Book: Судьба Томаса, или Наперегонки со смертью



Судьба Томаса, или Наперегонки со смертью
Судьба Томаса, или Наперегонки со смертью

Судьба Томаса, или Наперегонки со смертью

Эта книга посвящается Стивену Соммерсу[1], который всегда держал слово в мире, где почти никто этого не делает. С восхищением и любовью от Странного автора.

Они шли за светом и тенью,

И свет вел их к свету,

А тень — в темноту.

Т.С. Элиот,

припев из «Скалы»

Глава 1

Еще до рассвета я проснулся в темноте от звона миниатюрного колокольчика, размером с наперсток, который я носил на цепочке: три взрыва серебристого звука и короткие мгновения тишины между ними. Я лежал на спине, абсолютно неподвижно, но тем не менее колокольчик звякнул еще три раза. Вибрации, которые передавались голой грудью, представлялись мне слишком сильными, чтобы их мог вызвать такой крошечный колокольчик. Он прозвенел трижды еще раз и смолк окончательно. Я ждал и думал, пока заря не вскарабкалась по небу и не заползла в окна моей спальни.

Позже, этим же утром раннего марта, когда я пошел в центр городка, чтобы купить синие джинсы и несколько пар носков, я встретил мужчину с пистолетом сорок пятого калибра и желанием убить несколько человек. После этой встречи день становился все более отвратительным с той же неотвратимостью, с какой солнце движется с востока на запад.

Меня зовут Одд Томас. Я признал свою странность. Меня больше не удивляет, что беда притягивает меня точно так же, как магнит — железо.

Девятнадцатью месяцами раньше, двадцатилетним, мне следовало погибнуть под пулями в знаменитом, попавшем на все новостные ленты и экраны телевизоров, побоище в торговом центре Пико Мундо, расположенном в пустыне, в калифорнийском городке. Говорят, я спас множество жизней горожан и приезжих. Однако многие умерли. Я — нет. Мне приходится с этим жить.

Сторми Ллевеллин, девушка, которую я любил больше жизни, тоже погибла в тот день. Я спас других, но не сумел спасти ее. Мне приходится жить и с этим. Жизнь — цена, которую я плачу за то, что подвел ее, высокая цена, платить которую приходится каждое утро, с того самого момента, как я просыпаюсь.

Девятнадцать месяцев, прошедших после ее гибели, я путешествовал в поисках смысла моей жизни. Я учусь, направляюсь в те места, куда должен идти.

В настоящее время жил в арендованном живописном коттедже на три спальни в тихом прибрежном городке, расположенном в паре сотен миль от Пико Мундо. Переднее крыльцо выходило на море, и желтая бугенвиллея оплела половину крыши.

Аннамария, которую я знаю только с января, занимала одну из спален. Ей рожать где-то через месяц, но она заявляет, что беременна с давних пор, и настаивает, с животом ей ходить еще долго.

Хотя многое из того, что она говорила, понять мне так и не удалось, я уверен, что она всегда говорит правду. Она загадочная, но не обманщица.

Мы друзья, но не любовники. Таинственность в любовнице скорее всего указывает на грядущий катаклизм. Но обаятельная подруга, на теплое отношение которой иной раз накладывается ледяная непостижимость, может быть интересной спутницей.

В то утро, когда я собрался в экспедицию за покупками, Аннамария вышла со мной на крыльцо. Сказала:

— Летнее время начнется только через пять дней.

Спустившись с последней ступеньки, я повернулся и посмотрел на нее. Она не красавица, но и не простушка. Чистая белая кожа казалась гладкой, как мыло, большие темные глаза, в которых отражался сверкающий океан, глубиной напоминали галактики. В кроссовках, штанах цвета хаки и мешковатом свитере она все равно выглядела миниатюрной, прямо-таки маленькая девочка, надевшая одежду отца.

Не зная, почему она упомянула летнее время, я ответил:

— Надолго я не задержусь. Вернусь намного раньше заката.

— Темнота не всегда наступает в предписанный срок. Темнота может свалиться на тебя в любой момент дня, как тебе очень хорошо известно.

Однажды она сказала мне, что есть люди, которые хотят ее убить, и пусть больше об этом не упоминала и не приводила примет ее предполагаемых убийц, я верил, что об этом она говорила правду, как и об остальном.

— Я останусь, если тебе грозит опасность.

— Опасность грозит тебе, молодой человек. Здесь или там, везде, ты постоянно ходишь по лезвию ножа.

Ей восемнадцать, мне почти двадцать два, но, когда она называла меня молодым человеком, я чувствовал ее правоту. Она пребывала вне времени, могла жить в любом столетии или даже во всех.

— Делай что должен, — напутствовала она меня, — но возвращайся к нам.

«Делай что должен» прозвучало нарочито зловеще, так не говорят человеку, который отправляется в магазин за носками.

Из окна за спиной Аннамарии за нами с серьезным лицом наблюдал Тим. Рядом с ним, положив передние лапы на подоконник, на меня смотрели обе наши собаки, золотистый ретривер Рафаэль и белая немецкая овчарка по кичке Бу. Девятилетний Тим пробыл с нами уже чуть больше месяца после того, как мы спасли его из поместья, именуемого Роузленд, в сонном городке Монтесито. Я написал об этой истории в предыдущем томе моих мемуаров. Теперь мы — его семья. Из-за уникальности истории Тима скоро нам придется придумать легенду, с которой он мог бы жить дальше.

Моя жизнь такая же странная, как и мое имя.

Тим помахал рукой мне. Я — ему.

Перед тем, как выйти из дома, я спросил мальчика, не хочет ли он пойти со мной. С кроткой улыбкой Аннамария указала, что ни Ксеркс, ни Леонид не приглашали детей сопровождать их в Фермопилы.

В 480 году до рождения Христа триста спартанцев под командованием Леонида какое-то время сдерживали двести тысяч персов, возглавляемых Ксерксом, прежде чем их всех убили. Я не видел аналогии между моим скромным походом за носками и одной из самых яростных битв в истории человечества.

По опыту я уже знал, что бесполезно обращаться за разъяснениями к Аннамарии, когда она делала такие вот ставящие в тупик заявления, но едва не попытался еще раз. Однако она уже открыла мне дверь, знаком руки предлагая покинуть кухню, вышла следом за мной на крыльцо и теперь стояла, улыбаясь, а я смотрел на нее снизу вверх. Момент, когда я мог попросить ее прояснить ситуацию, миновал.

— Колокольчик звонил прошлой ночью, — поделился я с ней.

— Да, я знаю.

Не думаю, что она услышала колокольчик из своей комнаты, через две закрытые двери.

Ранее она сказала мне: если колокольчик зазвонит ночью, в самом скором времени нам придется перебираться на новое место.

— Я увижу тебя снова, когда ветер взобьет воду белым и черным, — с тем она повернулась и ушла в коттедж.

За полоской пляжа синева океана расстилалась до горизонта. День застыл без единого порыва ветра, а небо было таким чистым, что я, казалось, вижу звезды, пусть их и скрывал солнечный свет.

Не заинтригованный, но в определенном недоумении, я отшагал полмили на север, к центру городка, с настороженностью, которой не ощущал несколькими минутами ранее. Затененная калифорнийскими дубами, торговая часть города представляла собой трехполосную улицу, с обеих сторон которых протянулись шесть кварталов магазинов, ресторанов, харчевен. Если вам требовался настоящий город, не составляло труда проехать по побережью в Санта-Барбару.

Я не знал, что очень скоро незнакомец пригрозит кастрировать меня или что у него окажется пистолет с глушителем. У меня есть особый дар, и он позволяет мне иногда видеть пророческие сны, но бодрствуя, будущего я не вижу.

Когда я впервые заметил трейлер, он сразу разжег мое любопытство, но я и представить себе не мог, какой страшный враг сидит за рулем. Я даже не успел глянуть на водителя.

Мое неуемное любопытство не раз и не два приводило к беде. Но еще чаще оно спасало мне жизнь. Так что в итоге больше помогало мне, чем мешало. Неправда, что любопытство убило кошку[2]. Обычно с кошками расправляются койоты или «питербилты».

В любом случае любопытство — часть моего дара, моего шестого чувства. И я вынужден задействовать его.

Трейлер, восемнадцатиколесный «ПроСтар+», выглядел круто. Спроектированный с учетом требований аэродинамики тягач с массивной решеткой перед бампером и фарами, напоминающими глаза ящерицы, выкрашенный в красный и черный цвета, с серебристыми сверкающими полосками. Черный фургон без логотипа или рекламных надписей.

Я как раз добрался до торгового района, когда трейлер прокатил мимо меня, направляясь на север. Не осознавая, что делаю, я перешел на быстрый шаг. Когда «ПроСтар+» затормозил перед знаком «Стоп», я его почти догнал.

Когда бегемот ускорился, пересекая перекресток, я побежал и только тут осознал: интуиция подсказывает мне, что этот трейлер — зло.

Нет, разумеется, не сам «ПроСтар+». Я не верю, что в автомобиль может вселиться демон и тогда, без водителя, он будет гонять по городу и давить людей, чтобы попробовать вкус крови покрышками. Не верю я и в то, что Херби, «Фольксваген» из диснеевских фильмов, обладал разумом, позволяющим ему соединять влюбленные сердца и наказывать негодяев. Если поверишь в первое, то поверишь и во второе, а потом поедешь на автомойку на своей «Тойоте» с сексуальным голосом навигатора, чтобы увидеть ее голой и намыленной.

Я быстро отставал от трейлера, но потом, около северной окраины городка, он свернул с улицы к супермаркету. Если бы водитель привез какой-то товар, он бы заехал за здание, к разгрузочной платформе. Вместо этого он остановил трейлер, который занял несколько парковочных ячеек в дальнем от супермаркета конце автомобильной стоянки, ближе всего к улице.

К тому времени, когда я добрался до восемнадцатиколесника, стоявшего в тени колыхающихся под легким ветерком эвкалиптов, водитель успел отойти. Затаив дыхание, я обошел трейлер, оглядывая его со всех сторон.

Моя интуиция стояла дыбом, как шерсть на холке собаки. Обостренная интуиция — тоже часть моего шестого чувства.

День выдался теплый, ветерок приятно холодил кожу, но в непосредственной близости от трейлера температура воздуха упала очень уж сильно, и я не мог списать это падение исключительно на тень эвкалиптов. Я приложил ладонь к борту. По ощущениям, водитель свернул с дороги, чтобы переждать слепящий снежный буран при минусовой температуре.

Но я видел перед собой не рефрижератор, перевозящий замороженные продукты. Холодильной установки, которая обычно монтируется между фургоном и тягачом, не просматривалось.

Я поднялся на ступеньку у топливного бака, чтобы через боковое стекло заглянуть в кабину. Кожаные сиденья, деревянные панели, консоль с проигрывателем компакт-дисков и навигатором джи-пи-эс, просторное помещение для отдыха за спинками сидений. Уютное получилось гнездышко.

На закрепленной над лобовым стеклом рации вместе с микрофоном висела нитка красных бусин, а среди них — пять белых черепов, размером со сливу. Выглядели они так, будто вырезали их вручную, возможно, из кости.

Дальнобойщики по-всякому украшают свои кабины. Миниатюрные черепа не служили доказательством, что водитель опасен, как фигурка Маленькой Русалки не говорила о том, что ее хозяин — наивный мечтатель.

Тем не менее я обошел фургон сзади, чтобы взглянуть на дверцы. Возможно, мне потребовался бы ключ, возможно, и нет.

Прежде чем я успел понять, как работает система рычагов, тихий ласковый голос спросил:

— Тебе нравится мой трейлер, падла?

Его рост составлял шесть футов и два дюйма, то есть он возвышался надо мной на несколько дюймов. Хотя выглядел он лет на тридцать пять, белые волосы, как и брови, указывали, что он или альбинос, или очень уж рано поседел. Лицо с нордическими чертами было покрыто ровным загаром: меланомы он определенно не боялся. Глаза оттенком полностью соответствовали синеве воды в унитазе, оснащенном специальным бачком с очищающим и дезинфицирующим составом, и не уступали ей по привлекательности.

Всегда надеясь, что в любой ситуации, даже чреватой применением насилия, есть потенциал для взаимопонимания и даже дружбы, я сделал вид, что слово «падла» пролетело мимо моих ушей.

— Да, сэр, прекрасный трейлер.

— Хочешь знать, что я везу? Разбирает любопытство?

— Нет, сэр. Меня — нет. Просто нравятся красивые трейлеры.

Его зубы сверкнули столь неестественной белизной, что я испугался: вдруг получил радиоактивный ожог от его улыбки.

Похоже, ему нравилась нарядная ковбойская одежда. Явно сшитые на заказ черные остроносые сапоги украшали полоски белой змеиной кожи. На черных джинсах выделялись красные стежки швов, манжет, карманов. На красной шелковой рубашке стежки, наоборот, были черными. На галстуке-боло зажим представлял собой вырезанную из кости голову змеи, и так же выглядели наконечники, крепившиеся на концах шнурка. Алые манжеты и воротник черного приталенного пиджака искрились блестками.

— Если ты верующий, можешь сказать, сколько ступенек на лестнице, которая ведет на небеса? — спросил он.

— Видите ли, сэр, я не теолог. Всего лишь оставшийся без работы повар блюд быстрого приготовления.

— Ступенек только две, падла. Первая ступенька — прикосновение к моему трейлеру. Вторая — отсутствие убедительного для меня объяснения.

— Сэр, но ваш трейлер действительно красавец, а я всегда хотел стать дальнобойщиком.

— Ты никогда не хотел стать дальнобойщиком.

— Признаюсь, преувеличил, но трейлер — красавец.

Пистолет сорок пятого калибра «Сиг Сауэр» появился в его руке точно так же, как голубь появляется в руке фокусника: материализовался из воздуха. Хуже того, пистолет смотрел мне в пах, и меня бы это нисколько не волновало, если бы мужчина держал в руке голубя.

— Хочешь стать евнухом, чтобы более никогда не тревожиться, встанет у тебя или нет?

Он вновь поджарил меня ослепительной улыбкой, и теперь я напоминал себе яичницу-глазунью, которую вот-вот подхватят деревянной лопаточкой.

— Мне бы этого не хотелось, сэр.

Растущие в ряд эвкалипты скрывали нас от проезжающих по улице автомобилей. Люди с автомобильной стоянки шли в супермаркет и возвращались на нее, но к зданию они находились гораздо ближе, чем к нам. Едва ли их могла заинтересовать парочка разговаривающих дальнобойщиков, а своим телом ковбой закрывал пистолет от посторонних взглядов.

— Думаешь, я не сделаю этого у всех на виду? Ты удивишься, узнав, чего не видят люди. Выстрела они не услышат. Ты упадешь, прежде чем успеешь крикнуть. А как только ты упадешь, я наступлю тебе на шею, разорву трахею. Потом обойдусь с тобой будто ты пьяный. Прислоню к стволу одного из деревьев, и тебя будут принимать за бродягу-алкаша, отсыпающегося после выпитого. Ни у кого не возникнет желания подойти к обоссанному алкашу. И я гарантирую, никто не вспомнит меня. Никто меня не заметит.

Я видел искренность в этих глазах цвета воды из унитаза, и я знал, что он, как ни безумно это звучит, мог слить меня из этого мира.

Внешне я нерешительный и невзрачный, как и любой другой безработный повар блюд быстрого приготовления. Плюс ужас, который читался у меня на лице. И мужчина, конечно, никак не мог ожидать, что я схвачу его за запястье обеими руками и направлю пистолет в землю, подальше от моих причиндалов между ног.

Он нажал на спусковой крючок, от выстрела шума было меньше, чем от пули, которая отрекошетила от асфальта и едва не задела мою левую ногу.

Может, я не смог бы выкрутить запястье ковбоя достаточно сильно, чтобы заставить его выронить пистолет, но произошло нечто экстраординарное. Когда я прикоснулся к нему, еще до того, как пуля практически бесшумно вылетела из глушителя, автомобильная стоянка исчезла, и на несколько мгновений меня окружил мир, открывшийся моему мысленному глазу.

Безлунной ночью я стоял перед стальной платформой, поднятой на стальных колоннах, круглой сценой, освещенной пляшущим пламенем факелов, закрепленных на высоких стержнях. На сцене, на стульях с прямыми спинками сидели трое детей: мальчик лет восьми, девочка, наверное, лет шести и девочка постарше, возможно, десятилетняя. Сидели с широко раскрытыми глазами, приоткрыв рты, руки бессильно лежали на коленях. Лишенные эмоций. Одурманенные. Мужчина с белыми волосами, в кроваво-красном костюме, черной рубашке и черной маске поднялся на сцену по стальным ступенькам. С огнеметом. И сжег детей.

Видение взорвалось, как мыльный пузырь, реальность вернулась, мы с ковбоем отшатнулись друг от друга, пистолет уже лежал на асфальте между нами. Изумленное выражение лица и страх в глазах подсказали мне следующее: во-первых, он увидел то же, что и я, а во-вторых, именно он был мужчиной в черной маске и красном костюме, и в будущем, возможно не столь отдаленном, собирался сжечь живьем беспомощных детей, утоляя безумную жажду убивать.

Я же только что впервые заглянул в будущее не во сне, а наяву.

Он нагнулся, чтобы поднять пистолет, но я успел пнуть его, отбросив под восемнадцатиколесник, когда пальцы ковбоя находились в каком-то дюйме от пистолета.

Словно выскользнув из закрепленного на предплечье чехла, в руке ковбоя оказался нож с лезвием в шесть дюймов, выскочившим из желтой рукоятки.



Я не люблю пистолеты и револьверы, но не жалую и ножи. Никогда не ношу их с собой. Я повернулся и побежал от ковбоя через автомобильную стоянку, к супермаркету, где он не решился бы искромсать меня на куски в присутствии свидетелей.

Внезапно мир стал зловещим, словно дух абсолютной тьмы прибыл, чтобы править им, потому что пришел его час. Даже моя маленькая тень, не отстающая от меня ни на шаг, когда я бежал на запад, казалось, вынашивала дурные замыслы, намеревалась свалить на землю, если бы догнала.

Оглянувшись, я обнаружил, что дальнобойщик меня не преследует. Я вообще его не увидел. Перешел на быстрый шаг, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, а когда створки автоматически открываемой двери разошлись, вошел в прохладу магазина.

Будь я в Мико Мундо, моем родном городе, я бы знал, что делать. Тамошний начальник полиции Уайэтт Портер понимал меня и верил мне. Одного моего слова хватило бы, чтобы он задержал ковбоя и обыскал трейлер.

Но я давно путешествовал, шел туда, где более всего требовались мои таланты, притягиваемый песнями сирен: слышать не мог, но моя кровь реагировала на них. В этом месте никто меня не знал, и могли принять за одурманенного наркотиками параноика, еще одного представителя отбросов человеческого общества, мусора, засоряющего ландшафты Америки в мире, который становился темнее день ото дня.

В супермаркете я встал у закрытой кассы, притворяясь, будто выбираю журнал среди предложенного многообразия, но на самом деле держал под контролем двери для входа и выхода покупателей в северном и южном концах магазина.

Менее месяца тому назад в городе Магик-Бич я впервые прикосновением опознал потенциального убийцу. В том случае перед моим мысленным глазом — и перед его — возникла сцена из кошмара ядерного Армагеддона, приснившегося мне прошлой ночью, и я понял, что он один из заговорщиков, решивших взорвать атомные бомбы в американских городах. Но мне не снились эти дети, которых заживо сжигали на сцене.

Я не рассчитывал, что ковбой последует за мной. Я рассчитывал, что он сядет в кабину своего большого трейлера и направится по шоссе в ад, следуя курсу, заложенному в навигатор. Видение потрясло его так же, как и меня. Но, как я не раз убеждался на собственном опыте, ожидания зачастую расходятся с действительностью.

Ковбой вошел в северную дверь, сразу заметил меня и целенаправленно двинулся в мою сторону. Выглядел он как звезда проводящихся в каком-то параллельном мире нэшвиллских концертов «Гранд ол опри»[3], в которых участвовали маньяки, поющие кантри.

Я зашагал по центральному проходу, повернул направо, пересек магазин, направляясь в продуктовый отдел, чтобы выиграть время на раздумья.

Даже если бы мне удалось найти сочувствующего покупателя, или заслуживающего доверия продавца, или полицейского, зашедшего в магазин в свободное от работы время, чтобы купить пару фунтов яблок, я не мог обратиться к ним за помощью из-за произошедшего в Магик-Бич. Одни плохиши в том городе попали в тюрьму, другие умерли. На последнем этапе благодаря моему анонимному звонку Министерство национальной безопасности и ФБР не остались в стороне, и теперь они разыскивали человека с моими приметами, пусть и не знали моего имени. Я не мог привлекать к себе внимания полиции в этом городке, отстоящем менее чем на сотню миль от Магик-Бич.

В этом большом, сложном, часто загадочном мире я мало что знаю и не скрываю этого. Да, мне известно, как испечь пышные оладьи, но не более того. При этом, несмотря на все мое невежество, мне совершенно ясно, что я проведу всю жизнь под замком, если кто-то из федеральных чиновников заподозрит, что я обладаю сверхъестественными способностями. Они не откажут себе в удовольствии поставить их на службу собственным целям.

Опять же меня будут изучать, подвергать неприятным экспериментам. У меня иррациональный, но тем не менее подлинный страх перед учеными, которые захотят распилить мне череп и втыкать иголки в различные части мозга, чтобы понять, удастся ли им заставить меня кудахтать, как курица, лаять, как собака, или спеть заглавную партию в «Фантоме Оперы».

Разодетый в красное и черное ковбой прибыл в продуктовый отдел. Пистолет и нож он спрятал, но безумие читалось на его лице так же явно, как если бы он орал благим матом и скакал будто обезьяна.

В этот момент я отметил еще одну удивительную особенность этого человека, помимо выбора одежды и страсти к насилию. Несмотря на экстравагантность, он не вызывал никакого интереса ни у покупателей, ни у сотрудников торгового зала. Они его словно не замечали.

Разумеется, в эти дни люди разработали некое подобие радара, позволяющего определять пребывающих среди нас психов, и когда в мозгу звучит сигнал тревоги, что один из таких психов поблизости, они не поднимают голову и отводят глаза. Занимаются своими личными делами, прилагая все силы для того, чтобы не замечать, что творится вокруг. Посмотри на этого странного типа, глаза которого сверкают синим огнем! И посмотри на эти груши! Какие замечательные груши! Я никогда не видел таких превосходных груш, как эти! И посмотри на этот виноград. Я куплю и груши, и виноград. А может, мне сначала ознакомиться с выпечкой и выбрать что-нибудь вкусненькое, а уж потом вернуться к грушам и винограду… пусть пока полежат, да и вообще рядом с ними стремно.

Но я подозреваю, он не привлекал к себе внимания по другой причине, которая ускользала от меня.

Ковбой подошел ко мне и остановился по другую сторону широкого прилавка, на котором с моей стороны лежали четыре сорта яблок, а с его — картофель, сладкий картофель и лук-порей. Его застывшая улыбка напомнила мне гиену, будь у гиены первоклассный дантист и деньги на весь комплекс мероприятий, гарантирующих красоту и здоровье полости рта.

— Ты уйдешь со мной и ответишь на вопросы о том, что случилось там, — услышал я, — и я обещаю тебе легкую смерть. Если не уйдешь, я сначала убью пару невинных женщин, которые пришли сюда за покупками, а потом тебя. Хочешь, чтобы их смерти висели на твоей совести?

Думаю, этот парень никогда не блефовал. Делал что хотел сделать и продолжал путь.

Но при всем его безумии он не хотел отправиться в тюрьму или попасть под пули полиции, которая среагировала бы на его безответственное поведение по отношению к покупателям супермаркета.

Я ему не ответил, и он достал пистолет с глушителем из-под приталенного пиджака и выстрелил в круглую желтую дыню, которую оглядывала какая-то старушка. Оранжевые куски дыни разлетелись в разные стороны, зацепив и старушку.

Она отшатнулась:

— Ох! Ох, Господи!

Хотя ковбой все еще держал «Сиг Сауэр» в руке, женщина, когда начала оглядываться, задержала взгляд не на нем, а на мне, словно пистолет и не заметила. Она пребывала в недоумении, но не испугалась.

Извиняясь, словно дыни время от времени взрываются, когда люди к ним присматриваются, сотрудник торгового зала поспешил к старушке, не выказывая никакого интереса к ковбою. Другие покупатели смотрели на сотрудника и перепачканную дыней старушку.

Улыбка гиены на лице ковбоя становилась все шире.

Я вспомнил его слова, произнесенные после того, как он пригрозил превратить меня в евнуха прямо на автомобильной стоянке: «Думаешь, я не сделаю этого у всех на виду? Ты удивишься, узнав, чего не видят люди».

Он рассчитывал, что я побегу, и тогда ему пришлось бы выстрелить мне в спину и забыть о допросе, который так хотелось провести. Но, как он, наверное, помнил по нашей предыдущей стычке на автомобильной стоянке, ожидания сбываются не всегда, а чего он никак не ожидал, так это нападения фрукта, летящего с высокой скоростью.

Не тратя времени на раскачку, я схватил с прилавка красное яблоко и запустил в него. Оно угодило ему по центру лица, он качнулся назад, и тут же второе красное яблоко отскочило ото лба, оглушив до такой степени, что пистолет выпал из руки. Из носа уже лилась кровь. В школьной бейсбольной команде я играл питчером и до сих пор мог направить мяч куда мне этого хотелось, да еще с большой скоростью. Продвигаясь вдоль прилавка, я схватил пару «Гренни Смит», твердых, зеленых яблок, которые часто едят печеными. Первое ударило ему по губам секунды через две после того, как красное познакомилось с его лбом, а второе попало в кадык, и под ударами яблок он рухнул на пол.

Покупатели закричали, уставившись на меня, словно видели во мне умалишенного, а разряженный ковбой, вооруженный пистолетом с глушителем, представлялся им барашком, на которого напал бешеный волк.

Сотрудник торгового зала закричал на меня, и я бросил в него «Гренни Смит» без намерения попасть. Он пригнулся, распрямился, и тут же в его сторону полетело второе зеленое яблоко. Тут он повернулся и побежал, зовя на помощь, и остальные покупатели рванули следом.

С другой стороны прилавка ковбой, сбитый с ног яблоками, с кровоточащими носом и нижней губой, стоя на четвереньках, тянулся к пистолету, который выронил. И схватил бы его до того, как я мог отбросить пистолет ногой.

Я побежал из продуктового отдела. Мимо стеллажей с экзотическими импортными крекерами, пирожными, конфетами. Налево, в длинный проход, мимо холодильных прилавков, предлагающих множество сортов сыра и самые разные соленые огурцы.

Перед мясным отделом я свернул к двустворчатой двери, за которой оказалась огромная подсобка с высокими металлическими полками по обе стороны прохода.

Двое парней в белых фартуках оторвались от своей работы, когда я пересекал их владения, но поступили мудро, не бросившись вслед. Теперь уже я воспользовался преимуществами встроенного радара, обнаруживающего психов, о котором я упоминал выше. И парни в фартуках продолжали спокойно нагружать тележки картофельными чипсами и «Чиз дудл», чтобы потом отвезти в торговый зал, словно люди с безумными глазами заскакивали в подсобку и носились по ней по несколько раз каждый день.

Пробегая мимо тележки, на которой лежали вскрытые ящики с консервами, я позаимствовал одну двухфунтовую банку тушеных бобов, а потом и другую.

В дальнем конце подсобки металлическая дверь вывела меня на разгрузочную платформу и дорогу для подъезда грузовиков. Я оставил дверь приоткрытой, показывая, что я ее проскочил, и прижался к наружной стене здания, сжимая в руках по банке с тушеной фасолью.

Жизнь у меня такая странная, что мне достаточно часто приходится схлестываться с плохишами, пуская в ход более чем необычное оружие, с каким не приходится иметь дело мистеру Мэтту Деймону и мистеру Даниэлю Крейгу, когда они, всегда на полном серьезе и с достоинством, спасают мир в своих фильмах.

Я ожидал, что ковбой последует за мной со всей доступной ему скоростью. Не показался он мне человеком, который легко отступается от задуманного, да и не привык соблюдать осторожность. Если бы он выскочил из двери, торопясь не потерять мой след, я бы оглушил его одной банкой фасоли, а второй попытался бы выбить пистолет из руки.

Через минуту я начал гадать: а может, от яблок ему досталось сильнее, чем я предполагал? Через полторы минуты дверь открылась пошире, и из нее выглянул один из парней в белых фартуках. Увидев меня, в испуге подался назад, будто увидел доктора Ганнибала Лектора с двумя отрубленными головами в руках, и торопливо вернулся к «Чиз дудл».

Я поставил банки на разгрузочную платформу, спрыгнул с нее, побежал к северному торцу здания.

Если ковбой решил удрать, мне следовало запомнить номерной знак его автомобиля. Тогда я мог анонимно позвонить в дорожную полицию, обвинить его в перевозке контрабанды и тем самым дать им возможность остановить и обыскать этот черный трейлер.

Хотя моя обостренная интуиция говорила мне, что он еще не похитил детей, а в трейлере наверняка нашлось бы что-нибудь инкриминирующее.

Я обогнул угол, пробежал вдоль северной стены, выскочил на автомобильную площадку, где солнце отражалось от сотни лобовых стекол. Трейлер исчез.

Лавируя между припаркованными автомобилями, я побежал к дальнему концу автомобильной стоянки, проскользнул между двумя эвкалиптами, остановился на тротуаре, посмотрел в обе стороны. Красно-черно-серебристого «ПроСтара+» не увидел.

Издалека донесся вой сирены.

Перейдя улицу, я направился на юг, глядя в витрины магазинов, обычный безработный парень, убивающий время, никакой не хулиган, терроризирующий беззащитных покупателей яблочным обстрелом.

Мысленно я дал себе слово отправить супермаркету пять долларов за поврежденные яблоки после того, как завершится эта история с ковбоем. За дыню я платить не собирался. Я ее не расстреливал. Ее расстрелял маньяк.

Да, я вбежал в магазин и вынудил маньяка последовать за мной. То есть можно говорить, что я нес ответственность хотя бы за часть дыни. Но грань между добродетельным поведением и самовлюбленным лицемерием тонка, и определить ее непросто. Человек, который стоит перед толпой и заявляет о намерении спасти моря и океаны, убежден, что он неизмеримо выше другого человека, который просто идет по берегу и собирает мусор, оставленный им самим и другими людьми. Но второй действительно помогает сделать мир лучшим местом, тогда как первый, возможно, честолюбивый монстр, чей крестовый поход может привести к уничтожению уже сделанного.

Ни пенса за эту чертову дыню. Если я ошибаюсь и очнусь в аду, где буду вечно тонуть в семечках и слизи, которые можно найти в сердцевине дыни, что ж, я к этому готов.

Я шел по тротуару на юг, и меня неотступно преследовал образ трех сожженных из огнемета детей. Я не знал, где и когда ковбой собирался их сжечь или почему. Мое шестое чувство имеет пределы и раздражает меня гораздо чаще, чем служит мне.

«Делай что должен», — говорила мне Аннамария. Ее слова воспринимались не как совет, имеющий значение в какой-то определенный момент, но как осознание того, что мне, возможно, не удастся вернуться задолго до заката.

Мне действительно требовались новые носки и джинсы. Но, если стоял выбор между обновлением гардероба и попыткой спасти детей от сожжения заживо, решение выглядело очевидным. Шагая по тротуару, то в тени дубов, то выходя под солнце, я думал о том, чтобы поступить правильно. Ирония судьбы: чтобы поступить правильно, мне требовалось украсть автомобиль.

Глава 2

Ковбой-дальнобойщик ехал, а я шел. И с каждой секундой расстояние между нами увеличивалось.

Сирена выла все громче, далеко на юге показалась быстро приближающаяся мигалка.

Впереди мускулистый мужчина с татуировками на руках и лицом питбуля выскочил из «Форда Эксплорера», припаркованного у тротуара. Оставив водительскую дверцу открытой, а двигатель работающим, отчаянно вскрикнув, он пробежал мимо банка, перед которым оставил внедорожник, еще двух домов и исчез за углом. Возможно, простата выросла у него до размеров грейпфрута и желание справить малую нужду заставило его броситься на поиски ближайшего туалета.

Банк располагался в современном здании с большими окнами. Стекла чуть тонировали, но я разглядел в зале двух людей. Оба носили одинаковые маски президента Соединенных Штатов. В руках держали короткоствольные помповики с пистолетными рукоятками. Я предположил, что сотрудники и клиенты уже лежат на полу. Вероятно, никто из них еще не слышал сирены.

Сев за руль «Эксплорера» и захлопнув дверцу, я сразу тронул внедорожник с места и проехал уже семьдесят или восемьдесят ярдов, когда мимо проскочил патрульный автомобиль, держа курс на супермаркет.

У меня никогда не было автомобиля. Если он у вас есть, необходимо покупать страховку, чинить его, мыть, полировать, наполнять бак бензином, очищать лобовое стекло от расплющенных насекомых, иногда балансировать колеса… Автомобилю постоянно что-то требуется.

Поскольку шестое чувство сильно усложняет жизнь, в остальном я ее как могу упрощаю. Довольствуюсь малым и не хочу, чтобы принадлежащего лично мне становилось больше, чем уже есть. Желания приобрести автомобиль у меня нет, как незачем приобретать циркового слона.

В прошлом, когда у меня возникала потребность в автомобиле, я одалживал его у друзей и всегда возвращал без малейшего повреждения. Но в этом городе я жил всего лишь месяц. Главным образом прятался и ждал, когда мне придется снова отправляться в путь, поэтому не присоединился к литературному кружку и не завел личный стул в любимом пабе, где все знали мое имя.

В сложившейся чрезвычайной ситуации я мог приобрести автомобиль одним-единственным способом: украсть. Украсть у воров, конечно же, меньшее зло, чем забрать автомобиль у честных людей. Я не готов зайти так далеко, чтобы сказать, что Божьим промыслом автомобиль появился передо мной именно в тот момент, когда я более всего в нем нуждался, потому что не хочу называть Бога соучастником автомобильной кражи. Но, если не Господь Бог, кто-то мне все равно помог.



Я обогнул квартал, вернулся на главную магистраль и на этот раз направился на юг. Когда проезжал мимо банка, два хорошо вооруженных президента стояли на тротуаре, глядя то на север, то на юг в поисках автомобиля, на котором собирались сделать ноги. Я чувствовал, что должен каким-то образом предупредить полицию об ограблении банка, но полагал, что раздавить грабителей — это уже слишком.

Они увидели «Эксплорер» и сошли на мостовую. Я помахал им рукой, резко прибавил газу и в три секунды выскочил за пределы прицельной стрельбы помповика.

В паре кварталов южнее банка обезглавленная женщина переходила дорогу. В черных туфлях на высоком каблуке и синем платье в облипку. Вероятно, в таком виде отправилась на вечеринку, с которой уже не вернулась живой, и отрубленную голову теперь держала на сгибе левой руки.

В обычной ситуации я бы остановился, чтобы утешить ее и узнать, не могу ли я помочь ей перейти из этого мира в последующий. Но она уже умерла, я видел лишь ее призрак, а трое детей, которым грозила смертельная опасность, жили, поэтому прежде всего следовало помогать им.

Редкие пророчески сны и обостренная интуиция — не главные составляющие моей паранормальности. Если бы мои сверхъестественные способности ограничивались только этим, я бы вел более-менее нормальную жизнь и нашел бы работу, за которую платят больше, чем повару блюд быстрого приготовления. Скажем, менеджера мебельного магазина или мастера по ремонту бытовой техники.

Куда более важной и более изматывающей является способность видеть души мертвых, задержавшихся в этом мире. Они не хотят покидать его по разным причинам: боятся того, что ждет их на Другой стороне, или хотят дождаться, пока их убийцы будут наказаны, или так любят этот прекрасный мир, что отказываются с ним расстаться.

Мертвые не говорят. В лучшем случае указывают мне своих убийц или, если их не убили, каким-то образом подводят к правильному объяснению причин, которыми обусловлено их пребывание среди живых. Хуже всего, когда они пытаются что-то объяснять пантомимой. Получается как у бесталанного уличного мима, который показывает, что идет, преодолевая сопротивление ураганного ветра. С мимом, который не отстанет, пока не дашь ему доллар, я еще могу разобраться: тоже пантомимой покажу, что меня рвет, но это так неуважительно и даже жестоко по отношению к мертвым.

По большому счету, эти призраки безобидны, разве что кто-то из них от раздражения или злобы устроит полтергейст. Результаты, конечно, могут отразиться на домашнем бюджете. Поверьте мне, ни одна страховая компания на земле не признает страховым случаем разбитый разъяренной душой плазменный телевизор или разломанную в щепки мебель в гостиной.

В данном случае обезглавленная женщина не посмотрела на меня, показывая, что ей что-то нужно. Обычно задержавшиеся в этом мире души мертвых знают, что я их вижу, и тянутся ко мне. Эта меня не замечала, и я проехал сквозь нее, ничего не почувствовав, как проезжают сквозь клок тумана.

Висящий у меня на груди, под свитером, колокольчик вновь зазвенел тремя серебристыми звуками, как и перед зарей.

Колокольчик дала мне Аннамария в ту ночь, когда сказала, что какие-то люди хотят ее убить. Она сняла цепочку с колокольчиком с шеи, протянула мне и спросила: «Ты умрешь за меня?»

Удивив себя, я без запинки ответил: «Да».

Теперь звон колокольчика, безусловно, говорил о том, что впереди меня ждал новый вызов, что пришло время двигаться дальше в поиске смысла и значения моей жизни.

На востоке несколько улиц с жилыми домами тянулись параллельно главной артерии города, на западе тоннели под Прибрежной автострадой вели к соседним городкам. Но я ехал к дороге, которая выводила на уводящие на юг полосы Прибрежной автострады, миновал административную границу города и помчался дальше, с океаном по правую руку. Несколько сот миль самой безумной части Калифорнии остались позади, что-то менее безумное лежало в семидесяти милях впереди.

Последняя составляющая моих сверхъестественных способностей — психический магнетизм. Если мне нужно кого-то найти и я не знаю, где находится этот человек, я сосредоточиваюсь на его имени или мысленным взором смотрю на его лицо, а потом иду пешком или еду на велосипеде или автомобиле, пока психический магнетизм не приведет меня к нему. Обычно на это уходит менее получаса.

Впереди автострада, проложенная между лугов с высокой травой и редкими калифорнийскими дубами, поднималась к вершине холма. В этом относительно малонаселенном районе и автомобили не шли сплошным потоком. Если ковбой на «ПроСтаре+» находился впереди, как настаивала интуиция, я полагал, что увижу его с гребня.

«Форд Эксплорер» — отличный автомобиль. Устойчивый, легкий в управлении, на семидесяти милях в час идет так же легко, как на шестидесяти, только чуть хуже на восьмидесяти. Я намеревался определить, как он чувствует себя при скорости девяносто миль в час.

Начав читать мои мемуары с этого тома, кто-то может подумать, что я — нарушающий законы молодой человек, бродяжничающий повар блюд быстрого приготовления. Но я украл автомобиль не для того, чтобы заработать на этом денег. Мне требовалось догнать замыслившего убийство ковбоя-дальнобойщика до того, как он умчится за пределы моего паранормального восприятия.

По той же причине я превысил установленный скоростной предел, чего никогда не сделал бы в ином случае. Вероятно, не сделал бы. Мог и не сделать. Должен признать, чем старше я становлюсь, тем больше мне нравится прокатиться с ветерком. Скорость я люблю почти так же, как картофельные оладьи. Чем-то они трогают душу, как и скорость.

Впереди неторопливо ползла «Хонда», словно за рулем сидел буддист, который воспринимал вождение автомобиля сеансом медитации и его больше заботило просветление, а не продвижение вперед.

Намереваясь обогнать «Хонду», я посмотрел в боковое зеркало, чтобы убедиться, что левая полоса свободна, и обнаружил восемнадцатиколесный трейлер, находящийся в опасной близости. Я не заметил, как он оказался у меня на хвосте, но теперь посмотрел в зеркало заднего обзора и увидел хромированную решетку «ПроСтара+», напоминающую акулью пасть. И зубы, казалось, раздвигались все шире, чтобы укусить от души.

Рассказывая о психическом магнетизме, я упустил одну подробность: иногда, не так чтобы часто, но все же этот странный дар притягивает человека, которого я ищу, ко мне, а не меня — к нему. Вроде бы не так это и важно, но становится вопросом жизни и смерти, если человек этот едет на громадном трейлере весом в 70 000 футов, а то и больше, если кузов загружен полностью и человек этот — маньяк, а от заднего бампера украденного «Эксплорера» кенгурятник трейлера отделяют считаные дюймы.

Прежде чем я успел нажать на педаль газа и попытаться уйти от ковбоя, он достаточно сильно стукнул меня. «Эксплорер» бросило вперед, задние колеса на мгновение оторвались от асфальта. Руль крутанулся в руках, я отчаянно боролся за сохранение контроля над автомобилем. Заднее стекло разлетелось вдребезги, пластик трескался, металл рвался с криком баньши, и с контролем у меня получалось не очень. С тем же успехом я мог попытаться превратить трейлер в облако пара правильно подобранным волшебным словом.

Я выплюнул несколько правильно подобранных слов, но ни одно не потянуло на волшебное.

Я не знаю, как это вышло, не могу дать точного объяснения, исходя из законов физики, но каким-то образом «Эксплорер» развернуло правым бортом к «ПроСтару+». Посыпались осколки новых разбитых стекол, от внедорожника начали отваливаться какие-то куски. Этим он напоминал ящерицу, которая оставляет хвост в зубах врага, чтобы спасти все остальное. Потом, столь же непонятным образом, огромный трейлер проскочил мимо, а «Форд» сбросило с проезжей части, сначала на обочину, потом на уходящий вниз длинный, заросший травой склон. Внедорожник покатился по нему, переворачиваясь, отскочил от валуна, отскочил от дерева и последние пятьдесят футов проскользил на крыше, пока не остановился там, где трава плавно перешла в песок.

Мне оставалось только гадать, почему не сработала подушка безопасности. Но потом я вспомнил, что автомобиль принадлежал профессиональным преступникам, которые могли модифицировать его, убрав все, что могло помешать в том случае, если пришлось бы удирать от полиции. Кроме того, они определенно относились к тем людям, кого не беспокоили столкновения на дороге. Не стали бы украшать бампер наклейкой «В САЛОНЕ РЕБЕНОК», если бы переключились с ограблений банков на похищение детей.

К счастью, ремни безопасности помогли мне избежать травм, хотя теперь я висел головой вниз в перевернутом автомобиле, с океаном над головой и синим небом под лопнувшими покрышками. Я бы повисел подольше, свыкаясь с необычной перспективой, да унюхал запах бензина.

Глава 3

Поднимаясь по заросшему травой склону на обочину Прибрежной автострады, я каждую секунду ожидал услышать взрыв и, оглянувшись, увидеть охваченный пламенем «Эксплорер», но он просто лежал на крыше, подставив небу беззащитное днище, напоминая сдохшее животное, которому в самом скором времени предстояло стать пищей для стервятников.

К тому времени, когда я добрался до обочины, «ПроСтар+» давно уже уехал, как и другие легковушки и трейлеры, которые находились что на северных, что на южных полосах движения в тот момент, когда ковбой пытался меня убить своим восемнадцатиколесником. Остался только черный асфальт, пустынный и одинокий, словно все человечество исчезло с планеты, пока сброшенный с дороги «Форд» тащило по склону к песку у его подножия. Ну и меня вместе с ним.

Кто-то из людей в других автомобилях наверняка видел, что произошло, но ни один не остановился, чтобы узнать, как я, или предложить помощь. Мир кричит, требуя социальной справедливости, но, когда дело касается социальной ответственности, иной раз не услышишь и стрекота цикад.

Шум двигателя, доносящийся с севера, привлек мое внимание. Вдалеке показался автомобиль, и чем ближе он подъезжал, тем становился длиннее. Когда остановился, съехав на обочину передо мной, я понял, что это черный, супердлинный лимузин «Мерседес».

Переднее тонированное стекло со стороны пассажирского сиденья опустилось, и я подошел, чтобы заглянуть в кабину. Обнаружил, что водитель — Дюймовочка. Стоя она наверняка не дотянула бы дюйм-другой до пяти футов, а ее голова виднелась над рулем только потому, что сидела она на краешке жесткой подушки. Пожилая, худощавая, но не хрупкая, седые волосы она не красила, стриглась под Питера Пэна.

— Дитя, — обратилась она ко мне, — ты выглядишь так, будто тебе что-то нужно. Тебе что-то нужно?

Я видел, что нет смысла все многократно усложнять, рассказывая о разбитом «Форде Эксплорере», лежащем внизу на песке.

— Видите ли, мэм, мне нужно ехать на юг, и быстро.

— Куда на юг?

— Точно не знаю.

— Ты не знаешь, куда тебе надо ехать?

— Я узнаю, когда попаду туда, мэм.

Она склонила голову набок и молча смотрела на меня, а я подумал об австралийском попугае, возможно, из-за белоснежных волос и птичьего блеска глаз.

— Ты не головорез-убийца? — спросила она.

— Нет, мэм.

Я решил не говорить, что иногда я убивал, при самозащите и чтобы уберечь невинных. Убийство убийству рознь, но иногда люди нервничают, если начинаешь им объяснять, в каких случаях можно убивать, а в каких — нельзя.

— Ты насильник?

— Нет, мэм.

— Не выглядишь ты насильником.

— Спасибо, мэм.

— Не похож ты и на наркомана.

— Люди часто говорят мне об этом, мэм.

Она прищурилась, потом улыбнулась, вероятно решив, что я не пытался язвить, корча из себя умника.

— У тебя есть работа, дитя?

— Я повар блюд быстрого приготовления, временно безработный.

— Мне не нужен повар блюд быстрого приготовления.

— Я думаю, он нужен всем, мэм, только они об этом не знают.

«Питербилт», дом на колесах, и «Кадиллак Эскалада» с ревом пронеслись мимо, и мы подождали, пока вернется тишина.

— Кто мне нужен, так это водитель, — добавила она.

— Я подумал, что водитель — это вы.

— Для этой большой, старой посудины подойдет кто угодно, но только не я. Четыре дня тому назад в Мунлайт-Бэй Оскар Даннингэм, мой лучший друг и водитель в последние двадцать два года, скоропостижно скончался от обширного инфаркта.

— Это ужасно, мэм. Приношу соболезнования.

— Может, это стоило бы назвать трагедией, не будь Оскару девяносто два года. Он прожил хорошую жизнь. Теперь его пепел в урне, летит в Джорджию. А самое грустное в том, что похороны устраивает его мать.

— Его мать до сих пор жива?

— Она не ходящий мертвяк вроде зомби, дитя. Разумеется, она жива. Или была жива этим утром. Никогда не знаешь, что тебя ждет. Никто не знает. Если на то пошло, мне восемьдесят шесть.

— Вы не выглядите на этот возраст, мэм.

— Черта с два. Я кричу, когда вижу себя в зеркале.

Если на то пошло, ее идеально симметричное лицо с правильными чертами действительно не выглядело старым, возможно, потому, что мягкую кожу не покрывала плотная сетка морщин.

— Ты умеешь водить автомобиль? — спросила она.

— Да. Но сейчас я не могу устраиваться на постоянную работу.

— Ты не выглядишь бродягой, которого носит по земле, как перекати-поле.

— Спасибо за теплые слова, мэм. Проблема в том, что мне надо довести до конца одно дело.

— Где-то к югу отсюда, ты не знаешь, где именно, но узнаешь нужное тебе место, когда попадешь туда.

— Совершенно верно, мэм.

Ее синие глаза с возрастом не затуманились и не опечалились, оставались ясными, умными, проницательными.

— То, что тебе надо сделать… ты представляешь себе, что именно?

— Более-менее, — ответил я. — Но мне не хочется говорить об этом.

— Хорошо! — Она сдвинула ручку переключения скоростей на парковку, поставила автомобиль на ручник, но двигатель не выключила. — Ты будешь моим водителем, и мы поедем в то самое место, куда тебе нужно попасть.

— Вы, конечно же, пошутили, мэм. Что это будет за водитель?

— Меня он вполне устроит. Зачастую меня не волнует, куда я еду. Главное — куда-то ехать.

Она вылезла из лимузина и обошла его спереди, направляясь к дверце со стороны пассажирского сиденья. В желтом брючном костюме, белой блузке с кружевным воротником и манжетами и с золотой брошью. Маленькие бриллианты и рубины образовывали сверкающий восклицательный знак.

Когда она посмотрела на меня, я ощутил себя невероятно высоким, совсем как Алиса, сделавшая маленький глоток из бутылки с надписью «ВЫПЕЙ МЕНЯ» на наклейке.

— Раз уж ты мой водитель, ты должен открыть мне дверцу, — указала она.

— Я не могу быть вашим водителем, мэм.

— Я поеду рядом с тобой, чтобы получше тебя узнать.

— Извините, но я действительно не могу быть вашим…

— Я Эди Фишер. Формальностей не люблю, так что можешь звать меня Эди.

— Благодарю, мэм. Но…

— Меня назвали в честь святой Эйдгит. Она была девственницей и мученицей. Не буду утверждать, что я девственница, но, глядя на то, как мир соскальзывает в темноту, я еще могу стать мученицей, хотя такого желания у меня нет. Как тебя зовут, дитя… или ты не уверен в этом так же, как и в том месте, куда едешь?

В прошлом я пользовался вымышленными именами. И сейчас имело смысл поступить так же, хотя бы для того, чтобы в десятитысячный раз не объяснять, откуда взялось мое настоящее имя. Но я сказал правду:

— Меня зовут Одд Томас.

— Ну, разумеется, — кивнула миссис Фишер. — И если ты хочешь получать жалованье наличными, меня это вполне устроит. Пожалуйста, открой мне дверцу, Одди.

Одди и Эди. Я видел и насладился фильмом «Шофер мисс Дейзи», но не видел себя таким надежным и благородным, как Хоук в исполнении Моргана Фримена.

— Мэм…

— Называй меня Эди.

— Да, мэм. Проблема в том, что я ищу опасного человека, одного дальнобойщика, который одевается как маскарадный ковбой, а может, он ищет меня.

Без колебания она расстегнула молнию своей большой сумки, чтобы показать мне пистолет, лежащий среди прочих дамских вещей:

— Я смогу позаботиться о себе, Одди. Обо мне не волнуйся.

— Но, мэм, честно вам скажу…

— Теперь, когда ты меня заинтриговал, тебе от меня не отделаться. Дитя, мне необходима толика опасности, чтобы кровь бежала по жилам. В последний раз это произошло в Элко, штат Невада, когда мы с Оскаром обвели вокруг пальца этих государственных дураков и помогли бедняжке вновь попасть домой.

— Бедняжке? — переспросил я.

— Неважно. — Она застегнула молнию. — Давай найдем твоего маскарадного ковбоя, раз уж ты этого хочешь.

Я открыл дверцу. Она села в лимузин.

Глава 4

Двенадцатицилиндровый двигатель и два топливных бака лимузина «Мерседес» обеспечивали и высокую скорость, и долгий пробег между заправками.

Ни единого облака не плыло по небесному морю над головой, а Прибрежная автострада плавно поднималась на холмы и сбегала с них.

Устроившись на пассажирском сиденье рядом со мной, с большой черной сумкой на коленях, миссис Фишер указала на детектор радаров, закрепленный на приборном щитке, и еще на какое-то устройство (она назвала его лазерным фойлером), которое, по ее словам, создавало помехи, не позволяя определить нашу истинную скорость. Она заверила меня, что даже при нарушении закона поймать нас не удастся. Я никогда не слышал о лазерном фойлере, но она заявила, что он очень надежен и «создан на основе последних достижений научно-технического прогресса».

Сказала, что с ее прежним шофером, Оскаром, они объездили все Соединенные Штаты, от Мэна до Техаса, от штата Вашингтон до Флориды, не раз и не два, и зачастую стрелка спидометра заходила за число 100, но им никогда не выписывали штраф за превышение скорости. А они побывали в сотне больших городов и в тысяче малых, забирались в горы и пустыни, лишь бы дорога годилась для проезда сверхдлинного лимузина.

Автомобиль, на котором она ездила теперь, производил впечатление. Вибрации от колес практически не передавались на корпус, и казалось, что мы плавно плывем на юг, словно автострада превратилась в быструю реку.

— Оскар был хорошим работником и идеальным другом, — рассказала мне миссис Фишер. — Такой же неутомимый, как и я, ему всегда хотелось куда-то ехать. Я знала его лучше, чем любого из моих братьев. И я бы хотела узнать тебя так же хорошо, как знала его, Одд Томас. Даже если я доживу только до возраста Оскара, мы проедем вместе многие тысячи миль, и путешествие куда приятнее, если попутчики — друзья и понимают друг друга. Итак… ты гей?

— Гей? Нет. Почему вы подумали, что я гей?

— Ты же преследуешь этого наряженного ковбоя. Мне без разницы, дитя. Я ничего не имею против геев. Мне всегда нравились мужчины, так что я понимаю, почему они нравятся тебе.

— Я не люблю мужчин. То есть они мне нравятся, я не мужененавистник, но я их не люблю. Кроме как в том смысле, что мы должны любить ближнего своего. Но под этим подразумеваются мужчины и женщины. В общем и целом. Вы понимаете, человеческие существа как вид…

Она одарила меня улыбкой доброй бабушки, понимающе кивнула, потом сказала:

— Значит, ты бисексуал.

— Что? Господи Иисусе. Я не бисексуал. У кого найдется на это время и силы? Я просто говорю, что теоретически я люблю все человечество, а это не означает, что я хожу со всеми на свидания.

Она мне подмигнула.

— Ты хочешь сказать, что ты гей теоретически, но не на практике.

— Нет. Я не гей ни теоретически, ни на практике.

— Может, ты не признаешь любви?

— Нет, отнюдь. Я люблю девушку. Мою девушку, Сторми Ллевеллин… она для меня единственная и всегда такой будет. По велению судьбы мы навеки будем вместе.

Смею заметить, я не полный идиот, когда дело касается разговора, хотя у читателя и могло сложиться такое мнение. Но надо учесть, что меня отвлекали и психический магнетизм (я старался сделать так, чтобы меня тянуло к ковбою, а не его ко мне), и освоение навыков вождения огромного лимузина.

— «По велению судьбы мы навеки будем вместе», — повторила миссис Фишер. — Это мило. Ты очень милое дитя.

— Однажды мы получили карточку от гадальной машины на ярмарке, и в ней так и было сказано.

Когда стрелка спидометра проползла число 90, автострада уже воспринималась взлетной полосой. Я чувствовал, что мы вот-вот оторвемся от земли.

— Я надеюсь, ты не из тех современных молодых людей, которые думают, что можно обходиться без женитьбы? — спросила миссис Фишер. — Ты собираешься жениться на этой девушке, так?

— Да, мэм. Это все, чего мне хочется.

— Ты говоришь это не для того, чтобы доставить удовольствие старухе и сохранить новую работу, правда?

— Да, мэм. Я не соглашался работать у вас. Я не ваш водитель.

— Называй меня Эди.

— Да, мэм.

— Ты ведешь мой автомобиль, будто водитель. Возможно, конечно, что я в старческом маразме и мне все это только чудится. Когда ты собираешься жениться на Сторми?

— Точную дату назвать не могу, мэм. Сначала я должен умереть. Подождите. Мне надо это объяснить. Сторми… видите ли, она умерла, и мы не можем быть вместе в этом мире, только в последующем.

— Это правда? Да, я вижу, что правда. Так ты веришь в жизнь после жизни?

— Да, мэм. Сторми верила в две жизни после жизни. Она говорила, что этот мир — тренировочный лагерь, предназначенный для того, чтобы закалить и испытать нас, подготовить к следующей жизни, в которой нам придется служить какой-то великой идее. Наша третья и вечная жизнь приходит после второй.

— Какая уникальная концепция.

— Не так чтобы уникальная. Вы же слышали о Чистилище, в которое верят католики. Что ж, возможно, следующая жизнь и есть это Чистилище… только без беготни, прыжков, криков и демонов.

— Это логично, — кивнула она.

Удивленный, сколь быстро она согласилась с идеями Сторми, я спросил:

— Правда?

— В восемьдесят шесть лет, дитя, я уже знаю, что мир куда более загадочное место, чем осознает большинство людей, и каждый момент жизни полон смысла и значения. Собственно, я узнала все это в двадцать шесть лет, одной безумно жаркой ночью в маленьком городке Одинокий Опоссум.

— Одинокий Опоссум? Никогда о нем не слышал.

— Одинокий Опоссум, штат Аризона. Не многие о нем слышали. Но придет день, может, и скоро, когда его название будут знать все люди этого мира.

Мысль о том, что Одинокий Опоссум приобретет мировую известность, порадовала ее, потому что она широко улыбнулась, отчего на обеих щеках появились ямочки, а потом удовлетворенно выдохнула, как случалось в ресторане после того, как посетители добивали тарелку приготовленного мною хаша с ростбифом.

— И что случилось одной безумно жаркой ночью шестьдесят лет тому назад в городе Одинокий Опоссум?

Она подмигнула.

— Не твоего ума дело.

— А почему все живущие в этом мире когда-нибудь будут знать название этого города?

— Когда ты побудешь моим водителем месяц или два и мы получше узнаем друг друга, я тебе расскажу.

— Я не ваш водитель, мэм.

— Называй меня Эди.

— Да, мэм.

Продвигаясь на юг, мы поднялись на холм и помчались вниз по длинному пологому склону, когда мимо нас в северном направлении проехал патрульный автомобиль Калифорнийской дорожной полиции. Я слишком поздно убрал ногу с педали газа. Патрульный затормозил, включил мигалку, переехал через разделительную полосу и скоро уже мчался следом за нами.

— Он не засек тебя радаром или чем-то там еще. Доказательств у него нет. Его слово против твоего, ничего больше.

— Но я превысил разрешенную скорость.

— Ни в чем не признавайся, дитя.

— Я не могу лгать полисмену, мэм. Разве что если он продажный, или маньяк, или что-то в этом роде. Плохишу можно и солгать.

Когда я свернул на обочину, миссис Фишер повернулась ко мне:

— Тогда позволь вести разговор мне.

— Водитель — я. Он пожелает услышать мои ответы.

— Нет, если ты глухонемой.

— Еще одна ложь. И потом, они могут разрешить сесть за руль немому, но вот насчет глухого я не уверен.

— Тогда ты будешь просто немым. И тебе не придется лгать. Я скажу, что ты немой, а твое дело — молчать.

Опустив стекло, наблюдая в боковое зеркало, как позади останавливается патрульный автомобиль, я ответил:

— Это плохая идея.

— Никто не отправится за решетку, дитя. Если только полиция не разыскивает тебя.

— Разыскивает, но они не знают моего имени, и у них нет фотографии, только приметы.

На ее лице отразилось недовольство, но не тем, что меня разыскивала полиция. «Одди, для твоего же блага нельзя быть таким правдивым. Я же не спрашивала, в розыске ты или нет. Незачем выдавать такое добровольно».

— Извините, мэм. Я думал, вы хотите это знать.

— Дитя, ты сам сказал, что плохишу можно и солгать. Может, я плохой человек?

— Только не вы, мэм.

— Внешность может быть обманчивой. Может, я самый плохой человек, которого тебе довелось встретить за всю твою жизнь. Может, я демон.

— Нет, мэм. Мне встречались плохиши. Вы слойка с кремом.

В боковом зеркале мужчина, который вылез из патрульного автомобиля, габаритами мог дать фору Геркулесу. Не вызывало сомнений, что завтракает он дюжиной яиц, фунтом бекона и запивает все это дымящейся кружкой стероидов.

Миссис Фишер приумолкла после того, как я назвал ее слойкой с кремом, но тут снова подала голос:

— Я собираюсь солгать полисмену, дитя. Разве из-за этого я не становлюсь плохой?

— Это неправильно, — попытался я задобрить ее, опасаясь, что мое сравнение ее обидело. — Это нехорошо, но, по большому счету, ничего очень уж плохого в этом нет.

— А теперь молчи. Остальное предоставь мне.

Мгновением позже громадный коп возник у моего окна, закрыв собой солнце, как при затмении. Он наклонился и заглянул в салон, хмурясь и сощурив серые глаза, словно «Мерседес» воспринимал аквариумом, а меня — плавающей в нем экзотической рыбкой, какую он никогда раньше не видел.

Я обратил внимание, что коп — симпатичный парень, в этом ему не откажешь, пусть и с головой, размером не уступающей колоде мясника. И серые глаза, не тусклые — яркие, оттенком больше напоминали не пепел, а серебро. Взглядом он легко сдирал кожуру обмана, обнажая сердцевину: вину.

— Ты знаешь, с какой скоростью ты ехал? — спросил он. Этот вопрос они задавали всегда, предоставляя возможность сказать правду и признать себя виновным или солгать копу и нарваться на более суровый приговор.

Я забыл, что по легенде немой, но, прежде чем успел заговорить, миссис Фишер спросила:

— Энди Шефорн, это ты?

Его режущий взгляд сместился с меня на нее и разом смягчился: лезвие из нержавеющей стали превратилось в плюшевого кролика.

— Эди Фишер, чтоб мне жить и дышать, — мне показалось, что в его улыбке слишком уж много зубов, больших и белых, как клавиши пианино. — Сколько прошло лет?.. Четыре! И вы не постарели ни на день.

— Да ладно, я выгляжу на десять лет старше. Сколько теперь у вас с Пенни детей? Насколько я помню, тогда было пять.

— Семь, — ответил он, — но мы намерены остановиться на восьми.

— Думаете, это самое лучшее число? — спросила она, и они рассмеялись.

Хотя коп стоял у моего окна, а его голова находилась в считаных дюймах от моей, я для него не существовал.

— Далеко не все торопятся заводить детей, поэтому кто-то должен заботиться об этом.

— Мне бы хотелось снова взглянуть на твоих детей… и на двух новых.

— Подъезжайте к обеду.

— Обязательно подъеду, как только закончится это маленькое приключение.

— А где Оскар? Спит в салоне?

— Дорогой, боюсь, Оскар отошел в мир иной четыре дня тому назад.

Слезы потекли из глаз Энди Шефорна. Такие же большие, как и все остальное, размером с виноградину, и он не пытался их вытирать.

Миссис Фишер, увидев его печаль, воскликнула:

— Дорогой, его конец не был ужасен, совсем нет. Мы с ним сидели в прекрасном ресторане. Только что отменно пообедали. Оскар доел восхитительный десерт, крем-брюле, какого мы никогда не пробовали. А когда положил ложку, его глаза широко раскрылись, и он сказал мне:

«Ох, я думаю, пришла пора попрощаться!» — и мертвым откинулся на спинку стула.

Шефорн наконец смахнул слезы.

— Он был чудесным человеком. Если бы не он, я бы никогда не встретил Пенни.

— Он знал, что она станет тебе идеальной женой.

Я ощущал соль в его слезах, клянусь, ощущал, и от форменной рубашки шел запах крахмала, выделялся под действием тепла его тела. В кабине становилось влажно, она все более напоминала прачечную на колесах.

— Между прочим, — продолжила миссис Фишер, — этот молодой человек — мой новый водитель, Томас.

Патрульный Шефорн не протянул мокрую от слез руку, которая как минимум вдвое превосходила размером любую из моих.

— Приятно познакомиться, Том.

Вжимаясь в спинку сиденья, чтобы оставить побольше места его огромной голове, я ответил:

— И мне, сэр.

Мой голос чудесным образом вернулся ко мне, я уже мог не изображать немого.

— Тебе будет непросто заменить Оскара.

— Мне это известно, сэр.

— И оказаться под крылышком Эди Фишер — это царский подарок судьбы. — Прежде чем я успел ответить, Шефорн спросил у моей пассажирки: — Том уже выглажен?

— Еще нет, — ответила она. — Он со мной еще меньше часа. И он еще не полностью синий. Но он куда более синий и более выглаженный, чем любой другой молодой человек его возраста, с которыми я когда-либо сталкивалась. Он станет полностью синим и выглаженным очень скоро.

— Хорошо. Очень хорошо. Узнав о случившемся с Оскаром, я даже боюсь спросить… как Хитклифф?

— Хит по-прежнему мертв, дорогой.

— Но в остальном все в порядке?

— Да, он идеальный. Послушай, Энди, дорогой, я бы с удовольствием проболтала с тобой весь день, но мы немного торопимся.

— И куда вы едете? — спросил коп.

— Куда-то на юг, — ответила она, — мы не знаем, куда именно, но узнаем нужное нам место, когда попадем туда.

— Вам нужен полицейский эскорт? Я могу расчистить вам путь, нет проблем.

— Ты очень милый, — улыбнулась ему миссис Фишер, — но тут мы должны справиться сами.

— Вы всегда демонстрировали независимость. Наверное, это образ жизни.

— Это образ жизни, — согласилась миссис Фишер.

Когда Энди Шефорн убрал голову из окна, воздух рванулся в кабину, словно из бутылки вытащили пробку. Когда он отступил на шаг, солнце нашло меня, и его лучи принялись ласкать лицо.

Я не поднимал стекло, пока мы не набрали скорость, вновь вернувшись на проезжую часть.

В зеркале заднего обзора я видел, что Энди стоит там, где мы его оставили, смотрит нам вслед. Он не поднял руку к фуражке, отдавая честь, но застыл навытяжку, словно пожилая пассажирка, которая сидела рядом со мной, была его командиром.

Мой психический магнетизм работал не на полную мощность, маскарадный ковбой лишь тенью мелькал в глубинах моего сознания, за исключением глаз, которые вращались, словно вода в сливном отверстии. Пока миссис Фишер и патрульный Шефорн наслаждались светской беседой, дальнобойщик, который намеревался где-то в будущем сжечь беспомощных детей, увеличил расстояние, отделявшее нас от него. Даже на скорости девяносто миль в час я бы не догнал его в ближайшие десять-пятнадцать минут. А вот когда расстояние заметно сократилось бы, мне, конечно, следовало полностью сосредоточиться на нем, вспоминая его лицо.

— Как давно вы знаете патрульного Шефорна?

— Почти восемнадцать лет. У нас спустило колесо. На другом лимузине. Оскар в семьдесят четыре года был в прекрасной форме. Энди проезжал мимо и, оценив ситуацию, настоял на том, чтобы Оскар отошел в сторону и позволил ему сменить колесо.

— А в ответ Оскар представил его будущей жене?

— Пенни. Она умная, хорошенькая, честолюбивая и любит детей. У нее диплом по виноделию.

— Я в этом ничего не понимаю. Потому что невежественный.

Миссис Фишер похлопала меня по плечу:

— Дитя, ничего подобного. Все знать невозможно. Виноделие — искусство создания вин. Пенни уже владела участком земли, где рос виноград, когда встретила Энди Шефорна. Каждый год она… они… увеличивали участок и продавали на сто ящиков вина больше, чем годом раньше. Скоро они могли продавать на четыреста ящиков больше, на семьсот. Из дорожной полиции уходят на пенсию после тридцати лет службы. Тогда он вместе с ней будет работать на виноградниках и в винокурне. А к тому времени, когда они передадут свое дело детям, их будет девять, а не восемь, как они планируют, бренд станет знаменитым. Им придется построить отдельную комнату на винокурне, чтобы выставлять все полученные призы, и это будет их семейный бизнес на многие, многие поколения.

— Это просто удивительно, мэм. Я про предсказание.

— Это не предсказание.

— Нет? Тогда что же?

— Просто так будет.

Я подумал об этом, но этот ее ответ ничего мне не объяснил.

— Вы напоминаете мне одну мою знакомую девушку, Аннамарию.

— Сорок лет тому назад я знала Аннамарию Юдель. Одаренного дизайнера женской одежды и портниху. Себе она все шила сама. Наверное, иначе и быть не могло, потому что при росте пять футов и два дюйма весила она триста шестьдесят фунтов. Голову брила каждый день, брови выщипывала. Лицо у нее было гладким, розовым и нежным, как у младенца, отличаясь только тройным подбородком.

— Другая Аннамария, — ответил я.

Теологи говорят нам, что это падший мир, что Адам и Ева погубили его, когда нарушили данное ими слово. Возможно, вы не верующий, но если вы честный человек, то согласитесь, что с этим местом что-то не так. Бессмысленное насилие, разъедающая зависть, слепая ярость, осознанное невежество вроде бы доказывают, что Земля катится в тартарары, но ведь хватает и абсурда, который мы видим везде. Люди разбитого мира, сошедшие с пути истинного и бредущие куда глаза глядят, к забвению или в поисках смысла, часто ведут себя глупо, а иногда и забавно. Их глупость — и моя тоже — иной раз может быть лампой, которая освещает мою душу, несмотря на все угрозы и страдания. Я подозревал, что к моменту нашего расставания миссис Фишер оставит меня светящимся.

— Я полагаю, вы даже знаете, сколько внуков будет у мистера и миссис Шефорн.

— Тридцать два.

— А из них девочек?

— Восемнадцать.

Я повернулся к ней. Миссис Фишер озорно улыбалась.

Проезжая мимо восемнадцатиколесника с логотипом «Пепси», я вспомнил ее ответы на некоторые вопросы полицейского.

— Так я очень скоро буду выглаженным и полностью синим.

— Совершенно верно, дитя. Ты уже заметно к этому продвинулся.

— А что это значит… быть выглаженным и полностью синим?

— Ты поймешь, став выглаженным и синим.

— Кто такой Хитклифф? — спросил я.

— Хит. Мой покойный муж. Истинная любовь моей жизни. В апреле исполнится двадцать восемь лет, как он умер.

— Патрульный Шефорн знает, что ваш муж умер?

— Естественно.

— Но он спросил, «в порядке ли у Хитклиффа в остальном».

— Ты отменный слушатель. Мне это нравится.

— На что вы сказали, что он идеальный.

— Мертвый, но идеальный.

Вместо того чтобы объяснить этот парадокс, миссис Фишер достала из огромной черной сумки упаковку шоколадного печенья. «Угощайся», — предложила она.

Но внезапно меня с силой потянуло на юг, не только благодаря моменту движения мчащегося «Мерседеса», но и психическим магнетизмом. Маскарадный ковбой находился где-то неподалеку, и мы быстро сокращали разделявшее нас расстояние.

Глава 5

Ни одну стоянку для грузовиков невозможно спутать с космопортом, но в этой — «Стар Трак»[4] — ощущалось что-то научно-фантастическое, и я бы не удивился, если бы луч перенес сюда из орбитального дома для престарелых Звездного флота капитана Кирка и мистера Спока в шлепанцах с кроликами, пижамах и с ходунками. Навесы над многими бетонными островками с топливными колонками — стальные овалы с неоновыми трубками по периметру — по ночам выглядели как летающие тарелки, а сами колонки напоминали роботов на плацу. Фасад большущего здания облицевали нержавеющей сталью — или пластиком, отлично имитирующим нержавеющую сталь, — с обводами и деталями столовой, построенной в стиле арт-деко, но нужного эффекта архитектору добиться не удалось. Из-за громадных размеров в здании чувствовалось что-то военное, не составляло труда представить его, скажем, штаб-квартирой инопланетного военачальника, командующего экспедиционным корпусом пришельцев.

Всю территорию стоянки огораживал забор, важный момент для дальнобойщиков в нынешние беззаконные времена, когда многим из них приходилось возить с собой оружие, легально или нет. Две широченные полосы асфальта вели к стоянке, две — к автостраде, проходили они через одни ворота, между барьерами из сетки, въезд и выезд контролировался установленными на столбах видеокамерами наблюдения. Над воротами висел транспарант с надписью: «ПАРКОВОЧНЫЕ ЗОНЫ ПАТРУЛИРУЮТСЯ 24/7».

Согласно большущему щиту-указателю, украшенному по периметру звездами, которые наверняка перемигивались в ночи разноцветными огоньками, «Стар Трак» предлагал полный спектр услуг, необходимых рыцарю дорог: все виды топлива, 24-часовое ремонтное обслуживание, ресторан, снэк-бар, мужские и женские душевые, номера мотеля, прачечную-автомат, парикмахерскую, тв-гостиную, игровой павильон, магазин путешественника, сувенирный магазин, часовню.

В последние годы для экономии топлива тягачи восемнадцатиколесников начали обретать аэродинамическую форму. И если отвлечься от рева двигателя, воображение позволяло увидеть все эти округлые и сглаженные «Питербилты», «Вольво», «Фрейтлайнеры», «Маки», «Форды» и «Кэты» без усилий скользящими по черным полосам асфальта, совсем как антигравитационные корабли в фильме «Звездные войны». Даже внешний вид классических широких и мощных «Кенуортов» и «Интерконтиненталей» претерпел определенные изменения, чтобы уменьшить лобовое сопротивление.

Бросающийся в глаза и мрачный «ПроСтар+» с черно-красно-серебристым тягачом и черным фургоном стоял среди сорока или пятидесяти трейлеров в северном конце стоянки. Медленно — чтобы запомнить номерной знак — проезжая мимо, я видел, что в кабине тягача никого нет, да и интуиция подсказывала, что маскарадный ковбой на какое-то время расстался со своим трейлером.

Чуть раньше я рассказал миссис Фишер, что этот дальнобойщик планирует три убийства, но не уточнил, каким образом добыл эти сведения.

— Это его трейлер. — Я нажал на педаль тормоза.

— Давай напустим на него копов.

— Нет, видите ли, недавно у меня был негативный опыт общения с полицией города Магик-Бич, который расположен неподалеку. И ФБР, возможно, ищет человека, приметы которого совпадают с моими. Я не плохиш, мэм, но некоторые чрезвычайно плохие люди нашли свою смерть в Магик-Биче и сильно пострадала чья-то недвижимость на достаточно большой территории. И я не хотел бы объяснять властям, как простой повар блюд быстрого приготовления раскрыл заговор, целью которого был взрыв атомных бомб в четырех мегаполисах, убил нескольких террористов и выбрался из города целым и невредимым.

— Ты не простой повар блюд быстрого приготовления.

— Об этом я и толкую, мэм.

Она склонила набок голову с седыми волосами и вновь посмотрела на меня, как австралийский попугай.

— Ты — загадка.

— Посмотрите, кто это говорит!

— То, что ты делаешь, напоминает романы Агаты Кристи… мисс Марпл, детектива-любителя?

— Я не очень-то похож на мисс Джейн Марпл.

— У тебя обаятельное лицо. — Мисс Фишер ущипнула меня за щеку. — И подозреваю, ум у тебя такой же острый, как у мисс Марпл, хотя этого ты мне еще не продемонстрировал.

В моем представлении Эди Фишер никак не ассоциировалась с мисс Марпл. Если бы какая-нибудь телекомпания захотела вернуть на экраны «Секретные материалы» с восьмидесятилетними агентами Малдером и Скалли, она вполне сошла бы за сильно постаревшую Джиллиан Андерсон, которая сыграла Скалли.

Маскарадный ковбой и его раскрашенный по индивидуальному заказу восемнадцатиколесник выглядели не менее подозрительными, чем Курильщик и все остальное в этом старом и раскрывающем все новые загадки и тайны телевизионном сериале.

— Я отдал бы что угодно, чтобы узнать, что он везет, — вырвалось у меня.

— Никогда не говори такого, дитя. Будь я дьяволом, я бы спросила, что ты подразумеваешь под «что угодно», ты бы пошел на поводу у своего любопытства, повторив с нажимом «что угодно», и в тот же момент — гоп ля! — оказался бы в кузове, увидел бы, что везет этот дальнобойщик, но в итоге продал бы свою бессмертную душу меньше чем за понюшку табака.

— Нельзя так легко продать свою душу.

— Теперь ты у нас доктор наук по части переговоров с демонами? Где ты добыл свой диплом, милый, в интернетовском университете, которым рулит какой-нибудь пятидесятилетний мужик, живущий в подвале дома его родителей, а гардероб его состоит исключительно из тренировочных костюмов?

— Это забавно мэм, до чего вы иногда саркастичны, но ваши шпильки не жалят.

— Все из-за моих ямочек. Ямочки примиряют.

— В любом случае вы не дьявол, миссис Фишер.

— Называй меня Эди. Послушай, дитя… если ты на вечеринке с сотней гостей и один из них дьявол, им окажется тот, на кого ты бы указал в последнюю очередь.

Я отъехал от трейлеров и бетонных островков с топливными колонками.

— Вечеринки я не люблю. Иногда надо надевать смешную шляпу, иногда есть суши, а это все равно что есть наживку для рыбной ловли. И всегда найдется какая-нибудь вдрызг пьяная девица, уверенная, что ты от нее без ума, тогда как ты всего лишь задаешься вопросом, вырвет ее тебе на рубашку или только на туфли.

— Я не о вечеринках, как ты прекрасно понимаешь.

В южном конце огороженного комплекса я припарковал лимузин на стоянке, предназначенной для легковушек, пикапов, внедорожников.

Озвучил свою мысль:

— Если он увидит меня раньше, чем я — его, мне, вероятно, конец.

— Некоторые детективы-любители — мастера камуфляжа, — указала миссис Фишер.

— Да, но инспектор Клузо[5] позаимствовал у меня набор «Все для камуфляжа», да так и не вернул.

— Слойка на руке может послужить отличным камуфляжем.

— Слойка на руке?

— Очаровательная бабулька, которая повиснет на твоей руке, чтобы держаться на ногах.

— Я не могу втягивать вас в эту историю, мэм. Вы не знаете меня, не знаете, как это опасно — находиться рядом со мной. Я благодарен вам за то, что вы меня подвезли, но теперь мы должны расстаться.

Из бардачка она достала черно-зеленую клетчатую кепку с коротким козырьком и большой, обшитой той же материей пуговицей наверху. Такие обычно носят шестидесятилетние мужчины, когда покупают спортивный кабриолет, чтобы произвести впечатление на женщин, которые в два раза их моложе.

— Она принадлежала Оскару. Вот кого отличал отменный вкус.

— Я надеюсь, его шоферская униформа не включала килт. Мэм, кепка не сильно меняет внешность.

— Надень ее. Надевай, надевай, — настаивала она. Достала из бардачка солнцезащитные очки и протянула мне. — Ты можешь их носить, они без диоптрий.

Хотя кепка подошла мне по размеру, я чувствовал, что выгляжу в ней глупо, словно пытаюсь сойти за шотландского гольфиста 1910 года.

Расстегнув молнию кожаного футляра, который миссис Фишер тоже достала из бардачка, она вынула из него двухунцевую бутылочку с золотистой жидкостью.

— Позволь намазать этим твою верхнюю губу.

Что это?

— Театральный клей. — Из того же футляра она извлекла три или четыре маленьких пластмассовых коробочки. — Усы, — пояснила она. — Разных видов. Большие к твоему лицу не подойдут. Надо что-то более неприметное. Но и не узкие стрелки. Слишком бросается в глаза. У меня есть и бородка!

— Почему вы возите с собой накладные усы и бороды?

Вопрос определенно поставил ее в тупик.

— А почему мне их с собой не возить?

Тихим голосом, но твердо я заявил:

— Приклеивать усы не буду.

— Тогда бородку. Ты станешь совершенно другим человеком.

— Я буду выглядеть нелепо.

— Ерунда, Одди. Ты приобретешь литературный облик. Увидев тебя в клетчатой кепке, солнцезащитных очках и с бородкой, все подумают, что ты знаменитый поэт.

— И какой поэт когда-нибудь так выглядел?

— Практически любой поэт из битников, в те дни.

— Битников больше нет.

— Потому что большая часть их поэзии смердит. Ты будешь писать лучше, — заявила она, откручивая крышку с бутылочки. — Подними подбородок.

— Извините, мэм. Нет. Я уважаю старших и все такое и вы удивительно добрая женщина, но я не буду приклеивать бороду к подбородку. Я не хочу выглядеть как Мейнард Г. Кребс.

— Кто такой Мейнард Г. Кребс?

— Приятель Доби Джиллис в старом телевизионном сериале[6], которому уже лет пятьдесят, но его постоянно где-нибудь да показывают.

— Не выглядишь ты человеком, который целыми днями просиживает на диване у телевизора.

— Благодарю вас, мэм. Я и не просиживаю. Просто ко мне все прилипает, даже имя приятеля Доби Джиллис.

Она радостно улыбнулась, заворачивая крышку.

— Ты такой милый мальчик… еще и гений.

— Не гений. Куда там. Просто у меня память, в которой все остается. — Я наклонился к ней, чтобы пожать руку. — Прощайте. Удачи вам. Да благословит вас Бог.

Мисс Фишер похлопала меня по руке, вместо того чтобы пожать.

— Не торопись. У меня есть хорошая книга.

— Я не знаю, что теперь произойдет, но точно знаю, что к вам я уже не вернусь.

— Разумеется, вернешься. Ты мой водитель.

— Я не хочу подвергать вашу жизнь риску.

— Ты подходишь к себе с очень уж строгими мерками. Машину ты водишь хорошо.

— Я хотел сказать, что у меня опасные враги.

— Они есть у всех, дорогой. А теперь иди и поиграй в мисс Марпл. Я буду здесь, когда закончишь.

Глава 6

В клетчатой кепке и солнцезащитных очках напоминая шотландского поэта-гольфиста, который оставил бородку дома, я подошел к парадной двери «Стар Трака». Створки автоматически разошлись с пневматическим шипением, которое воспринималось как осуждение моего облика.

Я очутился в некоем подобии вестибюля, безупречно чистом помещении шириной в двадцать и длиной в тридцать футов. Как и снаружи, стены обшили нержавеющей сталью, но, приглядевшись, я убедился, что это пластик, великолепная имитация стали, но все-таки имитация.

Слева находилась двустворчатая дверь под красной пластмассовой вывеской, на которой белыми буквами написали: «МАГАЗИН ПУТЕШЕСТВЕННИКА». Они продавали все: от наборов гаечных ключей до стелек, от открыток с гоночными автомобилями до Библии, от аудиокниг до цинковой мази. Мой психический магнетизм подсказывал, что в этом магазине маскарадного ковбоя мне не найти.

Ресторан, расположенный справа, делился на две зоны: для обычных автомобилистов и для дальнобойщиков, которых обслуживали быстрее. В этот странный век, когда столь многие считают себя обиженными, в каком-нибудь суде наверняка рассматривался иск с требованием запретить на стоянках для грузовиков разделять клиентов по категориям, не готовить в ресторанах блюда с высоким содержанием холестерина, разнообразить выбор в музыкальных автоматах, пока загруженных исключительно кантри, и исключить из лексикона дальнобойщиков сленг, который не понимают простые граждане.

По центру вестибюля высилась квадратная стойка, на каждой ее стороне крепилась карта-схема, позволяющая добраться до места, где оказывалась та или иная услуга из длинного списка, предлагаемого «Стар Траком». К сожалению, карта не могла вывести меня на карнавального ковбоя, поскольку ее не снабдили движущимся мигающим индикатором с надписью «ПСИХОПАТ».

За вестибюлем лежал широкий коридор, по сторонам которого находились павильон видеоигр, парикмахерская, магазин свежей выпечки и мороженого, магазин сувениров… Каждый квадратный дюйм всех поверхностей, от пола до потолка, за исключением окон в магазинах и стеклянных дверей, покрывали пластик или винил, яркий, гладкий, чистый. В наши дни едва ли не любая стоянка для грузовиков, будь это семейное предприятие или часть сети, выглядит так, будто ее отлили целиком в какой-то машине фантастических размеров и возможностей.

Тем не менее эта конкретная стоянка не вызывала отторжения, возможно, благодаря чистоте и яркости цветов, но и еще по одной причине: большинство дальнобойщиков, мимо которых я проходил, выглядели как любимый дядюшка или приятель главного героя в том или ином фильме. Полноватые мужчины с красными лицами и рабочими руками. Почти все носили джинсы или брюки цвета хаки, футболки или поло. Некоторые тяготели к стилю Джона Уэйна больше других, но практически у всех в наряде присутствовало что-то ковбойское: стетсон вместо предпочитаемой многими бейсболки с логотипом компании — производителя трейлеров, ремень с пряжкой в форме бронзовой лошади, ковбойские сапоги вместо саперных или кроссовок. Большие животы, нависающие над ремнями, не вызывали антипатии, наоборот, казались броней против враждебного мира. Тощие или толстые, эти мужчины выглядели так, будто могут справиться с любым делом, каким бы оно ни было.

Некоторые только удостаивали меня взгляда, другие кивали, парочка улыбнулась. В большинстве своем они меня игнорировали, возможно, потому, что дурацкая кепка и солнцезащитные очки в помещении предполагали наличие у меня каких-то психических проблем.

Разумеется, после половины десятилетия экономического хаоса и разложения общества когда-то крепкая дружба дальнобойщиков пошла трещинами из-за конкуренции за маршруты и грузы, а также «благодаря» высокой цене на топливо, ухудшающемуся состоянию автострад и лавине новых законов, регулирующих их работу. Свободы на дорогах стало существенно меньше. Их дружба когда-то поддерживалась средневолновыми рациями, американскими ценностями и просто верой. В наши дни их вера — предмет насмешек, их Америка все дальше уходит в прошлое, вот им и не остается ничего другого, как только уходить в себя.

В последние годы появились женщины-дальнобойщицы: как жены водителей, ставшие напарницами, так и составляющие пару. Находились и отчаянно храбрые, которые ездили в одиночку. Как и везде, среди них встречались самые разные, но симпатичных было на удивление много. Я и представить себе не мог, что в дальнобойщицы идут такие красотки. И все, кого я видел, бродя по «Стар Траку», улыбались мне. Все до единой.

Я думал, потому что выгляжу идиотом. Но дамы продолжали улыбаться мне и после того, как я снял кепку и сдвинул солнцезащитные очки на волосы. Не знаю почему. Из носа у меня ничего не висело. Язык не нашел остатков пищи, застрявших между зубов.

В поисках нужного мне человека я обошел все общественные помещения главного здания, от часовни на наземном этаже до последнего этажа, где обнаружил прачечную-автомат, кабинет мануальщика, большую ТВ-гостиную и душевые. Они находились в длинном коридоре, каждая — за запертой дверью с номером.

У дежурной, веселой женщины в синей униформе, на груди висел бейджик с именем «ЗИЛЛА», прямо-таки Годзилла, только без первого слога[7].

После того как я заплатил за помывку, Зилла выдала мне махровое полотенце, мочалку и пластиковый пакет, в котором лежали миниатюрный кусочек мыла, крошечный пузырек с шампунем и точно такой же с кондиционером. Когда она потянулась к ключу «Кабинки 7» — все ключи висели на красной дощечке у нее за спиной, — я спросил, не может ли она дать мне ключ от «Кабинки 5». Зилла сказала, что все кабинки одинаковые, но я объяснил, что «5» — моя счастливая цифра. Если она и подумала, что я ку-ку, раз прошу разрешить принять душ в кабинке со своим счастливым номером, то не подала виду.

«Кабинка 5» представляла собой обычную ванную комнату с унитазом, раковиной, зеркалом над ней и душевой за дверью из матового стекла, к которой крепилась вешалка для полотенец. Пол и стены выложили блестящей белой керамической плиткой, как и скамью рядом с душевой. Все сверкало и выглядело не просто чистым, но и продезинфицированным. По такому полу я мог безбоязненно ходить босиком. Правда, есть с него бы не стал.

Кабины тягачей оборудуют и двуспальной кроватью, и встроенным холодильником, и микроволновкой под приборным щитком. Чего в тягаче нет никогда, так это ванной комнаты. А в долгих поездках шоферы не хотят оплачивать номер в мотеле только для того, чтобы по-быстрому принять душ.

Повесив полотенце и положив мочалку на пол душевой, поставив все остальное на столешницу у раковины, я посмотрел в зеркало и решил, что только самую малость напоминаю шута с очками на волосах, а потом отвернулся, оглядывая кабинку.

Пять — не мое счастливое число. Нет у меня счастливых чисел, как нет официального дерева, или цветка, или птицы Одда Томаса. Заговорив о счастливой цифре, я даже не солгал или солгал по мелочи. Такая ложь никому не могла повредить. Я просто не мог назвать настоящую причину, по которой мне потребовалась «Кабинка 5». Такое со мной случается часто.

В «Кабинку 5» меня потянул психический магнетизм. Учитывая, что искал я маскарадного ковбоя, а кабинка пустовала, раз ключ висел на стене за спиной Зиллы, я понятия не имел, что там найду.

Если бы ковбой побывал здесь до меня, я бы обнаружил следы его психического присутствия, как служебная собака обнаруживает след сбежавшего преступника по частичкам кожи, каплям пота и так далее.

Хотя кабинка пахла дезинфицирующим средством с лимонной отдушкой и ее тщательно вымыли после последнего посетителя, я искал паранормальные улики прикосновений ковбоя к хромированным кранам раковины, сливной ручке унитаза, двери душевой. Но нет, ничто не говорило о том, что в этой кабинке ранее побывал этот странный дальнобойщик, с которым судьба свела меня на автомобильной стоянке супермаркета.

Я размышлял: то ли включить воду и прикинуться, будто принимаю душ, ради спокойствия Зиллы, сидевшей за столиком дежурного, то ли просто уйти, ничего не объясняя, когда периферийным зрением уловил движение, заставившее меня в тревоге повернуться налево. В кабинке я по-прежнему оставался один. Что-то двигалось только в зеркале, и движение это никак не могло быть отражением движений в кабинке.

Шагнув к зеркалу, я увидел, что кабинка начисто лишилась белой керамической облицовки. На меня смотрели голые бетонные стены. Несколько флуоресцентных ламп на потолке заменила одна лампа накаливания, висящая на проводе. И хотя я не чувствовал никакого ветерка, лампа лениво раскачивалась, и движущийся круг света заставлял тени скользить, словно в медленном танце.

Что-то влажное расползлось по моей правой щеке, я повернулся и обнаружил, что нахожусь не в душевой кабинке «Стар Трака», а в тесном помещении, мрачном, как подземная тюремная камера, с бетонными стенами, увиденными мной в зеркале. Может, и не бетонными. Может, я видел… только идею бетона. Не знаю, что я под этим подразумеваю. И теперь я чувствовал сквозняк, который раскачивал лампу. Еще более удивительным стало для меня присутствие маскарадного ковбоя, чья слюна сползала по моему лицу.

Его материализация, совсем как вызванного дьявола, появившегося в пентаграмме, привела к тому, что у меня перехватило дыхание, а вид большого пистолета сорок пятого калибра с глушителем, «Сиг Сауэра», направленного мне в лицо, парализовал меня.

Моим единственным оружием оставалось остроумие, хотя убить такое оружие не могло. Но в этот момент я не мог придумать достойной ремарки, а потому, испытывая отвращение к плевку, возмущенно произнес: «Фу!»

В сумраке, с торчащими во все стороны белыми волосами, он выглядел как одна из этих кукол-троллей, которые всегда казались мне какими-то безумными. Его цианидо-синие глаза, буквально светящиеся изнутри, соответствовали яду, которым сочились его слова: «Теперь яблоки у тебя закончились, что красные, что зеленые, так, Джонни Яблочное Семечко? Я хочу, чтобы ты объяснил мне, кто ты и откуда, но еще больше я хочу, чтобы ты просто умер».

И не дав мне времени даже на короткий ответ, — а я уже собрался сказать ему, кто я и откуда, — он нажал на спусковой крючок, моя шея словно взорвалась, боль тысячью осколков взрезала тело, кровь фонтаном хлынула из раны, и темнота утянула меня в себя.

Глава 7

Смерть обошлась без сновидений, если это была смерть, а потом я очнулся, лежа на облицованном белой керамической плиткой полу.

Солнцезащитные очки свалились с моей головы и переломились на перемычке. Они лежали под махровым полотенцем, которое висело на двери в душевую.

Я лежал на боку, в позе зародыша, и, наверное, плакал бы, зовя мамочку, не будь моя мама психически нездоровой женщиной, которая в детстве часто угрожала мне пистолетом. Я воспитывался не в соответствии с принципами доктора Бенджамина Спока, а согласно куда более мрачным теориям мистера Джекила.

Боли я не чувствовал, но как-то не хотелось подносить руку к шее из страха найти разорванную плоть и глубокую рану. Решившись сглотнуть, я обнаружил, что мне это по силам, а потом осознал, что могу дышать, да и во рту нет отвратительного привкуса крови.

Лишившись причины для существования, когда я потерял Сторми Ллевеллин девятнадцать месяцев тому назад, я проживал жизнь, в которой совершенно не нуждался. Смерти я не боялся, но надеялся избежать сильной боли, долгих страданий и вызванных сотрясением мозга обмороков, после которых приходишь в себя, чтобы увидеть, что ты весь в постыдных татуировках. Теперь же я облегченно вздохнул, потому что загадочным образом остался жив и невредим. Облегченно по большей части потому, что пообещал Аннамарии защищать ее от тех, кто намеревался ее убить, и потому, что я чувствовал себя обязанным спасти трех невинных детей, которых ковбой-дальнобойщик собирался сжечь живьем, и потому, что внезапно мне страшно захотелось съесть тарелку с мясным рулетом в сырном соусе, картофелем-фри и салатом из шинкованной капусты. Я надеялся, что сделаю все это до того, как умру вновь и останусь мертвым.

У последней трапезы приговоренного к смерти есть один существенный плюс: насчет изжоги на следующий день можно не беспокоиться.

Поднявшись, я обнаружил, что не один. Быстро развернулся к тому, кто сейчас делил со мной кабинку, пусть и не с балетной грацией, присущей Барышникову в «Лебедином озере». Мои руки взлетели вверх, чтобы перехватить пули, направленные мне в шею.

На облицованной белой плиткой скамье рядом с душевой сидел знаменитый мужчина, с приличным брюшком, одетый в черный костюм-тройку, белую рубашку, черный галстук и черные туфли, начищенные до блеска. Его круглое лицо, полные щеки и двойной подбородок присутствовали, пусть и не столь очевидно, даже на детских фотографиях. Тогда, как и теперь, нижняя губа выдавалась вперед относительно верхней. Никогда, однако, — ни в отрочестве, ни в зрелом возрасте — не создавалось ощущения, что он дуется. Наоборот, не вызывало сомнений, что он обдумывает какую-то глубокую идею.

— Мистер Хичкок! — воскликнул я, и он улыбнулся.

Меня только-только застрелили, а потом я чудесным образом оказался живым. Я полагал, что это не самый удачный момент для общения с Альфредом Хичкоком. В недоумении я подошел к раковине, наклонился к зеркалу, выискивая отражение бетонных стен и одной свисающей с потолка лампочки, подземной темницы или скотобойни, или где я там оказался, но видел лишь чистую, ярко освещенную душевую.

Мне никогда не нравилось смотреть на себя в зеркало. Почему именно, не знаю. Я, конечно, не такой красивый, как кинозвезда, но и не существо из Черной лагуны. У меня обычное лицо, которое ничем не выделяется в толпе, и я этому безмерно рад, потому что всегда стараюсь не привлекать к себе внимания. Есть что-то тревожное в разглядывании своего отражения. Дело не в том, что ты недоволен собственным лицом или смущен тщеславием. Может, когда смотришь в свои же глаза, ты не видишь там того, что хочется видеть… или замечаешь что-то такое, чего видеть как раз и не хочется.

Но по крайней мере мое лицо не забрызгала кровь, а глаза не были мертвыми и горящими, как у зомби. Не знаю, каково оно — быть душой, не желающей отправиться на Другую сторону, но я точно знал, что таковой не стал. Если встреча с маскарадным ковбоем была не галлюцинацией или видением из будущего, если меня действительно убили выстрелом в шею, тогда я тем не менее чудесным образом ожил.

Я не пытался понять, как такое могло быть. Мир полон чудес, и я знал по собственному опыту, что для каждого чуда найдется объяснение… или не найдется. Я не мог заставить Природу раздвинуть занавес и показать мне тайную машинерию, которая и заставляет мир крутиться.

Когда я вновь повернулся к мистеру Хичкоку, знаменитый режиссер поднял обе руки, со сжатыми кулаками и оттопыренными большими пальцами.

Я присел рядом с ним на скамью. Руки тряслись. Я обхватил ими колени, чтобы унять дрожь.

Он еще дальше оттопырил нижнюю губу и кивнул. Хотя его лицо более всего подходило для того, чтобы оставаться мрачным, он улыбался и казался веселым. Судя по сухому блеску его глаз, он мог отпустить какую-то шутку, которая наверняка рассмешила бы меня. Но он умер в 1980 году, я видел его душу, а души не разговаривали.

В прошлых томах моих мемуаров я писал о других знаменитых душах, которые отыскивали меня в надежде, что я помогу им набраться храбрости и все-таки покинуть этот мир. Мистер Элвис Пресли провел со мной несколько лет, прежде чем я понял, почему он задержался здесь, и смог убедить отправиться на Другую сторону. Мистер Фрэнк Синатра пробыл со мной гораздо меньше времени, показав, что душа у него более вспыльчивая, чем у короля рок-н-ролла, и он помог мне куда как больше, чем я ему, но в итоге и он, похоже, пересек границу между мирами.

Исходя из личного опыта, я ошибочно предполагал, что и следующей знаменитостью, которая обратится ко мне за помощью и советом, будет легендарный певец или певица. Может, Бинг Кросби, или Бобби Дарин, или Джон Леннон. Если вдруг у меня случался плохой день, я тревожился, что ко мне заявится Сид Вишес или Курт Кобейн.

Но пришел мистер Альфред Хичкок, один из пяти самых знаменитых режиссеров в истории Голливуда, создатель как «Психоза», так и искрометной комедии «Мистер и миссис Смит», и множества других шедевров, пришел за помощью через несколько десятилетий после смерти. Я уже многое о нем знал. Потом узнал еще больше. Но в тот момент, в душевой комнате «Стар Трака», чувствовал себя интеллектуально неадекватным для того, чтобы давать советы человеку, так много добившемуся в жизни.

Все еще в шоке от смерти и воскрешения, если такое действительно случилось, я просто потерял дар речи. Долго смотрел на него, потом оглядел белую комнату, словно рассчитывал прочитать на стенах слова, которые надо сказать ему. Но написать их не удосужились. Поэтому не оставалось ничего иного, как говорить первое, что придет в голову, чтобы он не принял меня за глухонемого:

— Извините, я никак не могу прийти в себя. Стены были бетонные. Ковбой появился внезапно. А может, не появился. Выстрелил мне в шею. В упор. А может, не выстрелил. Извините. Вы ничего не знаете о ковбое. На самом деле он не ковбой. Водит трейлер, но не лошадь. Ой, лошадь никто не водит, разумеется. На ней ездят. У нее же нет колес. Но вы понимаете, о чем я… Этот подонок называл меня Джонни Яблочное Семечко. Не то чтобы Джонни Яблочное Семечко — оскорбление. Джонни был великим человеком. Дело в том, как он это имя произнес. Пренебрежительно. С презрением. Он отвратительный тип. Я про ковбоя, не про Джонни Яблочное Семечко. Если бы он не посадил эти деревья пару сотен лет тому назад, я бы не нашел боеприпасов в супермаркете и умер бы в продуктовом отделе.

Мистер Хичкок поднял одну руку, чтобы положить на нее подбородок, и смотрел на меня с искренним интересом, словно я был Шерлок, а он — Ватсон, хотя я больше походил на Ларри-Кёрли-Мо[8], а он — на Эйнштейна.

После нескольких глубоких вздохов я более-менее взял нервы под контроль.

— Сэр, я сделаю для вас все, что смогу. Вы оказали мне честь, придя ко мне. Но, поскольку вас не убили, значит, вы не хотите уходить из этого мира по каким-то личным причинам. Может, чувства вины. Может, вас мучает совесть за что-то сделанное при жизни.

Он изогнул одну бровь.

— У мистера Пресли и мистера Синатры, — продолжил я, — личная жизнь была такой же открытой для всех, как и их карьера, поэтому я и смог определить причины, по которым их души задержались здесь. Я думаю, вы никого не допускали ни в свою личную жизнь, ни в ваши семейные отношения, а поскольку говорить вы не можете, мне будет достаточно сложно выяснить, что удерживает вас в этом мире, и я надеюсь, что вы будете терпеливы и отнесетесь к этому с пониманием.

Он убрал руку из-под подбородка, чтобы по-доброму похлопать меня по плечу, как бы давая понять, что он не ожидает, что я сразу подведу его к небесному эскалатору после того, как он провел среди живых так много лет.

Задержавшиеся в этом мире души мертвых для меня такие же теплые и материальные, как и любой живой человек. Они могут похлопать меня по плечу, как только что сделал мистер Хичкок, и я могу их обнять, утешая, но у них нет возможности ударить меня, вцепиться в лицо ногтями, задушить — короче, нанести травму или убить. Если души охватывает злость, их кулаки пролетают сквозь меня, не причиняя никакого вреда.

Единственное, чем душа опасна для живых, — это полтергейст. Такое состояние вызывается раздражением и яростью. Разъяренный призрак черпает энергию в каком-то черном месте и закачивает ее в этот мир, поднимая в воздух все, от книг до мебели, устраивая тарелочные бомбардировки.

Если в общем, на полтергейст способны души, не искупившие грехи, не только злобные. Если они в конце концов покидают этот мир, то, скорее всего, оказываются в Темной половине последующего, где не получить ни пирожных, ни горячего шоколада. Бывают, конечно, исключения — полтергейсты с добрыми намерениями, вроде того, что устроил мистер Синатра, когда в критический момент пришел мне на помощь в Магик-Биче чуть больше месяца тому назад.

Я отдаю себе отчет, что эта часть моего рассказа начинает звучать как бесстыдная похвальба и порождает сомнения в моей правдивости. Могу только сказать, что души знаменитостей составляют лишь крошечную часть от общего числа задержавшихся в этом мире душ, которым я помог перебраться на Другую сторону. И если вы думаете, что я специально ввел их в повествование, чтобы продать побольше экземпляров моих книг, вы не правы, поскольку эти мемуары никогда не будут опубликованы при моей жизни, чтобы гарантировать, что я не проведу остаток дней в каком-нибудь секретном государственном научно-техническом комплексе в роли лабораторной крысы.

А покинув этот мир, независимо от того, в Темную я попаду сторону или в Светлую, я не смогу воспользоваться роялти после смерти. Если с теологией у меня все в порядке, тогда в Светлой стороне ты получаешь все, что тебе нужно или ты хочешь, бесплатно, а в Темной никакая валюта не поможет выбраться оттуда.

Мистер Хичкок перестал похлопывать меня по плечу, поднялся с облицованной плиткой скамьи, пересек душевую комнату. Поманил меня пальцем и, когда я встал, прошел через закрытую дверь в коридор.

Безусловно, путешествовать после смерти гораздо проще. Не нужно обращать внимания на двери, кассы оплаты проезда по автостраде, агентов безопасности в аэропортах, которые хотят залезть тебе в зад.

Когда я открыл дверь и вышел в коридор, Зилла складывала свежие выстиранные полотенца.

Мистер Хичкок прошел на сотню ярдов дальше, ждал меня на пересечении этого коридора с другим, который вел к ТВ-гостиной и кабинету мануальщика. Он высоко поднял правую руку и помахал ею, будто мы находились на запруженном толпой железнодорожном вокзале и он привлекал мое внимание, опасаясь, что иначе я его не замечу.

— Я решил все-таки не принимать душ, мэм. Идея душа оказалась достаточно освежающей.

— Я могу вернуть вам только часть денег. — В ее голосе слышались извиняющиеся нотки.

Мне не терпелось последовать за мистером Хичкоком, который определенно собирался куда-то меня отвести, поэтому я ответил: «Все нормально. Ничего возвращать не надо».

Когда я повернулся, чтобы уйти, она направилась ко мне.

— Подождите минуточку, сэр, пожалуйста. Дело в том, что полотенце отправляется в стирку независимо от того пользовались вы им или нет, и мы должны вымыть душевую.

Она действительно пыталась объяснить, почему не может вернуть все деньги.

— Я понимаю. Нет проблем.

— Но половину денег я могу вам вернуть.

— Нет, мэм, все хорошо. Это была только идея душа, но я заплатил за нее бумажными деньгами, которые только идея денег, поэтому обмен совершенно равноценный.

В замешательстве она не нашлась с ответом, и я поспешил к мистеру Хичкоку.

Он повел меня по второму коридору, который упирался в противопожарную дверь с табличкой «ЛЕСТНИЦА» на ней. Мистер Хичкок прошел сквозь нее, а мне пришлось открывать тяжелую металлическую дверь более традиционным способом, и выйдя на лестничную площадку, я увидел, что он уже миновал первый пролет. Его ноги парили в нескольких дюймах над ступеньками.

Следуя за ним, глядя на него сверху вниз, я решил, что внешне ему пятьдесят с небольшим, то есть выглядит он не как в последние годы жизни. Волосы еще оставались темными, пусть и редели, и на макушке только начала образовываться лысина. Он родился в 1899 году, и его пятидесятые годы пришлись на 1950-е, десятилетие, когда он снял «Окно во двор», «В случае убийства набирайте „М“», «Незнакомцы в поезде», «На север через северо-запад», «Поймать вора», «Не тот человек», «Головокружение», больше классических фильмов, чем большинство режиссеров снимают за всю свою жизнь. «Ребекка», вторая версия «Человека, который слишком много знал», «Дурная слава», «Завороженный», «Подозрение», «Тень сомнения» и многие другие великие фильмы вышли на экраны раньше. «Психоз», «Птицы» и еще несколько ему только предстояло снять.

Мы спустились на четыре пролета, которые привели нас в подвал. С апломбом, который он привык проявлять в жизни, режиссер проплыл сквозь еще одну закрытую дверь, и я обнаружил, что за ней находится механическое сердце «Стар Трака», огромное помещение с бойлерами, охладителями, лабиринтом теплоизолированных труб, обеспечивающим обогрев и охлаждение всего комплекса, и множеством другого оборудования, предназначение которого оставалось для меня тайной. По ощущениям я словно перенесся в машинное отделение космического корабля.

Флюоресцентные лампы заливали помещение ярким, холодным светом. Стальные кожуха различных машин блестели, словно покрытые корочкой льда.

Мистер Хичкок, разумеется, не отбрасывал тени, а моя жалась к моим ногам, когда мы остановились, как мне показалось, в самом центре подвала. Режиссер прижал палец к губам, предлагая молчать, потом склонил голову направо, театральным жестом поднес руку к уху, тем самым напомнив мне, что начинал свою долгую карьеру в эпоху немого кино.

Я тоже склонил голову, и мы стояли в комичной позе, словно Лорел и Харди[9], гадающие о причине загадочного звука, доносящегося до них, чтобы через секунду выяснить: это звук сброшенного им на головы пианино. Гудение и урчание машин угрозы собой не представляло, а больше я ничего не слышал, во всяком случае звуков, от которых волосы на загривке вставали дыбом.

Но потом что-то я услышал, спор двух мужчин, слова приглушенные, неразборчивые… но близкие. В удивлении я повернулся, но никто не составлял нам компанию на открытой части этого зала, а проход, по которому мы пришли, тоже пустовал. Другие проходы между рядов машин я еще не осматривал, но сомневался, что найду в каком-то из них увлеченных разговором двоих мужчин. Сердитые голоса раздавались совсем близко, но казались нереальными, громкие и неразборчивые, как голоса злобных тварей в кошмарном сне.

Их разговор затихал, потом приблизился, стал еще более громким, но слова по-прежнему оставались неразборчивыми, словно разговаривали они в нескольких футах от меня, но по другую сторону невидимой мне стены. Я повернулся, и разъяренный мужчина в джинсах и черной кожаной куртке прошел так близко от меня, что я мог бы к нему прикоснуться, но при этом не замечал моего присутствия.

Его суровому лицу, похоже, пришлось многое пережить. Он напоминал упрямого, но не очень умелого боксера, который пропускал слишком много сильных ударов. Яростный взгляд глаз под тяжелыми веками метался из стороны в сторону, и в нем читалось отчаяние зверя, рожденного, чтобы быть свободным, но с раннего возраста загнанного в клетку.

И еще мужчина был полупрозрачным.

Задержавшиеся в этом мире души мертвых выглядят для меня такими же реальными, как живые люди. Если они не демонстрируют свои смертельные раны — в отличие от обезглавленной женщины, которая встретилась мне на улице, — не проходят сквозь стены и не плывут над землей, я далеко не всегда могу опознать в них призраков.

Этот мускулистый, с толстой шеей и разбитым каменным лицом мужчина призраком не был. Его голос пусть и доносился сквозь слой ваты толщиной в фут или два и сильно искажался, словно я прослушивал магнитофонную запись, пущенную с малой скоростью, тем не менее разительно отличался от молчания призраков.

Он резко поменял направление движения, прошел сквозь меня, и я ощутил холод в тот самый момент, когда мы вдвоем занимали один и тот же кусочек пространства. Я тут же повернулся к нему, он уже отошел на шаг, тоже повернулся, и мы оказались лицом к лицу. Он резко перестал говорить. Посмотрел направо, налево, вниз, вверх, и я заподозрил, что и он почувствовал холод, но ничем иным я свое присутствие не выдавал. Для меня он выглядел полупрозрачным призраком, но для него я оставался невидимым.

На мгновение я осознал — но не увидел, — что помещение, в котором он находился, тех же размеров, что и подвальный зал, где стоял я, но только пустое и заброшенное. Холодный бетон и сумеречный свет.

Второй мужчина в другом подвале заговорил вновь и появился в поле моего зрения: маскарадный ковбой. Такой же полупрозрачный, как и парень, с которым он спорил.

Отвернувшись от меня, первый мужчина присоединился к будущему убийце, и они пошли прочь, быстро скрылись из виду, а их голоса смолкли.

Я более не ощущал альтернативного подвала. Но услышал другие звуки: будто захлопнулись две стальные противопожарные двери, одна чуть позже другой, первая чуть мягче, чем вторая.

Повернувшись к мистеру Хичкоку, я увидел, что он наблюдает за мной. Словно интересуясь моей реакцией на случившееся, он вскинул брови.

Меня не назовешь важной персоной, с какой стороны ни посмотри, но в тот момент я едва не почувствовал себя таковой. Несмотря на мои паранормальные способности, я всего лишь скромный безработный повар блюд быстрого приготовления, который пытается радовать клиентов, когда у него есть работа, и, если возможно, всегда все делать правильно. Но теперь я внезапно подумал обо всех главных мужских ролях в фильмах мистера Хичкока и посчитал себя обязанным оправдать ожидания режиссера, ответить вскинутым бровям репликой, достойной того, чтобы слететь с губ Кэри Гранта.

Но сказал совсем другое: «Э… вау… видите ли… знаете… дело в том… я не понимаю. Где были эти двое мужчин? Где они теперь? Их спор связан с тем, что произошло в этом месте раньше? Или произойдет в будущем?»

Он покачал головой и пальцем постучал по циферблату наручных часов, возможно показывая, что время в обоих подвалах одно и то же и увиденное мною произошло только что. А может, он рекламировал «Ролекс» при жизни и полагал своим долгом продавать бренд после смерти.

— Сэр, я сбит с толку.

Мистер Хичкок поднял руки с растопыренными пальцами, на лице изобразилось полное изумление. Он как бы говорил: «Ты? Сбит с толку? Который знает? Удивительно! Невозможно! Не верю!»

Будь он Квентин Тарантино или Оливер Стоун, я мог бы чуточку и обидеться — или даже встревожился из-за возможности бессмысленного насилия, — но в свое время он славился своими клоунскими выходками и страстью к подшучиванию. Его друг, актер Джерард Дюморье, однажды выступал на сцене театра Сент-Джеймс в Лондоне, так во время спектакля мистеру Хичкоку удалось каким-то образом провести лошадь в гримерку актера. И Дюморье, вернувшись туда по окончании спектакля, обнаружил громадное животное, удовлетворенно жующее овес из торбы.

Теперь режиссер отвернулся от меня и заскользил по подвалу, словно надел коньки, а пол превратился в каток, и мне пришлось чуть ли не бежать, чтобы поспевать за ним. Он прошел сквозь тяжелую металлическую дверь. Я распахнул ее, гадая, не эта ли дверь хлопнула дважды в быстрой последовательности, когда полупрозрачный ковбой вышел из другого подвала… или из этого подвала, или из обоих.

В нарастающем замешательстве я поспешил по тускло освещенному коридору к двум лифтам: поменьше — для людей, побольше — для грузов, где меня поджидал мистер Хичкок. Как только я подошел, звякнул колокольчик, и двери маленького лифта открылись. Он вошел в кабину, я последовал за ним.

Если бы я и смог придумать реплику, достойную Кэри Гранта, прежде чем успел бы ее произнести, режиссер взмыл к крыше кабины и исчез. Никогда я не встречал такого веселого, такого игривого призрака, и явное наслаждение, которое он получал от сверхъестественных способностей, озадачивало меня.

Выйдя из лифта на первом этаже, где находились основные магазины «Стар Трака», я заметил мистера Хичкока по правую руку от меня. Он стоял в вестибюле у квадратной стойки с картами-схемами стоянки. Поднял правую руку, словно я мог не узнать его среди десятка или около того дальнобойщиков, в тот момент входящих или выходящих из здания.

Когда я подошел, он исчез, чтобы вновь появиться уже по другую сторону входной двери.

Выходя из здания, чтобы присоединиться к мистеру Хичкоку, я почувствовал присутствие ковбоя, хотя не видел его. Затем заметил «ПроСтар+», миновавший выездную полосу «Стар Трака» и ускоряющийся в сторону Прибрежной автострады.

Рев двигателя и скрип тормозов заставили меня отскочить назад. Сверхдлинный «Мерседес» раздавил мистера Хичкока и, сжигая покрышки, остановился передо мной.

Он погибнуть, конечно же, не мог, не обладая материальной субстанцией. Просто ушел.

Через опущенное стекло водительской дверцы миссис Фишер крикнула мне:

— Поторопись, дитя, а не то мы его потеряем.

Вдалеке красно-черный тягач с черным кузовом исчез в путепроводе под автострадой.

Я обежал лимузин, запрыгнул на переднее пассажирское сиденье, захлопнул дверцу, посмотрел через перегородку в салон. «Где он?»

Разумеется, миссис Фишер не знала, что я искал мистера Хичкока, который, как я думал, попал в лимузин через днище.

Сидя на краешке подушки, она едва виднелась над рулем, но легко лавировала длиннющим автомобилем среди бетонных островков с топливными колонками.

— Ты называл его маскарадным ковбоем, но, увидев его, я поняла, что в этом человеке нет ни грана честности. Все видимость. Показуха. Обман. Ложь. Он готовит убийство, так? Дитя, ты должен его одолеть.

— Я сшиб его с ног яблоками… красными, зелеными… и пусть я ненавижу пистолеты, один мне, похоже, понадобится.

Она указала на сумку, которая стояла между нами:

— Возьми тот, что я показывала тебе.

— Я не хочу навлекать на вас неприятности.

— Милый, проследить этот пистолет труднее, чем яблоки.

Я не считал приличным открывать ее сумку, пусть она мне и разрешила. Да и потом, в тот момент пистолет мне не требовался. Мы только преследовали моего врага. Я не собирался простреливать колеса трейлера и прыгать из мчащегося лимузина на подножку у водительской дверцы тягача. Я не Том Круз. Я даже не Анджелина Джоли.

Миновав выездную полосу, мисс Фишер ускорилась, взяв курс на путепровод под автострадой.

— Пристегнись, — посоветовала она.

К этому моменту я уже достаточно хорошо ее знал, чтобы последовать совету незамедлительно.

Миновав путепровод, поднимаясь к выезду на Прибрежную автостраду, она все увеличивала скорость, будто законы физики не имели для нее никакого значения. Будь это внедорожник или седан, мы бы продемонстрировали действие центробежной силы и, проходя дугу выезда, вполне могли вылететь с дороги. Но лимузин весил гораздо больше, центр тяжести у него располагался существенно ниже, поэтому мы вылетели на автостраду с максимальной скоростью.

Оставив без внимания знак «Стоп», миссис Фишер несколько раз резко нажала на клаксон, предупреждая водителей о своем появлении, если кто-то и двигался в крайнем правом ряду. Выскочив на трассу, лимузин помчался на юг, преследуя «ПроСтар+».

— Сбавьте скорость, — посоветовал я. — Догонять его нам не нужно.

— Но ты же сказал, что он собирается убить трех человек. Его необходимо остановить.

— Мы его остановим, но не сейчас. Надо узнать, куда он едет, что намерен сделать. Он в этом участвует не один. Раз уж разговор зашел о сообщниках, вы не видели другого парня, который выходил с ним из здания?

— Нет. Он вышел один. Значит, это заговор? — Последнее слово она чуть растянула, словно наслаждалась его звучанием.

— Я не знаю, что это. Другой парень — в джинсах и черной кожаной куртке. Глаза с тяжелыми веками, мускулистый, выглядит так, будто занимался восточными единоборствами, в которых бетонные блоки разбивают лицом, но иногда бетонные блоки выигрывают.

— Становится все интереснее и интереснее. — Она широко улыбалась, демонстрируя очаровательные ямочки, такие глубокие, что в них могли бы жить феи. Чуть ослабив давление на педаль газа, она спросила: — Так мы просто держимся далеко и не упускаем трейлер из вида?

Полагаясь на мой психический магнетизм, мы могли и не держаться в пределах видимости, но мне не хотелось объяснять, что я — мисс Марпл с паранормальными способностями.

— Да, мэм. Просто не упускайте его из вида. Пока ничего плохого случиться не может. Детей у него еще нет.

Я понял, что допустил ошибку, произнося эти слова.

Она сразу поняла важность сказанного. Улыбка увяла, ямочки исчезли. Голос погрубел, словно я имел дело с сестрой Клинта Иствуда, такой же крутой, как и ее брат.

— Вот, значит, кого он собирается убить… троих детей?

С неохотой я ответил:

— Да, мэм. Я так думаю. Двоих девочек, шести и десяти лет. И мальчика лет восьми.

— Зло всегда притягивает к невинным, — заявила она с ноткой презрения и отвращения. Будь она Клинтом Иствудом в вестерне, струя табачной слюны выплеснулась бы на пол. — Откуда ты знаешь, что он собирается убивать детей?

— Я бы предпочел не говорить, мэм.

— Называй меня Эди.

— Да, мэм.

— Я бы предпочла, чтобы ты сказал.

— Может, сначала вы мне скажете, что это значит — быть выглаженным и полностью синим?

Она ответила после паузы:

— Я тебе скажу, когда ты скажешь мне, но время еще не пришло.

— Меня это вполне устроит, мэм.

Пронзая трейлер взглядом, которым мог бы его испепелить, миссис Фишер процедила:

— Если я поймаю этого извращенца, когда он коснется рукой ребенка, я скормлю его яйца койотам, а он будет за этим наблюдать.

В этот момент она обаятельной не выглядела. Она выглядела злым Маппетом, жаждущим мести.

Глава 8

В плотно застроенных пригородах в северу от Лос-Анджелеса «ПроСтар+» повернул в глубь материка, и мы последовали за ним. Скоро автострада 101 перешла в шоссе 134, широчайшую реку бетона, которую мне когда-либо доводилось видеть, которая протекала через жилые кварталы и позволяла любоваться горами на востоке.

Я родился в тихом Пико Мундо, где прерии сдались пустыне задолго до моего появления на свет, и прожил там больше двадцати лет. Но воспоминания о моей утрате не позволили мне остаться в родном городе. Хотя я знал, что Сторми Ллевеллин без колебаний перешла бы на Другую сторону, утром я просыпался с надеждой, что ее задержавшаяся в этом мире душа придет ко мне, а ложился спать с мечтой о нашем воссоединении, которого не произошло прошедшим днем.

Когда же я наконец-то решился выйти в большой мир, чтобы обрести покой, которого не находил дома, я добрался лишь до монастыря Святого Варфоломея, расположенного на калифорнийской стороне Сьерра-Невады, где оставался мирским гостем монахов полгода. После ухода из монастыря судьба привела меня в Магик-Бич, потом в придорожную зону отдыха «Уголок гармонии» и, наконец, в странное частное поместье в Монтесито, но только теперь, впервые в жизни, я попал на окраину мегаполиса.

Возможно, природа недодала мне широты кругозора, чтобы оценить и приспособиться к жизни среди великого множества людей. Вид одного жилого района, плавно, без четкой границы переходящего в другой, просторная долина и склоны, целиком и полностью застроенные жилыми домами и административными зданиями, кое-где и высокими, — все это давило на меня, когда мы проезжали съезды на Бербанк, Глендейл, Игл-Рок, у меня просто развилась клаустрофобия.

Плотность транспортного потока нарастала с каждой минутой. Боясь потерять трейлер из виду, миссис Фишер хотела сократить разделявшее нас расстояние.

Я настаивал на том, чтобы мы находились максимально далеко, на пределе видимости восемнадцатиколесника:

— Вы сказали, что он сплошной обман, ложь, фальшь, и это правда. Но у него еще… не знаю, как сказать… Интуиция. Необъяснимая интуиция. Если не соблюдать предельную осторожность, он узнает о нашем присутствии.

Она посмотрела на меня: лицом — добрая старушка, но глаза напоминали лазеры считывающего сканера, получающего точную информацию с любого, даже самого бесстрастного лица.

— А если мы его потеряем, Одди?

— Мы найдем его снова.

Чтобы вновь не встречаться с ней взглядом, я принялся разглядывать человеческие жилища, от великого множества которых у меня начало сосать под ложечкой.

Поскольку я не ответил на ее вопрос, она ответила на него сама:

— Может, ты так уверен в том, что мы найдем его снова, поскольку и у тебя «необъяснимая интуиция»?

Я не отреагировал, потому что ее слова были не просто словами, но и наживкой: у нее — свои секреты, у меня — свои, и пока мы предпочитали ими не делиться.

Чистое небо, под которым я оставил Аннамарию, выходя из коттеджа, оставалось таким же над северной частью мегаполиса, но зловещие бастионы облаков громоздились на юге и наползали на нас, как медленно движущаяся лавина. С юга дул и ветер, раскачивая деревья. Стаи птиц уже улетели, остались только одиночки и парочки, которые низко и быстро спешили на север, в поисках безопасного пристанища от приближающейся грозы.

— Что случилось с твоим камуфляжем? — спросила миссис Фишер.

— Камуфляжем?

— Очаровательной клетчатой кепкой Оскара.

— Не знаю. Наверное, где-то оставил. Извините.

— А с солнцезащитными очками?

— Они сломались, когда… — Я чуть не сказал: «Когда ковбой выстрелил мне в шею», но вовремя спохватился. — Они просто сломались.

Она цокнула языком.

— Это плохо. Теперь у нас остались только бородка и ограниченный выбор усов.

— Камуфляж мне больше не нужен, мэм. Этого парня на мякине не проведешь.

По широкому шоссе, по долине, по застроенным подножиям холмов, по скалистым склонам гор Сан-Габриэль внезапно помчались на север огромные тени, хотя небо над нами пока оставалось чистым, и их не могли отбрасывать облака. Я таких теней никогда в жизни не видел. Создавалось впечатление, что низко над землей летели эскадрильи огромных — с футбольное поле, а то и больше — самолетов.

Я едва не удивился им вслух, но успел осознать, что миссис Фишер их не видит. Она наклонилась вперед, всматриваясь в лобовое стекло, чтобы не потерять далекий «ПроСтар+» среди других восемнадцатиколесников, которые в любой момент могли поменять полосу движения и перекрыть ей поле зрения. Но, даже пристально следя за красно-черным трейлером, она бы заметила бегущие тени, если бы могла их видеть. Вероятно, тени были ненастоящие, а может, они символизировали какую-то угрозу, о которой и предупреждали исключительно меня.

Плотно застроенные жилые районы окружали нас со всех сторон, все более напоминая улья. В стробоскопическом мигании света эти невозможные тени не просто бежали над землей, но и колотились об нее, и дома и прочие сооружения, построенные человеком, вроде бы дергались и тряслись, как деревья под усиливающимся ветром.

Для меня, и только на мгновение, настоящее и будущее слились, второе плыло на первом, скорее ощущаемое, чем видимое, представляя себя как чувства и метафоры, а не точное видение того, что должно прийти в ближайшие дни и годы. Клаустрофобия сжимала меня все сильнее и сильнее, словно саван — мумию. При всем, что могут предложить мегаполисы, они тем не менее лабиринты улиц. Лабиринты, которые мешают жить и расставляют ловушки. Широкие магистрали предлагают свободу, но до того момента, пока их не забивает транспортный поток… или перегораживает. Любой микрорайон, богатый или бедный, потенциально гетто, каждое гетто легко превратить в тюрьму, каждая тюрьма потенциально концентрационный лагерь. С обеих сторон шоссе жилые дома, и офисы, и магазины в какой-то момент показались мне сожженными и забитыми досками, но в следующий превратились в бункеры и боевые укрепления, возведенные не против общего врага, а против друг друга в войне всех против всех. Теперь я чувствовал тени, молотящие землю, словно они сопровождались ударными волнами, а солнечный свет, который прорывался в зазоры между тенями, слепил своей яркостью. Помимо широкого шоссе, по которому автомобили мчались с большой скоростью, я также ощущал эти самые бетонные артерии в состоянии склероза, возможно отстоящие от здесь и сейчас на часы, или недели, или годы, автомобили, стоящие бампер к бамперу. На короткие мгновение сердитая толпа вдруг заполняла мою грезу, безликая орда, набрасывающаяся на застывшие легковушки и грузовики, разбивающая окна, вырывающая дверцы, вытаскивающая водителей и пассажиров на мостовую. Сверкали ножи, гремели выстрелы, сапоги топтали перекошенные ужасом лица. Кровь.

Наверное, я на несколько секунд потерял сознание, потому что, когда открыл глаза, быстро движущиеся и необъяснимые тени исчезли. Кварталы, подступающие к шоссе, не лежали в руинах, никаких укреплений я не видел, автомобили летели по трассе, а в голосе миссис Фишер слышалась тревога:

— Одди, что случилось? Ты слышишь меня? Одди?

— Да, мэм. Я вас слышу.

Образы пророческой грезы таяли, но не отпускало ощущение, что я стою на пути злобной, неумолимой силы. Это чувство возникало у меня и раньше, но на этот раз угроза нависала надо мной.

— Ты в порядке? — спросила миссис Фишер.

— В каком-то смысле. Да. Все хорошо. Что-то привиделось. Как тут у нас?

— Я думаю, мы его потеряли. — Ехала она так же быстро, энергично поменяла полосу движения, протиснулась между двумя восемнадцатиколесниками, которые громоздились над нами, как утесы, в поисках трейлера, который вроде бы ускользнул от нас. — Внезапно грузовиков стало так много, я думала, что по-прежнему вижу его, но потом осознала, что смотрю совсем на другой трейлер.

Шоссе 134 уже перешло в автостраду 210. Указатели сообщали о съездах в Азузу и Ковину.

Черные облака, собравшиеся на юге, заметно приблизились, и у меня возникло подозрение, что без сознания я находился минуты, а не секунды.

— Мэм, я думаю, вам лучше сместиться в крайний правый ряд. И уйти с автострады на следующем съезде.

— Ты знаешь, куда он направился? Как ты можешь знать, куда он направился?

— У меня предчувствие.

— Предчувствие? — спросила миссис Фишер, продвигаясь к крайней правой полосе. — Предчувствие не стоит и выеденного яйца.

— Это стоит, мэм. И выеденного яйца, и даже чуть больше.

— Твои предчувствия обычно оправдываются, так?

— Я иду куда должен идти, — ответил я, не желая распространяться о психическом магнетизме.

Она не сбавила скорость, съезжая с трассы.

— Внизу налево, — предупредил я.

Поскольку улица, на которую выводил съезд, пустовала, миссис Фишер знак «Стоп» проигнорировала.

— Если уж об этом зашла речь, как ты узнал, что он окажется на той стоянке для грузовиков? — спросила она.

Проезжая по путепроводу под автострадой, мы сделали вид, что не видим похабных, нарисованных спреем граффити, как обычно, ярких, но начисто лишенных воображения. Я подозреваю, что те, кто ставит эти граффити на одну доску с работами Рембрандта, могут и ошибаться.

— Трейлер на стоянке для большегрузных грузовиков. Логичное предположение.

— И это все? Чистая логика?

— Да, мэм.

— Ты увиливаешь от правды, дитя. Ты говорил мне, что лгать можно только плохим людям.

— Вы говорили, что вы, возможно, плохая.

— Только возможно. Я не утверждала, что я плохая.

— Пожалуйста, через два квартала поверните налево, мэм.

— Дело в том, что я не плохая.

Эффект от предзнаменования практически сошел на нет, и я даже смог улыбнуться.

— Сначала вы говорили, что вы, возможно, плохая, теперь говорите, что нет. Мне лучше быть с вами начеку.

Мы ехали по когда-то процветающему торговому району, где треть заведений теперь не работала, по большей части рестораны, а оставшиеся на плаву, те же магазины и предприятия, оказывающие различные услуги, выглядели так, что могут закрыться со дня на день. Впрочем, в последнее время так выглядело многое и многое, включая страну и мир.

Красный сигнал светофора сменился зеленым, и я дал очередное указание:

— После перекрестка остановитесь у тротуара.

Миссис Фишер остановилась перед комиссионкой, принадлежащей Армии спасения.

— Дальше я пойду один, пешком, — предупредил я.

— Это благоразумно?

— Я не уверен, что все мои поступки благоразумны, мэм, но я остаюсь в живых дольше, чем ожидал.

— А что делать мне?

— Я благодарен вам, что вы поехали со мной, и я благодарен вам за помощь. Но я не хочу, чтобы вы пострадали из-за меня. Вам надо продолжать жить, тогда как я буду пытаться понять смысл моей жизни.

После многих лет ее жизни, может, даже с детства, глаза миссис Фишер цветом по-прежнему напоминали небо, отражающееся в море, вечность, которая смотрит из еще более вечных вод. Даже если бы она и не произнесла тех слов, которые я от нее услышал, только по взгляду я бы понял, что ее секреты, на которые она часто намекала, настоящие и не менее странные, чем мои.

— Грядет что-то большое, Одди. Настолько большое, что может изменить мир. Я знаю, ты тоже это чувствуешь.

— Да, мэм.

— Как давно ты это чувствуешь?

— Чуть ли не всю жизнь. Но в последнее время в большей степени.

— В гораздо большей степени, — согласилась она. — Дитя, ты знаешь, откуда берется истинно великая храбрость, та храбрость, которую не сломить?

— Из веры, — ответил я.

— И любви, — добавила она. — Вера — разновидность любви, знаешь ли. Любовь к тому, что незримо, но есть. Любовь делает нас сильными и смелыми.

Я подумал о Сторми и о том, как ее утрата закалила меня. «Да».

— У меня с Хитом не было детей. Я верю, что детей мне не даровали, чтобы сберечь всю нерастраченную любовь для более позднего периода моей жизни, когда она понадобится, чтобы придать мне храбрости.

Внезапно ветер усилился, лимузин затрясся, из ливневой канавы поднялся пыльный смерч с опавшими листьями и мусором и походкой пьяного двинулся посреди улицы.

— Видишь ли, — продолжила она, — много лет тому назад я трижды видела один и тот же сон о мальчике, который рос без отца и матери, но при этом не был сиротой. Ты рос без отца и матери, Одди?

— Они все еще живы, мэм, но не были для меня отцом и матерью. Я живу один с шестнадцати лет.

— Увидев тебя на обочине Прибрежной автострады, я узнала в тебе мальчика из моих снов, хотя ты уже не мальчик.

Несколько газетных страниц несло по улице, псевдоптиц, предвещающих дурное, размахивающих крыльями слов.

— И что вам снилось? — спросил я. — Что происходило в тех снах?

— Истинное и настоящее. Это все, что я тебе пока скажу. Но я никогда не буду жить своей жизнью, покинув тебя, как ты предлагаешь, оставив здесь и уехав. Если сейчас ты должен идти пешком и один, пусть так и будет. Но я буду ждать тебя здесь, пока ты не вернешься.

— Я бы предпочел, чтобы вы не ждали.

Она открыла вместительную сумку.

— Возьми пистолет.

Я вспомнил предсказание: общая война, все против всех. Если такой конфликт и грозил разразиться, то не завтра и не на следующей неделе, вероятно, даже не в следующем году. Может, он не разразился бы вовсе. Будущее не определено. Наша свободная воля создает будущее.

Миссис Фишер достала оружие из сумки и сунула мне в руки:

— Бери, бери. У меня есть еще.

— Вы, похоже, готовы ко всему, — прокомментировал я, засовывая пистолет за пояс джинсов, под свитер.

— Нам всем надо быть готовыми, дитя… — Ее глаза оставались серьезными, хотя она улыбалась. Протянув руку, ущипнула меня за щеку. — Береги себя, Одди. Возвращайся домой.

Глава 9

Когда я вылез из лимузина, ветер подхватил мои волосы и швырнул пыль в глаза. День выдался прохладным для раннего марта в южной Калифорнии, учитывая грозовой фронт, который надвигался с юго-запада. Море, которое наверняка вздыбил этот грозный ветер, было необычно холодным. Я улавливал запахи далекого берега, по большей части резкий запах йода, который выделяют некоторые водоросли, если далеко выброшены на берег и разлагаются за чертой прилива.

Я прошел мимо комиссионки на ближайшем углу и повернул налево. Вдоль улицы выстроились двух— и трехэтажные жилые дома, главным образом с кирпичными оштукатуренными стенами и элементами арт-деко в отделке крыш и окон. Вдоль улицы росли финиковые пальмы, которые выглядели более пристойно, чем сами дома.

Вместо того чтобы сознательно выбирать маршрут, я все отдал на откуп психическому магнетизму, без полной уверенности, что не окажусь перед дверью, за которой меня будет ждать преследуемый мною человек, или обогну угол и столкнусь с ним лицом к лицу, или услышу слово «падла» за спиной и обнаружу, что мой талант притянул его ко мне, вместо того чтобы меня — к нему, а его большой «Сиг Сауэр» с глушителем направлен мне в лицо… или в промежность.

Впереди с раскачиваемой ветром финиковой пальмы по стволу гуськом спускались четыре крысы, на удивление толстые для нынешних скудных времен. Покинув гнездо, устроенное у ветвей с листьями, они двигались как вымуштрованное подразделение, одна за другой, нос к хвосту, синхронно переставляя лапы. У подножия дерева квартет пересек тротуар к ливневой канаве, а затем нырнул в щель между перемычками дренажной решетки, дисциплинированный, как семья на равнинном Среднем Западе, которая, услышав сирены, предупреждающие об угрозе торнадо, должна немедленно покинуть дом и скрыться в подвале, вырытом во дворе.

Хотя я знаю, что мир гораздо более сложен, чем представляют себе большинство людей, хотя я всем своим существом понимаю, что человечество — беспокойная семья на борту бесконечного поезда, пребывающего в вечном путешествии к берегам, о которых каждый имеет свое, очень смутное представление, я не вижу знаки и знамения повсюду, куда падает мой взгляд. Чаще всего нимб вокруг луны свидетельствует о вулканической пыли в стратосфере, а двухголовая коза — генетический выкрутас, не более того. Оформление легкой порнографии в тренд на книжном рынке[10] и вавилонские излишества в большинстве телевизионных шоу, вероятно, указывают на изменение допустимого разрешенного уровня низости в нашей культуре, но не свидетельствуют о неминуемом коллапсе цивилизации, хотя я, если бы располагал свободным временем, вероятно, начал бы строить ковчег.

Эти четыре серые крысы, спускавшиеся с дерева именно в этот момент, а не в какой другой, произвели на меня впечатление не тем, что искали более надежного убежища от надвигающейся грозы. Во-первых, уже на бордюрном камне, перед тем как спрыгнуть в ливневую канаву, каждая повернула голову, чтобы посмотреть на меня. Глаза без белков блестели, как черное стекло, лысый хвост дважды успел дернуться из стороны в сторону, прежде чем крыса продолжила путь к дренажной решетке.

Я почувствовал, что меня тянет к бордюрному камню, где постоял, дрожа всем телом, глядя на большую прямоугольную решетку, какую мне уже доводилось видеть. Ее сработали в те времена, когда и для общественных работ многое изготовлялось с элегантностью и мастерством, а не просто штамповалось на гидравлических прессах. Параллельные металлические перемычки упирались в кольцо диаметром четыре дюйма, расположенное по центру решетки. Кольцо справа налево пересекал стилизованный зигзаг молнии. В туманную ночь в Магик-Биче, более месяца тому назад, на совершенно пустынной, если не считать меня, улице такая же решетка притянула меня к себе, а под ней в странном свете пульсировали не менее странные тени.

В том случае, захваченный любопытством, я опустился на колени, чтобы заглянуть под перемычки в канализационный коллектор, выяснить, что это за свет и тени. Без сомнения, я оказался в состоянии легкого транса, потому что наклонился чуть ли не к решетке, буквально уткнулся в нее лицом. Я не только руководствовался желанием узнать, что находится под решеткой, но и пребывал в уверенности, что найденное там необходимо мне ничуть не меньше воздуха, воды, еды, без которых невозможно жить.

Внезапное появление неожиданного союзника на той пустынной улице Магик-Бича разрушило чары и позволило мне подняться. Позднее я понял, что едва не открыл для себя то, что могло стать для меня концом: не просто смертью, но ужасным и мучительным концом.

Так что теперь я не последовал за крысами к дренажной решетке, а отвернулся и прошел мимо, чуть ли не пробежал. Я отшагал четыре квартала, полностью забыв про батальоны облаков, не замечая ветра, выбросив крыс из головы. У меня вдруг случился приступ двигательного возбуждения, какие иногда обрушиваются на нас, когда мы, будучи моложе десяти лет, случайно открываем истину, предназначенную только для взрослых, суровую правду, которая врывается темнотой в свет невинности, заставляя нас бунтовать против этого нападения на чудо, повернуться спиной к играм, велосипедам, любым способам отвлечения. Через несколько часов мы выходим из этого состояния, как спящий — из сна, сплетаем вокруг себя кокон отрицания, защищающий нас от этой правды, хотя со временем хрупкий кокон рассасывается сам по себе.

Остановившись на перекрестке, посмотрев в ту сторону, откуда пришел, я не мог вспомнить ни одного дома, которые миновал. Все мысли занимала только решетка с зигзагом молнии, оставшаяся в четырех кварталах южнее. На время, потребовавшееся мне, чтобы преодолеть эту дистанцию, я даже забыл, почему я здесь. Только теперь вспомнил маскарадного ковбоя, его безжалостный взгляд, его загар, обретенный в отпуске, который он провел в аду.

Сердце, подстегнутое мозгом, билось сильно и часто, словно я еще находился в шаге от зловещей дренажной решетки. Чтобы дать ему время чуть успокоиться, снизить частоту ударов до уровня, который не вызывает паники в палате реанимации, я огляделся.

Как выяснилось, прибыл я в район старых промышленных зданий, по большей части из темно-красного или светло-желтого кирпича, с крышами из черепицы, шифера и оцинкованного железа. Некоторые оштукатурили, но штукатурка потрескалась везде, а кое-где ее покрывали пятна таких необъяснимых форм, что они казались отражениями Армагеддона в кривых зеркалах комнаты смеха. Некоторые здания, похоже, использовались. Другие стояли заброшенными и покинутыми. Их выдавали выбитые стекла, горы принесенного ветром мусора в дверных арках, сорняки, выросшие в трещинах примыкающих дворов, и покосившиеся сетчатые заборы, эти дворы окружающие.

Синее небо отступало все дальше к северу, грозовые облака высились словно горы, вздымавшиеся из земной коры в яростный сейсмический и вулканический век, задолго до того, как на земле появилось первое живое существо.

Я пошел на юг, навстречу ветру, вернулся на полтора квартала — отметив по ходу, что ни у одной из дренажных решеток нет кольца с зигзагом молнии, — пока не остановился у широкого переулка, вдоль которого тоже стояли промышленные здания и склады. В некоторых из таких же переулков работали люди, разгружались или загружались грузовики. Но здесь, несмотря на шуршание раскачиваемых ветром проводов над головой, царил покой, свойственный городу призраков, но никак не любому месту в городе живых.

Едва я ступил в переулок, солнце резко спряталось за облаками, и черные тени, которые отбрасывали столбы, растаяли в выщербленной мостовой. С обеих сторон я видел разгрузочные платформы, двери для прохода персонала, большие поднимающиеся вверх ворота, окна, разделенные на множество секций, с такими грязными стеклами, что они давно уже потеряли прозрачность.

Примерно на середине квартала меня потянуло к зданию с более узким фасадом, на котором хватило места только для одной двери и трех поднимаемых вверх ворот: в каждые мог въехать грузовик любого размера. Окна также покрывал толстый слой грязи, но включенные лампы подсвечивали их изнутри.

Не вызывало сомнений, что ковбой-дальнобойщик где-то рядом. Его образ перед моим мысленным взором набирал яркость и цвет, и такой он вызывал у меня страх, что я отчаянно пожалел, что не купил кевларовую ракушку, чтобы не позволить ему реализовать его угрозу.

Подойдя к двери, я постоял, склонив голову, прислушиваясь. Ничего не услышав, вытащил пистолет из-за пояса. Попытался нажать на ручку, и незапертая дверь приоткрылась. Приободренный тишиной в здании, я переступил порог и тихонько закрыл за собой дверь.

Очутился в гараже, ярко освещенном потолочными флюоресцентными трубками. Из трех стояночных мест только центральное занимал небольшой белый автофургон «Форд», какие обычно используют в цветочных магазинах и в фирмах, обслуживающих банкеты и пикники, хотя на этом я не нашел ни названия, ни логотипа компании.

Открыв фургон, в грузовом отсеке я обнаружил только пустоту, хотя, возможно, именно здесь могли оказаться трое связанных, с кляпами во рту, перепуганных детей, которых собирались сжечь. Чтобы избежать лишнего шума, автомобиль я оставил открытым.

В дальней стене напротив ворот находились грузовой лифт и две двери по обе его стороны. Есть классический рассказ, в котором мужчина должен открыть одну из двух дверей, отдавая себе отчет, что за одной его ждет прекрасная дева, а за второй — голодный тигр, и нет никакой возможности узнать, что находится за закрытой дверью[11]. Учитывая мои отношения с удачей, я рассчитывал найти тигров за обеими дверями. Но и желания подняться на грузовом лифте не возникло.

Потянуло меня к правой двери, за которой я нашел уходящую наверх лестницу. На бетонные ступени наклеили для безопасности полоски резины, которые также глушили шаги. Я тихонько закрыл за собой дверь.

Поднялся на половину первого пролета, когда услышал два мужских голоса, доносящиеся сверху. Слова отскакивали от кирпичной стены справа и желтых древесноволокнистых плит слева, так что разобрать их не получалось, и я не мог утверждать, что один из мужчин — нужный мне ковбой-дальнобойщик.

С пистолетом в руке я мог встретиться с ними лицом к лицу. Но если бы ковбоя среди них не было, как знать — может, я собирался угрожать ни в чем не повинным людям?

Я торопливо спустился вниз, вернулся в гараж… и обнаружил, что он переменился. Флюоресцентные трубки исчезли, теперь гараж освещался тремя лампочками накаливания, свисавшими с потолка, каждая под коническим колпаком. Тусклого света хватало, чтобы я увидел, что стены из кирпичных стали бетонными.

Но еще больше поразило меня появление красно-черного «ПроСтара+» с серебристыми полосками на тягаче и черным кузовом, который теперь стоял по центру гаража, на том самом месте, которое секундами ранее занимал «Форд». В этом замкнутом пространстве восемнадцатиколесник словно прибавил в габаритах в сравнении с дорогой, и, хотя неодушевленный предмет любого размера, при отсутствии сознания и намерений, не может быть злобным, в этом трейлере злобы было ничуть не меньше, чем в Звезде смерти, с помощью которой Дарт Вейдер распылял на атомы целые планеты.

Глава 10

«ПроСтар+» стоял в трансформировавшемся гараже с таким видом, будто только что сожрал «Форд». Я задался вопросом: а может, я уже не относился с таким пренебрежением к фильмам об автомобилях, в которые вселился демон, вроде «Автомобиля», «Максимального ускорения» и «Влюбленной малютки»[12]?

Я всю жизнь сталкивался с паранормальным, поэтому невозможность того, что видели мои глаза, меня не парализовала. Я обошел восемнадцатиколесник, чтобы он оказался между мной и дверью, из которой я вышел, оставив ее открытой, прошел к тягачу. И теперь через лобовое стекло и стекло водительской дверцы мог разглядеть людей, которые спустились с лестницы, убедиться, что один из них — маскарадный ковбой. У меня оставалась возможность уложить его выстрелом из пистолета, а если бы не получилось — вдруг он появился бы в гараже, держа в руках огнемет, которым собирался сжечь детей, — я мог ретироваться за дверь, через которую вошел в гараж, спрятаться где-то в переулке и уже оттуда следить за происходящим.

Никто не спускался с лестницы, но я слышал разговор двух мужчин. Вроде бы они находились рядом со мной, но голоса словно глушились. Я не мог разобрать ни слова, как и в разговоре на повышенных тонах ковбоя и мужчины с лицом боксера — полупрозрачном и не ведающем о моем присутствии, — в подвальном машинном помещении стоянки для грузовиков.

На этот раз они не появились даже фантомами. Я только слышал их голоса, но они не позволяли определить местонахождение мужчин. А потом смолкли и голоса.

Я опасался, что они обнаружат мое присутствие, как я обнаружил их в машинном зале. Возможно, ситуация изменилась с точностью до наоборот и я стал полупрозрачным для них, а они — невидимыми для меня.

Следующие двадцать или тридцать секунд, острые, как зубья пилы, рвали мои натянутые нервы в ожидании, что я почувствую ледяной холод, вызванный прохождением одним из мужчин того места, где стоял я.

Вместо этого я услышал, как завелся двигатель, но не «ПроСтара+», а автомобиля значительно меньших размеров, пусть до меня этот звук долетал приглушенным, словно через какой-то барьер, как происходило и с голосами. Я мог только предположить, что заработал двигатель белого фургона «Форд», который теперь я не видел.

Мгновением позже меня озадачило какое-то громыхание, но я быстро сообразил, что слышу, как перекатываются по роликам поднимающиеся ворота.

Повернулся в сторону переулка, но все ворота стояли на месте, надежно перекрывая выезд.

Я же слышал, как невидимый «Форд» выезжает из гаража. Тут же раздалось уже знакомое громыхание: большие ворота опускались в исходное положение, хотя ворота перед «ПроСтаром+» и двое других и так находились в крайнем нижнем положении.

В старшей школе мир призраков частенько отвлекал меня от изучения технических наук, и мой интерес к высшей математике не превосходил моего интереса к самопожертвованию, но зато я хорошо успевал по английскому языку и литературе. Так что у меня есть способности и умение описать одновременно существующие гаражи. Но, к сожалению, недостает знаний, чтобы предложить логичную версию, объясняющую, как такое может быть… или, если на то пошло, почему огонь заставляет воду закипать.

Если эти два гаража одновременно существовали в одном месте, но в различных мирах, или измерениях, как ни назови, я в этот самый момент находился в мире/измерении/как ни назови, отличном от моего. И двое мужчин, голоса которых я слышал, вероятно, уехали на «Форде» в том мире, который я покинул.

В «Кабинке 5» «Стар Трака», в подвальном помещении машинного зала той же стоянки для грузовиков и теперь, в гараже этого производственного здания, две реальности пересекались. «Кабинка 5» Гдетоеще была не стандартной ванной комнатой, а пустой бетонной коробкой, точно так же, как в машинном зале Гдетоеще машины отсутствовали. И этот гараж Гдетоеще также напоминал бетонную коробку. Меня застрелили в душевой Гдетоеще, но я остался жив в настоящей «Кабинке 5». Теперь маскарадный ковбой припарковал свой трейлер в Гдетоеще и с каким-то своим сообщником уехал в мой мир, возможно опасаясь, что полиция будет искать «ПроСтар+», поскольку он сбросил меня с трассы… или по причине, которую я не мог себе и представить. Этот парень мог делать то, чего не видели обыкновенные люди, к примеру расстреливал невинную дыню и переходил из моей реальности в Гдетоеще, когда это его устраивало.

Череп трещал. Мозг, казалось, пинали ногами. Мне требовалась тарелка поджаренных мною сверхпышных оладий, чтобы в полной мере восстановить логическое мышление.

Ковбой мог обладать такими же паранормальными талантами, что и я, а то и в большей степени. Возможно. Но… Что ж, мне казалось, что человек со столь удивительными способностями не будет одеваться так нелепо. Нет, я не утверждаю, что каждый, кому даровано что-то сверхъестественное, должен носить джинсы и свитера с футболками или все от Ральфа Лорена. Но ковбойские сапоги из резной кожи с накладками из белой змеиной? Черный приталенный пиджак с красными лацканами и воротником в блестках, как у поклонника «Гранд Олд Опри»? Джокер, Бейн, Лекс Лутор, Зеленый Гоблин — все они вкусом превосходили этого парня.

А кроме того, в реальном мире, в отличие от мира комиксов, человек с паранормальными способностями не хотел привлекать к себе внимание. Можете мне поверить.

Оставшись наедине с восемнадцатиколесником, я решил его осмотреть. Ключи ковбой оставил в замке зажигания, в полной уверенности, что воров в Гдетоеще нет. В кабине тягача ничего интересного я не нашел, за исключением нитки с красными бусинами и вырезанными из кости черепами, которая свисала с закрепленной под крышей рации.

При более пристальном осмотре, чем в прошлый раз, я обнаружил, что длинные вертикальные рычаги на заднем борту трейлера зафиксированы специальными хомутами. Один из ключей позволил раздвинуть их и снять.

Когда я открыл высокие задние дверцы, по всей длине кузова зажглись диодные светильники. Но за дверцами путь в кузов перегораживала двустворчатая стальная решетка из вертикальных, толщиной в дюйм стержней. Эти стержни какой-то талантливый мастер по металлу соединил тремя пентаграммами, кельтским крестом, мальтийским крестом, католическим крестом, анкхом, двумя свастиками и десятком символов, определить которые я не мог. Качество работы потрясало: ни сварочных швов, ни следов пайки — казалось, все сделали зацело и сразу, хотя быть такого не могло. Эта решетка стоила многие тысячи долларов.

За решеткой три стены, пол и потолок покрывали те же символы, ярко-желтые на черном фоне. В свете диодов я ясно видел, что никакого груза в трейлере нет.

Более того, создавалось впечатление, что в этом трейлере никогда ничего не перевозили, а в этом случае оставалось только гадать, для чего он служил ковбою. Вероятно, дальнобойщиком он никогда не был, только человеком, который ездил на трейлере. На жизнь он зарабатывал каким-то другим способом, хотя я сомневался, что даже в нашем грешном веке кто-то может зарабатывать на жизнь сжиганием детей.

Замка я не видел, обе створки решетки плотно прилегали друг к другу. Я потянул их на себя, подтолкнул внутрь, но открыть не получилось.

И только закрывая дверцы трейлера, я заподозрил, что он совсем и не пустой, как мне показалось. Сквозь стальную филигрань до меня добрался странный запах, сладкий, как благовоние, но и предполагающий разложение, не похожий ни на какой другой. Возможно, этот запах оставался от прежнего груза, но ранее я его не чувствовал. А вместе с запахом пришел и холод, на меня словно кто-то дунул льдом, и его мельчайшие частички впились в лицо.

Убежденный, что ковбой не стал бы перевозить электронику или мебель, я закрыл дверцы. Повернул вертикальные рычаги, заперев их, поставил хомуты, зафиксировал на рычагах.

Не знаю, как это объяснить, но после контакта с запахом и холодом мне захотелось провести два часа в ванне, заполненной дезинфицирующим гелем «Пурель», несколько раз прокрутиться на поворотном диске микроволновки в человеческий рост, час вдыхать пар от кипящей воды из святого источника в Лурде, попросить, чтобы через левую руку из меня выпустили всю кровь, очистили в машине для диализа и закачали обратно в правую руку. После этого я бы с удовольствием пососал леденец.

Я обнаружил, что пячусь от трейлера, а сердце опять стучит как паровой молот: оно так уже стучало, когда я увидел дренажную решетку с зигзагом молнии.

Внезапно черно-красный восемнадцатиколесник с серебряными полосками показался мне ярмарочным трейлером, чем вызвал у меня самые неприятные ассоциации. Я знаю, большинство карни, людей, которые работают на ярмарках, не имеют ничего общего с их сценическими ролями. Обычно они хорошие люди, которые не нашли другого места в жизни, и у них сложная, зачаровывающая социальная структура. Я читал эту книгу, «Сумеречный взгляд»[13], в которой рассказывается о них. Но однажды у меня произошла неприятная встреча с двумя карни, парнями из ярмарочного каравана.

Один парень, которого звали Пекер[14]… и я не думаю, что это имя ему дали при крещении… работал в павильоне, где желающие набрасывали кольца на штыри. Его густые, курчавые волосы ни цветом, ни фактурой не отличались от окладистой бороды, так что его голова напоминала головы двух сиамских близнецов, сросшихся темечками. Он и его дружок Бакет, продававший снежную вату и рожки с ледяной крошкой и сахарным сиропом, решили устроить себе развлечение после окончания рабочего дня и одним летним утром, около трех часов, собрались засунуть мне в рот кляп и привязать к дереву вместо мишени, с намерением поупражняться в точности метания топоров. Я им действительно сильно насолил. К счастью, бегаю я быстро, парень более крепкий, чем выгляжу со стороны (без этого мне никак), да и компанию мне составляла дружественная душа, которая, рассердившись, учинила показательный полтергейст, забросав бедолаг сотней бейсбольных шаров, сложенных пирамидой рядом с соседним павильоном.

В любом случае, заглянув в трейлер, к чему давно стремился, убедившись, что ковбой уехал в белом «Форде», я решил покинуть этот гараж в Гдетоеще. Направился к той двери, через которую вошел, с надеждой, что выйду в свой мир таким же чудесным образом, как и покинул его.

Однако, приближаясь к двери, впервые заметил, что свет дают только лампы, висящие под потолком, а через грязные окна над воротами он не просачивается. За стеклами царила темнота. Я входил в гараж светлым днем, через час-полтора после полудня, и пробыл в нем не больше пяти минут. Надвигающийся грозовой фронт не мог подойти так быстро, и, даже если бы тяжелые облака и накрыли эту часть города, никакая гроза не могла «сожрать» весь солнечный свет. У двери я остановился с пистолетом в правой руке, взявшись левой за ручку.

Я чувствовал, что открывать эту дверь так же глупо, как зажигать в темном подвале спичку, чтобы найти место утечки бытового газа.

Интуиция — высшая форма знания. То, что мы узнаем от других, может быть ошибочным. Есть люди, которые только прикидываются, будто они много знают, есть и такие, кто сознательно проталкивает ложные идеи. А с интуицией мы рождаемся, она включает в себя законы природы, чувство правильного и неправильного. Множество людей, постоянно отрицающих законы природы, способствуют атрофии не только этой части интуиции, но ее всей. Они зажигают спичку, открывают дверь, отдают деньги консультанту по инвестициям по фамилии Скользкий и верят, что, если к бандиту с ножом отнестись по-доброму, он точно так же отнесется и к ним.

А с тем, что поджидало за стенами этого гаража в Гдетоеще, едва ли удалось бы разобраться так же легко, как с вооруженным ножом психопатом.

Я попятился от двери, еще раз посмотрел в окна, надеясь, что темнота уступит место сумрачному свету, каким он бывает под обложенным тяжелыми облаками небом. С тем же успехом я мог надеяться на мир во всем мире.

Чтобы выглянуть через окно в переулок, требовалось лишь забраться на трейлер, что не составляло особого труда. Но запах и холод, которые донеслись до меня через орнаментную решетку, еще не забылись, и я чувствовал — возможно, иррациональный — страх, что в крыше трейлера у меня под ногами раскроется люк-ловушка и, упав в него, я попаду в передрягу, из которой мне уже не выбраться.

Но выглянуть в переулок все-таки хотелось, и я вернулся к открытой двери на лестницу. Там царила глубокая тишина, какая бывает, наверное, только в вакууме. Если кто-то и поджидал меня на верхнем этаже, так только мертвый или сама Смерть.

Ранее левую стену облицевали желтыми древесноволокнистыми плитами, а справа оставили кирпич. Теперь я видел, что обе они бетонные, и резину к ступенькам никто не удосужился приклеить. Когда я первый раз поднимался по лестнице, чтобы торопливо ретироваться, услышав голоса, она принадлежала моему миру. Теперь находилась в параллельной реальности.

Бывают дни, когда я задаюсь вопросом, а что у меня с психическим здоровьем. Хороший чизбургер обычно позволяет восстановить уверенность в себе. Если не срабатывает, я смотрю эпизод из телевизионного реалити-шоу, вроде «Настоящие домохозяйки Откуда-то»[15], и, сравнивая себя со звездами программы, чувствую, что психика у меня крепкая, как наковальня кузнеца.

Лестница выглядела неестественно чистой. В неподвижном воздухе и под холодным светом ни одна пылинка не плавала над ступенями, ни в одном углу не висела паутина, а на бетоне ступеней не валялись ни дохлые мухи, ни пушинки одуванчиков или тополя.

И на стенах я не видел трещин или следов от протечек. Переступив порог, уже на площадке перед лестницей, я почувствовал, что попал в безвременье, единственное живое существо в месте, куда не решались сунуться даже души мертвых, задержавшиеся в мире живых.

Настороженно, готовый к любым неожиданностям, я начал подниматься по лестнице.

Глава 11

На полпути к первой лестничной площадке, расположенной между этажами, меня вновь сокрушило ощущение, что эти бетонные стены на самом деле не бетон, а лишь идея бетона. Мысль эта уже приходила мне в голову в «Стар Траке», когда «Кабинка 5» реального мира внезапно превратилась в «Кабинку 5» Гдетоеще. Я не знал, что я тогда под этим подразумевал, но мои подозрения усиливала неизменность цвета и текстуры: одинаковая серость, без единого пятнышка или трещинки, без единой щепки от опалубки, в которую заливался бетон, никаких поверхностных раковин или выступов.

Когда я провел левой рукой по внутренней стене, поначалу поверхность напоминала бетон, потом отшлифованную древесноволокнистую плиту, хотя для моих лгущих глаз оставалась бетоном. Когда я положил правую руку на внешнюю стену, мои пальцы заскользили и по кирпичам, и по заполненным цементным раствором швам между ними, которых я не видел, хотя мгновением позже вернулась гладкая поверхность бетона.

Я не знал, как все это объяснить, только предполагал, что моя реальность и Гдетоеще одновременно занимали одно и то же пространство. В Гдетоеще мой мир плавал под поверхностью того, что я видел. В моем мире Гдетоеще уходил вглубь и ждал. Везде так было или только в отдельных местах, я точно не знал, но подозревал, что две реальности пересекались редко, скажем, в некоторых помещениях «Стар Трака» и в этом заброшенном промышленном здании.

Где бы ни находился Гдетоеще и каким бы он ни был, я не думал, что этот мир похож на наш и населен то ли людьми, то ли совершенно другими живыми разумными существами. Ковбой-дальнобойщик парковал здесь свой трейлер, оставляя ключи в замке зажигания, потому что точно знал: в Гдетоеще трейлер останется никем не найденным и в безопасности, а это означало, что Гдетоеще — мертвая зона, в которой не живет ни кто-то, ни что-то.

На лестничной площадке между этажами окна не предусмотрели. Я постоял, чтобы прислушаться, ничего не услышал, кроме урчания в собственном желудке, который по-прежнему не получил мясного рулета в сметанном соусе, картофеля-фри и капустного салата, хотя я практически поклялся все это съесть на стоянке для грузовиков. Я продолжил подъем и уже на площадке второго этажа увидел дверь по правую руку. При этом лестница уходила на третий этаж.

Мне не требовалась самая высокая обзорная точка. Любое окно второго этажа удовлетворило бы мое любопытство, позволило бы узнать, что за абсолютная темнота со всех сторон подступила к этим стенам.

В моем мире это здание простояло лет восемьдесят, грязное и обветшалое, пустующее, если не брошенное. И в последние лет десять здесь не проводилось никакого, даже косметического ремонта. Судя по дизайну и элементам конструкции, металлическая дверь между площадкой и вторым этажом возрастом не уступала самому зданию. Ей бы быть поцарапанной и погнутой, какой она, несомненно, и была в моей реальности, но сейчас выглядела новенькой, будто ее установили в этот самый день.

Такое идеальное состояние двери представлялось не просто невероятным, но невозможным. И когда я целиком и полностью сосредоточился на этом моменте, ощупывая гладкую поверхность в поисках какого-то свидетельства износа, я практически убедил себя, что это всего лишь нарисованный образ двери, вроде талантливой картины в стиле сверхнатурализма или задника сценической декорации, который может выглядеть очень убедительно, если художник мастерски использует перспективу и свет.

Тем не менее ручка ничем не отличалась от настоящей и легко повернулась при нажатии. Петли не заскрипели, дверь плавно открылась, наводя на мысли, что все это происходит со мной во сне, а не наяву.

За дверью лежал коридор, со стенами, полом и потолком такими же серыми, как в гараже и на лестнице. Над головой висели все те же лампы накаливания под колпаками. Когда я пристально всмотрелся в ближайшую, света от нее стало заметно меньше, и не потому, что лампа потускнела. Просто она, и колпак, и цепочка с проводом, на которых она висела, вдруг уменьшились в размерах, словно им не нравилось, что их так внимательно изучают. Возможно, если бы я не отвел взгляда, они бы исчезли совсем. Но я не стал доводить эксперимент до конца, чтобы не остаться хныкающим в кромешной тьме.

По обеим сторонам коридора я видел двери, не отличающиеся от той, что выводила на лестничную площадку. Главная американская школа знаний — кино — научила нас следующему: если мы попадаем в странное и на удивление тихое место со множеством дверей, за одной из них обязательно поджидает психопатический убийца или монстр со сверхъестественными способностями или внеземного происхождения. Разумеется, будь это комедия Адама Сэндлера, за дверью притаился бы придурковатый чувак, дожидающийся наиболее неподходящего момента, чтобы отмочить шутку по части говна, мочи или гениталий. Я знал, что в данный момент не участвую в такой комедии, и меня это вполне устраивало, потому что я предпочел бы иметь дело с психопатом или монстром.

Когда я открыл первую дверь по правую руку, голову мне никто не откусил. Единственная лампа висела над серединой совершенно пустой серой комнаты.

Я подошел к окнам и, к полному изумлению, увидел окраинные районы, полностью погруженные в темноту. Не светилось ни одного окна, не горел ни один уличный фонарь. Далеко за Голливудскими холмами, на юго-западе, над Лос-Анджелесом не светилось зарево, хотя в любую ночь этот оазис цивилизации окрашивал воздух и облака оттенками желтого и коричневого. Над черной землей нависало еще более черное небо, без луны и звезд.

На приличном расстоянии от гаража я увидел три достаточно далеко отстоящих друг от друга озера огня, низкие языки пламени поблескивали и переливались красно-оранжево-синими цветами, зловещие костры диких и воинственных поселений. Они горели, не освещая окрестностей, будто ночной воздух своей тяжестью не позволял свету распространяться вверх и в стороны.

И хотя неестественный мрак заливал землю до них, рядом и за этими озерами огня, мир по ту сторону окон не был чернильно-черным. Я разглядел, что улица перед гаражом исчезла, сменившись голой землей. И внезапно до меня дошло, что окраины и сам город не просто погрузились в темноту из-за какой-то аварии в системе энергоснабжения, а перестали существовать: от них не осталось даже руин. В моей реальности это здание находилось в промышленной зоне, а в Гдетоеще высилось среди черной пустоши.

Ранее я хотел найти окно, чтобы выглянуть наружу. Теперь мечтал о тихом уголке, где я мог бы свернуться в клубок и сосать большой палец, пока не пришла бы фея, моя крестная, и не увела бы из этого враждебного, пустого мира.

В этом проклятом королевстве желания выполнялись, но так передергивались, что лучше бы их и не загадывать. В двадцати футах внизу, там, где когда-то находилась мостовая, что-то двигалось, вертикальная тень по застывшей и аморфной темноте. Сощурившись, я увидел, что это, возможно, человек, но тень эта едва выделялась в окружающей тьме, и я не мог рассмотреть его лица или определить, во что он одет. В одном сомнений быть не могло: никаких крылышек феи.

Если слабый свет в комнате проникал через стекло, он точно не добирался до фигуры внизу, но позволял четко разглядеть мой силуэт. Фигура застыла. Я почувствовал, что неведомое существо смотрит вверх, но не отошел от окна. Все равно меня уже увидели. Незнакомец мог прийти ко мне, а мог и не прийти. Мгновение спустя он направился к зданию, исчез, войдя в него.

С пистолетом в руке я вернулся в коридор второго этажа. Совсем недавно я поднялся по западной лестнице, которая начиналась в гараже, расположенном в задней части здания. Дверь в восточном конце коридора предполагала наличие другой лестницы, которая вела в переднюю часть здания и по которой, вероятно, он сейчас поднимался.

Моя обостренная интуиция, которая так часто спасала меня, шла главным образом от головы, наглядно проявляясь в покалывании на загривке, встающих дыбом волосках на обратных сторонах ладоней и — не очень пристойно, но правда — в затвердении мошонки, хотя эротичности в последней реакции не больше, чем в пункции спинного мозга. На этот раз волны холода одна за другой прокатывались по мне, а я сам, казалось, целиком состоял из туго натянутых струн, которые кто-то немилосердно проверял на прочность.

Любой ценой мне следовало избегать контакта с этой темной фигурой. Я не знал, почему должен держаться подальше от этого человека, если имел дело с человеком, и спросить было не у кого, потому что интуиция — односторонний канал связи с Богом, который никогда не склонен утолять наше любопытство, возможно, по одной простой причине: дай нам шанс, каждый из нас вел бы себя как ребенок во время семейной автомобильной поездки, постоянно спрашивающий: «Мы еще не приехали?» — или что-то в этом роде.

Я повернулся спиной к восточному концу коридора и поспешил к западному. Идти вниз представлялось глупостью, отчасти потому, что покидать здание я не собирался. Выйдя наружу, где меня ждало неизвестно что, я мог обнаружить, что вернуться назад сложно, а то и невозможно. Поэтому я исходил из того, что лучше находиться в самом здании в момент возвращения в мою реальность. Смена реальностей не могла не произойти, но когда? Через несколько минут? Часов?

Проскочив два пролета к верхней лестничной площадке, я потянул на себя дверь, которая открылась так же бесшумно, как и все предыдущие, словно трение в ручке, защелке, петлях отсутствовало напрочь. Застыл, не уходя с лестничной площадки, прислушиваясь.

Когда дверь на лестницу открылась на втором этаже, я не услышал ни звука. И не подул внезапно ветерок, предупреждая меня. Я узнал, что гость из пустоши уже на лестнице, только когда увидел опережающую его тень, которая, извиваясь (я даже подумал, не змей ли незнакомец), легла на площадку между этажами.

Я скользнул в коридор и закрыл за собой дверь, вновь ничего не услышав.

Третий этаж ничем не отличался от второго. Я сомневался, что мне хватит времени добежать до восточного конца коридора, прежде чем мой преследователь поднимется на третий этаж и увидит меня.

Кроме того, бегать по лестницам — не стратегия, такое поведение не тянуло даже на тактику. Не вызывало сомнений, что рано или поздно все бы закончилось нашим столкновением в одной из дверей, и я не уверен, что эта встреча завершилась бы для меня удачно, пусть я и держал в руке пистолет.

По собственному опыту я знаю, что у парня по другую сторону двери оружие может быть и более мощное, чем пистолет: скажем, пулемет или автоматический помповик, а может, разъяренный хорек, которого он бросит мне в лицо. Или он будет с ног до головы закован в броню и держать в руках ракету «земля — воздух», которая, пущенная горизонтально, могла превратить человека в облако обугленных ошметков. Да и мало ли какое оружие могло оказаться к него в руках, способное убить не только тебя, но и твою кошку, если ты захватил ее с собой!

Доверяя своей удаче, я пробежал половину коридора и распахнул дверь по левую руку. За ней тускло освещенная лестница вела еще к одной двери. Я практически не сомневался, что в доме три этажа. Возможно, эта лестница выходила на чердак.

Чердаки я люблю не больше подвалов.

Многие люди ничего не находят на чердаках, кроме пыли, гнили и выцветших фотографий из времен старшей школы, которые напоминают, какими многообещающими они когда-то выглядели и как мало им удалось добиться.

Мне, увы, доставались иные находки: коллекция высушенных голов, подвешенная за волосы на стропилах, или боевой сокол, пикирующий с балки, чтобы выклевать глаза незваному гостю, или сеть, падающая на нежеланного визитера, а потом только сильнее затягивающаяся от каждого его судорожного движения.

Несмотря на малоприятные впечатления от знакомства с чердаками, я переступил порог, едва, оглянувшись, заметил, как начала открываться дверь в западном конце коридора, а оказавшись на лестничной площадке, плотно закрыл за собой свою дверь.

Оказавшись на крыше, я покидал пределы здания, и бежать мне было некуда, поскольку от земли меня отделяли добрые сорок футов. Тем не менее я торопливо преодолел последний лестничный пролет, и по нескольким причинам: во-первых, если встречаешься с Неизвестным, которое представлял собой этот незнакомец из пустоши, лучше до последнего момента избегать конфронтации, во-вторых, рациональный оптимизм необходим любому, кто надеется выжить, и в-третьих, другого пути не было.

Глава 12

Дверь, к которой привела меня лестница, открылась не на чердак, а в комнатку десять на десять футов, такую же серую и безликую, как и все остальноее в этом здании. Как я вскоре понял, я оказался в некоем подобии подсобного помещения, построенного на крыше. Напротив двери, в которую я вошел, ждала еще одна, а миновав ее, я вышел на плоскую и огороженную парапетом крышу здания, закрыв за собой последнюю из дверей.

Теперь, когда от абсолютно черного неба меня не отделяло окно, оно пугало даже больше, не только своей неестественной чернотой, но и еще по какой-то причине, которая ускользала от меня. Может, и не ускользала. Может, я боялся признать и обдумать ее, из страха, что такие мысли быстро лишат меня разума, ввергнув в пучину безумия.

Действительно, крыша выглядела более чем странно, совершенно дезориентировала, потому что безлунное и беззвездное небо то казалось бесконечной пустотой, то становилось низким потолком пещеры в глубинах земли, то опять пустотой. Несмотря на далекие озера огня, земля вокруг этого одиноко высящегося здания выглядела такой же черной, как небо, света не хватало даже для того, чтобы увидеть край крыши, огороженный в моей реальности парапетом в стиле арт-деко. Даже в отдаленных районах Мохаве, даже в ночь, тогда тяжелые облака толщиной в две тысячи футов отделяют пустыню от вселенной со всеми ее звездами, от земли идет слабый свет, результат естественной радиации природных минералов или люминесценции некоторых видов растений. Но не здесь. Эта наружная тьма, такая всеобъемлющая, казалось, могла проникнуть мне в разум, чтобы зачернить все мысли и полностью лишить надежды.

Я едва различал белые очертания моих рук: одну сжатую в кулак, вторую с пистолетом. А когда я взялся за пистолет обеими руками, он оставался невидимым, и я едва не нажал на спусковой крючок только для того, чтобы увидеть дульную вспышку и убедиться, что я не слепой.

Хотя мне хотелось отойти подальше от двери, спрятаться где-нибудь, за трубой, вентиляционным коробом, чем угодно, мои ноги, казалось, по щиколотки увязли в гудроне, которым давным-давно залили крышу. Но причина моей неспособности сдвинуться с места крылась исключительно в психологии, чернота надо мной давила, как груда земли и камня, обжимала со всех сторон, сдавливала, словно Судьба на пару с Природой решили, что быть мне окаменелостью в толстом пласте антрацита.

С усилием я заставил себя отступить на шаг, второй, третий, но потом остановился, потому что закружилась голова, и я подумал: негоже идти лицом вперед, удаляясь от подсобки, из которой в любой момент могло появиться существо из пустоши. Конечно же, требовалось нацелить пистолет на дверь, потому что незнакомец, если выскочит на крышу с намерением атаковать меня, лишь на короткое мгновение будет подсвечен сзади. У меня будет секунда, чтобы оценить его намерения, и еще одна, чтобы нажать на спусковой крючок, прежде чем дверь закроется.

А когда свет из подсобки больше не будет очерчивать его силуэт, я могу обнаружить, что в этой чернильно-черной реальности он видит так же хорошо, как я — при ярком солнце. Он сможет неспешно выслеживать меня, пока я в нарастающей панике буду стрелять по фантомам, дожидаться, когда же я расстреляю всю обойму.

Хотя по натуре я оптимист, мое воображение умеет рисовать всякие ужасы. И я удивлен, как много людей, оптимистов и пессимистов, верят любому, кто заявляет, что разделяет их видение того, как все должно быть. Они доверяют собственному видению настолько, что никогда не ставят его под вопрос, они точно знают, что в мире, лишенном смысла, четыре карты одной масти или флеш-рояль всегда выпадают случайно. Для таких людей Гитлер — далекая и полукомичная фигура, пока он не перестает быть таковой. И безумные муллы, обещающие использовать атомную бомбу, как только она попадет к ним в руки, вроде бы совершенно безобидные… пока к ним не попадает атомная бомба. Я, с другой стороны, верю, что жизнь имеет глубокий смысл и намерения Создания — благие, но я также знаю, что есть карточные шулера, которые умеют творить с колодой чудеса, ради собственного блага. В жизни редко что происходит случайно, и в большинстве случаев мы имеем дело с последствиями, определенными нашей мудростью или нашим невежеством. По моему опыту, выживают те, кто надеется на лучшее, но признает, что вероятность худшего куда как выше, а беду нельзя побороть, если не представлять себе, с чем можно столкнуться.

Дверь подсобки открылась. Силуэт человека из пустоши появился в бледно-желтом свете, горевшем за его спиной, силуэт, по которому я мало что смог определить.

Рост пять футов десять или одиннадцать дюймов. Телосложение атлетическое, но не терминатор или извивающийся трансформер, чего я опасался. И, насколько я мог судить, без оружия.

На крышу свет из подсобки не проникал, словно его поглощал какой-то магический барьер, и я не знал, видит пришелец меня или нет. Но он не выскользнул из подсобки и не метнулся в сторону, вместо этого остановился на пороге, придерживая дверь, давая мне предостаточно времени, чтобы убить его. Его уверенность, казалось, говорила о том, что он не собирается причинять зла мне и ждет от меня того же, что я разжег его любопытство и он полагает, что я тоже не злой, а только любопытный.

Но чем дольше он стоял у двери, тем больше его уверенность в себе воспринималась мною как тревожащая смелость, даже наглость. И его продолжающееся молчание теряло всякий смысл, если он разыскивал меня из чистого любопытства. С каждой секундой я находил его поведение все более наглым и угрожающим.

Если он не обладал кошачьим зрением, то не мог знать, что у меня пистолет. И возможно, не понимал, что с расстояния в каких-то пятнадцать футов я мог отправить его из этого враждебного мира в иной.

Интуиция велела мне помалкивать. Его неподвижность могла быть уловкой, приглашающей меня спросить, кто он и чего хочет. Если он хотел, чтобы я заговорил первым, тогда мои слова каким-то образом могли поставить меня в невыгодное положение.

Вся моя жизнь — сплошные погони и конфронтации. Внезапно я осознал: едва этот человек появился и двинулся за мной, я повел себя как и всегда в подобных случаях, странность этого черного мира более не влияла на мои решения, я просто ее не замечал, с головой уйдя в привычную игру кошки-мышки. В результате в своих действиях я совершенно не учел, что идеи и потребности, мотивирующие этого человека, могут отличаться от моих идей и потребностей в той же степени, в какой его мир отличался от моего.

Что бы ни означала его задержка у двери, что бы ни несло с собой его молчание, мое истолкование поведения этого человека наверняка не соответствовало бы действительности. Я находился на новой территории во всех смыслах этого слова, стоял по пояс в бурлящем потоке неведомого, и худшего места я найти просто не мог: дно реки уходит из-под ног, а сама река непредсказуема и смертельно опасна.

Интуиция и логика требовали, чтобы я молчал и готовился к тому, что в тот момент, когда он заговорит, если заговорит, то малое, что я знал об этом мире и этом человеке, смоет бурным потоком. И последующие события начнут разворачиваться самым неожиданным образом.

Мои ожидания в полной мере реализовались мгновением позже, когда силуэт объявил: «Меня зовут Одд Томас. Я вижу призраки мертвецов». Говорил он моим голосом.

Он шагнул вперед, дверь за ним захлопнулась, отсекая светло-желтый свет подсобки.

Глава 13

Только во сне можно встретить себя в темном месте и знать, что, вне всякого сомнения, только один из нас сможет уйти с этого рандеву живым.

Но я-то не спал.

В худших кошмарах охвативший человека ужас приводит к тому, что частота сердцебиения, заставившая бы забить тревогу кардиомонитор, находись он в палате реанимации, гипервентиляция и повышение кровяного давления ведут к приступу легочной гипертензии, и человек резко просыпается. Сердце бьется так громко, что грозит разорвать барабанные перепонки, грудь болит, глубоко вдохнуть нет никакой возможности. На мгновение он убежден, что злобная тварь из кошмара, кем бы она ни была, по-прежнему здесь, душит его, но сразу знакомый мир, в котором пробуждаешься, становится действенным противоядием панике.

Как только человек, заявивший, что он — это я, двинулся ко мне, захлопнув дверь, оставив нас в кромешной тьме, частота ударов моего сердца достигла величины, поднимающей тревогу, дыхание стало таким быстрым и поверхностным, что заболела грудь, но я не мог проснуться, потому что не спал.

Интуиция настоятельно требовала, чтобы я быстро двинулся вправо и трижды выстрелил в то место, где находился бы Другой Одд Томас, если бы продолжал по прямой идти к тому месту, где я недавно стоял. К сожалению, должен признать, что я позволил взять верх над интуицией инстинкту… который убеждал меня: «Стреляй прямо сейчас, стреляй или беги», но при этом заставил меня ужаснуться, что стрелять придется в того, кто заявил, что он — это я, да еще и моим голосом. У человеческих существ суеверия крепко переплетены с инстинктом, и одно борется за главенство с другим в моменты смертельного риска, в котором присутствует элемент неведомого. Так повелось, несомненно, еще с тех дней, когда наши далекие предки жили в пещерах. Вот и у меня по всему телу, мышцам, сухожилиям, крови расползся страх: если я убью этого Другого, я одновременно убью себя.

Инстинкт — звериное чувство, независимое от обучения или здравого смысла, но по значимости гораздо ниже интуиции, которая есть уникальный дар человечеству. Инстинкт никогда не помешает оленю, почуявшему охотника, метнуться в спасительную чащу, потому что животные неподвластны суевериям, которые могут ослабить чистый инстинкт, как это происходит с нами.

Кроме того, инстинкт всегда вызывает мгновенную реакцию, импульс сражаться или бежать. Но современные человеческие существа привыкли к комфорту «Старбаков», и смартфонов, и аэрозольного сыра, и легкоатлетических туфель с воздушными стельками, мы редко попадаем в критические ситуации, которые разрешаются очень просто: спасаться бегством или атаковать, разве что в толпе, штурмующей магазин электроники на первой распродаже после Дня благодарения. Интуиция, наоборот, берет начало в спокойствии души и требует от нас разборчивости и находчивости, если мы хотим, чтобы она хорошо нам служила.

В этой темноте на крыше разборчивостью и находчивостью я ничем не отличался от пасущегося ночью кролика, внезапно парализованного двойной вспышкой молнии и оглушающим ударом грома. Другой говорил моим голосом, таким образом, я — это он, а он — я, и убить его равносильно самоубийству.

В свою защиту могу сказать, что застыл я на какие-то мгновения, но их хватило ему, чтобы схватить меня за горло обеими руками. Холодными и крепкими.

И даже на таком коротком, меньше длины руки, расстоянии я не мог различить даже контуры его лица. Если бы смог увидеть его, посмотреть на собственное лицо без помощи зеркала, возможно, вновь обратился бы в памятник, но полная темнота позволила мне нажать на спусковой крючок, и я в упор всадил ему две пули в грудь. Выстрелы эхом отразились от темноты, не только от окружавшей нас, но и повисшей над головой, словно здешнее небо плотностью заметно превосходило облака моего мира.

К сожалению, две девятимиллиметровые пули с полыми наконечниками произвели на него даже меньшее впечатление, чем блошиные укусы. Его левая рука продолжала сжимать мне горло стальными, как у робота, пальцами, а правая переместилась на затылок и наклоняла мое лицо к его.

Я выстрелил снова, снова и еще дважды, но четыре пули не добились большего, чем первые две. Даже если он надел кевларовый жилет, удары пуль, совсем как кулаков, заставили бы его отшатнуться, может, упасть на колени.

Он подтягивал меня ближе и, казалось, что-то шептал, но грохот выстрелов оглушил меня, и я не понимал, что он говорит.

Хотя он меня не душил, просто держал за шею, я вдыхал с отчаянием человека, оказавшегося в затопленном автомобиле и жадно хватающего последний воздух из пузыря у самой крыши.

Убрав левую руку с рукоятки пистолета, я вскинул ее к его лицу, нащупал подбородок и попытался поднять его. Правой рукой я приложил пистолет к его открытой шее. Поскольку моя правая рука оказалась зажатой между нашими телами и локоть упирался мне в живот, тело поглотило отдачу, дуло не подпрыгнуло, и я освободил обойму от последних четырех патронов.

Пусть первые шесть выстрелов не принесли результата, я готовился к тому, что сейчас меня окатит горячей кровью, осколками костей, ошметками мозга, но и последние пули ничего не изменили, словно стрелял я холостыми патронами.

Я выронил пистолет, или его вышибли у меня из руки, и мы схлестнулись в рукопашном бою, только он был сильнее, невообразимо сильнее. Лишь призрак мог не почувствовать десять пронзивших его пуль, но призраки не могли причинить мне вреда, только при полтергейсте, никак не руками, только с помощью предметов, которые швырялись в приступе ярости, приводились в движение потоками энергии, черпаемой из колодца зла.

С одной рукой на затылке, второй держа меня за шею, нечувствительный к ударам моих кулаков, он подтягивал меня все ближе, пока мы не стукнулись лбами. И я по-прежнему не мог видеть Другого в этой чернейшей тьме.

Его губы находились в непосредственной близости от моих, но я не почувствовал его дыхания, когда он яростно прохрипел: «Мне нужен твой выдох».

Сжимая шею Другого обеими руками, я пытался задушить его, тогда как он стремился склонить меня к порочному поцелую. Я обнаружил, что мышцы его шеи мягкие, расползающиеся, мерзкие на ощупь, словно, несмотря на огромную силу, жизни в нем не было. Они сжимались под моими руками, но я не мог его задушить, потому что он, похоже, и не дышал, а кровь из сонной артерии не поступала в мозг. При этом силы ему хватало, и мне все с большим трудом удавалось ему противостоять.

— Твой выдох, поросеночек, — требовал он с волчьей ухмылкой, — твой выдох.

Плотью он напоминал труп при комнатной температуре, до того, как жар разложения начнет согревать его, что-то в нем было от рыбы, выловленной из холодного озера. Я чувствовал присутствие чего-то нечистого, хотя никакой запах, приятный или отталкивающий, он не источал, а это также указывало, что он если и жил, то не привычной нам жизнью.

Когда он вновь и вновь говорил про мой выдох, я каким-то образом знал, что не должен раскрывать рта: любое мое слово станет признанием, что он достоин моих проклятий, а признав его, я дам ему решающее преимущество в нашей схватке, которая становилась все более отчаянной.

Он говорил моим голосом, но каким-то зловещим, соответствующим чернильной тьме, которая окружала нас, голосом из бесконечной ночи, голосом бесконечной ночи. Ему оставалось совсем чуть-чуть для того, чтобы одарить меня поцелуем смерти. Я не чувствовал его дыхания, но слова звучали у самых моих губ: «Дай мне твой выдох, поросеночек, твой выдох, и сладкий фрукт на его излете».

Я не мог оттолкнуть его, не мог отшатнуться, не мог ранить или задушить. Он нес смерть, как котел с кипящим дегтем, как зыбучий песок, и он высосал бы из меня жизнь с той же жадностью, с какой лиса высасывает желток и белок из разбившегося яйца.

Внезапно серый свет грозового неба разом сменил черноту, полил холодный дождь, тысячи серебристых капель устроили веселые танцы на крыше. Другой исчез. Вокруг лежал город моей реальности, затуманенный сильным дождем. Периметр крыши вновь обегал парапет. Получалось, что я мог не находиться внутри здания, чтобы вернуться в свой мир, только сохранять с ним контакт. И, как выяснилось, только я обладал способностью перемещаться между мирами, тогда как другой Одд Томас — кем бы он ни был — этого не мог, он целиком и полностью принадлежал миру пустоши.

Хотя я достаточно хорошо владею языком, я не мог подобрать слов, чтобы выразить облегчение, которое чувствовал, вернувшись из мира тьмы в этот мир света и надежды, ясный, но при этом загадочный, где на каждую печальную тайну приходятся две веселых и радостных. Дрожа всем телом, я упал на колени. В отвращении сначала одной рукой, а потом другой потер губы, хотя этой твари не удалось прикоснуться к ним, не удалось поцелуем отобрать у меня жизнь, а может, и больше, чем жизнь.

Я не возражал против того, чтобы промокнуть до нитки и замерзнуть, потому что дождь очищал меня от ощущения, будто я замаран грязью в тех местах, где Другой прикасался ко мне. С облегчением, но и с опаской, что ослепляющая темнота может вновь сменить свет, я поднял с крыши пистолет, направился к подсобке, открыл дверь.

Подсобка оказалась не такой чистой и безликой, как чуть раньше, когда я поднялся в нее в другой реальности. Я видел и паутину в углах под потолком, и толстый слой пыли на полках, и обрывки бумаги и осколки стекла на полу. На полках стояло несколько больших банок странной формы, таких старых и проржавевших, что на наклейках я не смог разобрать ни единого слова.

Пахло деревом и каким-то лаком. Возможно, последний запах недели и месяцы просачивался из этих ржавых банок. Только тут я осознал, что в другой реальности, из которой я едва спасся, отсутствовали и запахи, приятные или отвратительные, помимо того, что все поверхности превращались в серый бетон.

Открыв заскрипевшую дверь на узкую лестницу, я учуял плесень и пыль. Свет проникал только снизу, через щель между коробом и дверью, которая перекосилась, держась на двух петлях из трех.

В коридоре третьего этажа я обнаружил источник света: три потолочных стеклянных люка. Барабанная дробь дождя по наклонным панелям нервировала меня, потому что заглушала остальные звуки, которые мне, возможно, требовалось слышать, и я поспешил к западной лестнице.

К тому времени, когда добрался до гаража, занимающего заднюю часть первого этажа этого обветшалого здания, я пришел к выводу: это же здание, только без пыли и запахов, не составляло часть черной пустоши с далекими озерами огня. Оно отличалось от обоих миров и, возможно, соединяло реальности, служило пересадочной станцией.

Гараж я нашел пустым. На белом автофургоне, который стоял здесь раньше, уехал ковбой, задумавший сжечь детей, и, возможно, его мускулистый сообщник с каменным лицом в черной кожаной куртке. Красно-черный «ПроСтар+» спрятали в другом гараже, в пограничном здании, где владелец мог забрать его в удобное ему время.

Вероятно, маскарадный ковбой не только знал о существовании этих пересадочных станций, но, в отличие от меня, мог бывать там когда вздумается.

Я заткнул пистолет за пояс, под вымокший свитер, посмотрел в окна над воротами, чтобы убедиться, что за ними не воцарилась тьма пустоши, и вышел через дверь.

Вышел под две грозы: одну — природную, вторую — историю человечества.

Глава 14

По чуть вогнутой мостовой переулка дождевая вода несла опавшие листья золотистых фикусов, напоминающие кораблики фей, дохлых насекомых с прямыми лапками, сигаретные окурки, пурпурные лепестки рано зацветших жакаранд и прочий мусор, такой знакомый, но при этом в чем-то зловещий.

Я и сам чувствовал себя таким же мусором, который тащили с собой потоки дождя. Выйдя из переулка, повернул направо, зашагал по тротуару. Сливную канаву чуть ли не полностью заполняла вода, и среди мусора, которого в воде хватало, я заметил полую резиновую голову куклы Кьюпи. И хотя шел я быстро, голова не отставала. Поток болтал ее из стороны в сторону, но синие нарисованные глаза вроде бы не отрывались от меня.

Когда я подходил к дренажному люку, накрытому металлической решеткой и зигзагом молнии, скорость потока в ливневой канаве увеличилась, и голову унесло от меня. Вода с ревом протаскивала между перемычек решетки всякий мусор, за исключением оторванной головы куклы, слишком большой, чтобы проскочить в зазор. Она и застряла между зигзагом молнии и кольцом, которое его окружало, а ее глаза по-прежнему смотрели на меня.

Я остановился. Постоял. Ждал, наблюдал.

Дождь посеребрил день, и мне показалось, что в этом серебристом мире есть только одно цветовое пятно: синева глаз куклы.

Не все, что происходит за день, знамение, указывающее на хорошее или плохое развитие событий в будущем, но все имеет значение в той или иной степени, потому что мир — гобелен, из которого нельзя вытянуть даже одну нить, не повредив общего рисунка. Громада Создания не позволяет нам увидеть весь замысел, даже отойдя достаточно далеко: от макромира к микрочастицам, к субатомным уровням, нет у нас никакой возможности оценить мегатриллионы связей между нитями даже на одном крохотном участке целого.

Но бывают сверхъестественные моменты, когда каждый из нас узнает, что увиденное нами — лишь внешняя сторона в прямом смысле этого слова, а под внешним находятся многие и многие слои, и происходящее в реальности гораздо значительнее того, что видят наши глаза, и очевидное значение события лишь малая часть его полного значения. В такие моменты большинство людей — мудрых или глупых, простаков или искушенных — ощущают, какой загадочный наш мир, и осознают, пусть на короткий момент, что в сердцевине нашего существования лежат такие грандиозные тайны, что в этой жизни воспринять их мы не можем. Но есть тенденция полагать такое откровение отклонением от нормы, реагировать со страхом или гордостью, а то и с первым и вторым одновременно, списывать эти впечатления на замешательство, стресс, последний стакан вина, пить который не стоило, еще один стакан вина, который следовало выпить, или на многие и многие другие причины, не имеющие ничего общего с происходящим на самом деле.

В этой трусости я виновен не меньше других. Поскольку в моей жизни странностей хватает с лихвой, я уверен, что стараюсь видеть меньше, чем мог бы, в гобелене каждого дня. Я чувствую, что близок к пределу восприятия, или по крайней мере этим объясняю возникающее иной раз желание не замечать ничего глубинного и загадочного.

Однако на залитой дождем улице, у дренажной решетки с зигзагом молнии, когда застрявшая голова куклы смотрела на меня, я не мог не признать значимости этого момента. И стоял как завороженный, наблюдая за водой и мусором, проваливающимися в зазоры между перемычками. Заметил три импульса оранжевого света, которые сместились справа налево в канализационном коллекторе под решеткой, потом еще три, и этот же хэллоуиновский свет я видел под другой дренажной решеткой той же конструкции, в Магик-Биче, более месяца тому назад.

В ту ночь, в том прибрежном городке, небеса были слишком сухие, чтобы пролиться дождем, но море нагнало на город густой туман, который лениво клубился на улицах. Звук донесся из-под той решетки, сначала вроде бы шепот многих голосов, потом — топот бесчисленных ног, будто какой-то потерянный батальон направлялся Судьбой на поиски войны, в которой каждый должен умереть.

Если такие же звуки доносились из-под этой дренажной решетки, их заглушал шум дождя, шуршание шин по мостовой и рев падающей в канализационный коллектор воды. Вновь сверкнули три световых импульса. Что-то схватило снизу шею куклы и потянуло. Резиновая голова деформировалась, лицо сложилось, и кукольная голова исчезла под решеткой.

Может, еще одна подробность случившегося, увиденная мной, плод моего богатого воображения или психологическая проекция, но я всегда буду верить, что это произошло наяву. Когда голова куклы втягивалась между перемычек, ее лицо изменилось, стало моим лицом, и исчезновение головы выглядело обещанием, что скоро меня тоже заберут, и сделает это не просто смерть, но некий решительный сборщик душ, состоящий на службе какой-то темной силы.

Больше я не задержался у дренажной решетки ни на секунду, поспешил от нее прочь сквозь ветер и дождь. Когда завернул за угол и увидел сверхдлинный лимузин, припаркованный на прежнем месте, там, где я из него вылез, испытал огромное чувство благодарности к миссис Фишер, которая не вняла моей просьбе жить своей жизнью и оставить меня наедине с моими проблемами. Я не хотел, чтобы меня подвозил какой-нибудь незнакомец, который наверняка оказался бы психопатом-людоедом, и я сомневался, что вновь наткнусь на грабителей банка, у которых украл бы автомобиль, не испытывая угрызений совести.

Я уже приближался к черному «Мерседесу», когда мое внимание привлекла двустворчатая стеклянная дверь комиссионного магазина Армии спасения. За ней, глядя на улицу, стояли мистер Хичкок, Аннамария и мой пес Бу.

Будучи призраком человека, который не умер насильственной смертью, режиссер имел полное право не оставаться в одном месте, хотя, как честный и беспристрастный критик собственных фильмов, он, возможно, чувствовал себя обязанным находиться там, где отснял большую часть «Дела Парадина», одного из своих считаных неудачных фильмов. Обратившись ко мне за помощью, он мог материализоваться там, где оказывался я.

Раньше, упомянув про двух наших собак, золотистого ретривера Рафаэля и белую немецкую овчарку Бу, я не сказал, что первая собака живая, а вторая — призрак, единственная собака-призрак, встреченная мною. Рин-Тин-Тин загробной жизни, которая сопровождала меня после моего ухода из монастыря Святого Варфоломея в калифорнийских горах.

Собаке и кинорежиссеру, чтобы попасть в нужное им место, не требовались средства передвижения, но Аннамария, моя беременная спутница последнего времени, не могла обойтись без автомобиля, если, конечно, не хотела идти пешком. Я просто не мог поверить, что она не просто следовала за мной, но еще и смогла меня найти.

Я говорил ей о своей способности видеть призраки, но, насколько могу сказать, она не видела их сама, то есть не могла знать, что два призрака стоят рядом с ней.

Стоя за стеклянной дверью, мистер Хичкок помахал мне рукой. Бу завилял хвостом. Аннамария просто стояла в кроссовках, штанах цвета хаки и мешковатом светло-розовом свитере, загадочно улыбаясь.

Загадочная она постоянно. И хотя кто-то может сказать, что у нее свои секреты, я думаю, что, возможно, никаких секретов у нее нет (секреты только у тех, кто что-то скрывает), а что есть, так это загадки, которые мне предлагается разгадать, если для этого у меня достанет ума, терпения и веры.

Дождь лил и лил, окружив меня серебристыми струйками, и, лишь на секунду застыв на месте от изумления, я направился к дверям комиссионного магазина.

Молния вспорола небо так близко, что гром прогремел еще до того, как она начала терять яркость. После событий этого дня я почувствовал, что целились в меня, пригнулся, чтобы уклониться от огненного копья, потом повернулся, поднял голову, увидел черные облака, пульсирующие внутренним светом, как будто на фабрике грозы выковывали следующую молнию.

Когда вновь посмотрел на комиссионный магазин, собака, и режиссер, и Аннамария более не наблюдали за мной из-за двери. Мне они не привиделись, и, хотя Бу и мистер Хичкок могли дематериализоваться в мгновение ока, беременная дама с темными, как эспрессо, глазами не могла исчезнуть на манер призрака.

Я шагнул из дождя в тепло магазина в поисках Аннамарии, но нашел то, чего никак не ожидал.

Глава 15

Просторный магазин предлагал тщательно заштопанную одежду, картины, предметы интерьера, бижутерию, компакт-диски и ди-ви-ди, прочитанные книги, старые починенные игрушки и многое другое.

Среди товаров, обычных для подобных магазинов, встречались удивительные и интригующие, которые позабавили бы меня, не будь я мокрым, замерзшим и измочаленным недавними событиями. Скажем, пара торшеров: вырезанных из дерева цапель, выкрашенных в синий цвет, с лампами в клювах. Или чучело карликового гиппопотама размером с шотландского пони, изготовленное опытным таксидермистом, которое стояло на каменной подставке с закрепленной на ней табличкой с выгравированной надписью: «ГРУШИК/ЛЮБИМЫЙ КОМПАНЬОН/В МОЕМ СЕРДЦЕ НАВЕКИ».

Мои кроссовки скрипели и хлюпали, с них капала вода, пачкая пол, как его испачкал бы Грушик, но я бродил по проходам в поисках мистера Хичкока, Бу и, главным образом, Аннамарии. Покупатели, которые прибыли под защитой зонтов, смотрели на меня по большей части с сочувствием. Но, вероятно, кому-то мои глаза показались бешеными, а приход в таком в виде в магазин — неподобающим поступком, поэтому в их взглядах я видел осуждение, и они быстро, с гримасой отвращения освобождали мне дорогу. Другие бледнели от страха, словно видели во мне Джейкоба Марли из «Рождественской песни», вернувшегося из мира мертвых не в символических цепях, но в воде какой-то реки, в которой и утонул.

Поскольку я пришел в магазин не за покупками, а чтобы найти двух призраков и беременную загадку, мои торопливые блуждания из отдела в отдел и недовольный взгляд удостоились внимания продавца в униформе Армии спасения. Она подошла ко мне, на лице читалось и сочувствие, и жизнерадостность, какие мне доводилось видеть на лицах продавцов в других магазинах. Судя по всему, она не только собиралась показать мне, где продаются наборы одноразовой посуды и средства для ухода за полостью рта, но, воспользовавшись предоставленным шансом, попытаться спасти мою душу.

Не имело смысла спрашивать, видела ли она призрак Альфреда Хичкока или собаки, но мне представлялось неудобным заявлять о том, что я ищу девушку в магазине Армии спасения.

Поэтому начал я издалека, в присущей мне уверенной манере:

— Так вот, когда я посмотрел в ваше окно, мне показалось, что я увидел старую подругу. Не в смысле старую, как пожилая дама. Моя подруга, которая пожилая дама, сидит в автомобиле, он припаркован у тротуара. Ей восемьдесят шесть, но она не выглядит на этот возраст, хотя кричит, когда смотрит на себя в зеркало. Эта подруга в автомобиле — не та подруга, которую я вроде бы увидел в окне вашего магазина. Подруга, которую я увидел, — Аннамария, она девушка. Но не девушка-подросток. Ей лет восемнадцать. У нее темные глаза и волосы, она миниатюрная, а улыбка у нее такая, что в самый худший день у тебя появляется уверенность: все будет хорошо. Я не преследую ее. Она не убегает от меня. Она не моя бывшая подружка и не подружка вообще или что-то такое. У меня только одна подружка, на веки вечные. Я не про миссис Фишер, пожилую даму, которая в автомобиле. Миссис Фишер просто подруга. Она думает, что она моя работодательница. Но я не водитель. Я повар блюд быстрого приготовления. Правда, в последнее время не работаю, некогда со всеми этими делами, которые наваливаются одно за другим.

Когда я наконец замолчал, продавец ответила одной фразой:

— Так вы, наверное, Томас.

На мгновение мой запас слов иссяк. Потом я все-таки нашел несколько:

— Да, мэм. Как вы узнали?

— Ваша сестра купила для вас кое-какие вещи.

— Моя сестра?

— Она сказала, что вы обязательно зайдете. Такая уверенная в себе молодая женщина. Производит впечатление. Благородная и добрая.

— Да, мэм, эта она, совершенно верно. И что она мне купила?

— По ее словам, все, что вам требуется. Пойдемте со мной.

И она повела меня в глубь магазина.

— Она купила Грушика, чучело карликового гиппопотама?

Продавец весело рассмеялась.

— Вы меня разыгрываете?

— Купила?

— Нет. Разумеется, нет.

— Хорошо. Оно бы не влезло в автомобиль. Мне пришлось бы поставить Грушика на колеса и катить домой.

— У вас чувство юмора вашей сестры.

— Да уж, это семейное.

— Я спросила, когда ей рожать, так она ответила, что беременна уже целую вечность, но осталось еще несколько лет.

— Это моя сестра, абсолютно.

Мы подошли к короткому коридору с примерочными с каждой стороны, где покупатели могли посмотреть, как они будут выглядеть в приглянувшейся одежде.

— В вашей комнате на полу ведро. Если новые вещи подойдут, мокрые просто бросьте в него. Ваша сестра сказала, что вы хотите их пожертвовать.

На ручке двери последней примерочной справа висела табличка «Занято».

— Вам туда, — указала продавец. — Я заняла ее для вас после того, как ваша сестра сказала, что вы скоро подойдете.

— Благодарю вас, мэм. Извините, что налил воды по всему магазину.

— Дорогой, не волнуйтесь. Для этого Бог создал тряпки и швабры. — Она похлопала меня по плечу и отбыла.

На скамье в примерочной лежали белая футболка, трусы, носки, синие джинсы, синяя водолазка, баскетбольные кроссовки «Найк» и черный дождевик с капюшоном.

Все подошло идеально. Старую одежду я бросил в пластмассовое ведро, которое стояло на полу.

В правом кармане дождевика обнаружился одноразовый мобильник. Он зазвонил, едва я взял его в руку.

Я словно попал в фильм «Миссия невыполнима». Оставалось только ждать, что после нашего разговора начинка телефона расплавится.

— Алло?

Как и всегда, слова понеслись ко мне на теплых волнах ее голоса: «Помнишь, что ты мне обещал, когда я дала тебе цепочку с колокольчиком?»

— Да, мэм. — Я понизил голос, чтобы меня не услышали за тонкими стенами примерочной. — Ты сказала, что какие-то люди хотят тебя убить. И спросила, умру ли я за тебя. Я ответил, что да, к собственному удивлению.

— Но не к моему. Когда придет мой час беды, как ты сможешь умереть за меня, если уже будешь мертв от пневмонии?

— Я лишь немного промок.

— А я лишь немного беременна. Тебе надо ходить в галошах.

— Я не из тех, кто носит галоши. Где ты сейчас?

— Там, где ты меня и оставил. В коттедже у моря, с Тимом. Мы испекли булочки, а теперь едим их, играя в карты.

— Ты не можешь быть в коттедже, в паре сотен миль отсюда, и купить мне всю эту одежду.

— Каждое место в конце концов одно и то же место.

— Еще одна загадка.

— Ты слышишь загадки, но я их не загадываю.

Высоко в небе гром прогремел с такой силой, будто обрушилось огромное здание, а здесь, внизу, завибрировали стены магазина, возможно предчувствуя, что вот-вот рухнут.

— Продавец сказала, что ты назвалась моей сестрой.

— Люди слышат то, что им надо слышать.

— Я хотел бы, чтобы ты была моей сестрой.

Клянусь, я слышал ее улыбку, когда она ответила:

— Это так мило с твоей стороны, странный ты мой, и я знаю, что ты не хотел унизить меня.

— Унизить тебя? И что это значит?

— Только то, что значит, как ты со временем поймешь.

Тишину, воцарившуюся после громового раската, заполнили более близкие звуки: шуршание в воздуховоде, за вентиляционной решеткой в дальней стене примерочной, под самым потолком. Что-то постукивало, потрескивало, поскрипывало.

— А теперь скажи мне, события этого дня нагнали на тебя страху? — спросила Аннамария.

— Пока я был там, да. Но теперь все хорошо.

— Признавай свой страх, странный ты мой. Бесстрашие для безумцев и наглецов. Ты к ним не относишься. Тем, кто вверяют тебе свои жизни, ты хорошо послужишь только в том случае, если будешь бояться чего следует бояться. Ты уникальная душа, дитя милосердия, но ты все равно можешь подвести себя и других.

Я подумал о торговом центре «Зеленая луна» в Пико Мундо девятнадцатью месяцами ранее, когда многие спаслись, но некоторые погибли, в том числе и та, кого я любил больше, чем себя, больше жизни.

Я сел на скамью, на которой раньше дожидалась меня аккуратно сложенная чистая одежда.

— По правде говоря, мэм, давно уже я не испытывал такого страха. И я боюсь бояться.

— Боишься бояться, но почему? — спросила она, хотя мне казалось, что она знает меня лучше, чем я сам, и могла бы не задавать этот вопрос.

— Мне бы не помешала добавка отваги. Или, как сейчас модно говорить, силы духа. Я могу выдерживать боль и уходить от преследования, но мне нельзя терять надежду. Отвага и юмор: смех в темноте — моя надежнейшая защита. Обычно я сдерживаю страх шуткой, но это срабатывает лишь на какое-то время. Истинная храбрость, которая у меня есть, ограничена и идет от отчаяния, выплескивается на короткое время, и ее обычно хватает в кризисный момент. Если же кризис растягивается во времени, а я подозреваю, что сейчас тот самый случай, если страх будет длиться и длиться, тогда вся храбрость точно выйдет из меня до того, как станет необходимой позарез.

Аннамария молчала очень долго, и я подумал, что смутил ее своим признанием, но, когда заговорила, выяснилось, что все не так.

— Молодой человек, очень мало людей понимают себя так, как понимаешь себя ты, до такой глубины. Но твоя величайшая сила в другом: есть такое, чего ты в себе не видишь.

— И что же это?

— Это неведение, которое составляет самую суть просвещенности, и я не собираюсь открывать тебе глаза, ибо это неведение делает тебя прекрасным.

Вероятно, я не смутил ее, но слово «прекрасным» смутило меня, потому что не имело никакого отношения к физиономии, которую я видел в зеркалах. Еще загадка! — вырвалось у меня.

— Если ты хочешь так думать.

Более мощный раскат грома сотряс день. Словно сложенное из камня небо разлетелось вдребезги. От эха что-то металлическое задребезжало в воздуховоде за вентиляционной решеткой.

— Что пугает меня, так это отличия случившегося сегодня, это время, эта ситуация…

— Да, — ответила Аннамария, словно знала о моем сегодняшнем происшествии.

— Эти призраки, которые ищут меня, они по большей части не злобные, просто заблудшие. Зло, с которым я сталкиваюсь, по большей части то самое, о котором пишут в газетах, в нем нет ничего необычного. Давний друг по старшей школе, оказавшийся убийцей детей, продажные копы, террористы, завладевшие атомными бомбами… Но сегодня я видел совсем другое. Более сильное. Темное. Более ужасающее.

— Любой, кто изучает истинную и скрытую от глаз природу мира, приходит в ужас, Одди, но за ужасом есть безопасная гавань.

— Именно это я изучал сегодня: истинную и скрытую природу мира?

— Тим обещает оставить тебе две булочки. Они очень вкусные, если дозволено так говорить о своей выпечке. Послушай, в силу того, кто ты есть, со временем ты, образно говоря, снимешь все слои лука, этого не избежать, и увидишь правду всего.

— Я бы предпочел просто порубить лук, обжарить в оливковом масле и положить на чизбургер. Иногда мне снится, что я обычный повар блюд быстро приготовления, получающий жалованье каждую пятницу, у меня много хороших книг для чтения и все мои друзья живут в Пико Мундо.

— Но это только сон, — сказала Аннамария. — Вся твоя жизнь — метафорическое путешествие. А после ухода из Пико Мундо… оно стало настоящим путешествием, и тебе нельзя повернуть назад.

Я смотрел на вентиляционную решетку и думал о квартете крыс, строем покинувших гнездо на финиковой пальме, но ни острый нос с усиками, ни блестящие глазки за решеткой не появились.

— У каждого путешествия есть цель, — продолжила она, — известная или нет. Если это путешествие открытий, как у тебя, ближе к концу скорость движения увеличивается, а открытия множатся.

— Я приближаюсь к концу пути?

— Я могу предположить, что за спиной у тебя гораздо больше, чем предстоит пройти, однако твое путешествие еще далеко не закончено. Но я не гадалка, странный ты мой.

— Ты что-то, — ответил я.

— Бойся пропорционально угрозе, — посоветовала мне Аннамария, — и, если ты веришь в себя, мы увидимся снова…

— …когда ветер взобьет воду белым и черным, — закончил я, процитировав ее слова, произнесенные утром. — Что бы это ни значило.

— Это значит только то, что значит, Одди. Помни, булочки тебя ждут.

Она разорвала связь, и я выключил одноразовый мобильник.

Когда поднялся со скамьи и посмотрел на вентиляционную решетку, в воздуховоде все затихло.

Я засунул пистолет в глубокий карман дождевика, открыл дверь примерочной, готовый — но не горя желанием — узнать истинную и скрытую от глаз природу этого мира. Сначала, правда, заглянул в мужской туалет комиссионного магазина. Как бы ни звали новые открытия, путешественнику приходилось выделять время, чтобы справить малую — а то и большую — нужду.

Глава 16

Сидя на краешке подушки, миссис Фишер гнала «Мерседес» по автостраде 15 в темнеющий день, оставив позади и город, и пригороды, обогнав грозу, но еще не более светлые облака, которые прокладывали дорогу ливню. Между Викторвиллем и Барстоу луга, зеленеющие благодаря четырехмесячному сезону дождей, уступили место полям дикой золотистой травы на самой границе Мохаве, где этот сезон короче и суше по сравнению с территориями, расположенными на меньшей высоте и ближе к побережью. Миля за милей, и золотистая трава уступила место серебристой, но скоро серебро посерело, и последние плодородные луга сдались прижимающимся к земле, колючим кустарникам, более приспособленным к климату пустыни.

Двенадцать цилиндров внутреннего сгорания вырабатывали энергию для движения автомобиля, психический магнетизм направлял нас: мой мысленный глаз постоянно всматривался в лицо маскарадного ковбоя. Я снял дождевик с капюшоном и бросил его в пассажирский салон, сдвинув панель между ним и кабиной.

Мобильник положил в одно из двух гнезд для стаканов на центральной консоли на случай, что он позвонит вновь, хотя сильно в этом сомневался. Понять смысл слов Аннамарии иной раз столь же сложно, как и собрать состоящий из пяти тысяч элементов пазл по одной из самых сложных картин М. К. Эшера[16], но она всегда говорила именно то, что хотела сказать. Не любила поболтать о погоде и знаменитостях или о болях и страданиях, которые доставляла жизнь в условиях гравитации.

За столь короткое время нашего знакомства мы с миссис Фишер успели настолько подружиться, что долгие периоды молчания более не вызывали неловкости. Рядом с ней я чувствовал себя очень комфортно. Точно знал, что она не застрелит меня и не заколет ножом, не сожжет, не плеснет кислотой мне в лицо, не запрет в комнате с голодным крокодилом, не бросит в озеро, приковав к двум покойникам. Такая уверенность в новом знакомом или знакомой по нынешним временам большая редкость и дорогого стоила.

В двадцати шести милях к югу от Барстоу я нарушил молчание: «Раз уж мы выехали из дождя, то можем поменяться местами, и вы не намокнете».

— Я останусь за рулем. Не устала. Не устаю с тех пор, как мне поставили… как-его-там?

— Что за как-его-там?

— Какой-то имплант на трех литиевых батарейках. Мне бы не хотелось об этом говорить.

Я нахмурился.

— Имплант? Кардиостимулятор или что-то такое?

— Нет, можешь не беспокоиться, дитя. Ничего подобного. С тикалкой у меня все в порядке.

— Хорошо. Рад это слышать.

— Они вшивают эту штучку в ягодицы. Точнее, в одну ягодицу, в правую. Я боялась, что мне это будет мешать в долгих поездках, но я даже не чувствую, что она там.

Я заподозрил, что меня разыгрывают.

— А для чего туда вообще вшивают имплант?

— Потому что именно там для него лучшее место, разумеется.

— Для чего?

— Для этой штучки.

— И что она делает?

— Все, что должна, по их словам. С твоей стороны задавать такие вопросы неделикатно. Я бы хотела закрыть обсуждение.

Естественно, когда кто-то просит воздержаться от дальнейших вопросов об импланте, который вшит в его или ее ягодицу, будь это миниатюрная пожилая дама или кто-то еще, я, понятное дело, перестаю их задавать, но, конечно же, у меня остается желание поискать дополнительную информацию на сей счет.

Так что, разумеется, я ответил: Само собой. Хорошо. Но я все равно считаю, что не стоит вам постоянно сидеть за рулем. Возможно, путь нам предстоит длинный.

Она продемонстрировала легендарные ямочки, возможно, для того, чтобы подсластить свои слова: Ты уж не обижайся, милый, но ты меня безумно злишь, когда ведешь автомобиль.

Я удивился собственному ответу:

— Но я же ваш водитель.

— Что ж, думаю, нам это надо изменить, определить тебя на другую должность.

— Например?

— Как насчет… мой секретарь?

— У меня нет секретарских навыков, мэм.

Оставив на руле одну руку, второй миссис Фишер потянулась ко мне, чтобы ущипнуть за щеку.

— Господь любит тебя, дитя, но у тебя нет и водительских навыков.

— На стоянке для грузовиков вы сказали, что я хороший водитель.

— Ты хороший водитель, дорогой, но без азарта. — Внезапно она просияла. — Я знаю. Ты будешь моим поваром блюд быстрого приготовления.

— Вы говорили, что повар вам не нужен. Но действительно… без азарта?

— Что ж, я передумала. Мне нужен повар. Да, без азарта. Ты не Стив Маккуин. И ты не Мэтт Деймон.

— Мэтт Деймон — не Джейсон Борн. В этих фильмах вместо него за рулем сидел каскадер.

— Знаешь, милый, нет смысла нанимать каскадера для моего водителя. Ты будешь моим поваром.

— Мэм, но я разгонял этого красавца до девяноста миль в час.

— Об этом и речь. Как ты собираешься поймать этого отвратительного маскарадного ковбоя с таким вождением?

— Послушайте, миссис Фишер…

— Называй меня Эди.

— Да, мэм. В любом случае повар вам не нужен. Вы сами сказали, что постоянно в дороге и едите в ресторанах.

— Я куплю несколько ресторанов, и, оказавшись неподалеку, мы будем заглядывать туда, и ты сможешь для меня готовить.

— Вы шутите.

— Отнюдь. По-моему, все логично.

— Возможно, но хватит ли у вас денег?

— Более чем. Об этом можешь не беспокоиться. — Она перегнулась через консоль, чтобы похлопать меня по плечу. — Мой очаровательный повар.

Не знаю почему, но я не хотел терять место водителя.

— Вы даже не разогнались до девяноста миль, мэм.

— Сейчас наша скорость сто четыре мили в час, дитя.

Я наклонился влево, чтобы взглянуть на спидометр.

— Вау! Не чувствуется, что мы едем так быстро. Наверное, это один из плюсов «Мерседеса».

— «Мерседес» он только отчасти. С ним поработали после продажи. Чистому «Мерседесу» он даст фору.

Мы проскочили мимо парня в «Феррари», вероятно направляющегося в Вегас. Я думаю, в клетчатой кепке на голове, но не зелено-черной.

— Сто десять, — сообщила миссис Фишер. — А как плавно идет.

— Действительно, с ним поработали, — признал я.

— Радикально модифицировали. В Аризоне живет один милый человек, все зовут его Одноухий Боб, хотя его имя Лари. Такой симпатичный здоровяк, отсутствия уха и не замечаешь, если только, разговаривая с ним, не склонять голову набок. Его легальные предприятия: риелторское агентство, страховая компания, магазин сувениров, придорожное кафе. Но настоящие деньги он делает на том, что держит в секрете. В дальнем конце его участка мастерская, в которой он сделает с твоим автомобилем все, что ты хочешь, и даже больше.

— А почему в секрете?

Она перешла на совершенно излишний театральный шепот:

— Из-за всех этих законов, милый. Идиотских законов по безопасности, дурацких законов по охране окружающей среды, которые только увеличивают загрязнение, законов физики, всяких разных.

— В Аризоне, значит? Может, он живет в Одиноком Опоссуме, штат Аризона?

— Может, да, может, нет, — игриво ответила она.

— И что там случилось в одну безумно жаркую ночь шестьдесят лет тому назад?

— Не важно. А теперь не мешай мне вести автомобиль. Со всеми этими разговорами скорость упала до ста миль.

Из консоли между передними сиденьями я достал коробку с девятимиллиметровыми патронами, о которой миссис Фишер сказала мне раньше. Я опорожнил обойму, сопротивляясь напавшему на меня Другому на крыше здания в Гдетоеще. Теперь вставил в нее десять патронов и вернул в рукоятку пистолета.

Миля за милей пустыня все больше проявляла себя во всей красе: песок и скалы, мескитовые деревья и шалфей, пучки выгоревшей травы. Тут и там скалы напоминали выщербленные спины и головы динозавров юрского периода, огромных размеров, иссохшие и наполовину ушедшие в землю.

На востоке висели низкие облака серого цвета, над нами они становились темнее, на западе превращались в черные. Впереди клин птиц пролетал высоко над автострадой, держа курс на юго-восток.

Пико Мундо, мой родной город, лежал в том же направлении, на расстоянии в сотню с небольшим миль. Возможно, скоро судьба могла привести меня туда. Если закономерности существовали в нашей вроде бы лишенной закономерностей жизни — а они существовали, — тогда закон гармонии настаивает, что наиболее гармоничной фигурой является круг, а в мире все стремится к гармонии. Если близился конец моего путешествия, тогда я вполне мог оказаться на знакомых улицах, которые я любил и по которым бродил большую часть моей жизни. Но в данный момент мы удалялись от Пико Мундо, и я чувствовал, что мужчина, который собирался сжечь детей, не приведет меня в мой родной город.

По десять патронов я засунул в каждый передний карман джинсов. Для человека, который терпеть не мог оружие, я брался за него слишком уж часто, продвигаясь по круговой траектории моего путешествия от утраты к принятию утраты, от неудачи к возможному искуплению.

Указатель сообщил о приближающемся съезде в Барстоу, город с военной базой, железнодорожной станцией, складами, магазинами-стоками и сетевыми мотелями. Хотя я чувствовал, что найду ковбоя-дальнобойщика дальше, в Мохаве, а не в этом городе, внезапно у меня вырвалось:

— Здесь. Съезжаем здесь. Он что-то сделал в Барстоу. Что-то ужасное.

Благодаря водительскому мастерству миссис Фишер и новшествам, привнесенным Одноухим Бобом, мы эффективно, будто включив тормозные ракетные двигатели, сбросили скорость, по крутой дуге пересекли три полосы и точно вписались в съезд, а потом помчались в Барстоу, но не для того, чтобы посетить расположенный там Музей долины реки Мохаве.

Мы подошли к одному из моментов моей жизни, когда юмор более не служил броней, шутка вызывала отвращение, а легкая улыбка воспринималась проступком.

— Дети, — добавил я. — Две девочки и мальчик. Они жили здесь.

— Ты хочешь сказать, живут здесь, — поправила меня миссис Фишер.

Меня прошиб холодный пот.

— Нет, не думаю, что живут.

Глава 17

Маскарадный ковбой колесил по улицам Барстоу, и я полагал, что знал, по какой причине, но теперь уехал, его подлая и притягивающая душа звала меня откуда-то из глубин пустыни.

Сверхдлинный лимузин выглядел совершенно неуместным в этом неприметном, расположенном в пустыне городе и вызывал удивленные взгляды как водителей автомобилей, так и пешеходов. Мы кружили по жилым кварталам, и миссис Фишер, следуя моим указаниям, легко проходила достаточно узкие перекрестки.

На улице аккуратных домов с белыми оштукатуренными стенами, на лужайках перед которыми рос шалфей и другие растения пустыни, не требующие частого и обильного полива, один особняк, под огромными индейскими лаврами, сразу привлекал внимание большим количеством внедорожников, пикапов и легковушек, не говоря уже об одном патрульном седане, которые стояли и на подъездной дорожке, и на улице. Четыре женщины-соседки шли по дорожке к крыльцу с кастрюлями и противнями. На крыльце несколько мужчин с мрачными лицами обсуждали что-то серьезное, определенно не спортивные события, и через окна я видел, что в комнатах много людей.

— Здесь они жили, — пояснил я, и мисс Фишер не стала спрашивать, о ком я толкую. — Этот ковбой-дальнобойщик… не думаю, что он появлялся в этом месте. Это дети, память об их лицах… привела меня сюда.

Если бы я вошел в дом, чтобы получить какие-то сведения о детях, то наверняка стал бы подозреваемым. У меня не было ни полномочий, ни рекомендаций, ни каких-либо причин, по которым эта убитая горем семья доверилась бы мне. Если бы я заговорил о моих паранормальных способностях, меня в лучшем случае приняли бы за психа, в худшем — за шарлатана, жаждущего популярности и стремящегося нажиться на чужом горе. А вызови я подозрения у полиции, меня продержали бы в участке достаточно долго, чтобы я уже не смог вовремя найти похищенных детей.

Даже слишком долгое пребывание на улице могло навредить, поэтому я повернулся к миссис Фишер:

— Мэм, давайте без лишней спешки уедем отсюда. Есть еще одно место, где нам надо побывать… если мы его найдем.

Через два квартала, когда я попросил ее повернуть налево, миссис Фишер спросила:

— Как ты это называешь, дитя?

— Называю что?

— Эту твою разыскную способность.

Я раздумывал над ответом, который позволил бы мне и дальше не раскрываться перед ней, когда последовал новый вопрос:

— Именно она помогла тебе спасти все те жизни при стрельбе в торговом центре Пико Мундо… или ты обладаешь и другими талантами?

— Я вижу, вы провели целое исследование, пока я отсутствовал.

— Я очень долго сторонилась Интернета. Хотелось повидать мир, так что я не могла тратить время на компьютер. Но смартфоны облегчили выход в Сеть и позволили пользоваться ее благами даже такой старушенции, как я.

— Я называю ее психическим магнетизмом. Это способ… отыскивать людей.

— Газеты написали, что ты — герой. Но я не нашла никаких подробностей о том, как ты раскрыл заговор и расстроил их планы.

— Потом я не говорил с прессой. Уайэтт Портер, начальник полиции Пико Мундо, он друг и всегда помогал мне хранить мои секреты. В любом случае я не расстроил их планы, как это делается в кино. В тот день погибли люди, мэм.

— Только малая часть тех, кто мог бы погибнуть, если бы ты не вмешался.

Я поерзал на кресле, поправил ремень безопасности, хотя он не причинял мне неудобств.

— Если бы не вмешался я, это сделал бы кто-то еще.

— Нет никаких оснований так думать, учитывая состояние мира, в котором мы живем.

Я предложил повернуть направо, и два квартала мы проехали молча.

— Стрельба в торговом центре — не последний случай твоего вмешательства, так? — прервала она паузу.

— Нет, мэм. И не первый. Но я сам их не ищу… они просто приходят ко мне. И у меня нет возможности отказаться.

Она нажала на педаль тормоза перед знаком «Стоп» и посмотрела на меня. На морщинистом лице читалась тревога, в глазах стояла печаль.

— Я прочитала о твоей утрате в тот день.

— Она не ушла от меня совсем, мэм. Только пока закончатся мои дела в этом мире. А потом я пойду туда, где она сейчас.

— Из уважения к твоей утрате я больше не буду приставать к тебе с вопросами, дитя. Мне, естественно, любопытно. А кому нет? Но я не имею права.

Я кивнул, не соглашаясь с ней, но из благодарности, и она проехала перекресток.

— Вот что я думаю, — продолжила она, замолчала, словно подыскивая правильные слова. — Иногда ты видишь что-то или кого-то, и ты знаешь, что сейчас случится и какое-то время будет происходить, минуты или часы, что-то необыкновенное, отличное от повседневной жизни. Ты знаешь, что эти минуты или часы — дар ясновидения, что истина мира откроется тебе, если ты не сочтешь за труд взглянуть. Все, что окружает нас изо дня в день, на самом деле всего лишь видимость, призрачная реальность, которую мы придумали, обманывая себя. Потом пелена спадает с глаз, и что нам надо делать, что мы должны делать, — так это не сомневаться в увиденном, не требовать новых откровений, спокойно смотреть на открывшееся нам и благодарить за дарованный шанс, за полученную возможность, пусть даже на короткое время, увидеть бесконечную глубину и красоту мира, к которым мы по большей части слепы.

Я указал направо, и миссис Фишер направила лимузин в нужном направлении.

И если у нее наступил момент просветления, то не было никакой нужды пускать ей пыль в глаза.

Поэтому я сказал только чистую правду:

— Я всего лишь талантливый повар блюд быстрого приготовления, мэм, но это достойная работа в мире, где слишком многое жарится так плохо.

Милей позже, на границе города, мы подъехали к участку земли, огороженному сетчатым забором, который разваливался долгие десятилетия, и до завершения процесса оставалось не так и много времени. Тут и там у сетки собирались перекати-поле, показывая излюбленные направления здешних ветров, хотя сейчас царил практически полный штиль.

Ворота стояли открытыми, и мы въехали в них.

Асфальт автомобильной стоянки потрескался, на нем появилось множество выбоин, многие трещины проросли сорняками. На усыпанном гравием складском дворе, примыкающем к зданию, кто-то сложил гору из пары сотен деревянных поддонов, которая уже наполовину обвалилась под воздействием гнили и термитов. Солнце Мохаве выбелило дерево до светло-серого цвета, так что поддоны напоминали пепел от костра, на котором сожгли злого великана при завершении языческого празднества. Меня бы не удивило, если бы под поддонами действительно обнаружились обгоревшие кости человеческого жертвоприношения.

Само здание размерами не уступало футбольному полю, со стенами из проржавевшего металла, возведенными на бетонном основании высотой в четыре фута. Трое больших ворот с направляющими и электромоторами давно украли, оставив заброшенную фабрику на милость природы. Над зияющими дырами от ворот и двух дверей для прохода персонала выцветшие буквы еще позволяли прочитать название предприятия: «МАНУФАКТУРА БЛЭКА И БАКЛА».

Миссис Фишер упомянула про ручной фонарик в бардачке, и я ее за это поблагодарил.

Мы вылезли из лимузина, и она сказала:

— На этот раз я не позволю тебе пойти одному. Но я боюсь того, что мы можем здесь найти.

— Я практически уверен, что детей здесь нет, мэм. Ни их, ни… их тел. Они все еще живы. Но я думаю, их держали здесь какое-то время. И он здесь побывал. Ковбой.

— Он побывал здесь, но не в их доме?

— По моим ощущениям, да. И я не знаю, что это значит.

Я не мог сказать, где и когда миссис Фишер раздобывала один из других пистолетов, ранее упомянутых ею, но теперь держала его в руке, чуть меньше размером, чем мой, но все равно смертоносный.

Хотя внешне она ничем не напоминала мою бабушку, Перл Шугарс, которая профессионально играла в покер, я подмечал какое-то внутреннее сходство миссис Эди Фишер и моей дорогой бабули. Перл Шугарс относилась к тем женщинам, которым в трудную минуту ты всегда доверишь прикрывать тебе спину. То же самое я чувствовал и в отношении миссис Фишер. Если эта восьмидесятишестилетняя дама с юных лет все ясно видела, для нее не составляло труда разглядеть ловушки и западни, услышать обман и унюхать предательство. И в таком возрасте к умной женщине без иллюзий храбрость приходит с большей готовностью, чем к молодой, еще не знающей, каков окружающий ее мир.

В похожее на пещеру здание свет проникал только через дыры на месте ворот и дверей и через ряд окон под самым потолком, в тридцати футах от пола. Хотя мы обогнали грозу, небо оставалось хмурым, и дневной свет не разгонял сумрака в помещении фабрики. Пахло внутри ржавчиной, недвижностью и темнотой.

Луч фонаря не доставал ни до одной из стен, но мы и так смогли определить, что ничего ценного из тех времен, когда фабрика работала, ныне не осталось. Не удалось нам и понять, что же производили на «Мануфактуре Блэка и Бакла». Бетонный пол покрывали толстый слой пыли, сухие листья, куски картона, смятые бумажки и прочий мусор, которые ветер занес в дыры на месте ворот.

Внезапно продолжительное шуршание предположило, что в глубоких тенях кто-то шел по трещащему под ногами мусору. Бетон и металл так отражали звуки, что возникало ощущение, будто шуршание доносится то слева, то справа, то сверху, то опять справа, то совсем близко, то далеко. Эта звуковая дезориентация запутывала ухо еще сильнее, чем зеркальный лабиринт в доме смеха на ярмарке.

Я направлял луч фонаря в разные стороны, но никак не мог определить источник звука. Может, где-то сквозняк шебуршал лежащим на полу мусором. Но снаружи воздух застыл, как бывает перед приближающейся грозой, а под железной крышей и подавно не чувствовалось ни дуновения ветерка.

Шуршание прекратилось, повисшая тишина вроде бы указывала на то, что кто-то изготовился к прыжку и ждет, а потому не прибавляла спокойствия.

— Ничего, — вырвалось у миссис Фишер, и теперь ее слово эхом отражалось и отражалось от стен и потолка, долетало к нам, произнесенное совсем другим голосом.

Луч фонаря высветил на полу следы от колес, оставшиеся на слое пыли, и сухие листья, раздавленные тяжестью автомобиля. Мы двинулись по следам в глубину здания.

Последние десять ярдов, по всей ширине здания, отвели под административную часть, и ее от производственных помещений отделяла стена с окнами и дверьми. Почти все стекла выбили, крашеные двери чем-то вымазали и поцарапали, многие древесно-волокнистые панели погнулись, некоторые вылезли из рам.

В юго-западном углу наше внимание привлекли два крепких металлических двери, потому что рядом с ними стояли два складных алюминиевых стула с зелеными виниловыми спинкой и сиденьем, а между ними — сумка-холодильник и полупустая бутылка «Джека Даниэлса». Вокруг стульев на полу валялись сигаретные окурки и девять смятых, чистых от пыли банок «Хайнекена».

Слабый запах пива поднимался от еще не успевших испариться капель, остававшихся в банках.

— Должно быть, они держали детей за этими дверьми, — предположил я. — А здесь сидели парни, которые их охраняли.

Мой голос рикошетил по заброшенной фабрике: «…детей, детей, детей… дверями, дверями, дверями… их, их, их…»

За эхом вновь последовало шуршание, от которого мурашки бежали по коже, на этот раз более громкое. Я прорезал воздух лучом фонаря, словно сражаясь с невидимым врагом, но, как и прежде, никого не увидел.

После того как шуршание смолкло, я попытался открыть одну тяжелую металлическую дверь. Миссис Фишер прошептала так тихо, что ее голос не добрался до стен и не отразился эхом:

— Мы не можем спускаться вниз вдвоем, потому что нас могут там запереть.

— Я не могу оставить вас одну в темноте, — ответил я.

Она указала на три больших серых квадрата в дальней стене, на месте ворот. «Если кто-нибудь здесь есть, на их фоне появится его силуэт. Но скорее всего тут только мы».

— Мне нет нужды спускаться вниз, — указал я. — Детей увезли куда-то еще.

— Ты должен в этом убедиться. Ради них. Иди, и покончим с этим.

Она выглядела совершенно спокойной, и я понимал, что она права. Поэтому оставил ее в глубоком сумраке.

Мне не пришлось чем-то подпирать дверь. Петли так проржавели, что сама по себе она закрыться не могла.

Спускаясь по первому пролету, я уже точно знал, что детей держали здесь, потому что их лица, впервые появившиеся в видении на автомобильной стоянке супермаркета, возникли у меня в памяти, становясь более четкими с каждым шагом.

Спускаясь по второму пролету, направив луч фонаря на ступеньки и с пистолетом в руке, я заметил, что воздух прохладнее, чем в наземном помещении, и пахнет кровью.

Запах у крови, несущей жизнь по артериям, как ток разносится по проводам, слабый, но характерный, самодовольства и скромности, храбрости и трусости, щедрости и жадности, веры и сомнения, короче, запах того, кем мы могли быть и кто мы есть, чуть похожий на запах горячей меди. Поскольку запах действительно очень слабый, в помещении могло пахнуть кровью, если пролилось ее достаточно много.

Не без страха я продолжил спуск в подвал, который протянулся как минимум на четверть длины всего здания. Возможно, раньше здесь стояли бойлеры, охладители, прочие машины, но их давно демонтировали и продали. Теперь в подвале хранили трупы.

Глава 18

Мертвые глаза, казалось, повернулись ко мне в покрытых засохшей кровью глазницах, но, разумеется, лишь отражение луча фонаря двигалось по остекленевшим выпуклостям, которых уже никогда не омоют слезы.

Даже два плохих человека, которым такой страшный конец достался за содеянное ими, заслуживают сдержанности, когда о них пишет такой, как я, хотя бы из-за мучений, которые им пришлось вынести. А кроме того, начни я подробно перечислять их раны, у вас могло бы возникнуть сочувствие к ним, которого они не достойны. Ограничусь тем, что каждому смерть приносил выстрел в упор. Пуля входила в лоб чуть повыше переносицы. До того их жестоко пытали, резали на лоскуты бритвами и стилетами.

Обоих перед смертью раздели догола. Всю одежду увезли, а также часы и драгоценности, которые они могли носить, возможно, чтобы затруднить опознание, если бы их все-таки нашли.

Запястья сковали наручниками за спиной, на руках я обнаружил пропитанные кровью хлопчатобумажные перчатки. Последнее поставило меня в тупик, но потом я сообразил, что эти двое, скорее всего, сидели наверху на стульях, курили и пили, охраняя детей. И перчатки надели сами, чтобы не оставлять инкриминирующих отпечатков пальцев.

Если именно эта парочка похитила детей, тогда они участвовали в более широком заговоре. Согласно намеченному плану, похищенных детей какое-то время прятали на окраине города, до приезда других людей, включая маскарадного ковбоя, и уже им предстояло забрать детей и перевезти их куда-то еще.

Если этих двоих нашли заснувшими от выпитого на раскладных стульях или просто пьяными, другие заговорщики могли принять решение убить их, потому что они лишились доверия.

И хотя такая версия выглядела наиболее логичной, пытки вызывали вопросы, учитывая их продолжительность и жестокость. С учетом того, что требовалось вывезти троих похищенных детей с территории, где их уже вовсю искали как местные, так и, возможно, федеральные власти[17], убийцам вроде бы следовало максимально быстро отделаться от той парочки. Они же выбрали другой способ, требующий немало времени: резали их, практически выпустив всю кровь, а уж потом пустили каждому по пуле в лоб. То есть повели себя опрометчиво, продемонстрировав при том крайнюю жестокость.

С их точки зрения, однако, пытка могла иметь глубокий смысл, если носила ритуальный характер, являлась частью церемонии, которую это сообщество чокнутых проводило обязательно, если они убивали кого-то из своих. Я не хотел верить, что это правда. Тогда выходило, что я никогда не сталкивался с более безумным, более злобным, более опасным противником, чем они. Быстрый осмотр тел предполагал, что раны на них одинаковые, но у меня не хватило духа на более тщательный их анализ.

Большую часть крови впитал бетонный пол, но в одном месте осталась лужица, на которой сформировалась тонкая пленка, предполагающая, что после убийства не прошло и двух часов. Я наклонился, чтобы прикоснуться к плечу ближайшего трупа, и хотя плоть на ощупь была холодной, какое-то тепло в нем еще сохранялось.

Два мертвеца… но ни одна душа не воззвала ко мне, требуя справедливости. Я уже и раньше замечал, что в этом мире задерживались души людей, которых отличала добропорядочная и достойная восхищения жизнь. Очень редко глубоко порочная душа не пересекает границу между мирами сразу после смерти. Я подозреваю, что для них сборщик долгов — у которого легендарное имя и который не терпит задержки платежей — настаивает на немедленной оплате, сразу после последнего удара сердца или, может, после последнего вдоха.

Я поднимался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и, миновав половину второго пролета, крикнул:

— Это только я!

— Я и надеялась увидеть только тебя, дорогой! — откликнулась миссис Фишер.

Когда мы шли через заброшенную фабрику к дневному свету в пустых проемах ворот, я рассказал ей о своих находках, хотя и опустил некоторые, вызывающие особое беспокойство подробности.

Кем бы ни была миссис Фишер и какие секреты она ни хранила, по ее спокойной реакции я мог сказать, что она не ограничивала свою жизнь домом, кухней, семьей, церковью и игрой в бинго по субботним вечерам.

На полпути к воротам мы опять услышали знакомое шуршание, но на тот раз я нашел его причину практически сразу. Скрученные опавшие листья, панцири насекомых, кусочки фольги и целлофана, сверкавшие как искры в луче фонаря, мятые листочки бумаги, ржавые пробки от бутылок летели в разные стороны под многочисленными лапками и энергичными ударами хвостов крыс. Восьми, десяти, может, и двенадцати, длиной в фут, с жесткой шерстью, топорщащимися усиками, длинными светлыми когтями. Их черные глазки становились красными, если белый свет падал на них под определенным углом, и, хотя стая обегала нас стороной, я чувствовал, интересую их прежде всего я, и каждый крысиный взгляд встретился с моим, прежде чем они пробежали мимо к дальней стене здания, возможно привлеченные запахом крови: металлическая дверь оставалась открытой достаточно долго, чтобы он поднялся из подвала и расползся по всей заброшенной фабрике.

Момент не тянул на мелодраматический. Я не ожидал, что они бросятся на нас. Они всего лишь крысы — не волки. Но их вид подействовал на меня угнетающе. Смерть всегда ужасна, даже когда умирают люди, которые в жизни несли боль и страдания другим, но она становится еще страшнее при мысли о том, что сделают эти грызуны с убитой парочкой. Тела в каком-то смысле священны, будучи сосудами, в которых души пребывают в этом мире, и меня мутило, когда они становились обычной падалью.

Миссис Фишер и я поспешили покинуть заброшенное здание, вышли в предвечерний свет, слишком прохладный, чтобы изгнать холод, поселившийся в моем теле.

Она сказала, что сядет за руль, и меня это вполне устроило: я точно знал, что уезжать из Барстоу еще рано. Чувствовал, что ковбой побывал где-то еще, прежде чем приехать за детьми на заброшенную фабрику, и надеялся, что психический магнетизм сможет привести меня к нынешнему местопребыванию ковбоя, но сначала хотелось узнать, с кем еще он встречался в этом городе. Этот поиск требовал особой сосредоточенности, и у меня ничего бы не вышло, если бы при том я еще и рулил.

Уже в лимузине я подумал о том, чтобы воспользоваться одноразовым мобильником, чтобы позвонить в полицию и сообщить о телах в подвале. Хотелось испортить крысам праздник.

Но за последние годы правительство потратило многие миллиарды долларов, чтобы перехватывать сотни миллионов телефонных звонков и электронных писем, которые посылались в этой стране, сохранять и проводить высокоточный анализ на батальонах суперкомпьютеров. Кроме того, в любом смартфоне стоял датчик джи-пи-эс, по которому они могли определить, где ты находишься, даже при выключенном мобильнике.

Мой мобильник на смартфон, естественно, не тянул, но я подозревал, позвони я в полицию, они бы сразу вычислили, где я. И, возможно, смогли бы наладить электронную слежку даже за моим предельно простым мобильником, а потому с момента моего звонка знали бы обо всех моих перемещениях.

Не мог я связываться с полицией, если хотел оставаться на свободе, чтобы найти детей и спасти их. Хотя мне не всегда удавалось спасти всех, кому я старался помочь, я тем не менее чувствовал, что шансов вытащить этих детей из огня у меня больше в одиночку, чем с помощью даже доброжелательных полицейских, сковывающих каждое мое движение. При этом они могли воспринять мои заявления о паранормальных способностях как результат психического заболевания. И я бы отправился в психиатрическую палату, а детей сожгли бы задолго до того, как меня выпустили бы оттуда.

Миссис Фишер вела автомобиль, взяв на себя роль Хоука, а меня определив в мисс Дейзи. И хотя мне требовалось максимально сконцентрироваться на рассеивающемся психическом следе ковбоя в Барстоу, меня отвлекало то одно, то другое, и всякий раз возникало ощущение, будто я что-то упускаю, чего-то не вижу, а должен видеть, если хочу выжить: мысли о крысах на фабрике, спешивших к угощению, и крысах, спускающихся с пальмы, о желтоглазых койотах, которые выслеживали меня и Аннамарию той туманной ночью в Магик-Биче более месяца тому назад, о крысах и койотах, которые сильно отличались друг от друга, но при этом олицетворяли одно и то же, о голове куклы Кьюпи, которая сменила свое лицо на мое в тот момент, когда поток воды утягивал ее сквозь дренажную решетку, видение демонической толпы, убивающей на автостраде стоящих в пробке водителей и пассажиров. Я чувствовал, что все это каким-то образом связано — но не мог определить, каким именно, — и указывает на некую неизбежную конфронтацию, и тут, без видимой на то причины, мне вспомнились три строчки из произведения «Сожженный Нортон» Т. С. Элиота: «Время настоящее и время прошлое/ Оба они во времени будущем/ И время будущее во времени прошлом…» Тут в памяти всплыл ярко раскрашенный «ПроСтар+» с желтыми символами, нарисованными на черном фоне в кузове, решетка с теми же символами из стали, пустошь с озерами огня и Другой Одд, который вышел из той абсолютной тьмы. Мистер Хичкок, вскидывающий обе руки с оттопыренными кверху большими пальцами, когда я очнулся в «Кабинке 5» после того, как ковбой выстрелил мне в горло, жест этот теперь казался мне необычным и более значимым, чем я думал в тот момент. Мистер Хичкок, поднимающий бровь, словно в удивлении после моего предположения, что он должен страдать от чувства вины и мучаться угрызениями совести за какой-то поступок при жизни, которые и мешают ему перебраться на Другую сторону, дренажная решетка с зигзагом молнии, странный свет в канализационном тоннеле, мистер Хичкок, ведущий меня в подвал «Стар Трака» и ковшиком прикладывающий ладонь к уху, предлагая вслушаться в голос маскарадного ковбоя, находящегося в занимающем то же место другом подвале, подвале в Гдетоеще…

Иногда мне удавалось говорить миссис Фишер, куда ехать, но я практически не видел самого города, погрузившись в поток воспоминаний и мыслей, реку ставящих в тупик ассоциаций, которая, казалось, одновременно текла в двух направлениях: одно течение увлекало меня в прошлое, другое тащило к какому-то жуткому катаклизму в ближайшем будущем.

Когда я содрогнулся всем телом и воскликнул: «Здесь это место, прямо здесь!» — миссис Фишер свернула с улицы на автомобильную стоянку и нажала на педаль тормоза.

Я вышел из полутранса, ожидая увидеть что-то еще более ужасное, чем дом, где убитая горем семья ждала любых новостей о похищенных сыне и дочерях, более зловещее, чем заброшенная фабрика. Вместо этого мы оказались рядом со съездом с автострады 15, перед большим придорожным рестораном быстрого обслуживания с крышей, напоминающей ступенчатую пирамиду, и каждая ступень подсвечивалась яркими рубиново-красными или сапфирово-синими неоновыми трубками, веселыми и особенно радующими глаз на фоне умирающего света дня и надвигающейся грозы. Ресторан мне сразу понравился, пусть даже я знал, что ковбой побывал здесь, и не один, прежде чем отправиться на «Мануфактуру Блэка и Бакла», чтобы убить двух мужчин и забрать детей, которых намеревался сжечь живьем. Назывался он «У Эрнестины».

Я сунул заряженный пистолет под сиденье.

— Здесь есть что-то такое, что нам нужно знать.

— И что же? — спросила миссис Фишер.

— Понятия не имею. Но узнаю, когда увижу это или услышу.

— Ты уверен, что обойдешься без пистолета?

— Да, мэм. Во всяком случае здесь.

— Все равно, свой я оставлю в сумке. В прошлом он мне требовался в самых неожиданных местах.

Глава 19

Редко я испытывал такие смешанные чувства относительно места, куда попадал впервые, как это произошло в «Эрнестине».

С одной стороны, я словно попал домой. С шестнадцати лет, покинув дом матери, чтобы жить одному, я работал в «Пико Мундо гриль», по существу, таком же ресторане быстрого обслуживания, где проводил едва ли не самые счастливые дни моей жизни.

В «Гриле» поддерживалась безукоризненная чистота, что в зале, что на кухне, и, судя по тому, что я видел в «Эрнестине», здесь следовали тем же гигиеническим стандартам. Яркости света хватало для того, чтобы без напряжения прочитать меню и разглядеть отсутствие пыли даже в самом дальнем углу, чем менеджер наверняка гордился, но при том свет не бил в глаза и в зале царила атмосфера уюта.

На длинном прилавке, за которым на стульях с красными виниловыми сиденьями сидели несколько покупателей, стояли вазы с пирогами под стеклянными крышками, один аппетитнее другого.

Но более всего в необходимости поесть именно в «Эрнестине» убеждали запахи готовки, от которых рот наполнялся слюной. Лук и зеленые перчики на сковороде для омлета дожидались яиц. Бургеры скворчали на сковороде, дожидаясь сыра. Ароматы жарящегося бекона, готового гренка, налитого в чашку кофе могли бы стать проверкой силы воли набожного монаха в разгаре поста.

Но пусть я чувствовал, что мне здесь хорошо и здесь мне самое место — то же самое, наверное, чувствует и влюбленный в море матрос, возвращаясь на корабль, — не обошлось и без ложки дегтя. Ковбой побывал здесь, ел здесь и, с моей точки зрения, даже его короткое присутствие наложило заклятие на то место.

Обеденный «час пик» еще не начался, семь кабинок пустовали, и меня потянуло к одной, как пчелу на мед. Ковбой и я были участниками вечной борьбы, которая началась в начале времен, не закончилась бы с нашей смертью, а продолжалась бы до скончания веков.

Я сел туда, где сидел он.

Миссис Фишер — напротив меня, вероятно, на место мускулистого парня, по лицу которого в свое время долго и часто били, устроившего себе на пару с ковбоем ранний обед.

Ничто не напоминало о недавнем присутствии этих двух людей в кабинке. Зло путешествует по миру анонимно, его присутствие открывается только в последствиях совершенных им действий: пропавшие дети, убитые люди в фабричном подвале. Для большинства живущих в нынешнем веке отрицания зла эти последствия всегда становятся сюрпризом, поскольку боятся они не того, чего следует, а соломенных людей, воображаемых угроз, фантомных кризисов.

И миссис Фишер, и я пропустили ленч, а уже подошло время обеда. Интуиция подсказывала мне, что непосредственная угроза смерти над детьми еще не нависла, и самое худшее, что я могу сделать, так это броситься их спасать, не разобравшись, кто мне противостоит. И пока я еще не узнал, что ждало меня в «Эрнестине», а потому мы вполне могли поесть.

Есть жизненные девизы и похуже, чем «мы вполне можем поесть». Допустим, взорвалась лаборатория по производству метана в доме вашего соседа, заодно уничтожив и ваш дом. Мы вполне можем поесть. Секретарь министерства обороны объявляет в Швеции, что ему делают операцию смены пола, он влюблен в премьер-министра России и передал своему возлюбленному все коды ракет с атомными боеголовками. Мы вполне можем поесть.

Увиденное в подвале не испортило мне аппетит. Если бы все эти ужасы, с которыми мне доводилось сталкиваться, на какое-то время отвращали меня от еды, я превратился бы в мешок костей, существующий на бутилированной воде и витаминных таблетках.

К нам подошла официантка Сэнди, симпатичная женщина лет тридцати с небольшим, веснушчатая блондинка. Она представляла себя миру без прикрас: никакого макияжа, волосы забраны в конский хвост, униформа белая, чистая и наглаженная, на шее цепочка с крестиком, на блузке значок-флаг, на пальце скромные обручальное и свадебное кольца.

Работа у официантки тяжелая и неблагодарная, прежде всего потому, что приходится проявлять вежливость ко всем посетителям, независимо от их настроения и темперамента, даже если иногда возникает желание влепить оплеуху. Можно сразу сказать, когда официантка любит свою работу. Она не ползет, как гусеница, не волочит ноги, что говорит о скуке и недовольстве. Ее улыбка не прилеплена к лицу, а легко появляется и исчезает, в зависимости от ситуации. Она смотрит в глаза и замечает подробности, потому что посетители для нее люди, а не источник чаевых.

Сэнди заинтересовала золотая брошь миссис Фишер со сверкающими бриллиантами и рубинами, образующими восклицательный знак.

— Она выглядит так, будто что-то означает, помимо того, что красивая, но мне остается только гадать, что именно. Ничего, если я спрошу?

— Разумеется, ничего, — ответила миссис Фишер. — Она означает: «Не теряй ни минуты!» Она означает: «Живи полнокровно!» Она означает: «Сестра, как это клево — быть мной!»

Сэнди рассмеялась, но потом вдруг оборвала смех, словно по какой-то причине он мог быть неуместен.

— Вы напоминаете мне мою маму. Она занималась всем, от парашютизма и родео до гонок на грузовиках.

— Вы когда-нибудь прыгали с парашютом? — спросила миссис Фишер.

— Я очень люблю мою маму, но мы другие. Джим, мой муж, он для меня прыжки с парашютом, и мои четверо детей… они мое родео. — Она отвернулась от миссис Фишер. Посмотрела в большое окно, за которым проезжающие автомобили уже светили фарами, потому что день сменился сумерками. Но взгляд оставался рассеянным, словно видела она совсем не то, что находилось за стеклом, и нотка печали в голосе не соответствовала ее словам. — Через месяц, когда вся пустыня зацветет миллионами гелиотропов и лютиков, маками, красными мальвами и желтыми кориопсисами… по мне это лучше, чем выигрывать гонки грузовиков. — Если она на мгновение и ушла в какие-то мысли, вызывающие боль, то сразу же переключилась и одарила нас своей ослепительной улыбкой. — Наверное, дело в том, что я очень приземленная.

Хотя нынешняя хорошая официантка живет во времена, когда многие люди чувствуют себя обиженными, и зачастую безо всякой причины, она никогда не показывает, что у нее есть какие-то проблемы, и поднимает вам настроение только тем, что идет по жизни с улыбкой.

Мы заказали обед, а после того как нам принесли кофе, миссис Фишер повернулась ко мне:

— Эта девушка очень хорошая, милый. После того, как ты разберешься с этим мерзавцем, маскарадным ковбоем, я должна вернуться сюда и кое-что для нее сделать.

— Что за кое-что?

— Кое-что наилучшее для нее.

Она удовлетворенно улыбнулась, словно уже располагала списком вариантов. Выглядела такой милашкой, что могла бы сойти за мать Йоды.

— Из той же оперы, как вы познакомили Энди Шефорна с Пенни, и теперь они женаты, и у них винокурня, которая со временем станет легендарной?

— В Барстоу неподходящий для виноградников климат. И Сэнди уже замужем и счастлива.

— Тогда что?

Она подула на кофе, чтобы чуть остудить его, отпила маленький глоток.

— Что-нибудь придет в голову, когда я побольше узнаю о ней.

— Сэнди выглаженная и полностью синяя?

— Не до такой степени, как ты, дитя. Но у нее есть все необходимые предпосылки.

Поскольку мы еще ждали, когда нам принесут еду, и не могли жить по девизу момента, я вдохновился на другой девиз: «Мы вполне можем и поболтать».

— Мэм, как вы познакомились с мистером Фишером?

Она склонила голову, полминуты смотрела на меня изучающим взглядом, потом ответила:

— Наверное, кое-что я уже могу тебе рассказать. Если мы собираемся провести вместе следующие десять лет или больше, наматывая сотни тысяч миль, то должны стать лучшими друзьями, а у лучших друзей секретов нет. Мне было двадцать три, я была лучшей Бланш, какой только могла быть, и Хитклифф сказал мне, что я рождена для большего, чем быть Бланш.

— Мэм?

— Пожалуйста, называй меня Эди.

— Да, мэм. Насчет Бланш?

— Бланш Дюбуа в «Трамвае „Желание“». Постановка разъездного театра. Мне всегда нравилось куда-то ехать, не сидеть на одном месте.

— Так вы были актрисой?

— Я считала себя актрисой. И некоторые умные люди со мной соглашались. Хиту понравилась моя игра, после спектакля он пришел за кулисы, сказал, что я рождена для чудес, а не для Уильямса, подразумевая Теннесси Уильямса, автора пьесы. Он пригласил меня на обед, мы отлично провели время, и за крем-брюле он предложил мне выйти за него замуж.

— Как… в тот самый вечер, когда вы встретились?

— Ну, с тем маленьким, милым кроликом, и голубем, и официантом, снявшим штаны, я смеялась так много, что поняла: это мой мужчина. Я про Хитклиффа, не официанта, хотя официант был очень даже ничего.

— Вы ели на обед кролика и голубя?

— Святое небо, нет! Такого милого кролика я бы съесть не смогла, а у голубя на костях совсем нет мяса. Хит вытащил голубя из моей сумочки, чем сильно меня удивил, потому что я точно знала: нет в ней никаких голубей. А потом у меня на глазах, можешь мне поверить, голубь превратился в кролика, а потом кролик исчез… — гоп ля! — когда он накрыл его своей салфеткой.

— Мистер Фишер был фокусником?

— Называй его Хит или Хитклифф, дорогой.

— Да, мэм. Значит, мистер Фишер был фокусником?

— Был и не был, дорогой. Кем он только не был, в том числе мог выступить и в роли фокусника! — И ее глаза сверкнули весельем или лукавством, может, и тем, и другим.

— А официант? — спросил я.

— Очень приятный человек, но я не знаю, что с ним сталось, дорогой. Мы говорим о давно минувших днях.

Учитывая эксцентричность нашего разговора, я пошутил:

— Я подумал, может, он стал шафером на вашей свадьбе. Прямо за обеденным столом.

— Нет, нет. Шафером Хита был Пурди Фелтенэм, один из самых обаятельных мужчин, когда-либо встреченный мною, хотя он и ходил всюду с мешком на голове, бедняжка.

Понимая, что разговор может легко уйти от бесштанного официанта, и полный решимости этого не допустить, я спросил: «Мэм, что вы подразумевали, говоря… почему официант снял штаны?»

— Потому что ему пришлось, дитя. Когда этот милый человек спросил Хита, куда подевался кролик после того, как исчез под салфеткой, Хит ответил: «Он у вас в штанах», — и, разумеется, официант тут же это почувствовал и поспешил вернуть кролика. Он нисколько не застеснялся из-за того, что снял штаны, хотя его колени оставляли желать лучшего. Хит умел обставить все так, что все чувствовали себя комфортно при любых обстоятельствах. И тут же выяснилось, а такое с Хитклиффом случалось всегда, что у маленькой девочки, которая обедала за соседним столиком с родителями, двумя месяцами раньше от какой-то болезни умер любимый кролик. Она так радовалась, когда Хит подарил ей своего магического кролика…

Будь у придорожного ресторана лицензия на торговлю спиртным, я бы сдобрил кофе бренди, чтобы лучше и быстрее осознать смысл истории миссис Фишер. Кофеин же подвиг меня на вопрос: «А что случилось с голубем?»

— Он превратился в кролика, дитя. Или ты не слушал?

— Но он же не мог по-настоящему превратиться в кролика.

Ее синие глаза округлились, и я уже видел перед собой два большущих озера.

— Тогда куда же он подевался?

— Вы больше не видели голубя?

— Нет, дорогой, не видела. И я определенно его не ела. Я бы запомнила.

— А как понимать, что мистер Фишер был и не был фокусником?

— Он мог показаться таким, если хотел. Если хотел кем-то стать, то становился. Он был интеллигентным и мудрым, а эти два человеческих качества не всегда уживаются вместе, умным и добрым, восторгался миром, в котором мы живем, и обожал веселить окружающих.

— Так мистер Фишер был выглаженным и полностью синим?

— Да, но он сумел выделиться среди выглаженных-и-синих, потому что, хотя знал истины этого мира и идущего следом, решил, что должен предпринять повторную попытку. Вот почему он сейчас заморожен.

— Он сейчас заморожен?

В ее взгляде читались легкая грусть и разочарование, но и любовь. Она покачала головой с шапочкой седых волос.

— Тело Хита — в контейнере с жидким азотом в криогенном центре в Нью-Мексико. Если они найдут способ возвращать к жизни замороженных мертвых, а этого им никогда не добиться, тогда, по его задумке, он получит шанс одновременно жить и в этом мире, и в последующем. Даже мудрейшие и лучшие из нас иногда способны на глупость.

Как я уже успел убедиться на собственном опыте, некоторые тайны рано или поздно открываются, надо только проявить терпение.

— Вот почему вы сказали патрульному Шефорну, что ваш муж по-прежнему мертв, но в остальном он идеальный.

Миссис Фишер погрозила мне пальчиком:

— Только не начинай договариваться о превращении себя в сосульку. В этом нет никакой необходимости. Исчезнув из этого мира, ты не объявишься в штанах официанта. Отправишься туда, где тебе определено быть сразу после рождения, и это место гораздо лучше, чем резервуар с жидким азотом.

Сэнди принесла наш обед.

Мы заказали по чизбургеру, картофель-фри, одну порцию жареного лука на двоих, жареный сыр для миссис Фишер и капустный салат с перцем мне.

— От этой шинкованной капусты с перцем мои артерии испытают такой шок, что полностью перекроются, — ужаснулась миссис Фишер. — Ты действительно собираешься это есть?

— Единственная моя глупость, мэм. И гораздо более дешевая, чем вечный покой в жидком азоте.

— Тут ты прав.

Какое-то время мы ели молча, а потом я даже немного удивился, услышав собственный голос:

— Меня тревожит, что я что-то упускаю насчет мистера Хичкока.

— Того самого мистера Хичкока, дорогой?

Соседние кабинки пустовали, и я чувствовал себя невероятно уютно в компании миссис Фишер, потому что общего у нас было больше, чем различий, мы оба остро чувствовали необычность этого мира и нас очаровывали его тайны. Я рассказал ей, что вижу души мертвых, задержавшиеся в этом мире, что они приходят ко мне, рассчитывая на справедливость, если их убили, или на помощь, если они боятся того, что может ждать их на Другой стороне.

Она отреагировала так, будто не нашла ничего удивительного в моих словах, и с тем же успехом я мог рассказать, что играл в старшей школе в бейсбол, любил английский язык и литературу, не ладил с математикой.

— Альфред Хичкок мертв уже больше тридцати лет, дитя. Неужели души так надолго задерживаются в нашем мире?

— Не всегда. Обычно нет. Но Элвис Пресли пробыл здесь еще дольше.

— Ты помог Элвису перебраться на Другую сторону?

— В итоге да, мэм.

— Молодец. Хит знал его мать.

— Мистер Фишер знал Глейдис Пресли?

— Он считал ее самой милой богобоязненной женщиной. В меру выглаженной и отчасти синей. Отец Элвиса… ничего хорошего сказать о нем не могу. — Она огляделась. — Альфред Хичкок сейчас здесь?

— Нет, мэм. Он приходит и уходит. Он… отличается от других, которые раньше обращались ко мне за помощью.

— В смысле?

— Во-первых, он добродушный, ему даже весело. Нет в нем никакой озабоченности или тревоги.

— В других ты замечал озабоченность?

— В той или иной степени.

— Бедняжки. Напрасно они тревожились.

— Именно так, мэм. И еще, мертвые всегда хотят, чтобы я помог им. Но у меня складывается впечатление, что мистер Хичкок хочет помочь мне.

— Помочь в чем, дорогой?

— Может… в поисках маскарадного ковбоя. Не знаю. Я что-то упускаю, и это не дает мне покоя.

Еще пару минут мы ели в молчании.

За окном, под низким серым небом, день пустыни переходил в ночь через очень короткие сумерки.

Как здесь, в Барстоу, так и вокруг Пико Мундо каждую весну на пару недель пустыня внезапно расцветала гелиотропами, лютиками, маками, красными мальвами, желтыми кориопсисами и другими цветами. Я надеялся, что доживу и еще раз увижу собственными глазами, как они все цветут вокруг моего родного города.

— Вы ни на мгновение не подумали, что я безумец, когда я рассказал вам, что вижу мертвых. — На этот раз первым заговорил я.

— Разумеется, нет, дитя. Безумен нынче наш мир. А ты в здравом уме, каким он раньше был.

Миссис Фишер настояла на том, что заплатит по счету, и оставила такую же сумму на чаевые. К деньгам добавила визитку без имени, адреса или телефонного номера. Маленький белый прямоугольник с одним из смайликов: точки вместо глаз и носа, большая дуга улыбки. Отличался смайлик только цветом: синий, не желтый — и гладкостью.

С чеком в руке миссис Фишер повела меня через ресторан к кассовому аппарату. Когда мы прибыли, Сэнди долила кофе в чашку одного из посетителей, сидящих за прилавком, поставила кофейник на плитку и подошла, не только для того, чтобы пробить наш чек, но и поболтать.

Пока миссис Фишер и официантка обменивались любезностями, я обратил внимание на стопку листовок, которые лежали на стойке рядом с кассовым аппаратом. «ПРОПАЛИ!» — кричал заголовок. Ниже следовал вопрос: «ВЫ НЕ ВИДЕЛИ ЭТИХ ДЕТЕЙ?»

Дети были те самые: три лица из моего видения. Теперь листовка сообщила мне их имена и фамилию. Восьмилетнего мальчика звали Джесси Пейтон, его шестилетнюю сестру — Джасмин, десятилетнюю — Джордан.

Сэнди заметила мой интерес к листовке.

— Мне становится дурно, даже когда я думаю об этом.

Когда я поднял голову, в ее глазах цвета морской волны стояли слезы.

— Когда они пропали? — спросил я.

— Вчера вечером между семью и половиной девятого. Скоро пройдет уже двадцать четыре часа. Это плохо, пока не найдено никаких следов.

— Как полиция рассчитала время?

— Сосед, Бен Сэмплс, увидел, что дверь на заднем крыльце открыта, понял, что-то не так, подошел проверить. В половине девятого нашел бедную Агнес.

— Агнес?

Соленый поток хлынул из глаз Сэнди. Говорить она не могла. Теперь я понимал, почему она сочла смех неподобающим, почему в голосе слышалась печаль, когда она говорила о пустыне, покрытой ковром ярких цветов.

Ответил мне полноватый мужчина в штанах цвета хаки и клетчатой рубашке, который сидел на ближайшем стуле. Именно ему подливала кофе Сэнди.

— Агнес Генри. Вдова преподобного Генри. Милая женщина. Сидела с детьми, чтобы подзаработать немного денег. Пейтоны держали мусорные контейнеры на заднем крыльце. Бен Сэмплс заметил, что крышка одного сдвинута. Света на крыльце хватало, он заглянул в контейнер, увидел ее лицо. Агнес. Ее убили ударом ножа в сердце и засунули в контейнер, как мусор.

Сэнди заговорила, вытирая глаза бумажной салфеткой:

— Чет, Господи, куда же катится мир, если в один день повсюду похищают беспомощных детей?

— Катится к плохому концу, как уже давно и катился, — на полном серьезе ответил Чет.

Сначала я их не понял, но потом мне более всего захотелось, чтобы я чего-то не расслышал. «Повсюду? Других детей? Где?»

Чет повернулся к нам на вращающемся стуле:

— Двоих в Бейкерсфилде, одного в Висалии.

Все запахи ресторана, до того такие аппетитные, разом слились в какую-то жуткую вонь, словно напоминая, что за каждым кулинарным шедевром стоит скотобойня, и мы, сидя за столом, просто стараемся этого не вспоминать. И к аромату кофе теперь примешался горький запах рвотного.

— Двое в Уинслоу, штат Аризона, — добавила Сэнди, — и четверо из одной семьи на окраине Финикса.

— Еще четверо в Вегасе, — продолжил Чет. — Похитители убили родителей, чтобы добраться до детей. И еще один в Седар-Сити, штат Юта.

— Всего семнадцать, — подсчитал я.

— Может, есть и другие, о которых никто еще не знает, — указал Чет. — Это пахнет терроризмом. Не правда ли? Кто знает, чем все закончится.

Миссис Фишер перекрестилась, впервые на моей памяти продемонстрировав принадлежность к традиционной религии, хотя мне еще не доводилось видеть, чтобы кто-то осенял себя крестом, с такой силой сжав зубы от злости и с таким яростным взглядом. Может, она молилась каждый вечер, а может, эти ужасные новости напомнили о католицизме ее детства, и она сразу почувствовала необходимость обратиться к нему.

— Все это произошло в разных округах, — объяснил Чет, — и только сегодня, ближе к полудню, удалось составить общую картину. За это время детей могли увезти куда угодно.

— Они должны действовать сообща, так? — спросила Сэнди. — В новостях по телику сказали, что да.

— Пока не поступило ни одного требования о выкупе, — добавил Чет. — По мне, это плохой признак. Вам так не кажется?

— Мои родители остаются с нами, пока все это как-то не закончится, — призналась Сэнди. — Папа, мама, Джим, они все с оружием, и дети пока учатся дома.

Проведя весь день в дороге, мы не включали радиоприемник, не слушали новости. Обычно я стараюсь их не слушать. Если это не пропаганда, то угроза, обязательно раздутая до абсурда, или буря-землетрясение-цунами, или фанатизм и подавление неправильно понимаемой справедливости, или ненависть, выдаваемая за праведность, или честь, называемая бесчестием, и все щедро пересыпано рекламой: геккон продает страховые полисы, медведь — туалетную бумагу, собака — автомобили, горилла — консультантов по инвестициям, тигр — овсянку, слон — препарат, улучшающий работу легких, словно в Америке одно человеческое существо больше не верит другому, прислушиваясь только к рекомендациям животных.

Новости мы не слышали, вот меня и тянуло к «Эрнестине», чтобы узнать что-то важное. Теперь стало понятно, что именно. Опасность грозила не только детям Пейтонов. Какая-то безумная группа похищала детей по всему Западу, чтобы собрать вместе, сжечь или убить другим способом на сцене перед избранной аудиторией, более извращенной, чем я решался себе представить.

С учетом моих паранормальных способностей, возможно, только я мог найти похищенных еще живыми и спасти. Ноша на мои плечи ложилась слишком тяжелая, и я не знал, выдержат ли они. Помимо успехов у меня случались и неудачи, потому что при всех моих талантах я прежде всего человек со всеми свойственными ему недостатками и ошибками. И если бы я не уберег так много невинных детей — или кого-то из них, — меня ждала черная депрессия, возможно, даже чернее той, в которую я впал на долгие недели после того, как потерял Сторми Ллевеллин. Но, разумеется, у меня не было иного выбора, как попытаться их спасти.

Вероятность неудачи на этот раз даже возрастала, потому что противостояли мне фаланги врагов, жестоких и беспощадных. Помимо их кровожадности и многочисленности, еще большую тревогу вызывало другое: они были не обычными шалопаями, преступниками, психопатами и социопатами. Возможно, все это относилось к ним в полной мере, это верно, но они представляли собой еще большую опасность, потому что как минимум двое из них, маскарадный ковбой и мужчина с каменным лицом и глазами змея, обладали паранормальными способностями… или знаниями о сверхъестественном.

Сэнди дала миссис Фишер сдачу.

Миссис Фишер сунула несколько долларов в щель прозрачного ящика для пожертвований «Спейшл олимпикс»[18], который стоял у кассового аппарата.

Сэнди пожелала нам счастливого пути.

Миссис Фишер взяла пару мятных карамелек из пластмассовой вазочки, поставленной рядом с ящиком для пожертвований.

Я открыл дверцу «Мерседеса» для миссис Фишер.

Миссис Фишер протянула мне карамельку.

Даже если по ходу дня выпадают моменты, когда все кажется нормальным и каждое действие, твое или окружающих, не несет в себе ничего значимого, внешняя обыденность — иллюзия, и под спокойной поверхностью кипит мир.

Глава 20

Не во всех пустынях постоянно царит жара. В тех, что расположены на большой высоте, зимой может быть холодно, как на канадской равнине. Зима, конечно, подходила к концу, но с наступлением темноты заметно похолодало. Ветер чуть пахнул дождем, который мы обогнали, но, похоже, скоро грозил вновь нас настигнуть.

Большущий, как с картинки, «Харлей Дэвидсон» застыл рядом с лимузином, такой же черный, но в свете, падающем из окон ресторана, с поблескивающими хромированными деталями отделки.

Стоявшие у мотоцикла мужчина и женщина как раз сняли шлемы. Выглядели они как Ангелы Ада. У мужчины, лет пятидесяти, высокого, мускулистого, но худощавого, чисто выбритого, в глаза сразу бросалась львиная грива тронутых сединой волос. Он больше походил на характерного актера, чем на исполнителя главной роли. Его лицо привыкло не к смягчающим лосьонам и тонирующим гелям, а к солнцу и ветру и понятия не имело, что такое ботокс. Женщина выглядела моложе лет на десять, с высокими скулами, гордыми, словно вырубленными из камня, чертами лица и бронзовым оттенком кожи, указывающим на присутствие толики крови чероки. Если бы журналы «Солдат удачи» и «Вог» слились в один, эти двое могли бы появиться на обложке нового издания. Я мог поспорить на собственную печень, что ни у одного кожу не пятнала татуировка, а к пирсингу они относились крайне отрицательно. Я видел, что плевать они хотели на мнение о них окружающих, что они никогда не оглядывались на моду, но выглядели ее законодателями и, конечно же, не теряли время на твиттер.

Баритоном, густым, как портвейн пятидесятилетней выдержки, мужчина обратился к миссис Фишер:

— Мы услышали по тайным каналам, что Оскар закончил свой путь на земле и отправился домой.

Миссис Фишер обняла женщину.

— Он доел последнюю ложку лучшего крем-брюле, которое мы когда-либо пробовали, и метрдотель сказал, что никто не умирал в этом ресторане с большим достоинством.

Мужчина обнял миссис Фишер.

— Оскара всегда отличал класс.

— Как его мама? — спросила женщина.

— Что ж, дорогая, нельзя прожить сто девять лет, раз-другой не взвалив на плечи весь мир.

Мужчина протянул мне правую руку.

— Меня зовут Гидеон. Это моя жена, Шандель. Ты, должно быть, новый шофер Эди. Томас, не так ли? Могу я называть тебя Том?

— Да, сэр. — Я пожал протянутую руку. — Но я еще не согласился на эту работу.

— Он очень независимый, — вставила миссис Фишер. — Полагающийся только на себя.

— Так и надо, правда? — спросил Гидеон.

— Так и надо, — подтвердила миссис Фишер.

Когда мотоциклист улыбался, его лицо становилось таким доброжелательным, будто сталкивалось только с хорошей погодой, а с плохой — никогда.

Из глубин памяти выскочила мысль, которую я тут же облек в слова:

— Шандель — это на французском «свеча».

Улыбалась она так же тепло, как и муж, только яркости хватило бы не на одну свечу.

— Том и его подружка Сторми, — поделилась с мотоциклистами миссис Фишер, — однажды получили карточку от ярмарочной гадальной машины, в которой говорилось: «Вам суждено навеки быть вместе».

— Я бы отнеслась к этому со всей серьезностью, — прокомментировала Шандель.

— Я так и отношусь, — заверил ее я.

— Сторми ушла молодой, — добавила миссис Фишер, — но он по-прежнему верен ей и не сомневается, что сказанное в карточке — правда.

— Разумеется, он в это верит, — кивнул Гидеон. — Каким надо быть дураком, чтобы в это не верить?

— Круглым, сэр.

— Именно.

— Что ж, — продолжила миссис Фишер, — у нас тут что-то вроде кризиса, действительно вопрос жизни и смерти, и Том хочет побыстрее с этим разобраться, хотя я подозреваю, он думает, что не доживет до утра.

— Это бодрит, — отметил Гидеон.

— Да, сэр, в какой-то степени.

Шандель и Гидеон поцеловали миссис Фишер в щеку, миссис Фишер поцеловала их щеки, я поцеловал щеку Шандель, а она — мою, и я вновь обменялся рукопожатием с Гидеоном.

Со шлемами в руках, более соответствующие сну, чем Барстоу, они направились к «Эрнестине». Через несколько шагов Гидеон обернулся и спросил миссис Фишер:

— В июле мы увидимся в Одиноком Опоссуме?

— Ни за что на свете не пропущу эту встречу, — заверила их миссис Фишер.

— Мы очень надеемся, что увидим там и тебя, — сказала мне Шандель.

— Мне, безусловно, хочется там побывать, мэм.

— Называй меня Шандель.

— Да, мэм. Благодарю вас, мэм.

Они вошли в придорожный ресторан.

«Харлей Дэвидсон» производил впечатление. Выглядел тихонько рычащей, всем довольной и хорошо накормленной пантерой[19].

Я, известный по тайным каналам как шофер миссис Фишер, уселся на пассажирское сиденье. А куда же еще?

Миссис Фишер развернула карамельку, бросила в рот и завела двигатель.

Когда мы выезжали со стоянки, я предложил:

— Может, нам остановиться и заправиться, мэм.

— Дорогой, один бак полон, второй — почти.

— Как такое может быть? Мы в дороге весь день.

— Вроде бы я рассказывала тебе об Одноухом Бобе.

— Вы рассказали самую малость.

— Когда дососу карамельку, расскажу еще.

Кода мы выехали на автостраду 15 и покатили на восток, я спросил:

— Откуда вы знаете Гидеона и Шандель?

— Я их познакомила.

— Вы настоящая сваха, мэм.

— Мне нравится делать людей счастливыми.

— Они живут где-то неподалеку?

— У них дом во Флориде, но по большей части они в дороге.

— Они всегда бывают в этих краях в марте?

— Нет, никакого расписания у них нет. Едут, куда им хочется в тот или иной момент.

— Вы знали, что они в Барстоу?

— Нет, дорогой. Встреча с ними — приятный сюрприз.

— Как с Энди Шефорном, когда он остановил нас.

— В каком-то смысле, — согласилась она.

— У Гидеона прекрасный голос. Он певец? А она выглядит так, будто танцует.

— Они умеют все, дитя.

— Все?

— Много, много чего. И будь уверен, эти двое всегда все делают правильно.

— В июле в Одиноком Опоссуме, так?

— Там может быть чертовски жарко, но все равно отлично.

Мы успели проехать по автостраде совсем немного, когда небо вспыхнуло огнем, и вся пустыня в изумлении подпрыгнула и продолжала подпрыгивать, когда молнии выхватывали ее из темноты, падала в темноту и вновь подпрыгивала. Гром так яростно сотрясал ночь, что казалось, Мохаве треснет под его раскатами и провалится в глубокую пещеру, свод которой держался десятки тысячелетий, а тут не выдержал.

Капли, большие, как подвески хрустальной люстры, застучали по крыше лимузина и стопорили дворники на лобовом стекле, пока миссис Фишер не придала им максимальную скорость. Но скоро капли уменьшились до размера жемчужин, хотя фейерверк продолжался еще несколько минут с необычной интенсивностью.

Когда же наконец небеса потемнели и успокоились, когда все ограничилось лишь потоками дождя, обрушивавшимися на нас, миссис Фишер заметила:

— Ничего себе зрелище. Надеюсь, оно ничего не означает.

Я только отчасти понимал, что она хотела этим сказать, потому ответил нейтрально:

— Я тоже надеюсь, что оно ничего не означает, мэм.

— Он по-прежнему у тебя на крючке, Одди?

— Ковбой? Да, мэм. Он где-то здесь. Мы его найдем.

Молния и гром вновь ввергли нас в печаль, которую мы ощутили, разговаривая с Сэнди и Четом у кассового аппарата в «Эрнестине». Какое-то время мы ехали молча, задумавшись.

Мистер Хичкок то и дело вдруг возникал в моих мыслях, примерно в той же манере, в какой он из озорства появлялся в каждом из своих фильмов. Я вновь думал о крысах и койотах и об этих строках Элиота: «Время настоящее и время прошлое/ Оба они во времени будущем/ И время будущее во времени прошлом…» Я прочитал его «Четыре квартета» раз сто и понимал смысл, несмотря на сложный язык и идеи. Но подозревал, что эти строки вертятся у меня в голове не из-за их значения в этом цикле поэм, но потому, что они выражали, и настоятельно, предупреждение об угрозе, которую я чувствовал, но осознанно определить не мог.

Это странно, но самая глубинная наша часть не может говорить с той нашей частью, которая живет под сенью этого мира. Тело — исключительно материя, мозг — и да, и нет, потому что состоит из компьютерных цепей мозговой ткани и призрачного программного обеспечения, которое на них установлено. Но самая глубинная наша часть, душа, нематериальна на все сто процентов. При этом материальное тело и нематериальная душа неразрывно связаны по эту сторону смерти и, как учат нас теологи, на Другой стороне тоже. Там душа и тело должны функционировать в полной гармонии. Поэтому, как я полагаю, проблема по эту сторону смерти в том, что с того момента, как мы подвели Господа, душа и тело превратились в две соседние страны, все еще связанные дорогами, мостами и реками, но каждая теперь говорит на своем языке. И чтобы успешно пройти по жизни, им необходимо как можно чаще правильно понимать друг друга. Но, сидя на пассажирском сиденье кабины лимузина, я не мог истолковать предупреждение самой глубинной моей части.

Мы мчались по залитой дождем автостраде, каким-то чудом оставались на проезжей части, не слетая в кактусы, как того, похоже, требовали законы физики, когда миссис Фишер нарушила уютную тишину кабины:

— Где бы ни окопались эти похитители детей, ты не можешь идти туда с этим пистолетом или с еще двумя, которые у меня есть. Тебе нужно вооружение получше.

— Я не люблю оружие, мэм.

— Разве имеет значение, любишь ты его или нет?

— Думаю, что не имеет, мэм.

— Ты делаешь то, что должен. Таким я, во всяком случае, тебя воспринимаю. Ты тот, кто делает то, что должен делать.

— Может, это не всегда то, что следует делать.

— Незачем тебе сомневаться в себе, дитя. Ты хорошо пообедал в меру зажаренными чизбургером, картофелем, луком, и, если ты хочешь хорошо пообедать еще раз, тебе необходимо должным образом вооружиться.

Дождь лил с такой силой, что в лучах фар весь мир просто таял. По сторонам автострады пустыня фосфоресцировала, словно каждый акр у нас на глазах превращался в жидкость и пытался найти дренажную решетку, чтобы излиться в нее.

— Мэм, ближайший город, в котором можно купить оружие, — Барстоу. И они не позволят вам положить деньги на прилавок и через десять минут выйти из магазина с базукой, или что там еще мне, по-вашему, необходимо. Оружие выдадут не сразу, после полицейской проверки, и все такое.

— Именно так все обстоит в Барстоу и Вегасе, но между этими городами территории хватает.

— По большей части пустынной территории.

— Не столь пустынной, как ты думаешь, милый. И в некоторых местах на этой территории не столь щепетильно подходят к задержке с выдачей оружия и прочему. Что нам нужно в это конкретное время и на этой конкретной дороге, так это сделать небольшой крюк, заглянуть в «Мейзи» и получить все, что тебе требуется.

— «Мейзи»? Что это за «Мейзи»? — спросил я с сомнением и определенной подозрительностью.

— Это не публичный дом, хотя по названию можно и спутать, — ответила миссис Фишер. — Мейзи и ее сыновья, Трэкер и Леандер, занимаются всем понемножку, и делают это хорошо.

— И сколько времени у нас уйдет на этот крюк?

— Немного. Свернув с автотрассы, попадем на дорогу с твердым покрытием, потом гравийную и наконец из сланца. Но проехать можно везде, и дорога ведет в холмы, не в низину, потому шансы, что мы попадем под селевой поток, такие маленькие, что волноваться не стоит.

— Насколько маленькие?

— Крошечные.

— Насколько крошечные?

— Бесконечно малые.

За год в пустыне выпадает не так много осадков, но есть у них тенденция выпадать если не за один раз, то за несколько. Множество потрясающих японских поэтов написало бессчетное количество хайку о серебристом изяществе дождя, о том, как он элегантно исчезает в залитой лунным светом реке или серебряном озере, или в дрожащем пруду, дожде, похожем на слезы девственницы, но ни одной строчки, описывающей такой жуткий ливень. Он больше напоминал русский дождь, даже злой советский дождь, падающий на землю с грохотом десяти тысяч молотов, обрушивающихся на десять тысяч наковален в народной кузнице революции.

— Съезд к «Мейзи» в двух милях отсюда.

Когда мы добрались до нужного съезда, на указателе о «Мейзи» ничего не говорилось. Зато он предупреждал: «ЗАБРОШЕННАЯ ДОРОГА. ВЫЕЗДА НЕТ».

Когда я указал на несоответствие между обещанным миссис Фишер и тем, что видели мои глаза, она наклонилась ко мне, чтобы похлопать по плечу правой рукой, ведя автомобиль одной левой, хотя, тут я отдаю ей должное, приближаясь к съезду, она снизила скорость до шестидесяти миль в час.

Двухполосную асфальтовую дорогу построили в те времена, когда мы еще собирались воевать с европейскими странами, и покрывали ее скорее выбоины, чем асфальт. К счастью, она быстро перешла в гравийную, более подходящую для проезда, хотя мне пришлось наклоняться вперед и щуриться, чтобы под слоем воды отличить дорогу от песка с растущим на нем шалфеем.

Когда мы проехали четверть мили по гравию, фары выхватили из темноты щит-указатель со светоотражающими желтыми буквами:

«ОПАСНО! ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН! АРТИЛЛЕРИЙСКИЙ ПОЛИГОН! ТОЛЬКО ДЛЯ ВОЕННЫХ АВТОМОБИЛЕЙ!»

На мой вопрос, правильно ли игнорировать предупреждение, миссис Фишер ответила: «Это ерунда, дорогой».

— По-моему, нет, — не согласился я.

— Этот щит поставлен не властями, а Мейзи и Трэкером много лет тому назад, чтобы отпугивать людей.

— Да какие люди захотят поехать в это богом забытое место?

— Именно те, которых лучше отпугнуть.

Судя по наклону дороги, я чувствовал, что мы взбираемся по склону пологого холма, хотя в темноте и под ливнем не мог сказать, соответствуют ли мои ощущения действительности. Миссис Фишер сказала мне, когда гравий сменился раскрошенным сланцем, но никаких изменений я не ощутил.

Сланец хрупок, разломившиеся кусочки зачастую острые, потому я и сказал: «Надеюсь, шину мы здесь не проколем».

— Такое просто невозможно, дитя.

— Вы только не обижайтесь, мэм, но, по-моему, очень даже возможно. Почему нет?

Она глянула на меня и подмигнула:

— Одноухий Боб.

— Что… у вас бронированные покрышки или что-то такое?

— Что-то такое, — подтвердила миссис Фишер.

Прежде чем я успел узнать у нее подробности, нам пришлось остановиться из-за змей.

Глава 21

Если вы обожаете тарантулов и гремучих змей, эта пустыня порадует вас ничуть не меньше, чем «Метрополитен-опера» поклонников Пуччини, Доницетти и Верди. Пауков и ядовитых змей, приходящихся на одну квадратную милю, здесь в десять раз больше, чем в Трансильвании, а по раздвоенным языкам Мохаве даст фору коридорам Конгресса.

Миссис Фишер быстрее, чем я, среагировала на то, что пересекало сланцевую дорогу, подсвеченное лучами наших фар, и сумела остановить автомобиль до того, как переехала хотя бы одну змею. Я наклонился вперед, зачарованный зрелищем, от которого кожа пошла мурашками. Как минимум сорок шестифутовых змей извивались под проливным дождем. Одни ползли не отрываясь от дороги, другие — с поднятыми головами, все с юга на север, словно стадо, перегоняемое пастухом. Их извивающиеся тела блестели под дождем, мокрые черные чешуйки отражали галогеновые лучи, и мускулистые, невероятно гибкие тела словно светились какой-то магической энергией.

Возможно, вода залила их подземные гнезда, заставив их выползти в дождь, но я в этом сильно сомневался, потому что инстинкт, больше похожий на программу, позволял выбирать гнезда так, что их ни при каком раскладе не могло залить водой. А кроме того, гремучие змеи охотились в одиночку, стаями — никогда, не гнались за добычей, а ждали, когда она приблизится к ним. Эти змеи вели себя очень уж неестественно, не потому, что вода выгнала их из гнезд или у них вдруг пробудился зверский аппетит. Они целенаправленно куда-то спешили.

Я подумал о крысах, с которыми столкнулся сегодня, о койотах в Магик-Биче более чем месяцем раньше и ожидал, что змеи повернут свои плоские, злобные головы в нашу сторону, покажут тем самым, что их интересуют именно мы. Но они переползали дорогу, словно не замечая лимузина.

— Не могут они этого делать в такую ночь, — покачала голой миссис Фишер.

— Вы про дождь?

— Нет. Про холод. Они же холоднокровные.

Разумеется. В отличие от млекопитающих, рептилии не поддерживают оптимальной температуры тела, их кровь нагревается и охлаждается в соответствии с температурой окружающей среды. Они охотятся, когда пустыня, нагревшись за день, вечером отдает тепло. В такую холодную погоду им полагалось лежать, свернувшись колечком, в гнездах, впав в летаргический сон, возможно, видеть сны хищников или не видеть их вовсе.

Если бы количество змей с сорока увеличилось до нескольких сотен, меня бы это не удивило. Логика подсказывала, что подобная странность могла стать еще более странной.

Но последняя переползла дорогу и скрылась среди шалфея и мескитовых деревьев. «Эти молнии чуть раньше… — Миссис Фишер насупилась. — Думаю, они что-то значили».

— И что они, по-вашему, значили?

— Ничего хорошего.

Она убрала ногу с педали тормоза, и лимузин покатился вперед.

Справа краем глаза я уловил какое-то движение, и когда повернул голову, гремучая змея с раскрытой пастью ударилась о стекло пассажирской дверцы со звуком, какой издает голый кулак при ударе о боксерскую грушу в спортивном зале, и тут же упала, исчезнув из виду. Еще две вырвались из ночи, напоминая кнуты, со сверкающими глазами, разинув пасти, капли белесого яда потекли по стеклу, но их тут же смыло дождем. Свернувшаяся змея может совершить прыжок на длину своего тела, то есть в данном случае на шесть с небольшим футов, потому что змеи нам попались большие, необычайно большие, откормившиеся на черепашьих яйцах, мышах, сумчатых крысах, кузнечиках, ящерицах, тарантулах и всякой разной вкуснятине, которую человек, конечно, не ставит на стол.

— Боже милосердный, — воскликнула миссис Фишер, давая понять, что змеи атаковали лимузин не только с моей стороны.

Извивающиеся змеи, казалось, плыли в сильном дожде, и, набрав крейсерскую скорость, четыре из них в быстрой последовательности атаковали стекло водительской дверцы.

— Я такого и представить себе не могла. — В голосе миссис Фишер слышалось недовольство Матерью Природой за ничем не спровоцированное нападение.

Когда она нажала на педаль газа, гремучая змея появилась над левым передним крылом, прыгнула мордой вперед на лобовое стекло, и ее клыки сомкнулись на дворнике, источая яд. Дворник затрясся, прежде чем подняться, едва не сломался, но потом отбросил змею в ночь, стукнулся о лобовое стекло и вновь принялся очищать его от потоков дождевой воды.

— Хорошее стекло, — прокомментировал я.

— Это точно, — согласилась она.

— Одноухий Боб?

— Абсолютно.

Змеи остались позади.

Миссис Фишер уменьшила нажим на педаль газа.

— Вы никогда не слышали о змеях, нападающих на автомобиль? — спросил я.

— Нет, никогда.

— Я тоже. Любопытно, почему они это сделали?

— Мне тоже. И я не верю, что змея может прыгнуть так далеко.

— На длину своего тела, мэм.

— Эти прыгали дальше.

— Мне тоже так показалось.

Пули дождя разбивались о бронированное стекло.

— Ты когда-нибудь ел гремучую змею, дорогой?

— Нет, мэм.

— Она вкусная, если ее правильно приготовить.

— Я в пище довольно-таки разборчив.

— Сочувствую. От вкуса ягненка меня мутит.

— Ягнята слишком милые, чтобы их есть.

— Именно. Нельзя есть слишком милых животных. Как котят.

— Или собак, — добавил я. — Коровы хорошие, но не милые.

— Да, — кивнула она. — Как и куры.

— Свиньи чуть милее.

Миссис Фишер не согласилась:

— Только в некоторых фильмах, вроде «Бейба» и «Паутины Шарлотты». Это сказочные свиньи — не настоящие.

С минуту мы молчали, прислушиваясь к дождю, барабанящему по лимузину, который словно плыл сквозь ночь, и наконец я спросил:

— Закончив с тем делом к «Мейзи», мы поедем другой дорогой, или придется возвращаться по этой?

— Эта единственная. Но не волнуйся, дитя. Я не верю, что у змей есть способность к стратегии. В любом случае делай что ты должен, всегда и без жалоб… это правильный путь.

— Правильный, да?

— Правильный, — подтвердила она.

Пара деревьев Иисуса[20], по одному с каждой стороны дороги, появились из дождя, такие странные, больше похожие не на деревья, а на слепые существа, которые бродят по дну океана, съедая все, что попадает в пасти, главным образом мелкую рыбешку из холодных потоков. Их так назвали переселенцы-мормоны, думая, что эти странные гиганты выглядят воинственно, но при этом умоляюще простирают ветви, словно руки, к небесам, как делал Иисус[21] в Иерихонской битве.

Приподняв ногу с педали газа, миссис Фишер указала на деревья.

— Даже при дневном свете они выглядят как настоящие.

— Это не деревья Иисуса? Тогда что это, мэм?

— Попробуй вломиться в ворота, — ответила она, когда мы двинулись дальше, — и ты узнаешь.

Сетчатый барьер высотой в девять футов, с колючей проволокой поверху, надвинулся на нас из дождя, и миссис Фишер нажала на педаль тормоза, остановившись перед ним.

К воротам крепился зловещего вида металлический щит, с черепом и скрещенными костями в каждом углу. Красные буквы предупреждали:

«ПРЕДЕЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ. БИОЛОГИЧЕСКАЯ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ СТАНЦИЯ. СМЕРТОНОСНЫЕ БОЛЕЗНИ. ПОЖИРАЮЩИЕ ПЛОТЬ БАКТЕРИИ. ЯДОВИТЫЕ СУБСТАНЦИИ. СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНЫЕ ГРИБКИ. ЛАБОРАТОРНЫЕ ЖИВОТНЫЕ, ЗАРАЖЕННЫЕ БОЛЕЗНЯМИ. ВХОД ТОЛЬКО ПЕРСОНАЛУ СО ВСЕМИ НЕОБХОДИМЫМИ ПРИВИВКАМИ».

В нижней части щита эти же слова повторялись на испанском.

— Это всего лишь способ Мейзи и Киппа сказать: «Частная собственность, не суйтесь».

— Вероятно, срабатывает. Кто такой Кипп?

— Ее муж. Он тебе понравится.

— Я думал, она тут только с двумя сыновьями.

— Дорогой, она женщина, не инфузория-туфелька. Не разделялась пару раз, чтобы произвести на свет Трэкера и Леандера.

— Мэм, с учетом того, как все происходит в последнее время, я ничего не принимаю как само собой разумеющееся.

Из сумки миссис Фишер достала мобильник и позвонила.

— Привет, Мейзи. Это Лулу из Тускалузы, — помахала она рукой воротам, точнее, как я сообразил, скрытой видеокамере, нацеленной на лобовое стекло лимузина. — Это мой новый шофер, — протянула руку и ущипнула меня за щеку, — да, он душка.

Из вежливости я тоже помахал рукой, не зная, зафиксировала ли камера румянец, которым от смущения вспыхнули мои щеки.

— Дело в том, что он ведет автомобиль без должного азарта, — продолжила миссис Фишер. — И поскольку у нас срочное дело, а времени в обрез, я села за руль. — Она послушала. — Спасибо, Мейзи, ты прелесть, — и оборвала связь.

— Лулу из Тускалузы? — повторил я.

Ворота начали откатываться.

— Это мой секретный пароль. Когда занимаешься делами, которыми занимаются Мейзи и Кипп, не обойтись без паролей, и кодов, и криптограмм, всего такого.

— И чем они занимаются?

— Помогают людям, дорогой.

— Это уж очень неопределенное занятие.

— Помогают людям, но только тем, кому действительно надо помочь.

Когда мы проезжали ворота, я спросил:

— Как Мейзи и Кипп определяют, кому надо помочь, а кому — нет?

— С новичками они общаются лишь по рекомендации тех, кому они полностью доверяют. И у Мейзи встроенный детектор лжи. Опять же, есть еще и Большой пес.

Мы остановились в клетке, с сетчатыми стенами и крышей, перед еще одними воротами. Ворота позади нас закрылись.

— Кто такой Большой пес? — спросил я, пока мы ждали.

— Ты поймешь, когда увидишь. Никакая другая кличка ему просто не подойдет.

Просачиваясь сквозь плотную сетку, капли воды дробились и повисали вокруг нас туманом. Хаотические порывы ветра рвали этот туман в клочья, которые кружили по клетке, как вальсирующие танцоры, и вырывались в ночь.

— Мэм, уж извините за все эти вопросы, но… чего мы ждем?

— Они проверяют автомобиль, чтобы убедиться, что в нем больше никого нет. Вдруг нас держат на мушке.

— Как они нас проверяют?

— Понятия не имею. Не разбираюсь я во всей этой технике, может, сканируют с помощью электронных насекомообразных шпионских дронов, хотя я не знаю, запустили они такой в клетку или нет.

Ворота перед нами откатились, и «Мерседес» выехал за забор, уходящий в обе стороны участка. Вероятно, здесь имелся собственный источник воды, вроде артезианской скважины, потому что целый лес финиковых и королевских пальм качался на ветру. Мейзи вырастила целый оазис.

Мы катили по усыпанной гравием подъездной дорожке, вдоль которой вроде бы тянулись клумбы с сочными, зелеными растениями. Миссис Фишер припарковалась под крышей галереи, которая в жаркие дни затеняла фасад дома.

Ни галерея, ни сам дом элегантностью не отличались. Судя по тому, что я увидел, одноэтажное здание занимало площадь в десять тысяч футов, построили его из монолитного железобетона, «естественную» поверхность ничем не обшили. Добавьте к этому плоскую крышу. Оно больше напоминало бункер, чем дом, с глубоко утопленными узкими окнами, разделенными на маленькие панели. Рама и горбыльки оконного переплета — из нержавеющей стали — блестели серебром в свете фар.

Когда мы вышли из «Мерседеса», под крышей галереи вспыхнули лампы.

— В такой дали от человеческого жилья они должны иметь свой генератор. — Мне пришлось возвысить голос, чтобы перекричать ветер, который трепал кроны пальм.

— У них множество солнечных батарей, — ответила миссис Фишер, беря меня под руку и делая вид, будто я помогаю ей дойти до двери. — Плюс два генератора, работающие на бензине, второй включается автоматически, если первый выходит из строя.

— Они кто… участники движения за выживание?

— Нет, дорогой. Просто хотят, чтобы никто и ничто не нарушало их жизнь.

Открылась стальная дверь, более уместная в банковском хранилище, чем в доме, и перед нами появился мужчина лет пятидесяти с копной рыжих волос и яркими зелеными глазами. Его лицо так же располагало к себе, как и лицо Билла Косби, и с таким лицом он бы идеально подошел на роль отца в телевизионном сериале о семье, не в современном, а отснятом в те дни, когда в сериалах отцы выглядели более реальными и менее гротескными, чем ныне, когда все еще думали, что семья имеет значение, когда слово «ценности» означало нечто более важное, чем цены на распродаже в классном магазине одежды, где вы привыкли покупать наряды.

В белых теннисных туфлях, брюках цвета хаки, белой футболке и длинном желтом фартуке с надписью «КУХОННЫЙ РАБ», он вытирал руки посудным полотенцем. При виде миссис Фишер расплылся в улыбке, в которой с ним не смогли бы сравняться ни Том Круз, ни золотистый ретривер.

— Заходите, выбирайтесь из этой жуткой ночи. — Проведя нас через порог, он сунул полотенце в карман фартука. Взял руки миссис Фишер, поднес к губам, поцеловал, не как галантный француз, а как сын мог бы поцеловать натруженные и состарившиеся руки любимой матери.

— Мы были так счастливы, когда услышали об Оскаре.

— Кипп, дорогой, ты добр, как и всегда. Оскар долго ждал своего великого момента, и я уверена, он нашел, что ожидание того стоило.

— Никаких страданий? — спросил Кипп.

— Разве мог страдать тот, кто целиком и полностью вернул свою невинность? Оскар долгие годы был выглаженным и синим.

— Это просто отличные новости.

— Когда люди на похоронах дали мне урну с его пеплом, мы все выпили «Дом Периньон». Ты знаешь, как Оскар любил «Дом Периньон».

Кипп повернулся ко мне.

— А ты новый шофер Эди?

— Да, сэр. Меня зовут Томас.

Мы обменялись рукопожатием, и он спросил:

— Можно мне называть тебя Том?

— Ничуть не хуже чего-то еще, сэр.

— Пожалуйста, называй меня Кипп.

— Да, сэр.

Ему наверняка не требовался нож, чтобы размазать масло по столу. От его улыбки оно плавилось и растекалось само.

— Вы пообедали? — спросил он.

— Да, сэр. В Барстоу.

— Мы столкнулись с Гидеоном и Шандель у ресторана, — добавила миссис Фишер.

— Проделанное ими в прошлом декабре в Пенсильвании — это удивительно, — поделился своим мнением наш хозяин.

— Не то слово. И этой бедной, сонной Пенсильвании давно требовалось встряхнуться.

— Они превосходят нас числом, Эди, но мы все равно победим.

— Я никогда в этом не сомневалась, — ответила миссис Фишер.

— Победим в чем? — полюбопытствовал я.

— Во всем! — воскликнул Кипп с детской радостью. — В любом случае мы как раз собирались обедать, когда вы подъехали, но я слышал, вы торопитесь.

— Мы ужасно торопимся, Кипп, — подтвердила миссис Фишер. — Можешь ты поставить обед в статис и сначала помочь нам?

— Именно это мы и сделали, поставили его в статис.

Я знал, что означает слово «статис»: состояние равновесия или инертности, вызванное противодействием равной силы. Я подозревал, что Кипп имел в виду не теплую духовку, куда поставлен обед.

Что-то огромное и черное ворвалось в прихожую, и из меня вырвался писк тревоги, похожий на тот, что издала девочка Муфточка[22], присевшая на минуточку и увидевшая, что компанию ей составляет паучок.

Глава 22

Существо, удивившее меня, появилось справа, но, повернувшись к нему, я осознал, что это всего лишь Большой пес, потому что он действительно был большим черным шотландским догом с умными карими глазами. Более черного представителя этой породы видеть мне не доводилось, а голова у него была такая большая, что могла послужить подставкой для руки акробата, если бы его выдрессировали для циркового номера. Уши ему не подрезали, как поступают со щенками большинство людей, которые разводят догов, стоять они не могли и падали вперед, как клапаны двух больших бархатных кошелей.

— Не бойся его, Том, — успокоил меня Кипп. — Большой пес добрый, как барашек, если только ты не собираешься причинить вреда кому-то из живущих в доме, а ты не собираешься.

— Определенно не собираюсь, — заверил я его.

— Можешь называть его Большой или Бигги и позволь ему обнюхать тебя.

— Иди сюда, Бигги, — позвал я пса. — Большой Бигги. Хороший песик.

Дог обнюхал мои джинсы и свитер с таким энтузиазмом, будто хотел втянуть их в себя, как пылесос.

Миссис Фишер проворковала:

— Милый Бигги-Вигги, такой хороший, хороший мальчик.

Покончив с моим обнюхиванием, повизгивая щенячьей радостью, Бигги улегся на пол у ног миссис Фишер. Перекатился на спину и продемонстрировал живот, а хвост постукивал по натертому паркету из красного дерева от радости встречи с давней подругой.

Миссис Фишер опустилась на колени, чтобы почесать псу животик, а Кипп спросил:

— Что тебе нужно, Эди? Свидетельство о рождении, водительское удостоверение, паспорт, взломать чью-то компьютерную систему? Или мы только что получили несколько этих насекомообразных шпионских дронов, о разработке которых правительство не хочет сообщать широкой общественности, вместе со станциями контроля.

Пасть Бигги открылась, обнажив два полукруглых частокола белых зубов в окружении черных десен. Из горла доносилась такое довольное урчание, будто он только что целиком проглотил домашнего кота.

Как и всегда, миссис Фишер точно знала, что ей нужно. «Кипп, дорогой, нам нужен один пуленепробиваемый жилет для Тома. Далее, полицейский оружейный ремень с четырьмя подсумками для запасных обойм, двумя державками для баллончиков мейса, одним съемным чехлом для рации „Токэбаут“, одним растягивающимся чехлом для маленького фонарика, без поворотной кобуры. Нам нужна двойная плечевая кобура, чтобы дитя мог нести по пистолету под каждой рукой. Нам нужны две рации „Токэбаут“, одна для оружейного ремня, вторая — мне. Нам нужны не баллончики с мейсом для державок на ремне, а два баллончика со спреем успокоительного на десять впрысков каждый. Пистолеты, какие есть, но обязательно с глушителем. Все разом рухнет, если кто-то услышит выстрел. Сможешь ты это сделать?»

— А как вы думаете?

Она подняла голову, продолжая почесывать живот Большому псу.

— Я думаю, сможешь. Ой, и еще много-много патронов. Пули с медным покрытием и полыми наконечниками.

Кипп улыбнулся, хлопнул меня по плечу:

— Том, ты, похоже, планируешь поездку в Ад-Сити.

— Я надеюсь ограничиться только окраиной, сэр.

— Пошли, я хочу познакомить тебя с Мейзи и семьей. А потом мы быстро экипируем тебя.

Внутри этот разлапистый дом выглядел совсем не так, как я себе его представлял, неожиданно оказался гораздо более теплым и уютным. На паркетных полах везде лежали прекрасные, со сложным рисунком персидские ковры. Антикварные японские шкафчики. Живописные японские панно на стенах. Шанхайские, в стиле арт-деко, стулья и диваны, обтянутые ярким шелком. Лампы с абажурами из витражного и пустотелого стекла. Тут и там валялись большие плюшевые пищащие игрушки для великолепного пса.

Потом миссис Фишер рассказала мне, кто такие Кипп и его семья и как они оказались в этом месте. Поскольку мемуары эти мои, я пользуюсь авторским правом и вставляю эту информацию в рассказ о моем визите в Каса Болтхоул[23], как они называли свой дом в пустыне.

Кипп более чем успешно занимался торговлей акциями в одной из ведущих инвестиционных фирм с безупречной репутацией. В компанию пришел новый генеральный директор, обладающий глубокими знаниями по части управления инвестициями, ранее сенатор от большого восточного штата, проигравший кампанию по переизбранию. За два года сенатору удалось обанкротить фирму большими безрассудными ставками на иностранные облигации и валюты. Хуже того, миллиард долларов инвесторов бесследно исчезли. Не превратились в обесценившиеся иностранные облигации или валюты — просто исчезли. Поскольку мы живем в дивном новом мире финансового буканьерства, в котором обладающие связями политики, бывшие или нынешние, могут воровать из общественных или частных кошельков, практически не опасаясь наказания, сенатор не получил срок, в отличие от Киппа. Улики, идеально смешанные, прямо как мартини, который понравился бы Джеймсу Бонду, убедили присяжных вынести обвинительный приговор.

До того как торговать акциями, Кипп служил офицером разведки в морской пехоте. Так что разбирался в слежке, электронных подслушивающих устройствах, преодолении глубоко эшелонированной обороны противника. Этими же знаниями обладали и несколько его бывших сослуживцев, которые пришли на помощь. В одном уединенном и закрытом для посторонних доме, находясь в компании другого слуги народа, к пальцам которого налипло никак не меньше чужих денег, сенатор после пары стаканчиков похвалился, с какой ловкостью ему удалось подставить Киппа, которому теперь предстояло сесть в тюрьму за хищение. Запись, сделанная без ведома человека, разговор которого записывают, представить в суд в виде улики крайне сложно, поэтому похвальбу сенатора и соответствующий видеоролик выложил на «Ю-тубе» какой-то анонимный правдолюбец: выйти на его след спецслужбам так и не удалось.

Судья аннулировал судебный процесс. Прокурор снял все обвинения. Затем произошло кое-что еще, чрезвычайно плохое, и по предложению жены Кипп согласился, что с этого момента они должны жить автономно, оборвав все связи с обществом. Используя подложные документы и средства со счетов подставных компаний, они создали Каса Болтхоул, преследуя именно эту цель. До этого дня сенатор остается свободным человеком и всякий раз отправляется в суд в сопровождении когорты адвокатов. Их так много, что топот их ног сравним с грохотом печатающих шаг солдат и ветеранов на параде в День памяти павших. Но они-то маршируют, отдавая честь своей стране, приветствуемые толпами, которые собираются, чтобы посмотреть парад.

Кухню в Каса Болтхоул сразу спроектировали просторной, с паркетным полом из красного дерева, мебелью из золотистого клена, столешницами из черного гранита. Плавность линий радовала глаз. Круглый обеденный стол накрыли на шестерых, свечи мерцали в хрустальных подсвечниках. У ламп под потолком уменьшили накал, свечи горели и в центральной стойке.

Когда мы вошли, Мейзи разливала шампанское в четыре бокала, которые стояли на стойке. «Тебе не положено», — осадила она Бигги, который сразу направился к ней, с раздувающимися ноздрями, потенциальный четырехлапый алкоголик.

Высокая, стройная, прекрасная, с длинными черными распущенными волосами, Мейзи встретила нас в черном кимоно, разрисованном кои[24], белыми с красными пятнами и красными — с золотыми. Ее миндалевидные темные глаза, в которых отражались несколько огоньков свечей, напоминали порталы, предлагающие вид на ночное, звездное небо, уходящее в бесконечность.

После новых теплых приветствий и представлений друг друга мы встали у центральной стойки с бокалами в руках, и Мейзи произнесла тост:

— За Оскара, в котором теперь слились огонь и роза.

Миссис Фишер и Кипп ограничились:

— За Оскара.

Я понятия не имел, что означает этот тост, как не мог понять многое из того, что сейчас происходило, поэтому повторил: «За Оскара», — и мы маленькими глоточками пили шампанское, ледяное и вкусное.

Бигги потопал в угол, где рядом с его подстилкой стояла миска с водой, и шумно вылакал ее содержимое, возможно присоединившись к нам в безалкогольном тосте, как примерный водитель.

После второго глотка «Дом Периньон» Мейзи повернулась ко мне и заговорила так, будто знала, что мы приехали приобрести и какую задачу мне предстояло решить с этими приобретениями. «Том, если Том твое настоящее имя, ты боишься битвы, которая лежит впереди?»

Помня, что говорила мне Аннамария, я ответил:

— Да, мэм, я боюсь, но, надеюсь, мой страх пропорционален угрозе.

— Я чувствую в тебе сильное стремление, неуемное желание. Я надеюсь, ты не жаждешь умереть.

— Нет, мэм, я жажду перейти в последующий мир. Но не мечтаю о страданиях.

— Никто из нас не мечтает. Но тем не менее мы все страдаем. Пока не переходим в состояние, которого несколькими годами раньше достиг Оскар.

— Вы хотите сказать… стал полностью синим и выглаженным?

Мейзи ослепительно улыбнулась, все ее лицо засияло. Ее окружала аура полнейшего спокойствия и великой силы. Необычайно прямой взгляд предполагал, что однажды она смотрела Смерти в лицо и более не боится того, что может увидеть в других глазах.

Позднее я узнал от миссис Фишер, что Мейзи работала адвокатом в одной из ведущих юридических фирм Манхэттена в то самое время, когда Кипп успешно торговал акциями. После того, как на «Ю-тубе» появился тот самый видеоролик, снимающий обвинения с Киппа и изобличающий бывшего политика в краже денег инвесторов, их пошатнувшийся мир вроде вернулся к нормальному состоянию.

Но потом случалось ужасное. Старший партнер в фирме Мейзи представил ее двум новым клиентам. Мистеру Ризонеру и мистеру Пауэру, бизнесменам, которые хотели бы подать жалобу на своего главного конкурента, связанную с нарушением патентных прав, вроде бы легкое дело, с учетом ее квалификации. Поскольку клиенты выказывали осторожность, граничащую с паранойей, первую встречу решили провести в звуконепроницаемой переговорной. Представив друг другу адвоката и клиентов, старший партнер извинился: «Я на секундочку» — и отбыл без объяснений. Когда мистер Ризонер сел за стол и открыл брифкейс, мистер Пауэр пересек комнату, чтобы поближе рассмотреть бронзовую скульптуру, которая ему очень понравилась. И когда он проходил позади Мейзи, та почувствовала укол в шею.

Придя в себя, обнаружила, что руки привязаны к подлокотникам стула, во рту резиновый мячик, а губы заклеены изолентой. Примерно час мужчины обсуждали свои любимые методы пыток и, пока говорили, периодически зажимали ей нос, отпуская, лишь когда ее охватывал страх, что она задохнется. Они определенно хотели, чтобы она поняла: нигде ей не чувствовать себя в безопасности, если такое может случиться с ней даже в роскошном офисе престижнейшей юридической фирмы. И если она не может доверять старшему партнеру — возможно, любому старшему партнеру, возможно, кому угодно — в фирме, где она проработала одиннадцать лет, тогда она не может доверять никому.

Это расплата, сказали они, за то, что Кипп проделал с сенатором. У того осталось много верных и влиятельных друзей, которым все это не понравилось. Кипп невиновен, все правильно, но значения это не имело. Невинные и существовали исключительно для того, чтобы их использовали. Да, возможно, кроткие унаследуют землю, но не теперь, не до скончания времен. А пока кроткие и невинные должны учиться смиряться с тем, что с ними проделывают, и терпеть.

Ризонер и Пауэр, которых, естественно, звали иначе, предупредили, что на этот раз они не причинят ей вреда по одной простой причине: наказание, которое они с Киппом заслужили, будет растянуто во времени. Через дни, недели, а то и месяцы они вновь застанут ее врасплох вчетвером, а не вдвоем и будут жестоко насиловать, пока не удовлетворят свою похоть. После этого могут дать ей несколько месяцев, может, целый год, чтобы она могла хорошенько подумать об их третьем визите. Никто не мог оставаться настороже изо дня в день, двадцать четыре часа в сутки, и никаким телохранителям, нанятым ею, она не сможет доверять на все сто процентов, потому что люди так легко покупаются. И в третий визит они подвергнут ее пыткам, ослепят, нанесут черепно-мозговые травмы, которые превратят ее в прикованного к постели инвалида, но не убьют. Наказание Киппа будет состоять в том, что ему придется нести чувство вины, которое будет только нарастать: он постоянно будет видеть ее перед собой, эмоционально, физически и интеллектуально деградирующую.

Изложив ей свои планы, они оторвали липкую ленту от ее рта, развязали руки, позволили ей вытащить изо рта резиновый мячик. Ризонер положил мячик, ленту и веревки в брифкейс. Мужчины попрощались: «Хорошего вам дня» — и покинули переговоровную. Мейзи посидела несколько минут, говоря себе, что ждет возвращения старшего партнера, чтобы тот объяснил, с извинениями, возможно, со слезами, почему он не смог предупредить или защитить ее. По правде говоря, ее просто не держали ноги. Объяснений она не получила. Поняла, что больше ей здесь не работать. Они нашли бы какой-нибудь повод для увольнения. Фирма занимала четыре этажа, с тридцать четвертого по тридцать седьмой, и когда Мейзи наконец-то вышла в коридор, она обнаружила, что весь тридцать шестой этаж пуст. Тишина показалась ей такой странной, что она без труда поверила бы, что опустел и весь город с окраинами. И лишь когда двери лифта открылись в вестибюле, человеческая суета вернулась, и она прошла сквозь толпу на улицу, где клаксоны, рев двигателей и скрип тормозов и огромное количество людей сокрушили ее, чуть ли не расплющили.

Какое-то время она стояла, привалившись к фонарному столбу, опустив голову, думала, что ее сейчас вырвет в ливневую канаву. Когда же ее не вырвало, она пошла домой к Киппу. Они располагали значительными финансовыми ресурсами, миллионами, и умели переводить их со счета на счет, практически не оставляя следов о своих финансовых операциях. В тот же день они составили планы на будущее, не просто планы обзавестись новыми документами и исчезнуть, хотя без этого обойтись не могли, но также и о нанесении удара не просто по сенатору и юридической фирме, в которой работала Мейзи, но при первой представившейся возможности — и по коррупции, которая как раковая опухоль расползалась по современному миру, грозя его погубить.

Стоя у фонарного столба, дожидаясь, когда же ее вырвет в ливневую канаву, Мейзи вспомнила строки своего любимого поэта, Т. С. Элиота, который написал: да, мир вращается и изменяется, но есть такое, что остается неизменным. «Как это ни прячь, одно не меняется — Вечная борьба Бога и Зла». Их план выглядел грандиозным, глупым, безнадежным, но шаг за шагом реализуя его, они обнаружили, что никогда раньше не чувствовали себя так уверенно. Ограничившись лишь сменой имен и фамилий и спрятавшись, они не смогли бы вести полноценную, пульсирующую надеждой жизнь, потому что тот, кто ползает, забывает, каково это — стоять, и со временем им осталось бы только ползать. Выбрав путь сопротивления, они нашли таких людей, как миссис Фишер и Оскар, как Гидеон и Шандель, и при этом узнали истинную и скрытую природу мира.

В освещенной свечами кухне Мейзи вновь наполнила четыре бокала, и с ними мы спустились в подвал, возглавляемые Большим псом.

Подземный уровень, по площади такой же, как и первый этаж, являлся основой их кампании осознанного сопротивления. Широкий коридор разделял комнаты по правую руку, под передней частью дома, и по левую — под дальней. Мы направлялись в арсенал, но сначала заглянули в помещение слева, занятое четырьмя рабочими станциями, множеством серверов и другим электронным оборудованием, о предназначении которого я даже не догадывался. Если исходить из того, что я знал, молодая пара, которая там работала, могла и взламывать архив ЦРУ, и контактировать с инопланетянами на вращающемся вокруг Земли звездолете, и играть в видеоигру.

У Леандера, почти что тридцатилетнего сына Киппа и Мейзи, остался только один из зеленых глаз отца. Второй он потерял во время службы в Афганистане, за год до того, как его отец рассердил бывшего сенатора. От улыбки отца у Леандера осталось две трети, а последняя треть ушла в шрам, который изуродовал левую сторону его лица. Жена Леандера, Гармония, красотой не уступала Голди Хоун в период ее расцвета, но выглядела достаточно крепкой и подтянутой, чтобы выиграть чемпионат по триатлону. Судя по выговору, родилась она в Джорджии.

После рукопожатий Гармония спросила:

— Откуда я знаю твое лицо?

— Я уверен, что мы никогда не встречались, мэм.

— Возможно, но я тебя видела. У меня столь фантастическая память на лица, что это даже пугает, — улыбнулась она.

— Наверное, у меня пугающее лицо.

— Да, конечно. Такое же пугающее, как и у любого члена мальчиковой музыкальной группы. Я вспомню до того, как ты уедешь, странник.

— Мальчиковой музыкальной группы? — Я поморщился. — Это удар ниже пояса.

В следующей большой комнате слева размещались печатные прессы, сканнеры, ламинаторы, гравировальные машины и другое оборудование, необходимое для подделки документов. Здесь обосновались Трэкер и его вторая жена, Жюстина. Однояйцевый близнец Леандера, Трэкер служил в Ираке, но вернулся целым и невредимым. Правда, в первый же день застал свою первую жену, Карен, в постели с двумя мужчинами и в двадцать четыре часа подал документы на развод. Женившись второй раз, он нашел золотую жилу. Жюстина не только выглядела красавицей, но и лучилась интеллигентностью.

Пройдя чуть дальше по коридору и повернув направо, мы попали в самое большое подземное помещение, арсенал, который по количеству оружия, боеприпасов и снаряжения превосходил среднестатистический оружейный магазин и мог даже дать фору комнате отдыха среднестатистической звезды рэпа. Кипп и Мейзи принялись выполнять наш заказ, миссис Фишер помогала, потому что, похоже, знала, что они могут предложить.

Большой пес бегал по проходам между высоких металлических стеллажей арсенала, одобрительно принюхиваясь. В конце концов, он был не только домашним любимцем, но и сторожевой собакой, поэтому положительно относился к стремлению вооружиться до зубов.

В какой-то момент, показывая мне пару пистолетов «Глок», которые Кипп полагал лучшими для стрельбы с близкого расстояния, он заметил мою антипатию к оружию. «У нас нет выбора, Том, — заверил он меня. — Мир становится все более безумным, и за океаном, и здесь. Год за годом правительство все больше милитаризирует полицию как штатов, так и муниципалитетов и даже свои вроде бы мирные ведомства. В августе прошлого года департамент социальных служб закупил сто семьдесят четыре тысячи патронов с полыми наконечниками для распределения среди своего сорока одного офиса. Наверное, они ожидают, что какую-нибудь бабушку или дедушку так разозлят деяния дэ-эс-эс, что от них придется отстреливаться. Так же ведет себя и Агентство охраны окружающей среды. Министерство национальной безопасности заказало семьсот пятьдесят миллионов патронов различного калибра с прошлого августа. Или они ожидают множественных атак террористов, или гражданской войны, и им не важно, что будет кричать враг: „Аллах акбар!“ или „Боже, благослови Америку“. В любом случае они уверены, что убить придется многих».

Я безмолвно смотрел на него. Его улыбка оставалась такой же обворожительной. Наконец я выдавил из себя:

— Вас можно испугаться.

— Хорошо. Это пугающий мир. Ты умеешь обращаться с оружием, так?

В двери, ведущей в коридор, появился Леандер:

— Мама, Гармония хочет тебе что-то сказать.

После ухода Мейзи Кипп уложил все необходимое нам в джутовый мешок и затянул завязки. Миссис Фишер заплатила ему, и мы последовали за Бигги в коридор.

Мейзи и Гармония ждали меня. С распечаткой газетной статьи о побоище в торговом центре Пико Мундо девятнадцатью месяцами раньше. Под заголовком, слишком уж восхвалявшем меня, красовалась моя фотография из школьного ежегодника.

— Я знала, что видела твое лицо. — Гармония указала на фотографию. — Извини, что записала тебя в мальчиковую музыкальную группу. Ты из другого теста.

— Я и не такой, как написано в газете.

— Раз в десять лет или около того, — ответила она, — газета пишет правду, и я думаю, это тот самый случай.

— Если ты понимаешь истинную и скрытую природу мира, — подхватила Мейзи, — то знаешь огромную важность даже мельчайших деталей. Как, казалось бы, глупое имя, данное при рождении. Ты не Томас и не Том. Ты Одд Томас. Странный не означает любопытный, или придурковатый, или эксцентричный. Что-то мы называем странным, когда это особенное, уникальное, единственное в своем роде.

— Пожалуйста, мэм, — запротестовал я. — Мое имя — всего лишь имя. В ящике с носками без пары каждый из них странный. В этом нет ничего особенного. Ошибка в свидетельстве о рождении. Пропустили Т, иначе меня звали бы Тоддом.

Ее лицо осветила очаровательная улыбка.

— Нет тут никакой заурядной технической ошибки. При твоем рождении стало понятно, какое имя более всего подходит тебе, и даже если бы твои родители хотели назвать тебя Боб, в свидетельстве о рождении тем не менее записали бы, что ты Одд.

Ее глаза вновь напоминали ночное небо, но только очень черное, полное бесконечных возможностей, свидетелями которых являются звезды, и я не знал, что ей на это сказать.

— Можно мне прикоснуться к твоему сердцу, Одд Томас? — спросила она.

Не понимая, что она под этим подразумевает, я переспросил:

— Мэм?

Она протянула правую руку, и ее ладонь легла мне на грудь. В этом жесте я не нашел ничего непристойного, только нежность и любовь, такие сильные, что у меня на глаза едва не навернулись слезы.

— Женщин тянет к тебе, Одд, но не так, как их тянет к другим мужчинам. Я уверена, в твоей жизни много женщин, которых тянет к тебе. Они знают или чувствуют, что ты относишься к своему обету серьезно, что верен навеки, что ты признаешь и ценишь в хороших женщинах достоинства, которые любил в той, кого потерял, что ты уважаешь их, что тебя заботит их достоинство, даже когда его у них нет, что ты никогда не уйдешь от той, кому нужен.

Я не мог позволить ей говорить обо мне столь возвышенно, потому что, по правде говоря, не считал себя рыцарем, каким она меня описала. Я едва сумел выдавить из себя едва слышным шепотом:

— Мэм, я убил двух женщин. Застрелил.

Вероятно, я недооценил ее романтичности или сентиментальности, потому что мои слова никоим образом не отразились на ее улыбке.

— Если ты их убил, то они сами были убийцами, которые убили бы тебя, если бы ты раньше не убил их.

— Я застрелил их, мэм. Обстоятельства не меняют самого факта. Я их застрелил.

Мейзи взяла мою руку в свои.

— Поверь мне, когда твое время придет, именно женщины будут обнимать тебя и успокаивать в твои последние мгновения в этом мире, они переведут тебя в мир последующий, и они же встретят тебя там.

Мейзи поцеловала меня в лоб, словно благословляя, и у меня вырвалось:

— Я творил ужасное. — Тут Гармония взяла меня за руку, которую отпустила ее свекровь, и ее прикосновение напоминало второе благословление. — И снова буду творить ужасное.

Жюстина положила руку мне на плечо и поцеловала в щеку, точно так же, как я целовал урну, в которой лежал прах Сторми.

Их благоговение сводило с ума, они принимали меня за человека, которым я, возможно, хотел бы быть, но не был, они считали меня храбрецом только за то, что я шел туда, куда должен, и делал то, что должен. Неопределенностью и неуверенностью я не отличался от любого другого в этом разваливающемся мире, часто вел себя как недотепа и дурак, мои неудачи числом превосходили успехи. Мне встречались хорошие женщины, хорошие люди, и их доброта успокаивала меня. Я никогда не мог выполнить столь завышенные ожидания, однако понимал: лучше не говорить об этом, а вежливо попрощаться и как можно быстрее уйти.

Лимузин ждал нас под крышей галереи.

В сопровождении Большого пса, который оглядывал ночь, готовый отогнать любого человека или зверя с дурными намерениями, Кипп подошел к дверце пассажирского салона и положил в него наши покупки.

Дождь продолжал поливать землю, ветер не собирался стихать.

Миссис Фишер села за руль, я — на пассажирское сиденье, перед моим мысленным взором стояло лицо маскарадного ковбоя.

Глава 23

Вмолчании мы проехали сланцевую — без единой змеи — дорогу, гравийную и с твердым, но в выбоинах, покрытием, добрались до автострады, и «Мерседес» вновь покатил на восток, продолжая прерванную на короткое время погоню за пропавшими детьми и двумя мужчинами, которые увезли их.

Чувство долга представлялось мне таким же реальным, как барабанящий по крыше «Мерседеса» дождь, я ощущал, что могу утонуть в нем так же легко, как и в селевом потоке. Долг — это хорошо, призвание, без которого не выжить ни одной цивилизации, но он также ядро и цепь, которые иногда могут утянуть тебя на дно темного пруда. На меня давил страх не смерти, а неудачи. Если бы из семнадцати заложников я спас шестнадцать, последний стал бы напоминанием о другой утрате, девятнадцатью месяцами раньше, в торговом центре Пико Мундо. Я хотел — даже больше, чем хотел, — чтобы с меня сняли такую ответственность, но знал: никто этого не сделает.

Я уверен, миссис Фишер не донимала меня разговорами, зная, что Каса Болтхоул я покинул в смятении: чувствовал себя неспособным принять вызовы моей странной жизни, и чем больше люди говорили, что они мне по плечу, тем сильнее я убеждался, что это совсем не так. Самая большая опасность, разумеется, состояла в том, что я бы поверил, будто равен им, потому что уверенность так легко трансформируется в самоуверенность, а доказать, что она несостоятельна для смерти, — пара пустяков. Да и обожает она это доказывать.

Широкая автострада вела на восток, пожалуй, даже на северо-восток, и с каждой милей я чувствовал нарастание притяжения черной гравитационной дыры ковбоя.

Общение с плохими людьми, даже с тем, чтобы победить их, делает человека более уязвимым к привлекательности зла. Чувство долга подменяется полной уверенностью в своей правоте, собственная исключительность позволяет попирать все законы, человек пользуется дарованным им могуществом и использует его с абсолютной безжалостностью. Власть — главная приманка зла, темный свет этой лампы, потому что ничто не уничтожает душу быстрее, чем гордыня, которую приносит с собой власть.

Мейзи воспринимала меня чуть ли не с благоговением. Сама по себе такая хвала достаточно опасна. Решив, что я ее достоин, я бы лишился всего, что полагал важным.

Я всего лишь повар блюд быстрого приготовления с паранормальными способностями, которые не благо, а тяжелая ноша. А с учетом того, что работы у меня нет, я уже и не повар, а просто человек с тяжелой ношей, одно из самых распространенных существ на Земле.

Дождь лил с такой силой, что мог потопить ковчег. Мир сузился до ширины автострады, а за ней, если исходить из того, что я видел с пассажирского сиденья лимузина, находилась пустота межзвездного пространства.

Мы мчались так быстро, что потоки дождя, обрушивающиеся на лобовое стекло, ослепляли, но миссис Фишер совершенно не сомневалась в своей способности вести лимузин при этих, да и, наверное, любых условиях. Мурлыча себе под нос одну или другую мелодию, все веселенькие, эта пожилая дама, духовная дочь Ястребиного Глаза из «Последнего из могикан» и невеста Тонто[25], нисколько не тревожилась из-за нулевой видимости, пребывала в полной уверенности, что видит (если не она сама, так лимузин) на мили вперед, независимо от погоды. На спидометр я предпочитал не смотреть.

Наконец прервал молчание:

— Что такого замечательного сделали Гидеон и Шандель в Пенсильвании в прошлом декабре?

Ответила она после паузы:

— Ты только начинаешь осознавать, что ты не одинок, Одди. И будет лучше, если ты будешь постепенно приходить к полному пониманию сопротивления.

— Сопротивления? Звучит как что-то политическое.

— Совсем не политическое, дитя. Оно существовало во все века и во всех странах мира, кто бы в них ни правил: премьер-министр, король, император, диктатор, мулла. Наши противники есть везде, в каждой профессии, нации, этнической группе, классе, политической партии… но везде есть и наши друзья.

Она отвела взгляд от автострады и улыбнулась. Ее брошь, выложенный драгоценными камнями восклицательный знак, блеснула в отсвете приборного щитка.

— Почему лучше приходить к пониманию постепенно?

Она вновь смотрела на дорогу.

— Так лучше, потому что тебе придется иметь дело со своим страхом, который может стать слишком большим, чтобы держать его под контролем, если на тебя сразу обрушить всю правду. В тисках абсолютного ужаса тебе будет сложнее выйти живым из передряги, которая ждет тебя впереди. Поверь мне, дорогой. Подходи к этому открытию шаг за шагом, от события к событию, позволь страху нарастать с той же скоростью, с которой будет расширяться твое понимание. Тогда ты сживешься со своим страхом, и он не помешает тебе делать свое дело.

Раньше я подумал, что она выглядит как мать Йоды, одного из мудрецов в фильмах «Звездные войны». Теперь она и говорила как он, только правильно строила предложения.

Дождь начал стихать, и я предположил, что мы вновь обгоняем грозовой фронт.

Хотя ливень все еще скрывал большую часть ночи, я заметил большущий щит, приветствующий нас в Неваде, хотя мы пролетели мимо него, словно азартные игроки, которым не терпится добраться до Вегаса.

Мы все дальше уезжали от Пико Мундо, но тем не менее я чувствовал, что замыкаю круг, и, стоя перед ковбоем, обязательно вспомню о незаконченном деле в моем родном городе, которое я начал, но так и не довел до конца задолго до моего отъезда оттуда. Приключения, которые я описал в многочисленных томах моих мемуаров, на самом деле являлись одним-единственным приключением, по ходу которого росло мое понимание реальности, пока я не начал приближаться к тому, что Аннамария — а теперь и Мейзи — называла «истинной и скрытой природой мира», и миссис Фишер предупредила, что эта природа даст новое значение слову «ужас».

Много миль спустя, когда мы опять выскочили из-под дождя, сияние Вегаса осветило горизонт. Зрелище напоминало постер научно-фантастического фильма: пустынное шоссе, уходящее к необычному свету межзвездного корабля, опустившегося на землю и дожидающегося за следующим холмом, чтобы наполнить твою душу ощущением чуда. Но сиял лишь Вегас, в котором не было ничего необыкновенного, если только ваша идея необыкновенности не включает голых по пояс танцовщиц, шоу «Блу Мэн гроуп»[26], невезуху за столом для блек-джека и изобилие бесплатных напитков, приводящее к очищающей организм рвоте, потере сознания и жуткому похмелью в выжигающем мозг утреннем свете пустыни.

Внезапно перед моим мысленным глазом образ ковбоя стал ярче, прорисовался более детально.

— Следующий съезд, мэм, — скомандовал я. — На север.

Съезд вывел нас на двухполосное асфальтированное шоссе. Мы проехали мимо больших зданий неопределенной формы, вероятно складов, если учесть, что многие национальные компании развозят свою продукцию из Невады благодаря отсутствию в этом штате инвентаризационного налога[27]. Мы проехали несколько скромного вида жилых домов, потом еще несколько, какие-то отдельные постройки, наконец придорожный магазин, который владелец назвал «ТОРГОВЫЙ ПОСТ ДЖЕБА». При магазине находилось и несколько заправочных колонок.

Скоро дорога начала полого подниматься среди холмов, заросших кустарником и жесткой травой с высокими светлыми метелками, затем угол подъема увеличился. Огни Лас-Вегаса, по-прежнему невидимые, остающиеся за горизонтом, подсвечивали низкие, наполненные водой облака, и в этом свете мы различали громоздящиеся впереди силуэты гор.

Мы приближались к ковбою, поднимаясь все выше, и желудок у меня сжался, как бывает, когда тебе десять лет и ты в вагончике на русских горках, правда, теперь меня не отпускало предчувствие дурного, а не приятное предвкушение быстрой езды под гору.

Появились первые сосны, невысокие, с кривыми стволами, с трудом выживающие на сухой песчаной почве. Увеличение высоты над уровнем моря означало уменьшение среднегодовой температуры воздуха, большее количество осадков и более богатую почву, поэтому вскоре к дороге подступали высокие сосны.

Мы прибыли на плато с густыми лесами и небольшими лугами. Справа от нас асфальтовая дорога уходила в лес, перегороженная низкими деревянными воротами, какие увидишь на ранчо, между двух каменных столбов. Я сразу понял, что именно та дорога приведет меня к маскарадному ковбою, но предложил миссис Фишер проехать мимо.

Плато уходило вдаль. С обеих сторон шоссе еще несколько дорог с воротами вели к расположенным среди леса домам. И когда шоссе начало вновь подниматься в гору, на левой стороне фары выхватили из темноты указатель: «ПРОТИВОПОЖАРНАЯ ДОРОГА. ТОЛЬКО ДЛЯ ТРАНСПОРТА ДЕПАРТАМЕНТА ЛЕСНОГО ХОЗЯЙСТВА».

Если ничего не горело, никто и не пользовался той проселочной дорогой. Миссис Фишер припарковалась на ней, загнав «Мерседес» задом достаточно глубоко, чтобы его не заметили с шоссе, на котором после поворота с автострады мы не встретили ни одного автомобиля. Она выключила фары, потом двигатель.

Когда я вышел из лимузина, в лесу стояла полная тишина, если не считать металлического постукивания и пощелкивания остывающего двигателя. Воздух пахнул соснами и чем-то еще, но я не мог понять, чем именно.

Со всех сторон ночь, казалось, наблюдала за мной: высокие деревья — колонны Колизея, я — вышедший на арену мученик, а темнота полна львов.

Всунувшись в пассажирский салон за мешком со снаряжением, я спросил через открытую створку между салоном и кабиной: «Мэм, эта шлюпка достаточно большая, чтобы вместить всех детей?»

— В салоне могут со всеми удобствами разместиться десять взрослых, дорогой. Я уверена, что в нем вполне хватит места как минимум для семнадцати детей.

Я раскрыл мешок, достал все, чем нас снабдили Кипп и Мейзи, и начал собираться при ярко-белом свете маленького фонаря на светодиодах.

— Мэм, я вас кое о ком не спросил, но мне интересно.

— О ком, дорогой?

— Парди Фелтенэм.

— Шафер Хита на нашей свадьбе. Такой обаятельный.

— Почему он всюду ходил с мешком на голове?

— Заботился о других, дорогой.

— Как он выглядел?

— Парди родился с жутко деформированным лицом. Гораздо более страшным, чем у Человека-Слона. Люди падали в обморок, когда видели его.

— Это очень печально.

— Знаешь, они получали важный урок.

— Какой урок?

— Не сдергивать мешок с головы того, кто его носит. Не дразнить и не мучить других. Многие несносные подростки накладывали в штаны после того, как сдергивали мешок с головы Парди.

— Такие уроки запоминаются надолго.

— Плюс к этому внешность Парди позволила ему разбогатеть.

— Как так?

— Он купил «Десять-в-одном» и стал главной звездой.

— «Десять-в-одном»?

— Ярмарочное шоу уродов, павильон с десятью аттракционами. Потом их запретили, но Парди уже успел стать миллионером.

— Однако ему всюду приходилось ходить с мешком на голове.

— Не переживай, дитя. В мешке были прорези для глаз.

— Приятно слышать.

— И он не носил мешок в ярмарочном мире, где проводил девяносто девять процентов жизни. Карни принимают всех.

— Не всех. Однажды у меня возникла проблема с двумя карни, этими парнями, Бакетом и Пекером. Извините меня, мэм, но так его звали.

— И что за проблема, дорогой?

— Я им насолил, и они попытались меня убить.

— Пожалуйста, только не говори, что ты сдернул мешок с головы одного из них.

— Нет, мэм, я бы никогда такого не сделал.

— Хорошо. Если они были плохие парни, то не могли быть друзьями Парди.

— Я уверен, что они не были его друзьями. Но это грустно.

— Что грустно?

— Парди, наверное, жилось так одиноко.

— Он женился на красивой девушке, Дарнель, которая танцевала в кутч-шоу. «Хутчи-кутчи». Это не означает, что она был стриптизершей. Кутч-танцовщицы не раздеваются догола.

— Так его лицо у нее отвращения не вызывало?

— Его лицо не вызывало отвращения ни у единого человека, который чуть получше его узнавал. Главным у Парди было сердце, а не лицо.

— История получилось получше той, что я ожидал.

— Дитя, твоя история тоже будет лучше, чем ты ожидаешь.

— Я бы не стал ставить на это все мое состояние, мэм.

— Я бы тоже.

— И правильно.

— Но только потому, что я никогда не делаю ставок.

В двух плечевых кобурах, с «Глоком» под каждой рукой, в оружейном ремне, на котором болталось все, кроме оружия, я вылез из пассажирского салона, а миссис Фишер — из кабины, потому что бронежилет застегивался сзади, и мне требовалось, чтобы она закрепила его, после чего я мог окончательно подогнать под себя плечевые кобуры.

Когда подогнал и уже мог идти, она остановила меня.

— А теперь дай-ка я на тебя взгляну, дитя.

Она не могла ясно видеть меня в темноте лесов и под затянутым облаками небом, но проверила все четыре подсумка для запасных обойм, чтобы убедиться, что клапана защелкнуты. Спросила, при мне ли «Токэбаут», рация для двусторонних переговоров, и я ответил утвердительно. В столь отдаленном месте сотовая связь работала плохо, а может, ее здесь вообще не существовало, поэтому, если уж мы хотели общаться друг с другом, рации «Токэбаут» представляли собой наилучший вариант, при условии, что расстояние между нами не превышало радиуса действия каждой. Она проверила все остальное, прошлась рукой ко кевларовому жилету, словно стряхнула пылинку, ущипнула мою щеку.

— Теперь ты выглядишь не просто милым, но еще и непобедимым. — И я почувствовал себя смелым мальчиком, отважившимся в одиночку выйти из дома на улицу и дожидаться школьного автобуса.

Я отошел лишь на несколько шагов, когда она окликнула меня. Поспешила ко мне со словами:

— Жилет не проткнешь, потому я прицеплю его на рукав твоего свитера.

— Прицепите что?

— Мой маленький восклицательный знак из бриллиантов и рубинов. На удачу. Он означает совсем не то, что я сказала официантке.

— То есть на самом деле он не означает: «Сестра, как это клево — быть мной!»

— Нет, и он не означает «Не теряй ни минуты!» или «Живи полнокровно!»

— Тогда что же он означает?

— Что бы он ни означал, это неважно.

— Тогда, возможно, он означает: «Мы вполне можем и поесть».

— Иногда ты несешь чушь, дитя. Эта брошь выведет тебя оттуда живым. А теперь иди, пока я не расплакалась.

Я вернулся к шоссе, пересек проезжую часть и зашагал на юг по противоположной обочине к отходящей от шоссе частной дороге, которая, я в этом не сомневался, вела к ковбою и детям, готовый укрыться среди кустов и деревьев, едва услышав шум приближающегося автомобиля.

Я определенно не тянул на человека действия. Позади остался долгий, полный событиями день, а я еще ничего не взорвал и никого не порубил в капусту. Будь я Джеймсом Бондом, убил бы уже минимум двоих и взорвал хотя бы один объект, а будь Джеком Ричером[28] — оставил бы за собой след крови и разрушений длиной миль в триста. В актив я заносил тот факт, что меня еще не отправили в мир иной, а потому до исхода ночи вполне мог что-то взорвать и кого-то убить.

Глава 24

Низкие, как в изгородях ранчо, ворота не переходили в забор, так что ставились они с одной целью: не допустить проезда по частной дороге автомобилей незваных гостей. К металлическому столбу крепился блок вызова, обеспечивающий связь с домом, но только голосовую, камеры я не обнаружил.

Простота преграды и отсутствие охранника указывали, что хозяин поместья считает достаточными минимальные меры безопасности. А казалось бы, что место, где держали семнадцать похищенных детей, чтобы убить ради спортивного интереса или любви к искусству, должно охраняться гораздо лучше.

С другой стороны, пренебрегать безопасностью могли только для виду, а не на самом деле. Более серьезные кордоны на въезде вызвали бы вопросы соседей, и владельцы поместья вполне могли приготовить неприятные сюрпризы тому, кто рискнет миновать ворота на своих двоих.

Обогнув ворота и вернувшись на частную дорогу, я вытащил из державки на оружейном ремне баллончик, только не с мейсом, а со спреем успокоительного средства, которым пользовались только военные и вроде бы не могли приобрести гражданские. Но, вероятно, на самом деле по степени доступности баллончики не сильно отличались от банок кока-колы. В лимузине миссис Фишер объяснила мне, что струя из баллончика била на пятнадцать-двадцать футов. Если распыленное успокоительное попадало в рот, нос или глаза нападавшего, он отключался до того, как успевал добраться до меня. И оставался без сознания час или два, в зависимости от количества попавшего в организм успокоительного, которое действовало даже более эффективно, чем трансляция дебатов в Конгрессе по какой-нибудь животрепещущей теме. Каждый из баллончиков обеспечивал десять «прысков», по две секунды каждый, но миссис Фишер полагала, что лучше подстраховаться и после восьмого баллончиком уже не пользоваться.

Время от времени, пусть и нечасто, в телевизионном выпуске новостей можно увидеть историю о том, как молодой уличный грабитель или домушник нападает на старушку, чтобы обнаружить, что она или владеет навыками рукопашного боя, или держит под рукой пистолет. В результате она надирает ему зад и прочитывает лекцию о любви к Иисусу Христу в лучших традициях Мадеи в фильме Тайлера Перри «Я тоже могу вести себя плохо». Я подумал, что целая банда юных грабителей пожалела бы о своем решении напасть на миссис Фишер, и особо не беспокоился, оставляя ее одну в лимузине.

Высокие сосны выстроились вдоль дороги. Их кроны, начинаясь футах в двенадцати от земли, переплетались над асфальтом. В этом тоннеле, зеленом днем и черном теперь, вполне могли затаиться два десятка убийц, но звериный инстинкт подсказал мне: «Не здесь, пока никого».

Конечно, я бы мог идти не по дороге, а лесом, параллельно ей. Под сплошной полог ветвей солнечный свет практически не проникал, так что густой подлесок мне бы не помешал. И температура воздуха на плато однозначно указывала, что в такой холод даже самые мотивированные, люто ненавидящие поваров блюд быстрого приготовления змеи не будут облизывать ядовитые клыки в предвкушении укуса. Но треск сучка, переломившегося под ногой, разносился далеко, и в темноте низко опустившаяся ветвь могла сшибить с ног или выколоть глаз.

Через пятьдесят ярдов дорога плавной дугой ушла влево, и я, естественно, последовал за ней. Обогнув поворот, увидел впереди свет, может, еще в сотне ярдов. Эта часть обсаженной соснами дороги напоминала мне тоннель, о котором сообщали люди, побывавшие на пороге смерти: длинный и темный тоннель, а вдали зовущий добрый свет, да только я знал, что свет впереди ничуть не лучше огня в печи крематория.

Я понимал, что чуть дальше, на расстоянии футбольного поля, большой дом, в котором светились многие окна. Но, как выяснилось чуть позже, еще горели и большущие факелы, создавая ощущение, что подхожу я не к современному жилищу, а к средневековой деревне.

У самого конца дороги я наконец-то свернул в лес, направо. Осторожно прошел последние двадцать футов к опушке, где деревья уступали место скошенной траве. Устроившись под огромной сосной, огляделся.

Более всего меня поразило озеро. В эту безлунную и беззвездную ночь я бы, наверное, и не понял, что вижу перед собой, если бы танцующие языки пламени факелов не отражались в воде около берега. В остальном ровная, чернильно-черная поверхность даже в малой степени не отражала отсвет далеких огней Вегаса на низко повисших облаках. Но благодаря этой подсветке я мог отличить небо от силуэтов поднимающейся земли и лесов, окружавших озеро. Я прикинул, что площадью оно от семи до двенадцати акров — не огромное, но и не пруд. Ни единого огонька не светилось на береговой линии, из чего я сделал вывод, что озеро целиком и полностью, вместе с полоской лесов, примыкающей к берегам, является частью поместья.

Факелы, на равных расстояниях стоявшие вдоль берега, похоже, представляли собой модифицированные нагреватели, которыми пользуются многие рестораторы, чтобы согреть внутренний дворик. Баллон с пропаном вставлялся в основание, на котором крепилась стойка высотой в восемь или девять футов. В оригинальной конструкции большой, похожий на шляпку гриба отражатель направлял теплый воздух вниз и в стороны. Тут отражатели сняли, и горящий газ поднимался к небу языками сине-оранжевого пламени.

Между озером и особняком на широкой каменной террасе стояли еще четыре пропановых факела. Мне показалось, что для одной семьи дом слишком велик, я предположил, что раньше это мог быть корпоративный дом отдыха, где по выходным собирались два, три, четыре десятка чиновников, чтобы лучше узнать и доверять друг другу и поддерживать корпоративный дух. Но, возвращаясь в свои кабинеты, вели себя так, будто главная задача — перегрызть горло ближнему своему, хотя на озере делали вид, что ничего такого у них и в мыслях нет. Если говорить об архитектуре, то в особняке не очень удачно сочетался стиль прерий, предложенный Фрэнком Ллойдом Райтом, с бревенчатой классикой. Так, большой балкон второго этажа нависал над частью террасы, а на третьем этаже балкона не было вовсе.

За окнами первого и второго этажей одни люди беседовали, другие деловито переходили из комнаты в комнату, чем-то определенно занятые. С такого расстояния я не мог разглядеть лиц, но видел среди присутствующих как мужчин, так и женщин. Моя тревога, вероятно, распаляла воображение, но, судя по энергичности разговоров и жестов, они с нетерпением чего-то ожидали, и меня это не радовало. Я сильно сомневался, что они ждут, когда же официанты закружат по комнатам с подносами закусок.

Слева от подъездной дороги примерно тридцать автомобилей стояли двумя рядами, а за ними высился ярко раскрашенный трейлер маскарадного ковбоя «ПроСтар+», который я в последний раз видел в гараже промышленного здания на окраине Лос-Анджелеса, а также в жутком другом месте, которое я назвал Гдетоеще.

Помня о том, как близко я подошел к тому, чтобы меня кастрировали и оставили истекать кровью на автомобильной стоянке супермаркета, я пересек подъездную дорогу, держась у самых деревьев, прокрался мимо легковушек и внедорожников. Восемнадцатиколесник я обошел по особенно широкой дуге, направляясь в глубь поместья.

Все окна и двери просторного дома плотно закрыли, поэтому, несмотря на большое количество людей, за стены не проникало ни звука. Воздух не остыл до такой температуры, чтобы дыхание паром выходило изо рта, но холод заставил замолчать насекомых и жаб, которые обычно любили петь по ночам. Я услышал далекий пронзительный крик птицы, какой именно, не знал, а поблизости переговаривались две совы, наверняка жаловались на превратности погоды, из-за которой вкусные жирные грызуны не казали носа из своих нор.

В глубине поместья, в пятидесяти или шестидесяти ярдах от особняка, я обнаружил два здания. Прямоугольное одноэтажное, выкрашенное в белый цвет, с амбарными воротами, напоминало конюшню. Второе, из камня и бревен, размером примерно шестьдесят на сорок футов, с широкими свесами высокой, крутой крыши, выглядело каким-то отталкивающим. Держась у самой опушки, я осторожно направился к конюшне.

Ночная птица крикнула в лесной чаще, будто подвергаемая пытке душа, и крик ближайшей совы не заглушил шагов какого-то животного, бегущего через двор, его учащенного дыхания. Я остановился, повернулся, увидел быструю, низкую тень, более темную, чем ночь. Вытянул перед собой правую руку и нажал на кнопку на крышке маленького баллончика. Струя успокоительного, которую я не мог видеть, вероятно, попала зверю в пасть, нос и глаза, как и рекомендовала миссис Фишер. Я услышал сдавленный скулеж, похоже собачий, короткое рычание, лапы подогнулись, и тяжелое тело плюхнулось на траву, чуть ли не со вздохом глубокого удовлетворения.

Еще не успел смолкнуть вздох, а ко мне уже приближался второй зверь, лапы при контакте с землей издавали более громкие звуки, позволяя предположить, что он больше и тяжелее первого. Я вновь нажал на кнопку, и атакующий резко изменил курс. Возможно, на этот раз точность меня подвела, потому что собака, если то была собака, не упала, а подалась в сторону, чихнула, чихнула, опять чихнула.

Я собирался последовать за этим существом, чтобы прыснуть успокоительным в морду, но третий зверь, бежавший следом за вторым, прыгнул даже до того, как я его заметил. Он пытался вцепиться зубами мне в шею, промахнулся на несколько дюймов, так что его зубы проверили на прочность кевлар. Семьдесят фунтов угольно-черного добермана сшибли меня с ног и проскочили дальше, раздраженно рыча.

Понимая, что подняться мне не успеть, я перекатился со спины на бок и нажал на кнопку, когда упавший пес вскочил на все четыре лапы. Промахнулся, а доберман, прорычав что-то вроде: «Умри, повар, умри!» — бросился на меня и подобрался так близко, что я увидел, как струя успокоительного ударила ему в пасть, словно я хотел освежить ему дыхание. И хотя на ноздри вроде бы ничего не попало, одного вкуса хватило, чтобы тренированная бойцовая собака остановилась в непосредственной близости от своей добычи, то есть меня, так любящего собак. Пес захрипел, яростно замотал головой, вновь захрипел и рухнул мордой у самого моего лица, в считаных дюймах. Отсекая сверкающие глаза, веки упали, будто два сценических занавеса.

Чтобы не надышаться парами успокоительного, идущими из пасти псины, и не провести следующие пару часов в компании острозубых нариков, я вскочил и оглянулся, ожидая четвертого атакующего. Но, наверное, познакомился уже со всеми четвероногими охранниками.

Хотя я дышал достаточно громко, чтобы заглушить разговоры устроившихся по соседству сов, я слышал, что второй пес все чихает, и направился к нему. Он сидел, наклонив голову, широко расставив передние лапы, чтобы не распластаться на земле. Поднял голову, чтобы посмотреть на меня между чихами и широченными, во всю пасть, зевками, издал какой-то жалкий звук, как мне показалось, с обвинительными нотками. Я сказал ему, что это не я намеревался порвать чью-то шею, добавил, что когда-то он был хорошей собакой, поскольку изначально все собаки хорошие, что ему просто не повезло и он попал в руки людей, которые научили его дурному, и этим он, конечно, огорчил свою мать, что я ему сочувствую (и я действительно сочувствовал), но тем не менее должен прыснуть в морду успокоительным. Он сразу повалился на траву. Я радовался, что остался живым и непокусанным, но не могу сказать, что гордился собой.

Отошел на несколько шагов, оглядел дом и окружающую территорию. Внутри никто не узнал бы о моей схватке со стаей доберманов, но находящийся вне дома мог что-то услышать. Сторожевые собаки лают, чтобы отвадить незваных гостей, но бойцовые не предупреждают о своем присутствии, их готовят к тому, чтобы нападали они с минимумом шума. Молчание доберманов сработало мне на пользу, потому что никто еще не прознал о моем присутствии и ни единый звук не нарушал тишину ночи.

Вероятно, собакам предоставили возможность обнюхать всех этих людей, которые собрались здесь, и они знали, что на гостей бросаться нельзя. А может, их атака останавливалась кодовым словом, скажем, «сосиска».

Рычание заставило меня подпрыгнуть так высоко над землей, что, будь у меня в руке острая сабля, я бы с легкостью рассек ею воздух под ногами, как это делается в зажигательных казацких танцах. Успокоительного в баллончике у меня оставалось еще на три «прыска», может, даже пять, но, как выяснилось, пускать его в ход не было нужды. Рычание на поверку оказалось храпом. Тут же захрапел второй пес. Следом — третий. И теперь уже все трое энергично «пилили дрова».

Если бы кто-то вышел из дома на автомобильную стоянку, он бы услышал эту собачью симфонию и, скорее всего, захотел бы выяснить, что все это значит. Я схватил ближайшего добермана за четыре лапы, по две на каждую руку, и оттащил примерно на двенадцать ярдов в сторону конюшни и к деревьям. По скошенной, влажной от вечерней росы траве короткошерстый доберман скользил, как по льду. Правда, к тому времени, когда я добавил к первому псу еще двух, я вспотел и жадно хватал ртом воздух, твердо решив для себя, что таскание доберманов — не самое лучше хобби.

Добби лежали рядком, все головы смотрели в одну сторону, со скрещенными задними и передними лапами, но при совершенно одинаковых позах храпели не в унисон. Я всегда был фанатом аккуратности, и это хорошая черта для повара блюд быстрого приготовления, который хочет отравить как можно меньше людей, но при этом отмечал у себя и стремление к совершенству. Вот и теперь видел: чтобы три спящие собачки могли попасть на иллюстрацию в детскую книгу, не хватало трех одеял, трех ночных колпаков в красно-белую полоску и ночника в виде бегущей кошки.

Если бы кто-то вышел из дома на автомобильную стоянку, нервно крича: «Сосиска, сосиска, сосиска», — он бы, вероятно, не услышал храпа. А если бы и услышал, то принял бы за урчание лесного зверя, который вышел на опушку в надежде перекусить. Воображение гостя нарисовало бы кого угодно, от медведя до снежного человека, и у него точно не возникло бы желания подойти поближе, чтобы утолить собственное любопытство.

Добби проснулись бы как минимум через час, вспомнили, что с ними приключилось, обнюхали зады друг другу, чтобы уяснить, кто есть кто, поклялись отомстить и отправились бы разыскивать меня. Но я намеревался уйти гораздо раньше с семнадцатью детьми. Если бы через час все еще находился на территории поместья, собаки меня бы уже совершенно не волновали, потому что я или сидел бы под замком, или меня бы уже убили.

Глава 25

Я больше не пытался держать образ маскарадного ковбоя перед мысленным глазом. Он находился в этом поместье, очень близко. Если бы я продолжал искать его посредством психического магнетизма, его могло притянуть ко мне, а не меня к нему, как уже случилось, когда я ехал в «Форде Эксплорере», а он сбросил меня с трассы.

Поэтому я сосредоточился на детях Пейтонов — Джесси, Джасмин и Джордан — в надежде, что меня быстро притянет к ним. Я полагал, что другие дети находятся там же, где и Пейтоны. В данный момент я не чувствовал, чтобы их тянуло ко мне.

Мои странные таланты надежны, но не на все сто процентов, точно так же, как и у Мейджика Джонсона, который в расцвете сил мог положить мяч в кольцо каждым броском, но иной раз тем не менее промахивался. Какие бы дары мы ни получали, нам не довести их до идеала, потому что мы люди и допускаем ошибки.

Ворота конюшни запирались на засов. Я сдвинул его, надеясь, что он не заскрипит. И засов меня не подвел.

Я сомневался, что детей держат в этом здании. Если бы они находились здесь, у ворот выставили бы охрану. Но полагал необходимым проверить.

Створка ворот скрипнула, когда я потянул ее на себя, и я проскользнул внутрь, прикрыв створку за собой. Темнота пахла сеном, и плесенью, и пылью.

На гладком корпусе маленького фонарика не было никаких выступов, которые могли бы зацепиться за эластичный чехол, в котором он висел на оружейном ремне. Так что достал я его легко, как меч из ножен, направил в пол, прикрыл стекло второй рукой и только потом нажал на утапливаемую в рукоятке кнопку, чтобы вспыхнувший белый луч не увидели через окна.

Я действительно очутился в конюшне, со стойлами по каждую сторону центрального прохода, но животных здесь не держали уже много лет. О том, что когда-то конюшня использовалась по назначению, свидетельствовали теперь лишь окаменевшие отпечатки копыт на полу из утоптанной земли да клочки сена в некоторых углах, напоминавшие колючих обитателей морей из тех времен, когда это плато еще было дном океана. Все покрывала пыль, а из домашних животных здесь жили только пауки, развесившие шелковистые сети и продолжавшие плести новые.

Я двинулся по проходу. Пока не замечал ничего интересного, но интуиция говорила мне, что увиденное глазом — это далеко не все.

В дальнем конце прохода я обнаружил две комнаты, напротив друг друга, с распахнутыми дверями. Одна, скорее всего, использовалась для хранения амуниции. Во второй стояли пустые лари для фуража. Ничего интересного ни одна из комнат мне не предложила.

Я никогда здесь не бывал, но что-то в конюшне казалось знакомым.

Какие-то мгновения я стоял, прислушиваясь, убежденный, что, склонив голову под нужным углом, услышу что-то особенное, исключительно важное для моего — и детей — выживания. Но тишина оставалась тишиной.

По-прежнему прикрывая стекло фонаря рукой, я вернулся в центральный проход и прошел к воротам. Уже собирался толкнуть крашеную, из толстых досок створку, когда осознал метаморфозу, случившуюся с земляным полом: он, похоже, превратился в бетонный.

Над головой появились лампы с коническими отражателями, отбрасывающими вниз тусклый свет, деревянные стены тоже выглядели бетонными, точно так же, как и внутренние поверхности всех зданий в Гдетоеще. Приложив руку к стене, я почувствовал, что она гладкая, ровная, холодная. Но, подумав о том, какой стена была раньше, тут же ощутил шершавость доски и неровный стык между соседними досками, словно конюшня моей реальности утонула в конюшне, расположенной в Гдетоеще, оставаясь у самой поверхности.

Выключая фонарик, я повернулся и увидел, что стойла и обе комнаты в дальнем конце исчезли. Теперь конюшня превратилась в один длинный, широкий зал. Вдоль продольных стен стояли шкафы, то ли книжные, то ли с посудой, с выступающей вперед центральной секцией. Сработали их в разные периоды, и казалось, что это склад торговца антикварной мебелью. Сено, пыль и пауки с паутинами бесследно исчезли. За окнами, если бы их не закрывали шкафы, я бы увидел ночь, более темную, чем в Неваде, чернильно-черную, в которой я однажды боролся с Другим Оддом на крыше промышленного здания.

Они использовали Гдетоеще, чтобы прятать вещи так, чтобы их никогда не нашли самые лучшие детективы и сыщики, и встречаться друг с другом для обсуждения своих темных делишек, чтобы их никто не смог подслушать.

Благодаря моим паранормальным способностям, входя в эти пересадочные станции, я воспринимал другой мир, который только в этих местах соединялся с моим. Но если бы я вошел с другом, он увидел бы лишь пыльную, давно не использующуюся конюшню, а я, перейдя в Гдетоеще, стал бы для него невидимым и неслышимым.

«Кабинка 5» и подвал «Стар Трака», заброшенное промышленное здание на окраине Лос-Анджелеса и эта конюшня не переходили случайным образом из одного мира в другой, как я думал до сего времени. Ничто не мешало попасть мне в Гдетоеще и ничто не держало меня там взаперти. Эти места одновременно существовали в обоих мирах. Подсознательно я открывал для себя другую реальность… и закрывал ее. Переход осуществлялся силой воли.

Интересно.

И что они прятали здесь, помимо антикварной мебели?

Лампы висели по центру зала, светлые круги выделялись на сером полу среди теней. Вдоль двух длинных стен стояли полированные шкафы, сработанные из красного дерева, ореха, вишни, выступающие вперед секции поблескивали, но я не видел, что хранится на полках за деревянными дверцами со стеклянными панелями. Предполагал, что полки, скорее всего, пусты, но тем не менее сердце сжалось от ужаса, и я почувствовал, что должен подойти и посмотреть.

Направился к тем шкафам, что стояли слева. Первые два пустовали, и мой фонарик показал, что полки и задние стенки обиты темно-синим бархатом, чтобы обеспечить полную сохранность дорогому фарфору из Лиможа, Дрездена, Минтона, Далтона, Пикарда… будто то не посуда, а произведения искусства.

Подходя к третьему шкафу, я увидел, что внутри он тоже обит синим бархатом, но не пустует и не заставлен фарфором. Открыв дверцы, обнаружил, что на полках стоят банки из толстого стекла, формой напоминающие глиняные горшки, крышки которых намертво заварены факелом для отжига стекла. Банки наполняла чистая, прозрачная жидкость, несомненно консервант. И в каждой плавала отрезанная человеческая голова.

Природа моей жизни такова, что я несколько раз сталкивался с коллекционерами, которые собирали не монеты, не марки, не бабочек, приколотых к доскам, и эти коллекции не вызывали ничего, кроме отвращения и ужаса. Говорят, что из близкого знакомства вырастает презрение, но знакомство с трофеями безумных социопатов рождает не апатию, не отсутствие чувств, а спокойствие, то есть чувство без волнения. До какой-то степени я мог воспринимать эти головы как улики, точно так же, как полицейский детектив исследует самые ужасные результаты насильственных действий на месте преступления. Я трезво оценивал угрозу, о которой все эти головы предупреждали меня. И от меня требовалась абсолютная безжалостность к тем, кто собрал эту жуткую коллекцию, если я хотел победить их и вывести детей из этого места живыми и невредимыми.

Я перешел к следующему шкафу и нашел новые головы, с открытыми глазами, за исключением трех, у которых один или оба глаза вырвали. На нескольких лицах виднелись следы пыток, которые я описывать не буду, потому что мертвые заслуживают сохранения их достоинства не в меньшей степени, чем живые. Но у большинства голов никаких ран не было, за исключением перерезанной шеи. Если их и пытали, то мучениям подвергалось только тело.

На лбу каждого «экспоната» несмываемым фломастером нарисовали какие-то иероглифы, которые оставались черными, несмотря на пребывание в консерванте. Надпись горизонтальная, а не вертикальная, как писали древние, мне напоминала египетскую, но поручиться за это я не мог. И хотя символы были пиктографические, я понятия не имел, что они из себя представляют. Они обязательно включали в себя стилизованный силуэт животного, чаще всего той или иной птицы, или группу птиц в разных сочетаниях, но встречались кошки, кролики, козлы, быки, змеи, ящерицы, скарабеи и многоножки. Что это за пиктограммы, я догадаться не мог, но они указывали, что я видел перед собой головы жертв ритуальных убийств.

Коллекция включала больше женщин, чем мужчин, хотя и последних хватало. Белые числом превосходили черных, примерно в соотношении долей тех и других в общей численности населения страны, но встречались и азиаты, и латиносы. Эти коллекционеры — не вызывало сомнений, что передо мной дело рук не одного маньяка — исходили из того, что все группы населения имели равные шансы на мучительную смерть. Толстые и тощие, красивые и невзрачные, двадцатилетние и старики находили свой конец в этом изолированном от мира поместье, и их головы сохранялись, чтобы убийцы могли прогуливаться по этой мерзкой выставке, наслаждаясь своими достижениями и смакуя их за стаканами «Каберне Совиньон».

Волосы на головах мертвых свободно плавали в консерванте, а в некоторых случаях вуалью закрывали лицо. Иногда широко раскрытые от ужаса глаза, проглядывающие сквозь волосы, казалось, следили за мной, но я знал, что их интерес ко мне — плод моего воображения, и мертвых я не боялся, в отличие от тех, кто их убил.

Внезапно я осознал, что самое экстраординарное в этой ситуации: отсутствие душ, требующих отмщения за их убийства. Если бы я представил себе такое место до того, как в него попал, то решил бы, что здесь должны толпиться призраки, помнящие о том, что с ними сделали в последние часы их жизни, а потому не желающие перебираться на Другую сторону, пока их убийцы не получили по заслугам.

Чувствуя, как уходит время, я торопливо прошел вдоль оставшихся шкафов. Головы юношей и девушек встречались, но ни одной детской я не увидел. И я мог только предположить, что эта секта, что бы они ни исповедовали, помешанная на убийствах, действовала методично, повышая градус своих зверств, и только этой ночью добралась до пика самого страшного из своих преступлений: подвергнуть пыткам и убить самых невинных из возможных жертв.

В последнем шкафу обнаружились головы с лицами, в той или иной степени сожженными и обугленными, и я сразу понял, что передо мной недавняя работа маскарадного ковбоя. Судя по размерам голов, все эти люди были взрослыми, но в самое ближайшее время он намеревался направить свой огнемет на жертвы меньших размеров.

В присутствии такого непередаваемого ужаса я больше не мог сохранять спокойствие, это «чувство без волнения», о котором я ранее упоминал. Даже самый опытный детектив и закаленный в битвах солдат мужественно и по необходимости подавляющие душевную боль по отношению к человеческим существам, в какой-то момент более не могут ее подавлять, и эмоции угрожают сломать их, если они вновь не сумеют взять себя в руки.

Среди стран, существовавших на Земле за всю ее историю, наша — одна из немногих, которая не вырастила своего Гитлера, Сталина, Пол Пота, Мао Цзэдуна, Дракулу, которые не ограничивались тем, что все преклоняли перед ними колени, но и желали стать архитекторами нового мира, уничтожив старый. Такие жестокости, когда-то редкие, становились все более частыми. Раньше они шокировали страну, но теперь у многих вызывали приятное возбуждение. Мое видение автострады в Лос-Анджелесе, другие, приходившие ко мне во сне, эта коллекция вызывали у меня страх: пришла наша очередь. В этом веке, когда невинность высмеивается, когда правда агрессивно отрицается, если не вызывает активной ненависти, когда так много людей презирают всех, с кем они не согласны, когда священники и учителя развращают тех, кого им полагается защищать, когда властью и славой восторгаются, а закон и скромность воспринимаются с презрением, какая противопожарная стена остается между людьми и силами, которые пытаются их сжечь?

Я всего лишь повар блюд быстрого приготовления с особым талантом, не Давид, уверенный в том, что сокрушит Голиафа, простой смертный, пытающийся пройти по бурному морю, в котором кишат Левиафаны. Я такой же, как вы, рожден от мужчины и женщины, но с этим даром или ношей. В конюшне, находящейся в Гдетоеще, я чувствовал то же, что почувствовали бы вы, потрясенный увиденным и боящийся потерпеть неудачу.

Подойдя к воротам, я едва не вышел за них, прежде чем осознал, что иду не в невадскую ночь, где спали и храпели три добермана, а в чернильно-черную пустошь, которая окружала пересадочные станции в Гдетоеще. И там меня поджидал Другой Одд, который хотел меня поцеловать, который сказал: «Дай мне твой выдох, поросеночек, твой выдох, и сладкий фрукт на его излете».

Глава 26

Стоя у двери, я понятия не имел, сколько придется ждать, пока эта лишенная пыли и безжизненная конюшня в Гдетоеще вновь станет грязным и населенным пауками зданием в моей реальности. Минуту или две? Час? Пока всех детей не убьют?

Если бы сюда прискакал знаменитый Всадник без головы, чтобы восполнить отсутствующую часть тела, он бы мог выбирать из десятков голов, а если я вновь наткнусь на Другого Одда, моя голова тоже войдет в список предложений.

Мысли о Другом могли быстренько вывести его на меня, но он просто зачаровывал, и я никак не мог выбросить его из головы. Я вспомнил отвратительную текстуру его кожи, холодную податливость плоти, он напоминал труп после того, как rigor mortis[29] ушло и началось разложение плоти. И однако сила его никуда не делась, ничто не могло его остановить, и десять пуль калибра девять миллиметров не причинили ему никакого вреда. Теперь у меня были два пистолета с обоймами на пятнадцать патронов каждая плюс четыре запасные обоймы, то есть в девять раз больше патронов, чем в тот раз. Но, учитывая нулевой эффект десяти патронов, ноль, помноженный на девять, все равно оставался нолем.

В промышленном здании на окраине Лос-Анджелеса в какой-то момент я пристально посмотрел на одну из ламп, как бы сомневаясь в ее реальности, и она начала уменьшаться в размерах и, соответственно, тускнеть. Теперь я точно знал, что одним усилием воли могу заставить Гдетоеще исчезнуть и вернуть свой мир.

Ранее створки ворот изготовили из толстых досок, скрепленных изнутри двумя перекладинами и диагональным бруском, образующими букву «Z», и зазоры между досками оставались видимыми на белой краске. Поверхность была шершавой, необструганной. Теперь же я видел перед собой идеально ровную, гладкую на ощупь створку, без единого зазора, напоминающую пластмассовую панель — не створку ворот, а ее идею.

Приложив ладонь левой руки к створке и представив себе, как она раньше выглядела, я ощутил под рукой и доски, и их шершавость, и зазоры между ними.

Лампы под потолком потухли, и я остался только с лучом фонаря на светодиодах, который показал мне и ворота из досок, и земляной пол, и пустые стойла, и пауков — все, кроме коллекции отрезанных голов.

Я вышел в ночь, которая висела не над пустошью, а небеса не были такими же черными, как потолок в угольной шахте. Дождь, которому уже следовало вновь догнать нас, похоже, полностью излился над пустыней на востоке и ничего не оставил для плато. Облака светлели и поднимались все выше, так что через час, возможно, между ними могли появиться звездные просветы.

Я убрал баллончик со спреем успокоительного и достал один из «Глоков». Мне представлялось, что это мудрое решение.

«Джесси, Джасмин, Джордан…»

Держась поближе к деревьям, я двинулся к дому из камня и бревен с высокой, крутой крышей. С того момента, как я увидел его, издалека и в темноте, он показался мне зловещим. Теперь, когда я обходил его кругом, уже гораздо ближе, первое впечатление усилилось, обострилось, я чувствовал, что именно здесь найду мерзость и порочность, объясняющую коллекцию отрезанных голов.

Дом шестьдесят на сорок футов выглядел крепостью, отталкивающий и без единого окна. Даже средневековый замок мог похвастаться узкими бойницами, через которые лучники останавливали варваров, или высокими окнами под крышей для естественного освещения. Но я чувствовал, что в этот дом ничего природного не допускалось, его построили с тем, чтобы восхвалять варварство, и строители не видели необходимости в амбразурах для луков или орудий, потому что знали: цивилизация в ее нынешнем состоянии, да и в будущем тоже, не испытывает ни малейшего желания нападать на них.

Три широкие низкие ступени вели к единственной двери, которая оказалась в заднем торце здания, невидимом из особняка. Я рискнул включить фонарь и увидел бронзовую пластину, позеленевшую от времени. На ней от центра круга по радиусам расходилось множество маленьких стрел с наконечниками, а внутри выгравированные буквы составляли одно слово: «CONTUMAX».

Я понятия не имел, что могло означать слово «contumax». То ли слабительное, которое продавалось без рецепта, то ли мазь от герпеса, хотя чувствовал, что к лекарствам оно отношения не имеет. Что бы ни означало это слово, стрелы с наконечниками указывали на воинственную враждебность к чему-то.

Вероятно, эту дверь обычно запирали, но не в эту ночь празднества. Когда она подалась вперед, я обнаружил за ней тускло освещенную прихожую. В противоположной стене еще одна дверь оказалась приоткрытой на четверть, и за ней находилась куда лучше освещенная комната.

Я заходить не хотел, боялся оказаться в ловушке, каковой представлялся мне дом с одной дверью, но чувствовал: внутри есть нечто такое, что я должен знать, если хочу хоть как-то помочь детям. Я переступил порог и тихонько закрыл за собой наружную дверь.

После того постоял, прислушиваясь, но до меня не донеслось ни звука. Я затаил дыхание, чтобы лучше слышать, но тишина оставалась абсолютной.

Вдохнув, я ощутил какой-то горький запах, слабый, но неприятный, заставивший меня поморщиться. К запаху примешался привкус, еще более слабый, чем запах. Привкус напомнил мне «Ипекак», сироп, вызывающий рвоту, который врачи прописывают при отравлениях, но тут на него накладывался, но полностью не скрывал, вкус мяты.

Я толкнул внутреннюю дверь, вошел в освещенное помещение и замер, потрясенный открывшимся моим глазам.

С теми же бревенчато-каменными стенами, что и снаружи, полом, вымощенным каменными блоками, комната уходила вдаль на пятьдесят футов при ширине в сорок, и верх сводчатого потолка находился в сорока футах от пола. Вдоль стен справа и слева стояли по семь бетонных пьедесталов, высотой футов в семь. На каждом пьедестале, под лампами точечного света, лежали выбеленные временем черепа, как мне показалось, большерогих баранов Скалистых гор, легко узнаваемых по их огромным, витым, с глубокими желобками рогам.

Каменные блоки были плоские, с острыми углами, уложенные кругами, расходящимися к стенам от центрального большого круглого камня. С нарастающей тревогой я подошел к нему и прочитал выбитое на нем слово: «POTESTAS». Еще одна проверка моих знаний… еще одно доказательство моего невежества.

Я посмотрел налево, направо, на тотемы, лежащие на высоких пьедесталах. Двадцать восемь глазниц, разнесенных к краям узких голов, пусть и пустых, пусть черных и неглубоких, казалось, угрожающе наблюдали за мной. Строители этого дома Зла не хотели, чтобы при виде черепов возникали ассоциации с большерогими баранами. Нет, конечно, их вознесли на пьедесталы как символы великого рогатого змея, принца этого мира. Четырнадцать бараньих пастей оставались открытыми, возможно, чтобы подчеркнуть отменный аппетит принца, которого требовалось постоянно и сытно кормить.

Дальше я не пошел, но увидел в передней части комнаты большой блок вроде бы черного гранита, поставленный на крепкие ножки из того же гранита. Стену за блоком украшала петля из больших, размером со сливу, красных бусин, между которыми на равных расстояниях распределялись пять человеческих черепов, таких же настоящих, я в этом не сомневался, как черепа большерогих баранов.

Миниатюрная копия этих чудовищных бус свисала с рации в кабине восемнадцатиколесника ковбоя.

С первой встречи с ним, которая и привела меня сюда, и во многих других знаменательных моментах того дня мне давали зацепки, указывающие на природу моих противников. На каком-то уровне сознания я фиксировал все эти элементы головоломки, складывал их вместе, но отказывался воспринимать общую картину, которая формировалась из них.

В нашей, казалось бы, лишенной закономерностей жизни закономерности тем не менее существуют. И самая очевидная из них — круг. Как собака, бегущая за своим хвостом, всю жизнь мы ходим по кругу, через круги сезонов, повторяя наши ошибки и искупая грехи. От рождения и до смерти мы изучаем и ищем, а в итоге возвращаемся туда, откуда начали, прошлое делает один большой медленный круг на карусели и становится нашим будущим, и если мы выучили то, что следовало выучить, карусель доставит нас в то самое место, где эти знания понадобятся больше всего.

Мое путешествие началось более двадцати двух лет тому назад, но его характер заметно изменился девятнадцатью месяцами раньше. Я часто говорил, что в этом походе в поисках смысла моей жизни я учусь, только когда иду куда должен. Но здесь я осознал только теперь, что обретение знаний не было моей основной мотивацией, что после бойни в торговом центре Пико Мундо я отправился на поиски таинства покаяния, прощения за неудачу, которое не могла даровать мне обычная исповедь. И теперь я прошел полный круг, чтобы встретиться с тем же противником, которого мне не удалось полностью победить в тот раз, тем же безжалостным противником, от которого я, возможно, спас многих людей, но не всех, не тех девятнадцать, кто умер, включая и девушку, с которой я делил сердце.

Убийцы в торговом центре «Зеленая луна» состояли в сатанинской секте. Точно так же, как ковбой-дальнобойщик и все люди, собравшиеся в этом доме в эту ночь. Другие люди, другая секта, тот же враг. Я осознал правду многими часами раньше, но изо всех сил пытался не признавать ее.

Но больше я не мог отрицать очевидного. Черепа четырнадцати большерогих баранов располагались, в насмешку, там, где в католических церквях находятся четырнадцать мест стояния креста[30]. Красные бусины и пять человеческих черепов оскорбляли четки и их пять радостных, пять печальных и пять великих таинств.

Враг мне противостоял тот же, но я оказался в более темном и более страшном месте, чем в тот день в Пико Мундо.

Сектанты, с которыми я столкнулся девятнадцатью месяцами раньше, сделали из зла игру, убивали, потому что их это возбуждало, играли в сатанинскую веру, как мальчишки играют в вампиров, с клыками из воска и плащами из одеял. Сектанты из Пико Мундо не были истинно верующими, ни интеллектуально, ни эмоционально. И когда дело дошло до схватки, они могли противопоставить мне только свои смелость и злобу и ничем не отличались от других социопатов. В конце концов, они убивали только потому, что ловили от того кайф.

Но дальнобойщик с «ПроСтара+» и паства, к которой он принадлежал, были настоящими верующими, верили так истово и страстно, что их вознаградили возможностью открывать двери в Гдетоеще. Они получили способность творить зло невидимо для других и наслаждались этим. Я прочувствовал это на примере ковбоя: покупатели супермаркета не видели, как он выстрелил из пистолета и пригрозил, что убьет двух невинных женщин, если я без лишнего шума не выйду с ним.

В этой новой надвигающейся конфронтации сторонники зла значительно превосходили меня числом. И хотя мои паранормальные способности обычно давали мне преимущество, их дары по меньшей мере не уступали моим.

Мои глаза приспособились к яркому освещению, и теперь я видел, что на черном гранитном столе в передней части комнаты лежит толстый черный фолиант. Мне не хотелось приближаться к этому алтарю, но я понимал, что должен.

В черном кожаном переплете фолиант содержал тысячу пронумерованных страниц, которые, вероятно, пустовали, когда его изготовили. В верхней части первой страницы кто-то напечатал: «Это шабаш демона Меридиана, основанный, чтобы прославлять его имя в седьмой день октября года 1580, Оксфордшир, Англия».

Каждая из следующих 433 страниц посвящалась одному году существования шабаша. Начиналась страница с указания года, имени верховного жреца и места заполнения. На каждой присутствовало эссе-размышление о красоте и необходимости зла, написанное, вероятно, верховным жрецом. Пролистывая фолиант, я видел, что некоторые жрецы служили десятилетиями, другие — считаные годы. У меня не было времени внимательно изучить книгу и понять, когда секта перебралась в Америку. На странице 433 я нашел только текущий год и имя и фамилию верховного жреца — Лайл Хетлэнд. В остальном страница пустовала: изложить свои мысли о зле он еще не успел.

Более четырехсот лет и многие поколения безумия и убийств. Они не были первыми и наверняка не стали последними. Сведения о таких сектах мелькали в самых ранних хрониках истории человечества. И если мир просуществует еще достаточно долго, о действиях им подобных напишут в Интернете или в тех средствах массовой информации, которые придут на смену Сети. Человеческое сердце может выбирать правду или ложь, свет или темноту, и даже если мир достигнет всеобщего процветания, став абсолютно материалистическим, где каждый будет относить себя к научным рационалистам, кто-то будет тайком поклоняться злу — и творить его, — пусть не останется верящих в абсолютное добро. Хороших людей иногда выматывает безжалостная натура врага, и им необходим период покоя, но те, кто поклоняется тьме, расцветают в битве, насилие и ярость только прибавляют сил, и не нужен им ни мир, ни покой.

Я всегда шел куда должен и учился чему учила меня жизнь. И теперь путь мой лежал в особняк, где детей держали под замком, где скоро их начали бы убивать.

Я видел перед собой лишь черепа большерогих баранов, что бы они ни значили для других, и повернулся к ним спиной.

Глава 27

За дверью ночь стояла такая тихая, будто планета потеряла атмосферу. Но в вышине ветер бушевал, в клочья рвал облака, исчезавшие буквально у меня на глазах.

Я обошел храм и постоял, глядя на особняк, гадая, будет ли он охраняться лучше, чем въезд на территорию поместья. Решил, что нет.

Они знали, что их сограждане в этом дивном новом столетии предпочитали их не замечать, записали как их владыку, так и их самих в мифы. Никто их не искал, потому что никто не верил в их существование. Кто вооружается и идет охотиться на злопакостного Брандашмыга или снаряжает экспедицию на Северный Полюс с серьезным намерением взять интервью у Санта-Клауса?

Более того, секта могла наложить на поместье заклинание, благодаря которому оно переставало существовать для окружающих, точно так же, как покупатели в супермаркете не видели пистолет с глушителем, из которого ковбой расстрелял дыню. Уважающие себя современные люди никогда не поверили бы в эффективность такого заклинания, но оно срабатывало независимо от их веры.

Меры предосторожности ограничивались доберманами. И, возможно, этих существ натренировали разыскивать и убивать не ради безопасности, но потому, что инструктор получал огромное удовольствие, обучая этих трех собак злу. Собаки по природе своей невинны, а эти люди больше всего ценили развращение — и уничтожение — невинности.

Если бы маскарадный ковбой думал, что я жив, возможно, они бы и выставили охрану. Но он верил, что убил меня в «Кабинке 5», находящейся в Гдетоеще. Я, кстати, тоже думал, что он меня там убил. По ощущениям, я там точно умер, но все последующие ощущения говорили за то, что я живой.

На фасаде светились окна всех трех этажей, и я не заметил ни одного зашторенного. В задней части дома свет в окнах третьего стажа не горел. На первых двух людей было значительно меньше, чем в комнатах, выходящих на озеро. Собственно, на первом этаже я видел их только на кухне.

С пистолетом наготове я пересек лужайку. Чувствовал, что нет у меня времени на чрезмерную осторожность, но держался подальше от дома, пока не миновал окна кухни, за которыми что-то делали четыре человека.

«Джесси, Джасмин, Джордан…»

Я прошел французское окно, за которым горел свет, шагнул к деревянной двери, после короткого колебания взялся за ручку, повернул, открыл дверь. За ней находилась освещенная раздевалка: крючки, на которые вешали плащи, скамьи, на которые садились, чтобы снять сапоги.

Из раздевалки выводили две двери. За одной слышались голоса, и я понял, что там кухня. За второй увидел лестничную площадку. Один пролет уходил вверх, другой — вниз, ни сверху, ни снизу никаких шагов не доносилось.

Я почувствовал, как психический магнетизм и здравый смысл тянут меня в подвал. Если вы похищаете семнадцать детей и держите их взаперти, чтобы совершить жертвоприношение, которое заставило бы задуматься и ацтекского жреца, конечно же, дожидаться казни их лучше отправить в подвал. Лучшего места, пожалуй, не найти.

Я спустился на два пролета, остановился у двери, приложил ухо к щелке между дверью и косяком, и услышанное мне понравилось: ни единого звука. За дверью коридор тянулся на всю длину особняка. С обеих сторон дверей хватало, и исключительно закрытых.

Табличками двери не снабдили, даже с универсальными символами, которые по всему миру обозначают мужской и женский туалеты, пункт оказания первой помощи, сбор почтовой корреспонденции и тому подобное. Правда, символа «похищенные дети здесь» скорее всего не существовало.

В двадцати футах впереди мужчина вышел в коридор из комнаты слева, закрыл за собой дверь. Он что-то читал на листке бумаги, который держал перед собой в правой руке, и не сразу заметил мое присутствие.

Прятаться мне было негде, плащ-невидимку я с собой не захватил, а пистолет держал у бедра, стволом вниз, по какой-то причине сразу не нацелив на мужчину. Иудейско-христианскую этику не так-то легко переступить, как верят многие из нас. «Не убий» — директива, запрограммированная на глубинных уровнях сознания. Не будь этого, о нормальной жизни пришлось бы забыть. Даже поход в магазин на углу превратился бы в опасное путешествие, и ни один судья в «Американском идоле» не смог бы пережить сезон. Хотя самозащита разрешает исключения, мы все равно склонны колебаться, особенно если человек, который, как мы думаем, хочет нас убить, без оружия.

Он приблизился на два шага, рассмеялся, заметил меня, оторвался от листка, который читал. С раскрасневшимся лицом, спутанными седыми волосами, сверкающими синими глазами и озорной улыбкой, он выглядел человеком, с которым с первого взгляда хочется познакомиться.

Если две плечевые кобуры, бронежилет, оружейный ремень и пистолет в руке встревожили его, то скрывал он свои чувства отлично. Продолжая улыбаться, поднял правую, сжатую в кулак, руку и произнес: «Контумакс», то самое слово, что написали на бронзовой пластине, которая крепилась к двери их храма.

Я даже удивился, услышав собственный голос, отвечающий ему словом с каменного круга по центру храма: «Потестас».

Вероятно, я произнес его правильно и отвечать следовало именно так, потому что на лице мужчины не появилось и тени подозрительности.

— Я — Роб Баркетт.

— Скотти Фергюсон, — ответил я, понятия не имея, почему выбрал имя и фамилию главного героя «Головокружения».

Роб весело смотрел на меня, может, и с легкой завистью.

— Так ты уже оделся для сцены. Прояви максимальную жестокость, чел, сделай зрелище незабываемым. Кто тебе достался, маленькая сучка или маленький мерзавец?

Я дважды выстрелил ему в грудь. Глушитель доказал свое высокое качество, дважды пропустив лишь тихое «уф-ф-ф». Звуки эти напоминали чихи укутанного с головой котенка, донесшиеся из-за плотно закрытой двери.

Даже лишенный сентиментальности, коллекционирующий головы, убивающий детей фанатик, переходящий при необходимости в другую реальность и имеющий друзей в высших властных эшелонах ада, может допустить серьезную ошибку. Но только одну.

В этом месте, населенном человеческими тараканами, и одна моя ошибка означала, что мне конец. Я не решился оставить труп на самом виду, и не только потому, что невадские законы по части мусора очень строги. Осторожно приоткрыл дверь, из которой Роб вышел менее чем минутой раньше. Маленький кабинет, письменный стол, компьютер, два стула, ни одного человека. Я сунул «Глок» в кобуру, схватил мертвеца за запястья, утащил из коридора.

В книгах и фильмах хороший парень — возьму на себя смелость так называться — знакомится с содержимым карманов и бумажника бандита, которого он только что убил, в надежде выяснить — и обычно она оправдывается, — кто его враги. Но я уже знал, кто эти люди, а их имена, фамилии, род занятий меня не интересовали. Потому я затолкал труп в нишу для ног между тумбами письменного стола.

Не знаю, что я ожидал увидеть в кабинете трудолюбивого почитателя дьявола. Может, лампу с абажуром из человеческой кожи или череп ребенка, используемый как подставка для карандашей, обои с дизайном маркиза де Сада, настольный календарь с 365 мудрыми или остроумными изречениями Гитлера. Реальностью оказался постер под заголовком «12 ПРАВИЛ УСПЕШНОГО МЕНЕДЖМЕНТА» и другой постер, с фотографией домашнего котенка, загнанного в угол крокодилом, и подписью: «НЕВЕЗУХА». На столе лежали выписка из банковского счета и раскрытый журнал. Тут и там я видел приклеенные листки-напоминания с записями: «ПОДАРОК ШЕРРИ НА ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ», «Острый соус „КРАСНЫЙ И ЗЕЛЕНЫЙ“» и чуть ли не отчаянное «СКРЕПКИ!!!».

Я схватил коробку с бумажными салфетками, которая стояла рядом с компьютером, вернулся в коридор, быстро стер кровь с серых виниловых плиток пола. Натекло ее немного. Одна из пуль сразу остановила сердце.

Подняв с пола лист бумаги, который он читал, я понял, что это анекдот, гуляющий по Интернету. Речь шла о двух собаках, известной газете, дне святого Валентина и мочеиспускании. Я не мог понять, что он нашел такого забавного, чтобы так громко смеяться.

Вновь в кабинете я бросил грязные салфетки и лист бумаги в корзинку для мусора. Вытащил «Глок», в обойме которого теперь осталось тринадцать патронов, выключил свет, постоял в темноте, несколько раз медленно и глубоко вдохнул.

Убийства бывают разные. Одно дело — отнять у человека жизнь из зависти или жадности, ревности или ярости, идеологических соображений или слепой ненависти. И совсем другое — остановить убийцу, или воздать ему по справедливости, или спасти себя. Хотя по существу это тоже убийство. Странно, конечно, но тех, кто спасает себя или других, после убийства мутит, и они еще долго мучаются угрызениями совести, а просто убийцы, сделав свое черное дело, сразу отправляются его отпраздновать. Им даже не икается.

Снова вернувшись в коридор, я закрыл за собой дверь и чуть не пристрелил мистера Хичкока, о чем бы потом, несомненно, пожалел, поскольку призраку моя пуля не причинила бы никакого вреда. Он стоял чуть дальше по коридору, махая мне рукой, словно опасался, что я, занятый своими мыслями, могу его не заметить.

Когда я приблизился к режиссеру, он повернулся налево, продемонстрировав мне свой знаменитый профиль, и прошел сквозь дверь. Я чуть не пропел мелодию из его знаменитого телевизионного шоу: «Дант-да-да-да-дант-да-да, дант-да-да-да-дант-да-да».

Открыв дверь, через которую он прошел, я обнаружил, что он ждет меня в комнате площадью в двенадцать квадратных футов. Крепкие металлические стеллажи поднимались по всем четырем стенам от пола до потолка. Их доверху забили тысячами рулонов туалетной бумаги и бумажных полотенец. Оставалось только удивляться, с чего такие запасы.

Мистер Хичкок объяснил, звонким голосом и четко выговаривая каждое слово: «У них есть причина верить, что этот мир закончится вселенским поносом».

Я не помню своего ответа. Знаю, что ответил, но мои слова вышибло из памяти внезапным осознанием, что он заговорил.

Глава 28

Мертвые не говорят. Почему — точно не знаю. Всегда думал, что их лишили дара речи по одной причине: если бы заговорили, рассказали о смерти нечто такое, чего живые знать не должны.

Мистер Хичкок уже тридцать два года как умер. Не ходило никаких безумных слухов, будто он фальсифицировал свою смерть, как, скажем, Элвис. Кроме того, выглядел он на пятьдесят лет, возраст его творческого рассвета. А будь это настоящий мистер Хичкок, ему бы далеко перевалило за сотню, поскольку родился он в 1899 году.

Я таращился на него, отдавая себе отчет, что челюсть у меня отвисла, но закрыть рот не мог.

— Мистер Томас, — продолжил он, — час поздний, время уходит, а этот сценарий требует Джеймса Стюарта, а на Тэба Хантера.

— Сэр… вы говорите.

— Ваша наблюдательность впечатляет. Но ее одной недостаточно, чтобы спасти семнадцать детей. И теперь…

— Но души задержавшихся в этом мире мертвых не говорят.

— Я умер, как вам известно. Но я никогда не задерживался, не топтался на месте ни до смерти, ни после. Если многое надо успеть, нет никакой возможности терять время. И теперь мне надо вам кое-что сказать, но говорить бессмысленно, если вы не готовы слушать.

— Называйте меня Одд, сэр. Или Одди. Это будет круто. В том смысле, что я ваш верный фэн. Фильмы у вас потрясающие.

— Благодарю вас, мистер Томас. Некоторые вполне пристойные, другие на уровне, есть и неудачные. И если у вас есть серьезные претензии, по-моему, вам следует переадресовать их продюсеру, с которым я работал, мистеру Дэвиду О. Селзнику… где бы он сейчас ни находился. Теперь мы можем вернуться к детям?

— Минуточку. — Меня как громом поразило внезапное осознание. — Вы же не можете просто… Мы должны… Если вы говорите… Тогда кто вы, сэр? Вы мой… мой ангел-хранитель?

— Я тронут вашим столь высоким мнением обо мне, мистер Томас.

— Называйте меня Одд.

— Премного вам за то благодарен. Но ангелы, мистер Томас, рождаются ангелами и не могут быть кем-то еще, за исключением, разумеется, тех случаев, когда они посещают землю, обращаясь в людей, или собак, или кого-то еще. Заверяю вас, за годы, проведенные на земле, я не был ангелом, принявшим человеческий образ, так что и ныне я не ангел.

— Тогда кто вы?

— Иерархия душ и распределение их работ и обязанностей после смерти гораздо более сложная, чем представляет себе Голливуд. Это не удивительно. Но, если вы настаиваете, я готов вам все рассказать, только к тому времени, когда я закончу, дети уже будут мертвы.

Он выдвинул нижнюю губу, вскинул брови, выжидающе посмотрел на меня, как бы спрашивая: «Позволим им умереть ради того, чтобы утолить твое любопытство?»

В оправдание моей временной неспособности сосредоточиться на детях могу лишь сказать, что недавно я справился с тремя бойцовыми собаками, осмотрел коллекцию отрезанных голов, посетил сатанинский храм, убил одного человека и боялся, что мне придется убить еще многих, услышал, как со мной впервые заговорил призрак, и не просто призрак, а Альфреда Хичкока.

Но его поднятые брови и неодобрительно выдвинутая вперед нижняя губа привели меня в чувство, и я легко себе представляю, как аналогичным выражением лица он приводил в чувство актеров, уклонившихся от сценария, и добивался нужного результата практически без слов. Я представил себе, как он смотрит на Грегори Пека или Рода Тейлора — наверняка никогда на Кэрри Гранта или Джеймса Стюарта, — и не мог не улыбнуться.

Но, как только заметил его реакцию на мое веселье, тут же стер улыбку с лица.

— Где дети, сэр?

— Они под охраной на третьем этаже, мистер Томас. Чтобы вывести их оттуда и из дома, вам понадобятся вся ваша изобретательность и храбрость.

— Но я полагал, что они в подвале. Джесси, Джасмин, Джордан и остальные. Стоило мне подумать о них, меня тянуло в подвал.

— Вас тянул сюда я. Если бы вы пошли на третий этаж, не располагая определенными сведениями, которые вам надо знать, вы бы уже умерли.

Теперь я пристально смотрел на него.

— Какими сведениями?

— Люди, которые собрались здесь сегодня, съехались из четырех западных штатов. В большинстве своем они знают друг друга, но есть и новые лица.

— Я уже это понял по тому, как тот парень среагировал на меня в коридоре.

— Молодец. Это приятно, когда исполнитель главной роли достаточно умен.

Я немного смутился.

— Я не вижу себя исполнителем главной роли, сэр.

— Если честно, мистер Томас, я тоже. Но, если вы уберете пистолет в кобуру и открыто пойдете на третий этаж, будто имеете на это полное право, велики шансы, что ни у кого не возникнет подозрений.

— За исключением ковбоя.

— Да. За исключением ковбоя.

— Он думает, что я мертв.

— Я уверен, что он так думает.

— А если я столкнусь с ним?

— Не столкнетесь.

— Я умер в «Кабинке 5», сэр?

— Этого я сказать вам не вправе.

— Вы… вернули меня… из мертвых?

Вместо ответа он подмигнул.

— Слушайте внимательно, мистер Томас. Если кто приветствует вас поднятым кулаком и словом «контумакс»…

— Пусть даже чувствуя себя идиотом, я тоже подниму кулак и отвечу «потестас». Но что это означает?

— «Contumax» на латыни дерзкий или непокорный. «Potestas» на латыни власть. Эти люди достаточно предсказуемы.

— Только я думал, что они более серьезно относятся к безопасности.

Мистер Хичкок пожал плечами.

— Они верят, что их защищает принц этого мира и никому не под силу до них добраться.

— Почему они в это верят?

— Потому что так оно и есть.

— Однако.

— Им нечего бояться большинства людей. И, возможно, именно из-за этого они не способны представить себе такого необычного человека, как вы, мистер Томас, и приготовиться к встрече с вами.

— Вы про мой дар?

— Разве что в последнюю очередь.

— Но что во мне необычного?

— Все.

— Я всего лишь повар блюд быстрого приготовления.

— Вот именно.

Он улыбнулся, и у меня возникло странное ощущение, что он, как миссис Фишер, собирается ущипнуть меня за щеку. Но не ущипнул. И не сказал, что развеселило его.

Услышал я другое:

— Поскольку вы так загадочно одеты, люди подумают, что вы один из тех, кто будет убивать детей этим вечером. Если они спросят, кто ваш покровитель, скажите: Зебулун, и они особенно вас зауважают.

— Кто такой Зебулун?

— Один из наиболее могущественных демонов.

— Мне хочется смеяться, сэр.

— Вам хотелось смеяться, когда вы осматривали коллекцию голов?

— Нет, сэр. Все ясно. Мой покровитель Зебулун.

— Только старайтесь не слишком часто произносить это имя.

— Почему нет?

— Это неблагоразумно.

— Хорошо, понял. Как скажете, сэр.

Он нацелил на меня палец нехарактерным для него жестом. В мире кино, где хватало темпераментных личностей, он отличался тем, что просто уходил, предпочитая не участвовать в споре.

— Вы должны избегать Шестиглаза.

— Кто такой Шестиглаз?

— Меньший демон. Обычная его форма — голова быка на человеческом теле, только глаз у него шесть, группами по шесть с каждой стороны.

— Я уверен, что узнаю его.

— При вашей последней встрече с Шестиглазом он выглядел иначе.

По моей спине пробежал холодок. «Тварь на крыше в полнейшей тьме?»

— Когда вы попадаете, по вашей терминологии, в Гдетоеще, о вашем присутствии сразу становится известно тем, кто живет в пустоши, мистер Томас. Вас там ненавидят. Ненавидят, потому что вы полная противоположность им. И поскольку они могут заходить в Гдетоеще, один из них обязательно пытается добраться до вас. Шестиглаз предпочитает принимать ваш облик. Он постарается высосать вашу жизнь и вашу душу.

— «Дай мне твой выдох… и сладкий фрукт на его излете».

— Всеми способами избегайте Шестиглаза.

— Если он появится, как мне его избежать?

— Бегите, мистер Томас, бегите.

Сомневаясь, что мне удастся вызволить детей, я спросил:

— Может, мне просто связаться с полицией, рассказать им, где похищенные дети? Может, я смогу их убедить, и они решат, что стоит взглянуть?

Он с грустью посмотрел на меня, удивляясь моей наивности.

— Мистер Томас, среди гостей наверху шериф округа.

— Ох…

— Вот именно. Ох.

Режиссер начал подниматься над полом, словно собирался уйти через потолок, как он это сделал в лифте в «Стар Траке».

— Подождите, подождите, подождите, — позвал я.

Он опустился на пол.

— Время истекает, мистер Томас.

— Почему вы не возьмете детей под свое крыло и не выведете отсюда?

— Этим миром движут не чудеса. Этим миром движет свободная воля, и я не могу вмешиваться. Все зависит от свободной воли, вашей и детей.

— Но вы вмешались, чтобы дать мне совет.

— Я кинорежиссер, мистер Томас. Я не советую. Я даю инструкции. А вы вольны их проигнорировать.

Когда он вновь начал подниматься, как воздушный шарик на параде около универмага «Мейси», я схватил его за руку, чтобы удержать.

— Почему вы не заговорили со мной с самого начала, почему раньше ограничивались только пантомимой?

Он улыбнулся и покачал головой, как бы говоря, что мне надо еще многому научиться по композиции драмы. «Нельзя открывать такой поворот сюжета раньше, чем в конце второго действия. — Его лицо стало серьезным. Он встретился со мной взглядом, словно хотел понять, насколько я готов к противостоянию. — Дети, мистер Томас. Невинные дети».

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Сделайте даже больше. — Его обычная сдержанность уступила место эмоциям, которые он не демонстрировал на публике, когда купался в лучах славы. — Этот мир может больно бить по детям.

Потом я узнал, что у него и его жены, Альмы, родилась одна дочь, Патриция, которую он боготворил. Осталось множество фотографий, запечатлевших полноватого мистера Хичкока, крошечную Пэт и Альму на отдыхе в таких экзотических местах, как Париж, и Африка, и Швейцария. Его улыбка, ироническая для публики, могла быть и нежной, а самой нежной становилась на фотографиях с Пэт и ее детьми. Играя с внуками, он сам становился ребенком, и все хичкоковское достоинство жертвовалось ради полноценного участия в детской игре.

Возможно, такое отношение к детям и их счастью обусловливалось собственным одиноким детством. В девять лет его отправили в католическую школу-интернат. До четырнадцати лет он воспитывался иезуитами, которые свято верили, что угроза наказания и незамедлительное приведение его в исполнение — лучшей способ добиться прилежного отношения к учебе. Ему еще не исполнилось пятнадцати, когда он бросил школу и нашел первую работу. Другие помнили его тонко все чувствующим и ушедшим в себя ребенком, он же называл себя «на удивление непривлекательным подростком», хотя редкие фотографии тех дней не подтверждают столь суровой самооценки. Среди самых ярких воспоминаний его детства стало позднее пробуждение в рождественское утро, когда он, пятилетний, увидел, как мать вынимает две игрушки из его рождественского чулка, кладет их в чулки других детей и заменяет их парой апельсинов.

— Этот мир может больно бить по детям, — повторил он. — Эти семнадцать думают, что их похитили ради выкупа. Они не знают, что с ними собираются сделать, хотя некоторые что-то подозревают. Сектанты хотят их удивить, чтобы насладиться их ужасом, абсолютным ужасом в тот момент, когда дети поймут, какова их судьба.

— Я запомню все, что вы сказали мне, сэр. Теперь я чувствую себя увереннее, зная, что вы на моей стороне. Теперь все будет хорошо.

Он приподнял бровь.

— Вы в этом уверены, мистер Томас? Вы точно видели мои фильмы?

Я подумал о финале «Головокружения» и пожалел об этом.

Вновь он поднялся над полом.

На этот раз я не пытался его остановить, просто попросил:

— Называйте меня Одд, сэр.

Уже под самым потолком он ответил:

— Это очень мило с вашей стороны, мистер Томас. Пожалуйста, называйте меня Хич.

— Да, сэр. Я еще увижу вас, мистер Хичкок?

— Я рассчитываю на это, независимо от того, переживете вы ближайшие полчаса или нет.

Он удалился через потолок.

Пришло время убить или умереть. Может, и убить, и умереть.

Глава 29

Быстро вытаскивать пистолет из кобуры я не умел, поэтому не хотелось мне оставлять оба пистолета в кобурах, как предложил мистер Хичкок. Я понимал, что, конечно же, вызову подозрения, если появлюсь на людях с пистолетом в руке и готовый открыть огонь, но мне пришлось совладать с нервами, прежде чем последовать его инструкциям.

Я выключил свет в комнате с бумажными полотенцами и туалетной бумагой, глубоко вдохнул, медленно выдохнул. После этого вышел в подвальный коридор.

Направился в конец, к лестнице черного хода, которая привела меня сюда, когда справа открылась дверь и женщина вышла из кабинета мужчины, которого я убил.

Лет двадцати с небольшим, красивая, несмотря на обилие готской косметики (ее хватило бы Элису Куперу на ностальгическое турне по стране), в черных сапогах на высоком каблуке, узких и плотно обтягивающих — обтягивать было что — кожаных штанах и коротеньком кожаном пиджаке, оставлявшем открытыми живот и поясницу. Если большинство девушек, исполняющих танец живота, вставляют в пупок драгоценный камень, то эта женщина отдала предпочтение вырезанному из кости черепу.

На лице не читалось тревоги, которая, несомненно, появилась бы, если б женщина обнаружила труп. Хотя, с другой стороны, эти люди видели столько трупов и с такой регулярностью, что еще один мог и не произвести впечатления. Она мне улыбнулась, продемонстрировав невероятно белые зубы — мне таких видеть не доводилось, — но верхние клыки выглядели более острыми, чем их могла создать природа.

Я поднял сжатую в кулак правую руку и произнес: «Контумакс», — чувствуя себя сатанинским идиотом, но она, вместо того чтобы ответить «потестас», сказала: «Привет, мальчик-красавчик».

— Привет, — повторил я более традиционное приветствие.

Приятно, конечно, когда девушка называет тебя мальчиком-красавчиком, если только она вся не обвешана ножами. По два в чехлах свисали с ремня на каждом бедре. На спине, в ножнах, она носила настоящий меч, который легко могла выхватить правой рукой из-за левого плеча. С каждого запястья свисала опасная бритва, хотя в настоящий момент лезвия прятались в рукоятках из слоновой кости. Я подозревал, что легким движением кистей она могла открыть обе бритвы и без заминки пустить их в ход. И что бы она ни собиралась делать с мальчиком-красавчиком, я сомневался, что речь могла пойти о сексе. Как выяснилось позже, ошибся.

— Ты знаешь Роба Баркетта, сладенький? — спросила она.

— «Двенадцать правил успешного менеджмента».

Она то ли засмеялась, то ли фыркнула.

— Да, он из этих говнюков. И где он взял тот глупый постер с кошкой и крокодилом?

— Точно сказать не могу, но не в магазине, торгующем открытками «Холмарк».

— Ты его видел? Он сказал, что будет в своем кабинете.

Вероятно, она не обошла стол и не заглянула в нишу между тумбами, где Роб расположился в позе зародыша, словно намеревался родиться после смерти.

Она подошла ближе и оглядела меня от промежности до губ и глаз.

— Ты сегодня участвуешь в шоу?

— Да. Ты тоже?

Легким движением кисти она сжала костяную рукоятку и раскрыла бритву с таким острым лезвием, что оно могло разрезать пополам человеческий волос по всей длине.

— Превосходно! — воскликнул я, притворившись, что восхищен ловкостью ее рук. — Тебе приходилось резать такого раньше?

— Аппетитного маленького мальчика? Нет. Самому младшему, которого я резала, было восемнадцать. Они подходят ко мне, думая, что они такие горячие парни, но на самом деле они щенки. Что у них горячее, так это кровь. Меня зовут Джинкс[31].

«Да, — подумал я, — кто бы сомневался».

Но ответил:

— Я — Луций.

— Я думаю, ты сексапильный[32]… — Она медленно провела по моей левой щеке боковой поверхностью лезвия, словно брила.

Сталь холодила кожу.

Ее ядовито-желтые глаза цветом напоминали мочу очень больного человека.

— У тебя удивительные глаза, — отметил я.

— На самом деле они синие. Я ношу контактные линзы, чтобы сделать их такими. Глазами дикого зверя. Я надеюсь, маленький мальчик так испугается в ту самую секунду, когда увидит меня, что сразу надует в штаны.

— Я думаю, надует.

— Ты так думаешь?

— Я знаю, что надует.

— Я из Рено, — сменила тему Джинкс.

— Я из Аризоны.

— Откуда из Аризоны? — спросила она, раскрыла опасную бритву в левой руке и провела боковой стороной лезвия по моей правой щеке.

— Из маленького городка, о котором ты никогда не слышала.

— Может, и слышала.

— Одинокий Опоссум, Аризона.

— Похоже, такая глубинка, по сравнению с которой Флайшит — центр цивилизации.

— Зато можно дешево купить землю. Чтобы соседи жили от тебя подальше.

— И никто не услышал, что ты делаешь, так?

— В любом случае их это не касается.

Быстрыми движениями кистей она закрыла бритвы, и теперь они вновь свисали с ее запястий.

Но я не почувствовал себя в большей безопасности.

— Кого они дают тебе для шоу?

— Эту девочку. Ей, кажется, восемь.

— Кто твой покровитель?

— Зебулун.

Имя произвело на нее впечатление.

— Я хочу увидеть ее, эту девочку.

— Что, сейчас?

— Да. Разве ты не хочешь увидеть моего аппетитного маленького мальчика?

— Да. Конечно.

— Может, на шоу, когда я почти покончу с ним, ты подойдешь и поможешь добить его.

— А ты подойдешь и поможешь мне добить мою девочку.

Улыбаясь, она приложила палец к моему рту. Длинные ногти были накрашены черным. Медленно провела пальцем по моим губам.

Не знаю, чего ей больше хотелось, поцеловать их или отрезать.

— Позже, покончив с ними, может, мы найдем себе другое занятие.

Она не относилась к тем женщинам, кому я мог объяснить, что для меня существует только одна девушка, Сторми Ллевеллин, и я ей верен.

— Как я это себе представляю, — ответил я, — решение исключительно за тобой.

Мой ответ ей понравился, улыбка стала шире.

— Ты все понимаешь правильно, мальчик-красавчик.

Я уже понимал, что за этим последует, но она меня удивила, прижавшись ко мне и лизнув подбородок.

Хотя раньше никто, кроме собак, не лизал мне подбородок, я чувствовал, что за этим должен последовать поцелуй, или сразу, или после того, как она облизала бы другие части лица, которые нашла привлекательными. Я многое мог изобразить более чем убедительно, но знал, что с грубым и жадным поцелуем, которого она ждала, у меня ничего не получится, и в тот самый момент у нее зародились бы подозрения.

Выйдя из кабинета Роба Баркетта и увидев меня, Джинкс оставила дверь приоткрытой.

Я вскинул мокрый подбородок, повернул голову и позвал:

— Роб?

В недоумении она переспросила:

— Кто? Что?

— Ты не слышала?

— Слышала что?

— Голос Роба.

Я отстранился от нее. И хотя предпочел бы повернуться спиной к безумцу с бензопилой в руках, а не к Джинкс, все-таки повернулся. Подошел к двери кабинета, широко распахнул ее и включил свет.

— Роб?

— Я же сказала тебе, его там нет.

— Не знаю. Я что-то услышал.

Я вошел, подумав, что она последует за мной, хотя бы до порога. Изображая замешательство, оглядываясь из стороны в сторону, я пересек кабинет, обогнул стол, периферийным зрением отметил, что Джинкс все еще по другую сторону порога, посмотрел вниз, воскликнул:

— Роб, нет! Что за черт?

Произнося эти слова, упал на колени, наклонил голову и плечи, чтобы Джинкс меня не видела, достал один из «Глоков».

— Луций? — позвала она.

Я услышал ее шаги, и вот, обогнув стол, она уже держала обе бритвы в руках, метнулась ко мне, быстрая и злобная, с явным намерением познакомить мои щеки — и не только — уже с лезвиями. Она не знала, что труп Роба лежит под столом, но какие-то мои слова вызвали у нее подозрения. Первая пуля отбросила ее достаточно далеко, чтобы бритва просвистела в дюйме от моих глаз, с лезвием таким тонким, что при движении его самая острая часть становилась невидимой. Ближе она подобраться не смогла, потому что две следующие пули сбили ее с ног и уложили на пол.

Какие-то мгновения она лежала на спине, с руками по швам, опасные бритвы выскользнули из пальцев, но остались пристегнутыми к запястьям, лезвия постукивали по виниловым плиткам пола, пока она содрогалась, словно пыталась зацепиться за жизнь и отогнать смерть.

Потом воцарилась тишина.

Вдруг испугавшись, что Роб схватит меня, я отшатнулся от стола. Но он оставался мертвым.

Души Роба и Джинкс в кабинете даже не появились. Их забрали безотлагательно.

Я не хотел смотреть в лицо Джинкс. Однако когда тебе приходится убивать людей, ты должен потом посмотреть на них, на то, что ты сделал. Это признание, что ты у мертвых в долгу, независимо от того, что он или она сделала, признание, что в данном случае она потенциально была твоей сестрой, даже если пала ниже, чем ты, признание, что ты оборвал жизнь той, кто, хотя с крайне малой вероятностью, могла тем не менее раскаяться, если бы жила дальше. Ты должен смотреть на них ради собственного блага, чтобы убийство не стало для тебя легким делом, чтобы ты не начал видеть в своих противниках зверей, даже если они считали себя таковыми.

Я подполз к Джинкс и посмотрел на ее лицо. Одна контактная линза выскочила при падении. Ее левый глаз остался грязно-желтым, но правый превратился в василек, невинный, как и в то мгновение, когда она, только родившись, впервые открыла глаза. Она была чьей-то дочерью, и, возможно, родители обижали ее или относились к ней безразлично, но питали относительно ее какие-то надежды, любили хотя бы идею дочери, потому что не пошли на аборт. Каким бы коротким ни было это время, но ее любили… а потом кто-то превратил ее в сгусток ненависти.

Будь у меня машина времени, я бы вернулся в прошлое Джинкс и нашел того, что запудрил ей мозги идеологией или тошнотворной философией…

Хотя нет, я не убил бы их, чтобы не дать ей стать той, кем она стала. Это тоже путь к безумию.

Мудрость самых почитаемых древних греков, мудрость самых уважаемых рабби Ханаана, все высказывания Христа учат нас верить не в справедливость, а в истину. В насквозь лживом мире, где ложь используется для того, чтобы разжечь страсти и оправдать необоснованное недовольство, борьба за справедливость рано или поздно приводит к безумию, массовым убийствам, гибели целых цивилизаций. Таким образом, самыми опасными людьми на земле являются те, кто хочет наказать нынешнее и будущие поколения за несправедливости, допущенные в прошлом, кто равняет справедливость с местью.

Я поднялся, пересек кабинет, выключил свет. В коридоре сунул пистолет в кобуру и плотно закрыл дверь.

В одном «Глоке» осталось десять патронов, в другом — пятнадцать. Я надеялся, что больше мне не понадобится ни один, но знал, что такому не бывать.

Вернувшись к лестнице черного хода, начал подниматься по шести пролетам до третьего этажа.

Джесси, Джасмин, Джордан

Глава 30

Проходя мимо второго этажа, я слышал возбужденные голоса гостей, доносящиеся из-за двери. Большая их часть собралась именно здесь, и я чувствовал, как изменяется настроение толпы, продвигаясь к желанному состоянию черного экстаза.

Мое предположение, что здание раньше служило для корпоративного отдыха, подтвердилось, когда я поднялся на третий этаж. Двери с цифрами, как в отеле, по обеим сторонам коридора, вероятно, вели в просторные номера.

Коридор третьего этажа я нашел пустынным, но не тихим. Пусть и приглушенно, но со второго этажа сюда доносился смех и оживленные разговоры.

Джесси, Джасмин и Джордан привели меня к комнате 4 по левую руку, где я долго стоял, взявшись за ручку двери.

Я точно знал, что дети за этой дверью, но интуиция подсказывала, что у меня еще недостаточно информации, необходимой для их спасения. Энергия толпы нарастала, и, поскольку шум доносился с той стороны дома, что выходила на озеро, мне требовалось посмотреть, что происходит в залитой светом факелов ночи.

Хотя мистер Хичкок и предупредил, что часы тикают, и никто не знал больше о тикающих часах, чем мастер триллеров, я прошел к следующей двери по левую руку, комнате 6. Дверь не заперли.

Они пытали людей ради удовольствия и чтобы ублажить своего злобного бога, они совершали таинство убийства, но полностью доверяли друг другу, не опасаясь воровства. Может, причина состояла в том, что они жестоко казнили своих — как произошло в здании «Мануфактуры Блэка и Бакла» в Барстоу — за поступки, которые могли поставить под удар секту или нанести урон кому-то из ее членов. Я думаю, перспектива ампутации пальцев, одного за другим, болторезом или сожжения живьем заставляет подумать дважды, прежде чем проникнуть в чью-то комнату и стащить приглянувшийся айпад.

Настенный выключатель у двери зажег две лампы на прикроватных столиках. На комоде кто-то оставил газету, ключи, карманную мелочь. Несколько книжек в обложке лежали на одном прикроватном столике.

Занавески раздвинули, за большим окном пропановые факелы, которых я от двери не видел, установленные на террасе первого этажа, заливали ночь колеблющимся светом.

Чтобы убедиться, что в номере больше никого нет, я заглянул в ванную. Рядом с двумя раковинами стояли два набора туалетных принадлежностей, показывающие, что в номере живет пара, мужчина и женщина. Они, похоже, воспринимали эту поездку как короткий отдых на стыке зимы и весны: свежий горный воздух, один или два романа-бестселлера, возможно, катание в лодке по озеру, ритуальное убийство семнадцати детей, чтобы сбросить накопившееся нервное напряжение и гарантировать крепкий ночной сон.

Убедившись, что на данный момент номер целиком мой, я подошел к окну.

Прямо подо мной, на втором этаже, балкон шириной в двадцать футов тянулся вдоль всего особняка. Там собралось больше двадцати человек, мужчин и женщин примерно поровну, со стаканами вина или коктейлей. Все надели свитера, но не для того, чтобы защититься от холодного ночного воздуха. Возможно, тоже в насмешку, на каждом свитере обыгрывался рождественский мотив: Санта-Клаус или олень, снеговики или эльфы, ели или снежинки. И надписи соответствовали празднику: «НОЭЛЬ», «FELIZ NAVIDAD[33]», «ХО-ХО-ХО», «СЧАСТЬЕ МИРА». Свитера выглядели яркими, веселыми и — вне сезона, при сложившихся обстоятельствах — наводили на очень уж мрачные мысли.

Я не знал местного шерифа в лицо, но увидел внизу известного киноактера, сенатора Соединенных Штатов и еще пару знакомых лиц, которых, правда, не смог опознать. Маскарадного ковбоя среди них не было.

Мне казалось, что в наш век смартфонов, успешно заменяющих и видеокамеры, и магнитофоны, появление столь известных и узнаваемых личностей на подобном мероприятии — верх безрассудства. Но мистер Хичкок сказал, что они под охраной их владыки, мятежного ангела, ставшего принцем этого мира, ради которого они готовы на все. Он назвал их неприкасаемыми. И возможно, они верили, что свои их не обкрадут и не выложат видео в Интернет, поскольку, присоединившись к темной стороне, они отказывались от свободной воли и лишались способности изменить принятое решение и предать секту. Сатанинское общество, в конце концов, могло существовать лишь на принципах абсолютного тоталитаризма.

Ниже балкона, на террасе, в центре пространства, очерченного четырьмя высокими пропановыми факелами, круглая металлическая сцена ждала ночного представления. Именно ту платформу я увидел, прикоснувшись к руке ковбоя на автомобильной стоянке. Трое детей сидели на ней, когда он поджарил их огнеметом.

В дальнем конце террасы, на берегу озера, между двух факелов, стоял мужчина с торчащими во все стороны белыми волосами, в кроваво-красном костюме, черной рубашке и маске арлекина. Ковбой. Он держал кадило, крепящееся тремя цепями к рукоятке, и, поворачиваясь, размахивал им, направляя на все четыре стороны света. Я видел светлые пары благовоний, поднимающиеся из дыр филигранной крышки золотой чаши.

И только посмотрев дальше, за людей в рождественских свитерах, за сцену под ними, за ковбоя, я осознал, что с ночью произошли пугающие изменения. Прямо над головой звезды сверкали в разрывах между облаками, края которых подсвечивались сиянием еще невидимой луны. Но за линией, ограниченной рядом пропановых факелов, стоявших вдоль берега, озеро трансформировалось.

Раньше его присутствие обнаруживалось только благодаря отражениям факелов на ровной, чернильной поверхности. Теперь светлая почва берега, казалось, колыхалась в отблесках пламени, но вода не отражала факелы, словно пересохла. Раньше в небе за озером облака слабо подсвечивались далеким сиянием Вегаса, и этой подсветки хватало, чтобы видеть поднимающиеся горы за дальним берегом. Теперь, в отличие от неба непосредственно над особняком, над озером собралась абсолютная тьма, настолько черная, что, глядя на нее, приходилось напрягать глаза. Дальний берег и земля за ним стали невидимыми.

Линия факелов на берегу теперь маркировала не край озера, а границу между реальностью и пустошью, которую я видел через окна — и с крыши — старого промышленного здания в Гдетоеще. Здесь эта холодная, жуткая тьма встречалась с нашей реальностью непосредственно, без моста Гдетоеще.

На балконе второго этажа людей заметно прибавилось, их собралось уже никак не меньше сорока человек, все в ярких рождественских свитерах, разговор стал оживленнее, но при этом и тише, словно они ожидали прибытия особого гостя, статусом куда выше сенатора с роскошной гривой тронутых сединой волос, куда более знаменитого, чем кинозвезда. И смотрели они на абсолютную тьму, занявшую место озера.

Холод пробежал по моему телу, казалось, кровь вдруг загустела, как машинное масло на морозе, и сердцу, чтобы качать ее, приходилось биться не только чаще, но и с большей силой, потому что требовалось более высокое давление, чтобы прогнать сироп жизни по сосудам. Я чувствовал мощные удары сердца не только в груди и висках, но и в глазах, зрение словно пульсировало. С каждым ударом пульсировало и адамово яблоко, и голосовые связки, и низ живота. Аорта раздувалась от каждого выплеска крови. Страх поднимался во мне, какого я никогда не испытывал, первобытный, животный, он словно всю мою жизнь спал в костях, я даже не знал о его существовании, а теперь вдруг проснулся.

В давящей тьме на месте озера двигалось что-то менее черное, и не одно. Я не мог различить ни силуэтов, ни лиц. Какие-то существа то ли перемещались с места на место, то ли меняли форму, не двигаясь, куда более необычные, чем самая необычная живность на земле. И мне казалось, что темнота, в которой они двигались, из которой они пришли, не имеет конца-края, а они сами, пусть их и много, являлись одним целым, и к берегу подтягивалось что-то невероятно огромное и гротескное, непостижимое для человеческого восприятия.

Ковбой повернулся спиной к черноте. Медленно и не выказывая страха, с кадилом в руке направился к дому.

Я отвернулся от окна.

Лампы на прикроватных столиках ритмично вспыхивали и чуть затухали, но не в такт с моим гулко бьющимся сердцем, и я подумал, что эта пульсация света реальная, не вызванная пульсацией моих глаз.

Я вытащил оба пистолета, потом сунул обратно в кобуры. Такой страх побуждал к иррациональным действиям, которые могли привести к тому, что я потеряю не одного или двух детей, а всех.

Какие бы ворота ни открылись в другую реальность, какое бы существо или легион ни выдвинулись из пустоши к берегу озера, причина заключалась не в том, чтобы найти меня и увести с собой. Пришельцы заявились сюда, чтобы засвидетельствовать чудовищную жестокость, которую эти люди собирались предложить им в благодарность за власть и богатство, полученное от них, за успех в карьере, достигнутый благодаря их темному покровителю. Именно эти люди и представляли для меня реальную угрозу.

Мои ладони взмокли от пота.

Я вытер их о джинсы.

Поднял руки к лицу, наблюдал, как они трясутся… пока они не перестали трястись.

Кто вышел из пустоши в эту ночь, значения не имело. Мир оказался гораздо более загадочным, чем я себе его представлял, но и это значения не имело.

Задача, стоящая передо мной, не изменилась, оставалась одной и той же с того момента, когда я впервые увидел сжигаемых детей. Главное осознавать, что твое призвание — делать что должен, всегда и без малейшего колебания.

Это единственный путь.

В коридоре третьего этажа потолочные светильники тоже мерцали, то вспыхивали, то затухали, но там меня не ждала желтоглазая, облизывающая подбородок маньячка в готской боевой раскраске или ей подобные. Это выглядело хорошим знаком. Способствовало сохранению позитивного мышления.

Я вернулся к комнате 4, на этот раз открыл дверь и смело вошел во временную тюрьму, где за семнадцатью детьми приглядывали двое мужчин.

Когда я увидел, что на лбах детей фломастером нарисованы полоски иероглифов, тут же перед мысленным взором возникли отрубленные головы в шкафах с выдвинутой центральной частью, и мне пришлось напомнить себе о важности сохранять позитивное мышление. Но мне пришлось зажать в кулак и отвращение, и ненависть к этим мерзавцам, если я хотел спасти детей. Я чуть не потерял голову от праведного гнева, но отдавал себе отчет, что одно безрассудное движение могло обернуться смертью, и детей, и моей. И как бы мне ни хотелось выплеснуть гнев, я не мог позволить себе ни нотки презрения в голосе, ни тени отвращения на лице.

Оба охранника были до абсурда красивыми, с тщательно уложенными волосами, словно уделяли массу времени прическе. Они выглядели как две куклы Кена, в которых вдохнула жизнь сила зла, после чего они расчленили Барби и пришли сюда, чтобы отомстить детям за годы, проведенные в образе куклы, когда им приходилось носить одежду, унижающую их достоинство.

Из мебели в комнате остались лишь два стула с высокой спинкой. Два торшера с шелковыми абажурами, по одному на каждой половине, тоже мерцали, как лампы в коридоре и в комнате 4. Один из Кенов, здоровяк-блондин с будто высеченными из камня чертами лица, сидел на стуле с электрошокером на коленях. В свитере с лягушонком Кермитом, с колпаком Санта-Клауса на голове. Плечевую кобуру с пистолетом этот Кен надел прямо на свитер.

— Контумакс, — поздоровался я, вскинув правую руку со сжатыми в кулак пальцами.

Второй Кен, в свитере с оленем и тоже с пистолетом в плечевой кобуре, стоял у окна в дальнем конце комнаты и смотрел за приготовлениями к празднеству. Он напоминал актера Хью Гранта, будь Хью Грант в три раза красивее. Если бы оба Кена находились ближе друг к другу, я бы попытался уложить их, не вызвав ответного огня, но эта диспозиция меня нервировала. Кроме того, я не хотел стрелять в человека у окна, потому что мог разбить стекло и встревожить людей, которые находились на балконе второго этажа.

Кен-2 на мой «контумакс» ответил «потестасом» и ленивым взмахом руки со сжатыми пальцами, но Кен-1 просто хотел знать, когда прелюбодейское представление наконец-то начнется, хотя слово «прелюбодейское» он не использовал. Я ответил, что меня зовут Луций и я из Аризоны. Указав на мое оружие, добавил, что участвую в шоу, и я — друг Джинкс, и мы ищем ее, потому что без Джинкс шоу не может начаться. Кен-2 предположил, что где-то на территории, трахается с одним из доберманов, а Кен-1 сказал, что ему не терпится увидеть шоу, которое устроит эта ведьма, потому что она всегда придумает что-нибудь эдакое. Кен-2 добавил, что у Джинкс суперклассные сисечки, да и попка что надо, только он не использовал слово «сисечки». Кен-1 признал, что ему нравятся и ее сисечки, и клевые черные ногти, а желтые контактные линзы — глупость из фильмов про вампиров. Кен-2 согласился, что желтые контактные линзы — глупость, и отметил, что лучше, чем у Джинкс, сисечки только у Недры. На это Кен-1 ответил, что не следовало ему есть эти прелюбодейские королевские креветки, потому что теперь у него прелюбодейская изжога. К этому времени я уже понял, что даже коллекционирующие головы сатанисты, которые приносят человеческие жертвы и живут вне правил, могут оказаться занудами.

Пленники сидели на полу, большим полукругом, трое детей Пейтонов среди них, все от десяти лет и моложе, восемь мальчиков и девять девочек. Некоторые застыли от ужаса, других трясло, третьи выглядели эмоционально выхолощенными, безмерно уставшими. Наверняка они уже выплакали все слезы. На лицах двоих читалась непокорность. Возможно, они сопротивлялись или пытались бежать и были наказаны, да только ни о каком побеге не могло быть и речи. Всех семнадцать привязали друг к другу за запястья красной атласной лентой, превратив в неразрывную цепочку.

Лампы перестали пульсировать. Тот, кто нарушал ночь своим приходом, наконец-то прибыл, и ночь приспособилась к визитеру.

Раздраженный моим появлением, хотя я говорил с ними предельно вежливо, Кен-1 процедил:

— Послушай, чел, я скажу тебе то же самое, что говорил и другим, которые заглядывали сюда до тебя. Мы не можем позволить тебе взять с собой одного из этих прелюбодейских маленьких блинчиков в прелюбодейскую ванную, чтобы попробовать на вкус. Они должны быть чистыми… для дальнейшего. Кроме того, они все отлили перед тем, как мы их связали, а теперь мы никого не сможем отвязать, потому что скоро, как только мы услышим гонг, мы должны отвести их к прелюбодейской сцене.

— Ее или его, — вставил Кен-2.

— Что? — переспросил Кен-1.

— Ее или его, — повторил Кен-2. — Мы не можем позволить Луцию уйти в ванную ни с одной из девочек, ни с одним из мальчиков.

— Чел, именно это я и сказал, — заявил Кен-1, раздражаясь еще больше.

— Нет, ты сказал ему, что мы не можем позволить ему взять одного в ванную, чтобы попробовать на вкус.

После нескольких слов, которые воспринимались как богохульство, Кен-1 объяснил:

— Под блинчиком понимались и мальчики, и девочки.

— Может, и так, но как он истолковал твои слова?

— Да какая разница? — спросил Кен-1. — Когда я сказал «на вкус», я имел в виду не вкус блинчика, но Луций понял, о чем речь. — Он повернулся ко мне. — Ты понял, о чем я?

— Абсолютно, но я пришел сюда не за этим.

Кен-1 пренебрежительно фыркнул:

— Да, конечно.

— Правда. Роб прислал меня, чтобы я кое-что сделал.

— Роб какой? Здесь сегодня девяносто человек, и я знаю трех Робов. А еще двадцать вижу впервые, и, возможно, каждый из них прелюбодейский Роб.

Кен-2 уточнил:

— Только Роб Корнелл на самом деле Роберт, но ему не нравится уменьшительное Боб, вот он и называет себя Робом.

Прежде чем Кен-1 успел выдать какое-нибудь новое ругательство из своего богатого лексикона, я обратился к Кену, который стоял у окна:

— В этом мне нужна ваша помощь.

— В чем?

— В том, с чем Роб Баркетт прислал меня сюда.

Кен-2 тут же отошел от окна.

— Почему ты сразу не сказал, что тебя прислал Роб Баркетт?

Поднимаясь со стула, с электрошокером в правой руке, Кен-1 добавил:

— Черт, Луций, ты же знаешь, какой он, Роб. Руководит из кабинета, на дело не ходит. Он бы тоже не знал, что делать, если бы в прошлую ночь оказался в Вегасе. Да, получилось грязно. Но четверо детей все равно у нас.

Я вспомнил слова Чета, посетителя ресторана: «В Вегасе похитители убили родителей, чтобы добраться до детей».

Кен-2 присоединился к нам, на лице читалась озабоченность.

— Кто бы мог подумать, что баптистский священник и его жена носят оружие?

Кен-1 попытался заручиться моим сочувствием:

— Послушай, чел, в новостях сказали, что этот прелюбодейский священник и его жена-сука имели разрешение на ношение оружия. Какие безумные говнюки-бюрократы из правительства разрешают прелюбодейским священникам ходить с прелюбодейским пистолетом под полой пиджака?

— Хорошо хоть, священник не сообразил, что нас двое, — добавил Кен-2.

— Хорошо, — кивнул Кен-1. — Но священник должен знать, что в Библии написано: «Не убий».

— Если на то пошло, Роб не так и злится насчет Вегаса, — успокоил их я. — Все закончилось как нельзя лучше, мы заполучили четырех аппетитных пасторских деток, воспитанных в чистоте и непорочности, какими они нам и нужны. Он прислал меня сюда, чтобы я кое-что сделал с маленькими крошками.

— Сделал что? — хором спросили Кены.

Я им подмигнул: «Вам понравится».

У меня в животе запорхали две тысячи крыльев бабочек, одновременно вылупившихся из тысячи коконов.

Этим детям предстояло жить с психологической травмой до конца своих дней, и я не хотел, чтобы у них остались еще более темные воспоминания об этих событиях.

Повернувшись к пленникам, я вспомнил слова мистера Хичкока. Сектанты хотели удивить оставшихся шестнадцать, когда первого порезали бы ножом, изрубили топором или забили молотком.

— Послушайте, дети. Потребуется день или два на оплату выкупа, а пока мы отпустить вас не можем.

Одна из двоих, кто демонстрировал непокорность, девочка девяти или десяти лет с конским хвостом и серо-зелеными глазами, подала голос:

— Это все куча лошадиного дерьма.

— Лично я таких слов никогда не произношу, — ответил я ей, — хотя понимаю, почему у тебя такое настроение. Если честно, мы знаем, что вы заскучали, а поскольку среди собравшихся здесь есть несколько фокусников, через какое-то время мы собираемся устроить для вас маленькое представление.

— Еще больше лошадиного дерьма, — стояла на своем девочка.

Я стоял на шаг впереди перед Кенами, а потому подмигнул ей, чего они увидеть не могли. Она нахмурилась, не зная, как это истолковать.

— Мне нужен один из вас, кто будет помогать фокусникам в нескольких их удивительных трюках. Это действительно будет круто.

Один милый мальчик лет шести поднял руку:

— Я помогу.

— Извини, сынок, но мне не нужны добровольцы. Мы сейчас сыграем в веселую игру, и победитель станет помощником фокусников. Сначала я хочу, чтобы вы все закрыли глаза. Давайте же. Закрывайте. Крепко. Очень крепко. И ты тоже. Вот так, хорошо. Вы должны оставаться с закрытыми глазами всю игру, пока я не скажу вам, что их надо открыть.

Я вытащил один из «Глоков», повернулся и прострелил Кену-1 голову. Он, разумеется, глаза не закрывал, но они не успели даже широко раскрыться от осознания, что сейчас произойдет.

Кен-2, вероятно, думал о суперклассных сисечках, потому что пистолет выхватывал гораздо медленнее, чем я ожидал, и я выстрелил ему в лицо и горло еще до того, как ствол покинул кобуру. Чтобы не сомневаться насчет Кена-1, я наклонился и выстрелил в него еще раз.

При каждом выстреле раздавалось лишь тихое «уф-ф-ф», но от падения тела шума куда как больше, и я повторил:

— Оставайтесь с закрытыми глазами, дети. Закройте их действительно крепко.

Бабочки в моем животе превратились в змей, которые ползали друг по другу и шипели.

Я опустился на колени рядом с Кеном-1, посмотрел в его глаза, потом натянул свитер с лягушонком Кермитом ему на лицо, как саван, чтобы скрыть раны. Посмотрел в глаза второму Кену и натянул ему на лицо свитер с оленем.

Мне показалось, что я услышал шум в коридоре. Замер, глядя на дверь, ожидая стука или поворота ручки. Ничего такого не произошло.

В моей половине комнаты пол замусорили осколки костей и запачкали ошметки мозга. Я повернулся к детям, чтобы убедиться, что глаза у них закрыты. Действительно, все сидели с закрытыми глазами, за исключением девочки с конским хвостом. Ее серо-зеленые глаза ярко сверкали.

Я подошел к торшеру, который освещал мою половину комнаты с запачканным и замусоренным полом, и выдернул штепсель из розетки. Вернулся к детям.

— Когда откроете глаза, старайтесь ни к чему не приглядываться. На то есть причина. Можете открыть глаза.

Они уставились на мертвецов. Некоторые, но не большинство — отвели глаза. Кто-то начал всхлипывать, но я мягко предложил им не нарушать тишину.

— Я собираюсь отвести вас домой, но вы должны вести себя тихо, очень тихо, и делать все, что я вам скажу.

Девочка с конским хвостом пристально смотрела на меня, прямо-таки живой детектор лжи. Кивнула. Остальным сказала:

— Делайте что он говорит. Если придется, он за нас умрет.

Плачущие дети вытерли слезы, всхлипывания затихли. Я улыбнулся девочке:

— Никакого лошадиного дерьма?

— Абсолютно, — ответила она.

Глава 32

Поначалу я думал, что детей надо развязать или перерезать ленты, но быстро сообразил, что лучше оставить их связанными друг с другом, запястье к запястью. Испугавшись чего-то, они могли в панике разбежаться, а мне было куда проще защитить их, если они все держались вместе. Иначе кто-то, охваченный ужасом, мог убежать и спрятаться.

Я подошел к окну, чтобы убедиться, что внизу ничего не заметили.

Над головой облаков становилось меньше, просветы между ними росли. Количество звезд увеличивалось, словно новые солнца рождались тысячами.

Над озером или над тем местом, где прежде было озеро, другое небо, ужасное и без единой звезды, скрывало под собой то, что прибилось к тому берегу от другого, зловещего. Темные силуэты, движущиеся и угрожающие, едва видные в более глубокой тьме, бросали вызов глазам, не позволяя себя разглядеть.

Как я и объяснял в предыдущих томах мемуаров, есть и другие призраки, которые я иногда вижу, помимо душ мертвых, и они скорее всего ни на каком этапе своего существования не были людьми. Я называю их бодачами, потому что приехавший в гости в Пико Мундо мальчик из Англии, обладавший таким же талантом, как и я, и тоже видящий призраков, назвал их бодачами перед тем, как его раздавил потерявший управление грузовик. Они не могут пройти через стену, как призраки, зато способны просачиваться в трещину, или щель, или в замочную скважину. В их силуэтах видится что-то волчье и человеческое одновременно. Они крадутся и сутулятся, скользят и подкрадываются, их интересуют определенные люди: и те, кто вскоре умрет насильственной смертью, и их убийцы.

Я долго верил, что бодачи кормятся человеческим горем и потом собираются в местах, где должно произойти массовое убийство, где запылают убийственные пожары, где землетрясения обрушат дома на наши головы. Я представляю себе, как они толпами окружают поля сражений. Отдельные смерти или даже две-три в автомобильной аварии их не привлекают. Они тяготеют к побоищам и крупным катастрофам, никому не причиняют вреда, насколько я знаю, они всего лишь психические вампиры, которые жаждут не нашей крови, а боли.

Семнадцать детей, которых ждали жестокие пытки, а потом смерть, определенно могли привести сюда бодачей, но я не увидел ни одного. Если их орда и собралась в чернильной темноте, там присутствовало и другое существо, неизмеримо более могущественное, чем они, которому они подчинялись, некая сила, которая могла навлекать немыслимые страдания, а не просто кормиться с них.

В отличие от промышленного здания в Гдетоеще, этот особняк не окружала лишенная света пустошь, она лишь подсоединилась к поместью на время грядущих жестоких казней. Уйдя через заднюю часть особняка, держась подальше от озера, мы могли найти путь к миссис Фишер.

На стальной сцене, установленной на террасе, ковбой тряс кропило, каким католические священники обрызгивали все святой водой. Если он что-то и разбрызгивал, то определенно не святое.

На балконе второго этажа все собирались и собирались сектанты, их число уже приближалось к восьмидесяти. Сенатор оживленно болтал со знаменитой певицей, которую я не видел раньше.

Пока я использовал только один «Глок». В обойме еще оставалось шесть патронов из пятнадцати. Я поменял эту обойму на полную, взяв из подсумка на оружейном ремне.

Дети стояли, готовые уйти, каждый привязанный к двум другим, за исключением мальчика с одного конца и девочки с конским хвостом с другого. У них по одной руке оставались свободными. Никто из детей, похоже, не испытывал такого страха, как я.

— Я пойду первым, — проинструктировал я их. — Держитесь ближе ко мне, пойдете колонной по двое, чтобы не очень растягиваться, только на лестнице, возможно, придется идти по одному, чтобы не толкаться.

Некоторые с серьезным видом кивнули, остальные смотрели на меня, глаза сверкали отсветом ламп и решимостью. Никто не плакал.

Наша культура видит детей слабыми и беззащитными, мы забываем об одном нюансе, который должен оставаться в памяти у каждого с малых лет: дети знают, что этот мир может больно ударить по ним, больнее, чем по взрослым. Физически они слабее взрослых, финансово зависят от них, и когда подступает опасность, ничто не прочищает наши мозги лучше, чем осознание собственной уязвимости. Сила воображения находится на максимуме именно в детстве, и в такой критический момент не оставляет иллюзий, показывает разуму тысячу путей, по которым может прийти смерть, и таким образом заставляет собраться с духом даже самых уязвимых.

— Вы, возможно, увидите что-то пугающее и страшных людей, — предупредил я их. А следующие слова сорвались с языка спонтанно, словно произносил их не я, а кто-то, используя мои голосовые связки и рот. — И если перед вами появится что-то жуткое, просто скажите, тихо и спокойно: «Я не ваш, вы не можете прикоснуться ко мне». Сможете это запомнить?

Они кивнули, некоторые тихонько повторили эти слова, потом шепотом произнесли все. Этот хор так тронул мое сердце, что оно, ставшее тяжелым, как железо, разом полегчало, и впервые после лицезрения отрубленных голов у меня прибавилось надежды на благополучный исход.

Когда я повернулся, чтобы вывести детей из комнаты, сквозь дверь вошла белоснежная немецкая овчарка. Пес-призрак Бу, который стал моим спутником в монастыре святого Варфоломея и сопровождал меня с тех пор, как я ушел оттуда тремя месяцами раньше.

Он подошел ко мне, и я опустил левую руку, чтобы дать ему ткнуться в нее носом и облизать. Для меня он такой же настоящий, как и души людей, как мистер Хичкок, кем бы ни был режиссер в его нынешней инкарнации.

Бу — один из двух животных-призраков, которых я видел в этом мире. Причины, не позволяющие душам некоторых умерших людей переходить на Другую сторону, не применимы к животным, которые невинны. Поскольку Бу покинул монастырь святого Варфоломея со мной, я подозревал, что он задержался в этом мире после смерти с тем, чтобы я смог его найти, и оставался рядом не по дружбе, а потому, что мог понадобиться мне в критический момент.

Который, возможно, и наступил.

Внезапное появление пса, обычно поднимающее мне настроение, на тот раз встревожило. Я подумал, что кто-то приближается к двери по коридору, возможно, целый взвод сектантов, хотя Кены и сказали, что именно они должны вывести на террасу семнадцать пленников в назначенное для этого время.

С пистолетом в руке я подошел к двери, единственному выходу из комнаты, потому что окно приводило нас в объятья этих апостолов зла, толпящихся на балконе второго этажа. Я прислушался, не услышал ничего, кроме приглушенного гула разговоров, доносящегося с балкона, открыл дверь, высунул голову, обнаружил, что коридор пуст.

Оставив дверь приоткрытой, повернулся к детям:

— Быстро, быстро, пошли.

Девочка повела детей к двери. Но остановилась передо мной, максимально вытянув назад левую руку, чтобы второй ребенок в колонне оказался от нее как можно дальше.

— Я должна вам что-то сказать, — прошептала она.

Кен-1 говорил, что они должны привести детей вниз по удару гонга. Я чувствовал, что он вот-вот раздастся.

— Скажешь мне после, — ответил я.

— Нет, — упрямо прошептала девочка. — Это действительно важно. Я тоже ее видела.

— Видела кого?

Она потянулась ко мне, а я наклонился к ней, так что ее тихого шепота никто, кроме меня, не расслышал:

— Другие не видели, а я видела. Собаку. Я видела собаку и как вы протянули руку, чтобы она ее облизала.

Глава 33

За мои двадцать два года я встретил только еще одного человека, который видел призраков, английского мальчика, упомянутого мною выше. Наше знакомство длилось меньше дня, потому что его размазало между каменной стеной и потерявшим управление грузовиком.

Рискуя услышать гонг, теперь уверенный, что скоро наступит момент, ради которого Бу остался в мире живых, я закрыл дверь, опустился на одно колено перед девочкой и тоже перешел на шепот:

— Как тебя зовут, милая?

— Верена. Верена Стэнхоуп.

— Ты тоже видишь людей, людей, которых больше никто не видит.

Ее глаза нашли мои, и мне показалось, что их серо-зеленый оттенок чуть потемнел перед тем, как она ответила:

— Вы про мертвых людей?

— Я тоже их вижу, Верена.

Серо-зеленые глаза превратились в бездонные озера, которые могли вобрать в себя всю мудрость мира, и в них еще осталось бы свободное место.

— Ты не боишься мертвых людей, — продолжил я.

— Нет. Они просто… такие грустные.

— Ты сильная девочка, я знаю. И от этого становишься еще сильнее.

Она отвела глаза, словно похвала смутила ее, потом вновь встретилась со мной взглядом.

— Мистер, у меня к вам столько вопросов…

— С этим придется подождать, Верена.

Она кивнула и посмотрела на Бу, который присоединился к нам.

Никогда раньше не видела животное-призрака.

— Я подозреваю, что он находится со мной все последние месяцы ради этой ночи. Думаю, это означает, что по какой-то причине я не смогу вывести вас из этого места, и тогда собака станет вашим проводником.

Мои слова встревожили ее:

— Нет, нам нужны вы.

— Может, и нет, раз у вас есть Бу. Так его зовут.

— Нет, вы. — Она сжала мою запястье свободной рукой.

— Тебе дали дар, Верена, и он никогда тебя не подведет. Ты можешь подвести дар, но не наоборот. Понимаешь?

После короткого колебания она кивнула.

— Ты должна делать что должна, всегда и без жалоб. Я знаю, ты сможешь. Я знаю, ты сделаешь.

Бу лизнул руку, которой она схватилась за меня.

— Мы должны идти, — продолжил я. — Веди остальных детей следом за мной. А если что-нибудь случится… следуй за собакой. Куда бы он ни повел тебя, не бойся. Он вас не подведет.

Девочка отпустила мою руку и быстро поцеловала в щеку, прежде чем я успел встать.

Я знал, о чем она подумала, эту мысль она уже озвучивала, чтобы успокоить остальных детей: «Если придется, он умрет за нас».

— Обязательно, если до этого дойдет, — заверил я ее и увидел, что мое обещание она поняла.

В коридор Бу вышел первым, я — за ним, потом семнадцать детей во главе с Вереной. Я повернул направо, к лестнице черного хода, по которой поднялся на третий этаж.

Из толпы, собравшейся на балконе второго этажа, донеслись радостные крики, они прибавляли в громкости и сливались в рев звериной радости, низкопоклонства, обожания. Никогда раньше мне не приходилось слышать, чтобы люди так кричали, и хотя я знал, кто кричит, в реве этом не было ничего человеческого. Я содрогнулся, словно из меня вытащили все кости, и я превратился в морскую медузу.

Оглянувшись, я увидел, что несколько детей остановились, парализованные этим звериным хором. Но Верена подбодрила их, потянула, другие дети подтолкнули, и колонна продолжила путь.

Я уже миновал половину расстояния до лестницы, когда крики стихли, чтобы тут же набрать силу, стать еще громче, более воинственными, более звериными, более восторженными и экзальтированными, чем в первый раз.

Крики эти вызвали у меня два чувства, которые я на моей памяти не испытывал одновременно: дикий ужас и печаль. Ужас от перспективы попасть в руки этих людей, печаль — от осознания, что они отдали все ради наград, которые несла с собой абсолютная продажность, ради связи со своим господином, который во все дни их пребывания на этой земле будет выполнять любое их желание, не сдерживая и не упрекая.

Бу прошел сквозь дверь на лестницу, а я открыл ее, когда какофония чуть поутихла, чтобы в третий раз прибавить громкости, на этот раз до уровня, рвущего барабанные перепонки. А потом, словно дирижер оркестра махнул палочкой, предлагая музыкантам замереть, рев резко оборвался тишиной.

Десятью секундами позже, когда Верена перешагивала порог двери на лестницу, ударил гонг. Я не мог представить себе его размера, потому что звук пошел такой низкий и такой мощный, что от его эха «бонг-онг-онг-онг» завибрировали кости, едва не отсоединившись друг от друга, особняк задрожал, а свет замерцал, как при землетрясении.

В дальнем конце коридора третьего этажа один из потолочных светильников вдруг превратился в лампу, висящую на цепи, с коническим отражателем. И тут же серая гладкость по потолку, обоям, деревянному полу и ковровой дорожке поползла к нам.

Бу ждал на лестничной площадке. Я махнул Верене рукой, предложив следовать за собакой, сказал, что буду прикрывать колонну сзади. «Поторопись, девочка. Поторопись!»

Дети проходили мимо меня на лестницу, а я наблюдал за тем, чего они видеть не могли: еще один из девяти потолочных светильников с низким потреблением электроэнергии трансформировался в допотопную лампу накаливания с коническим отражателем, потом третий, серость быстро надвигалась на меня.

Последний из детей покинул коридор, когда появилась шестая лампа, и я бы последовал за ним, если бы не увидел, как открылась дверь в дальнем конце коридора, скорее всего, на такую же лестницу. Через нее прошел человек. С такого расстояния лица я разглядеть не мог, но по росту, весу, телосложению и походке сразу понял, что это я, Другой Одд. По мере того, как он подходил ближе, я видел, что он полностью мой близнец, за исключением одного: у меня не было оснований сомневаться в словах мистера Хичкока о том, что у демона, которого звали Шестиглаз, на каждой половине лица красуется по три глаза.

Хотя сектантам требовалось семнадцать детей для жестокого жертвоприношения, которое они собирались отпраздновать, Шестиглаз намеревался разобраться исключительно со мной. Если бы я пошел за детьми, то мог привести эту тварь к ним, и мне не хотелось думать, что тогда могло с ними произойти. Я не мог подвергать такому риску тех, кого пообещал защищать, не мог навести на их след демона.

Я стоял у открытой двери на лестницу, наблюдая, как коридор в моем мире становится коридором в Гдетоеще. Шестиглаз приближался, держась за границей перехода.

Силой воли демон вызывал расширение пересадочной станции и отступление моей реальности. В конюшне в Гдетоеще с ее коллекцией отрезанных голов, когда мне захотелось покинуть конюшню, я вернул наш мир, заставил его появиться на месте пересадочной станции аналогичным образом.

Несмотря на мой дар и странную жизнь, которую я веду, в оккультизме я не специалист. Я всегда думал, что изучать этот предмет неправильно, как неправильно использовать для игры на вечеринке гадальную доску. Не стучи в дверь, если не знаешь, кто может ее открыть.

Тем не менее что-то я понимал и не ошибался в предположении, что Шестиглаз жил в черной пустоши, но мог также проникать и в промежуточную реальность, пересадочные станции, которые я называл Гдетоеще. Но в мой мир, мир живых, усилием воли он перебраться не мог. Для этого требовалось, чтобы верящие в Шестиглаза вызвали демона с помощью особых ритуалов и держали в пентаграмме или чтобы кто-то из живых каким-то действием или от слабости пригласил его в свое тело.

Соответственно, я жил в этом мире и мог, оказавшись рядом с пересадочной станцией, переходить в Гдетоеще. Но не мог выйти из Гдетоеще в пустошь. Я не Орфей из греческой легенды, который смог спуститься в ад, чтобы спасти свою любимую жену Эвридику. В любом случае Сторми Ллевеллин в ад не попала. Мне не требовалось ее спасать.

Итак, особняк являлся пересадочной станцией. Усилием воли и я, и Шестиглаз могли заставить ее подняться на поверхность или уйти на глубину под мир живых, к которому я пока принадлежал, хотя, возможно, жить мне осталось не так и долго. Что же касается поединка между мной и этим существом, я подозревал, что его способность окружить нас Гдетоеще превосходит мою способность загнать эту реальность на глубину. Мы, повара блюд быстрого приготовления, парни упрямые, но, по слухам, по части упертости демоны нас превосходят.

Седьмой светильник превратился в лампу с отражателем, и мой преследователь подошел достаточно близко, чтобы я разглядел богатство его глаз, необычную форму лица и вспомнил холодную, податливую плоть той твари и невероятную силу.

По части Шестиглаза мистер Хичкок дал мне один и единственный совет: «Бегите, мистер Томас. Бегите». Даже не будучи моим ангелом-хранителем, на чем он настаивал, он играл за правильную команду и своим советом хотел мне помочь.

Я собирался тянуть время как можно дольше, прежде чем выскочить на лестницу и захлопнуть дверь. Я надеялся, что старина Бу успеет привести Верену и остальных детей в раздевалку на первом этаже, прежде чем я последую за ними. Хотя Шестиглаза, несомненно, интересовал только я, не вызывало сомнений, что, увидев детей или учуяв их — эту сладенькую невинность, — он не сможет удержаться и бросится за ними.

При нашей предыдущей встрече это существо не проходило сквозь стены, как призрак, и не плавало над полом, как мистер Хичкок. Я предполагал, что в Гдетоеще, если не в его родной пустоши, чтобы добраться из пункта А до пункта Б, он пользовался такими же средствами передвижения, что и я. Если же я в этом ошибался, меня ждал отвратительный ледяной поцелуй со всеми вытекающими из этого последствиями.

Восьмой светильник стал лампой на цепи, серый псевдобетон приблизился, Шестиглаз заговорил моим голосом:

— Дай мне твой выдох, поросеночек. Я хочу получить его прямо сейчас.

Я переступил порог, захлопнул дверь, спустился только на десять ступенек, по две за раз, когда услышал, как громко хлопнула, ударяясь о стену, дверь этажом выше.

Даже если дети успели спуститься по лестнице, они, конечно же, еще не вышли из раздевалки. Если бы мне удалось добежать до первого этажа быстрее Шестиглаза, я все равно привел бы его с собой до того, как все дети успели выйти из дома, за пределами которого, по моей версии, Шестиглаз преследовать их не мог.

Я добрался до лестничной площадки второго этажа, когда стены вокруг меня посерели. Спускаться по лестнице бегом опасно, по части координации движений я уступаю цирковым акробатам, и дальше испытывать свою удачу мне совершенно не хотелось.

А за спиной тварь, да еще таким интимным голосом, произнесла:

— Дай мне пососать твой язык, поросеночек.

Глава 34

Я распахнул дверь, выскочил с лестничной площадки на второй этаж, следуя совету великого мага бейсбола Сэтчела Пайджа[34], который, впрочем, говорил о жизни вообще: «Не оглядывайся. Что-то, возможно, тебя догоняет». Я бежал, как никогда не бегал, когда играл в бейсбольной команде старшей школы, потому что в бейсболе, к счастью, нет правила, разрешающего противнику заявлять сверхъестественное существо, крадущее души, чтобы оно преследовало раннера, перебегающего от базы к базе.

Короткий коридор вел к двум стеклянным дверям и более широкому коридору за ним. По правую руку все двери закрыли. По левую широкие арки вели в роскошно обставленную огромную гостиную с красивыми персидскими коврами на полу, шкафами с книгами и множеством удобных кресел. В дальней стене стеклянные двери открывались на большую террасу, где спиной ко мне стояли сектанты, дожидаясь появления Кенов с детьми на террасе внизу.

Впереди справа открылись двери лифта. Из кабины вышел мужчина с бровями Печенькового чудовища[35], усами Снайдели Уиплэша[36] и бородкой, не подходящей ни одному мультяшному персонажу или маппету. В каждой руке он нес по бутылке шампанского, уже без проволоки и пробки. Легкий дымок вился над открытыми горлышками. Выражение его лица подсказало мне, что шестиглазая смерть наступала мне на пятки. Сэтчел Пайдж, как обычно, показал себя большим знатоком жизни.

Я бросился к стене направо, проскользнул, может, и протиснулся мимо мужчины с избытком волос на лице, который внезапно оказался на пути Шестиглаза. В тот же момент моя версия, что демона интересую только я, доказала свою полную несостоятельность. Тварь прыгнула на мужчину, свалила на пол, бутылки шампанского покатились по полу, шипя выливающейся пеной и светло-золотистой жидкостью. С дикой яростью Шестиглаз коленом врезал мужчине в промежность, потом еще раз, даже сильнее, доказывая тем самым, что честная игра — не для демонов. Потом схватил мужчину за горло, навалился на него, приблизив свое лицо к его.

Спеша к лифту, пока Шестиглаз увлекся сектантом, я более всего боялся, что дверцы уже закрываются. Понимал, что эта закуска отвлечет демона лишь на несколько секунд, которых мне не хватит для того, чтобы добежать до дальней лестницы. Я сунул руку между дверьми, и у меня засосало под ложечкой: вдруг кромки окажутся ножами гильотины и ампутируют мне руку по самый локоть? Знал, что не следовало мне смотреть фильмы Уэса Крейвена. Но электронный глаз зафиксировал мое присутствие, и двери раскрылись. Я влетел в кабину, нажал на панели кнопку с цифрой «1», потом кнопку быстрого закрывания дверей.

На полу за дверями мужчина, который только что вышел из лифта с бутылками шампанского, лежал на спине, пытаясь закричать, может, и не для того, чтобы выразить свое неудовольствие по поводу разлитого шампанского, но руки демона так сжали его горло, что с губ сорвался писк, напомнивший мне Дональда Дака. Помимо шести глаз, у демона оказалось еще одно отличие, не позволяющее назвать его моим близнецом: открыв рот, он продемонстрировал длинный раздвоенный язык. Насмешливо облизал им губы несчастного сектанта, который всего-то и хотел выпить немного шипучки, наблюдая, как будут мучить и убивать детей.

Издавая звуки, вроде бы говорящие о том, что мне срочно надо в туалет — к счастью, необходимости в этом не было, — я вновь нажал кнопку быстрого закрытия дверей. И еще раз.

За борющейся парой, за широкими арками, в огромной гостиной все изменилось: ковры, кресла, шкафы с книгами исчезали слева направо, по мере того, как серая волна переделывала особняк моего мира в особняк, находящийся в Гдетоеще. Но полностью гостиная не опустела. Я видел поддоны, на которых лежали, как я понял, золотые слитки, многие сотни, указывающие на то, что секта использовала эту комнату в Гдетоеще как тайный сейф, и они знали что-то такое о монетарной системе Соединенных Штатов, что наверняка могло заинтересовать «Уолл-стрит джорнэл». Толпа на балконе, нетерпеливо дожидающаяся начала спектакля на террасе, исчезла, вероятно оставшись на балконе в том мире, который сектанты делили со мной. Мистер Шампань, уже в когтях Шестиглаза, на свою беду, оставался здесь, что вызвало у меня более чем важный вопрос: почему я тоже в этой реальности, почему не остался в особняке в моем мире, когда Шестиглаз усилием воли окружил нас Гдетоеще?

Демону удалось прижаться ртом к открытому рту мистера Шампань, и этот поцелуй, полагаю, не доставил удовольствия им обоим, затрудненный как раздвоенным языком, так и ранее тщательно уложенными, а теперь растрепавшимися усами.

Хотя я не сделал ничего плохого — абсолютно ничего — лифту, он, похоже, затаил на меня обиду, как злобный автомобиль в тех фильмах об автомобилях-убийцах, которые я высмеивал раньше, о чем теперь горько сожалел.

Вновь, вновь и вновь я нажимал на кнопку быстрого закрытия дверей.

Большой палец онемел от напряжения.

Обреченный мужчина беспомощно дергался под напавшим на него демоном. Глаза вылезли из орбит. Мясистое лицо побагровело, потом стало лиловым и начало сереть, когда дерганье постепенно сходило на нет. Во время прощального поцелуя Шестиглаз издавал урчащие, отвратительные звуки, которые могли бы вполне сойти за стоны удовольствия, доносящиеся из постели, в которой оказались Ганнибал Лектер, королева гнезда[37] из фильмов «Чужие» и Гамби[38].

Я вытащил «Глок». Пули на эту тварь никакого воздействия не оказывали. Я вытащил второй «Глок». Забудьте про Клинта Иствуда. В городе Одд-Два-Пистолета. Да, именно так. Я убрал пистолеты.

Двери начали закрываться, и я ощутил такое чувство благодарности, что мне хотелось их расцеловать, да только теперь сама идея поцелуя вызывала рвотный рефлекс.

Не поднимаясь со своей жертвы, Шестиглаз оторвал рот от губ мертвеца. Маленькое облачко пара, похожее на то, что поднималось над горлышками бутылок с шампанским, заплыло в его рот в объятьях отвратительного языка. А когда тоненькие струйки пара попытались просочиться обратно между губами, демон торопливо засосал их в себя, закрыл рот, проглотил. Когда он посмотрел на меня, сквозь уменьшающийся зазор между дверьми, его шесть глаз туманились, возможно, от экстаза, но разом прояснились, и тварь бросилась к лифту… слишком поздно.

Со вздохом и шипением, указывающим на то, что кабина приводится в движение расположенным ниже гидравлическим поршнем, а не тросами и противовесами, она заскользила вниз. С облегчением я закрыл глаза, наслаждаясь движением и звуками спуска.

Элиша Грейвс Отис, который первым в Соединенных Штатах построил совершенно безопасный лифт в пятиэтажном универмаге в Нью-Йорке, вероятно, не задержался в нашем мире после того, как умер в 1861 году. Но если бы его душа вдруг пришла ко мне за помощью, я бы вывернулся наизнанку, чтобы помочь ему перебраться на Другую сторону.

Кабина, возможно, прошла половину расстояния до первого этажа, прежде чем остановилась. Открыв глаза, я увидел, что стою в центре гладкого серого куба. Индикатор, показывающий, на каком этаже кабина, превратился в серую полоску над дверями и уже ничего не показывал. Кнопки на панели управления рядом с дверьми остались, но уже без цифр. Я находился не в кабине лифта, но в некой идее лифта в Гдетоеще.

Тем не менее я нажал ту кнопку, которая раньше опускала кабину на первый этаж. Напрасный труд. Ни одна из кнопок, естественно, не функционировала.

Идея лестницы в этом смысле куда более продуктивнее, чем идея лифта. Как мне уже удалось убедиться на собственном опыте, по серой лестнице я мог передвигаться отсюда и туда, а серый лифт для такого совершенно не годился. Над головой исчезли и матовые панели, и флуоресцентные трубки, которые за ними находились. Потолок выглядел серым и гладким, исчезла даже крышка аварийного люка, которая раньше находилась по центру потолка.

У меня начался приступ клаустрофобии, усиленный тревогой за детей. Бу мог вывести их к нужному месту, но укус Бу не навредил бы живым, и мертвые не лают, точно так же, как и не говорят. Я оставил детей только под защитой слов: «Я не ваш, вы не можете прикоснуться ко мне», но теперь-то я осознавал, что от слов пользы им не больше, чем от так называемого защитника невинных, который умудрился попасть в ловушку в идее лифта.

В этот момент я знал, один из семнадцати умрет, может, больше, чем один, может, все. И если в эту ночь я добьюсь хоть какого-то успеха, это будет частичный успех, сопряженный с утратой, как в тот ужасный день в торговом центре в Пико Мундо. Чем больше крепла моя уверенность в этом, тем меньше становилась кабина лифта, тем сильнее наваливалась на меня клаустрофобия, не давая вздохнуть.

Я давил на стены, пытался раздвинуть двери, но напрасно. Чуть не закричал, но если бы кто-то и находился в этой части Гдетоеще, так это Шестиглаз, который и так знал, где я нахожусь, и едва бы в ответ на мой крик показал бы себя добрым самаритянином. Когда я осознал, что кружу по серому кубу, как испуганная крыса по клетке, я остановился, привалился к стене, обхватил голову руками и принялся изгонять из нее клаустрофобию и страх за детей, который ее усиливал, с тем чтобы очистить разум и начать думать.

Три реальности. Мир, в котором я родился. Черная пустошь. Гдетоеще.

Думать.

Наш мир, материальная реальность, позволял нам использовать законы физики и термодинамики и другие знания, чтобы изготавливать орудия, строить машины, использовать все богатства природы, чтобы обеспечивать себя благами цивилизации, одно из которых — возможность на досуге подумать о смысле нашего существования. Я знал системы и правила нашего мира, как они работали, в той или иной степени, и почему.

Мир пустоши, духовная реальность, назовите ее Адом или как-то еще, темный и злобный, без милосердия, населенный призраками, которые расцветали на ненависти и боли и более всего хотели уничтожить наш мир, чего, в конце концов, и могли добиться через своих союзников в нашем мире, и уничтожить себя, чего им никогда бы не удалось. Если бы я думал об этом достаточно долго, то мог бы представить себе системы и правила их мира, как они работали и, по большей части, почему.

Кроме этих трех был и еще один мир, в который ушла Сторми Ллевеллин, но мне не требовалось знать системы и правила этого места, потому что визионеры и теологи провели тысячелетия, размышляя над этим, да и мне, наверное, дали бы буклет-путеводитель, как только я прибыл бы туда.

Гдетоеще не был ни по большей части материальным, ни по большей части духовным миром, но находился в соединяющей эти миры пустоте, не мир в полном смысле этого слова, а архипелаг рифов, атоллов и островов, которые определенные люди в нашем мире могли использовать на пользу злу, в который могли проникать обитатели пустоши. В этом мире сила воли могла до какой-то степени очерчивать реальность, но при этом представителям и нашего мира, и пустоши приходилось перемещаться так, будто стены, двери и лестницы существовали наяву. Я не думал, что мне хватит времени, чтобы представить себе системы и правила, по которым существовало это странное место… в силу его бесформенности. Нет, не так. В силу…

Скрежет металла и треск привлекли мое внимание к потолку. Даже если бы я хотел остаться в своих мыслях, мне бы это не удалось, потому что грохот усиливался, на сером потолке появилась крышка аварийного люка. Идея выхода. Ее выделила из серости не моя мысль, а Шестиглаза, который на втором этаже пытался раздвинуть двери шахты и спуститься к кабине по лестнице на стене. Этот прямоугольник на потолке на самом деле был идеей не выхода, а входа, крышкой люка, откинув которую демон мог добраться до меня.

На мгновение я не мог понять, почему он выбрал именно такой путь, если благодаря более мощной силе воли он сумел остановить кабину лифта между этажами. Но потом осознал, что кабина оказалась в таком положении, потому что по силе воли мы ничуть не уступали друг другу. Я хотел, чтобы кабина спустилась на первый этаж, откуда я убежал бы в мой мир, куда мой враг не мог последовать за мной, тогда как Шестиглаз хотел, чтобы кабина вернулась на второй этаж, где он мог лишить меня всего своим поцелуем, который отнял жизнь и душу у мистера Шампаня. Получалось, что в силе воли я ничем ему не уступал.

Шестиглазу не удавалось силой воли раздвинуть двери шахты, потому что я хотел, чтобы они оставались закрытыми, вот ему и пришлось наброситься на них с кулаками. У меня разболелась голова.

Внезапно до меня дошло, что, хотя в этом сером кубе отсутствовали флюоресцентные трубки, которые освещали кабину в реальном лифте, в реальном здании, в моем мире, света хватало. Идеи света, без его источника. Меня не окружала темнота чернее ночи, как этого хотел бы демон.

И последним ударом Шестиглазу, похоже, удалось выломать двери шахты на втором этаже, потому что обломки полетели на крышу кабины.

Темнота поглотила меня. Клаустрофобия, которая уже отступала, надвинулась с новой силой.

В лифтовой шахте моего мира специальные скобы вбивали в бетонную стену, чтобы механик при необходимости мог спуститься или подняться по ним. Здесь, в Гдетоеще, существовала идея скоб, вбитых в идею бетонной шахты. Но по ним Шестглаз мог спуститься на крышу кабины, как и в моей реальности.

Глава 35

Ранее я признавал, что души мертвых, задержавшиеся в этом мире, отвлекали меня от естественных наук и математики, к которым, впрочем, особой склонности у меня и так не было. Мои сильные стороны — английский язык и литература, бейсбол и умение приготовить вкусную еду, хотя последнее — от рождения и не требовало учебы.

Правила Гдетоеще, возможно, удалось бы установить с помощью естественных наук и математики, но постигались они так же сложно, как азы тригонометрии. Наверное, мне мешали соображать идея лифта и душевная боль, что дети не вышли из особняка живыми. Хотя обычно я настроен на позитивное мышление, из-за того, что меня то и дело бросало из огня да в полымя, должен признать, что душевная боль едва не перешла в отчаяние, когда я оказался в полнейшей темноте, осознавая, что Другой Одд со своими шестью глазами и раздвоенным языком вот-вот спустится по скобам, вбитым в стену, чтобы вскрыть это консервную банку и вычерпать меня из нее.

Меня это взбодрило. Я тут же осознал, что идея света в кабине — моя идея, а не знак доброй воли со стороны Шестиглаза. И свет ушел только от моей мысли, что кабина может быть темной.

Стоило мне об этом подумать, как идея света вернулась, пусть его источника я так и не обнаружил.

Если Шестиглаз и я обладали одинаковой силой воли и демон желал вернуть кабину на второй этаж, а я настаивал, чтобы она продолжила спуск на первый, патовая ситуация отнюдь не означала, что все должно разрешиться в схватке. Я не питал никаких иллюзий насчет исхода рукопашного боя с неубиваемым противником, обладающим сверхъестественной силой. Даже мистер Шварценеггер не мог надеяться победить в этом поединке в те дни, когда еще не стал губернатором и продолжал тренироваться.

Я предполагал, что правила Гдетоеще невозможно даже представить себе, потому что место это такое бесформенное, независимое от законов физики, и термодинамики, и других принципов материального мира. Но душевная боль за детей привела меня не к отчаянию, а к лихорадочному поиску приемлемого решения, подстегивающему мыслительные процессы. И действительно, мне удалось сделать очень важный вывод: если по силе воле мы с Шестиглазом равны, победит тот из нас, кто умнее.

Ум требует воображения. У зла с воображением не очень. Оно предлагает одни и те же грехи со столь бесконечно малыми вариациями, что только слабоумному не становится скучно от такой жизни. Зло стремится уничтожить, а для уничтожения воображение не требуется. Оно нужно только для созидания, чтобы сотворить что-нибудь новое и удивительное, будь то песня или айпад, роман или новое покрытие для сковороды, более долговечное, чем тефлон, новый аромат мороженого или космический корабль, который долетит до Луны и вернется обратно. Живое воображение повара блюд быстрого приготовления со свободной волей должно легко восторжествовать над хилым воображением демона — в любое время, в любом месте.

Вместо того что желать, чтобы кабина спустилась вниз по шахте и не стояла на месте, удерживаемая силой воли Шестиглаза, я представил себе, как гидравлический поршень поднимает и опускает кабину по шахте, а как только идея гидравлического поршня возникла перед моим мысленным взором, я вообразил, как он внезапно выходит из строя, больше не может поддерживать кабину и она падает на первый этаж.

Бам! Хорошо, что падать пришлось только пол-этажа, иначе я мог бы удариться головой и потерять сознание или получить серьезные травмы. А так меня только сбило с ног, но я тут же вскочил. Двери передо мной раскрылись, как я себе это и представлял, и я рванул из лифта в коридор.

Я оставался в Гдетоеще, в гладком пустом сером здании, но конструктивно его планировка оставалась той же, что и в реальном здании в моем мире. Я прекрасно понимал, что Шестиглаз, этот целующийся дурак, уже мчится к лестнице по второму этажу. Вот и я побежал быстрее, чем когда-либо бегал. Я искал пустующий обеденный зал и нашел его, искал пустующую кухню — и нашел, подскочил к одной из стеклянных дверей, которая вела на заднюю террасу, и открыл. Увидел, что логика меня не подвела: за дверью лежал мой мир. Поместье граничило с пустошью только со стороны озера, куда каким-то колдовством они могли пригласить того, кому поклонялись.

Раскрытие истинной и скрытой природы мира едва не погубило меня. Я всем сердцем надеялся, что дальнейшие уроки — а в том, что мне еще предстояло многому учиться, я не сомневался — будут чуть отложены и я успею съесть мясной рулет под сырным соусом, картофель-фри и салат из шинкованной капусты. А еще мне хотелось бы убедиться, что я завершил первый семестр, сохранив здоровую психику.

Я поспешно пересек террасу, спустился на лужайку, но футов через двадцать остановился и оглянулся, посмотрел на особняк, логово колдуньи, как ни назови. Через окна я видел не серость Гдетоеще, а теплый и уютный свет в окнах как, собственно, и прежде. Ни на кухне, ни в других комнатах не было ни души. Конечно же, все собрались на балконе второго этажа, все еще ожидая появления двух Кенов и семнадцати пленников, хотя после удара гонга прошло две минуты.

Бу и детей я тоже не видел, а это означало, что от особняка они ушли достаточно далеко, если вообще не покинули уже территорию поместья.

Я вновь прибег к помощи психического магнетизма: нарисовал перед мысленным глазом Верену Стэнхоуп с ее конским хвостом и серо-зелеными глазами — и поначалу ничего не почувствовал. Ничего, абсолютно ничего. Прежде чем запаниковать, осознал, что мой дар подвел меня, потому что я требовал от него что-то почувствовать. При всем безумии калифорнийцев это тем не менее иногда правда: надо выключить мотор и плыть по течению.

Хотя облаков еще хватало, вдруг выплыла луна, огромный круглый серебряный корабль в темном, но сверкающем море. Луна очень успокаивала, за исключением, разумеется, вервольфов, и, купаясь в ее свете, я трижды глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

И внезапно двинулся в ту сторону, куда, возможно, ушли дети… как оказалось, к сатанинской церкви, где четырнадцать черепов большерогих баранов лежали на высоких пьедесталах. Остановился через пятьдесят футов, потрясенный тем, что Бу мог привести их в это место.

Четвертый быстрый вдох и шумный выдох прочистили мозги. Я осознал, что они могли пройти мимо церкви и углубиться в лес. Так что мне следовало перестать волноваться. В бесчисленных правдивых историях собаки терялись во время отдыха, их крали и увозили на большие расстояния, но они находили путь домой, пробегая сотни миль по незнакомой территории. Собака-призрак, вероятно, владела множеством трюков, о которых живые собаки не имели ни малейшего понятия. Бу наверняка знал миссис Фишер, потому что побывал в комиссионном магазине Армии спасения, когда она ждала меня в припаркованном у тротуара лимузине. И Бу точно знал, где найти меня, когда он потребовался мне, чтобы вывести детей, не подвергая их опасности. Так что ему, конечно же, не составляло труда найти миссис Фишер в ее сверхдлинном лимузине. А если бы моя собака-призрак заблудилась, появился бы мистер Альфред Хичкок и указал ему дорогу.

Если я безумен, никакой фрейдистский психиатр не сможет мне помочь. Думаю, после нескольких сессий психоанализа его самого увезут в дурдом.

Поскольку я не проходил эту часть двора по пути к дому, раньше я не видел круглой беседки, которая стояла в десяти ярдах по мою левую руку. Я поспешил к ней, сдергивая «Токэбаут» с оружейного пояса.

Белая, диаметром примерно двенадцать футов, с резными стенами и украшенной зубцами крышей, она казалось миражом, словно перенеслась из Сказочной страны. Иной раз избыток растления и уничтожения сокрушали даже убежденного сатаниста, и он начинал думать, что это работа, причем далеко не самая легкая. Вот им и требовался отдых от постоянных убийств и бесконечной борьбы с силами добра: минуты, может, и час-другой в менее удушающей атмосфере. И ничто так не облегчало душу, как короткие мгновения, проведенные в этой воздушной беседке в солнечный день, с разлитым в воздухе запахом лилий, с щебечущими вокруг птицами, если уделить их сочинению оде Злу, подкрепляясь при этом человеческим «сладким мясом»[39].

Под крышей беседки, присев ниже поручня, бегущего по периметру, я включил «Токэбаут», предварительно убедившись, что громкость минимальная.

— Вы здесь, миссис Фишер? Прием.

Сквозь статические помехи донесся ее голос:

— А где же мне еще быть, дорогой? Прием.

— Я просто боялся, что вы вне радиуса действия. Будьте готовы, дети на пути к вам. Прием.

— Я уже поняла, что не стоит мне ждать на этой проселочной дороге, и подъехала ближе к тому съезду. Прием.

— Хорошо. Это хорошо. Их ведет собака, мэм, хотя вы ее увидеть не сможете, потому что это собака-призрак. Но детей вы увидите, это точно. Прием.

— Ты такой забавный, дитя. Как приятно знать, что ты жив. Прием.

— Благодарю вас, мэм. С вами тоже весело. Конец связи.

Когда я вернул «Токэбаут» на оружейный ремень и вышел из беседки, облака вновь спрятали луну.

И прежде чем я двинулся по следу детей, до меня донеслись голоса. Оглянувшись, я увидел, как несколько людей вышли из дома на заднюю террасу, и заметил я их только благодаря подсветке сзади. Они же в отсутствие луны увидеть меня никак не могли. Еще три человека появились с северной стороны дома, голоса доносились и с южной.

Кого-то, вероятно, послали на третий этаж, чтобы выяснить, почему Кены не отреагировали на гонг. Их нашли мертвыми с натянутыми на головы свитерами, и теперь за это кому-то предстояло заплатить, возможно, в прямом смысле этого слова.

Глава 36

Никто не прокричал: «Хватайте его!» — или что-то в этом роде, из чего следовало, что меня пока не обнаружили.

Лес находился далеко, меня отделяло от него открытое пространство. Луна могла появиться вновь. Несмотря на темную одежду, они бы увидели меня, стоило вспыхнуть небесной лампе, а я не хотел указывать им направление, в котором ушли Бу и дети.

Между беседкой и конюшней кое-где росли отдельные деревья, да и кустарники тоже. Я вытащил «Глок» и двинулся в том направлении, а ночь оживляло все большее число голосов.

У них могли быть пистолеты. У них могли быть ножи. Только Господь Бог знал, что у них еще могло быть. И они, разумеется, не хотели схватить меня мертвым. Я им требовался живым, чтобы закончить свои дни на стальной сцене, здесь или в каком-то другом их тайном убежище. Они бы сдирали с меня кожу, с головы до ног, пока я не выболтал бы каждый известный мне секрет, хотя такое могло произойти до того, как они начали бы сдирать с меня кожу, если б решили в моем присутствии поделиться дорогими их сердцам воспоминаниями о прежних убийствах, совершенных их тесной компанией.

Я чувствовал себя Фродо в Мондоре, только без верного Сэмвайза, готового сражаться со мной плечом к плечу, да и не знал я, куда положил это чертово кольцо. Когда появился бы Голлум, он бы все равно откусил мне палец, с кольцом или без кольца, просто ради того, чтобы откусить. Если вы не читали «Властелина колец», прошу меня извинить за эти подробности.

Присев под первым деревом, встретившимся мне на пути, я оглядел территорию, лежащую впереди, и не заметил на ней сектантов. Когда посмотрел в сторону беседки, увидел троих людей с фонарями. Они освещали землю перед собой, спеша к своей церкви. Поиски набирали обороты.

Прежде чем облака перестали мне помогать и луна стала предательницей, я, пригнувшись, побежал к высокой сосне и, прижавшись к стволу, оглядел ночь. Хотел продолжить путь к следующему дереву, но появились трое людей, которые спускались по пологому склону от дома, прорезая темноту лучами своих фонарей. Я обошел ствол за мгновение до того, как один из лучей выхватил из темноты ствол сосны, перед которым я только что стоял.

Без собаки-призрака я не хотел идти сквозь лес к дороге, где ждала миссис Фишер. Психический магнетизм притянул бы меня к ней, и, скорее всего, в лесу нашлось бы достаточно оленьих троп, по которым я мог идти, вместо того чтобы ломиться напрямую, но мне пришлось бы воспользоваться своим фонариком, а такого я позволить себе не мог.

Поэтому я намеревался уйти через подъездную дорогу, по которой и пришел сюда. Но отряд сектантов наверняка ее уже блокировал. Чтобы воспользоваться дорогой, мне, скорее всего, пришлось бы перебить всех, кто встретился бы мне на пути, а уж потом искать лимузин, припаркованный на обочине шоссе. Несомненно, миссис Фишер умела обращаться с оружием, выглаженная и полностью синяя, но она не смогла бы сдерживать армию сектантов, одновременно усаживая детей в пассажирский салон лимузина.

Трое людей продолжали идти к конюшне, а я уже заметил других, которые шли вдоль кромки леса. Скоро им предстояло найти спящих доберманов.

Ночь все более напоминала бочку пороха. Бикфордов шнур уже запалили.

Покинув дом, я исходил исключительно из того, что они знали, кого ищут, но, похоже, в этом ошибался. Роб Баркетт, Джинкс и оба Кена уже покинули этот мир, а потому никоим образом не могли сообщить им мои приметы. Шестиглаз видел мое лицо, в точности копирующее его, только с более привычным количеством глаз, но, даже если демон и обожатели дьявола играли в одной команде, это не означало, что они постоянно обменивались эсэмсками.

В любом случае с зажженным фонариком я всегда мог сойти за одного из сектантов, ищущего незваного еретика, который нарушил святость их религиозной службы. С пистолетом в правой руке и фонариком в левой, я решительно вышел из-за сосны и направился к автомобильной стоянке, за которой лежала дорога, выводящая к шоссе.

Так много лучей ручных фонариков ощупывали территорию поместья, что мне это напомнило эпизод из «Инопланетянина», когда Питер Койот и другие федеральные агенты прочесывают леса и поля, пытаясь выйти на след маленького гостя с другой планеты. В сложившейся ситуации инопланетянином был я, и мне просто хотелось домой, но эти поисковики перебрались сюда из другого фильма, «Ребенок Розмари».

Когда я проходил мимо заднего борта «ПроСтара+», кто-то выступил мне навстречу и направил луч фонаря в лицо в тот самый момент, когда я осветил его лицо, и мы оба застыли, как громом пораженные. Маскарадный ковбой! Верховный жрец секты. В том самом костюме из видения, когда он сжигал троих маленьких детей. Вероятно, наша встреча поразила его даже больше, чем меня, потому что он считал меня мертвым, а я знал, что он жив. Он держал в правой руке пистолет с глушителем, как и я. Одновременно у нас вырвалось: «Ты!». Мы направили оружие друг на друга, но сразу никто не выстрелил. Я колебался, потому что подумал, а вдруг он скажет мне что-то такое, о чем я мог узнать только от него. Он, как мне представляется, — потому что чувствовал себя неуязвимым, пусть я убил Кенов и освободил детей.

— Где они? — спросил он.

— Где кто? — переспросил я.

— Послушай, падла, мне нужны эти дети. Я обещал и привык держать свое слово.

В нем чувствовался страх, возможно, по той простой причине, что ему, если он не приносил в жертву тех семнадцать детей, грозила вечность в аду, где пришлось бы питаться джемом из соплей, приготовленным без добавления сахара. Я уже понял, о чем хочу его спросить, но сначала сказал:

— Я думаю, что теперь круг для меня замыкается.

В ярости он спросил:

— Где эти сопливые маленькие паршивцы?

Я ответил:

— Думаю, мне скоро придется поехать домой.

Он взревел:

— Ты прелюбодейский маленький прелюбодейский прелюбодей, ГДЕ ЭТИ ДЕТИ?

Я же задал вопрос, который требовалось задать:

— Вы сами или такие же, как вы, планируете что-то для Пико Мундо?

Его глаза округлились, и я получил ответ. Он выстрелил мне в грудь в тот самый момент, когда я выстрелил ему в грудь. Два «уф-ф-ф» практически слились. Поскольку на нем кевларового бронежилета не было, он упал. Я, пусть и в жилете, тоже упал, хотя пуля расплющилась о пуленепробиваемый материал и не добралась до меня. Но я почувствовал, что мне в грудину ударил сильно брошенный бейсбольный мяч. Он выронил пистолет. Я — фонарик. Пнул оружие, чтобы он не смог его достать. Он попытался ударить ногой по моей руке с пистолетом, но с пулей в груди потерял координацию и силу. Он харкнул кровью, и я тоже выплюнул кровь, потому что прикусил язык. Он слабел и быстро уходил. Обозвал меня нехорошим словом, намекающим, что я замечен в инцесте, тогда как я, восстановив дыхание, назвал его психом. Взял фонарь из его руки и выключил.

Мой фонарик, лежащий на земле, светил на меня и привлек его внимание к чему-то, потому что он спросил надрывным, дрожащим голосом:

— Почему ты это носишь? Где ты это взял? — Я понял, что его изумил восклицательный знак из бриллиантов и рубинов, брошь, которую миссис Фишер приколола к рукаву моего свитера. Он же продолжал спрашивать. — Кто ты? Кто ты, чтобы это носить?

Вместо ответа я сказал:

— Наш разговор закончен, Лайл Хетлэнд, — и оборвал его страдания еще одним выстрелом, в шею.

Подавляя рвотный рефлекс, я поднялся и привалился спиной к заднему борту восемнадцатиколесника. Быстрый обзор ночи показал, что наша стычка внимания не привлекла. Но лучи фонарей по-прежнему рассекали темноту во всех направлениях.

Будучи сторонником позитивного мышления, я подумал, что смерть ковбоя — хороший знак, указывающий, что теперь, когда мой главный враг мертв, я смогу выйти из поместья целым и невредимым. И тут ночь действительно взбесилась.

Глава 37

Выключив фонарик, я оттащил ковбоя к боковому борту и закатил под восемнадцатиколесник, устроил, можно сказать, на покой, путь в данном случае речь шла о вечном покое. Я не хотел тратить на это время, но и не оставлять же тело на открытом месте, где на него мог наткнуться кто угодно, тем самым усугубив мою ситуацию.

Как только мертвец занял положенное ему место, в кузове раздался сильный удар. В Лос-Анджелесе, заглянув в кузов, я убедился, что он пуст, если не считать решетки из нержавеющей стали с различными символами, от кельтского креста до свастики и анкха, за которой внутреннюю поверхность кузова выкрасили в черный свет и разрисовали теми же желтыми символами. Новые удары, раздающиеся изнутри, убедили меня, что теперь в кузове кто-то есть.

Я только что освободил семнадцать похищенных детей, и напрашивалась мысль, что ковбой по пути из Лос-Анджелеса поместил в кузов еще нескольких пленников. И потому следовало обыскать мертвеца, найти ключи, открыть дверцы заднего борта и…

— Любопытство желательно не всегда. — Мистер Хичкок так напугал меня, что я подпрыгнул и взвизгнул, словно собака, которая наступает на свой хвост. Ей не столько больно, как она злится на себя.

В молочном лунном свете в режиссере определенно было что-то призрачное, и не только потому, что он, будучи Альфредом Хичкоком, умер более тридцати лет тому назад. Думаю, он хотел казаться призраком, чтобы лучше донести до меня важность своих слов.

— Сэр, я подумал: может, этот парень держит в трейлере других пленников…

— В этом трейлере только один пленник, мистер Томас, и совсем не тот, которого целесообразно освобождать.

— Но…

Мистер Хичкок перебил меня вскинутой рукой.

— Вновь подчеркиваю, я не ваш ангел-хранитель, который, подозреваю, не приглядывает за вами в должной степени. Но после ваших достижений этой ночью я испытаю глубокое разочарование, если в самом конце вы сделаете что-то глупое и вас расчленят.

— Меня это тоже разочарует.

— Господин, которому принадлежал этот трейлер, воспользовался древним ритуалом, чтобы вызвать демона, и с тех пор держал его под замком.

— Г-м-м. Вызвал… демона?

— Пока демон находился под контролем, этот господин мог пользоваться его силой.

— Какого демона?

— Давайте не углубляться в подробности, мистер Томас. Просто демона. Теперь этот господин мертв, и вышеуказанный демон долго в трейлере не просидит.

— Но…

Что-то находящееся внутри ударило в боковую стену рядом со мной, и металлическая стенка выгнулась у меня перед носом.

Я вновь взвизгнул, а мистер Хичкок указал:

— Нам нужно переместиться на более дружественную территорию.

Что-то невероятно сильное и неистовое начало метаться по кузову, колотиться о стены и крышу, раскачивая трейлер, надвигая кузов на тягач, заставляя рессоры жалобно скрипеть, а покрышки — ползти по асфальту. Внезапно трейлер замотало, задние габаритные огни на нижней раме взорвались от напряжения.

Я пятился от «ПроСтара+», а остальные сектанты, обыскивающие территорию и услышав этот грохот, наоборот, побежали к автомобильной стоянке. Множество лучей фонариков одновременно скрестились на трейлере, словно стремились привязать его к земле, совсем как лилипуты со своими веревками хотели обездвижить Гулливера. И восемнадцатиколесник, похоже, оскорбился таким вниманием с стороны сектантов, потому что принялся раскачиваться еще сильнее, и я подумал, что кузов сейчас оторвется от тягача и повалится набок.

Похоже, все поняли, что означает столь необычное поведение трейлера. Послышались крики изумления, потом проклятья, и сектанты стремглав бросились к своим легковушкам и внедорожникам, которые стояли рядом с большим трейлером.

У страха есть одна необычная особенность. Если его вываливается на тебя очень много в короткий промежуток времени, он выматывает тебя донельзя, ты думаешь, что уже не реагируешь на него, высосан досуха, покончил с ним, потому что ничто уже не может тебя напугать, ты плюешь на все, становишься бесстрашным. А потом что-то случается, скажем, ты видишь ужас всех этих убийц-сатанистов, и страх мгновенно возрождается, твоя чаша ужаса вновь полна до краев, и ты уже мчишься от беды на полной скорости.

Я подумал, что оптимальный вариант — отнять один из автомобилей у хозяина, пригрозив ему пистолетом, и уехать вместе с остальными.

Мистер Хичкок, казалось, прочитал мои мысли, потому что воскликнул, возвысив голос:

— Дельный совет — держитесь подальше от всего, принадлежащего этим людям, мистер Томас. На своих двоих. Поторопитесь.

Я побежал к дороге, но, прежде чем добрался до места, где кроны сосен смыкались над асфальтом, образуя тоннель, который тянулся чуть ли не до ворот, грандиозный грохот заставил меня остановиться. Повернувшись, я увидел, как «ПроСтар+» крутится на месте, словно подхваченный торнадо. Тягач оторвало, как пушинку, кузов вращался в воздухе, разбрасывая части, а потом рухнул и застыл, словно гигантский невидимый ребенок бросил его, наигравшись.

Мистер Хичкок появился рядом.

— Мистер Томас, возможно, вам будет трудно в это поверить, но в жизни меня всегда отличала брезгливость, и после моей смерти мало что изменилось. Оставаться в этом месте у меня нет ни малейшего желания.

Пара внедорожников уже выезжала со стоянки, но далеко им уехать не удалось. Оба перевернуло, будто они попали под ударную волну мощнейшего взрыва, хотя ничего не взрывалось. Другие автомобили начали раскачиваться взад-вперед, из стороны в сторону, сдвигаясь друг к другу, словно находились в гидравлическом прессе, который превращает корпус автомобиля в металлический куб размером не больше кресла, хотя на этот раз сразу сдавливались много автомобилей.

Я унюхал что-то знакомое. Запах, сладкий, как благовоние, но при этом предполагавший разложение. С этим дурным запахом я сталкивался лишь однажды, когда он наплыл на меня из пустого черно-желтого кузова, через стальную решетку с множеством символов. И вновь я почувствовал холод, который сопровождал запах, только уже не легкое дуновение, а сильный ветер, от которого лицо закололо, как от ледяного дождя.

Посмотрев в сторону озера, я увидел, что свет факелов вновь отражается от черной поверхности воды. Связь между поместьем и пустошью разорвалась. Но тварь, которую захватил и держал в трейлере Лайл Хетлэнд, вырвалась на свободу и намеревалась надрать зад всем, кто попадется под руку.

Какой-то сектант побежал к дороге. Споткнулся непонятно обо что, начал падать — и внезапно его разорвало на части. Я сразу вспомнил слова мистера Хичкока о расчленении и бросился бежать со всех ног.

Мчался по тоннелю, образованному кронами сосен, а шум за моей спиной только усиливался. Я ожидал в любой момент взлететь в воздух, но миновал половину пути с головой на шее и всеми конечностями на положенных местах. Увидел полноватого режиссера, который стоял по другую сторону низких ворот, куда он перенесся способом, доступным только призракам. Помахал мне рукой, заметив, что я приближаюсь к нему, довольный тем, что я внял его совету и действовал соответственно.

Как только я обошел ворота, шум за моей спиной мгновенно оборвался. Удивленной вдруг наступившей тишиной, я остановился, повернулся, всмотрелся в тоннель. Конечно же, увидеть территорию поместья и особняк я не мог, но нисколько не сомневался, что и царивший там хаос никуда не делся.

— Им не хотелось, чтобы соседи их подслушивали, — объяснил мистер Хичкок, — пусть рядом никто и не живет, и они наложили заклятие, действующее в границах поместья.

Едва я вернулся за ворота и шагнул к тоннелю в соснах, шум вновь ударил по барабанным перепонкам. Создавалось ощущение, что рушились целые миры. Тишина устраивала меня гораздо больше, и я направился к режиссеру.

Ночь выдалась прохладной, плато купалось в серебристом свете. Луна более не казалась кораблем в черном море. И я внезапно подумал о глазе с катарактой, который внезапно открылся, чтобы посмотреть на меня из-под сгнившего савана на лице мумии.

— Сэр, когда это закончится? — спросил я. — Уничтожение, месть.

— Не бойтесь, мистер Томас. Ярость демона не выйдет за пределы поместья.

— Демон, — повторил я буквально по слогам, надеясь понять, что это значит. Значение слова, конечно, знал. А вот его смысл… — Демон.

— Он не принадлежит этому миру, знаете ли. А теперь его освободили от уз. Он, образно говоря, сведет счеты и отбудет.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Демон, — вновь повторил я.

— Для вас это все внове, мистер Томас. Теперь вы узнали чуть больше об истинной природе мира и тревожитесь, что одно поведет к другому.

— Да, сэр. Именно это меня и тревожит.

— Не унывайте. Маловероятно, чтобы с вами еще раз случилось что-то подобное.

— Маловероятно?

— Практически невозможно.

— Демон, — повторил я.

— Имейте терпение, молодой человек. Все устроится.

— Очень на это надеюсь.

— И правильно.

В двух сотнях футов от нас, где миссис Фишер припарковала лимузин, вспыхнули фары, погасли, снова вспыхнули и погасли.

— Она говорит, что все дети в пассажирском салоне. Ни один не потерялся и не получил травмы.

— Верный старина Бу!

— Собаки… — В голосе режиссера слышалась искренняя нежность. — Я всегда любил собак. Как и вы, мистер Томас.

— Вы можете называть меня Одд. Мне бы это понравилось. Или Одди.

— Да, мистер Томас. И вы можете называть меня Хич.

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

Мистер Хичкок не дематериализовался, как обычный призрак, не поплыл впереди, в футе-другом над землей. Вместо этого пошел рядом, положив руку мне на плечо.

— Когда я был жив в физическом смысле этого слова, недостатков у меня хватало, как и у любого другого. Временами я не знал меры ни в еде, ни в питье.

Я понятия не имел, к чему он ведет.

— Помнится, однажды попал на бал в Альберт-Холле, в Лондоне, и так много выпил, что все, казалось, начало рушиться на меня… люди, стены, все… Боюсь, я очень огорчил дорогую Альму.

— Сэр, мне трудно представить себе, чтобы вас качало, чтобы вы потеряли контроль над собой. — На съемочной площадке его знали как перфекциониста, который контролировал все и вся.

— Нет, разумеется, ничего такого я не допустил. Просто сел и ушел в себя, не поддерживая разговор, отчего казался скучным и грубым.

Несколько шагов мы прошли молча.

— Меня воспитывали иезуиты, вы знаете, — продолжил он. — Дисциплину они поддерживали строжайшую. Я жил в ужасе перед приором и его наказаниями, и это привело к тому, что еще в детстве у меня развилось отвращение к поведению, которое могло рассматриваться плохим. Я стал бояться моей способности совершить что-то нехорошее или допустить ошибку, и это переросло в боязнь власти, которая превратилось чуть ли не в фобию.

Возможно, я поступил правильно — не спросил, какую способность к злу ставил себе в вину режиссер «Психоза». Как оказалось, она была меньше, чем я ожидал.

— Взрослым я любил водить автомобиль, сидеть за рулем, глядя на уходящее вдаль шоссе. Но я так боялся, что меня остановит дорожный полицейский… боялся, как смерти, мистер Томас, и едва мог вести машину. Так что за руль садилась Альма или наемные шоферы, даже когда я еще не мог позволить себе нанимать их. Всегда ставить под вопрос свои мотивы — это нормально, но бояться своей способности совершить что-то неправильное и потому ограничивать себя во многих аспектах жизни — ужасная ошибка.

Будь я отцом и кладезем мудрости и если бы хотел передать ее сыну, наверное, это происходило бы в такой же манере.

— Моя девушка, Сторми Ллевеллин, никого лучше я не знал. Она была удивительной, сэр. Она верила, что эта жизнь первая не из двух, а из трех.

— Такой философский подход поразителен для молодой женщины, которая работала в кафе-мороженом, — говорил он искренне, без намека на иронию.

После увиденного мною только что, наверное, в эту ночь только это и могло меня удивить.

— Сторми говорила, что эта жизнь — тренировочный лагерь. Она говорила, что мы должны преодолевать все преграды этого мира, невзирая на раны, которые мы при этом получим, если мы хотим получить вторую жизнь. Это же наша подготовка к ней, понимаете. После тренировочного лагеря следует, как она говорила, служба. Нашу жизнь на службе она представляла себе одним нескончаемым приключением, словно это все приключенческие романы, слившиеся в один.

— А третья жизнь, мистер Томас?

— Она думала, что после завершения службы нас ждет вечная жизнь.

Я остановился, вытащил бумажник из кармана джинсов, открыл на пластиковом окошке, за которым держал карточку. Я мог прочитать ее при лунном свете. Собственно, мог бы прочитать и в темноте: «ВАМ СУЖДЕНО НАВЕКИ БЫТЬ ВМЕСТЕ».

— Мы получили ее от гадальной машины на ярмарке, когда нам было по шестнадцать.

— «Мумия цыганки», — назвал он машину. — Впечатляющее устройство. Я бы обязательно использовал его в фильме, если бы снял еще несколько.

Я оторвался от карточки и встретился с ним взглядом. Доброта в его глазах напомнила мне о моих ближайших друзьях в Пико Мундо.

Неподалеку крикнула сова, ей ответила другая, в отдалении. Две обычных совы в обычную ночь.

— Я верю той карточке, сэр. Верю абсолютно. Не сомневаюсь, что ничего правдивее быть не может.

Он улыбнулся и кивнул.

— Что вы об этом думаете, сэр? Я действительно хочу знать. Что вы думаете об этой карточке?

— Вы еще не готовы к тому, чтобы покинуть этот мир, мистер Томас.

— Я чувствую, что не задержусь здесь надолго. Круг замыкается, я возвращаюсь к тому, как все началось в Пико Мундо.

— Чему быть, того не миновать.

Я улыбнулся:

— Теперь вы говорите как Аннамария.

— А почему нет? — ответил он вопросом, дав мне пищу для размышлений.

Я убрал бумажник.

— Тренировочный лагерь. Иногда, сэр, подготовка кажется излишне тяжелой.

— В ретроспективе — нет, — заверил он меня.

Мистер Хичкок прошел со мной до лимузина. Указал не на дверцу пассажирского сиденья кабины, а на дальнюю с той же стороны, которая вела в салон, и стекло, приводимое в движение электромотором, опустилось.

Я наклонился к окну и заглянул в салон. Дети заполнили его целиком, двое сидели на полу, но мне показалось, что всем удобно. Они выглядели усталыми, но не сонными, совершенно не сонными.

Они молчали, но не выглядели испуганными. Ни мне, ни им в этот момент говорить не хотелось.

Бу лежал на полу у ног Верены Стэнхоуп. Девочка подняла две руки с оттопыренными большими пальцами.

Я убрал голову, стекло поднялось.

— Не уверен, как мы теперь с этим справимся, — признался я мистеру Хичкоку.

— Миссис Фишер знает, что делать.

— Да, — кивнул я и начал снимать плечевые кобуры. — Пожалуй, я бы удивился, если бы она не знала.

Он указал на луну. Хотя небо очистилось, в воздухе висел тонкий туман — может, и пыль, — рассеивающий свет, и вокруг луны возникла корона, концентрические круги, меняющие цвет от бледно-синего до пурпурно-красного.

— Красиво. Создает настроение. Разумеется, этого можно добиться спецэффектами, но наяву смотрится лучше.

— Не могу я привыкнуть к тому, что вы говорите. — Я повернулся к нему спиной, чтобы он расстегнул кевларовый жилет. — Так хочется, чтобы у нас нашлось время обсудить ваши фильмы. У меня к вам как минимум тысяча вопросов.

— Теперь я не снимаю фильмы, мистер Томас.

Я повернулся к нему:

— Мы еще увидимся, сэр?

— Трудно сказать.

— Трудно или нельзя говорить?

Он приложил палец к губам, словно показывая, что нельзя это обсуждать.

И поднимаясь в воздух, на прощание добавил:

— Одди.

— Хич.

Он не просто поднимался вверх, но при этом и удалялся от меня, быстро, еще быстрее, пока не исчез за узкой полоской оставшихся облаков.

Каким он был удивительным человеком!

Крикнула сова, другая ей ответила. Две обычных совы в экстраординарной ночи, в необъятном мире, который так и останется непостижимо загадочным для живых.

Глава 38

Хотя день выдался очень уж длинным и трудным для миссис Фишер, особенно учитывая ее возраст, выглядела она свежей и бодрой, когда с заросшего соснами горного плато мы направлялись на равнину, где в изобилии росли кактусы и мескитовые деревья.

— Как ты, дитя? — Она искоса посмотрела на меня.

Ответил я после долгой паузы: оценивал свое состояние.

— Меня пугает, что это становится легче.

— В смысле, убивать?

Пистолеты, кевларовый бронежилет и оружейный ремень грудой лежали на полу перед сиденьем, между моих ног.

— Да, мэм. Убивать.

— Сколько?

— Пять.

Я подумал о Джинкс. О синих глазах под желтыми контактными линзами. О том, что она выглядела бы совсем иначе без готской косметики и соответствующей атрибутики.

Миссис Фишер нарушила паузу:

— Ты знаешь, кем они были… эти люди. Ты знаешь, что они делали и собирались сделать.

— Да, мэм. Я сделал только то, что должен. Но это все равно слишком легко.

— Может, потому, что с такими плохими людьми раньше тебе встречаться не доводилось.

— Может.

Мы спустились на равнину, проехали «Торговый пост Джеба», скромные домики, комплекс зданий побольше, возможно, складов. На автостраде миссис Фишер повернула на восток, к Лас-Вегасу.

Из Вегаса похитили только четверых детей из семнадцати.

— Куда мы едем, мэм?

— Именно в то место, куда нам надо. Ты увидишь.

Через какое-то время мы съехали с автострады на Южный бульвар Лас-Вегаса, где ночь раскрашивал разноцветьем пульсирующий неон, где вздымались фонтаны и пенились водопады, где архитектура обещала элегантность или дикое наслаждение, может, и первое, и второе, где каждый нюанс дизайна говорил, что деньги — это блаженство и на них можно все купить, в крайнем случае арендовать, где афиши обещали фантастические развлечения, где толпы запрудили тротуары, то ли направляясь на шоу, то ли возвращаясь с него или переходя из одного казино в другое.

Я полагаю, эти туристы являли собой радость, веселье, удовлетворенность и счастье во всех их проявлениях. Но когда я вглядывался в выражение лиц, они казались мне масками, под которыми скрывались беспокойство, предчувствие беды, тревога, замешательство и сомнение, а язык тел говорил об озабоченности и нетерпении. Возможно, сказывалось мое настроение, коллекция голов и другие жестокости стояли перед глазами, но эти люди на тротуарах представлялись мне беженцами из скучных и серых мест, а причины их бегства они и сами не понимали. Они приехали сюда, чтобы найти веселье, утерянное везде, веселье, и яркость жизни, и свободу, и надежду, но уже начали подозревать, пока на каком-то подсознательном уровне, что этот многомиллиардный, самый большой карнавал в истории человечества, в конце концов, совсем не оазис, а всего лишь другая разновидность пустыни, из которой они бежали.

В тот момент, наверное, не было ни одной вечеринки в мире, в которой я бы не нашел изъяны.

Миссис Фишер покинула знаменитую Стрип, одна длинная равнинная улица сменялась другой, потом дорога пошла в гору, и наконец-то мы свернули на подъездную дорожку к не бросающемуся в глаза, но определенно уютному дому, во всех окнах которого горел теплый свет. Дружелюбная пара, мужчина и женщина, пятидесяти с небольшим лет, вышла нам навстречу и помогла отвести детей в дом. Никто не называл своих имен, не спрашивал моего, но приветствовали меня так, будто мы знали друг друга много лет… и это относилось ко всем, с кем я здесь встретился.

Я понял, что Бу, который верно следовал на Вереной, уже не моя собака-призрак и нашел себе нового спутника.

В этом просторном двухэтажном доме ценили и уважали книги, полки с которыми я видел едва ли не в каждой комнате. Эти люди построили храм семье и дружбе, с фотографиями близких на столах, каминных полках, стенах. Каждый уголок предназначался для создания хорошего настроения: продуманно расставленная мебель, уютные ниши, диваны у окон, способствующие непринужденной беседе. Но при всей царящей в доме безупречной чистоте и порядке ты не чувствовал, что находишься в музее, тебе предоставлялось право ставить ноги куда угодно, как ты вел бы себя в собственном доме.

Я могу описать, что произошло здесь в последующие несколько часов, но не могу объяснить. Так хорошо я проводил время только со Сторми.

Мы прошли в гостиную, где нас ждали три собаки: золотистый ретривер, бернский зенненхунд и фландрский бувье, которые тут же принялись кружить среди детей, словно ожившие большущие набивные игрушки.

На центральной стойке на кухне, на столе в столовой, на столиках в гостиной стояли блюда с булочками и маленькими пирожными, детям предлагали напитки, от которых поначалу большинство отказывалось. Они еще не отошли от пережитого шока. И как минимум четверо знали, что их родителей убили. Да и поездка в лимузине, вновь неизвестно куда, не улучшила их настроения.

Минут через десять девять детей присоединились к нашей группе, не сыновья и не дочери наших хозяев, в возрасте от семи до десяти лет. Не красавцы по меркам нашей культуры, помешанной на моделях и знаменитостях, которые постоянно на экранах телевизоров, но красавцы для меня, веселые и пышущие здоровьем.

Никогда раньше я не видел таких социально адаптированных детей. Без колебаний, но и без агрессии они влились в нашу компанию, улыбаясь недавним пленникам, задавая им вопросы, ненавязчиво прикасаясь к ним, как часто поступают в детстве друзья.

Поначалу наших семнадцать сдерживали неловкость, застенчивость, неопределенность, замешательство, но гораздо быстрее, чем я ожидал, их вытащили из раковин, в которые они запрятались. Двадцать шесть человек разделились на группы по два-три-четыре человека, причем в каждой находился один из вновь прибывших детей, и разбрелись по дому.

Я подошел к миссис Фишер:

— Что это? Что здесь происходит?

— То, что должно происходить, дорогой. Просто наблюдай. Ты увидишь.

— Кто эти приехавшие дети?

— Наблюдай и смотри.

Я ходил по дому, на второй этаж, на первый, вновь на второй, изумляясь тому, что видел. Очень скоро наши семнадцать, получившие тяжелейшую психологическую травму, болтали с кем-то из девяти или между собой. Иногда я видел слезы, и дрожащие губы, и отчаяние, но они быстро уходили. Я стоял, прислушиваясь ко многим разговорам, таким логичным, таким увлекательным, когда я их слушал, но смысл их забывался, едва я отходил.

Три собаки неустанно кружили по дому. Часто я видел, как один из семнадцати отчаянно хватался за золотистого ретривера, или бернского зенненхунда, или фландрскогого бувье. Потом озабоченные взгляды и напряженные лица начали уступать место улыбкам, еще нерешительным, но улыбкам.

В маленьких ручках появились булочки или пирожные, кружки с горячим шоколадом или холодным молоком, стаканы с газировкой. Разговоры стали веселее, иногда даже оживленными, и хотя подслушивал и понимал, все вылетало из головы, словно они говорили об истинах и утешении, доступных только разуму ребенка.

Большую часть этих трех часов я провел словно во сне, хотя каждая минута была такой же реальной, как и любая другая, когда я бодрствовал. Я ел булочки, бродил по дому и ощущал умиротворенность, которой давно уже не испытывал. И точно знал, что происходящее сейчас с нашими семнадцатью детьми — наставления, или терапия, или что-то совершенно другое, — благое и доброе.

Самый удивительный момент наступил в начале третьего часа, когда появились пятеро новых взрослых, хотя дверной звонок не давал о себе знать. Я сразу подумал, что это родители девятерых детей, не из-за внешнего сходства, а потому, что их отличали тот же здоровый вид и внутренняя красота, которые поразили меня в детях, да и по возрасту — от двадцати пяти до тридцати с хвостиком — они вполне могли быть родителями. Они не называли себя, не спрашивали имена других, но разошлись по дому, и вскоре каждый разговаривал с группой детей.

Новые разговоры не откладывались у меня в памяти, как и прежние, но я помню, что часто улыбался. Ни один из этих пяти взрослых не пытался заговорить со мной. Время от времени они переходили к другой группе, словно каждый хотел поговорить со всеми нашими семнадцатью, и когда я проходил мимо кого-то из них в комнате или коридоре, у меня возникало желание представиться, задать им вопросы. И хотя я по натуре не застенчивый, что-то меня останавливало. А что самое странное, когда мой взгляд встречался с взглядом одного из них, я отводил глаза, чувствуя, что не должен просить их увидеть то, что видели мои глаза, что бы это ни значило.

В какой-то момент я заметил, что иероглифы стерли со лбов наших семнадцати. Я не видел, когда это сделали.

Вскоре по мне подошла Верена Стэнхоуп, чтобы задать вопросы, на которые я ей и ответил. Она поблагодарила меня, а я — ее, за то, что проявила себя в самый нужный момент. Она взяла меня за руку, и при контакте я улыбнулся, потому что увидел ее в грядущие годы. «Тебя ждет прекрасная жизнь», — заверил я девочку.

Позже я обнаружил, что сижу на диване, бумажник раскрыт, и я смотрю на карточку, полученную от «Мумии цыганки». Я не знал, как долго я сидел и смотрел на нее, но, когда поднял голову, загадочные дети и взрослые уже ушли. Наши хозяева и миссис Фишер уводили детей из гостиной в прихожую.

— Что происходит? — спросил я.

— Детей увозят домой.

— Куда — домой?

— Каждого к его или ее родителям, за исключением тех четверых, которые потеряли родителей. Их повезут к бабушке и дедушке.

Муж нашей хозяйки открыл дверь, и его жена повела троих детей Пейтонов по дорожке к припаркованному у тротуара автомобилю.

Я вышел на крыльцо. Молодая пара, которой, вероятно принадлежал автомобиль, поздоровалась с Джесси, Джасмин и Джордан и усадила их на заднее сиденье.

Когда миссис Фишер присоединилась ко мне на переднем крыльце, я спросил: «То есть их отвезут в Барстоу?»

— Да, дорогой. Высадят у дорожки к дому и подождут, пока родители не откроют им дверь.

— Родители знают об их приезде?

— Для них это будет сюрприз. Детей высадят у дома, убедятся, что они в безопасности, и уедут, так что никто не узнает, кто их привез.

Пару, которая приехала на автомобиле, я не видел среди пяти взрослых, чей взгляд я не мог выдерживать более двух секунд. Я спросил, кто они.

— Хорошие люди, — ответила миссис Фишер.

Автомобиль уехал, и тут же подкатил следующий. Наша хозяйка вернулась, чтобы отвести к нему маленького мальчика.

Скоро отбыли все семнадцать, Верена в компании Бу. Собака-призрак перед отъездом в последний раз лизнула мне руку. Остались только мы с миссис Фишер, хозяева дома и три собаки, глаза которых на удивление ярко блестели, учитывая, как много их гладили и сколько они сделали, чтобы успокоить детей.

Наши хозяин и хозяйка захотели обнять миссис Фишер, а потом они захотели обнять меня, и мне захотелось обнять их, хотя если я и знал их имена, то успел забыть.

Когда мы отъезжали в лимузине, я спросил: «А как же полиция?»

— Утром, — ответила миссис Фишер, — в полицейские управления четырех округов поступят анонимные звонки, сообщающие о местонахождении поместья, где плохие люди играют в непристойные игры. И то, что они найдут, несомненно, их потрясет.

— А что скажут дети?

— Что их куда-то увезли и какое-то время держали в комнате, а потом пришли хорошие люди, развязали их и отвезли домой.

— Ваш лимузин легко опознать, мэм. И мое лицо в свое время мелькало в газетах.

— Дети не запомнят тебя или меня, Одди. Они не вспомнят того, что могли говорить им их отвратительные похитители или тех ужасов, которые они себе представляли. Им дан дар забывчивости.

— В булочках или в горячем шоколаде?

— Святой Боже, дорогой, ничего такого грубого, как наркотики! И никакого гипноза, прежде чем ты об этом спросишь.

— Тогда что? Как?

Она сверкнула неотразимой улыбкой с ямочками, похлопала меня по плечу.

— Ты знаешь, что там происходило, милый.

— Нет, не знаю. Я ничего не понимаю. Кто эти девять детей и пятеро взрослых?

— Утро вечера мудренее, Одди. Проснувшись, ты будешь знать.

— А если проснусь не зная?

— Тогда спроси твоего мистера Хичкока, знает ли он их.

Я обдумал ее слова:

— С вашими ресурсами, почему вы не бросили их сразу на спасение детей?

— Господи, дорогой, ты — часть моих ресурсов.

— Ох.

Когда мы выезжали на автостраду 15, я спросил:

— Куда мы едем, мэм?

— Я отвезу тебя домой.

— Это долгая дорога, мэм. Мы оба слишком устали, чтобы выдержать ее.

— Я теперь совсем не сплю. Для сна просто нет времени, слишком много дел.

— А я совершенно вымотался.

— Ты поспи, мой дорогой водитель. Я тебя разбужу, когда мы приедем.

Я закрыл глаза, почти заснул, снова открыл.

— Проблема, мэм. Вы подобрали меня на трассе. Вы не знаете, где я живу.

— Я с этим определюсь, дитя. Не волнуйся.

Вегас удалялся, нас окружала ночь, пустынная и звездная.

— Люди, которым принадлежит дом, куда мы привезли детей…

— Я думала, ты спишь.

— Они случайно оказались так близко? Если бы это случилось в Оклахоме, или в Нью-Хэмпшире, или в Джорджии, нашлись бы другие люди и другие дома, в которых чувствуешь себя так же… хорошо, как в том?

— До некоторых домов ехать пришлось бы дольше, милый, но такие люди там есть. Они есть везде.

Позже, оставив на руле одну руку, миссис Фишер тряхнула меня, разбудив, потому что я плакал во сне.

— Все хорошо, мэм, — заверил я ее. — Я плакал, потому что все было чудесно и удивительно.

И потому что все действительно было чудесно и удивительно, я вновь соскользнул в сон о собаках, и детях, и прекрасных людях, которые смотрели мне в глаза и узнавали обо мне все, узнавали и не отвергали меня.

Глава 39

За полчаса до рассвета я проснулся и обнаружил, что мы на улице, где я какое-то время жил с Аннамарией и Тимом, мальчиком, которого мы спасли из наводящего ужас поместья Роузленд в Монтесито. Миссис Фишер припарковалась у тротуара перед живописным коттеджем, половину крыши которого оплела желтая бугенвиллея.

Я сел повыше, потянулся, зевнул.

Выключив двигатель, миссис Фишер спросила:

— Как самочувствие, Одди?

— Голодный как волк! Мне нужен сытный завтрак.

— Сначала тебе надо принять душ, иначе мы не сможем завтракать, сидя с тобой за одним столом.

— Извините, мэм. Человеку действия никак не избежать избыточного потоотделения.

Мы вышли из «Мерседеса» и посмотрели на провода, которые под ветром раскачивались с не таким уж неприятным звуком.

Я повел миссис Фишер мимо парадной двери по вымощенной кирпичом дорожке вокруг дома. Хотел, чтобы она увидела океан и вошла в дом с заднего крыльца.

На востоке небо обрело светло-лимонный свет, как стекло в абажурах ламп от Тиффани, но большую его часть закрывали серо-стальные облака, которые ветер гнал на север. На западе небо еще не осветилось, поэтому и море оставалось темно-серым. Ветер вздымал волну, и на фоне белых пенных гребней серая вода становилась черной.

— «Когда ветер взобьет воду белым и черным», — процитировал я.

Миссис Фишер оглядывала океан, а провода пели песню русалок — не сирен, которые завлекали моряков на скалы, где их ждала смерть. Русалки же пели о том, как они любят море и любят землю и мечтают о последней, оставаясь в первом.

Под свитером тихонько звякнул миниатюрный колокольчик, хотя я стоял не шевелясь.

Аннамария, наверное, видела, как мы подъехали. Она появилась рядом с миссис Фишер, и они обняли друг друга за талию. Втроем мы стояли и какое-то время наслаждались ветром, шумом и движением воды, неподвластным времени океаном.

— Спасибо, что привезла его домой, Эди, — поблагодарила миссис Фишер Аннамария.

— На короткое время, — ответила миссис Фишер.

Я задался вопросом, удастся ли мне когда-нибудь понять истинную и скрытую природу мира. Возможно, это не имело значения. Я узнал предостаточно, во всяком случае на текущий момент, и впервые за более чем девятнадцать месяцев радовался жизни.


Примечания

1

Соммерс, Стивен/ Sommers, Stephen (р. 1962) — американский режиссер, уговоривший Дина Кунца продать права на экранизацию «Странного Томаса» и снявший этот фильм (премьера состоялась 6 апреля 2013 г.).

2

Автор предлагает прямое толкование английской идиомы Curiosity kill the cat: «Любопытство до добра не доведет».

3

«Гранд ол опри»/Grand Ole Opry — одна из старейших (с 1925 г.) американских еженедельных радиопередач, проводимая в прямом эфире в формате концерта с участием звезд кантри.

4

«Стар Трак»/«Star Truck» — «Звездный грузовик» (англ.).

5

Жак Клузо/Jacques Clouseau — вымышленный персонаж, старший инспектор французской полиции, главный герой серии комедийных кинофильмов о «Розовой пантере» — огромном бриллианте.

6

«Доби Джиллис»/«Dobie Gillis» (1959–1963) — американский телевизионный сериал.

7

На английском этот слог — God, т. е. Бог.

8

Ларри, Кёрли, Мо/Larry, Curly, Moe — знаменитое трио американских комиков (Три балбеса).

9

Лорел и Харди — Стэн Лорел/Stan Laurel (1890–1965) и Оливер Харди/Oliver Hardy (1892–1957), американские киноактеры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино.

10

Томас (или автор) подразумевает трилогию Э. Л. Джеймс «Пятьдесят оттенков…».

11

Рассказ «Невеста или тигр»/«The Lady, or the Tiger?» (1882) американского писателя Фрэнка Ричарда Стоктона/Frank Richard Stockton (1834–1902).

12

«Автомобиль»/«The Car» (1977) и «Максимальное ускорение»/«Maximum Overdrive» (1986) — триллеры. «Влюбленная малютка (Фольксваген-жук)»/ «The Love Bug» — первый фильм о «Фольксвагене» Херби (1968).

13

Роман «Сумеречный взгляд»/«Twilight Eyes» Дина Кунца на языке оригинала опубликован в 1985 г. (расширенная версия в 1987 г.). Первое издание на русском языке — в 1995 г.

14

Английское слово Pecker имеет несколько значений, в том числе «половой член», «хулиган», «дятел».

15

На американском телевидении несколько таких реалити-шоу о домохозяйках: округа Орандж, штата Джерси, Нью-Йорка…

16

Эшер, Мауриц Корнелис/Escher Maurits Cornelis (1898–1972) — нидерландский художник-график. Известен прежде всего своими концептуальными литографиями, гравюрами на дереве и металле, в которых он мастерски исследовал пластические аспекты понятий бесконечности и симметрии, а также особенности психологического восприятия сложных трехмерных объектов.

17

Похищение ребенка — одно из тяжких преступлений, к раскрытию которых сразу подключается ФБР.

18

«Спейшл олимпикс»/«Special Olympics» — крупнейшая мировая спортивная организация для детей и взрослых с физическими и умственными недостатками, обеспечивающая круглогодичные занятия и соревнования для 4 миллионов спортсменов в 170 странах.

19

На английском языке слово «пантера/panther» мужского рода.

20

На английском это дерево называется Joshua Tree. Дерево Иисуса — прямой перевод, необходимый по контексту. На русском языке название этого дерева звучит обыденно: юкка коротколистная.

21

Иисус Навин (на ивр. Иешуа Бин-Нун), возглавивший евреев после смерти Моисея.

22

Девочка Муфточка/ Little Miss Muffet — героиня одной из самых популярных английских детских песенок.

23

У английского слова bolthole значений достаточно много, но по контексту подходят два: «подземное убежище» и «запасный выход».

24

Кои/koi — декоративные одомашненные цветные подвиды карпа обыкновенного.

25

Тонто/Tonto — вымышленный персонаж, индеец, верный спутник Одинокого рейнджера, популярного героя американских вестернов.

26

«Блу Мэн гроуп/Blue Man Group» — нью-йоркская перформанс-группа, выступающая в сценическом образе «синих инопланетян». Известна в том числе и необычными способами исполнения музыкальных произведений с использованием в качестве музыкальных инструментов труб из поливинилхлорида. Основана в 1987 г.

27

Инвентаризационный налог/Inventory tax — налог с производителя за продажу того или иного товара. Подсчитывается по продажам за прошедший год. Величина налога или его отсутствие определяется законодательством штата.

28

Джек Ричер/Jack Reacher — герой серии детективных романов американского писателя Ли Чайлда и одноименного американского боевика-триллера (2012).

29

Rigor mortis — трупное окоченение (лат.).

30

Стояния креста/Stations of the Cross — остановки Христа по пути на Голгофу.

31

Английское слово jinx означает: «сглаз (дурной глаз)», «человек, приносящий несчастье», «проклятие».

32

На английском слова Lucious/Луций и luscious/сладкий и «сочный», «ароматный», «восхитительный», «приторный», «сексапильный» произносятся одинаково.

33

Feliz Navidad — Счастливого Рождества (исп.).

34

Пайдж, Лерой Роберт по прозвищу Сэтчел Пайдж/Paige, Leroy Robert «Satchel» (1906–1982) — легендарный американский питчер. Профессиональная карьера длилась 40 лет (1926–1966).

35

Печеньковое чудовище/Cookie Monster — персонаж детской телевизионной передачи «Улица Сезам, Sesame Street». Известен отменным аппетитом и знаменитыми фразами: «Я хочу печенюшку» и «Я ем печенюшку».

36

Снайдели Уиплэш/Snidely Whiplash — один из антигероев мультипликационного сериала «Приключения Роки и Бульвинкля/The Rocky and Bullwinkle Show» (1959–1964).

37

Королева гнезда/The Nest Queen — в переводе на русский Королева Чужих.

38

Гамби/Gumby — персонаж одноименного телевизионного шоу, созданный известным английским мультипликатором Артом Клоки. Человекоподобная зеленая пластилиновая кукла.39

39

«Сладкое мясо/sweetbread» — щитовидная и поджелудочная железы.


home | my bookshelf | | Судьба Томаса, или Наперегонки со смертью |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.5 из 5



Оцените эту книгу