виновато улыбнулся хозяин. — Офицер молодой заехал поутру. Но у меня не хуже имеются, да только окна во двор, а не на улицу.

Уварова кивнула головой, соглашаясь. Прислуга вновь принялась разгружать багаж, а путешественницы отошли к печи погреться.

Молодой человек, занявший комнаты, на которые претендовала княгиня, спустился в общий зал отобедать. Разглядев у печки в самом конце зала двух женщин, Вершинин Константин Григорьевич едва удержался от того, чтобы не присвистнуть самым неприличным образом от постигшего его изумления. В молодой спутнице княгине Уваровой он совершенно точно узнал бонну маленькой княжны, которую имел счастье видеть в Летнем саду. Образ молодой женщины долго потом ещё не давал ему покоя, он даже стал едва ли не ежедневно посещать Летний сад в надежде встретить прелестницу, но, увы, тщетно.

Вершинин пребывал в растерянности. Подойти к старухе Увровой, когда он не был ей представлен, не совсем прилично, но другой возможности удовлетворить снедающее его любопытство, не существовало. Решившись, Вершинин одёрнул мундир и зашагал к дамам.

— Madame, mademoiselle, — кивнул он, головой приблизившись, — позвольте представиться: поручик Вершинин Константин Григорьевич к вашим услугам.

— Княгиня Уварова Елизавета Петровна, — протянула ему сухонькую кисть княгиня. — Моя воспитанница mademoiselle Воробьёва Вера Николавна, — обернулась она к Верочке.

— Счастлив познакомиться с вами лично, — поднёс к губам руку Уваровой Вершинин. — Много слышал о вас, но, увы, не имел возможности свести знакомство. Mademoiselle, очень рад знакомству.

— Так это вы наши комнаты заняли? — улыбнулась Елизавета Петровна.

— Сию минуту велю освободить их для вас, — оглянулся в поисках хозяина заведения Вершинин.

— Оставьте ваши хлопоты, поручик, — снисходительно заметила княгиня.

Пока поручик и Уварова обменивались любезностями, Верочка молчала. Она узнала молодого человека, что помог ей отыскать Анну в Летнем саду и нынче гадала о том, узнал ли он её.

— Позвольте пригласить вас отобедать, дабы возместить вам неудобства, — предложил Константин Григорьевич.

— С удовольствием составим вам компанию, — приняла его приглашение княгиня.

Прислуга расторопно накрыла стол у окна. Через замёрзшее стекло было невозможно что-либо рассмотреть, но зато здесь было много светлее, чем в глубине зала. Верочка упорно рассматривала заиндевелые узоры на стекле, стараясь не глядеть на Вершинина. Подали горячее. Княгиня поинтересовалась у поручика, каким образом он оказался в Ростове, и Константин Григорьевич охотно ответил на её вопрос. Мол, завершил инспекцию Пятигорского пехотного полка и ныне возвращается в Петербург.

— А мы вот, напротив, в Пятигорск, — заметила княгиня.

— Нынче не сезон, — удивлённо обронил Вершинин.

— После смерти Николая Васильевича мне больно нездоровится. Доктора рекомендовали на воды ехать, — ответила княгиня.

— Простите. Слышал о вашем горе. Ужасная трагедия, — тихо отозвался Константин Григорьевич. — Вера Николавна, — обратился он к девушке, — мы с вами ранее нигде не встречались? — осторожно спросил он, в нетерпении ожидая её ответа.

— Возможно. Ваше лицо мне кажется знакомым, — уклончиво ответила Верочка.

Вершинин усмехнулся, но подобным ответом удовлетворился.

— Вера Николавна, вы надолго в Пятигорск? Есть ли у меня надежда увидеться с вами в столице? — поинтересовался он. — Надеюсь, княгиня, вы позволите? — обратил он свой взор на пожилую даму.

— Вера Николавна помолвлена с князем Одинцовым, — сухо заметила княгиня.

Будучи в Пятигорске, Вершинин снимал комнаты в довольно приличном доме, хозяином которого являлся как раз князь Одинцов. Старый крохобор сдавал комнаты в собственном доме, дабы свести концы с концами.

— Мне известен только один князь Одинцов в Пятигорске, — прищурился Константин Григорьевич. — И тот, кого я знаю, уже довольно в годах.

Вера опустила голову, встретившись с осуждающим взглядом поручика.

— Благодарю за обед, Константин Григорьевич, — поднялась из-за стола княгиня Уварова, оставив без внимания его реплику. — Рада была знакомству. Идёмте, Верочка, — устремила она пристальный взгляд на внучку.

Княгиня молча поднялась по лестнице и, дождавшись, когда прислуга отопрёт двери, вошла в помещение и только тогда обернулась к следовавшей за ней девушке.

— Вы встречались? — прямо спросила она, имея в виду Вершинина.

— В Летнем саду, когда я была ещё гувернанткой у Аннет, — тихо отозвалась Вера. — Аннушка и я потеряли друг друга из виду, а поручик помог мне её отыскать, — опустив подробности, рассказала девушка.

— Приятный молодой человек, — тихо заметила княгиня. — Не будь в твоей жизни Бахметьева, все могло бы сложиться иначе. Но нынче дорога в Петербург тебе заказана. Узнай он правду, он бы даже заговаривать о продолжении знакомства не стал. Хотя может и сделал бы тебе предложение, но иного толка. Надеюсь, ты меня понимаешь? — осведомилась Елизавета Петровна.

— Да, — вздохнула Верочка. — Я вас понимаю.

— К тому же Пётр, наверняка, уже вернулся. Чем дальше ты будешь от него, тем лучше, — нахмурилась Уварова.

— А ежели Пётр Родионович узнает, где я? — тихо спросила Верочка.

— Все одно, доказать ничего не сможет. Бумаги ты сама сожгла, но бережённого Бог бережёт. Будем надеяться, что не узнает. Почитай мне, — попросила княгиня, желая сменить тему разговора.

Глава 28

Дорога до Петербурга была неблизкая и по приезду в столицу Константин Григорьевич о случайной встрече с mademoiselle Воробьёвой в Ростове и думать забыл. Да и что толку думать о девице, коль она обручена с другим? Пусть и приглянулась ему, но на ней свет клином не сошёлся. К тому же мысль о том, что он столь сильно ошибся в ней, была неприятна. При первой встрече в Летнем саду Вера Николавна показалась ему неискушённой невинной барышней, трогательной и наивной, один вид, которой вызывал желание оберегать и заботиться о ней, но на поверку mademoiselle Воробьёва оказалась особой весьма тщеславной, меркантильной и расчётливой. Как ещё можно было объяснить помолвку с престарелым князем, как только не желанием возвыситься? Ничего иного в голову Вершинину не приходило, поскольку Одинцов не был человеком состоятельным, следовательно, именно его титул прельстил маленькую гувернантку. Потому Константин Георгиевич постарался выкинуть из головы все мысли о девице, что столь долго была его наваждением.

К тому же по возвращению на службу перед Вершининым встала неразрешимая задача. Рапорт о проведённой инспекции он написал довольно быстро, поскольку немало повидал подобных документов за время своей службы, хотя самому составлять его пришлось впервые. Затруднения вызвал доклад на высочайшее имя. И дело было не только в том, то Константин Григорьевич не владел даром красноречия, но ещё и в том, что командир полка принял его довольно радушно.

Пятигорский полк был сформирован относительно недавно, минуло всего три года и, конечно, имелись разного рода замечания и недочёты, но Вершинину не хотелось бы выставлять человека, отнёсшегося к нему столь благожелательно в невыгодном свете. Потому, просидев полдня над чистым листом бумаги, Константин Григорьевич изгрыз кончик не одного пера, но так и не написал ни слова. К тому же Вершинин был свято убеждён в том, что не стоит портить отношения с кем бы то ни было. В жизни может пригодиться любое знакомство, никогда не знаешь, каким образом судьба сведёт с людьми, что уже встречались на жизненном пути. Этому правилу Константин Григорьевич следовал всю свою сознательную жизнь и до сей поры ни разу не пожалел о том.

Будучи самым младшим из четверых сыновей мелкопоместного дворянина Григория Александровича Вершинина, маленький Костя рано усвоил, что ему вряд ли что-либо достанется от отцовского наследства. Но он был благодарен своему родителю уже за то, что, несмотря на стеснённость в средствах, тот изыскал возможность устроить сына в кадетский корпус, который Константин Григорьевич закончил блестяще. Он оказался в числе лучших выпускников. То, что не давалось ему в силу врождённых способностей и талантов Вершинин брал усидчивостью и измором, и, в конце концов, упорство в учёбе принесло свои плоды — по окончанию корпуса он получил назначение в Преображенский полк, что само по себе стало признанием его заслуг.

Его заметили, и вскоре последовало назначение в Главный штаб. Однако, на этом карьера, столь стремительно пошедшая в гору, застопорилась, и Вершинин надолго застрял в военной канцелярии, перебирая бумаги и донесения. Если бы не случай и не ходатайство графа Бахметьева, он бы и далее просиживал штаны в младших адъютантах штаба. Ему выпала возможность проявить себя, и он старался не ударить в грязь лицом.

День клонился к вечеру, а Константин Григорьевич по-прежнему сидел в своём кабинете, тяжело вздыхая над чистым листом бумаги. В двери настойчиво постучали.

— Entrez! — раздражённо откликнулся Вершинин.

— Бог в помощь, Константин Григорьевич, — насмешливо заметил, входя в помещение граф Бахметьев. — Слышал, вы вернулись, зашёл поинтересоваться, как поездка?

— Прекрасно, — саркастически отозвался Вершинин. — Доклад вот пишу.

— Позвольте взглянуть, — выдернул из-под его руки чистый лист Бахметьев. — Вижу, у вас затруднения возникли? — вздёрнул бровь Георгий Алексеевич.

Вершинин тяжело вздохнул:

— Вы же понимаете, что полк создан не так давно. Само собой, имеются недочёты, но Рукевич замечательный человек и толковый командир. Не хотелось бы выставить его в дурном свете.

— Отчего же не понять, — усмехнулся Бахметьев. — Прекрасно понимаю. Я читал ваш рапорт. Довольно толково написано. Рад, что не ошибся, рекомендуя вас вместо себя, — заметил он. — Вы позволите? — указал он глазами на рабочий стол Вершинина.

Константин Григорьевич тотчас поднялся со своего места, уступая его графу. Георгий Алексеевич, подумав некоторое время, обмакнул перо в чернила и принялся писать. Ровные строчки легко ложились на бумагу, Вершинин едва успевал следить за рукой Бахметьева.

— Мне довелось написать ни один подобный доклад, — как бы между прочим заметил Георгий Алексеевич, не отрываясь от своего занятия, — и хочу вам заметить, я, как и вы не желал никого выставлять в дурном свете. Беда в том, mon cher amie, что дела в армии обстоят везде примерно одинаково, и, покрывая недостатки, мы только усугубляем ситуацию.

— Я понимаю, — пробормотал Вершинин, — но бывают же исключения.

— Бывают, — поднял глаза Бахметьев. — Но в большинстве случаев это скорее закономерность. Повальное разгильдяйство, карьеризм, доносительство процветают пышным цветом. Впрочем, мне ли вам говорить о том. Вы и без того не хуже меня. Взгляните, — протянул он Вершинину два листа, исписанных аккуратным ровным почерком.

Быстро пробежав глазами доклад, Константин Григорьевич поразился тому, сколь хорошо удалось графу изложить всё: кратко и ёмко без ненужных отступлений и подробностей.

— Благодарю вас. Мне бы не удалось так описать все, — с оттенком лёгкой зависти отозвался Вершинин.

— Пустяки. Умение приходит с опытом, mon cher amie, — хлопнул его по плечу Бахметьев.

— Георгий Алексеевич, — остановил его уже в дверях своего кабинета Вершинин, — может быть, вы позволите пригласить вас нынче отужинать у Бореля?

— Благодарю, но не сегодня, — улыбнулся Бахметьев. — Нынче меня у Епифановых ждут.

— Позвольте вас поздравить. Слышал о вашей помолвке с mademoiselle Епифановой. Олеся Андревна — очаровательная барышня, — тихо заметил Вершинин.

Георгий Алексеевич окинул своего vis-a-vis пристальным взглядом. Вершинин замялся и отчаянно покраснел:

— Мне, право, неловко вас просить, но не могли бы вы меня представить, — едва слышно выдавил он. — Я слышал, что Наталья Андревна… Наталья Андревна в свет уже не выезжает, а мне бы очень хотелось свести знакомство, — вздохнул он.

— Bien, — согласился Бахметьев, — ожидаю вас в своём экипаже внизу через четверть часа.

Георгий Алексеевич прекрасно понимал, зачем Вершинину вздумалось свести знакомство. За Натальей генерал Епифанов давал довольно приличное приданое, а у поручика в последнее время дела шли совсем неважно. Впрочем, Бахметьев его не осуждал. Мало того, он поражался тому, с каким упорством Вершинин карабкался вверх по служебной лестнице, и ежели женитьба на генеральской дочери могла бы тому поспособствовать, то почему бы не оказать приятелю подобную услугу?

Друзьями они с Вершининым не были, скорее приятелями. Константин Григорьевич давно добивался расположения Бахметьева, а Георгий Алексеевич, не подпуская его слишком близко, поддерживал с ним довольно хорошие отношения. Наблюдая за поручиком, Бахметьев практически не находил у него недостатков за исключением одного: Константин Григорьевич был большим любителем азартных карточных игр.

Именно эта его страсть поспособствовала их сближению с Бахметьевым. За карточным столом Вершинин и Бахметьев встречались не раз. Играя как-то в клубе, Константин Григорьевич вошёл в азарт. Ставки все росли, а поручик и не думал сойти с дистанции, продолжая ставить деньги на кон, в надежде отыграться. Бахметьев заподозрил, что в ход пошли уже не только собственные сбережения Вершинина, но и казённые средства, поскольку у поручика таких денег отродясь не водилось. В последний кон, оставшись один на один за карточным столом с Вершининым, Георгий Алексеевич скинул выигрышную комбинацию, позволив поручику сорвать банк.

Быстро попрощавшись, Бахметьев поспешил оставить клуб, не желая, чтобы его обман раскрылся. Однако, Вершинин, всю игру наблюдая за ним, был уверен, что дело нечисто. Пока его шумно поздравляли и пили шампанское за счастливый выигрыш, Константин Григорьевич поднял сброшенные графом карты и побледнел. Догнал он Бахметьева уже на улице, когда тот, остановив пролётку, садился в коляску.

— Pourquoi? (Зачем?), — ухватил он его за рукав, когда граф уже поставил ногу на подножку.

— Это ведь не ваши деньги, — обернулся к нему Бахметьев. — Я мог бы выиграть, а вы бы поутру пустили себе пулю в лоб.

— Но тридцать тысяч… — прошептал Вершинин.

— Я могу себе это позволить.

Сказано то было с изрядной долей сарказма. Мол, нет денег — не садись играть по-крупному. Конечно, первое чувство, что нахлынуло, была обида, но она тотчас улеглась, стоило только Вершинину осознать, что, по сути, Бахметьев спас его от позора и бесчестья. С тех самых пор Константин Григорьевич никогда более не входил в азарт настолько, чтобы забыться. Он играл иногда, но всегда при том держал себя в руках. Эта история так и осталась между ними, она же и послужила тому, чтобы молодые люди сблизились.

Быстро завершив свои дела по службе и, передав доклад, написанный Бахметьевым дежурному адъютанту, Константин Григорьевич поспешил на улицу. Георгий Алексеевич ожидал его, сидя в экипаже, как и обещал. Забравшись внутрь, Вершинин устроился на сидении напротив графа. Карета тронулась. Молчание затянулось.

— Георгий Алексеевич, позвольте полюбопытствовать, — обратился к нему Вершинин. — Как вы находите Наталью Андревну?

— Умна, образована, довольна мила, — не задумываясь, отозвался Бахметьев. — Думаете посвататься? — усмехнулся граф.

— О сватовстве пока речи не идёт, — вздохнул Вершинин.

— Ваши дела столь плохи? Может, я могу помочь? — поинтересовался Бахметьев.

— Нет-нет. У меня все в полном порядке, — поспешил его заверить Константин Григорьевич. — Просто пора уже подумать о женитьбе…

— Почему бы и не на генеральской дочери, — насмешливо закончил за него Георгий Алексеевич.

Скулы Вершинина вспыхнули, что стало заметно даже в полумраке экипажа.

— Увы, нам не всем от рождения даны равные возможности, — саркастически отозвался он.

— Не кипятитесь, mon amie, — пожал плечами Бахметьев. — Я вовсе не желал вас оскорбить.

Вершинин не ответил. Было очевидно, что граф намеренно высказался и нисколько в том не раскаивался. Однако, ради того, чтобы быть введённым в дом к Епифановым, Вершинин готов был молча проглотить подобное унижение. В конце концов, цель оправдывает средства.

В доме Епифановых молодых людей встретили весьма радушно. Натали так и светилась улыбкой, когда Георгий Алексеевич представлял ей Вершинина. Высокий голубоглазый блондин произвёл неизгладимое впечатление на девушку. Собрались по обыкновению в малой гостиной, весьма уютной и самой любимой комнате в доме. Желая блеснуть перед гостем своими талантами, Наталья попросила лакея принести из музыкального салона гитару. Ведь она совсем недавно освоила довольно сложную мелодию: старинный цыганский романс, весьма мелодичный и печальный. Олеся также не сводила глаз с нового знакомца. Что и говорить. Вершинин был хорош собой, значит, вполне годился для задуманного ею.

Взяв из рук прислуги гитару, Натали устроилась на софе и несколько раз провела пухлыми пальчиками по струнам, проверяя, не расстроился ли инструмент. Разговоры в комнате стихли, и все внимание присутствующих обратилось к ней. Девушка заметно нервничала и несколько раз не попала в аккорды, что ещё сильнее расстроило её. Олеся не могла скрыть насмешливой улыбки.

— Может, стоило ещё немного отрепетировать? — заметила она, поддев сестру.

Наталья ответила ей укоризненным взглядом и отложила инструмент.

— Наталья Андревна, — улыбнулся Бахметьев, указав глазами на гитару, — вы не могли бы мне показать.

— Вы и на гитаре играете? — поразилась старшая mademoiselle Епифанова.

— Совсем немного. Скорее только учусь, — поскромничал Георгий Алексеевич.

На гитаре он играл куда лучше, чем на рояле или клавикордах. Подсев к Натали, он увлечённо внимал её объяснениям и внимательно следил за проворными пальчиками.

Олеся нахмурилась, вовсе не на то она рассчитывала, желая обратить внимание Вершинина на свою персону. Уж во всяком случае, того, что её жених станет уделять столько внимания её сестре, она никак не ожидала. Вершинин, ощущая неловкость, предпочитал помалкивать. Он никак не мог взять в толк, отчего невеста графа Бахметьева взялась столь щедро расточать ему улыбки и всячески пыталась очаровать его. Впрочем, некоторые женщины просто не умели вести себя по-иному. Им непременно надобно быть в центе внимания. Вероятно, Олеся Андревна, как раз относится к подобному типу, решил он для себя. Однако же то, что граф Бахметьев полностью завладел вниманием Натальи, вызвало у Константина Григорьевича немалую досаду. Потому ему только и оставалось, что поддерживать беседу с Олесей и генеральшей.

Младший отпрыск Епифановых Павел участия в разговоре не принимал. Откровенно скучая, он то и дело бросал на мать быстрые взгляды, ожидая разрешения покинуть комнату. Наконец, Татьяна Михайловна смилостивилась и разрешила сыну удалиться. Стараясь не бежать, юноша торопливо покинул гостиную, ведь в покоях Павла его ожидала молоденька горничная, с которой он накануне условился о встрече. О визите графа было известно заранее и, справедливо полагая, что поскольку всё семейство будет занято гостем, он сможет без помех погрузиться в пучину порока, под которой подразумевались торопливые мокрые поцелуи и несмелые ласки, что позволяла ему бойкая девица.

Меж тем, показывая Бахметьеву, как брать нужные аккорды, Натали без единой ошибки сыграла романс.

— Браво, Натали! — похвалил её Георгий Алексеевич.

Девушка зарделась от удовольствия и стала почти хорошенькой. Чем больше улыбалась и светилась счастьем Наталья, тем больше мрачнела её младшая сестра.

— Он совершенно не любит меня, — трагически шепнула она и отвернулась от Вершинина, сделав вид, что утирает платком слезу.

Впрочем, до настоящих слёз было совсем недалеко. Константин Григорьевич столь откровенным признанием был совершенно сбит с толку.

— Вы ошибаетесь, — робко возразил он. — Вы очаровательны, Олеся Андревна. Вас невозможно не любить, — тихо заметил он, желая утешить девушку и сделать ей приятное.

Олеся оживилась:

— Вы, в самом деле, находите меня привлекательной? — кокетливо опустила она ресницы.

— Вне всякого сомнения, — кивнул головой Вершинин, подтверждая свои слова. — Уверен, что и Георгий Алексеевич считает точно также.

— Вы такой замечательный, — расцвела улыбкой mademoiselle Епифанова. — Как же я рада нашему знакомству! Обещайте, что станете бывать у нас.

— Я был бы рад, продолжить знакомство, — запинаясь, ответил Вершинин, ощущая, что пылают даже кончики ушей.

Какая-то двусмысленная ситуация получалась. Он ехал к Епифановым в надежде завоевать благосклонность Натальи, а выходило, что бывать с визитами его приглашала невеста графа Бахметьева. «Нехорошо!» — вздохнул Константин Григорьевич.

Олеся, может быть, споёшь? — обратилась к ней Натали, заметив сколь доверительным и тесным стало общение между сестрой и новым знакомцем.

— Охотно, — согласилась Олеся. — Георгий Алексеевич подыграете? — кивнула она на гитару.

— Уверен, у Натальи Андревны получится куда лучше, чем у меня, — с улыбкой отказался Бахметьев.

Олеся недовольно нахмурилась, и, поднявшись с кресла прошла так близко от Вершинина, что задела его колено шёлком своих юбок, обдав при этом флёром сладковатых духов. Устроившись на софе подле сестры, на месте, которое ей освободил Бахметьев, она сложила руки на коленях и выпрямила спину, подождав, когда Наталья сыграет вступление, запела.

Этот романс на музыку Булахова графу уже доводилось слышать в исполнении своей невесты.

Я тебя с годами не забыла,

Разлюбить в разлуке не могла,

Много жизни для тебя сгубила,

Много слез горючих пролила.

Не отводя пристального взгляда от его лица, с надрывом пела девушка. Бахметьев иронично улыбнулся, однако, заметив с каким выражением на лице, Олесю слушает Вершинин, нахмурился.

Глава 29

Бахметьев поначалу не придал значения тому, что Олеся пытается флиртовать с Вершининым. Казалось, что её отчаянная попытка вызвать в нем ревность, даже забавляла его. Ведь от него не укрылись ни быстрые взгляды украдкой из-под ресниц, ни стремление придвинуться поближе, дабы создать видимость интереса, ни томные вздохи, призванные привлечь внимание поручика.

Игра эта была ему хорошо знакома, а потому особого интереса не вызвала, лишь лёгкий всплеск раздражения, словно зуд от комариного укуса, безболезненный, но неприятный.

Беспокойство появилось лишь тогда, когда он случайно заметил искорку неподдельного интереса к своей невесте в небесно-голубых глазах самого Вершинина. Впрочем, Константина Григорьевича граф всегда считал человеком разумным и трезвомыслящим, и пока поручик не сделал ничего предосудительного. Следовательно, и беспокоиться было не о чем.

Но всё же. Разве не случалось такого, что люди благоразумные, не склонные к драматическим эффектам и порывам, вдруг совершали совершенно безумные поступки под влиянием чувств? Взять хотя бы и его самого. Ежели бы ещё полгода назад кто-либо сказал ему, что он поедет в глубинку разыскивать сбежавшую от него девицу, а по возвращению перевернёт весь Петербург в её поисках, он бы рассмеялся в лицо тому человеку, кто осмелился бы предположить подобное! А вот, поди же, и поехал, и искал, правда, поиски не дали результатов, и руки совсем опустились.

При воспоминаниях о Вере, больно кольнуло в сердце. Тоска безысходная, неотвязная его спутница в последние дни, вновь вкралась в душу, притушив краски вечера. Всё вокруг сделалось вдруг тусклым и пошлым. Все эти визиты, ухаживания — всё стало мелким и незначительным, вызывающим скуку и омерзение. Он сам себе был противен, потому как сидел в этой гостиной в чужом доме и делал вид, что в его жизни ничего не случилось, тогда как случилось то самое, чего всегда старался избегать, отрицая даже саму возможность подобного.

Говорят, что с глаз долой — из сердца вон. Да только не вышло. Не в этот раз. Прежде со временем забывалось, а вот нынче все не так. Два месяца уж минуло, как он последний раз виделся с Верой, а сердце с каждым прожитым днём болело всё сильнее, всё сильнее тосковало по той единственной, что сумела пробраться в него, завладев им целиком и полностью. Кто бы мог подумать, что графом Бахметьевым вдруг овладеет тоска сердечная? И негде было укрыться от этой тоски, что выматывала душу, отравляла само его существование на этом свете. Хоть волком вой, да всё без толку. Ничего нельзя изменить и сознание того неимоверной тяжестью лежало на душе.

Мрачная задумчивость Бахметьева не укрылась от взора mademoiselle Епифановой. Переменившееся настроение графа от ироничной весёлости до глубокой меланхолии, Олеся приписала на свой счёт и мысленно поздравила себя с тем, что она, похоже, выбрала верную тактику в поведении.

Потеряв интерес к происходящему, Бахметьев засобирался домой. Туда, где можно было бы вволю предаваться собственным грустным мыслям, и никто бы не стал ожидать от него напускного веселья и натужного желания вести остроумные беседы. Вершинин, будучи впервые в гостях в доме на Пироговской набережной, также был вынужден покинуть общество девиц Епифановых вместе с графом Бахметьевым, поскольку столь короткое знакомство не позволяло оставаться там без его сиятельства.

После ухода молодых людей, Олеся поднялась в свои покои. Она осталась очень довольна прошедшим вечером, потому как считала, что ей в полной мере удалось то, чего она так страстно желала: вызвать ревность Бахметьева. Тихонько напевая все тот же романс Булахова, mademoiselle Епифанова готовилась ко сну. Горничная вытащила шпильки, удерживающие замысловатую причёску, и взялась расчёсывать медово-рыжие локоны хозяйки, но Олеся выхватила из рук девушки щётку, и, отпустив ту взмахом руки, принялась сама водить ею по волосам, любуясь собственным отражением в зеркале.

Дверь тихо скрипнула, и Натали, облачённая в старый фланелевый капот, тихонько проскользнула в комнату сестры. Присев на край разобранной постели, Наталья не сводила глаз с Олеси.

— Ну, говори, — вздохнула Олеся, отложив щётку и поворачиваясь к сестре.

— Pourquoi? (Зачем?), — тихо поинтересовалась Натали.

— Что зачем? — недовольно нахмурилась Олеся, не желая говорить на тему спектакля, что она устроила вечером в гостиной, стремясь увлечь Вершинина и потому, делая вид, что не понимает, о чём её спросила сестра.

— Зачем ты пытаешься увлечь Константина Григорьевича, Олеся? Неужто не знаешь, что за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь, — поджав губы, спросила Наталья.

— Полно, Натали. Никого я не пытаюсь увлечь, — отмахнулась Олеся. — Разве моя в том вина, что ты ему не приглянулась?

Натали поднялась и в волнении заходила по комнате, не в силах поверить тому, сколь мелочной и жестокой может быть младшая сестра. Ведь только появилась надежда на то, что её жизнь может устроиться, и тотчас рухнула в одночасье, когда Олеся по одной только ей понятной прихоти, возжелала обратить на себя внимание молодого человека, пришедшего познакомиться с ней, с Натали.

Старшая mademoiselle Епифанова нисколько не обольщалась мотивами поручика, пожелавшего быть ей представленным, прекрасно понимая, что отнюдь не её прекрасные очи, побудили того искать с ней встречи, но готова была смириться с тем. Мало ли браков заключается по расчёту? Конечно, о браке говорить пока рано, но Вершинин ей понравился, и потому было весьма обидно, что Олеся нисколько не посчиталась с её чувствами, и как в детстве забирала у сестры понравившихся кукол, так и нынче без всякого стеснения пыталась отбить поклонника.

— Ох! Смотри, Олеся! С огнём играешь! — не сдержала гнева Натали. — Нежели думаешь, Георгий Алексеевич сквозь пальцы станет смотреть на твои проделки?

Олеся хмыкнула в ответ на гневную тираду сестры:

— Пусть знает, что ни он один внимания достоин.

— Да пойми же ты, — с трудом сдерживая рвущуюся наружу злость, продолжила Наталья, — что не станет он терпеть подобное, разорвёт помолвку и дело с концом. И прав будет!

— Ты это от того говоришь, что завидуешь мне, — прищурилась Олеся.

— Да, завидую, — кивнула головой Наталья. — Да простит меня Господь, завидую! Отступись, прошу. Он тебе ни к чему, а мне хоть какая-то надежда…

Олеся язвительно улыбнулась. В душе она понимала, что сестра права, но вслух того признать не пожелала:

— Константин Григорьевич довольно хорош собой, сыщется ему невеста, пусть не с таким большим приданым, но помоложе.

Наталья побледнела. Полные яда слова сестры, достигли своей цели. Тёмные глаза наполнились слезами. Всхлипнув, девушка закрыла лицо руками и стремительно покинула спальню Олеси. Как же давно она не плакала от обиды, что нынче когтями рвала сердце, смирилась с тем, что видно не суждено ей обрести семейное счастье. Тем горше было сознавать, что пусть даже крошечную, пусть даже самую несбыточную надежду у неё отняли просто из прихоти.

Сначала Наталья плакала от обиды на сестру, потом припомнились и иные поводы для слёз. Отец ждал наследника, а родилась она, для маменьки она стала сплошным разочарованием, поскольку Господь обделил её красотой и изяществом, младшая сестра вовсю пользовалась её добротой и часто искала у неё утешения, забывая о старшей сестре, как только переставала нуждаться в её обществе. Из всех только младший Павел относился к ней с теплотой и пониманием. Да и то, Наталья остро чувствовала, что Павлуша, более жалеет её, чем по-настоящему к ней привязан.

Наплакавшись вволю, Натали умыла холодной водой, опухшее лицо. Глаза, превратившиеся в узенькие щёлки, невыносимо пекло. Приложив мокрую тряпицу к покрасневшим векам, девушка откинулась на подушку. Что предпринять? Обратить внимание Бахметьева на поведение Олеси? Так, поди, и сам заметил, чай не слепой. Не даром же такой мрачный уходил. Любит, не любит! Далась Олесе его любовь, коли замуж позвал. А она, дурочка, ещё и жалела сестрицу, когда та, рыдала по сему поводу. Кто её-то нынче пожалеет? Наталья тяжело вздохнула. Оставалось только смириться и ждать. Минет Красная горка, Олеся выйдет замуж за Бахметьева, а Вершинин, даст Бог, не передумает искать её расположения. Уж чего, чего, а терпения ей Господь с избытком отмерил.

* * *

Простившись с семейством Епифановых, Константин Григорьевич отказался от любезного предложения графа Бахметьева довезти его до дома. Захотелось пройтись, остудить пылающую голову, привести в порядок мысли, что были взбудоражены нынешним визитом. Морозец пощипывал щёки, ветер забирался под полы шинели, но Вершинин не ощущал холода. Пред мысленным взором молодого человека все ещё стояла несравненная Олеся.

Стоило прикрыть глаза, и тотчас ему легко представлялись очаровательные черты, в ушах всё ещё звучал нежный мелодичный голос под ненавязчивый аккомпанемент гитары. Константин Григорьевич остановился, запрокинул голову, придержав фуражку одной рукой. Колючий мелкий снег хлестал по лицу, но Вершинин улыбался. «Как там, у Пушкина? — усмехнулся он. — Звучал мне долго голос нежный и снились милые черты. Господи! Ну, отчего так? А что ежели Бахметьев её и в самом деле не любит? Что ежели родители принуждают её к этому браку? Нет-нет, не стоит даже думать о том!» По каким бы соображениям сей брак не собирались заключить, его Вершинина, то совершенно не касается. Ему следует забыть о словах, сказанных прерывающимся шёпотом, о быстрых взглядах из-под ресниц.

Столь яркая красота не могла оставить его равнодушным и, конечно же, затронула тайные струнки души, заставляя чаще биться сердце, кровь быстрее бежать по жилам. Недаром же щёки весь вечер полыхали румянцем, стоило ему встретиться взглядом с Олесей. «Но, Боже! Как же нехорошо всё вышло! — вздохнул поручик. — Ведь Бахметьев просил руки mademoiselle Епифановой, и она ответила ему согласием, стало быть, и думать о ней не стоит». Тем более что такой барышне, как Олеся, ему совершенно нечего предложить.

Уже то, что Бахметьев согласился ввести его в дом к Епифановым, было неслыханной удачей. Его приветливо встретили только потому, что усмотрели в нём возможную партию для Натальи, закрыв глаза на его не слишком благополучное материальное положение. Вздумай он ухаживать за Олесей, даже не была бы она обручена с Бахметьевым, ему тотчас указали бы на дверь.

Подняв воротник шинели, Вершинин зашагал дальше. Пройдёт не один десяток лет, прежде чем ему удастся дослужиться до чина полковника, прежде чем удастся собрать какое-никакое состояние, может быть даже купить небольшую усадьбу. Уйдёт безвозвратно молодость, увянет красота, которой так щедро наделила матушка-природа, а там и старость не за горами. Да и страсть к азартным играм не раз подводила его. Он мог на протяжении года во всем себе отказывать, экономя каждую копейку, а потом спустить за вечер все сбережения. Кое-какие средства он получал из дома, но то случалось нечасто. Бывало, что и по нескольку месяцев родные не присылали ему ничего кроме писем.

Константин Григорьевич осознавал, что хорош собой, что нравится противоположному полу, потому надеялся, что сумеет очаровать не слишком красивую девицу с хорошим приданым. Ему уже довольно многого удалось добиться на службе, его довольно охотно принимали в приличных домах, правда, не во всех. Финансовое положение было таково, что он никак не мог считаться приличной партией, потому маменьки хорошеньких девиц старались своих чад и близко к нему не подпускать, опасаясь, что он легко мог бы вскружить голову любой из них.

Одно время, после встречи с mademoiselle Воробьёвой, Константин оставил, было планы о женитьбе по расчёту. Судя потому, что Вера Николавна служила гувернанткой, о приданом и речи не могло идти, но даже это его бы не остановило, коли бы судьба вновь свела их. Он часто фантазировал себе о том, что встречает её в Летнем саду, и она позволяет ему за ней ухаживать. Они часто гуляют, говорят на различные темы, а потом он, набравшись смелости, просит её руки. Правда, о том, что будет потом, он старался не думать, ибо ему сложно было представить, каким образом, он сможет содержать семью на триста целковых жалованья, что получал.

Но зато красавец-поручик был желанным гостем в салонах стареющих светских красавиц. Ему неоднократно делали тонкие намёки, что в обмен на его благосклонность могли бы разрешить его финансовые затруднения, но от столь лестных предложений он неизменно отказывался, не собираясь становиться Жигало, игрушкой в руках какой-нибудь престарелой светской львицы.

За этими грустными размышления Константин Григорьевич и не заметил, как дошёл до доходного дома, где арендовал крошечную квартиру почти под самой крышей. Вершинин легко поднялся по ступеням, отпёр замок в двери и вошёл внутрь. Лампу он зажигать не стал. Портьеры на окнах не были задёрнуты, а из-за выпавшего снега было довольно светло, чтобы не натыкаться на мебель. Аккуратно повесив на вешалку шинель, Вершинин стащил сапоги и прошёл из передней в комнату, служившую ему и спальней, и гостиной, и кабинетом одновременно.

Из всей прислуги, был у него только денщик, который нынче спал, примостившись на узком топчане в гардеробной. Будить его Константин Григорьевич не стал, поскольку постель была давно разобрана, только его и дожидалась. Раздевшись, Вершинин забрался под одеяло. Поскольку дрова давно прогорели, а подбрасывать ещё слуга не стал, экономя и без того скудные запасы, в комнатах было довольно холодно, и от того у Константина Григорьевича зуб на зуб не попадал. Поворочавшись некоторое время, Вершинин поднялся, снял с вешалки шинель и набросил её поверх одеяла. Стало немного теплее, но сон по-прежнему не шёл.

Все не давали ему покоя мысли о девицах Епифановых. Растревожила Олеся его сердце, а вот Натали напротив, не задела никаких струн в душе. Бахметьев прав был, когда говорил, что она умна, образована и довольна мила. От себя Константин Григорьевич бы ещё добавил, что она очень добра, но все эти достоинства меркли рядом с красотой её младшей сестры. А уж то, что Олеся столь недвусмысленно пыталась дать понять, что благосклонно приняла бы его ухаживания, и вовсе лишало покоя. Как бы то ни было, Вершинин решил для себя, что попытка увиваться за чужой невестой, чести ему не сделает.

Поутру поручик проснулся рано, едва забрезжил рассвет. Проспав чуть более трёх часов, он, тем не менее, чувствовал себя довольно бодрым и полным сил. Спать он лёг, не ужинавши, и потому утром от голода даже слегка кружилась голова. На Дворцовую площадь Константин Григорьевич отправился пешком, дабы не тратиться на извозчика, по пути зашёл в дешёвый трактир, заказал себе завтрак, что выходило дешевле, нежели содержать кухарку. Вершинин не жаловался, он привык. По крайней мере, он жил один и ему не приходилось ломать голову над тем, где взять средства, дабы содержать семью, как многим из знакомых ему офицеров. Скудное армейское жалованье давно стало предметом невесёлых шуток среди младших офицерских чинов. Чуть получше жили гвардейцы, а Константину Григорьевичу, как младшему адъютанту Главного штаба и вовсе было грех жаловаться.

Снегу за ночь намело немало, дворники чистили подъезды и дорожки к господским домам, мастеровые, рабочие, прислуга, спешили по своим делам, протаптывая дорожки в сугробах. Вершинин чуть замедлил шаг у цветочной лавки. Покупать цветы зимой было безумным расточительством с его стороны, но ему подумалось, что подобным подарком он мог бы дать знать Наталье, что заинтересован в продолжении знакомства с ней. Решившись, Константин Григорьевич толкнул дверь и вошёл внутрь. От цветочного аромата, витавшего в тесном помещении, закружилась голова. Молодая продавщица оценила его благосостояние одним взглядом, и улыбка тотчас исчезла с хорошенького личика.

— Чем могу служить, сударь? — вяло поинтересовалась она.

Вершинин промолчал, рассматривая выставленные на продажу цветы.

— Во что мне сей букет обойдётся? — указал он на белоснежные розы.

— Десять рублей, — не моргнув глазом ответила девица.

— Беру, — вздохнул Константин Григорьевич, доставая потрёпанное портмоне.

— Сами понесёте, али доставить? — поинтересовалась девушка.

— Доставить, — махнул рукой Вершинин, оплачивая ещё и услуги посыльного.

К букету поручик приложил свою карточку и короткую записку на имя Натальи. Указав адрес, он расплатился и вышел.

Спустя час мальчишка-посыльный, явился к дому на Пироговской набережной с корзиной, самым тщательным образом укутанной старыми газетами. Постучав в двери парадного, юноша звонким голосом попросил швейцара передать букет барышне и умчался прочь, оставив озадаченного слугу в одиночестве.

— Что застыл на пороге? — недовольно бросил дворецкий, проходя мимо. — Двери прикрой плотнее, выстудишь всю переднюю.

— Да вот, барышне велели передать, а какой не сказали, — пробормотал швейцар, протягивай корзину дворецкому.

— Так, поди, Олесе Андревне, — забирая у него из рук цветы, отозвался дворецкий. — Я сам снесу.

Перед дверью в покои младшей mademoiselle Епифановой, дворецкий торопливо убрал газету, в которую была обёрнута корзина с цветами и постучал.

— Войдите! — отозвался нежный девичий голосок.

— Олеся Андревна, вам тут цветы принесли, — входя в комнату, доложил слуга.

— Цветы? От кого? — оживилась девушка, принимая из рук прислуги корзину.

— Вытащив карточку из букета, Олеся улыбнулась.

— Благодарю, голубчик. Можешь идти.

Слуга поспешил удалиться. Спустившись в столовую, где собирались подавать завтрак, дворецкий швырнул в камин смятую газету. Ударившись о каминную решётку, бумажный ком немного развернулся и из него выпал сложенный вчетверо лист бумаги. Слуга попытался было достать письмо, но не сумел. Бумажный лист быстро занялся пламенем, а дворецкий только попортил свои белые перчатки.

Глава 30

Меланхолия, навалившаяся с вечера, поутру никуда не делась, лишь приняла ещё большие размеры и глубину. Бахметьев без аппетита поковырялся вилкой в тарелке за завтраком, сделал выговор лакею, наливавшему кофе из кофейника за то, что тот под тяжёлым пристальным взглядом хозяина дрогнувшей рукой пролил несколько капель на скатерть, выбранил камердинера, потому как сапоги, по мнению Георгия Алексеевича, оказались недостаточно хорошо начищены и попенял кухарке за жидковатый кофе.

На службу Георгий Алексеевич явился в самом скверном расположении духа, потому досталось караульным на входе в здание штаба, молоденькому корнету, исполнявшего обязанности секретаря и даже Вершинину, вздумавшему поблагодарить графа за написанный накануне доклад.

С Константином Григорьевичем Бахметьев был особо язвителен. После ему сделалось невыносимо стыдно за своё поведение, ведь отнюдь не Вершинин был причиной его дурного настроения.

После полудня, будто желая ещё сильнее растравить душевные раны, Бахметьев оправился в апартаменты на Фонтанку. В квартире всё было так же, как в то время, когда Вера жила здесь. В гостиной на столе лежали неоконченные работы юной художницы, в глиняном стакане стояли кисточки, платья, что он покупал ей, аккуратно висели в гардеробной. Казалось, что она вышла ненадолго и вот-вот должна вернуться.

Георгий Алексеевич бесцельно бродил по комнатам. Прислуга, которая по-прежнему продолжала жить в квартире, в страхе притихла, не зная, чего ожидать от графа. Жалованье он платил исправно, но с тех пор, как исчезла mademoiselle Воробьёва, в квартире ни разу не появлялся, потому нынешний визит вызывал тревогу и недоумение.

Рывком открыв двери в гардеробную, Бахметьев застыл на пороге. Здесь все ещё витал едва различимый аромат её духов. Георгий Алексеевич прошёлся вдоль вешалок, провёл ладонью по одежде. Шарф цвета лаванды соскользнул с вешалки и упал на пол. Бахметьев наклонился, поднял его и зарылся лицом в тонкий шёлк. Её запах: смесь фиалки и резеды, он узнал бы его из тысячи других.

Скомкав шарф в кулаке, Бахметьев засунул его в рукав мундира. Дарья, осторожно подсматривавшая из-за приоткрытой в будуар двери, испуганно охнула, встретившись с ним взглядом. Глаза графа могли прожечь насквозь, столь неприкрытая ярость бушевала в них. Отшатнувшись от двери, горничная поспешила уйти, но он в два шага настиг её и больно ухватил за руку.

— Собирайся, в Бахметьево поедешь, — зло произнёс он. — Довольно без дела здесь околачиваться.

— А с этим что делать? — обвела глазами спальню и гардеробную Дарья.

— Мне все равно, — окаменело лицо Бахметьева. — Ежели что приглянулось, можешь себе забрать, остальное выкинуть.

— Как выкинуть?! — ахнула Дарья. — А коли Вера Николавна вернётся?

— Не вернётся! — выпустил её руку Бахметьев.

— И рисунки выкинуть? — робко спросила горничная.

Бахметьев задумался, а потом молча кивнул и, развернувшись на каблуках, поспешил в переднюю, желая покинуть это место и никогда более сюда не возвращаться. Всё! Довольно! Пора проститься с прошлым.

Из квартиры на Фонтанке он поехал прямиком к Ляпустину. Велел тому рассчитать остальную прислугу. Валериан Иннокентьевич осмелился поинтересоваться дальнейшими указаниями графа относительно поисков mademoiselle Воробьёвой, на что получил ответ, что все поиски следует прекратить и никогда более об этом даже не упоминать.

Вернувшись к себе на Литейный, Георгий Алексеевич заперся в кабинете с графином бренди. Налив полный стакан, Бахметьев присел на край стола, вытащил из рукава шарфик и пропустил нежный шёлк меж пальцами. Подбросил его в воздух и проследил глазами, как тот медленно опустился на пушистый ковёр у его ног. Поддев его носком сапога, отпихнул сиреневый лоскут в сторону и отвернулся. Отпив большой глоток из стакана, поперхнулся. Гортань обожгло, потеплело в груди, расслабляя скованные напряжением мышцы шеи и плеч. Допил и снова налил. Достал из портсигара сигарету, чиркнул спичкой и закурил. Сизый табачный дым повис над столом. Голова закружилась, но Бахметьев вместо того, чтобы потушить сигарету сделал ещё одну глубокую затяжку. Слегка пошатываясь, наклонился и поднял злополучный шарф, дошёл до камина и медленно опустил его в тлеющие угли. Ткань задымилась, съёжилась и занялась ярким пламенем, а он все стоял и смотрел, как догорает последняя ниточка, связывавшая его с Верой.

— Вот и всё, — усмехнулся он, когда от тонкого шелка осталась лишь горстка пепла.

Ежели бы ещё можно было и память сжечь, как этот шарф. Но всё же стало легче. Сия страница в его жизни была перевёрнута, пусть и осталась недописанной до конца, но более ничего не хотел вписывать в эту историю. Всё с самого начала было в ней неправильно. С Верочкой он совершал одну ошибку за другой. Не надобно было так близко, так мучительно близко подпускать её к себе. Она должна была остаться для него всего лишь очередным увлечением, а не ноющей раной в сердце. Более он не совершит подобных ошибок.

* * *

Вершинин ждал письма или записки от Натали, но проходили дни, седмица за седмицей, а весточки всё не было. Он более не осмелился бывать у Епифановых, потому как молчание Натальи расценил как отказ. Что ж, оставалось смириться. Сам виноват. Вместо того чтобы попытаться произвести впечатление на свою предполагаемую невесту, он совершенно ослеплённый красотой её сестры, весь вечер не сводил глаз с Олеси. Стало быть, его увлечённость чужой наречённой не осталась незамеченной, и того ему не простили.

Минула зима. Столица с размахом гуляла Масленицу. Однако Вершинину было не до веселья, поскольку гулять ему было не на что, а за чужой счёт было неловко, хотя и звали неоднократно. Отношения с Бахметьевым испортились с того момента, как состоялся разговор в кабинете графа, на следующий день после визита к Епифановым. Константин Григорьевич был бы рад простить Бахметьеву его резкость, поскольку понимал причины, её вызвавшие, да только Георгий Алексеевич его сторонился, удостаивая лишь холодным кивком при встрече.

В последний день масленичной седмицы, в воскресенье, Вершинин решил пройтись. Сидеть дома в четырёх стенах было совершенно невыносимо. Тем более, когда, казалось бы, даже воздух Петербурга пропитался весельем и ожиданием скорой весны. Бесцельно слоняясь по улицам города, он добрел до Адмиралтейской площади. Вся площадь была застроена деревянными балаганами и огромными ледяными горками, с которых с визгом и криками скатывались все желающие. Продавали блины и сбитень, было шумно и весело. Пёстрая компания цыган собрала вокруг себя зевак, наблюдавших, как молодой цыган в ярко-красной шёлковой рубахе заставлял тощего медведя ходить на задних лапах и проделывать различные трюки.

Константин Григорьевич, заворожённый громкими криками, подбадривающими медведя, мельканием ярких цыганских шалей и юбок тоже остановился.

Кто-то толкнул его в плечо и Вершинин обернулся. Молодой человек, совсем ещё юноша залился смущённым румянцем и торопливо извинился. Лицо мальчишки показалось Вершинину знакомым. Рассеянно кивнув в знак того, что извинения приняты, Константин Григорьевич собирался пройти дальше, но встретившись с сердитым взглядом зелёных глаз, замер.

— Олеся Андревна, — снял он фуражку, приветствуя mademoiselle Епифанову, — очень рад видеть вас, — склонился он над её рукой, затянутой в замшевую перчатку, которую Олеся соизволила вынуть из беличьей муфты.

— Константин Григорьевич, — протянула девушка, — давненько мы не виделись.

— Да, довольно давно, — согласился Вершинин. — А Наталья Андревна разве не с вами?

— Натали? Нет, — рассмеялась Олеся. — Ей нездоровится, она осталась дома. Мы с Павлом Андреевичем, — кивнула она на брата.

— Как жаль, — вздохнул Вершинин. — Передавайте ей мои пожелания скорейшего выздоровления.

— Непременно, — кивнула головой девушка.

Вершинин собирался откланяться, но тонкая рука mademoiselle Епифановой проскользнула под его локоть и легла на рукав шинели.

Павел шагал вслед за сестрой и молодым офицером, стараясь не упустить их из виду, но в тоже время не подходя слишком близко, повинуясь молчаливой просьбе Олеси дать ей поговорить с поручиком наедине.

— Отчего вы перестали бывать у нас? — понизила голос девушка.

— Мне казалось, это очевидно, — также тихо ответил Вершинин.

— Вы прислали мне роскошный букет. Признаться честно, я ждала вас.

Вершинин изумлённо взглянул на свою спутницу, но она смотрела прямо, туда, где цыгане устраивали новое представление с гаданием по руке всем желающим.

Подстроившись под неторопливый шаг девушки, Константин Григорьевич размышлял над тем, как сообщить ей, что произошла ошибка, и букет предназначался вовсе не ей.

— Олеся Андревна, произошла ошибка… — вздохнул, решившись сказать правду Вершинин.

— Я понимаю, — перебила его девушка. — Я понимаю, о чём вы желаете сказать, — потупила она взор и заговорила едва слышно. — Я привыкла к мысли, что стану женой Георгия Алексеевича, но то было до знакомства с вами, — подняла она голову и заглянула ему в глаза. — С того вечера всё переменилось. Я думала о вас, а потом получила те цветы в подарок… Господи! — вздохнула она. — Я не должна вам говорить этого. Вы мне не безразличны…

— Олеся Андревна, — смутился Вершинин, — цветы были ошибкой.

— Я знала, что вы человек чести, — вздохнула Олеся. — Я понимаю, ваши чувства. Мне так нелегко говорить о том. Я тоже совершила ошибку, опрометчиво дав своё согласие стать женой Георгия Алексеевича. Он совершенно равнодушен ко мне. Вы не представляете, какая жизнь меня ждёт, без любви, — на глаза mademoiselle Епифановой навернулись слёзы. — Неужели я столь многого желаю? Я всего лишь хочу быть любимой и желанной, а не постылой женой.

— Может быть, пока ещё не поздно, вам стоит объясниться с графом, — осторожно заметил Вершинин.

— Он не поймёт, — тихо всхлипнула девушка, приложив к глазам платочек. — Он совершенно бесчувственный человек. Я говорила с ним, но он даже выслушать меня не пожелал.

— Вы собирались расторгнуть помолвку? — искренне удивился Вершинин.

— Я спросила его о том, зачем ему понадобился весь этот фарс с ухаживанием и предложением руки и сердца, — невесело усмехнулась Олеся. — И знаете, что он мне ответил? — остановилась она, вынуждая и Вершинина замедлить шаг.

— Не имею ни малейшего представления, — отозвался Константин Григорьевич.

— Он ответил, что считает меня достойной титула графини Бахметьевой. И заметьте, ни слова о том, что чувствует ко мне.

— Печально слышать, — вздохнул Вершинин, искоса поглядывая на свою собеседницу.

— А потом вы пришли к нам. Я понимаю, что вы желали свести знакомство с Натали, но оказалось, что мы оба не властны над собственным сердцем, Константин.

Вершинин остановился. Олеся запрокинула голову вверх глядя ему в глаза. Слёзы повисли на роскошных тёмных ресницах, пухлые соблазнительные губы были чуть приоткрыты, будто приглашая к поцелую. Сердце замерло в груди и ухнуло вниз в сладкую пропасть.

— Обещайте, что я ещё увижу вас, — тихо прошептала она. — Обещайте, Constantin.

— Обещаю, — сорвалось с губ Вершинина.

Приподнявшись на носочки, Олеся коснулась губами его щеки и, не оборачиваясь, зашагала прочь.

«Боже мой, — простонал про себя Вершинин. — Что же я делаю? Что делаю? Верно, я с ума сошёл!»

На другой день, он получил записку без подписи, написанную аккуратным круглым почерком. Олеся сообщала, что на будущей седмице будет на воскресной службе в Казанском соборе. Прочитав послание, Вершинин тотчас сжёг записку и решил, что не пойдёт на встречу с mademoiselle Епифановой. Но пришло воскресенье и рано утром, надев под шинель парадный мундир, Константин Григорьевич направился к Казанскому собору.

Сняв фуражку с головы, Вершинин шагнул под своды храма. В этот день прихожан собралось немного, и он почти сразу разыскал глазами ту, ради которой пришёл. Остановившись за её спиной, Константин Григорьевич перекрестился.

— Я думала вы не придёте, — услышал он тихий шёпот.

— Я же обещал, — прошептал он в ответ.

Пожилая матрона, стоявшая неподалёку, недовольно шикнула на них и окинула обоих гневным взглядом. Рука Олеси опустилась и проскользнула в его ладонь.

— Жду вас на крыльце в правом крыле, — быстро шепнула девушка, и поспешила к выходу.

Константин Григорьевич оставался в храме ещё с четверть часа, а когда прихожане потянулись к потиру, дабы причаститься, вышел вслед за Олесей. На улице было довольно ветрено. Олеся нахохлившись, подняв воротник шубы и спрятав руки в муфту, переминалась с ноги на ногу. Тонкие модные сапожки совсем не грели.

— Простите, что заставил ждать, — извинился Вершинин за задержку.

Все то время, что он оставался внутри Константин Григорьевич раздумывал над последствиями решения, что собирался принять. Олеся улыбнулась, однако улыбка не затронула её глаз, но Вершинин того не заметил. Взгляд его был прикован к алым губам девушки.

— Вы одна нынче? — поразился Константин Григорьевич.

— Наш возница с другой стороны храма ожидает, — отозвалась Олеся, стуча зубами.

— Здесь довольно холодно, — задумчиво произнёс Вершинин. — Не лучшее время для прогулок. Позвольте я вас до дому провожу.

Олеся кивнула, и Константин Григорьевич, взяв её под руку, помог ей спуститься с крыльца. Дойдя до противоположного конца колоннады, Вершинин остался стоять за колонной. Mademoiselle Епифанова сообщила вознице, что желает пройтись по Невскому, и просила обождать её у Дворцовой площади. Отпустив коляску, Олеся вернулась к своему спутнику.

— У меня совсем немного времени, — с сожалением вздохнула она. — Константин Григорьевич, — опустила она глаза, — я понимаю, что поступаю дурно, встречаясь с вами, но ничего не могу с собой поделать. Желание видеть вас… — замялась она, подбирая слова.

— Не надобно слов, — ответил Вершинин.

Константин огляделся. Здесь между высоких массивных колонн их не было видно со стороны. Шагнув к ней, поручик обнял девушку одной рукой за тонкую талию, другой обхватив хрупкие плечи. Склонившись, он лишь слегка коснулся губами её губ. Олеся уцепилась за его плечи, отвечая на поцелуй. Её кокетливая шляпка слетела с головы и повисла на шёлковых лентах за её спиной. Рыжие локоны рассыпались по спине, ветер подхватил их и швырнул в лицо Вершинину. Константин отстранился от девушки, поправил рыжие пряди, упавшие ей на глаза.

— Олеся Андревна, я люблю вас, — выдохнул он.

Глаза девушки блеснули в неярком свете ненастного весеннего утра. Она промолчала в ответ. Лишь поднялась на носочки и сама прижалась губами к его губам. Вершинин тихо простонал ей в губы, стискивая в крепком объятии стройный стан. Сердце тяжело билось в груди, в ушах шумело, кровь стучала в висках.

— Олеся Андревна, будьте моей женой, — оторвавшись от её губ, прошептал он.

Олеся отрицательно покачала головой.

— Я не могу. Я другому обещалась.

— Я сам поговорю с Георгием Алексеевичем, — не выпуская из рук её ладони, заговорил Вершинин.

— Не надобно, — опустила глаза Олеся. — Я не смогу стать вашей женой, Константин Григорьевич. Вы очень дороги мне, — опустила она глаза, — но мои родители никогда не согласятся на этот брак.

— Ну что же делать тогда? — искренне недоумевал Вершинин.

— Мы могли бы видеться с вами иногда.

— Пусть будет так, — вздохнул Константин.

Олеся поправила шляпку и, затянув потуже ленты, оперлась на предложенную поручиком руку. В полном молчании они дошли до конца Невского проспекта. Остановившись на набережной Невы, Олеся, вынула руку из муфты, стянула перчатку и осторожно прикоснулась кончиками пальцев к щеке Вершинина. Перехватив её запястье, Константин Григорьевич, поцеловал раскрытую ладонь девушки, и сжал в руке изящную кисть.

— Я напишу вам, — быстро произнесла она, выдёргивая ладошку из его руки.

— Я буду ждать, — отвечал он, глядя ей вслед.

Она ни разу не обернулась, но тем не менее, ощущение пристального взгляда за спиной не покидало её до того самого момента, пока она не свернула к Дворцовой площади. Забравшись в коляску, Олеся вытащила руки из муфты и схватилась за пылающие щеки. Никогда ещё её так не целовали. Ох, и сладкий это был поцелуй! В груди, будто пустота образовалась, и сердце вдруг замерло, а потом ухнуло в эту пропасть, голова закружилась, и даже колени затряслись. А потом сделалось так жарко, так горячо, и хотелось, чтобы он целовал её и дальше, да только страх быть застигнутой, заставил её отстраниться. «Ах, какие руки сильные и нежные, — вздыхала девушка. — Если бы Бахметьев хоть раз так поцеловал!». И как же хотелось самой коснуться его, запустить пальцы в золотистые кудри, обхватить рукой сильную шею, прижаться всем телом к такому высокому, статному, к такому сильному и… желанному, покраснела она от греховных мыслей.

Глава 31

Константин Григорьевич смотрел вслед Олесе до тех пор, пока она не скрылась из виду. С Невского проспекта Вершинин отправился домой пешком. Когда же приятное возбуждение, вызванное близостью mademoiselle Епифановой, растворилось в холодном мартовском воздухе, к нему вернулась способность рассуждать здраво и молодой человек заметно приуныл.

Олеся Андревна промолчала в ответ на его признание, отказала ему, когда он просил её руки, но при том предположила, что они могли бы видеться иногда. Стало быть, ему отводилась роль любовника будущей графини Бахметьевой.

Первой мыслью было всё же встретиться с Георгием Алексеевичем, поговорить с ним начистоту. Признаться в собственных чувствах к его невесте, и пусть тогда его сиятельство решают, как поступить. Но тотчас вспомнился страх, что мелькнул в глазах девушки, едва только он заикнулся о том, что сам все устроит и переговорит с её женихом. Верно, Олеся очень желала стать графиней, а Вершинин, увы, не был обладателем столь громкого титула. Никогда она ему не простит подобного самоуправства, не настолько он дорог ей, дабы она пожертвовала возможностью занять столь видное положение в обществе.

Сама мысль о тайных встречах, супружеской неверности, необходимости таиться ото всех, была Вершинину весьма неприятна. К тому же наставить рога Бахметьеву было чревато не только грандиозным скандалом в обществе, но и отнюдь совершенно не призрачной возможностью встретиться с графом на рассвете, где-нибудь в весьма уединённом месте. Да и поступить так с человеком, который сделал для него немало хорошего, Вершинин не мог. Только представив себе, что придётся едва ли не ежедневно видеться с Бахметьевым на службе, здороваться, вести беседы, как ни в чем не бывало, Константин Григорьевич замедлил шаг и остановился посреди улицы. Мимо прогромыхала пролётка, едва не задев его, но он даже не обратил на то внимания.

Нет. Поступить так, значит, навсегда потерять уважение к самому себе. Подобное противоречит всему тому, во что он привык верить, и совершенно не совместимо с понятиями офицерской чести. Ему следует выкинуть из головы все мысли об Олесе. Не будь она помолвлена с Бахметьевым, можно было бы попытаться побороться за её внимание, хотя при выборе между ним и графом, его попытка загодя была обречена на провал. Но, по крайней мере, он не испытывал бы при этом угрызений совести. А так… остаётся только отступиться и попытаться забыть обо всём. Он сумеет справиться с чувствами, что испытывал к mademoiselle Епифановой и продолжит жить, как жил.

Оставалось только написать о принятом им решении Олесе, поскольку вряд ли у него хватит духу противостоять соблазну при личной встрече с ней. По возвращению домой, Константин Григорьевич решил, не откладывая объясниться с mademoiselle Епифановой, пока не угас этот порыв, и метущаяся душа не передумала явить миру благородство его натуры. То, что казалось ему столь простым и понятным, пока он размышлял над своими чувствами к Олесе по дороге домой, никак не желало облечься в слова и перенестись на бумагу. Какими словами можно было объяснить Олесе принятое им решение? Благородством? Нежеланием запятнать собственную честь, столь бесчестным поступком? Полно! Поймёт ли она его? Ведь для женщины нет ничего важнее тонкой и эфемерной материи, называемой чувствами. Разве не ради того она встречалась с ним за спиной своего жениха?

Вершинин отложил перо и стиснул ладонями виски. Как же это мучительно подбирать слова, дабы не обидеть, не ранить ненароком неосторожно! А может, стоило написать о том, что он не желал делить её ни с кем? Ухватившись за эту мысль, он вновь взялся за перо.

«Олеся Андревна, я прошу извинить меня за то, что решил доверить бумаге все те слова, что должен был Вам сказать при личной встрече. Видит Бог, я не способен принять Вашего отказа стать моей супругой и довольствоваться той малой унизительной ролью, что Вы отвели мне. Нет ничего более ужасного, чем знать, что Вы принадлежите другому и видеться с Вами лишь украдкой. Иными словами, я не желаю делить Вас ни с кем, даже с будущим супругом. Потому мне остаётся только пожелать Вам счастья и отойти в сторону, дабы никогда мои чувства к Вам не бросили даже тени на Ваше доброе имя и репутацию. Прощайте. К.В.»

Перечитав ещё раз эти несколько строк, Константин Григорьевич запечатал письмо в конверт, указав лишь имя адресата, и велел денщику незамедлительно отнести послание в дом на Пироговской набережной.

После свидания с Вершининым Олеся пребывала в весьма благостном расположении духа. Вспоминая каждое касание его губ, девушка заливалась смущённым румянцем. Оттого, какие незабываемые ощущения пробудил в ней поцелуй, бросало в жар, но стоило подумать о том, что кто-нибудь мог увидеть их, как тотчас озноб пробирал до самых костей, а от страха приподнимались короткие волоски у основания шеи.

Но как же восхитительно было то томление, что теснило грудь, бушевало в крови, не давая покоя. Она не могла подобрать описание тому ощущению неизведанной ранее лёгкости, что поселилось внутри неё, той истоме, что разливалась по всему телу, стоило только вспомнить ощущение тяжести его сильных рук на собственной талии, нежность крепких объятий. Все это затмевало даже опасность разоблачения.

Письмо от Вершинина в тот же день после их краткого свидания, стало для Олеси полной неожиданностью. Едва дворецкий вручил ей конверт, девушка заперлась в своих покоях, дабы без помех прочитать письмо, но его содержание радости ей не доставило. Улыбка, поначалу осветившая её лицо, как только она поняла, кто именно к ней писал, исчезла, после прочтения.

«Надо же какой благородный!» — усмехнулась она сквозь слезы, что выступили на глазах, едва до неё дошёл смысл, адресованного ей послания. Вершинин отказывался становиться её любовником, мало того намекал на то, что все их встречи следует незамедлительно прекратить. Олеся в сердцах смяла лист и швырнула его через всю комнату. Приземлившись у ножки туалетного столика, он ярко выделялся белым пятном на темно-красном ковре. Даже через пелену слёз, Олеся не могла отвести от него взгляда. Поднявшись с кровати, она стремительно пересекла комнату, подняла злополучное письмо и, бережно разгладив его на поверхности туалетного столика, вновь взялась перечитать, не замечая, как слёзы капают на бумагу и чернила расплываются радужными пятнами на ней.

А ведь все было так хорошо придумано ею! Даже, ежели бы ей не удалось пробудить какие бы то ни было чувства в Бахметьеве, у неё всегда был бы человек, с которым она могла бы найти утешение, в чьих объятьях могла бы испытать то, в чём будущий супруг ей загодя отказывал.

— Ну, это мы ещё посмотрим, — прошептала она самой себе, складывая письмо и убирая в самый нижний ящик комода под стопку нижнего белья.

* * *

В Пятигорск утомлённые путешественницы въехали в ненастных январских сумерках. Из-за случившейся накануне оттепели неглубокий снежный покров почти полностью растаял, оставив, небольшие грязно-серые островки в местах недоступных прямым солнечным лучам.

Измученные лошади с трудом тащили гружёный возок по раскисшей влажной земле. Сам городок не произвёл на Веру того впечатления, что она ожидала. Он показался ей грязным и неухоженным. Серые унылые дома, чавкающая грязь под ногами, голые ветви деревьев и кустарников простирались к серому ненастному небу.

Дом князя Одинцова, расположенный на некотором возвышении над остальным городом, был довольно большим, но из-за несостоятельности своего хозяина давно не ремонтировался и являл собой зрелище весьма удручающее. Особняк окружал довольно запущенный сад, чугунные кованые ворота, ведущие на короткую подъездную аллею, являвшиеся когда-то образцом кузнечного искусства, ныне были покрыты пятнами ржавчины.

Однако гостей ждали. Потому как стоило только возку с гербами князей Уваровых появиться перед воротами, сторож тотчас бросился отворять их и помог кучеру ввести на территорию усадьбы уставших лошадей. Княгиня, опираясь на руку лакея, выбралась из возка и огляделась, неодобрительно пождав губы, после совершенного ею беглого осмотра. Она и не думала, что дела Одинцова обстоят настолько неважно. Что ж, тем проще будет его уговорить жениться на Верочке в обмен на содержание и на то, чтобы привести в порядок его дела, включая усадьбу.

Вера, ступившая на землю вслед за бабкой, замерла перед крыльцом. Как же не хотелось подниматься по ступеням, не хотелось знакомиться с человеком, который возможно вскоре станет её супругом! И только когда Елизавета Петровна оглянулась, взглядом вопрошая о причинах задержки, Вера пересилила себя и ступила на крыльцо.

В передней оказалось довольно темно. Дворецкий в потёртой ливрее встретил их, держа в руках одну единственную керосиновую лампу. Видно было, что хозяин экономит не только на прислуге, но и на освещении.

— Ваше сиятельство, — низко поклонился княгине слуга, — поставив лампу на столик для визиток и помогая ей раздеться.

— Ну, и где же хозяин твой, голубчик? — проворчала Елизавета Петровна, снимая салоп. — Столь немощен стал, что и встретить родню не желает, как подобает?

— Обижаете, ma chère cousine (моя дорогая кузина), — послышался глухой мужской голос.

Из темноты в неяркий круг света, отбрасываемый керосиновой лампой, выступил невысокий худощавый человек. Верочка едва не вскрикнула, взглянув на того, кого княгиня прочила ей в супруги. Князь Одинцов выглядел старше своих лет. Вид он имел не вполне здоровый, скорее даже измождённый. Взгляд блекло-голубых глаз с любопытством скользнул по девушке и обратился к княгине. Тонкие губы сложились в некое подобие улыбки более напоминавшей оскал. Волосы его и в молодости, не бывшие густыми, нынче и вовсе стали редкими и уже не скрывали обширной лысины на голове, свисая с висков неопрятными седыми прядями.

Вера насилу удержалась от того, чтобы перекреститься, глядя на князя.

— Ну, здравствуй Иван Павлович, — улыбнулась княгиня. — Примешь? Али нам ещё где пристанища поискать?

— Полно, Елизавета Петровна, — предлагая родственнице руку, отвечал Одинцов. — Позвольте вас сопроводить, а компаньонку вашу разместят, я уж распорядился.

Кивнув Верочке, княгиня удалилась вместе со своим родственником, оставив девушку на попечение прислуги. Комната, куда проводили девушку была очень маленькой и находилась на самом верхнем третьем этаже. Впрочем, Верочку нынче устроила бы любая, было бы, где голову преклонить, так она устала с дальней дороги. Да и первое знакомство с князем Одинцовым произвело на неё весьма обескуражившее впечатление. Думать о том, что он станет её мужем и вовсе не хотелось. Вскоре пришла горничная, принесла ведро тёплой воды. Пройдя в уборную, Вера умылась, а когда вернулась в спальню, обнаружила на столе поднос с весьма скромным ужином.

Вера ничуть не обиделась на то, что её не пригласили к трапезе. Менее всего она желала бы вновь встретиться с хозяином дома. К тому же она была уверенна, что княгиня и не пожелала бы, чтобы она присутствовала, ведь ей предстояло обсудить с родственником весьма деликатный вопрос.

Одинцова снедало любопытство. В своём письме княгиня писала, что желала поправить здоровье на целебных водах Пятигорска, но зная свою родственницу, Иван Павлович был уверен, что та предпочла бы поехать в Баден или Карлсбад, но никак не в Пятигорск, тем более зимой. Стало быть, её привело сюда отнюдь не пошатнувшееся здоровье. Елизавете Петровне зачем-то понадобился он сам. Вот уж две седмицы он гадал о том, что всё же понадобилось старухе Уваровой, и не находил ответа. Ему было известно о смерти Николая Васильевича из газет, что доходили сюда из столицы, и тогда тем более непонятным становилось желание княгини уехать, даже не отметив положенные сорок дней со дня кончины сына.

— Соболезную вашему горю, — тихо заметил Одинцов, когда они остались с Елизаветой Петровной вдвоём за столом в трапезной.

— Это одна из причин, по которой я здесь, — ответила княгиня.

— Да, вы писали, что ваше здоровье пошатнулось, и доктора рекомендовали вам поехать на воды, — отозвался Иван Павлович.

— Вы успели разглядеть Верочку? — поинтересовалась Уварова, неожиданно меняя тему разговора.

— Вашу компаньонку? — удивлённо переспросил Одинцов.

— Буду с вами откровенна, — вздохнула княгиня. — Верочка не моя компаньонка. Она моя внучка, дочь Николя и Анны.

Одинцов едва не поперхнулся вином.

— Но ведь Аннет скончалась, когда Николя был в Тифлисе. И насколько я помню, детей у них не было.

— Так принято считать. Я устроила те похороны. Вы должны помнить, сколь сильно я была разочарована выбором Николя. Я заставила Анну уехать, а она промолчала, что ждёт ребёнка. Все это время она жила в Никольске под именем madame Воробьёвой и скончалась только летом прошлого года.

— Занятная история, Елизавета Петровна. Вполне в вашем духе, — криво усмехнулся Одинцов. — Но от меня-то вы чего желаете?

— Вера — единственная законная наследница Уваровых, и я желаю, чтобы сей факт никогда не стал достоянием общественности, — сурово отозвалась княгиня. — Потому я желаю, чтобы вы обвенчались с ней…

— Я!? — не сдержался Одницов. — Но помилуйте, Елизавета Петровна, голубушка. Какой с меня жених?

— За внучкой я дам хорошее приданое, — перебила его Уварова. — Я переписала завещание. Нынче вы, Иван Павлович, мой единственный наследник, при условии женитьбы конечно. Не знаю, сколько ещё мне на земле отмеряно, но до своей смерти я буду выплачивать вам весьма щедрое содержание. Вы ведь получали бумаги от моего поверенного?

— Так вот, где собака порылась, — усмехнулся Одинцов. — А я-то все гадал о причинах столь невиданной щедрости! А что внучка ваша — порченная, стало быть, девица? — пристально глядя в глаза княгине, поинтересовался он.

Княгиня откинулась на спинку стула, отвечая Одинцову столь же пристальным взглядом:

— Будь это не так, я бы получше жениха ей сыскала, — ответила она. — Я не тороплю вас с решением, но и долго ждать не могу. В мои годы — время непозволительная роскошь, — заметила она, поднимаясь из-за стола.

— Не стану томить вас ожиданием, — вслед за ней поднялся Одинцов. — Как я понимаю, брак сей будет фиктивным, а потому я согласен.

— Верочка останется в Пятигорске, ей не стоит появляться в Петербурге, — отозвалась Уварова. — Но не думаю, что вам придёт в голову требовать от неё исполнения супружеских обязанностей сразу после венчания.

— Так может мне ещё и наследником посчастливится обзавестись, — ухмыльнулся Иван Павлович.

Княгиня закатила глаза, мысленно попросив у внучки прощения. Несомненно, Вера не раз ещё помянёт её недобрым словом, но все же это лучше, чем быть приживалкой при богатой старухе, все состояние которой после её смерти отойдёт к родственникам, что не преминут выставить сироту на улицу.

— Стало быть, мы договорились? — поинтересовалась Елизавета Петровна.

— В воскресенье можно будет сделать оглашение, — кивнул головой Одинцов.

Он ещё в передней отметил, что девица недурна собой, а уж то, что она принесёт ему хорошее приданое, с лихвой перекрывало такой недостаток, как отсутствие невинности. К тому же, может, оно и к лучшему, что у девицы некий опыт имеется. Не станет артачиться, коли он речь о наследнике заведёт.

О том, что дело решено, Вера поняла, когда поутру её пригласили завтракать вместе с князем Одинцовым и княгиней Уваровой. Подсознательно девушка попыталась выглядеть как можно скромнее, надев тёмно-серое платье, убрав волосы в тугой пучок. Ни дать, ни взять — гувернантка. Однако же замечая, что во время трапезы, князь не спускает с неё изучающего взгляда, Вера едва смогла проглотить несколько кусочков омлета.

— Вера Николавна, — обратился он к ней.

Верочка выронила вилку, услышав его голос, и та со звоном приземлилась на потёртый паркет столовой. Одинцов усмехнулся, глядя на неё. По всему выходило, что девица довольно робкая, а стало быть, станет послушной женой.

— Я вас слушаю, Николай Павлович, — подняла она голову, глядя ему в глаза, позабыв о вилке.

— Елизавета Петровна поведала мне о том, что вам известно о причине поездки в Пятигорск.

Вера кивнула головой, соглашаясь.

— Ma grand-mère (моя бабушка), решила, что так будет лучше для всех.

— А вы, я смотрю, послушная внучка, — одобрительно заметил Одинцов. — Тогда мне только остаётся официально просить вашей руки.

— Прямо вот так? За завтраком? — вздёрнула бровь Верочка.

— Ну, и обстоятельства у нас с вами не совсем обычные, — отозвался князь. — Так, что вы мне ответите?

— Полно, Иван Павлович, девочку мучать. Известное дело, она согласна, — раздражённо заметила Елизавета Петровна.

— Так пусть сама и скажет, — упрямо произнёс князь.

Набрав в грудь побольше воздуха, Верочка выпалила на одном дыхании:

— Я согласна стать вашей женой, Иван Павлович.

— Ну, вот и ладно, — удовлетворённо улыбнулся князь, не замечая на лице своей будущей супруги гримасы отвращения.

Глава 32

Три воскресенья подряд сразу после службы в самом большом храме Пятигорска состоялось оглашение о том, что князь Одинцов Иван Павлович намерен обвенчаться с девицей Воробьёвой Верой Николавной. А первый раз, по помещению прокатился недоуменный ропот прихожан, а во второй Вера оказалась в центре внимания. Взгляды присутствующих на службе, обращённые к ней, были скорее любопытными, но встречались и сочувствующие.

За князем Одинцовым в Пятигорские прочно закрепилась репутация скряги и нелюдимого бирюка, оттого и сочувствовали ей, предполагая сколь безрадостной станет семейная жизнь для молодой девушки, ответившей согласием на сватовство Одинцова.

Иван Павлович с венчанием торопился, желая поспеть до Великого поста. Не хотелось Одинцову упустить столь приятную возможность поправить свои дела. А коли княгиня передумает, или девица заупрямится, когда ему ещё выпадет подобный шанс? Да никогда, отвечал он сам себе. Потому следовало поторопиться заключить сей союз, с тем, чтобы ничто более не могло воспрепятствовать получению наследства.

Однако же брачный договор, загодя составленный поверенным княгини, оказался для князя не очень приятным сюрпризом. Читая его, Одинцов то и дело хмурился. Документ был составлен таким образом, что супруга его получала едва ли не полную власть единолично распоряжаться имуществом, что княгиня Уварова положила за ней в приданое.

— Подписывайте, Иван Павлович. Не томите, — вздохнула Елизавета Петровна. — Али вас что-то не устраивает?

— Помилуйте, Елизавета Петровна, — шелестел бумагами Одинцов, — выходит, что все будет принадлежать моей супруге.

— А вы что же думали, я свою внучку вам просто так отдам? — усмехнулась княгиня. — Подписывайте, хоть на старости лет в достатке поживёте. Пятьдесят тысяч ежегодного содержания, к ним средства на ремонт усадьбы. Неужели мало? — выгнула седую бровь Елизавета Петровна.

— Ваша щедрость не знает границ, — проворчал Одинцов, ставя свою подпись под документом. — А коли супруга моя откажет мне, в опочивальню свою не пустит…

— Стыдитесь, Иван Павлович. О душе подумать надобно, а вы о наследниках, — попеняла ему княгиня. — Впрочем, тут уж как сами с женой договоритесь, так и будет, но я бы на вашем месте не торопилась.

Накануне венчания Верочка долго беседовала с глазу на глаз со своей бабкой.

— Понимаю, что не люб он тебе, что не по сердцу, — тихо говорила княгиня. — Понимаю, что стар и ничего кроме отвращения не вызывает, но запомни, Верочка, — сделала она многозначительную паузу, — Одинцов от природы своей труслив, коли станет о правах своих заявлять, поставить его на место труда не составит, но и палку не перегибай. Просто помни, что ты наследница и ему о том забыть не позволяй. А коли совсем туго станет, — княгиня взяла в руки ридикюль, что лежал подле неё и протянула внучке, — тогда вот. Тут немалая сумма. До Петербурга добраться хватит. Ну, с Богом, — перекрестила она девушку. — Ступай спать.

— Мне кажется, я не смогу под венцы с ним встать, — всхлипнула девушка.

— Полно сырость разводить, — шикнула на неё княгиня. — Сказано тебе, что никто не заставляет его терпеть. Станет обижать, оставишь его и дело с концом. Главное титул при тебе будет. Уж никто более не осмелится о тебе отозваться дурно.

Вера вытерла слезы тыльной стороной ладони и, шмыгнув носом, кивнула головой.

— Вот и умница, — похвалила её княгиня.

В ночь перед венчанием девушке не спалось. Всё пыталась она представить себе, каково ей жить будет со старым князем. Тем более, когда бабка её отбудет в Покровское и останется она со своим супругом один на один. Ворочаясь с боку на бок, она представила себе, что назавтра ей не с Одинцовым под венец идти, а с Георгием и тотчас расплакалась от того, что никогда не суждено тому свершиться. Бахметьев на Красную горку обвенчается с mademoiselle Епифановой, дивной рыжеволосой нимфой, коей она, Верочка, в подмётки не годится.

Выплакав все слезы, Верочка все же забылась тяжёлым сном, да таким крепким, что пришедшая её будить горничная, дабы одеть барышню к венцу, насилу растолкала спящую.

Белое платье было простым и очень скромным. Три седмицы — весьма короткий срок, чтобы как следует подготовиться к свадьбе, а потому пришлось довольствоваться тем, что нашлось в Пятигорске. Вплетая в льняные локоны невесты цветы апельсина из оранжереи купца Дроздова, горничная тихонько вздыхала, жалея девушку. Вера смотрела прямо перед собой в зеркало, но собственного отражения не видела, поскольку пелена слёз застила ей взгляд.

— Поплачьте, барышня, — тихо посоветовала горничная. — Сейчас поплачьте, говорят, тогда при жизни семейной плакать не придётся. Что же вы за старика-то… — покачала головой девица.

— Не твоего ума дело, — промокнула глаза платком Верочка и сурово воззрилась на горничную. — И впредь я попрошу мою личную жизнь ни с кем не обсуждать. Я ясно выразилась? — обернулась она к обескураженной такой отповедью прислуге.

— Ясно, барыня. Куда яснее, — прошептала горничная и, поджав губы, продолжила заниматься туалетом своей хозяйки.

«Вон она какая: злая да колючая. К ней с добром, а она… — продолжала дуться горничная, застёгивая крохотные пуговки на платье невесты. — Тут как бы ещё старого князя жалеть не пришлось. Ишь какая. Такая всё к рукам приберёт, да глазом не моргнёт, а по виду, ну чисто агнец божий!»

Накинув на плечи рыжую лисью шубку — подарок княгини, Верочка неспешно спустилась с крыльца и, опираясь на руку лакея, поднялась на подножку экипажа. Елизавета Петровна окинула внучку одобрительным взглядом.

— Какая же ты красавица, — улыбнулась она. — Сразу видно, что порода Уваровых. Они все красавцы писанные.

— Да что толку в красоте той, — невесело усмехнулась девушка.

— Ну, ты нос-то не вешай, — проворчала княгиня. — Жизнь впереди длинная, обживёшься, любовника себе молодого красивого заведёшь. Знаешь, сколько тут офицеров в гарнизоне. Уж найдётся тот, кто тебе по душе придётся. А там глядишь, и супруг твой на этом свете не задержится.

Вера попыталась улыбнуться бабке. Она уже успела привыкнуть к старой княгине, и потому столь возмутительные речи не вызвали в ней негодования.

Под своды храма она ступила, как и полагается рука об руку со своим наречённым. Не дрогнувшим голосом произнесла вслед за святым отцом слова обряда, только чуть дрожали пальцы, когда батюшка надевал ей на палец обручальное кольцо. А после молодые, да немногочисленные приглашённые со стороны князя Одинцова последовали в усадьбу на свадебный обед, который весьма щедро оплатила княгиня Уварова.

Для Веры всё было как во сне. Она односложно отвечала либо просто кивала в ответ на поздравления и пожелания счастья. Купчиха Дроздова как-то совсем по-матерински прижала её к обширной груди и шепнула на ухо, что будет рада видеть молодую княгиню у себя в любой день. Вера слабо улыбнулась этой доброй женщине средних лет, с которой успела познакомиться в Пятигорске.

Князь по случаю собственной свадьбы принарядился. Чёрный фрак придал его лицу ещё более болезненный и бледный вид, лысина его блестела в ярком солнечном свете, что проникал в столовую через высокие французские окна. Отрешённо глядя на своего супруга, Верочка с трудом сдержала усмешку. Он напомнил ей старого облезлого петуха, решившего во что бы то ни стало произвести впечатление, но от того казавшегося ещё более смешным и нелепым.

День неуклонно клонился к вечеру, гости стали потихоньку расходиться и настал тот час, когда кроме четы Одинцовых, княгини Уваровой, да прислуги в доме никого не осталось. Князь взялся сам проводить супругу до её новых покоев.

— Вера Николавна, — замялся Одинцов перед дверями её апартаментов.

Вера посмотрела ему в глаза тяжёлым взглядом:

— Спокойной ночи, Иван Павлович, — отчеканила она, выдернув свою кисть из его сухоньких ладоней, и предупреждая его следующие слова о первой брачной ночи.

— Спокойной ночи, ваше сиятельство, — не удержался от сарказма Одинцов, не осмеливаясь настоять на своих супружеских правах.

«Ну, ничего, — подбадривал он сам себя. — Вот уедет ведьма старая, по-другому запоёшь тогда», — погрозил он пальцем вслед супруге, когда двери её опочивальни закрылись перед его носом.

Выдохнув с облегчением, Вера торопливо содрала с волос белоснежную фату из тончайших французских блондов и швырнула её на разобранную постель. Дождавшись, когда горничная расстегнёт пуговки на подвенечном платье и расшнурует корсет, Верочка отослала её, желая остаться в одиночестве.

— Ступай, далее я сама, — распорядилась она. — Молока мне тёплого принеси, — прокричала она вслед горничной, ответившей ей кивком и быстрым книксеном.

Оставшись в одиночестве, девушка подошла к зеркалу. «Княгиня Одинцова, — усмехнулась она собственному отражению. Кто бы мог подумать! Была у Бахметьева связь с княгиней Уваровой, может княгиней Одинцовой он бы тоже не побрезговал, — скривилась она, и с досадой отвернулась. — Господи! И зачем только судьба с ним свела. Была бы себе гувернанткой у Аннет, жила бы спокойно без волнений и тревог, — подняла взгляд к потолку девушка. — Нет. Не жила бы спокойно, — вспомнила она о Караулове и враз помрачнела лицом. — Всё одно, не миновать всего того, что случилось, так что теперь роптать на судьбу?»

Елизавета Петровна тоже не забывала о племяннике и уже на следующий день после свадьбы засобиралась обратно в Покровское. Нельзя было оставлять Петра без присмотра надолго. Бог его знает, что он нынче надумает предпринять после того, как упустил Верочку из своих рук. Вдруг ему в голову придёт ухаживать за Ольгой и таким образом подобраться к деньгам Уваровых. Не для того Елизавета Петровна затеяла столь сложную и многоходовую партию, чтобы преподнести племяннику все на блюдечке с голубой каёмочкой. Нет! Убийца должен быть наказан. Целью княгини отныне стало пустить Петра Родионовича по миру. Он так жаждал богатства, так пускай же теперь нищету познает в полной мере.

После полудня, простившись с внучкой и кузеном, княгиня отбыла из Пятигорска в Петербург.

Вера, проводив бабку, вернулась в свои покои, совершенно не имея представления, чем себя занять. Библиотека у Одинцова была, да только полки в ней стояли почти пустыми, поскольку князь давно уж распродал всё, что имело хоть какую-то ценность. Постояв немного посреди комнаты, и с досадою, оглядев то, что имелось, Верочка поставила на место пыльный фолиант на греческом и тоскливо вздохнула. Ей пришло в голову осмотреть особняк. Старый дворецкий Пантелеймон, служивший в доме не один десяток лет, вызывался её сопровождать.

— Вот, барыня, глядите, — указал он трясущейся рукой на жёлто-серые пятна на потолке в когда-то блиставшем роскошью бальном зале. — Я уж Ивану Павловичу говорил, что кровля совсем прохудилась. Через все три этажа вода течёт, как только дождь на улице, а он всё одно: нет, мол, денег и всё.

— Теперь будут, — осматривая запущенные комнаты и их жалкое убранство, отозвалась Верочка.

«Вот и нашла себе занятие, — подумалось ей. — Чтобы здесь всё в порядок привести, времени немало понадобится».

Вечером за ужином она обратилась к супругу с просьбой устроить ей встречу с его управляющим. Иван Павлович недобро покосился на свою жену и поинтересовался, зачем ей то понадобилось:

— Не понимаю, к чему вам с ним встречаться, — пожал он плечами. — Коли вам что нужно, так вы мне скажите, — посмотрел он в глаза своей юной жене.

— Хорошо, — ответила ему Вера пристальным взглядом. — Мне надобно заказать новую мебель, ткани для обивки и портьер, ковры…

— Довольно, — остановил её Одинцов. — Вы что же решили тотчас разорить меня? — глянул он на неё исподлобья.

— Вовсе нет, но и жить хуже, чем скотина в хлеву, я не желаю, — отложила вилку Вера.

Одинцов удивлённо воззрился на свою жену. Однако то ли девица умело притворялась, то ли он не заметил в ней довольно твёрдого характера. И все же от своего намерения попасть в спальню супруги этой ночью, князь отказаться не спешил.

Едва дождавшись, когда его камердинер отправиться спать, Одинцов взял со стола керосиновую лампу и направился к двери, разделявшей его покои с покоями нынешней княгини. Подёргав ручку и убедившись, что дверь заперта с той стороны, поскольку ключ оставался в замочной скважине, Иван Павлович набрался смелости и постучал. Легкие шаги за дверью, возвестили о том, что Вера остановилась по ту сторону.

— Вера Николавна, откройте, — попросил он.

— Зачем? — поинтересовалась девушка.

— Я желаю говорить с вами, — стараясь придать голосу твёрдости, коей он вовсе не ощущал, отозвался Одинцов.

Ключ зашуршал в замочной скважине, и замок открылся с тихим щелчком. Вера, одетая в тёплый бархатный капот, скрестила руки на груди и отступила от двери, впуская князя в свою спальню.

— О чём вы говорить хотели, Иван Павлович? — нахмурилась она.

Князь не торопясь поставил лампу на туалетный столик и обернулся к жене.

— Ну, как же. О наследнике, разумеется, — шагнул он к ней. — Я уже не столь молод, выжидать у меня времени нет.

Вера отшатнулась от него, но Одинцов с неожиданной для его возраста прытью, настиг её и обхватил обеими руками за тонкую талию.

— Ну, что же ты упрямишься, — зашептал он, пытаясь развязать пояс её капота. — Ну, дай хоть потискаю малость.

Девушку затрясло от омерзения. Положив руки ему на плечи, Вера что было силы, толкнула его. Князь, не ожидавший сопротивления, пошатнулся и приземлился на пол. Потирая ушибленный зад и спину, Иван Павлович поднялся с полу и злобно сверкнул глазами в сторону молодой княгини.

— Ну, погоди же, — погрозил он ей пальцем. — Думаешь, я ничего не понимаю. Прикрыла грешки свои. Так вот знай, глаз с тебя не спущу. Надумаешь любовника завести, пожалеешь.

— Не надобно угрожать мне, — поправила Верочка пояс на капоте. — Не забывайте и вы, Иван Павлович, что милостями бабки моей можете пользоваться до той поры, пока живём мы с вами в мире и согласии.

Князь улыбнулся, однако в улыбке его тепла не было.

— Полно, Вера Николавна, погорячился я. Что ж не понимаю, что мы пока совершенно чужие друг другу, вам время требуется, дабы привыкнуть ко мне. Ведь верно? — заискивающе заглянул он ей в глаза.

— Верно, Иван Павлович, — согласилась Вера, кивнув головой. — Доброй ночи вам, — указала она ему на дверь.

Одинцов, подхватив со стола свою лампу и, стеная и охая, направился в свою спальню. Закрыв за супругом дверь, Вера привалилась к ней спиной. Ей вдруг стало совестно от того, что она толкнула пожилого человека, пусть и вёл он себя не совсем подобающим образом. Однако он муж её, она обеты и клятвы супружеские давала. Но, только представив себе, что позволит ему коснуться себя, девушка едва не застонала вслух. На память пришли жаркие ночи с Георгием, и от того на душе сделалось совсем горько. Вот он час расплаты за краткое счастье. Оставалось только надеяться, что в ближайшее время Иван Павлович не повторит своих попыток настоять на исполнении ею своего супружеского долга и пока у неё есть краткая передышка.

Одинцов и впрямь более не пытался. Видимо, тот отпор, что дала ему Верочка, заставил его призадуматься. Существование их бок о бок стало довольно мирным и даже походило на вполне обычные семейные взаимоотношения. Вера встретилась с управляющим, обсудила с ним все, что хотела по поводу новых приобретений для усадьбы. Ей даже удалось очаровать этого сурового человека. Потому как он специально для неё выписал из столицы несколько модных журналов и каталогов.

Молодая княгиня Одинцова стала частой гостьей в шумной семье купца Дроздова. Его жена Матрена Ниловна сколько могла способствовала тому, чтобы ввести молодую женщину в довольно скромное общество Пятигорска. Помимо князя Одинцова и его жены из титулованного дворянства в курортном городке постоянно проживала ещё вдовствующая графиня Добчинская.

В городке квартировался Пятигорский пехотный полк и обыкновенно его офицеры собирались именно у madame Добчинской, которая охотно принимала военных у себя, поскольку имела двух дочерей на выданье, но совершенно не имела средств, дабы свезти их на сезон в первопрестольную или Петербург. Вскоре и княгиня Одинцова стала желанной гостьей в гостиной графини, поскольку её молодость и приятная внешность привлекли немало желающих продолжить знакомство с ней.

Князь Одинцов прежде редко кого посещал, поскольку вежливость требовала приглашать к себе с ответными визитами, но нынче вынужден был бывать в некоторых домах вместе с молодой женой. По весне в усадьбе собирались начать ремонт, и Вера надеялась, что вскоре и ей нечего будет стыдиться, приглашая кого-либо в дом, который теперь стал и её жилищем.

Глава 33

Всю последнюю седмицу Олеся пребывала в скверном расположении духа. Она написала Вершинину о том, что оценила благородный порыв и понимает его мотивы, потому как сама испытывает весьма схожие чувства, но раз не дано быть вместе, почему бы не остаться друзьями, ведь тому нет никаких препятствий. Однако ответа на своё письмо она не получила. Толи оно не дошло до Константина Григорьевича, толи он не пожелал ей ответить, гадала Олеся. Ей хотелось, дабы первое было причиной такого молчания, довольно уже и того, что Бахметьев пренебрегал ей долгое время, не отвечая на её письма.

Правда, как выяснилось, Георгий Алексеевич не отвечал, потому, как попросту отсутствовал, а вот Вершинин явно был в Петербурге. Олеся знала то доподлинно, потому как слышала, что маменька её интересовалась у Бахметьева, отчего поручик перестал бывать у них, на что Георгий Алексеевич ответил, что причина ему не известна, но на службе Константин Григорьевич появляется исправно. Уж такое зло взяло её при этом, что она насилу скрыла ярость, бушевавшую в душе, и досидела вечер, и ужин, на который остался её наречённый, с невозмутимым выражением лица и даже сумела улыбнуться, когда Георгий Алексеевич высказал какую-то остроту.

Но стоило ей остаться одной в опочивальне, девушка дала волю ярости, что так тщательно скрывала. Достав из комода письмо поручика, она разодрала его на мелкие кусочки, а после смела с туалетного столика духи, расчёски, гребни и прочую мелочь вместе с обрывками злополучного послания, после чего разрыдалась, повалившись на кровать.

Наверное, именно в такие моменты, когда душа сметена, а разум омрачён переживания, в голову приходят столь нелепые мысли, что следовать им совершенно неразумно, более того опасно. Выплакавшись, mademoiselle Епифанова поднялась с кровати и, невзирая на поздний час, принялась приводить себя в порядок без помощи камеристки, поскольку свидетели ей были не нужны.

Причесавшись и заколов роскошные медно-рыжие локоны шпильками в пышный узел на затылке, девушка прошла в гардеробную. Отыскав среди прочей одежды довольно скромное платье темно-синего цвета, пуговицы у которого были спереди, и облачиться в которое она могла без посторонней помощи, Олеся поспешила переодеться. Нашлась в гардеробной и ротонда с глубоким капюшоном, почти полностью скрывавшая лицо.

Выглянув в будуар и убедившись, что камеристка ушла ужинать вместе с остальной челядью, Олеся проскользнула в коридор и поспешила к лестнице, ведущей к чёрному ходу. На ночь все двери в доме запирались, закрыта на засов была и дверь с чёрного хода. Отодвинув задвижку, Олеся вышла во двор, подпёрла дверь снаружи, дабы она не распахнулась сквозняком, чуркой, что не успели убрать, после того, как кололи накануне дрова, и направилась прямиком к калитке в ограде, что окружала особняк и небольшой садик вкруг него.

Само собой, девице из приличной семьи не стоило показываться на улице одной без сопровождения в столь неурочный час. Ночной Петербург жил совершенно иной жизнью, это тебе не днём прогуляться по Невскому проспекту, раскланиваясь со знакомыми. Подобная прогулка могла закончиться весьма печально, но Олеся была настолько зла на Вершинина, что не думала о подстерегавших на каждом углу опасностях. Она вполне благополучно обогнула особняк Епифановых и вышла на набережную.

Клокотавшая в душе злость и обида придали смелости. Олеся отчаянно замахала руками, когда заметила приближавшуюся пролётку. На её счастье коляска оказалась свободна, и извозчик согласился отвезти её по названному адресу. Правда, плату потребовал вперёд. Вынув из ридикюля купюру, Олеся вложила её в грубую ладонь возницы и откинулась на спинку сиденья, стремясь укрыться от посторонних глаз в тени, отбрасываемой крытым верхом коляски.

Вскоре экипаж остановился на Гороховской улице напротив подъезда доходного дома. Выбравшись из коляски, Олеся застыла в нерешительности. Само собой, что Вершинин проживал в этом доме не один, и где именно следовало искать его апартаменты, девушка не знала. Оставалось обратиться за помощью к швейцару. Надвинув капюшон ротонды, как можно ниже, mademoiselle Епифанова, приподняв юбки, поднялась на крыльцо и постучала в двери парадного.

Дверь со крипом приоткрылось и показалось недовольное заспанное лицо швейцара, обрамлённое пышными усами и бакенбардами. Окинув беглым взглядом посетительницу и отметив добротную и дорогую одежду, сшитую на заказ, слуга шире распахнул двери и ступил на крыльцо.

— Чем могу служить сударыня? — склонился он в лёгком поклоне.

— Мне бы с господином Вершининым увидеться, — глухо ответила Олеся.

Швейцар кашлянул в кулак, обтянутый грязной белой перчаткой и попытался рассмотреть лицо женщины в неясном свете фонаря над парадным.

— Дома-с, его благородие будут, сударыня, — ответствовал он, отводя глаза.

— Где я могу его найти? — поинтересовалась Олеся.

— Вам надобно подняться по лестнице на последний этаж, — отвечал слуга. — Дверь направо будет.

— Благодарю, любезный, — проскользнула мимо него Олеся.

На лестнице было темно, хоть глаз выколи. Чертыхаясь, как то вовсе не подобало барышне её происхождения и воспитания, Олеся, высоко подобрав юбки, шагала по ступеням. Квартира Вершинина находилась на пятом этаже. Ещё будучи на четвёртом, Олеся услышала шум, мужские голоса, чей-то громкий довольно визгливый и неприятный смех. Можно было предположить, что где-то совсем неподалёку собралась весьма шумная и весёлая компания.

Чем ближе она подходила к дверям апартаментов Константина Григорьевича, тем явственнее слышался шум. Надо было развернуться и уйти, но проделав столь трудный путь, сбежав из дому, Олеся решила непременно довести дело до конца. Нащупав шнурок колокольчика, mademoiselle Епифанова дёрнула за него что было силы. Шум за дверями сделался тише. Послышался звук отодвигаемого засова, и слуга Вершинина открыл двери.

— Вы к кому, барышня? — удивлённо спросил он.

— Константин Григорьевич дома будут? — чуть слышно поинтересовалась Олеся.

— Сенька, кто там? — послышался из гостиной весёлый голос Вершинина. — Неужели Ланский вернулся?

Фамилия Ланский была Олесе знакома. Молодой граф Ланский некогда служил адъютантом у её батюшки до выхода генерала Епифанова в отставку и довольно часто бывал у них дома. Олесе и в голову не приходило, что среди гостей Вершинина мог оказаться кто-то, кто хорошо знал её. Осознав это, девушка не на шутку перепугалась, но отступать было поздно.

— Ваше благородие, вам бы самому взглянуть, — растерянно отозвался денщик Вершинина.

— Прошу меня извинить, господа, — расслышала Олеся и невольно отступила вглубь передней.

Высокая тень мелькнула в дверном проёме, и спустя мгновение, Константин Григорьевич предстал перед ней собственной персоной. Забрав из рук слуги фонарь, Вершинин поднял его повыше, дабы осветить силуэт той, что осмелилась явиться в его холостяцкую берлогу.

— Олеся Андревна? — вырвалось у него помимо воли, но тотчас опомнившись, Константин Григорьевич, встал так, чтобы из гостиной невозможно было разглядеть позднего визитёра, загородив девушку своей спиной. — Мать твою, да вы с ума сошли, — свистящим шёпотом, выругался поручик и, ухватив её за руку чуть повыше локтя, вытащил вслед за собою в парадное.

Ругательство, сорвавшееся с уст Вершинина, возмутило Олесю до глубины души.

— Вы не ответили на моё письмо, — гневно отозвалась она, стараясь не повышать голоса.

Константин Григорьевич промолчал, продолжая сверлить её сердитым взглядом.

— Костя, — послышалось из гостиной, — как же партия?

— Играйте без меня, — обернувшись, крикнул Вершинин и улыбнулся Олесе задорной мальчишеской улыбкой.

— Вы только что спасли меня он неминуемого разорения, — прошептал он. — Но, чёрт возьми, Олеся Андревна, как же опрометчиво вы поступили, явившись сюда!

— Я не могла более терпеть этой безвестности, — улыбнулась она в ответ, глядя ему в глаза.

Невольно взгляд её опустился ниже, и девушка тихо ахнула, только сейчас заметив, что поручик был без сюртука и без мундира в одной рубахе, ворот которой был распахнут почти до середины груди. Оловянное распятие на чёрном шёлковом гайтане оказалось, как раз на уровне её лица. Щеки Олеси покрылись пунцовым румянцем, но взгляда от столь греховного зрелища она отвести так и не смогла.

— Я провожу вас, — тихо отозвался Вершинин и передал ей в руки керосиновую лампу.

Олеся осталась на лестничной площадке и, не сдержав любопытства, заглянула в переднюю. Константин Григорьевич, сняв с вешалки шинель, накинул её на широкие плечи и, застегнув все пуговицы, подхватил из рук денщика фуражку. Вершинин ступил за порог и замер, услышав:

— Костя, уходишь? А я шампанского принёс.

«Ланский!» — похолодела Олеся, желая оказаться нынче где угодно, но только не здесь.

Заметив на лестнице женский силуэт, Ланский пригляделся и едва не выронил шампанское, что держал в обеих руках.

— Олеся Андревна… — ахнул он, сунув в руки Вершинина две бутылки, и поспешил снять с головы фуражку.

— Серж, рада видеть вас, — опустила глаза девушка.

— Я после тебе все объясню, — вернул ему вино Вершинин и предложил Олесе руку, торопливо увлекая её за собой.

«Господи! Как же некстати! — сдержал он тяжёлый вздох, спускаясь по лестнице и поддерживая под локоток свою спутницу. — Плохо! Всё плохо!» — распахивая двери парадного перед девушкой, всё же вздохнул Вершинин. Ланский был довольно хорошо знаком с Бахметьевым, а уж с семьёй Епифановых и подавно. И уж тем более, ему было известно о том, что mademoiselle Епифанова обручена с графом Бахметьевым. В том, что Георгию Алексеевичу вскоре станет известно о сегодняшней встрече, сомневаться не приходилось.

Остановив пролётку, Вершинин помог Олесе сесть в коляску и сам забрался следом.

— На Пироговскую набережную, — ответил он на вопрос возницы: «Куда везти, барин?»

Олеся притихла, осмысливая последствия встречи с Ланским на квартире у Вершинина.

— Я погибла, — простонала она, пряча лицо в ладонях.

Вершинин промолчал, только желваки заходили на высоких скулах, выдавая его дурное настроение.

— Что же вы молчите? — дёрнула она его за рукав.

— Что я должен ответить вам? — повернулся он к ней. — Видит Бог, я вас не звал, Олеся Андревна.

Девушка откинулась на спинку сидения и всхлипнула, отвернувшись от поручика.

— Олеся Андревна, — взял её за руку Вершинин, — я могу поговорить с Георгием Алексеевичем, могу признаться ему, в том, что люблю вас. Уверен, он поймёт и отпустит вас.

— Нет! — испуганно вскрикнула Олеся, выдёргивая у Константина свою ладонь. — Нет-нет, ни в коем случае нельзя ему ничего говорить, — покачала она головой.

Вершинин скривился. Более у него не оставалось сомнений в том, что те чувства, которые он питал к барышне Епифановой, остались без ответа, что все попытки Олеси завлечь его, не что иное, как прихоть избалованной девицы.

— Боюсь, иного выхода нет, — тихо отозвался он. — Как вы объясните его сиятельству своё присутствие поздней ночью на офицерской пирушке?

— Не знаю, — вздохнула девушка. — Мне надобно время, я обязательно придумаю, что-нибудь.

— Времени у нас как раз нет, — равнодушно заметил Вершинин, отвернувшись от своей спутницы.

Ему уже рисовалась весьма красочная картина, и он обдумывал, кого бы мог просить стать своим секундантом.

— Приехали, ваше благородие, — пробасил извозчик.

Расплатившись, Вершинин помог Олесе спуститься и повёл её к парадному.

— На задний двор, — раздражённо вырвала у него руку девушка и направилась к едва приметной калитке в ограде. Подцепив незаметную для посторонних глаз задвижку, Олеся распахнула калитку и вошла. Константин Григорьевич остался стоять на улице, но заметив, что она остановилась и явно ожидает его, шагнул следом за mademoiselle Епифановой.

Олеся опёрлась на его руку, в полном молчании они обогнули дом и остановились у дверей чёрного хода.

— Олеся Андревна, — тихо заговорил Вершинин, — подумайте над тем, что я вам сказал.

— Исключено, Константин Григорьевич. Я всё буду отрицать.

— Ваше право, — прикрыл глаза Вершинин.

Олеся попыталась отодвинуть чурку, но поручик отстранил её и сделал всё сам.

— Доброй ночи, Константин Григорьевич, — обернулась она в дверях.

— Доброй ночи? — усмехнулся Вершинин и шагнул к ней. — Мне осталось жить, может, всего несколько дней, — горячо зашептал он, — не будь же так жестока со мною. Один поцелуй…

Олеся подставила губы его губам, обвила руками его шею, приникая к нему всем телом.

— Ничего не случится, — прошептала она ему в губы. — Ланский будет молчать.

— Не будет, — так же тихо ответил Константин Григорьевич. — Боюсь, он слишком громко выразил своё удивление вашим присутствием у моих дверей.

Девушка вздохнула:

— Я пойду, — взялась она за дверную ручку.

Олесе нечего более было сказать Вершинину. Надеялась ли она на благополучный исход? Без сомнения! Ведь до того ей всегда везло и всё сходило с рук. Она надеялась поутру написать графу Ланскому и попросить о встрече. Ни папенька, ни маменька не будут удивлены его визитом. Серж, конечно, давно не заходил, но ведь ранее был частым гостем в их доме. Что сказать в своё оправдание, она пока не придумала, но надеялась, что к моменту встречи, что-нибудь обязательно придёт ей в голову.

Дождавшись, когда силуэт Вершинина растворится в темноте ночного сада, Олеся со вздохом ступила через порог. Поднимаясь по довольно крутой лестнице, она несколько раз наступила подол собственного платья, и произвела немало шума. Девушка была так расстроена неудавшимся и закончившимся столь неприятно во всех отношениях свиданием, что едва ли задумывалась о том, что следует соблюдать тишину.

Оказавшись на верхней площадке, она отворила дверь в коридор, ведущий к её покоям, и нос к носу столкнулась с Натальей.

— Где ты была? — прошипела сестра, хватая её за руку и втаскивая в коридор. — Впрочем, можешь не отвечать. Я нашла письмо Вершинина. Надобно было сжечь, а не порвать, — зло добавила она. — Как ты могла, Олеся? Ты что же совсем разума лишилась?

— Натали, помоги мне, — заплакала Олеся, не выдержав напряжения ушедшего вечера. — Я погибла.

— Рассказывай, — хмуро бросила Наталья по пути к апартаментам сестры.

— Ланский видел меня с Константином.

Натали шумно выдохнула, остановившись по центру коридора так неожиданно, что Олеся едва не налетела на неё.

— Боже, какой ужас! — обернулась она. — Я предупреждала тебя, Олеся, что всё это добром не кончится. Даже не знаю, что тут можно сделать, — произнесла она, распахивая двери в будуар сестры.

— Надобно убедить Ланского, что моя встреча с Вершининым была случайностью, — оживилась Олеся.

Наталья посмотрела на неё как на умалишённую.

— Ты случайно явилась на квартиру Вершинина? — усмехнулась она.

— Откуда ты знаешь, что я ездила к нему? — насторожилась Олеся.

Сунув руку в карман капота, Натали извлекла из него визитку Вершинина, ту самую, что он прикладывал к букету, который Олеся ошибочно посчитала своим. Очевидно, что она нашла её на полу спальни, ведь Олеся не потрудилась убрать за собой.

— Ты должна признаться во всем Георгию Алексеевичу пока не поздно, — тихо обронила старшая mademoiselle Епифанова.

— Поздно для чего? — хмуро поинтересовалась Олеся.

— Иногда ты ужасно не догадлива, сестрёнка, — поджала губы Наталья. — Дуэль! Кому из них ты желаешь смерти?

Олеся широко распахнула глаза и отшатнулась от сестры.

— До того не дойдёт! — уверенно заявила она.

— Боюсь, тебя огорчить, но игры кончились, Олеся. Пора повзрослеть и научиться отвечать за свои поступки. Меня мучает любопытство, станешь ли ты оплакивать Константина или же тебе плевать на него?

— Как ты можешь? И почему ты уверена… — не решилась произнести фразу до конца Олеся.

— Почему я уверена, что Константину повезёт меньше? — переспросила Наталья. — Да потому, как папенька после визита в Бахметьево был в полном восхищении от меткости его сиятельства на охоте, — покачала она головой.

— Нет-нет. Всё будет хорошо, — попыталась убедить и сестру, и себя Олеся.

— Олеся, — вздохнула Наталья, — выходи за Вершинина. Это самое малое, что ты можешь сделать, дабы предотвратить непоправимое.

— Нет! — упрямо поджала губы девушка.

— Ну, и дура! — в сердцах заявила Наталья. — Бахметьев всё одно разорвёт помолвку.

Глава 34

Проводив Олесю до дома, Константин Григорьевич к себе на квартиру вернулся пешком. Его не было около двух часов. Офицеры, собиравшиеся ночь напролёт играть в карты, до того как к Вершинину явилась дочь генерала Епифанова, посчитали для себя неудобным оставаться и продолжать игру как ни в чём не бывало в отсутствие хозяина апартаментов. К тому же сама ситуация, помешавшая увлекательному времяпрепровождению, была столь скандальна, что некоторым из присутствующих прямо таки не терпелось поделиться пикантной новостью.

Бахметьева сослуживцы либо любили, либо ненавидели. Причём вторых было значительно больше, чем первых, потому и желающие позлорадствовать на предмет того, что заносчивому графу генеральская дочь предпочла небогатого поручика, сыскались тотчас.

В квартире оставался один Ланский, решивший, во что бы то ни было дождаться Константина Григорьевича и попытаться вразумить своего хорошего друга, а заодно предостеречь от необдуманных поступков.

Едва заслышав в передней его голос, Серж Ланский сорвался со стула, на котором дремал, опустив голову на руки и, спотыкаясь спросонья, вывалился из гостиной.

— Костя, где тебя черти носят?! — возмущённо начал он.

— Провожал Олесю Андревну, — невозмутимо отозвался Вершинин, снимая шинель и передавая её своему денщику Сеньке.

— Ты хоть понимаешь, что творишь?! — не понижая голоса, прогремел Ланский.

— Позволь, я тебе всё объясню, — вздохнул Вершинин.

Обняв друга за плечи, Константин увлёк его обратно в гостиную.

— Ну, где же шампанское? — невесело усмехнулся он, — оглядев рассыпанную по столу колоду карт.

— Здесь, — нахмурился Серж, махнув рукой в сторону подоконника, где было значительно прохладней. — Не вижу повода веселиться, — заметил он.

— Повода нет, — согласился Вершинин, обернувшись к выходу из гостиной. — Сенька! Бокалы подай, — приказал он.

Взяв в руки бутылку, Константин Григорьевич с лёгким хлопком мастерски извлёк из неё пробку, разлил вино по бокалам, которые принёс расторопный слуга, и подвинул один из них Ланскому.

— Я хочу просить тебя быть моим секундантом, — пристально взглянул он в глаза Сержа Ланского.

— Что, уже?! — взявшись за тонкую ножку, вскинул удивлённый взгляд на приятеля Серж.

— Неужели думаешь, что Бахметьев оставит все так? — выгнул золотистую бровь Вершинин.

— Нет, — вздохнул Серж. — Послушай, Костя, может быть, ещё есть шанс объясниться с Жоржем? Я могу выступить в роли посредника, — поспешно добавил он. — Ты ведь знаешь, мы с ним в довольно хороших отношениях.

Вершинин допил вино и поставил на стол пустой бокал.

— Я просил Олесю Андревну стать моей женой, — уныло заметил он, — и она мне отказала.

— Олеся Андревна, — злобно проговорил Ланский, — испорченная эгоистичная дрянь! Уж поверь мне, я вдоволь насмотрелся на её сумасбродства, будучи адъютантом её папеньки.

— Не говори так, — поморщился, как от зубной боли, Вершинин. — Я виноват не меньше.

— Виноват, конечно, — согласился Ланский. — Но подставляться под пулю ради этой… poule (потаскуха).

— Боюсь, выбора у меня нет.

Ланский расстроенно покачал головой и наполнил опустевшие бокалы.

— Можешь на меня рассчитывать, — вздохнул он.

Когда шампанское было допито и у графа Ланского закончились все сигареты, друзья распрощались. Серж отправился в свой фамильный особняк, а Вершинин повалился, не раздеваясь, на довольно жёсткий, обитый потёртой кожей диван.

Проснувшись ближе к полудню, Константин Григорьевич решил не откладывать объяснение с Бахметьевым. Он был уверен, что к тому времени, когда он явится на службу, графу уже успеют в красках рассказать о вчерашнем инциденте. Завершив свой туалет, Вершинин придирчиво осмотрел в зеркале собственное отражение. Не хватало ещё небрежности в собственном облике, чтобы унижение его стало полным. Надо ли говорить, что в здание Главного штаба Константин Григорьевич нынче шёл, как на каторгу?

Поднявшись на нужный этаж, Вершинин зашёл в свой кабинет, только для того, чтобы снять шинель. Аккуратно повесив её на вешалку, поручик тяжело вздохнул. Дольше тянуть с неизбежным разговором — только мучить себя. Решительно шагнув за порог, он дошёл до конца коридора и распахнул двери в кабинет Бахметьева.

— Разрешите, Георгий Алексеевич? — остановился он на пороге.

— Входите, Константин Григорьевич, — откинулся на спинку стула Бахметьев, — и дверь, будьте добры, плотнее закройте за собою.

Вершинин ступил в кабинет и плотно закрыл двери, как и просил граф.

— Сам, значит, пришёл, — поднялся из-за стола Бахметьев.

Поручик опустил голову, разглядывая собственные начищенные до блеска сапоги.

— Вот смотрю я на тебя, Костя, и думаю, что нет у меня желания продырявить твою глупую голову, — вздохнул Бахметьев, останавливаясь напротив него. — Но ведь, другим того не скажешь. Стало быть… не обессудь.

— Я виноват, — поднял голову Константин. — Назовите место и время.

— Я пришлю своего секунданта, — махнул рукой Бахметьев. — Ступай, пока я просто не решил подпортить твоё смазливое личико.

Едва за Вершининым закрылась дверь, как все напускное спокойствие графа Бахметьева тотчас улетучилось. Тяжёлый письменный прибор с грохотом ударился о стену, брошенный сильной рукой.

— Дурак! Щенок! — свистящим шёпотом, выругался Георгий Алексеевич.

Но более всего он был зол не на Вершинина. Попадись ему сейчас под руку его дражайшая невеста… Что ж, сегодняшнего визита к Епифановым не избежать. Надобно было самому высказать Олесе Андревне всё, что он о ней думает. Не собирался он становиться под венцы с девицей, что, ещё не успев стать его женой, прославила его на весь Петербург!

Время неумолимо близилось к вечеру. Георгий Алексеевич уже успел послать записку князю Дашкову, в которой просил оного быть своим секундантом. Почему именно Дашков? Николай Алексеевич хорошо знал Бахметьева старшего и после его смерти практически заменил отца юному Георгию. Жоржу очень бы хотелось решить дело миром, но он не знал, как и потому надеялся, что Дашков найдёт способ избежать дуэли. Убивать Вершинина ему не хотелось, ведь ясно же было, что именно щедро расточаемые Олесей авансы, вскружили тому голову.

Напольные часы в кабинете мелодично отзвонили пять раз. Донесения и рапорта, которые он должен был рассмотреть сегодня, так и остались нетронутыми на письменном столе. Поднявшись из-за стола, Георгий Алексеевич, накинул на плечи шинель и поспешил к ожидающему его экипажу.

— На Пироговскую, — бросил он вознице, поднимаясь на подножку.

По дороге к особняку Епифановых Бахметьев обдумывал предстоящий разговор с Олесей: «С чего начать? Заявить с порога, что все знает о её связи с Вершининым? Пошло, — вздохнул граф. — Но в подобной ситуации, что не говори, всё будет пошло».

Экипаж остановился, и Георгий Алексеевич нехотя выбрался из него. Швейцар при виде его сиятельства гостеприимно распахнул двери, лакей поспешил принять у него шинель и фуражку. Поправив перед зеркалом, упавшую на лоб курчавую прядь, и одёрнув мундир, Бахметьев проследовал за дворецким в гостиную. Все семейство, включая генерала, было в сборе. Поприветствовав должным образом собравшихся, Георгий Алексеевич остановился у кресла, в котором сидела Олеся.

— Олеся Андревна, могу я говорить с вами наедине?

От холодности его тона, у Олеси по спине побежали мурашки. «Он знает! — мелькнула в голове тревожная мысль. — Боже, ну почему Ланский не ответил?» — ведь она так надеялась, что всё удастся уладить через Сержа.

— Bien Sûr, Georges (Конечно, Жорж), — улыбнулась дрожащими губами девушка и поднялась, опираясь на предложенную руку.

Лакей услужливо распахнул двери в бальную залу, которая находилась сразу за гостиной и нынче была совершенно пуста. Бахметьев довёл Олесю почти до середины и выпустил руку девушки, остановившись. Из гостиной их могли видеть, но не слышать. Ещё проходя через гостиную, он заметил тревогу на лице Натальи и недоумение в глазах генеральши. Но нынче ему было плевать на то, что вёл он себя неучтиво. Он надеялся, что более ему не придётся переступать порог этого дома.

Бахметьев молчал, и его молчание действовало Олесе на нервы.

— Вы хотели говорить со мной, что же вы молчите? — не выдержала она и первой начала разговор.

— Не догадываетесь, о чём я собирался говорить с вами? — обманчиво спокойно спросил граф.

— Не имею ни малейшего представления, — фыркнула mademoiselle Епифанова.

— Я говорил вам, что не люблю вас? — поинтересовался он.

— Издеваетесь? — со слезами в голосе ответила Олеся.

— Нисколько. Это вам пришло в голову издеваться надо мной, — тихо отозвался он. — Ещё не став моей женой, вы добыли мне весьма сомнительную славу рогоносца. Как, по-вашему? Я должен смиренно принять все?

— Жорж, — протянула руку Олеся, касаясь рукава его мундира, — то была ошибка. Вершинин мне проходу не давал. Это всего лишь увлечение. Я никого и никогда не любила так, как вас люблю.

— Ошибкой было сделать вам предложение, — отчеканил Бахметьев. — Видит Бог, меня никто не осудит, коли в сложившихся обстоятельствах я возьму своё слово обратно.

Глаза Олеси широко распахнулись:

— Ты не посмеешь, — прошептала она. — Ты не откажешься от меня сейчас!

— Я уже это сделал, mademoiselle, — ответил он с лёгким поклоном. — Прощайте. Ежели мне суждено быть убитым вскорости, очень прошу вас не являться на мои похороны.

— Жорж! — Олеся запуталась в юбках, стремясь нагнать его, и рухнула на колени. — Жорж! — я люблю тебя! Прости меня! — уже не сдерживаясь, зарыдала она, но Бахметьев даже не оглянулся.

Вернувшись в гостиную, он окинул взглядом притихшее семейство.

— Мне жаль вас разочаровывать, но я не могу жениться на вашей дочери, — обратился он к генералу. — Я думаю, как мужчина вы меня поймёте, — откланялся он.

Андрей Павлович ничего не смог вымолвить в ответ от постигшего его изумления.

— Что происходит? — вопросительно посмотрел он на свою супругу.

— Я скажу, — вздохнула Натали. — Олеся встречалась с поручиком Вершининым за спиной у его сиятельства.

— Бог мой, André, — в ужасе прикрыла рот ладошкой генеральша. — Что теперь будет?

Андрей Павлович поднялся с дивана, на котором восседал рядом с супругой и прошёл в бальный зал, где Олеся все ещё рыдала, стоя на коленях и закрыв лицо руками. Ухватив дочь чуть повыше локтя за руку, генерал рывком поднял её на ноги.

— Дрянь! — оглушительная пощёчина едва не свалила девушку с ног.

— За что, папенька? — схватилась за щеку Олеся, перестав всхлипывать и уставившись на отца перепуганными глазами.

— Ещё спрашиваешь? — грозно прорычал генерал. — Да я этого Вершинина в бараний рог скручу!

— Папенька, — подбежала к отцу Наталья. — Константин Григорьевич не виноват. Он писал Олесе, что не желает встречаться с ней, она сама к нему поехала, — сбивчиво заговорила она.

— А ты откуда знаешь? — обернулся к старшей дочери генерал.

— Знаю. Я письмо его видела, — опустила голову девушка. — Я должна была раньше вам всё сказать. Константин Григорьевич просил Олесю стать его женой, а она отказала ему.

— Предательница, — прошипела Олеся, с ненавистью глядя на сестру.

— Стало быть, теперь согласится, — отчеканил генерал. — Но я ни целкового не дам. Будете жить на его жалованье, коли выживет, — добавил он.

— Папенька… — не веря своим ушам, прошептала Олеся. — Вы ведь это не серьёзно?

— Серьёзней некуда, — топнул здоровой ногой Андрей Павлович.

* * *

Увидеть Дашкова на пороге своей квартиры поздним вечером было для Вершинина полной неожиданностью.

— Константин Григорьевич, — кивнул князь. — Дашков Алексей Николаевич, — представился он. — Мы не знакомы, то правда. Надеюсь, вы догадываетесь, по какому поводу я к вам?

— Проходите, ваше сиятельство, — отступил от входа в гостиную Вершинин, пропуская князя.

— Не могу сказать, что я страшно рад и горд сим поручением, но граф Бахметьев просил меня быть его секундантом, и я ответил согласием.

— Я понимаю, — пробормотал Вершинин, страшно стесняясь убогой обстановки своего жилища, когда столь могущественный и богатый человек почтил его своим присутствием.

— Вы позволите? — достал из кармана редингота портсигар князь.

— Конечно, ваше сиятельство, — кивнул Вершинин.

Князь закурил, рассматривая молодого человека, сквозь ресницы.

— Вы понимаете, что его сиятельство сторона оскорблённая, стало быть, выбор оружия за ним. Граф выбрал пистолеты.

Вершинин сглотнул ком в горле. Он и не надеялся, что Георгию Алексеевичу придёт в голову поупражняться на саблях. О том, что Бахметьев отличный стрелок, Константину Григорьевичу рассказывать было не нужно.

— Пистолеты, так пистолеты, — вздохнул Вершинин.

«Совсем мальчишка, — вздохнул князь. — Впрочем, Георгий не намного старше. Главное, чтобы все дело не испортил. Стало быть, надо давить на чувство вины».

— Жаль мне в