Book: Город (сборник)



Город (сборник)

Дин Кунц

Город (сборник)

Dean Koontz

The City


Copyright © 2014 by Dean Koontz. Published by arrangement

© Вебер В., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Город

Воспринимайте каждое мгновение священным. Придайте каждому ясность и значение, каждое должно быть осознано, в каждом есть истинная и присущая ему завершенность.

Томас Манн.«Лотта в Веймаре: Возвращение любимой»

Пролог

Малколм дает мне магнитофон.

– Ты должен записать свою жизнь, – говорит он.

– По мне, лучше жить сейчас, чем говорить о том, что было.

– Не обо всем, – уточняет Малколм. – Только… ты знаешь, о чем.

– Мне говорить о том, что ты и так знаешь?

– Люди должны это услышать, – напирает он.

– Какие люди?

– Все, – отвечает он. – Времена сейчас грустные.

– Времена мне не изменить.

– Это грустный мир. Ты должен хоть немного поднять ему настроение.

– Ты хочешь, чтобы я оставил за кадром все темное?

– Нет, чел, – качает головой Малколм, – без темного тебе не обойтись.

– Знаешь, я бы обошелся. Без проблем.

– На фоне темного светлое смотрится ярче.

– А когда я закончу говорить, ты знаешь, о чем… Что потом?

– Ты издашь книгу.

– Ты намерен прочитать эту книгу?

– Обязательно. Но кое-что прочитать не смогу: слова расплывутся перед глазами.

– А если эти отрывки я прочитаю тебе вслух?

– Если ты сможешь разглядеть слова, – отвечает Малколм, – я буду тебя слушать.

– По книге я прочитать смогу. Наговаривать эти слова на магнитную ленту – вот что меня убьет.

1

Меня зовут Иона Эллингтон Бейси Хайнс Элдридж Уилсон Хэмптон Армстронг[1] Керк. Насколько себя помню, город я любил всегда. Моя история – история взаимной любви. Еще это история утраты и надежды, и странности, таящейся под поверхностью повседневной жизни, странности, глубина которой бесконечна.

Улицы города не вымощены золотом, как говорили некоторым иммигрантам перед тем, как те отправлялись в путешествие через полмира, чтобы добраться сюда. Не все молодые певцы, или актеры, или писатели становились звездами вскоре после того, как покидали свои маленькие города ради ярких огней, хотя, возможно, именно так они это себе представляли.

Смерть живет в метрополисе, как живет она и везде, и убийств здесь гораздо больше, чем в тихой, сонной деревеньке, больше трагедий, больше ужаса. Но большой город – место, где творятся чудеса, где есть магия света и магия тьмы, с которыми я неоднократно сталкивался в моей полной событиями жизни. Не зря же в одну из ночей я умер, и пробудился от вечного сна, и продолжил жить.

2

В восемь лет я встретил женщину, которая заявляла, что она и есть город, хотя поведала она мне об этом только два года спустя. Она говорила, что, прежде всего, большие города – это люди. Конечно, не представлялось возможным обойтись без офисных зданий, и парков, и ночных клубов, и музеев, и всего прочего, но в итоге – именно люди, те, кто живет в городе, делают его великим или он таковым не становится. И если город великий, у него обязательно есть душа, сотканная из миллионов нитей-душ тех, кто жил в этом городе в прошлом и живет сейчас.

Женщина говорила, что у этого города особенно чувствительная душа, и долгое время она размышляла над тем, а какой должна быть жизнь для тех, кто здесь обитает. Город волновался, что мог не оправдать надежд многих своих жителей несмотря на все, что он им предлагал. Город знал себя лучше, чем его мог знать любой горожанин, знал все свои виды, и запахи, и особенности, и секреты, кроме одного: каково это – быть человеком и жить среди многих тысяч миль улиц. И поэтому, заявила женщина, душа города обрела человеческий облик, чтобы жить среди горожан, и стала той женщиной, которую я видел перед собой.

Женщина, которая была городом, изменила мою жизнь и показала мне, что мир гораздо более загадочен, чем тот, что представляет себе человек, отталкиваясь от газет, журналов и телевидения… а теперь еще и Интернета. Мне нужно рассказать вам о ней, а также о том ужасном, волшебном и удивительном, что произошло со мной. Все это имело к ней самое непосредственное отношение, и случившееся до сих пор преследует меня.

Но я забегаю вперед. Грешу этим. Любая жизнь – не одна история. Их в ней тысячи. И, пытаясь рассказать свою, я иной раз ухожу в боковую улицу, тогда как двигаться мне надлежит по главной магистрали, или, если история длиной в четырнадцать кварталов, я вдруг начинаю с четвертого, и потом приходится возвращаться, чтобы кто-нибудь хоть что-то понял.

Опять же, я не набиваю этот текст на клавиатуре, а когда говорю, случается, перескакиваю с одной мысли на другую, как сейчас, наговоривая этот текст на магнитофонную ленту. Мой друг Малколм считает, что никакое это не перескакивание, просто это называется изустной историей. Звучит пафосно, будто я совершенно уверен, что содеянного мной более чем достаточно, чтобы войти в историю. Тем не менее, возможно, лучшего термина не найти. При условии, что вы понимаете: это означает, что я просто сижу и болтаю. После того как кто-то распечатает наговоренное мною, я отредактирую текст, чтобы избавить читателя от «знаете ли», «ох-ах» и бессмысленных предложений, а также с тем, чтобы читатель представлял меня намного более умным. Так или иначе, я вынужден говорить, а не печатать из-за начавшегося артрита пальцев. Пока ничего серьезного, но, раз уж я пианист и никто другой, то должен беречь суставы для музыки.

Малколм называет меня тайным пессимистом из-за того, что я очень часто говорю: «Пока ничего серьезного». Если я чувствую фантомную боль в одной или другой ноге и Малколм спрашивает, почему я массирую голень, я отвечаю: «Что-то заболела, но пока ничего серьезного». Он думает, я убежден, что где-то в вене оторвался сгусток, чтобы чуть позже закупорить сосуд в легких или в мозгу, хотя такая мысль не приходила мне в голову. Я произношу эти три слова, чтобы успокоить моих друзей, тех людей, о которых тревожусь, если они заболевают гриппом, или у них кружится голова, или они чувствуют боль в голенях, потому что я сам успокаиваюсь, когда они говорят мне: «Пока ничего серьезного».

Кем меня никак нельзя назвать, так это тайным пессимистом. Я оптимист, и всегда им был. Жизнь не давала мне причин ожидать худшего. Пока я любил этот город, а любил, насколько себя помню, я оставался оптимистом.

Я уже был оптимистом, когда произошло то, о чем я вам сейчас рассказываю. И хотя я время от времени отклоняюсь от темы, чтобы объяснить то или другое, эта конкретная история началась в 1967 году: мне исполнилось десять лет, а та женщина сказала мне, что город – это она. К июню того года я переехал с мамой в дом дедушки. Моя мать, ее звали Сильвией, была певицей. Моего дедушку звали Тедди Бледсоу, просто Тед – никогда, Теодор – редко. Дедушка Тедди был пианистом, в его игре я черпал вдохновение.

Его дом мне нравился, с четырьмя комнатами внизу, четырьмя на втором этаже, с одной полной ванной и второй – с душевой кабиной. Рояль стоял в большой гостиной, и дедушка играл на нем каждый день, хотя четыре вечера в неделю выступал в отеле, а три дня – в большом универмаге, в отделе высокой моды, где цена платья зачастую составляла его месячное жалованье на обеих работах, а за шубку просили, как за новенький «Шеви». Он говорил, что всегда получает удовольствие от игры, но дома играл исключительно для удовольствия.

«Если ты хочешь, чтобы музыка жила в тебе, Иона, ты должен каждый день играть по чуть-чуть только для собственного удовольствия. Иначе музыка перестанет радовать тебя, а если ты останешься без этой радости, твоя игра уже не будет доставлять наслаждение тем, кто понимает… да и тебе самому.

За домом – залитый бетоном внутренний дворик плавно переходил в небольшой двор, а перед парадным крыльцом находился палисадник, где рос огромный клен, который осенью пылал, словно костер. Можно сказать, в этом районе жили люди, относящиеся к нижнему слою среднего класса, хотя тогда я таких терминов не знал, да и теперь они у меня не в ходу. Дедушка Тедди не верил в категории, в ярлыки, в условное разделение людей с помощью слов, и я тоже не верю.

Мир в 1967 году менялся, хотя, разумеется, он меняется постоянно. Когда-то это был еврейский район, потом – польско-католический. Мистер и миссис Стайн, которые уехали из дома, но оставались владельцами, сдали его в аренду моим бабушке с дедушкой в 1963 году, когда мне было шесть лет, а через два года им же и продали. Они стали первыми черными, поселившимися в этом районе. По словам деда, проблемы возникали с самого начала, понятно какие, но не настолько серьезные, чтобы у них возникло желание съехать.

Дедушка называл три причины, которые позволили им остаться. Во-первых, они держались особняком, за исключением тех случаев, когда их приглашали в гости. Во-вторых, он бесплатно играл на рояле на некоторых мероприятиях, проводившихся в Зале святого Станислава, расположенном рядом с церковью, в которую многие жители ходили к мессе. В-третьих, моя бабушка, Анита, работала секретарем у монсеньора Маккарти.

Дедушка скромничал, но мне скромничать по его поводу нужды нет. У него и бабушки не возникало особых проблем также и потому, что они всегда держались с удивительным достоинством. Она была высокой, он – еще выше, и они словно излучали, пусть и не бросающуюся в глаза, гордость. Мне нравилось наблюдать за ними, за их легкой походкой, за тем, как он помогал ей надеть пальто, как распахивал перед ней двери, как бабушка всегда благодарила его. Даже дома дедушка ходил в брюках от костюма, белой рубашке и подтяжках, а играл на рояле или садился обедать только при галстуке. Ко мне они относились с теплотой и любовью, свойственным дедушкам и бабушкам, но рядом с ними я постоянно ощущал, будто нахожусь в присутствии Высшего существа.

В апреле 1967 года моя бабушка умерла на работе от церебральной эмболии. В пятьдесят два года. Видя, какая она живая и энергичная, я просто не представлял себе, что она может умереть. Думаю, никто себе такого не представлял. Когда она так внезапно ушла, ее знакомые не просто горевали: смерть бабушки потрясла их до глубины души. Но выразить свою тревогу они не решались: словно солнце поднялось на западе и зашло на востоке, и все знали, что их ждет апокалипсис, если кто-то упомянет об этом невероятном изменении заведенного порядка, а вот если никто не заикнется о случившемся, то жизнь будет идти своим чередом.

В это время мы жили в квартире в центре города, на четвертом этаже дома без лифта. Два окна гостиной выходили на улицу, а кухни и моей маленькой спальни – на закопченную кирпичную стену соседнего дома, стоящего чуть ли не вплотную. Три вечера в неделю мама пела в блюз-клубе, а пять дней стояла за прилавком кафетерия «Вулвортса», дожидаясь своего шанса на успех. В десять лет я, конечно, что-то знал о жизни, но, должен признать, думал, что мама в равной степени порадуется предложению спеть в более дорогом и престижном клубе или поработать официанткой в стейк-хаусе высшего разряда, и разница заключалась в одном: что будет предложено первым.

Мы остались у дедушки после похорон и потом на несколько дней, чтобы он не чувствовал себя одиноким. До этого я никогда не видел его плачущим. Он взял отгул на неделю и чуть ли не все время проводил в спальне. Но иногда я видел, как он сидел на диванчике у окна в конце коридора второго этажа и смотрел на улицу или в кресле в гостиной, рядом со столиком, на котором лежала непрочитанная газета.

Когда я пытался заговорить с ним, он усаживал меня на колени и предлагал: «Сейчас давай тихонечко посидим, Иона. Впереди у нас еще годы, чтобы поговорить».

Росточка я для своего возраста был небольшого, худенький, тогда как он – высоким и крепким мужчиной, но в такие моменты я чувствовал исходящую от него нежность. И тишина эта отличалась от обычного молчания, глубокая и расслабляющая, пусть и грустная. Несколько раз, положив голову на его широкую грудь, слушая удары его сердца, я засыпал, хотя давно перестал спать днем.

В ту неделю он плакал, только когда играл на рояле в гостиной. Не издавал при этом никаких звуков. Догадываюсь, чувство собственного достоинства не позволяло ему рыдать, но слезы появлялись с первыми звуками и текли, пока он играл, десять минут или час.

И пока я только подвожу вас к истории, пожалуй, необходимо рассказать о его профессиональном мастерстве. Играл он удивительно легко и непринужденно, а столь великолепной левой рукой, пожалуй, никто не мог бы похвастаться. Отель, где он играл, располагал двумя обеденными залами. В одном, с декором во французском стиле и очень формальном – кому-то зал представлялся элегантным, кого-то от одного его вида мутило, – женщина играла на арфе. Второй – оформили в стиле арт-деко, в синих и серебристых тонах, со множеством черных гранитных и лакированных поверхностей. Зал этот больше напоминал вечерний клуб с преимущественно американской кухней. Дедушка играл в зале арт-деко, обеспечивая музыкальный фон, с семи до девяти вечера, по большей части традиционные американские баллады и несколько более быстрых мелодий Коула Портера. Потом к нему присоединялись еще три музыканта, и с девяти до полуночи маленький оркестр исполнял танцевальную музыку 1930-х и 40-х годов. И дедушка Тедди, конечно же, знал, как сбацать свинг на клавишах.

В последовавшие после смерти бабушки дни он играл музыку, которую я никогда не слышал раньше, и до сих пор не знаю названия этих мелодий. Они заставляли меня плакать, и я уходил в другие комнаты, стараясь не слушать, но не мог не слушать эти завораживающие, меланхоличные, пробирающие до мурашек мелодии.

Через неделю дедушка вернулся на работу, а мы с мамой уехали домой, в нашу квартиру на четвертом этаже дома без лифта. Двумя месяцами позже, в июне, когда жизнь матери покатилась под откос, мы переехали к дедушке Тедди.

3

Сильвии Керк, моей матери, было двадцать девять, когда подобное произошло с ее жизнью, и случилось это не в первый раз. Тогда я знал, что она красивая, но не осознавал, какая она молодая. В свои десять я, наверное, считал всех, кому за двадцать, глубокими стариками или вообще не задумывался над этим. Если человеку нет и тридцати, а его жизнь четырежды катилась под откос, такое ни для кого не может пройти бесследно, и думаю, если мама окончательно не потеряла надежду, то былая уверенность в себе к ней больше не вернулась.

Когда это случилось, учебный год уже закончился. Только по воскресеньям общественный центр не предлагал летних программ для детей, и я оставался с миссис Лоренцо на вторую половину дня и вечер. Миссис Лоренцо, тогда худенькая, но с годами располневшая, еще и прекрасно готовила. Она жила на втором этаже и за небольшие деньги соглашалась посидеть со мной, когда других вариантов не оставалось. Обычно в те дни, когда мама три раза в неделю пела в «Слинкис», блюз-клубе. По воскресеньям она там не пела, но сегодня отправилась на званый обед, где намеревалась подписать контракт на работу: пять выступлений в неделю в известном ночном клубе, который никто не назвал бы кабаком. У хозяина клуба, Уильяма Маркетта, хватало контактов в звукозаписывающей индустрии, и шли разговоры о том, чтобы создать группу из трех девушек для исполнения некоторых песен в клубе, а потом сделать одну-две студийные записи. Все шло к тому, что шанс на успех матери не выльется в работу официанткой стейк-хауса высшего разряда.

Мы ожидали, что она придет после одиннадцати, но в дверь квартиры миссис Лоренцо она позвонила в семь. Я сразу понял: что-то не так. Миссис Лоренцо тоже. Но моя мама всегда говорила, что не полощет белье на публике, причем говорила это совершенно серьезно. Маленьким я не понимал, о чем она, потому что, так же, как все, она стирала белье в общей прачечной, которая находилась в подвале, то есть в публичном месте, пусть и не на улице. В этот вечер, по словам мамы, мигрень просто валила ее с ног, хотя раньше я не слышал, чтобы она страдала от головных болей. Поэтому она и не смогла остаться на обед с новым боссом. Когда она расплачивалась с миссис Лоренцо, ее губы сжались в узкую полоску, на лице читалась решимость. А если бы она достаточно долго смотрела в одну точку, то могла бы что-то и поджечь.

– Сейчас мы соберем вещи, – услышал я от нее, едва мы вошли в квартиру и за нами закрылась дверь в коридор, – нашу одежду и вещи. Дедушка заедет за нами, и теперь мы всегда будем жить у него. Ты не возражаешь?

Его дом нравился мне куда больше нашей квартиры, о чем я ей и сказал. В десять я не всегда понимал, какие мысли можно озвучить, а какие лучше оставить при себе, поэтому еще и спросил:

– Почему мы переезжаем? Дедушке так грустно, что он не может жить один? У тебя и впрямь мигрень?

Она не ответила ни на один мой вопрос.

– Пошли, сладенький. Я помогу тебе собрать вещи. Постараемся ничего не оставить.

У меня был ярко-зеленый чемодан из прессованного картона, в который и уместились практически все мои пожитки. На остальные хватило пластикового пакета для покупок из универмага.



– Не стань подонком, когда вырастешь, Иона, – сказала она мне, когда мы собирали вещи. – Будь таким же хорошим человеком, как твой дедушка.

– Так я и хочу вырасти таким же, как он. С кого еще мне брать пример, как не с дедушки?

Прямо я это сказать не решился, но мои слова означали, что я не испытывал желания стать похожим на моего отца. Он ушел от нас, когда мне было восемь месяцев, а вернулся, когда исполнилось уже восемь лет, но ушел опять до моего девятого дня рождения. Этот человек не заморачивался таким понятием, как ответственность. Возможно, это слово отсутствовало в его лексиконе. В те дни я тревожился, что он вернется снова: это грозило катастрофой, учитывая все его проблемы. Среди прочего, он не мог любить кого-либо, кроме себя.

И, однако, мама питала к нему теплые чувства. Если бы он вернулся снова, она могла бы его принять, и по этой причине я не делился с ней своими сокровенными мыслями.

– Ты видел Хармона Джессопа, – продолжила она. – Помнишь?

– Конечно. Он – хозяин «Слинкис», где ты поешь.

– Ты знаешь, я ушла оттуда ради другой работы. Но я не хочу, чтобы ты думал, будто твоя мать может подвести другого человека.

– Ты и не можешь, с чего мне так думать?

– Я хочу сказать, что есть и другая причина, по которой я ушла с работы. – Она уже укладывала мои футболки в пластиковый пакет. – Очень веская. Хармон подбирался ко мне… очень уж близко. Он хотел от меня не только пения. – Последняя футболка отправилась в пакет, и мать посмотрела на меня: – Ты знаешь, о чем я, Иона?

– Думаю, да.

– И я думаю, что знаешь, и мне жаль, что это так. Короче, если бы он даже получил то, что хотел, я бы все равно лишилась работы в его клубе.

Никогда в жизни, ребенком или взрослым, я не ощущал такой злости. Думаю, генов матери мне передалось больше, чем генов отца, вероятно, потому, что он относился к людям, которые стремились брать побольше, а отдавать минимум. В тот вечер, в моей комнате, я просто кипел.

– Ненавижу Хармона! – воскликнул я. – Будь я постарше, устроил бы ему трепку.

– Нет, не устроил бы.

– Устроил бы, да еще какую.

– Успокойся, сладенький.

– Я бы его застрелил.

– Не надо такого говорить.

– Я бы перерезал ему глотку и застрелил.

Она подошла ко мне, смотрела сверху вниз, и я думал, что она прикидывает, как меня наказать за такие слова. Бледсоу не терпели ругательств, жаргона, пустого трепа. Дедушка Тедди часто говорил: «В начале было слово. Прежде всего остального – слово. Поэтому мы говорим так, словно слова имеют значение, потому что они имеют». И теперь мама стояла передо мной, хмурясь, но потом выражение ее лица изменилось, суровость ушла, уступив место нежности. Она опустилась на колени, обняла меня, крепко прижала к себе.

Я чувствовал себя неуютно, смущался, потому что говорил, как мужик, хотя мы оба знали: если бы такой тощий мальчишка, как я, попытался наброситься на Хармона Джессопа, тот сшиб бы меня с ног своим смехом. И за маму я переживал, потому что не нашлось у нее более серьезного защитника, чем я.

Она же посмотрела мне в глаза.

– И как сестры отнесутся к твоим обещаниям перерезать глотку и застрелить?

Поскольку бабушка работала у монсеньора Маккарти, я получил возможность посещать школу святой Схоластики, и монахини, которые вели занятия, без труда скрутили бы в бараний рог кого угодно. Если кто и мог задать Хармону трепку, которую он не забыл бы до конца своих дней, так это сестра Агнес или сестра Катерина.

– Ты не скажешь им, правда? – спросил я.

– А надо бы. И твоему дедушке надо сказать.

Отец моего дедушки был цирюльником, а мать – косметологом, и в их доме жизнь шла согласно длинному списку правил. А когда дети иной раз решали, что правила эти – не более чем рекомендации, мой прадедушка находил иное применение длинной полоске кожи, которую обычно использовал для заточки опасных бритв. Дедушка Тедди не практиковал телесных наказаний, как его отец, но взгляд крайнего неодобрения, брошенный им на провинившегося, доставлял не меньшую боль.

– Я им не скажу, – пообещала моя мать, – потому что ты такой хороший мальчик. У тебя высочайший уровень доверия в Первом материнском банке.

После этого она поцеловала меня в лоб, встала, и мы пошли в ее комнату, чтобы продолжить сборы. Квартиру нам сдавали меблированную, включая и туалетный столик с зеркалом, состоящим из трех частей. Она доверила мне выгрести содержимое ящиков и отделений и положить все это в небольшую квадратную коробку, которую называла дорожным саквояжем, тогда как сама укладывала вещи в два больших чемодана и в три пакета для покупок из универмага.

Она так и не объяснила до конца, почему мы должны переезжать. Многие годы спустя я понял, что она всегда чувствовала себя обязанной доводить до меня причины тех или иных своих поступков. В действительности делать этого ей не требовалось. Я всегда знал, какое у мамы доброе сердце, и любил так сильно, что иногда не мог заснуть, тревожась из-за нее. Прекрасно понимал, что пойти против совести она не могла.

– Сладенький, – в какой-то момент нарушила она тишину, – никогда не думай, что один сорт людей лучше другого сорта. Хармон Джессоп – богач, в сравнении со мной, но бедняк рядом с Уильямом Маркеттом.

Помимо ночного клуба, в котором маме предлагали выступать пять дней в неделю, Маркетту принадлежало еще несколько увеселительных заведений.

– Хармон – черный, – продолжила она. – Маркетт – белый. Хармона выгнали еще из школы. Маркетт закончил один из лучших университетов. Хармон – грязный старый бабник, Маркетт женат, у него дети, хорошая репутация. Но под всей этой внешней несхожестью никакого отличия нет. Они одинаковые. Оба подонки. Никогда не будь таким, Иона.

– Никогда, мама. Не буду.

– Относись к людям по-честному.

– Обязательно.

– У тебя возникнет искушение.

– Нет.

– Возникнет. Возникает у всех.

– У тебя же не возникло.

– Возникало. И сейчас возникает.

Она закончила собирать вещи.

– Так мы едем к дедушке, потому что у тебя нет работы? – сообразил я.

– В «Вулвортсе» есть, малыш, – напомнила она.

Я знал, что иной раз мама плакала, но при мне – никогда. И теперь ее глаза оставались чистыми и ясными, словно у сестры Агнес. Если на то пошло, она многим напоминала сестру Агнес, разве что сестра Агнес не умела петь и красотой не могла сравниться с моей мамой.

– У меня есть работа в «Вулвортсе», и хороший голос, и время. У меня есть ты. У меня есть все, что нужно.

Я подумал о моем отце, о том, как он все время покидал нас, и о том, что мы не оказались бы в столь сложном положении, если бы он выполнил хоть половину своих обещаний, но не решился сказать об этом. Крепче всего меня наказали в тот раз, когда я сказал, что ненавижу отца, и хотя не думал, что должен испытывать стыд за эти слова, мне все равно стало стыдно.

Но потом пришел день, когда презрение к отцу отошло на задний план. К тому времени я до смерти боялся его.

Едва мы закончили паковаться, как раздался дверной звонок. Приехал дедушка Тедди, чтобы отвезти нас к себе.

4

Первый раз жизнь матери покатилась под откос, когда она обнаружила, что беременна мною. Ее приняли в Оберлинскую консерваторию[2] почти на полную стипендию, но, прежде чем она успела начать учебу, выяснилось, что у нее есть я. Она говорила, что на самом деле и не хотела учиться в Оберлине, что это идея родителей, что ее желание – подниматься все выше благодаря своему таланту, а не теории музыки, которую бы усиленно в нее вбивали. Она хотела продвигаться от задрипанных клубов к менее задрипанным, вверх, вверх и вверх, набираясь опыта. Она говорила, что я появился очень вовремя, чтобы спасти ее от Оберлина, и, возможно, ребенком я в это верил.

Закончив среднюю школу, она решила поступать в колледж не сразу, а через год, и дедушка, используя свои связи, достал ей разрешение на работу – в виде исключения – в баре с пианистом, потому что она хорошо играла на рояле. Она играла и на саксофоне, и на кларнете, и быстро училась игре на гитаре. Когда Бог распределял таланты, Он не поскупился и щедро одарил Сильвию Бледсоу. К бару примыкал ресторан, и поваром – не шефом, только поваром – там работал Тилтон Керк. Двадцати четырех лет от роду, на шесть старше мамы, он оказывался рядом всякий раз, когда она уходила на перерыв, а присущее ему обаяние, если вы спросите мое мнение, он получил из источника, никак не связанного с тем, откуда мама черпала свой талант.

Мужчина симпатичный, с правильной речью, он точно знал, какой путь собирается пройти в этой жизни. Едва успев познакомиться с человеком, начинал ему рассказывать о намеченных этапах пути: из просто поваров – в шефы, к тридцати годам – приобретение собственного ресторана, к сорока – собственных ресторанов становится два или три, а может, и больше, если будет на то желание. Готовить он умел и постоянно угощал Сильвию блюдами, как он говорил, в стиле Керка. Одним из таких блюд стал и я, но позже выяснилось, что дети и стиль Керка совершенно не сочетались.

Справедливости ради, узнав, что она намерена рожать, что для Бледсоу других вариантов не существовало, он поступил правильно, женился на ней, но потом – кто бы сомневался – сделал неверный шаг.

Я родился пятнадцатого июня 1957 года. Именно тогда оркестр Каунта Бейси стал первым негритянским оркестром, выступившим в зале «Звездный свет» нью-йоркского отеля «Уолдорф-Астория». В те времена слово «негр» еще было в ходу. Шестого июля Алтея Гибсон, негритянка, стала чемпионкой Уимблдона, тоже первой. А двадцать девятого августа Акт о гражданских правах, предложенный президентом Эйзенхауэром годом раньше, наконец-то получил одобрение Конгресса, и вскоре после этого Айку пришлось использовать Национальную гвардию, чтобы провести десегрегацию школ. В сравнении со всем этим, мое появление на свет Божий стало знаменательным событием только для нас с мамой и наших близких родственников.

Стараясь снискать расположение родителей Сильвии, зная музыкальных кумиров дедушки Тедди, мой отец выбрал мне следующее имя: Иона Эллингтон Бейси Хайнс Элдридж Уилсон Хэмптон Армстронг Керк. Даже спустя столько лет едва ли не все слышали о Дюке Эллингтоне, Каунте Бейси, Эрле Хайнсе, Лайонеле Хэмптоне и Луи Армстонге. Время не со всеми талантами обходится одинаково, и Рой Элдридж ныне известен только особенно преданным поклонникам музыки больших оркестров. А ведь он был одним из величайших тромбонистов всех времен. Зажигал аудиторию. Играл в легендарном ансамбле Джина Крупы с конца тридцатых и в первые годы войны, когда Анита О’Дэй меняла всеобщее представление о том, какой должна быть певица. Уилсон в моем имени – от Тедди Уилсона, которого Бенни Гудмен назвал величайшим музыкантом танцевальной музыки тех дней. Он играл с Гудменом, потом организовал свой оркестр, который, правда, просуществовал недолго, после чего играл, главным образом, в секстете. Если вы найдете любую из двадцати мелодий, которые он записал с оркестром, вы услышите удивительного пианиста-виртуоза.

Живя со всеми этими именами, я иногда мечтал о том, чтобы родиться просто Ионой Керком. Но, поскольку я наполовину Бледсоу, любой, кто когда-нибудь восхищался моим дедушкой – а восхищались им все, его знавшие, – смотрел на меня с некоторым сомнением, словно задавался вопросом, а удастся ли мне стать таким же человеком, как он.

В день, когда я родился, дедушка Тедди и бабушка Анита пришли в больницу, чтобы увидеть меня сначала через окно отделения для младенцев, а потом на руках матери в ее палате, когда меня туда принесли. Отец тоже присутствовал, и ему не терпелось назвать дедушке мое полное имя. Центром внимания, конечно, был я, но ничего об этом не помню, возможно, потому, что мне уже тогда не терпелось учиться играть на рояле.

По словам матери, оглашение моего полного имени не произвело впечатления, на которое рассчитывал мой отец. Дедушка Тедди стоял у кровати мамы, кивая всякий раз, когда Тилтон – он предусмотрительно стоял по другую сторону кровати – называл очередное имя-фамилию. После того как прозвучало последнее, дедушка переглянулся с бабушкой, нахмурился и уставился в пол, словно заметил там грязь или насекомое, которого никак не ожидал увидеть в больнице.

Как вы уже поняли, улыбка дедушки могла растопить лед и довести воду чуть ли не до кипения. Даже когда он не улыбался, лицо оставалось настолько приветливым, что самый застенчивый ребенок сначала улыбался, увидев его, а потом подходил, пусть и видел впервые, чтобы поздороваться с этим дружелюбным гигантом. Но когда он хмурился, и ты знал, что на то есть причина, лицо его вызывало мысли о судном дне и желание вспомнить все хорошее, когда-либо содеянное тобой, которое хоть как-то могло уравновесить твое прегрешение. Он вроде бы не пришел в ярость, похоже, и не злился, просто хмурился, но этого хватило, чтобы в палате воцарилась напряженная тишина. Никто не боялся гнева дедушки Тедди, потому что редко кто видел, как он гневается. Видя, что он хмурится, ты боялся лишь его осуждения, а когда узнавал, что разочаровал дедушку Тедди, приходило осознание, что его благоприятное мнение о тебе нужно, как вода, воздух и еда.

Хотя дедушка никогда этого мне не объяснял, я узнал от него эту важную истину: восхищение дает тебе большую власть над человеком, чем страх.

В любом случае в палате матери дедушка Тедди так долго хмурился, глядя в пол, что мой отец взял руку матери в свою, и она ему это разрешила, покачивая меня другой рукой.

Наконец дедушка поднял голову и посмотрел на зятя.

– Было так много больших оркестров, свинг-оркестров, десятки, может, и сотни, и ни одного похожего друг на друга. Так много энергии, так много великой музыки. Некоторые так и говорят, что именно свинг помог этой стране сохранять победный настрой во время войны. Знаешь, в те годы я играл в двух самых больших и лучших и в двух не столь больших, но хороших. Столько воспоминаний, столько людей, удивительное время. Я восхищался всеми именами, вставленными тобой между Ионой и Керком, восхищался от всей души. Я их любил. Но Бенни Гудмен, он ничуть им не уступал. Чарли Барнет, Вуди Герман, Гленн Миллер. Арти Шоу[3], Господи. Арти Шоу. «Начало танца», «Зов любви», «Бэк-Бэй шафл». С этим временем связано так много имен, что этому бедному ребенку целый лист бумаги потребуется только для их перечисления.

Моя мама сразу врубилась, отец – нет.

– Но, Тедди, сэр, все эти имена… они не наши.

– Да, конечно, – кивнул дедушка, – они напрямую не занимались ресторанным бизнесом, как ты, но благодаря их работе у стольких людей возникало праздничное настроение, что этим они способствовали процветанию твоей профессии. И они, конечно же, мои люди и люди Сильвии, так, Анита?

– Да, – кивнула моя бабушка. – И мои тоже. Я люблю музыкантов. Я вышла замуж за одного из них. Я дала жизнь другой. И, дорогой, ты забыл братьев Дорси.

– Я их не забыл, – ответил дедушка. – Просто во рту пересохло от перечисления всех этих имен. Еще и Фредди Мартин[4].

– И его тенор-саксофон, нежнее не было и не будет.

– Клод Торнхилл.

– Пианист из пианистов! – воскликнула бабушка. – И такой весельчак, этот Клод.

К этому времени до моего отца наконец-то дошло, о чем толкует дедушка Тедди, но он не хотел этого слышать. Он четко делил людей по цвету кожи, и, возможно, у него были на то причины. Тем не менее, ради семейной гармонии, ему, возможно, следовало добавить в мое имя, скажем, Торнхилла и Гудмена, но он не мог заставить себя пойти на такое.

– Эй, посмотрите, сколько времени! – резко сменил он тему. – Мне пора в ресторан. – Он поцеловал маму, поцеловал меня, обнял Аниту, кивнул дедушке Тедди, сказав: «Сэр», – и был таков.

Так прошла первая семейная встреча в мой первый день на этом свете. Несколько напряженно.

Во второй раз жизнь моей мамы покатилась под откос восемь месяцев спустя, когда мой отец ушел от нас. Сказал, что ему необходимо сосредоточиться на собственной карьере. Он не мог спать, когда в соседней комнате плакал ребенок.

По его словам, появился человек, который соглашался дать денег на ресторан, где он получал место шеф-повара, и он не мог отвлекаться на что-то еще, хотел все силы отдать новой работе, чтобы оправдать доверие и закрепиться на новой карьерной ступени. Он обещал вернуться, только не сказал когда. Он заверил маму, что любит нас. С его губ эти слова всегда слетали на удивление легко. Он обещал присылать деньги каждую неделю. И четыре недели держал слово. К тому времени мама нашла работу в кафетерии «Вулвортса» и начала выступать в задрипанном клубе, который назывался «Пещера джаза». Время это было трудное, но не более того, пока ничего серьезного.

5

Я не собираюсь рассказывать о своей жизни месяц за месяцем, год за годом. Вместо этого я намерен использовать магнитофон, будто это машина времени, перескакивать то вперед, то назад, поэтому, возможно, вы заметите сверхъестественную связь событий, которая не казалась мне очевидной, когда я продвигался в будущее последовательно, изо дня в день.



Здесь я намерен немножко рассказать вам о женщине, которая появлялась в ключевые моменты моей жизни. Впервые это случилось в тот апрельский день 1966 года, когда я пытался возненавидеть рояль, поскольку думал, что мне никогда не стать пианистом.

Приближался мой девятый день рождения, а бабушке Аните еще оставался год жизни. В прошлом декабре отец вернулся, чтобы жить с нами в квартире на четвертом этаже дома без лифта. Мама с ним так и не развелась. Думала об этом, хотя знала – и верила, – что узы брака священны. Но, по ее словам, если поешь в таких местах, как «Пещера джаза», «Суть дела» или «Слинкис», гораздо проще отваживать посетителей и сотрудников, честно говоря: «У меня есть муж, маленький сын и Иисус. Поэтому, пусть ты парень хоть куда, тебе, конечно же, понятно, что для еще одного мужчины места в моей жизни нет». Мама полагала, что муж, или ребенок, или Иисус по отдельности не могли стать препятствием для особо настойчивых ухажеров: в этих случаях ей требовалась тройная защита.

За годы отсутствия Тилтон Керк так и не нашел поручителя по кредиту, не открыл собственный ресторан, но ушел из того, где работал поваром, чтобы стать шеф-поваром в более приличном заведении. Зарабатывал, правда, меньше, потому что владелец каждый год передавал ему пять процентов акций, с условием, что, собрав тридцать пять процентов, он сможет выкупить оставшиеся шестьдесят пять по ранее оговоренной цене. Собственные акции он мог внести в банк в качестве залога за ссуду.

Маму его возвращение скорее порадовало, но моя жизнь стала намного хуже. Этот человек понятия не имел, что такое быть отцом. Иногда проявлял излишнюю строгость, сурово наказывая за пустяки. Иногда хотел быть моим лучшим другом, проводил со мной много времени, понятия не имея, как любят проводить время дети. Во всяком случае, я не получал удовольствия, тащась следом за ним по длиннющим проходам магазина ресторанного оборудования, от картофелечисток к формочкам для паштетов. Не прикалывало меня и сидение у стойки бара с кока-колой, пока папаша пил пиво и перекидывался шуточками с незнакомцем.

Но самое худшее заключалось в том, что мой отец не позволил мне учиться играть на рояле, когда у меня возникло такое желание. Я садился за рояль в доме дедушки Тедди и нутром чуял раскладку клавиатуры, точно так же, как Джеки Робинсон[5] легко просчитывал полет мяча. Но Тилтон сказал, что я еще слишком маленький и руки у меня слишком маленькие, а когда мама с ним не согласилась, возразив, что я достаточно большой, Тилтон заявил, что пока мы не можем оплачивать уроки. Скоро сможем, но пока – нет, то есть никогда.

Дедушка предложил привозить меня к себе и отвозить обратно несколько раз в неделю и самолично давать мне уроки. Но мой отец упорствовал: «Это слишком далекая дорога для маленького ребенка, Сил. И потом, дома у нас пианино нет, так что заниматься между уроками ему негде. Скоро мы купим дом, где сможем поставить пианино или даже рояль, и тогда это будет иметь смысл. И потом, дорогая, ты знаешь, я не хожу в любимчиках у твоего отца. И мне не хочется, чтобы он настраивал мальчика против меня. Я знаю, Тедди не будет делать это специально, он человек не злой, но это будет получаться у него подсознательно. Скоро мы арендуем дом, скоро, и тогда пусть ребенок учится».

Поэтому я сидел на крыльце у подъезда с таким мрачным лицом, что большинство прохожих, глянув на меня, тут же отворачивались, словно боялись, что я, пусть и восьмилетний, вскочу и наброшусь на них с кулаками в приступе ярости. День для апреля выдался необычно теплый, воздух застыл, такой влажный, что перышко, оброненное птицей в полете, чуть ли не камнем упало на тротуар передо мной. И тут же налетел короткий порыв ветра, подхватил перышко, закружил пыль и мусор в ливневой канаве и бросил в меня. Я чихнул и смахнул перышко, которое прилипло к моим губам. А когда протирал глаза, услышал женский голос:

– Эй, Утенок, как тебе живется в этом мире?

Две мамины подруги, профессиональные танцовщицы, выступали в мюзиклах, обычно обсуждаемых теми, кто любил театр. Эта женщина внешне отличалась от них, но выглядела, как танцовщица. Высокая, стройная, длинноногая, с гладкой коричневато-красной кожей, она легко поднялась по лестнице, с минимумом движений, создавая ощущение, что не лестница это, а эскалатор. Ярко-розовый брючный костюм, белая блуза, маленькая розовая шляпка без полей, с серыми перышками по одну сторону, предполагали, что она собралась на ланч в какое-то место, где официанты носят фраки.

Несмотря на роскошный прикид и элегантность, она присела рядом со мной на крыльцо.

– Утенок, это грубо – не отвечать, когда к тебе обращаются, а ты, как мне представляется, относишься к тем молодым людям, которые скорее выбьют себе глаз, чем нагрубят.

– Этот мир смердит, – заявил я.

– Что-то в этом мире смердит, Утенок, но не весь мир. Если на то пошло, большая его часть прекрасно пахнет. Ты сам пахнешь лаймом и солью, напоминая мне «Маргариту»[6], а это не такая плохая штука. Тебе нравится аромат моих духов? Они французские и дорогие.

Я уловил тонкий сладко-розовый запах.

– Вроде бы ничего.

– Знаешь, Утенок, если тебе не нравится, я прямиком пойду домой, возьму флакон с туалетного столика и вышвырну в окно. Пусть проулок воняет до следующего дождя.

– Меня зовут не Утенок.

– Я бы удивилась, если бы тебя звали Утенком. Родители могут наградить своих деток такими именами, как Гортензия или Персиваль, но не знаю ни одного, кто бы назвал своего ребенка в честь водоплавающей птицы.

– А как зовут вас? – спросил я.

– Как ты думаешь, Утенок?

– Вы не знаете своего имени?

– Иногда мне интересно, какое имя, по мнению других, мне подходит, вот я и спрашиваю.

Я видел, что она красивая. Это по силам понять даже восьмилетнему пацану, а красота поднимает настроение в любом возрасте. И аромат ее духов мне понравился.

– Знаете, я видел тот фильм по телику о парнях, которые искали сокровище в Карибском море. В те далекие времена, когда там хозяйничали пираты. Более всего они хотели заполучить уникальную жемчужину. Уникальной, действительно уникальной, она была по трем причинам. Во-первых, большая – большая, как слива. Во-вторых, не белая, и не кремовая, и не розовая, как другие, а черная, черная и сверкающая, завораживающая глаз, удивительно прекрасная. Поэтому я думаю, что вам больше всего подходит имя Перл[7].

Она склонила голову и усмехнулась.

– Молодой человек, если ты уже теперь очаровываешь женщин, едва ли хоть одна будет чувствовать себя с тобой в безопасности, когда ты вырастешь. Я – Перл. Ни одно другое имя мне не нравится. Зови меня Перл, Иона.

Только много часов спустя я осознал, что не называл ей своего имени.

– Ты говорил, что уникальность жемчужины определялась тремя причинами. Размером, цветом и?..

– Да. Они считали, что тот, кто владеет жемчужиной, никогда не умрет. Она дарила бессмертие.

– Черная, прекрасная, волшебная. Мне нравится быть Перл.

Прошло еще два года, прежде чем я узнал от нее, что она – душа города, обретшая плоть.

– А почему ты сидишь здесь, Иона, такой мрачный, будто все еще находишься в чреве кита, хотя на самом деле тебя окружает прекрасный летний день? Тебя не переваривает желудочный сок, и тебе не нужна свеча, чтобы возвращаться по пищеводу. Нельзя тратить попусту прекрасный летний день, Иона. В жизни их не так уж много, хотя сейчас ты мне не поверишь. А что вызвало твою грусть?

Может, общение с ней не вызывало у меня сложностей, потому что она так непринужденно общалась с людьми?

– Я хочу быть пианистом, – ответил я, – но этому, похоже, никогда не бывать.

– Если ты хочешь быть пианистом, почему ты сейчас не сидишь за пианино, не молотишь по клавишам?

– У меня нет пианино.

– В общественном центре, куда ты ходишь, когда родители на работе, а Доната занята, пианино есть.

Миссис Лоренцо, которая иногда сидела со мной, звали Доната, и я решил, что мисс Перл знала ее и пришла к ней в гости.

– Я никогда не видел пианино в общественном центре.

– Но оно там есть. Просто какое-то время им заведовал один человек, лишенный музыкального слуха, так что игра на пианино только раздражала его. Ему не нравились птицы, один из оттенков синего, цифра девять, Рождество. Елку он ставил двадцать четвертого декабря, а утром двадцать шестого убирал. Украшала ее только кукла Санта-Клауса, подвешенная за шею на верхушке, где полагалось быть звезде или ангелу. Девятку из номера дома над парадной дверью он убрал, оставив пустое место между восьмеркой и четверкой, все синие комнаты перекрасил, а пианино спустил в подвал. Поговаривали, что он убил и съел Пити, попугая, который жил в клетке в карточной комнате. К счастью, долго он там не командовал. Его сбил городской автобус, когда он переходил улицу в неположенном месте, но за короткое время он причинил центру немало вреда. Они смогут поднять пианино на грузовом лифте.

Мимо, шумно выплюнув облако выхлопных газов, проехал городской автобус, и я задался вопросом, не он ли задавил пожирателя попугаев.

– Они не станут поднимать пианино ради такого мальчишки, как я, – возразил я после того, как на улице стало тише. – Да и потом, зачем он мне без учителя?

– Учитель будет. Иди туда завтра утром, как только центр откроется, и ты все увидишь сам. Что ж, такой прекрасный день уходит, а я одета для того, чтобы кое-куда пойти, так что мне лучше отправляться туда.

Она поднялась, спустилась по ступенькам, и звука от ее высоких каблуков было не больше, чем от шлепанцев.

– Я думал, что вы приходили в гости к миссис Лоренцо! – крикнул я вслед.

– Я приходила в гости к тебе, Утенок, – отозвалась мисс Перл.

Она двинулась дальше, а я сбежал со ступенек, чтобы посмотреть ей вслед. С узкими бедрами и длинными ногами, такая высокая, вся в розовом, она напоминала птицу: не попугая, а грациозного фламинго. Я ожидал, что она обернется, хотел помахать на прощание, но нет, не оглянулась. Повернула за угол и исчезла.

Я поднес руки к лицу, понюхал и уловил слабый запах лимонов: чуть раньше помогал маме выжимать из них сок для лимонада. Я сидел на солнце, и пленка пота на руках была соленой на вкус, когда я ее лизнул, но я не мог пахнуть солью.

В последующие годы я несколько раз встречался с мисс Перл. Теперь мне пятьдесят семь, и, оглядываясь назад, я точно знаю, что жизнь моя сложилась бы иначе и закончилась бы гораздо раньше, если б не ее интерес к моей персоне.

На следующее утро пианино стояло в зале Эбигейл Луизы Томас, названном в честь женщины, оказавшей немало услуг центру задолго до того, как Тилтон положил глаз на мою мать. Полированное и настроенное, пианино «Стейнвей» выглядело даже красивее Перл.

Одна из сотрудниц центра, миссис Мэри О’Тул, играла «Звездную пыль» Хоаги Кармайкла[8], и лучшей мелодии слышать мне еще не доводилось. Милая женщина, с прекрасными синими глазами, вся в веснушках, которые, по ее словам, прилетели из Дублина, чтобы рассыпаться по ее лицу, и короткими, неровно подстриженными – дело рук неумелой подружки, поскольку миссис О’Тул терпеть не могла салоны красоты, – рыжими волосами. Она мне улыбнулась и кивком указала на скамью. Я сел рядом.

Закончив играть, она вздохнула и повернулась ко мне:

– Разве это не чудо, Иона? Кто-то забрал наше старое, разбитое пианино, дал нам новенькое, с иголочки, и при этом остался неизвестным. Я не понимаю, как такое возможно.

– Это не прежнее пианино?

– Нет. У старого крышку перекосило, клавиши словно поела моль, какие-то струны лопнули, какие-то сняли, педаль Состенуто заклинило. Не пианино, а кошмар. Какой-то чертовски умный филантроп приложил к этому руку. А мне очень хочется узнать, кого благодарить.

Я ничего не сказал ей о мисс Перл. Собрался, открыл рот, но подумал: «Если упомяну имя, чары рассеются. Я приду завтра и обнаружу, что «Стейнвей» в подвале, разбитый, как прежде, а миссис О’Тул не помнит, что играла «Звездную пыль» в зале Эбигейл Луизы Томас».

6

Той же ночью, когда я спал в моей маленькой комнате, кто-то присел на край кровати, и матрас прогнулся под тяжестью, и пружины заскрипели, и я наполовину проснулся, гадая, а чего это мама пришла ко мне в столь поздний час. Но, прежде чем успел проснуться полностью, в темноте чья-то рука мягко прижала меня к кровати, а знакомый голос произнес: «Спи, Утенок. Спи. У меня есть для тебя имя, лицо и сон. Имя – Лукас Дрэкмен, и вот его лицо».

И каким бы странным все это мне ни казалось, я устроился поудобнее, закрыл глаза и глубоко заснул. В какой-то момент передо мной возникло лицо молодого парня, только подсвеченное, а потому сильно затененное. Я решил, что ему лет шестнадцать или семнадцать. Всклокоченные волосы, лоб, нависающий над глубоко посаженными глазами, широко раскрытыми и дикими, хищный ястребиный нос, полные, чуть ли не девичьи губы, круглый подбородок, бледная кожа, блестевшая от пота… Никогда раньше и только один раз позже я увидел столь живое и четкое лицо. В Лукасе чувствовались спешка и злость, но поначалу ничто не указывало на кошмарность этого сна. Постепенно начал высвечиваться фон. Я увидел, что лицо Лукаса подсвечивал луч фонарика, направленный не на него, а вниз и вперед. Лукас вынимал из шкатулки ожерелья, броши, браслеты и кольца, украшенные бриллиантами и жемчугом, перекладывал в матерчатый мешок, возможно наволочку. В следующий момент, как это часто бывает во сне, от шкатулки с драгоценностями он в мгновение ока переместился в гардеробную, доставал наличные и кредитные карточки из бумажника, оставленного кем-то на полке. На карточке «Дайнерс клаб» я прочитал имя и фамилию владельца: Роберт У. Дрэкмен. Потом Лукас оказался у кровати, направив луч фонаря на тело мужчины, несомненно застреленного во сне. И, однако, я не боялся. Меня охватила печаль. А Лукас обратился к мертвецу: «Эй, Боб. Как тебе нравится в аду, Боб? Теперь ты понимаешь, что поступил глупо, отправив меня в эту гребаную военную академию, Боб? Темный ты, самодовольный сукин сын». Луч фонаря упал на женщину сорока с чем-то лет, которую, видимо, разбудили первые выстрелы Лукаса. Его мать. Иначе быть не могло. Сходство не вызывало сомнений. Она отбросила одеяло и села, после чего получила одну пулю в грудь, а вторую в шею. Ее швырнуло на изголовье, синие глаза теперь смотрели в никуда, рот раскрылся, хотя, вероятно, шанса закричать у нее не было. Лукас грязно обозвал ее словом, которое я никогда не произносил и не произнесу до конца своих дней. Коридор. Он уходил, а я не последовал за ним. Луч фонаря удалялся и таял, наконец меня окутала темнота, и от навалившейся печали глаза наполнились слезами. А та, что по мановению волшебной палочки поставила новое пианино в зале Эбигейл Луизы Томас, заговорила вновь: «Запомни его, Утенок. Запомни его лицо и сочащиеся ненавистью слова. Держи этот сон при себе, не рассказывай тем, кто может задавать вопросы и даже насмехаться над этим сном, заставляя тебя сомневаться, но всегда помни его».

Думаю, я проснулся, когда она произнесла эти слова, но поклясться в этом не могу. Я вообще, возможно, спал. Все это могло мне присниться, включая ее появление в комнате, тяжесть тела на кровати, прогнувшийся матрас, скрипнувшие пружины. В темноте я ощутил прикосновение руки ко лбу, такое нежное. Женщина прошептала: «Спи, прекрасное дитя». И я или продолжил спать, или заснул вновь.

Когда проснулся со светом зари, понял, что сон – не просто фантазия, что мне показали убийства, совершенные на самом деле, в какой-то момент прошлого. По мере того как света за окном прибавлялось, я думал об этом, сомневался, отметал сомнения, чтобы тут же засомневаться вновь. Но, конечно же, не мог ответить ни на один из множества вопросов, которые возникли у меня после этого сна.

Наконец, выбираясь из постели, я на мгновение ощутил тонкий сладко-розовый аромат, такой же, как был у духов Перл. Ими она благоухала, когда сидела рядом со мной на крыльце. Но через три вдоха аромат растаял, и я подумал, что просто его выдумал.

7

Следующий фрагмент моей истории я частично узнал от других, но уверен, что именно так все и было. Моя мать могла чуть приврать, чтобы не лишать ребенка его невинных представлений о мире, как вы увидите, но я точно знаю, что сознательная ложь – это не про нее.

Пошла последняя неделя перед моим девятым днем рождения. Бабушке Аните оставалось жить десять месяцев, я учился играть на пианино, спасибо мисс Перл, и тут мой отец, вернувшийся к нам шестью месяцами раньше, прокололся по-крупному. Мы по-прежнему занимали квартиру на четвертом этаже дома без лифта, и он не приносил домой больших денег, получая часть жалованья акциями.

Миссис Лоренцо все так же обитала на втором этаже, но мистер Лоренцо еще не умер, а миссис Лоренцо была худенькой и «такой же красивой, как Анна-Мария Альбергетти». Анну-Марию, удивительно одаренную певицу и недооцененную киноактрису, которая стала звездой Бродвея, отличали миниатюрность и красота. Она получила премию «Тони» за «Карнавал»[9], сыграла Марию в «Вестсайдской истории». Хотя Анну-Марию знали не так хорошо, как других актрис итальянского происхождения, моя мать, если хотела сказать какой-нибудь женщине-итальянке, что та очень красивая, сравнивала ее с Анной-Марией Альбергетти. А если находила итальянца особенно привлекательным, всегда говорила, что он такой же симпатичный, как Марчелло Мастроянни. Анна-Мария – да, но насчет Марчелло Мастроянни я ничего не понимал. В любом случае мистер Лоренцо не хотел, чтобы его жена работала, полагал, что ее дело – воспитывать детей, но, как выяснилось, сам он никого зачать не смог. Так что Лоренцо устроили в своей квартире домашний, не имеющий официального разрешения детский сад, приглядывая за тремя детьми и, по случаю, за мной, как я уже говорил.

Когда все произошло, в середине дня первого вторника июня, я находился в школе святой Схоластики. В этот день заканчивался учебный год. Учили меня монахини, но мечтал я о том, чтобы стать пианистом.

Мать отправилась на работу в кафетерий «Вулвортса» к половине одиннадцатого. Придя туда, узнала, что в утреннюю смену случился пожар на маленькой кухне, поэтому кафетерий закрыли на два дня, до завершения ремонтных работ. Так что домой она пришла на четыре часа раньше.

Отец работал в ресторане допоздна, поэтому спал с трех часов утра до одиннадцати. Мать ожидала, что он еще будет спать или завтракать, но обнаружила, что он принял душ и ушел. Застилая кровать и переодеваясь, она услышала, как мисс Делвейн, которая жила наверху, в квартире 5-Б, училась объезжать жеребца.

Мисс Делвейн – симпатичная блондинка свободных нравов – жила над нами три года. Зарабатывала на жизнь статьями в журналах и работала над романом. Иногда из ее квартиры доносилось ритмичное постукивание, возможно отдаленно напоминающее стук лошадиных копыт, постепенно ускоряющих свой бег, и сдавленные человеческие крики, бессвязные, резкие или протяжные. Однажды я спросил маму, а что происходит наверху, и мама ответила, что мисс Делвейн учится объезжать жеребца. По словам матери, действие первого романа мисс Делвейн происходило на родео, а поскольку она собиралась отправиться туда, чтобы проникнуться духом родео и даже принять участие, то купила себе механическую лошадь, чтобы потренироваться в объездке. Мне было пять лет, когда мисс Делвейн въехала в квартиру над нами, и около девяти, когда моя мама вернулась из «Вулвортса» раньше обычного, и пусть я сомневался, тренировка объездки – полное объяснение, ни о чем другом я, конечно, и подумать не мог. Когда спрашивал насчет протяжных стонов, мама всегда говорила, что это запись рева быка. На родео на быка набрасывали лассо, чтобы потом свалить с ног, и мисс Делвейн ставила эту запись, чтобы создать нужную атмосферу, когда она объезжала механическую лошадь. У меня хватало вопросов насчет механической лошади и магнитофонной записи, но я никогда не задавал их мисс Делвейн, поскольку мама сказала, что бедная женщина стесняется и недовольна собой: прошло столько времени, а она никак не может дописать роман о родео.

Мисс Делвейн жила над нами с середины 1963 года, и хотя люди испытывали определенный интерес к сексу, страна еще не превратилась в гигантский порнотеатр. Родители могли защитить свое чадо и позволить ему иметь детство, и даже если у тебя возникали какие-то подозрения о чем-то секретном, ты не мог включить компьютер и отправиться на тысячу сайтов, чтобы узнать, что… что Бэмби, скажем, не появился исключительно по желанию его матери, как, впрочем, и ты сам.

Итак, мама, переодеваясь, слушала доносящиеся сверху звуки родео, и в какой-то момент стоны и рев записанного на магнитную пленку быка показались ей очень знакомыми. За семь с чем-то лет, которые Тилтон не жил с нами, мама время от времени виделась с ним, оставалась его женой, а когда он захотел вернуться, впустила в дом. Теперь ей не хотелось верить, что в этом она допустила ошибку. Она говорила себе, что все мужчины издают одинаковые звуки, играя в быка, после того как их крики пройдут потолочный фильтр. Она говорила себе, что эти звуки могла издавать сама мисс Делвейн, которую отличал низкий, с хрипотцой голос. С другой стороны, жизнь не раз сдавала Сильвии Бледсоу Керк различных джокеров в игре, где они были совсем не картами, и мама знала этого джокера, потому что однажды по его милости крупно проиграла.

Она побросала одежду и туалетные принадлежности отца в два его чемодана и вынесла их из квартиры. В этом доме жильцы могли подниматься к себе или выходить на улицу по двум лестницам, парадной и черной, более узкой и грязной. Моя мама знала, что Тилтон выберет черную: такая у него была натура, а не из опасений, что его увидят спускающимся не с четвертого, а с пятого этажа. Если на то пошло, едва ли кто-нибудь в нашем доме обратил бы на это внимание.

В тот день моя мама решила, что Тилтон не просто бабник, и патологический врун, и самовлюбленный урод, а по части карьеры – еще и страдающий самообманом болван. Все это обуславливалось тем, что он был, прежде всего, трусом, который не мог взглянуть жизни в глаза, не мог выбрать правильный путь и идти им, невзирая на препятствия. Ему приходилось лгать себе о жизни, притворяться, что она не такая уж трудная, как на самом деле, а потом продвигаться вперед, используя далеко не самые чистые средства, убеждая себя, что он покоряет мир. Моя мать никогда не назвала бы себя героиней, хотя на самом деле такой и была, но она знала, что трусости в ней нет, никогда не было и не будет, и она просто не могла заставить себя жить с трусом.

Она поставила чемоданы на потрескавшийся линолеум лестничной площадки между четвертым и пятым этажами и села несколькими ступеньками ниже, спиной к ним. Ей пришлось какое-то время подождать, и с каждой уходящей минутой она все меньше сочувствовала этому дьяволу. Наконец она услышала, как где-то наверху открылась дверь и кто-то начал насвистывать «Ты потеряла чувство любви», мелодию песни, которая стала хитом «Райтшес бразерс» в феврале этого года. Тилтон эту мелодию обожал и в тот день насвистывал без всяких задних мыслей, хотя потом, возможно, и осознал, что это не самый лучший саундтрек для этого конкретного эпизода в фильме его жизни.

Он открыл дверь на лестницу, начал спускаться и перестал свистеть, увидев знакомые чемоданы. Этого мужчину отличала невероятная изворотливость, и, думаю, как минимум, три достаточно убедительных и десяток более-менее приемлемых отговорок промелькнули в его голове, прежде чем он продолжил спуск. Разумеется, увидев мою маму, которая сидела несколькими ступеньками ниже, он вновь остановился, заколебавшись. Он никогда не лез за словом в карман, особенно если возникала необходимость оправдываться, но не в тот день. Его нервировали ее молчание и обращенная к нему спина. Если бы она принялась обвинять его или плакать, он бы, конечно, попытался солгать, принялся бы убеждать ее в своей полной невиновности, но она сидела лишь для того, чтобы засвидетельствовать его уход. Может, подумал он, у нее нож и она ударит его в спину, когда он будет протискиваться мимо нее с чемоданами в руках. Трудно сказать, по какой причине, но Тилтон подхватил оба чемодана и, вместо того чтобы спускаться, поднялся с ними на пятый этаж.

Сильвия встала и последовала за ним. Мой отец, оглянувшись, увидел, что она приближается, перепугался, споткнулся о порог, чемоданы ударились о дверь, его ноги – о дверную коробку. Чем-то он напоминал старый фильм с Лорелом и Харди, пытающимися протащить огромный ящик через слишком узкий проем. Потом он торопливо зашагал по коридору, моя мать – за ним, молча, не приближаясь, но и не отставая. На площадке парадной лестницы один чемодан выскользнул из его руки, запрыгал по ступенькам вниз, а Тилтон едва не упал, пытаясь побыстрее его схватить и покинуть этот дом. С каменным лицом, не отрывая глаз от согрешившего мужа, Сильвия спускалась пролет за пролетом, и ладони Тилтона, похоже, стали такими скользкими от пота, что чемоданы то и дело стукались о стены, норовя вырваться из рук. Поскольку Тилтон то и дело оглядывался, опасаясь получить в спину удар несуществующим ножом, он несколько раз оступался и его бросало на стену, словно в чемоданах, которые он тащил, лежали бутылки виски и последние несколько часов он знакомился с их содержимым.

На площадке между третьим и вторым этажами преследуемый и преследовательница наткнулись на мистера Иошиоку, вежливого и застенчивого мужчину, безупречно одетого первоклассного портного. Он жил один в квартире на пятом этаже, и все верили, что этот обходительный мужчина хранит какой-то страшный или трагический секрет, что, возможно, он потерял всю семью в Хиросиме. Когда мистер Иошиока увидел, как моего отца мотает от стены к стене, когда увидел каменное лицо матери, которая неумолимо преследовала отца, он сказал: «Премного вам благодарен», – развернулся и торопливо, перескакивая через ступеньку, спустился на первый этаж, чтобы подождать в вестибюле, прижавшись спиной к почтовым ящикам, пока эта парочка пройдет мимо, искренне надеясь, что ему удастся не попасть под горячую руку.

Тилтон выскочил через парадную дверь с такой скоростью, будто дом ожил и дал ему увесистого пинка. На крыльце один из чемоданов, которым при спуске крепко досталось, раскрылся, и Тилтон принялся торопливо подбирать вывалившиеся вещи и укладывать обратно. Мать наблюдала через окно у двери, а когда он собрал все и ушел, фыркнула: «Чувство любви, это ж надо!» – повернулась и, к своему удивлению, увидела бедного мистера Иошиоку, который так и стоял, прижавшись спиной к почтовым ящикам.

Он улыбнулся, кивнул.

– Теперь я хотел бы подняться.

– Извините, что так получилось, мистер Иошиока.

– Виноват только я, – ответил он и начал подниматься, перескакивая через ступеньку.

Так все произошло по версии матери, которой она поделилась со мной много лет спустя. Я после школы пошел в общественный центр, чтобы поиграть на пианино. Когда вернулся, она мне сказала: «Твой отец тут больше не живет. Он поднимался наверх, чтобы помочь мисс Делвейн с описанием родео, а я такого не потерплю».

Слишком юный, чтобы понять истинное значение ее слов, я очень заинтересовался механической лошадью и надеялся, что мне удастся ее увидеть. Сжатое объяснение матери не удовлетворило мое любопытство. Вопросов у меня хватало, но я не задал ни одного. По правде говоря, порадовался тому, что мне больше не придется сидеть в баре и выслушивать истории, которыми отец обменивался со случайными знакомыми. И я не пытался скрыть своей радости.

Тут же поделился с мамой секретом, который не мог открыть, пока Тилтон жил с нами: я уже больше двух месяцев брал уроки игры на пианино у миссис О’Тул. Мама меня обняла, расплакалась и извинилась, но я не понял, за что она извиняется. Мама сказала, это не важно, понял я или нет, главное, что она больше никому не позволит встать между мной и фортепьяно или мной и еще какой-то моей мечтой.

– Слушай, сладенький, давай отпразднуем нашу свободу кока-колой.

Мы сели за кухонный стол, чокнулись стаканами «кока-колы» и закусили ломтиками шоколадного торта перед обедом, и на все последующие годы событие это осталось в моей памяти одним из самых ярких. Мама уже перешла из «Сути дела» в «Слинкис», но в этот вечер она не выступала, а потому провела его со мной. Мы с ней о многом переговорили, в том числе и о «Битлз», которые в прошлом году раньше ворвались в хит-парады США с песнями «Я хочу держать тебя за руку», «Она любит тебя» и тремя другими. Уже в 1965 году еще две их песни поднимались на первую строчку хит-парадов. Маме нравились «Битлз», но она говорила, что ее любовь – джаз, особенно свинг, и переключилась на знаменитых солисток больших оркестров времен дедушки Тедди. Она знала все их песни, могла имитировать многих, и казалось, что все они здесь, на нашей кухне. Она показала мне книгу о том времени, с фотографиями всех этих женщин. Кэй Дэвис[10] и Мария Эллингтон[11], которая пела с Дюком. Билли Холидей с Бейси. Все симпатичные, некоторые – красавицы. Сара Вон, Хелен Форрест[12], Дорис Дэй, Харриет Кларк, Лена Хорн, Марта Тилтон[13], Пегги Ли. Возможно, самой красивой из них я посчитал Дейл Эванс[14], когда ей было за двадцать, та самая, которая потом вышла замуж за поющего ковбоя Роя Роджерса, но даже в молодости Дейл Эванс не могла сравниться красотой с Сильвией Бледсоу Керк. И моя мама могла превзойти Эллу. Когда дело доходило до скэта[15], создавалось полное впечатление, что это Элла и вас просто обманывают глаза. Мы съели кэмпбелловский томатный суп и сэндвичи с сыром, поиграли в рами-500. Прошли годы, прежде чем я осознал, что в этот день жизнь мамы в третий раз покатилась под откос, но тогда я все видел иначе. Когда пошел спать, думал, что на тот момент это был лучший день в моей жизни.

Но следующий оказался еще лучше, один из тех дней, которые мой друг Малколм называет намазанными маслом. Беда уже надвигалась, естественно, куда мы без беды, но пока я мог идти по жизни с улыбкой.

8

Намазанный маслом день…

Давайте сделаем маленькое отступление ради Малколма Померанца. Он первоклассный музыкант. Играет на тенор-саксофоне. Гений, который и в пятьдесят девять может сыграть весь целотонный ряд.

Он еще и сумасшедший, но совершенно безобидный. Он также суеверный. Скорее сломает себе спину, чем разобьет зеркало. И хотя он не настолько обсессивно-компульсивный, чтобы несколько часов в неделю проводить на кушетке мозгоправа, некоторые ритуалы Малколма могут вывести из себя, если ты его не любишь.

Во-первых, он должен вымыть руки пять раз – не четыре и не шесть, – прежде чем присоединиться к оркестру на сцене. А после того, как его проворные пальчики становятся достаточно чистыми, чтобы играть, голыми руками он не прикасается ни к чему, кроме саксофона, а если прикоснется, ему приходится снова мыть руки пять раз. Такая чистота рук не нужна ему на репетициях – только при выступлениях. Не будь он таким прекрасным музыкантом и обаятельным человеком – не сделал бы карьеру.

Малколм читает газету каждый день, за исключением вторника. Он не покупает вторничную газету и не занимает ее у соседа. По вторникам не смотрит новостные выпуски и не слушает радио. Он уверен: если посмеет ознакомиться с новостями в любой вторник, сердце его превратится в пыль.

Он не ест грибы, ни сырыми, ни приготовленными, ни в соусе, хотя грибы любит. Не ест закругленные булочки, которые напоминают ему грибную шляпку. В супермаркете не заходит в ту часть отдела овощей и фруктов, где продаются грибы. А если супермаркет для него новый, вообще не заходит в отдел овощей и фруктов из страха, что внезапно столкнется с грибами.

Что же касается намазанного маслом дня… Каждое утро он готовит на завтрак один лишний тост, кладет на кухонный стол, а потом небрежно сбрасывает на пол. Если тост падает маслом вверх, Малколм с удовольствием его съедает, в полной уверенности, что день будет хорошим от начала и до конца. Если тост падает маслом вниз, Малколм его выбрасывает, масло вытирает и весь день держится настороже, высматривая потенциальную опасность.

В первый вечер полнолуния Малколм идет в ближайшую католическую церковь, опускает семнадцать долларов в ящик для пожертвований, зажигает семнадцать свечей в стаканчике. Заявляет, что не знает, почему он это делает. Мол, свойственный ему ритуал, такой же, как все остальные. Я склонен думать, что причину он и впрямь не знает, что семнадцать свечей позволяют ему держать внутреннюю боль в узде, а если он позволит себе осознать мотив, боль эта выйдет из-под контроля. У большинства из нас нанесенные жизнью раны заживают медленно, и мы остаемся лишь со шрамами, но, возможно, Малколм слишком чувствительный, чтобы позволить этим ранам полностью затянуться: может, его обсессивно-компульсивные маленькие ритуалы – повязки, которые оставляют раны чистыми и препятствуют кровотечению.

Хотя мне не объяснить все заскоки Малколма, я знаю, почему он не ест грибы, ставит свечи на полнолуние и обходится без новостей по вторникам. Мы подружились, когда мне было десять лет. И тогда он ничем не напоминал нынешнего Малколма. С годами его безобидное безумие прогрессировало. Малколм – белый, а я – черный. Мы не братья по крови, но близки, как братья, связанные одними и теми же ужасными утратами. Я уважаю способы, какими бы странными они ни казались, к которым он прибегает, чтобы не дать боли скрутить его в бараний рог, и никогда не объясню ему значение этих ритуалов, потому что тогда он лишится облегчения, которое они ему приносят.

В один ужасный день каждый из нас потерял человека, которого любил, как саму жизнь. А несколькими годами позже, вновь в один день, мы опять потеряли любимых людей, а потом еще раз. Я по-прежнему оптимист, а Малколм – нет. Иногда я тревожусь, а что может произойти, если я умру первым, боюсь, что его эксцентричность возрастет многократно и, несмотря на весь талант, он больше не сможет работать. Работа – его спасение, ибо каждую мелодию он играет для тех, кого любил и потерял.

9

Поскольку «Вулвортс» еще приводили в порядок после пожара, на следующий день моей маме не пришлось идти на работу в дневную смену. Она захотела пойти со мной в общественный центр, чтобы узнать, чему я научился за два месяца уроков. Я опасался, что мне не удастся произвести должного впечатления на человека, который мог петь, как Элла. Вам следовало увидеть ее в тот день. Она оделась, как на праздник, словно сопровождала меня в какой-то концертный зал, который заполнили две тысячи человек, чтобы послушать мою игру. Желтое платье с плиссированной юбкой и черным кантом по воротнику и манжетам, черный пояс, черные туфли на высоком каблуке. Мы прошли полтора квартала, и выглядела она столь великолепно, что люди оборачивались вслед, как мужчины, так и женщины, словно на землю спустилась богиня, чтобы отвести этого худенького мальчика в некое особое место по причине столь удивительной, что ее просто невозможно себе представить.

Я познакомил маму с миссис О’Тул, и, как выяснилось, их связывал дедушка Тедди. «Мой первый муж в сорок первом играл на тенор-саксофоне у Шепа Филдса[16], – сказала миссис О’Тул. – В оркестре Филдса саксофонов было много – один бас, один баритон, шесть теноров, четыре альта, – и Тедди Бледсоу отыграл на рояле часть того года, прежде чем ушел к Гудмену. – Она смотрела на меня иначе, узнав, что я – внук Тедди Бледсоу. – Да благословит тебя Бог, дитя, теперь я понимаю, почему ты быстро учишься и у тебя все так хорошо получается».

Я и впрямь, как губка, впитывал все, чему она меня учила, и с недавних пор уже мог, прослушав мелодию, сесть за пианино и тут же ее сыграть, при условии, что мне хватало длины рук и пальцев. По части музыки обладал эйдетической памятью. Если проводить аналогии, это то же самое, что один раз прочитать роман, а потом продекламировать его слово в слово. Садясь за пианино, я мог сыграть практически все, независимо от сложности или темпа, разумеется, далеко не так хорошо, как сыграл бы дедушка Тедди, но мелодию вы бы узнали. И мне требовался не стул, а скамья, потому что я научился скользить по ней, полируя ее штанами, влево, вправо, опять влево, не стукая локти и не изменяя положения пальцев, то есть мог охватить достаточно большой диапазон для мальчишки моего возраста и телосложения.

Моя мама стояла, слушая, как я играю, и я не решался взглянуть на нее. Не хотел видеть, как радостно она улыбается, притворяясь, будто я играю лучше, чем на самом деле, или, наоборот, морщится. Второй я сыграл ее любимую мелодию, старый хит Аниты О’Дэй «И ее слезы лились, как вино». После первых звуков мама запела. Конечно, акустика общественного центра оставляла желать лучшего, но, думаю, мама не ударила бы в грязь лицом ни в театре «Парамаунт», ни в зале отеля «Пенсильвания» в те давние дни, когда Анита выступала со Стэном Кентоном, задолго до моего рождения.

Я обратил внимание, что люди начали подтягиваться к залу Абигейл Луизы Томас, привлеченные маминым пением. Я очень ею гордился и печалился, что аккомпаниатор у нее не очень. Песня плавно катилась к концу, и пела она фантастически, все лучше и лучше, и вот тут, в маленькой толпе, я увидел мисс Перл.

Все в том же розовом костюме и в шляпке с перышками, как было и почти три месяца назад, когда она сидела рядом со мной на крыльце и называла Утенком. Она помахала мне, и я улыбнулся.

Мне не терпелось представить мисс Перл миссис О’Тул, чтобы мы поблагодарили нашу благодетельницу за пианино. Я решил, что новенький «Стейнвей» простоял здесь достаточно долго, чтобы при его внезапном превращении в рухлядь и возвращении в подвал никто бы не вспомнил, что пианино отремонтировали или заменили, то есть уже не придавал такого значения страху, который не позволил мне упомянуть мисс Перл в тот день, когда я увидел новенькое, сверкающее черным пианино. Таково, если говорить о волшебстве, мышление восьмилетнего мальчишки: если чудо случается, Бог своей прихотью может аннулировать его в самом скором времени, но если с ним ничего не случилось день, неделю, месяц, то оно становится неотъемлемой частью реального мира, и даже у Бога нет никакой возможности лишить нас этого чуда.

По правде говоря, я и теперь исхожу из этого допущения. Если хаос заполняет мир – а он заполняет, – и если есть какая-то добрая сила, которая хочет, чтобы мир выжил, тогда стабильность будет поощряться и вознаграждаться. Может, не все время. Но большую его часть.

В любом случае мы закончили «И ее слезы лились, как вино», и по глупости – может, от избытка чувств – я добавил к мелодии эффектную «завитушку», которая отсутствовала в оригинале. К счастью, собравшиеся в зале посетители общественного центра знали, что песня закончилась с последним словом мамы, и их громкая овация меня спасла: моя финальная «завитушка» растворилась в громе аплодисментов. Многие из тех, кто приходил в общественный центр, чтобы поиграть в карты или пообщаться, возрастом не уступали, а то и превосходили дедушку Тедди, поэтому прекрасно знали старые песни и могли бы подпевать, если б не хотели послушать соло Сильвии Бледсоу. Они пожелали продолжения банкета, я посмотрел на маму, она кивнула.

В общественном центре хранились старые пластинки, и лишь несколькими днями раньше я услышал «Тобой все начинается» в исполнении Милдред Бейли и ансамбля Реда Норво[17]. Не подумав о том, чтобы спросить маму, знает ли она эту песню, заиграл мелодию, а она запела, да так здорово, что все мои огрехи растворились в ее голосе. Заметив слезы на глазах некоторых седоволосых женщин, я впервые понял, сколь важное значение имеет музыка, как дает она понять, кто мы теперь и откуда пришли, напоминает о веселых временах, но и о грусти тоже.

Когда закончилась и эта песня, всем хотелось с нами поговорить. Я, само собой, отвечал только: «Спасибо» и «Благодарю вас», но наших слушателей, конечно, в большей степени интересовала мама, а не я. Они хотели знать, где она выступает. Про «Слинкис» многие и не слышали, а те, кто знал, выглядели разочарованными.

Они столпились вокруг мамы, а я отправился на поиски мисс Перл, но нигде ее не нашел. Спросил у нескольких человек, не видели ли они высокую женщину в розовом костюме и шляпке с перышками, но никто ее не запомнил.

Из общественного центра – по предложению мамы – мы пошли в ближайший парк. Не такой и большой: деревья, скамейки и бронзовая статуя одного из прежних мэров или кого-то еще, наверняка недовольного тем, что его окружало такое запустенье, да только как он мог пожаловаться? К постаменту крепилась табличка, на которой указывалось, кто этот бронзовый человек, но вандалы вырвали ее из гранита. На лужайке хватало проплешин, деревья должным образом не подстригались, мусор вываливался из переполненных урн. Моя мама вспомнила про киоск, в котором продавались газеты, закуски и пакетики с маленькими крекерами, чтобы кормить голубей, но его, похоже, давно снесли, а голуби, которых в парке хватало, выглядели какими-то квелыми, с красными глазами.

– Чего уж там! – воскликнула мама. – Почему нет?

– «Почему нет» что? – переспросил я.

– Почему бы нам не устроить праздник? Ты, и я, да мы с тобой. Гульнем?

– И что будем делать?

– Все, что захотим. Для начала найдем парк получше.

Мы вышли на улицу, встали на бордюрный камень, оглядываясь в поисках такси. Два проехали мимо, не отреагировав на поднятую руку мамы. Третье остановилось, и водитель, Альберт Соломон Глак, повез нас в парк получше, который назывался Прибрежным. В те дни плексигласовая перегородка еще не отделяла заднее сиденье от переднего: никто даже не думал о том, что пассажиры могут представлять собой опасность для водителя. Мистер Глак развлекал нас, изображая Джеки Глисона, Фреда Флинтстоуна и Эрнеста Боргнайна[18], тогда звезд телеэкрана, а еще сказал, что может изобразить Люсиль Болл, да только заговорила она у него голосом Эрнеста Боргнайна, заставив меня хохотать до слез. Он хотел попасть в шоу-бизнес, поэтому шутки слетали с его губ одна за другой. Я заставил маму записать его имя и фамилию, чтобы рассказывать о встрече с ним, когда он станет знаменитостью. Годы спустя у меня появился повод найти его. Знаменитостью он не стал, но нашу вторую встречу я не забуду до конца своих дней, как не забыл первую.

Остановившись у парка, он сказал: «Подождите, подождите», – прежде чем мама успела ему заплатить, вышел из такси, обошел автомобиль, открыл заднюю дверцу и рукой обвел парк, как бы даря его нам. Плотный коренастый мужчина, с кустистыми бровями и подвижным лицом, созданным для комедии, улыбающийся, сыплющий шутками, но я заметил, что ногти его пальцев обгрызены до мяса.

После того как мы вышли на тротуар, мама заплатила ему. Он взял точно по счетчику, отказавшись от чаевых.

– Иногда попадаются пассажиры, которым хочется приплатить за то, что они сели в мое такси. И у меня есть кое-что для вас и вашего мальчика. – Он достал из кармана медальон на цепочке. Когда мама попыталась отказаться, покачал головой: – Если не возьмете, я буду кричать: «Полиция, на помощь!» – пока они не прибегут, а потом предъявлю ужасные обвинения, и к тому времени, когда вас выпустят из полицейского участка, идти в парк будет поздно.

Сильвия рассмеялась, покачала головой.

– Но я не могу взять…

– Мне дала его пассажирка шесть месяцев тому назад и сказала, что хочет, чтобы я передал медальон кое-кому еще. Я спросил кому, и она ответила, что я пойму, когда встречу этого человека. Но теперь выясняется, что это не один человек, а двое, вы и ваш мальчик. Это медальон удачи. Хорошей удачи. А если вы его не возьмете, тогда для меня удача переменится. Станет плохой. Хорошая удача для вас, плохая – для меня. И что… вы хотите погубить мою жизнь? У меня такие ужасные шутки? Пожалейте меня, женщина, дайте мне шанс, возьмите его, возьмите его, пока я не кликнул полицию.

Конечно, мы не смогли ему отказать. После его отъезда нашли скамейку, сели и принялись разглядывать медальон. Изготовили его из двух кусочков люсита[19], которые склеили вместе, и получилось сердечко размером с серебряный доллар. Внутри находилось белое перышко. Возможно, тоже приклеенное, но выглядело оно пушистым – чувствовалось высочайшее качество работы – и, похоже, могло затрепетать внутри сердечка, если подуть на люсит. Маленькая серебряная петелька, ввинченная во впадину сердечка, позволяла подвесить медальон на серебряную цепочку.

– Он, наверное, дорогой, – предположил я.

– Знаешь, сладенький, это все-таки не «Тиффани». Но красивый, правда?

– Почему он дал его тебе?

– Честно говоря, не знаю. Мне он показался очень милым человеком.

– Я думаю, ты ему понравилась.

– Если на то пошло, Иона, я уверена, он дал его мне, чтобы я отдала тебе.

С благоговейным трепетом я взял медальон, когда мама протянула его мне.

– Ты и впрямь так думаешь?

– У меня нет ни малейших сомнений.

Я взялся за цепочку и позволил сердечку покачаться в воздухе из стороны в сторону. В солнечном свете полированный люсит казался чуть ли не жидким, и перышко словно плавало в большущей капле воды, каким-то чудом соединенной с петлей. Или в слезе.

– И от какой птицы это перо? – спросил я. – Голубя?

– Нет, полагаю, птичка более достойная, чем голубь. Ты не думаешь, что оно от какой-нибудь певчей птички, с особенно нежным голосом? Таково мое мнение.

– Должно быть, – согласился я. – Но что мне с ним делать? Это же сердечко, девчачье украшение.

– И ты не можешь допустить, чтобы тебя увидели с девчачьим украшением… правильно?

– Меня уже дразнят за то, что я такой худой.

– Ты не худой. Ты поджарый. – Она ткнула меня локтем в бок. – Ты – поджарая, крепкая музыкальная машина.

Ей всегда удавалось повысить мое мнение о себе. Я думал, что это нормально и любая мать, безо всяких на то усилий, находит слова, повышающие самооценку ребенка. Но с годами все лучше узнавал мир и достаточно быстро понял: мне невероятно повезло в том, что воспитывала меня Сильвия Бледсоу.

– Мистер Глак сказал, что этот медальон приносит удачу, – напомнил я, когда мы еще сидели на скамейке.

– Удача еще никому не мешала.

– Он не сказал, можно ли загадывать с ним желание.

– Это легкая удача, Иона. Легкая удача всегда может привести к беде. Тебе нужна удача, которую придется заслужить.

– Может, мне лучше носить его в кармане – не на шее?

– Можно и в кармане. Или хранить в ящике прикроватного столика. Когда человеку дарят особый подарок, его надо беречь. Относиться к нему, как к сокровищу. Если ты относишься к чему-то, как к сокровищу, вещь эта таковым и становится.

Когда много лет спустя я узнал, кто дал этот медальон таксисту и что он из себя представляет, мне стало понятно, что он – точно сокровище.

10

Теперь, когда я шел с медальоном в кармане, у меня создалось ощущение, что в небе прибавилось синевы. День выдался теплым, эта часть города выглядела более чистой, чем наш район. С приближением полудня тени от стволов деревьев укорачивались, а тени от крон все больше напоминали круг со стволом в самом центре. Солнце отражалось от поверхности пруда, и мы видели десятки толстых декоративных карпов, кои, которые плавали в пруду с весны до поздней осени, когда их отправляли в бассейны под крышей. Мама купила за двадцать пять центов пакет с хлебными кубиками, рыбы подплывали к нам, лениво шевеля плавниками, с открытыми ртами, и мы их кормили.

Внезапно я проникся к кои неожиданной нежностью: красивые, яркие, они казались мне музыкой во плоти. Мама показывала мне то на одного, то на другого: какой красный, какой оранжевый, какой желтый, какой золотистый, а я вдруг почувствовал, что больше не могу о них говорить, потому что у меня перехватило горло. Я знал: если заговорю, голос задрожит и я, возможно, заплачу. Я не мог понять, что со мной. Это же обычные рыбы. Может, я становился маменькиным сынком, но, по крайней мере, я скормил им последний кубик хлеба без всяких слез.

Почти полстолетия спустя я чувствую ту же нежность ко всему, что плавает, летает, ходит на четырех лапах, и нисколько этого не стесняюсь. Чудо создания трогает и изумляет, если не отгораживаться от него. Когда я вспоминаю, сколь мала вероятность того, что все это живет в мире, созданном из пыли и горячих газов, сколь бесконечно разнообразие живых существ, которые ночами смотрят на звезды, в голову приходит мысль, что именно наша любовь ко всему живому позволяет Земле существовать и вращаться.

В тот день, покормив кои, мы гуляли по парку, неспешно шагали по дорожкам между площадками для пикника, обогнули поле для бейсбола. Народу было не так много, как я ожидал, вероятно, потому, что мы устроили себе праздник в будний день. Но, когда у нас зашел разговор о ланче, два парня, возможно шестнадцати и семнадцати лет, пристроились к нам, шли чуть позади, прибавляли шагу, если мы пытались оторваться от них, притормаживали, если это делали мы. Они говорили о девушках, с которыми встречались прошлым вечером, о том, какими те оказались горячими и что они с ними делали. Они хотели, чтобы моя мама их слышала. Я не знал всех слов, которые они произносили, не понимал всего, чем они хвалились, но у меня не вызывало сомнений, что это плохиши. Тогда такое случалось нечасто. Практически не случалось. Люди такого не терпели. И они не так боялись. Я пару раз сердито на них глянул, но моя мама одернула меня: «Не надо, Иона», – и мы продолжали идти к Келлогг-паркуэй. А эти хамы только добавили грязи в свой разговор и начали комментировать фигуру моей мамы.

Наконец она остановилась и повернулась к ним, сунув руку в сумку.

– Отвалите.

Один был белым, второй – мулатом, таким словом мы тогда пользовались, имея в виду полукровку, наполовину белого, наполовину черного. Они самодовольно улыбались, надеясь запугать маму.

Белый вскинул брови.

– Отвалить? Это общественный парк, конфетка. Или это не общественный парк, брат?

– Будь уверен, общественный, – ответил его друган. – Чел, перед у нее еще лучше, чем зад.

Моя мама приподняла сумку, не вынимая из нее руку.

– Предсмертное желание загадали? – спросила она.

Улыбка белого сменилась злобной ухмылкой.

– Конфетка, в этом городе мало у кого есть законное разрешение на ношение оружия, так что у тебя в сумке может быть только тампон.

Она смотрела на него, как на слишком много возомнившего о себе таракана, поднявшегося на задние лапы, говорящего, но остающегося тараканом.

– Послушай, придурок, я выгляжу школьной учительницей, которую заботит, что говорит закон? Посмотри на меня. Ты думаешь, я горничная в отеле или продавщица в дешевом магазине? Такой я для тебя выгляжу, говнюк? Что у меня есть, так это нигде не засвеченный пистолет. Я убью вас обоих, брошу его, а копам скажу, что вы напали на меня, пытались ограбить, пригрозив оружием, но в завязавшейся потасовке выронили пистолет. Я его схватила, подумала, что у вас есть еще один, и пустила в ход. Так что или вы валите прочь, или я вас прикончу. Мне без разницы, что вы выберете.

Ухмылки сползли с их лиц. Теперь они выглядели так, словно морщились от боли, хотя их глаза сверкали ледяной яростью. Я не знал, как все могло обернуться, даже ясным днем, на виду у других людей, но мой страх ушел, уступив место изумлению. Я просто не узнавал своей мамы. Я никогда не слышал от нее грубого слова, а насчет пистолета… скорее у меня был черный пояс по карате. Но со стороны создавалось полное ощущение, что слова у нее не разойдутся с делом.

И эти подонки поверили, Нет, они, конечно, шипели на нее – «сука», «шалава», что-то и грубее, – но при этом пятились, а потом развернулись и пошли прочь. Мы стояли и смотрели им вслед, пока не осталось сомнений, что они не вернутся. И только тогда мама заговорила:

– Если ты и услышал пару грубых слов, это не означает, что ты можешь их когда-нибудь повторить.

Я молчал, но не по той причине, которая лишила меня дара речи у пруда с кои.

– Иона? Ты меня слышал?

– Да, мэм.

– Тогда повтори, что я сказала.

– Нельзя использовать грязные слова.

– Ты понимаешь, почему я их использовала?

– Ты говорила с этими парнями на их языке.

– Значит, говорила?

– Чтобы они лучше тебя поняли.

Она улыбнулась, достала руку из сумки, закрыла ее.

– Как насчет ланча?

– Я за.

С этой стороны к Прибрежному парку подступали только дорогие жилые дома, поэтому нам предстояло пройти минут десять, чтобы попасть в район магазинов и кафе.

– А что такое тампон? – спросил я, когда мы отшагали квартал. – Этот парень сказал, что пистолета у тебя в сумке нет, разве что тампон.

– Да ничего, что-то вроде губки.

– Вроде той, что лежит в раковине на кухне?

– Не совсем.

– Вроде той, какими пользуются на автомойке на Седьмой улице?

– Нет, не такая большая.

– А с чего он решил, что у тебя в сумке губка?

– Лучше подготовиться заранее.

– Подготовиться к чему? Что ты что-нибудь прольешь?

– Совершенно верно.

– Тебе эта губка когда-нибудь требовалось?

– Случалось.

– Ты у нас такая чистюля. Я постараюсь брать с тебя пример.

Мы как раз проходили мимо автобусной остановки, и она сказала, что ей надо присесть. А как только села, начала хохотать, да так, что из глаз полились слезы.

Сидя рядом с ней, я оглядывался, но не находил ничего особо веселого.

– Что тебя так рассмешило? – спросил я.

Она покачала головой, достала из сумки бумажную салфетку, принялась вытирать глаза. Наконец смогла мне ответить:

– Я просто подумала об этих двух идиотах.

– Мне они смешными не показались, мама. Скорее страшными.

– Конечно, они страшные, – согласилась она. – Но еще и тупые. Может, я смеялась от облегчения, что мы оба остались целыми и невредимыми.

– Как же ловко ты их провела.

– И ты молодец, хорошо держался.

Вытерев глаза, мама высморкалась и бросила бумажную салфетку в урну у скамьи.

– Тебе и раньше удавалось провести таких идиотов, как эти, потому что тампон-губка формой напоминал пистолет?

Тут она снова расхохоталась, и я решил, что ей в рот просто попала смешинка. Так иногда бывает, ты смеешься и смеешься, не можешь остановиться, хотя ничего смешного вроде бы и нет, но тебе кажется, что очень смешно, пока, наконец, смех не переходит в икоту.

– Сладенький… – говорила она, продолжая смеяться, – …тампон… это… не плохое слово. Но тебе… все-таки… лучше обходись без него.

– Обходиться? Но почему?

– Этому слову… не место… в лексиконе… маленьких мальчиков.

– И сколько я должен прожить лет, прежде чем оно войдет в мой лексикон?

– Двадцать пять, – ответила она и залилась смехом.

– Ладно, но губкой мне его называть можно?

У нее из глаз вновь покатились слезы.

Вскоре к остановке подошли какие-то люди, мы встали, чтобы уступить им скамейку, и пошли дальше. Прогулка излечила маму от смеха, и меня это только порадовало. Я опасался, что эти два хулигана появятся вновь, и точно знал, что больше маме их не напугать, потому что улыбка не сходила с ее лица.

Мы не могли позволить себе часто обедать вне дома, а если уж обедали, то шли в «Вулвортс», потому что Сильвии делали там скидку как сотруднице. Но в этот день мы пошли в настоящий ресторан, мама сказала во французский, и я испытал огромное облегчение, когда выяснилось, что там говорят на английском. Когда мы вошли, по одну руку я увидел длинный бар с большим зеркалом за стойкой. На полу в черно-белую клетку стояли черные стулья и столы, но с белыми скатертями. В черных кабинках и сиденья были из черного винила. Солонки и пепельницы выглядели хрустальными и были такими тяжелыми, что я боялся ими воспользоваться: вдруг выроню и разобью, а стоили они, наверное, целое состояние.

Ресторан предлагал и детское меню, включая чизбургер, который я и заказал, с картофелем фри и кока-колой. Мама остановилась на салате с куриной грудкой и стакане «Шардоне», закончили мы нашу трапезу блюдом, которое я назвал лучшим пудингом в истории мира, а мама – крем-брюле.

Мы ждали десерта, когда я наклонился над столом и прошептал:

– Можем мы себе все это позволить?

– Нет, – прошептала в ответ мама. – Мы и не платим.

– А что они с нами сделают, когда узнают? – спросил я, вцепившись в край стола.

– Платим не мы, а твой отец.

– Он не вернется? – в тревоге спросил я.

– Ты помнишь квартовую майонезную банку, в которую он каждый вечер бросал мелочь? Когда я собирала его вещи, банку в чемодан не положила.

– Может, он за ней вернется?

– Не вернется, – уверенно ответила она.

– Но это неправильно, брать его деньги.

– Нормально, это был его залоговый депозит.

– Его что?

– Владельцы квартир требуют залоговый депозит, некую сумму, которую ты вносишь, въезжая в квартиру, на случай, что ты причинишь урон перед тем, как съедешь. То есть у них остаются деньги для ремонта и нет нужды гоняться за тобой и требовать, чтобы ты этот ремонт оплатил. Твой отец не платил свою долю арендной платы с тех пор, как перебрался к нам, и вчера он причинил урон. Точно причинил. Поэтому я оставила его банку с мелочью как залоговый депозит, и сейчас он оплачивает нам ланч в ресторане.

Прошло много лет, прежде чем я снова поел крем-брюле и понял, что лучшим пудингом в истории человечества то блюдо стало благодаря обстоятельствам. Нет ничего лучше, чем дорогой ланч, оплаченный деньгами отца, который своим присутствием не мог все испортить.

Во второй половине дня мы посмотрели смешную комедию с Питером Селлерсом, а вечер я провел с мистером и миссис Лоренцо – заснул на их диване, крепко зажав в правой руке медальон, подаренный мистером Глаком. Время от времени почти просыпался и чувствовал, как трепещет перышко. Когда мама вернулась после полуночи, отработав четыре часа в «Слинкис», мистер Лоренцо отнес меня в нашу квартиру. Я был такой сонный, что мама уложила меня в трусах и майке, не переодевая в пижаму. Хотела убрать медальон в ящик прикроватного столика, но я очень крепко держался за него.

Мне приснилась белая птица, огромная, как самолет, и я мчался у нее на спине, не боясь упасть. Мир сверкал внизу: леса, поля, горы, долины, моря с белыми кораблями, а потом город, наш город. Люди поднимали головы, указывали, махали руками, я тоже махал, и только когда птица начала петь, до меня дошло, что птица не такая большая, как самолет, и вообще это не птица, а моя мама, одетая в белый шелк, с крыльями, более прекрасными, чем у лебедя. Она несла меня на спине, и я чувствовал удары ее сердца, ее чистого сердца, бьющегося мерно и сильно.

11

В следующее воскресенье, двенадцатого июня, бабушка и дедушка приехали в центр города на своем черном «Кадиллаке» модели «Серия 62 клаб-купе» выпуска 1946 года, который купили девятнадцатью годами раньше, и с тех пор дедушка Тедди поддерживал автомобиль в идеальном состоянии. Он напоминал большой корабль, несмотря на стремительную форму, с огромными пулеобразными передними и задними крыльями и плавно спускающейся к заднему бамперу крышей. После этого «Кадиллаку» так и не удалось сделать более крутую модель, особенно с появлением «плавников»[20]. Тедди и Анита отвезли нас в свой дом, чтобы отпраздновать мой день рождения, и событие это стало знаменательным.

Их удивила моя эйдетическая память к музыке, которая только крепла, благодаря моим занятиям с миссис О’Тул. На своем рояле, стоявшем в большой гостиной, дедушка Тедди сыграл мелодию, которую я раньше слышать не мог, «Глубоко во сне», написанную Уиллом Хадсоном и Эдди Деланжем[21], оркестр которых просуществовал несколько лет в тридцатых годах прошлого века. Сыграл он превосходно, а потом я повторил, конечно с учетом моих ограниченных возможностей, и, хотя я сам чувствовал разницу в исполнении, меня потряс сам факт, что я могу сыграть то же самое. Дедушка проверил меня еще на паре мелодий, а потом мы сели, чтобы сыграть вместе. Он взял на себя левую руку и педаль, мне досталась правая, и мы исполнили мелодию, которую я хорошо знал, «Лунное сияние»[22] Хадсона и Деланжа, от начала и до конца, не допустив ни одной ошибки в темпе или аккордах.

Мы могли бы так играть часами, но, думаю, я просто раздулся от гордости, а никто не хотел потворствовать мне в том, чтобы законная гордость за достигнутое перешла в недопустимое зазнайство. Мои бабушка и дедушка учили маму – а она меня, – что все и всегда надо делать хорошо не ради похвалы, но испытывая внутреннюю удовлетворенность от сделанной на совесть работы. Я только-только открыл в себе талант и по молодости возгордился невероятно, чем, видимо, вызывал некоторую антипатию.

Дедушка резко поднялся.

– Достаточно. Сегодня я не работаю, поэтому мы с Ионой прогуляемся перед ланчем.

День выдался теплым, но не удушающе жарким. Уличные клены, по осени красные, сейчас зеленели, легкий ветерок шевелил листву, и на тротуаре тени подрагивали, как темные рыбы, напоминая кои в пруду Прибрежного парка.

Дедушка Тедди возвышался надо мной как гора, и на фоне его баса я не говорил, а пищал. Он продвигался вперед, словно океанский лайнер, тогда как я напоминал суетливую моторную лодку, но при этом он давал мне понять, что я – неотъемлемая часть его жизни и в данный момент он предпочитает быть со мной, а не где-то еще. Мы поговорили с ним о многом, но целью нашей прогулки стало желание дедушки Тедди высказать мне свое мнение о моем отце.

– Твоя мать дала тебе новый ключ от квартиры?

– Да, сэр, дала. – Я достал из кармана брелок с ключами и продемонстрировал новенький, от которого отражался солнечный свет.

– Ты знаешь, почему поменяли замки?

– Из-за Тилтона.

– Не следует тебе называть отца по имени. Скажи: «Из-за моего отца».

– Нет у меня такого ощущения.

– Какого у тебя нет ощущения?

– Не чувствую я, что он мне отец.

– Но он – твой отец, и ты должен относиться к нему с уважением.

– Мне кажется, что ты – мой отец.

– Это приятно, Иона. И я каждый день благодарю Бога за то, что ты – часть моей жизни.

– Я тоже. Я хочу сказать, что ты – мой дедушка.

– Твой отец – не первый кандидат на уравновешенное отношение с твоей стороны. Слово «уравновешенное» тебе понятно?

– Да, сэр, – без крайностей.

– С ним не так просто не впасть в крайность, но ты должен всегда относиться к нему уважительно, потому что он – твой отец.

Когда мы проходили мимо людей, которые сидели на крыльце, они здоровались с дедушкой Тедди, а он здоровался с ними и махал рукой. Иногда водители проезжающих автомобилей нажимали на клаксон и выкрикивали его имя, и он в ответ приветственно махал им рукой. И мы встречали пешеходов, которые прогуливали собак или тоже решили пройтись в такой хороший день. Они заговаривали с ним, или он – с ними. Но, несмотря на все это, он продолжал возвращаться к главной теме.

– Ты должен его уважать, Иона, но при этом соблюдать осторожность. То, что я собираюсь тебе сказать, Иона, не должно убавить твоего уважения к отцу. Если это произойдет, я очень огорчусь. Но огорчусь еще больше, если не скажу тебе всего этого… У меня появится причина сожалеть о том, что оставил все при себе.

Я понимал: к тому, что он собирался мне сказать, я должен отнестись серьезно, так же, как ко всему, услышанному в церкви. Так я это воспринимал: дедушка в роли пастора, только речь пойдет не о значении какого-то церковного псалма, не о Вифлеемской истории, а о моем отце.

– Твоя мать – удивительная женщина, Иона.

– Она идеальная.

– Почти. Идеальных людей в этом мире нет, но ее отделяет от идеала что-то ничтожно малое. В свое время наши с ней мнения о твоем отце разделяли мили, а теперь – дюйм или два. Но это важные дюйм или два.

Он остановился, вскинув голову, долго смотрел на дерево, и я тоже посмотрел, но не мог понять, что его заинтересовало. Не увидел ни белки, ни птицы, никого.

Заговорил он, когда мы двинулись дальше.

– Я надеюсь, что нашел правильные слова. Твоя мать даже сейчас исходит из того, что изначально твой отец – хороший человек, у которого добрые намерения, который хочет все сделать правильно, но в детстве с ним обходились плохо, его это испортило, а еще он слабак. Насчет слабака я с ней полностью согласен. И нет никакой возможности узнать, правда ли случившееся с ним в детстве, потому что других доказательств, кроме его слов, нет. Но даже если все это и правда, в детстве плохое случается со всеми, и это не означает, что мы можем причинять боль другим, поскольку когда-то ее причиняли нам. Ты понимаешь, о чем я?

– Да, сэр. Думаю, да.

– Твой отец собирается развестись с твоей матерью.

Я чуть не запрыгал от радости.

– Хорошо. Это хорошо.

– Нет, малыш. В разводе ничего хорошего нет. Это грустно. Иногда без этого не обойтись, но это нехорошо.

– Ладно, раз ты так говоришь.

– Говорю. И сейчас для этого не требуется доказывать чью-то вину. Если нет необходимости делить собственность – а такой необходимости нет, – если ему не нужна опека над ребенком и даже право видеться с тобой – а ему ни то ни другое не нужно, – суд обходится без согласия твоей матери.

– Она бы согласилась.

– Развод он получит и без ее согласия. Знаешь, когда распадаются семьи, некоторые люди очень озлобляются и пытаются максимально навредить недавно близкому человеку.

– Только не моя мама.

– Это точно. Но когда люди злятся, они ведут себя глупо. Устраивают свару из-за детей, один пытается наказать другого, возводя стену между ним и детьми.

В тревоге я остановился.

– Но ты же сказал, что я ему не нужен. А если так, я у него и не окажусь. Не пойду к нему. Никогда.

Дедушка Тедди положил руку мне на плечо.

– Не волнуйся, малыш. Ни один судья в этом городе не отнимет тебя у такой женщины, как Сильвия, и не отдаст твоему отцу.

– Правда? Ты уверен?

– Я уверен. И он говорит, что ты ему не нужен, но у такого человека, как он, слова совсем не обязательно совпадают с мыслями. Иногда люди ведут себя безответственно, Иона, они не хотят оставить решение спора суду, они сами вершат правосудие, согласно собственным взглядам на проблему.

– Он может это сделать? Как он может это сделать?

Мы уже подходили к церкви Святого Станислава.

– Давай посидим на ступени у входа в церковь, – предложил дедушка Тедди.

Мы сели бок о бок на ступени, он достал из кармана упаковку «Джуси фрут» и предложил мне пластинку, но я так перепугался, что брать не стал. Возможно, он тоже чуть напугался, поскольку последовал моему примеру и убрал упаковку в карман.

– Допустим, как-нибудь ты идешь из общественного центра домой и твой отец сворачивает к тротуару, останавливает автомобиль и предлагает тебя куда-то отвезти. Что ты сделаешь?

– А куда он захочет меня отвезти?

– Скажем, в такое место, куда ты с удовольствием бы поехал, может, в кино или в молочный бар.

– Он никогда не предложит мне поехать туда. Раньше такого не случалось.

– Может быть, он скажет, что у него возникло желание наладить с тобой отношения, извиниться за все, что он делал не так.

– У него может возникнуть такое желание? Сомневаюсь.

– Он может такое сказать. Возможно, он даже купит тебе подарок, и тот, завернутый в блестящую бумагу, будет лежать на переднем пассажирском сиденье. От тебя потребуется только сесть в машину и развернуть бумагу по дороге в кино или молочный бар.

В теплом воздухе, на теплых от солнца ступенях меня прошиб холодный пот.

– Как я понял из твоих слов, мне надо будет проявить к нему уважение.

– Так что ты сделаешь?

– Ну… скажу, что мне надо спросить маму, не возражает ли она против моей поездки с ним.

– Но твоей мамы рядом не будет.

– Тогда я попрошу его заехать в другой раз, после того, как я с ней поговорю, но, даже если мама разрешит, я все равно не хочу никуда с ним ехать.

Три вороны приземлились на тротуар и запрыгали, склевывая зернышки риса, оставшиеся после прошедшей ранее свадебной церемонии, каждая настороженно поглядывала на нас, блестя черными глазами.

Какое-то время мы наблюдали за ними, а потом я спросил:

– Может Тилтон… может мой отец причинить мне вред?

– Я не верю, что причинит, Иона. Есть в нем дыра, пустота, которой в человеке быть не должно, но я не думаю, что он способен поднять руку на ребенка. Забрав тебя, он попытается причинить боль твоей матери.

– Я не допущу, чтобы такое случилось. Не допущу.

– Поэтому я и хотел поговорить с тобой. Чтобы ты постарался этого не допустить.

Я подумал о двух плохишах, с которыми мы несколькими днями раньше столкнулись в Прибрежном парке.

– Получается, всегда что-то может случиться, да?

– Такова жизнь. Всегда что-то случается, чаще хорошее, чем плохое, но что-то происходит, что-то интересное, если обращаешь внимание.

Он вновь предложил мне жевательную резинку, и на этот раз я взял пластинку. Он – тоже. Потом забрал у меня бумажную упаковку и фольгу, добавил бумагу и фольгу от своей пластинки, сложил и убрал в нагрудный карман.

Мы уже с минуту жевали «Джуси фрут», продолжая наблюдать за воронами, когда я подумал о медальоне мистера Глака, достал его из кармана и протянул дедушке.

– Какая красота, – восхитился он, покрутил в руке, подставляя солнечному свету, и спросил, где я его взял. Выслушав меня, добавил: – Иона, это классическая городская легенда. Настоящая классическая городская легенда. Ты будешь рассказывать ее детям и внукам.

– Дедушка, как ты думаешь, что там за перышко?

Он покрутил цепочку между пальцев. Осторожно вращая люситовый медальон из стороны в сторону.

– Я не специалист по перышкам, но одно могу сказать со всей определенностью.

– Что именно?

– Это не обычное перышко. Это удивительное перышко. Иначе никому и в голову не пришло бы заливать его люситом, а потом обтачивать люсит в форме сердца. – Он нахмурился, но тут же лицо осветила улыбка. – Я даже готов предположить, что это амулет джуджу.

– Что такое джуджу?

– Религия в Западной Африке с чарами, проклятьями и множеством богов, хороших и плохих. На Карибах она смешалась с некоторыми положениями католицизма и превратилась в вуду.

– Я видел старый фильм про вуду по телику. Он так меня напугал, что телик мне пришлось выключить.

– Напугался ты зря, потому что там все – выдумка.

– В кино вуду занимались не на каком-то острове, а прямо в большом городе.

– Не думай об этом, Иона. Этот медальон таксист дал тебе с самыми добрыми намерениями, поэтому нет в нем ничего темного или опасного. Что бы ни означало это перышко, ты должен понимать, что для кого-то оно настолько важное, что его решили сохранить. И ты должен беречь этот медальон.

– Обязательно, дедушка.

– Я знаю, что сбережешь. – И он вернул мне медальон.

Затем поднялся, напугав ворон, разлетевшихся в разные стороны, и мы направились к дому, где нас ждал ланч.

– Этот разговор насчет твоего отца, он должен остаться между нами, – предупредил дедушка.

– Конечно. Не надо нам волновать маму.

– Ты хороший мальчик.

– Ну, не знаю.

– Я знаю. И если ты будешь держаться скромно и помнить, что талант – это не заработанный тобой дар свыше, тогда ты точно станешь великим пианистом. Если, конечно, ты хочешь им стать.

– Это все, чего я хочу.

Под кленами черно-белые движущиеся рисунки на асфальте больше не напоминали мне рыб в пруду, как на пути туда. Теперь я видел в них фортепьянные клавиши, только не выстроившиеся в привычном порядке, а пересекающиеся под немыслимыми углами и мерцающие той музыкой, которая заставляет воздух искриться. Малколм называет ее музыкой, отгоняющей дьявола.

12

В двадцать два года Малколм от горя сбился с пути истинного. Начал тайком принимать наркотики. Ушел в себя и исчез, никому не сказав, где его искать. Только потом я узнал, что он покинул город, и для молодого человека, привыкшего к улицам, это было ошибкой. Денег ему хватало на год такой жизни, и он арендовал коттедж на озере в северной части штата.

Он курил травку, нюхал – редко – кокаин и, сидя на крыльце, часами смотрел на озеро. Еще он пил – виски и пиво, – а питался, главным образом, полуфабрикатами, которые требовалось только разогреть. Он читал книги о революционной политике и самоубийстве. Читал романы, но только полные насилия, мести и отчаяния. Иногда вырывался из состояния ступора, чтобы горько клясть день своего рождения и жизнь, до которой докатился.

Однажды, проснувшись во втором часу ночи, он сразу понял, что разговаривал во сне, злобно и с проклятиями. А в следующее мгновение до него дошло, что он не один. Дурной, пусть и слабый, запах наполнял его отвращением, и он слышал, как скрипят половицы: кто-то или что-то без устали ходило по ним.

Заснул он пьяным и оставил зажженной лампу на прикроватном столике. Когда перекатился на спину, а потом сел, увидел какую-то тень в дальней части комнаты, существо, которое до сих пор не хочет описывать, ограничиваясь только желтыми глазами. Не творение природы и точно не галлюцинацию.

Хотя Малколм суеверный, и невротик, милый, но невротик, и эксцентричный, о том происшествии он рассказывал с такой серьезностью, в такой тревоге, что я никогда не сомневался, что это чистая правда. И, конечно, окажись я на его месте, никогда бы не смог проявить такого хладнокровия.

В любом случае он понимал, что гость этот – демон и он сам привлек его собственными злостью и отчаянием. Он осознал, что над ним нависла серьезная опасность, настолько серьезная, что смерть тянула лишь на малую ее часть. Он отбросил одеяло, поднялся с кровати в одних трусах и, даже не отдавая себе отчета в том, что делает, шагнул к ближайшему креслу и взял саксофон, оставленный там прошлым вечером. Он говорит, что его сестра обратилась к нему, пусть в этом коттедже ее и не было. Ее голос раздался у него в голове. Он не смог вспомнить слов. Помнит только, что она призвала его играть мелодии, поднимающие настроение, и играть со всей страстью, которую он еще сохранил в себе, чтобы музыка заставила воздух искриться.

И Малколм играл два часа, в течение которых незваный гость кружил вокруг него, сначала ду-воп, а потом множество мелодий, написанных задолго до появления рок-н-ролла. Таких, как «Это должна быть ты» и «Свинг на аллее» Айшема Джонса, «Сердце и душа» Лоссера и Кармайкла, «Наперегонки с луной» Уотсона и Монро, «Все тебе» Маркса и Саймонса, «В настроении» Гленна Миллера. Он только искоса посматривал на желтоглазое чудовище, опасаясь, что прямой взгляд оно сочтет за приглашение перейти к более решительным действиям, но через час музыки оно начало медленно таять. К концу второго часа исчезло, но Малколм продолжал играть, страстно и вдохновенно, хотя потрескались губы, челюсти начало сводить, а пот заливал глаза, из которых катились слезы.

Отгоняющая дьявола музыка. Если бы она действовала на моего отца – и тех, с кем он в итоге связался, – так же хорошо, как на желтоглазую тварь в коттедже у озера!

13

Мы услышали сирену, но в городе сирены звучали постоянно, копы всегда куда-то спешили, лавируя на своих патрульных автомобилях в транспортном потоке, и сирен с каждым годом только прибавлялось – так говорила моя мама, – словно что-то со страной шло не так, хотя со многим все было как раз хорошо. Самое худшее, что ты можешь сделать, услышав сирену, так это остановиться и посмотреть, в чем причина, потому что в следующее мгновение может оказаться, что причина эта краем зацепит и тебя.

Случилось все вечером понедельника, через восемь дней после нашего с дедушкой разговора. В понедельники мама в клубе не работала, поэтому мы играли в шашки за кухонным столом, когда сирена взвыла особенно громко и смолкла где-то в нашем квартале. Мы продолжали играть, говорили о том и о сем, и я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем в дверь постучали, возможно, минут двадцать. Про сирену мы и думать забыли. У нас был и звонок, но в дверь постучали, да так тихо, что стук этот мы едва расслышали. Мама подошла к двери, посмотрела в глазок и сказала: «Это Доната».

Миссис Лоренцо застыла на пороге, красивая, словно Анна-Мария Альбергетти, побелевшая, как чудо-хлеб[23], с растрепанными волосами. Лицо блестело от пота, хотя вечер был не такой уж теплый для второй половины июня. Руки, сжатые в кулаки, она скрестила на груди, стояла, застыв, как памятник, словно, успев постучать в дверь, окаменела. Не вызывало сомнений, что она только что пережила сильнейшее потрясение.

– Я не знаю, куда мне идти, – в голосе слышалось крайнее недоумение.

– Что такое, Доната? Что случилось? – спросила мама.

– Я не знаю, куда мне идти. Мне некуда идти.

Мама взяла ее за руку.

– Дорогая, ты вся заледенела.

Лицо женщины блестело от пота, но ледяного.

Мама затащила ее в квартиру, и когда миссис Лоренцо заговорила, в голосе еще не слышалось горя, только крайнее удивление:

– Тони мертв. Он поднялся из-за стола после обеда, замер, лицо ужасно исказилось, и он мертвым упал на кухне. – Когда мама обняла миссис Лоренцо, женщина навалилась на нее, но голос не изменился. – Теперь они забирают его, они говорят, забирают, чтобы сделать вскрытие, я не знаю куда. Ему только тридцать шесть, поэтому они должны… они должны… они должны разрезать его и узнать, это инфаркт или что-то еще. Мне некуда идти, он – все, что у меня было, и я не знаю, куда мне теперь идти.

Возможно, до этого она не плакала, возможно, от шока и ужаса внутри у ее все превратилось в камень, но теперь слезы потекли ручьем, и миссис Лоренцо разрыдалась. Ужас случившегося смешался с болью утраты, и жалостные звуки, исторгавшиеся из ее груди, вызывали у меня чувство абсолютной беспомощности и бесполезности, отличное от всего того, что я испытывал раньше.

Как бывало обычно, мама взяла ситуацию под контроль. Отвела миссис Лоренцо на нашу кухню, усадила за стол, отодвинула в сторону доску с шашками. По ее настоянию миссис Лоренцо выпила чай, который мама тут же и заварила, а потом как-то успокоила правильными словами, я бы никогда их не нашел, и еще – своими слезами.

Я не мог смотреть, как миссис Лоренцо, такую мягкую и добрую, раздавливает беда, свалившаяся на нее. Естественно, она не могла свыкнуться с мыслью, что овдовела столь молодой. Я подошел к окну гостиной. «Скорая» со включенной мигалкой еще стояла у подъезда.

Я знал, что мне надо покинуть квартиру. Не понимал почему, но чувствовал: если останусь, тоже начну плакать, жалея не только миссис Лоренцо или мистера Лоренцо, но и своего отца – кто бы мог подумать – из-за огромной пустоты, которая образовалась у него внутри, и себя, потому что мой отец так и не сумел стать отцом. Бабушка Анита еще жила, и мистер Лоренцо стал первым умершим из знакомых мне людей. Он работал официантом и часто приходил домой поздно, иногда относил меня в нашу квартиру, когда я засыпал до того, как мама возвращалась из клуба, а теперь он умер. Я радовался, что мой отец уехал из нашей квартиры, но все равно получалось, что две смерти чуть ли не наложились одна на другую: смерть соседа и смерть мечты о теплых отношениях отца и сына. Если бы меня спросили, я бы ответил, что ни о чем таком никогда и не мечтал, но только тут осознал, что все-таки цеплялся за эту мечту. Я сбежал по лестнице в вестибюль, выскочил на крыльцо, спустился по ступенькам на тротуар.

Фельдшеры загружали тело в «Скорую». Мистера Лоренцо закрывала простыня, или его уже уложили в мешок, но я видел только силуэт тела. На другой стороне улицы собралась толпа из двадцати или тридцати человек, возможно, жителей соседних домов, и все они наблюдали, как увозят мистера Лоренцо. Хватало тут и детей, моего возраста и моложе. Они бегали, танцевали, дурачились, словно принимали мигалку «Скорой» за праздничный фейерверк. Может, если бы смерть случилась на другой стороне улицы, я бы вел себя так же, как эти дети. Может, разница между ужасом и праздником составляла ширину обычной улицы.

В девять лет я, разумеется, знал о смерти, но представлял себе, что она может случиться где-то еще, далеко, так что волноваться о ней мне еще долго не придется. Но теперь навсегда ушли знакомые мне люди. И если двое ушли за две недели, то оставшиеся трое – дедушка, бабушка и мама – могли уйти в следующие три, и тогда я бы остался, как миссис Лоренцо, одиноким и неприкаянным. Бред, конечно, паника маленького ребенка, но она только нарастала от осознания, что все мы такие хрупкие и незащищенные.

Я подумал, что должен что-нибудь сделать для мистера Лоренцо. Бог это увидит и одобрит, и уже никого у меня не заберет, пока я не вырасту. Думаю, если бы не охвативший меня безумный страх, я мог бы побежать в церковь, поставить свечку мистеру Лоренцо и помолиться за упокой его души. Вместо этого я подумал, что могу сыграть ему на пианино одну из его любимых песен, которые он слушал на стереопроигрывателе.

Общественный центр в понедельник работал до половины одиннадцатого, потому что в этот день там играли в бинго. И как только один фельдшер закрыл задние дверцы, а второй завел двигатель, я повернулся и направился в зал Эбигейл Луизы Томас.

Краем глаза я увидел, что он идет параллельно мне. Сколько буду жив, буду благодарить за это удачу и медальон с перышком, который лежал у меня в кармане, потому что пребывал в расстроенных чувствах и, конечно же, иначе не заметил бы его. Наверное, мой отец чуть раньше прятался в толпе, а вот теперь двинулся за мной. Когда понял, что я заметил его, не крикнул, не помахал рукой, чем мог бы успокоить меня. Только прибавил шагу, так же, как я, а стоило мне побежать, ответил тем же. Если бы я продолжил путь к общественному центру, он мог зайти следом. Никто не знал, что моя мать выгнала его и дело шло к разводу. Сильвия никогда не стирала свое грязное белье на публике. Меня в центре знали, его – нет, и если бы я поднял шум, они бы наверняка позвонили моей маме.

Но потом я увидел, что на бегу он оглядывает улицу, выискивая возможность пересечь разделяющие нас три полосы движения. До общественного центра оставалось больше квартала. Его ноги длиной намного превосходили мои. Он бы перехватил меня до того, как я успел бы добраться до двери центра. Он бы не причинил мне вреда. Я был его сыном. Дедушка Тедди сказал, что Тилтон не причинит мне вреда. Мог схватить меня и увести с собой. Но вреда бы не причинил. Чтобы схватить меня и увести с собой, ему требовался автомобиль, определенно требовался автомобиль. Но в городе он прекрасно обходился без автомобиля, и раньше у Тилтона его не было. Может, теперь он им и обзавелся, но ему пришлось бы тащить меня до автомобиля. А я бы сопротивлялся, а он этого не хотел. И получалось, что он все-таки собирался причинить мне вред.

На углу, пройдя только треть пути к общественному центру, я повернул налево, чтобы добраться до проулка, который проходил за нашим домом. Оглянувшись, успел увидеть, как Тилтон пересекает улицу, лавируя между автомобилями. Водители жали на клаксоны, визжали тормоза. Выглядел он обезумевшим. Я уже понимал, что успею добежать до проулка, но никак до двери черного входа в наш дом, прежде чем он догонит меня.

Если на улицах только сгущались сумерки, расцвеченные светом многочисленных окон, то в узком проулке уже господствовала ночь. Не во всех домах были двери черного хода, в некоторых все ограничивалось пожарной лестницей, а лампочки над дверьми, по большей части, разбили. Зато в проулке хватало мусорных контейнеров. Я забрался на стенку одного, с откинутой крышкой, прыгнул вниз, на пластиковые мешки с мусором, в вонь гниющих овощей и еще Бог знает чего.

Встал на колени, прижавшись спиной к металлической стенке, закрыл руками рот и нос, не для того, чтобы отсечь вонь, а чтобы приглушить дыхание. Его шаги затопали по асфальту, потом по брусчатке, там, где асфальт закончился. Он пробежал мимо меня, тяжело дыша, остановился, как я понял, у двери черного хода нашего дома. Я прислушался к его раздраженному бормотанию и каким-то звукам, смысл которых понять не мог.

Я задался вопросом, а правильно ли поступил, удирая от него. Он, в конце концов, был мне отцом, не таким уж хорошим, но, тем не менее, отцом. Может, я неправильно оценил его настроение, ошибся по части намерений.

Но я перестал волноваться из-за того, что, возможно, отнесся к нему несправедливо, когда он начал ругаться в голос, честя меня на все лады. Он тряс рукоятку, пинал дверь. Я не понимал, что происходит. Техник-смотритель врезал новые замки в дверь нашей квартиры, но у Тилтона оставался ключ от двери черного хода, поскольку там замок никто менять не собирался. Однако открыть его не удавалось. И мой отец злился все сильнее, сыпал ругательствами, пинал дверь, а потом – от избытка чувств, пнул еще и мусорный контейнер – не мой, стоявший ближе к двери. Тут я догадался, что Тилтон пьян. Контейнер аж загудел, и звук этот – бум-бум-бум – разнесся по проулку. Какой-то мужчина с верхнего этажа крикнул: «А ну прекрати!» Тилтон в ответ его обругал. Мужчина предупредил, с такими интонациями, будто собирался это сделать: «Тогда я спускаюсь, ублюдок». Мой отец поспешил ретироваться, но никто, конечно, не спустился. В проулке воцарилась относительная тишина, нарушаемая только шумом транспорта, доносящимся с улицы, да музыкой и голосами из телевизора, который смотрели в комнате с открытым окном.

Я еще несколько минут просидел в контейнере. Но всю ночь оставаться в нем не мог, поэтому вылез. Подсознательно ожидал, что из теней выскочит фигура и набросится на меня, но из живого в проулке компанию мне составляли только крысы, природные вредители, ничего больше.

Над дверью черного хода в наш дом горела лампа, защищенная проволочным кожухом, и при ее свете я увидел, что из замка торчит согнутый ключ. В стремлении перехватить меня до того, как я успею подняться в квартиру, мой отец вставил в замочную скважину не тот ключ, а потом повернул с такой силой, что погнул. Я подергал его, пытаясь вытащить, но ключ не только погнулся, но, похоже, зацепился бороздкой за пазы замка. Так что утром технику-смотрителю предстояло разбирать замок, чтобы выправить ситуацию. А мне не оставалось ничего другого, как возвращаться домой через парадный вход.

Предзакатные сумерки заметно померкли, но уличные фонари еще не зажглись. Свет фар проезжавших автомобилей отражался от припаркованных, выхватывая в кабинах какие-то гротескные тени. Не представлялось возможным определить, где просто тень, а где человек. Мимо каждой машины я проходил с замирающим сердцем, ожидая, что сейчас раскроется дверца и мой отец набросится на меня. Мог он выскочить и из зазора между припаркованными автомобилями. Тем не менее до подъезда я добрался целым и невредимым, взбежал по ступенькам, метнулся в вестибюль и чуть не сшиб с ног мистера Иошиоку.

– Это правда, этот бедный человек умер? – спросил он. – Это не может быть правдой, такой молодой.

Сначала я подумал, что он говорит о моем отце, но потом вспомнил и заверил его, что мистер Лоренцо умер.

– Я безмерно сожалею. Такой милый человек. Премного тебе благодарен.

Я ответил, что всегда рад помочь, хотя и не понял, за что он меня благодарил, а потом осторожно поднялся по лестнице на четвертый этаж. Бежать не решался, опасаясь, что мой отец затаился, поджидая меня, но и не медлил: он мог внезапно появиться у меня за спиной.

14

Войдя в квартиру и закрыв за собой дверь, я запер ее на оба врезных замка. Отсутствовал я совсем недолго. Миссис Лоренцо по-прежнему сидела за кухонным столом с моей мамой, по-прежнему плакала, но уже не рыдала. Похоже, обе они и не заметили мой уход и приход.

Устроившись у одного из окон гостиной, я смотрел на шумную улицу внизу, когда свет вспыхнул в матовых шарах фонарей, и они превратились в маленькие луны, плывущие в ранней темноте. Каждый пешеход привлекал мое внимание, водитель каждого автомобиля, и хотя ни в одном из них я не распознал моего отца, мне нравилось нести эту вахту. Если он вернулся один раз, то мог вернуться вновь, потому что знал, как будет горевать моя мама, если потеряет меня.

Через какое-то время мама подошла ко мне, положила руку мне на плечо.

– У тебя все в порядке, Иона?

Я понимал, что сейчас ей рассказывать о Тилтоне нельзя: миссис Лоренцо нуждалась в ее помощи.

– Да, все хорошо. Хотя это ужасно. Как миссис Лоренцо?

– Не так чтобы очень. Тони был эмигрантом. Родственников у него в Америке нет. Отец Донаты умер, когда она была маленькой, и ее мать, как я понимаю… не в себе. Ей некуда идти, кроме как в свою квартиру, но сейчас она не может об этом и слышать. Разве что завтра. Я предложила ей провести ночь у нас. Она ляжет в твоей комнате, а ты можешь спать со мной.

Я посмотрел на улицу, на диван, указал на него.

– Можно я лягу здесь?

– Кровать гораздо удобнее.

– Знаешь, спать с родителями, с кем-то из родителей, это для испуганных маленьких детей, детские штучки.

– И с каких пор это стало детскими штучками?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Несколько недель тому назад, наверное. Когда мне исполнилось девять лет.

Иногда создавалось впечатление, что мама может заглянуть мне в голову и прочитать мои мысли, словно лоб у меня из прозрачного стекла, а разум – аккуратно отпечатанный на машинке текст.

– Ты уверен, что с тобой все в порядке, сладенький?

Она мне никогда не лгала, и я с ней в этом сравниться не мог. Лгать – не лгал, но тут собирался придержать правду несколько часов, до утра, когда миссис Лоренцо соберет волю в кулак и уйдет в свою квартиру.

– Слушай, диван – это… круто. Не детские штучки. – Убедительности не хватало, и я чувствовал, как горят щеки, но таковы преимущества темной кожи: румянец может не заметить даже твоя все так тонко чувствующая мать. – Диван – это приключение. Ты понимаешь? Диван – это здорово.

– Хорошо, мистер Иона Керк. Ты можешь спать на диване, а я буду всю ночь волноваться, думая, как скоро ты захочешь водить автомобиль, встречаться со взрослыми женщинами и пойти на войну.

Я ее обнял.

– Никогда не захочу уйти от тебя.

– Убери свое белье и постели чистые простыни для Донаты. Я схожу вниз, чтобы принести ее пижаму и необходимые мелочи. Ее начинает трясти при мысли о том, что надо идти к себе, даже если вместе со мной.

В квартире на четвертом этаже, с окнами, выходившими на улицу, они не могли слышать, как в проулке Тилтон пинал мусорный бак и громко ругался.

– Не надо бы тебе идти одной. – Она удивленно на меня посмотрела. – Да еще так поздно.

– Поздно? Сейчас двадцать минут десятого, и идти мне всего-то на два этажа ниже. Если я работаю в клубе, сладенький, то прихожу домой гораздо позже, одна и лишь притворяясь, что в сумке у меня пистолет.

– Но мистер Лоренцо умер в той квартире.

Хотя мы и так говорили шепотом, она бросила короткий взгляд в сторону кухни и еще понизила голос:

– Он умер не от заразной болезни или чего-то такого, Иона. И в нашей семье мы верим, что по эту сторону небес есть только один призрак, и это Святой Дух.

Решив не сообщать матери о возвращении отца, пока миссис Лоренцо не ушла домой, я полагал, что поступаю, как мужчина, и усложняю ситуацию, перекладывая свои страхи на маму, когда она помогала миссис Лоренцо пережить свалившуюся на нее беду. Тогда это решение представлялось мне логичным. Но многое, представляющееся логичным в девять лет, годами позже выглядит бессмысленным. В оправдание могу только сказать, что в 1966 году я впервые озаботился стремлением вести себя, как мужчина, несомненно, из страха, что я, если не взять себя в руки, могу последовать примеру своего отца и останусь вечным подростком.

– Теперь перестилай кровать, – велела мама, – а я вернусь через несколько минут.

Она оставила входную дверь приоткрытой. Я подбежал к двери и слушал, как мама спускается по лестнице. Когда понял, что она на площадке между пролетами, я тихонько закрыл и запер дверь, чтобы Тилтон не ворвался в квартиру, если он затаился рядом, метнулся в свою спальню, сдернул с кровати простыни, отнес их в стенной шкаф, где мы держали корзину с грязным бельем, взял чистые простыни, бегом вернулся с ними в спальню, застелил постель. Затем поспешил ко входной двери, поднялся на цыпочки, сумел заглянуть в глазок – с той стороны никого, – открыл дверь и встал на пороге, дожидаясь мамы.

Но она никак не приходила. Я не верил, что в квартире Лоренцо обитает призрак. И тело они увезли, так что там не могло быть и зомби, как в вуду-фильме, который я выключил. Но миссис Лоренцо, ничего не соображающая и потрясенная, могла оставить входную дверь открытой, мой отец мог зайти в квартиру, уж не знаю, по какой причине, а потом туда пришла моя мать. Остальное представить себе не составляло труда: такое показывали в любом фильме ужасов.

Может, мужчина схватил бы мясницкий нож и спустился на второй этаж, чтобы узнать, как там мама, но я понятия не имел, что скажу миссис Лоренцо, которая опять плакала на кухне, когда буду выдвигать ящик и доставать оттуда мясницкий нож. Она бы наверняка подумала, что я сошел с ума и собираюсь ее убить, и этот шок стал бы последней каплей, ее хватил бы удар, а меня увезли в тюрьму, или в дурдом, или куда-то еще, короче, в то место, куда увозят рехнувшихся и опасных мальчишек.

Я услышал приближающиеся шаги. Вроде бы по лестнице поднимался один человек, а не двое, причем второй – приставив пистолет к голове первого или нож – к его шее. Я отступил в квартиру, прикрыл дверь, оставив щелку, как это сделала, уходя, моя мама, и отошел в сторонку.

Мама вошла в квартиру с небольшой дорожной сумкой, в которую упаковала вещи миссис Лоренцо. Закрыла за собой дверь, заперла на оба замка.

– Сладенький, тебе пора надевать пижаму и чистить зубы, – сказала она мне. – Уже поздно.

– Хорошо, мама.

– И тебе нужно одеяло.

– Сегодня тепло.

– Чтобы не протирать обивку.

Через несколько минут я уже лежал на одеяле, в пижаме, положив голову на подушку с маминой кровати. Окна в гостиной оставались открытыми, потому что кондиционера у нас не было, и с улицы доносился шум проезжающих автомобилей. Я слышал, как на кухне разговаривают мама и миссис Лоренцо, но слова разбирал далеко не все и не понимал, о чем они толкуют. Разговаривали они долго, дольше, чем я ожидал, и я тревожился из-за того, что не могу следить за улицей. Потом я узнал, что мама дала миссис Лоренцо несколько таблеток бенедрила и настояла на том, чтобы они выпили по большому стакану красного вина, и я подумал, что лишь так она могла хоть немного успокоить итальянку, только что ставшую вдовой. Когда они наконец-то покинули кухню, я притворился, будто сплю, и притворялся все время, пока они пользовались ванной и переодевались ко сну. Когда мама подошла к дивану, прошептала: «Спокойной ночи», – и поцеловала в щеку, я лежал на спине с приоткрытым ртом, дышал через него и тихонько похрапывал. Прежде чем повернуться и отойти, она прошептала: «Мой ангел», – отчего я почувствовал себя низким обманщиком, прямым потомком Тилтона, хотя и знал, что мотивы мои чистые, а сердце искреннее.

Лежа в темноте, глядя, как в отблеске сияния города знакомые вещи в гостиной обретают чудовищные формы, я ждал, пока мама и вдова не заснут. Потом поднялся с дивана и на цыпочках добрался до ближайшего окна. Транспортный поток заметно уменьшился, убавилось и пешеходов. Я не увидел своего отца, но, чем дольше стоял на коленях у окна, положив руки на подоконник, тем более подозрительными казались мне люди, которые проходили и проезжали мимо нашего дома. Даже больше, чем подозрительными. За окном разворачивался еще один старый фильм, вроде того, который я выключил, не досмотрев до конца. Только вместо зомби плохишами были пришельцы из другого мира, подменившие настоящих людей и занявшие их место. И не было никакой возможности отличить их от землян, за исключением того, что они не могли проявить каких-либо эмоций по причине полного их отсутствия.

15

В конце концов я вернулся к дивану, слишком вымотанный, чтобы отстоять всю ночную вахту. Провалился в глубокий колодец сна и плавал там какое-то время, прежде чем в этом чернильно-черном месте на меня со всех сторон не навалился звук бегущей воды: словно я находился на маленькой лодке и плыл по реке под сильным дождем.

Я лежал на левом боку в позе зародыша на чем-то жестком и что-то сжимал в правом кулаке, так крепко, что болели пальцы. Страх охватывал меня, но я не мог сказать, чего именно боюсь, просто слепой ужас перед чернильной тьмой кошмара, и сердце билось сильно и громко: каждый удар отдавался в ушах. В руке я сжимал ручку-фонарик.

Позднее до меня дошло, что ни в одном из прежних снов я не ощущал ни вкуса, ни запаха, но в этом во рту чувствовалась кровь. Нижняя губа распухла, пульсировала. Когда я ее облизнул, она отозвалась болью в тех местах, где ее разбили в кровь.

Не знаю, почему я сжимал в кулаке ручку-фонарик, поскольку в реальной жизни у меня такого никогда не было. Все еще лежа на боку, я его включил и вскрикнул от изумления, потому что луч высветил лицо девушки лет двадцати с небольшим, которое находилось менее чем в футе от моего лица. Ее темные, мокрые от дождя волосы прилипли к лицу, глаза вылезали из орбит. Девушку задушили мужским галстуком, все еще врезавшимся в ее шею.

Вырвавшись из темноты сна в не столь уж чернильную темноту гостиной, я вскочил с дивана. Горло перехватило, и не сразу я сумел со всхлипом вдохнуть. По телу пробежала дрожь, я поднес руку ко рту, ожидая найти нижнюю губу разбитой и распухшей, но ошибся. Ноги не держали, поэтому я вновь плюхнулся на диван, радуясь, что не закричал, как в кошмаре, и не разбудил маму и вдову Лоренцо.

Мысленным взором я все еще видел мертвую девушку, так же ясно, как не так давно – в другом сне – Лукаса Дрэкмена. Не была она воображаемым фантомом, скорее напоминала детально прорисованный портрет Нормана Рокуэлла. Блестевшие густые мокрые волосы. Синие с оттенком лилового глаза. Широкие в смерти зрачки. Тонкие черты лица, аккуратный носик, сделавший бы честь фарфоровой фигурке, красивый рот, гладкая кремовая кожа с маленькой родинкой на левой скуле.

Пробудившись ото сна о Лукасе Дрэкмене, я знал, что он убил родителей в прошлом, то есть я видел не пророческий сон, а уже свершившееся деяние. В этот раз я подозревал, что во сне мне довелось увидеть будущее, и может прийти день, когда я окажусь в кромешной тьме рядом с трупом, в окружении бурлящей воды.

Сидя на диване, я уловил слабый запах роз и поднялся. Повернувшись, разглядел женский силуэт у одного из окон, подсвеченный сзади уличными фонарями. Ростом женщина значительно превосходила и мою маму, и миссис Лоренцо. «Фиона Кэссиди», – прошептала она, и я понял, что мне назвали имя мертвой девушки из моего сна.

Женщина отошла от окна, растворившись в тенях. Включив торшер, я обнаружил, что в гостиной, кроме меня, никого нет. Если она действительно была здесь, то не смогла бы уйти так быстро. И однако я видел ее силуэт, слышал голос. Я не сомневался, что она побывала в нашей гостиной, только не мог понять, каким образом и в каком виде. Я точно знал, что она не призрак, но при этом она не была и обычной женщиной, за которую я ее принял в тот день, когда она впервые появилась передо мной, вся в розовом, и пообещала пианино.

16

Мне следовало рассказать маме о преследовавшем меня Тилтоне, но следующие два дня она занималась миссис Лоренцо, помогая вдове организовать похороны, связаться со страховой компанией по части небольшой выплаты за Тони, которая могла обеспечить вдове лишь несколько лет спокойной жизни, и собрала вещи Тони, чтобы отдать их Армии спасения, потому что сама миссис Лоренцо этого делать не могла. В конце каждого дня я смотрел на уставшую и печальную маму и не хотел грузить ее еще и своими проблемами.

К тому времени, когда жизнь вернулась в нормальное русло, я вновь заколебался: а надо ли мне говорить ей о том, что сделал Тилтон? Скрывая это происшествие, я в каком-то смысле обманывал ее, чего никогда не делал раньше, во всяком случае, в чем-то серьезном. И хотя молчал я по уважительной причине, меня тревожило, а не задастся ли она вопросом: что еще я от нее скрывал, и это могло кардинальным образом изменить наши отношения.

Разумеется, я хранил и другой секрет: мисс Перл, мою проводницу в снах ужасов, как в прошлом, так и будущем. Эта женщина велела мне никому ничего не говорить о Лукасе Дрэкмене, и я интуитивно понимал, что ее наказ в полной мере касается и Фионы Кэссиди. Выполнение инструкций мисс Перл означало, что нельзя мне быть полностью откровенным с мамой, и пусть я ее не обманывал, своим поведением я попирал нормы, которым меня учили в церкви. Мисс Перл дала мне пианино, это так, но мама дала мне жизнь.

Я обожал маму и надеялся, что она будет всегда мне доверять. А потому, сначала отложив рассказ о том, как меня преследовал отец, потом я допустил еще одну ошибку, решив молчать об этом и дальше. Большинство девятилетних мальчишек хотят казаться старше своего возраста. Учитывая, что в доме я оставался единственным мужчиной, я убедил себя в следующем – я сам смогу разобраться с ним, если он предпримет еще одну попытку, а при таком раскладе, учитывая сложный период времени, мне лучше поберечь маму от лишних тревог.

Страна, похоже, скользила от одного кризиса к другому. Возрастающие потери во Вьетнаме вызывали многочисленные демонстрации протеста. Семидесятидвухлетняя Алиса Херц[24] сожгла себя, требуя остановить войну. В прошлом году, во время марша, организованного и возглавляемого Мартином Лютером Кингом из Сельмы в Монтгомери, штат Алабама, участников били и топтали лошадьми национальные гвардейцы, а потрясенная страна наблюдала за этим по телевизору. Малколма Икс убили не белые расисты, а негры, возможно, черные мусульмане, и, куда ни посмотри, везде нарастали недовольство и злость, зависть и презрение. Уважение к власти падало, преступность разрасталась, наркотиками торговали, как никогда раньше. Не в нашем районе, но в других частях города вспыхивали расовые бунты, такие же, как в Уоттсе, негритянском районе Лос-Анджелеса. Тридцать четыре человека погибли, целые кварталы выгорели дотла. И этим летом волна насилия не уступала предыдущему. Пару раз я подслушал разговоры мамы и дедушки о будущем. Не о ее перспективах как певицы, а о войне, моей безопасности и о том, что нас всех ожидает. По сравнению с этим, мой отец не тянул на угрозу.

Лето продолжалось, жаркое, душное, полное событий. Военные операции в дельте Меконга приводили ко все новым потерям, о которых сообщалось в вечерних выпусках новостей. В июле в Чикаго Ричард Спек заколол и задушил в общежитии восемь студенток, которые собирались стать медсестрами. Первого августа бывший студент Чарльз Уитмен поднялся на крышу двадцатисемиэтажного здания Техасского университета и из винтовки застрелил шестнадцать человек и ранил тридцать. Это беспрецедентное убийство встревожило страну, потому что воспринималось не как чудовищное исключение, а как зарождение новой тенденции.

Как-то днем мама вернулась после смены в «Вулвортсе» и обнаружила, что я, словно зачарованный, смотрю новостной выпуск о войне и расовых бунтах. Мне только-только исполнилось девять лет, но думаю, еще до того, как я начал узнавать о бурлящем мире, ко мне пришло осознание нестабильности нашей жизни. Причиной стало не только поведение отца, но и тот факт, что у моей мамы, несмотря на бесспорный талант и трудолюбие, с карьерой певицы ничего не получалось. Пожары в Лос-Анджелесе, взрывы во Вьетнаме, стрельба в обоих местах, трупы на улицах, в Штатах и других странах, преступление Лукаса Дрэкмена, грядущая насильственная смерть Фионы Кэссиди, мистер Лоренцо, вставший из-за кухонного стола и рухнувший замертво, два хулигана с грязными ртами, преследовавшие маму и меня в парке, Спек, Уитмен. Все это слилось воедино, превратилось в торнадо, и, сидя перед телевизором, я внезапно понял: все, что я знаю и люблю, может разнести в клочья, оставив меня одиноким и уязвимым перед тысячью угроз.

– Все убивают всех, – изрек я, завороженный происходящим на экране.

Мама несколько мгновений постояла в дверях гостиной, а потом выключила телевизор. Села рядом со мной на диван.

– Ты в порядке?

– Да, конечно.

– Ты уверен?

– Просто… ты понимаешь. Все это.

– Плохие новости.

– Очень плохие.

– Тогда не смотри.

– Да, но это все равно происходит.

– И что ты можешь с этим поделать?

– В каком смысле?

– С войной, с бунтами, со всем остальным.

– Я ведь ребенок.

– Я – не ребенок, – ответила она, – но тоже ничего с этим поделать не могу, остается только сидеть здесь и смотреть.

– Но ты выключила телик.

– Потому что есть и другое, на что я как-то могу повлиять.

– На что?

– Миссис Лоренцо совсем одна, и я пригласила ее на обед.

Я пожал плечами:

– Это хорошо.

Мама включила телевизор, но убрала звук. Люди грабили магазин электроники. Выносили телевизоры и стереосистемы.

– Ты должен кое-что понимать, Иона. На каждого человека, который ворует, поджигает, переворачивает полицейские автомобили, в том же районе есть три или четыре других, которые не хотят в этом участвовать, которые боятся нарушителей закона точно так же, как его слуг.

– Что-то не похоже.

– Потому что телевидение показывает только тех, кто это делает, Иона. Сиюминутные новости – это не все новости. Есть еще и перспектива. А это лишь то, что репортеры хотят тебе показать. Бунты приходят и уходят, войны приходят и уходят, но при любых неурядицах люди помогают друг другу, идут на жертвы, проявляют доброту, и именно это удерживает цивилизацию единым целым, те самые люди, которые живут спокойно и не попадают в новости.

На безмолвном экране мародеров сменил ведущий.

– Я ничего об этом не знаю, – признал я.

Ведущий уступил место залитому дождем, разрываемому ветром городу, над которым возник гигантский смерч. В мгновение ока он разворотил дом и всосал обломки в себя.

– Если погода попадает в новости, – продолжила мама, – это ураган, торнадо, приливная волна. Но девяносто девять процентов времени природа ничего не разрушает, она кормит нас, но это не повышает рейтинги и не увеличивает тиражи. – Она вновь выключила телевизор. – Чего ты хочешь, Иона, попасть в новости или быть хорошим?

– Думаю, быть хорошим.

Она улыбнулась, притянула к себе, поцеловала в макушку.

– Тогда помоги мне приготовить обед для миссис Лоренцо. Можешь начать накрывать на стол.

Несколько минут спустя, ставя тарелки на стол, я не удержался и спросил:

– Как ты думаешь, рано или поздно мой отец попадет в новости?

Она поняла вопрос: я признавал, что не отношу отца к хорошим.

– Где уважение, Иона?

Я решил, что она знала ответ, так же, как знал и я.

17

На следующее утро, после того, как мама ушла на работу в «Вулвортс», я взял на кухне мешок с мусором и спустился по черной лестнице в проулок. Небо повисло низко, серое и гладкое, словно бетон, как будто весь город накрыли крышей фантастических размеров. Из двери я шагнул в застывший воздух, но, едва бросил мешок с мусором в контейнер и отвернулся от него, легкий порыв ветра пронесся по проулку. Не шевельнул даже лежащий на земле мусор, за исключением сферы размером с мяч для гольфа. Она покатилась и замерла передо мной в тот самый момент, когда порыв ветра иссяк. Я увидел, что это глазное яблоко. Не настоящее, конечно, а из тех, какие вшивают в набивные игрушки.

Глазное яблоко, казалось, смотрело на меня с мостовой. Я не помню, как наклонялся, чтобы поднять его, но в следующее мгновение уже держал в руке. С ворсистой поверхностью, набитое чем-то упругим, коричневое, за исключением белого кольца и синего круга по центру. За глазным яблоком волочились бежевые нити, которыми оно, вероятно, крепилось к плюшевой игрушке.

Возможно, причиной послужили недавние события и странные, тревожащие сны, но я воспринял глазное яблоко не как совершенно обычный мусор, а посчитал неким зловещим посланием. Глазное яблоко смотрело на меня с ладони моей правой руки, а я не замечал, как затихают звуки города, пока до меня вдруг не дошло, что в проулке стоит мертвая тишина. На мгновение подумал, что оглох, но потом услышал собственный вопрос: «Что происходит?» Тишина была настоящей, не связанной с моим слухом, как будто из метрополиса исчезли все люди, как будто его часовой механизм, исправно служивший многие сотни лет, вдруг встал: пружина лопнула.

Я посмотрел на один конец проулка, потом на другой, гадая, куда подевался транспорт. Теплым августовским утром во многих квартирах окна держали открытыми, но из них не доносилось ни голосов, ни музыки, ни каких-либо домашних звуков. Как, впрочем, и с неба: ни тебе рева реактивных самолетов, ни стрекота полицейских геликоптеров.

Когда же я вновь посмотрел на фальшивый глаз, лежащий на моей ладони, то не сумел отделаться от нелепой мысли, что он видит меня. Человеческие руки изготовили его из инертных материалов: материи, нитей, кусочка цветного пластика, и все-таки я чувствовал, что он наблюдает за мной – не просто наблюдает, но накапливает информацию, анализирует, делает выводы, – словно каждый элемент этого глаза передавал все, что впитывал в себя, какому-то далекому и любопытному существу, и, не считая меня, только оно и жило в этом молчаливом городе, где больше не раскачивались маятники и не вращались шестерни.

Вспоминая этот эпизод теперь, в возрасте пятидесяти семи лет, я все еще переполнен детским изумлением, когда входил в каждый день, ожидая столкнуться с тайнами и чудесами. В девять лет я не был таким безудержным романтиком и восторженным верующим, каким стал сейчас, но тот ребенок обладал способностью удивляться и трепетать, благодаря чему, возможно, время и опыт превратили его в меня.

Клянусь, сомкнув пальцы вокруг этого фабричного глаза, я почувствовал, как он перекатывается из стороны в сторону, словно ищет щель между пальцами, чтобы видеть меня. Спинальную жидкость словно заменили хладагентом, и теперь холод медленно поднимался по моим позвонкам, от поясницы к основанию черепа.

Направившись к ближайшему мусорному контейнеру, помня, что дедушка говорил о джуджу, я намеревался бросить глаз туда, но, прежде чем разжал пальцы, понял, что целесообразнее оставить эту странную вещицу у себя, чтобы всегда знать, где она находится, но при этом держать в чем-то закрытом, чтобы она не могла подсматривать за мной. Если память мне не изменяет, я это придумал не сам: идею подсказал смутно знакомый женский голос, едва слышный в неестественной тишине застывшего города.

Среди мусора на земле лежала пинтовая бутылка, горлышко которой торчало из плотного бумажного пакета. Бутылку я оставил на земле, сунул глаз в пакет и скрутил горловину.

Звук быстро вернулся в этот мир, сначала тихий, но за несколько секунд усилившийся до обычного шумового уровня мегаполиса, населенного трудолюбивыми – при этом не знающими покоя и шумными – горожанами. С минуту я постоял, прислушиваясь, изумляясь, но холода в спине уже не чувствовал. Просто не понимал, как такое могло произойти, и на всякий случай настороженно огляделся.

Воспользовавшись ключом, я вошел в дом через дверь черного хода, но подниматься по лестнице не стал. Подумал вдруг, что Тилтон ждет меня на лестничной площадке между четвертым и пятом этажами, на которой в июне мама оставила его чемоданы. Представил себе, что он уже смочил тряпку хлороформом, чтобы вырубить меня, а потом навсегда увезти в багажнике автомобиля.

Коридором первого этажа я прошел к парадной лестнице, напугав себя до полусмерти, пулей проскочил два пролета и уже на втором этаже заметил, что какая-то женщина поднимается по лестнице на третий этаж. Одетая в черное, черноволосая. Рука с белоснежной кожей, которой женщина держалась за перила, казалась хрупкой, как хрусталь.

Она услышала мои торопливые шаги, остановилась, оглянулась. Синие с оттенком лилового глаза. Тонкие черты лица, аккуратный носик, сделавший бы честь фарфоровой фигурке, красивый рот, гладкая кремовая кожа с маленькой родинкой на левой скуле. Передо мной стояла мертвая девушка из моего сна, еще живая, не удушенная мужским галстуком. Фиона Кэссиди.

Потрясенный, я просто таращился на нее, зажав в руке скрученную горловину пакета, словно собирался предложить ей его содержимое, и, несомненно, выглядел слабоумным. Она не улыбнулась, не нахмурилась, не произнесла ни слова. Отвернулась и двинулась дальше.

Я же свернул в коридор второго этажа, надеясь, что она не почувствовала моего особого к ней интереса. Дверь не закрыл, стоял, прислушиваясь к ее шагам. И как только понял, что она миновала третий этаж и продолжает подъем, вернулся на лестницу и, крадучись, двинулся следом.

18

Фиона Кэссиди миновала четвертый этаж, на котором жили мы с мамой, потом пятый, где мисс Делвейн писала журнальные статьи и подбирала материал для романа о родео, а также в полном одиночестве проживал тихий – и, возможно, с трагический судьбой, – мистер Иошиока, занимавший квартиру 5-В. Путь ее лежал на шестой, и последний, этаж.

Каждый этаж нашего дома предлагал три квартиры. Две – такие же, как та, что занимали мы с мамой. Третья – примерно в два раза больше и предназначалась для семьи с двумя или более детьми, хотя я бы не назвал ее просторной. Техник-смотритель, мистер Реджинальд Смоллер, занимал квартиру на первом этаже, поэтому арендаторам предлагались остававшиеся семнадцать.

Поскольку лифт и красивый вид из окон отсутствовали, аренда квартиры на четвертом этаже стоила меньше, чем на первых трех, на пятом – меньше, чем на четвертом, на шестом – меньше, чем на пятом. В те дни субсидии по арендной плате для бедняков напоминали тонкий ручеек по сравнению с нынешним полноводным потоком. Моя мама не получала субсидию, да и не хотела. Если бы государство покрывало всю или почти всю стоимость аренды, квартиры шестого этажа быстро нашли бы жильцов, но пока они платили из своего кармана, и далеко не всем хотелось оплачивать подъем по десяти пролетам и ванну с едва теплой водой, поскольку она сильно остывала, поднимаясь из бойлерной в подвале. Соответственно, обычно одна квартира на шестом этаже пустовала всегда, а бывало, что все три оставались свободными.

Некоторые из наших соседей держались особняком, но, даже если они что-то бурчали, когда я с ними здоровался, и избегали встречаться взглядом, я знал их лица и имена. Не страдал отсутствием любознательности и воображения. В тот август в доме снимали только четырнадцать квартир и все на шестом этаже пустовали.

На каждом этаже в двери на лестницу было квадратное стеклянное окошко, и, подходя к двери, ты видел, есть ли кто в коридоре. Встав на цыпочки, я смог заглянуть в окошко и успел заметить, как Фиона Кэссиди входит в квартиру 6-В.

Возможно, она намеревалась арендовать квартиру и мистер Смоллер выдал ей ключ, чтобы она могла ознакомиться с местом будущего проживания, но эта версия не выдерживала никакой критики. При осмотре квартиры техник-смотритель всегда сопровождал жильца, а ключ выдавал, лишь получив плату за первый месяц и залоговый депозит.

Мистер Смоллер был мастером на все руки, чинил все, что только могло сломаться, но при этом отличался невероятной подозрительностью, во всем искал заговоры и чьи-то происки. Однажды он сказал мне, что никому не доверяет, «даже Богу, особенно Богу, потому что Он не дал бы нам жизнь и не создал бы мир, если бы не хотел получить взамен что-то большое и ужасное».

С глазом джуджу в пакете я осторожно прошел к коридор, направился к квартире 6-В. Увидел, что дверь приоткрыта.

Я знал, что мне следует соблюдать осторожность, что самое мудрое решение – немедленно уйти, вернуться в свою квартиру и запереть дверь на оба замка. Я видел Фиону Кэссиди мертвой, пусть и во сне, но женщина, которую я встретил сегодня, ничем не напоминала призрака. Я чувствовал, что должен ее предупредить, хотя и сомневался, что она поверит чернокожему мальчишке, который при нашей первой встрече вытаращился на нее, как слабоумный.

Через щель я видел обшарпанную прихожую с пожелтевшими и отклеившимися обоими. За ней находилась лишенная мебели комната, застеленная потрескавшимся линолеумом, со ржавыми потеками на серых стенах.

Город не смолк: старый дом издавал разные звуки, а через окна проникал уличный шум. Но я не слышал ни единого звука, источник которого находился бы в квартире: ни шагов, ни закрывающейся или открывающейся двери, ни голоса.

И хотя меня не отличала бесшабашность, я переступил порог, в ужасе от собственной смелости, но ведомый непреодолимым любопытством. Низкое небо заметно потемнело за те несколько минут, которые прошли после того, как я вернулся из проулка в дом. Войдя в гостиную, по свету за окнами я понял, что надвигается гроза. Справа дверь вела на кухню. Слева кутался в тенях коридор без единого окна.

Поскольку окна в квартире давно не открывались, воздух нагрелся и пропитался затхлостью, смешанной с запахами давнишней готовки, кошачьей мочи, сигаретного дыма. Последний тоненькой желтой пленкой сконденсировался на многих открытых поверхностях.

Линолеум выглядел таким хрупким, что мог треснуть даже под моим весом. На самом деле он мягко подавался под ногами, словно покрытый плесенью, и я бесшумно подошел к двери на кухню и решился за нее заглянуть. Никого.

Коридор, уходящий из гостиной, вел к ванной и четырем маленьким спальням, тоже без мебели. Лишь в одной я нашел спальник, рядом с которым стояла большая брезентовая дорожная сумка.

Во всех стенных шкафах распахнули двери, возможно, для того, чтобы избежать плесени, которая прекрасно бы себя чувствовала в тепле и темноте. Я не верил, что пропустил какой-нибудь тайный уголок, где укрылась Фиона Кэссиди.

В окне одной спальни я обнаружил поднятую нижнюю раму. Слабый ветерок колыхал грязные, изношенные занавески.

Конечно, эта молодая женщина провела здесь ночь не для того, чтобы утром выпрыгнуть из окна. Тем не менее не без ужаса я подошел к окну и посмотрел вниз. Никакого трупа на земле не обнаружил.

Если бы выяснилось, что мой сон все-таки пророческий, судьба уготовила Фионе Кэссиди насильственную смерть, так что не могла она покинуть этот мир, покончив с собой.

Отвернувшись от окна, я ожидал увидеть ее у себя за спиной, но никто ко мне не подкрадывался. С гулко бьющимся сердцем, пересохшим ртом, удивляясь столь нехарактерной для меня прыти, я вернулся к полуоткрытой двери и вышел в коридор шестого этажа, ни с кем не столкнувшись, хотя подозревал – не пройди мое вторжение в чужую квартиру незамеченным, мне пришлось бы заплатить немалую цену за то, что, преследуя девушку, я переступил порог чужой квартиры.

Я направился к двери на лестницу, но, прежде чем успел ее закрыть, услышал, как захлопнулась дверь в квартиру 6-В. Оглянулся. Никого. Или дверь закрылась от сквозняка, или… что? Фиона Кэссиди вылетела из открытого окна – не упала, – чтобы избежать встречи со мной, и залетела обратно, едва я ушел? Даже мое богатое воображение не принимало такой версии. Но и сквозняка не было.

19

Вернувшись в нашу квартиру, я достал ворсистый глаз из бумажного пакета и положил на недавно застеленную кровать, направив зрачок на подушку. Перешел с одной стороны кровати на другую, вернулся обратно, следя за глазом, но он и не собирался поворачиваться следом за мной.

– Идиот, – охарактеризовал я себя за проявленный столь очевидный детский страх.

На кухне я достал из холодильника кувшин с «кул-эйдом», наполнил стакан, сел за стол.

Я подумал о том, чтобы пойти в общественный центр и провести четыре часа за пианино. Занятия в школе начинались через две недели, и тогда я мог бы играть не больше двух часов в день, да и то ближе к вечеру. Обычно мне не терпелось добраться до пианино и увидеть миссис О’Тул, но в этот день что-то невероятное случилось прямо у меня под носом, что-то чудесное, совсем как на Рождество, когда я еще верил в Санту. Да только теперь никакой радости, надежды и веселья не ощущалось. Куда больше случившееся напоминало старый фильм про вуду в городе.

И происходило все наяву, этот «фильм» выключить я не мог. Стакан, стоящий на кухонном столе, покрывали капельки конденсата. В верхней части, прозрачные, они сверкали, как бриллианты, в нижней, где еще оставался напиток из лайма, зеленели изумрудами. Разумеется, стакан облепляли не бриллианты и изумруды, а капельки воды, но я не мог оторвать от них глаз и думал о драгоценных камнях, о том, что забыли бы мы про все проблемы, будь я богатым. Маме не пришлось бы работать в кафетерии «Вулвортса». Мы приобрели бы ночной клуб, и мама пела бы там что хотела. Мы купили бы звукозаписывающую компанию, и мама стала бы знаменитой и счастливой, как того заслуживала. Нам не пришлось бы тревожиться, что Тилтон украдет меня у нее: мы обзавелись бы телохранителями. Жили бы в большом доме на холме по центру огромного участка, окруженного высоким забором, в полной безопасности от всех и от всего, включая бунты, и войну, и молодых панков, которые позволяли себе непристойные слова в присутствии незнакомых женщин.

После всех прожитых лет я прекрасно помню этот стакан с «кул-эйдом», не отпускавшую меня тревогу, с которой, конечно, не мог совладать девятилетний мальчик, и ложные мечты о богатстве, которые, даже реализовавшись, ничего бы не решили.

Когда растешь и учишься на собственном опыте, ты можешь прийти к очень важному выводу: есть правда с маленькой буквы и Правда – с большой. Ты должен говорить правду, требовать правду от других, узнавать ложь и отметать ее; должен видеть мир, какой он есть, а не каким он должен быть, согласно твоим желаниям, не каким его рисуют те, кто хочет этим миром повелевать. Верность правде освобождает тебя от ложных ожиданий, беспочвенных надежд, разочарований, бессмысленной злости, зависти, отчаяния. А Правда состоит в том, что жизнь имеет значение, и благодаря этому ты можешь осознать свою истинную ценность, свой потенциал и поощрять скромность, которая приносит мир. Что еще более важно, Правда предоставляет тебе возможность любить других, какие они есть, не задумываясь над тем, что они могут для тебя сделать, и именно такие взаимоотношения способны подарить редкие моменты чистой радости, которые так ярко сияют в памяти.

Прожив только два месяца после моего девятого дня рождения, я отстоял на многие годы от понимания всего этого. В нашей арендованной кухне грезил о бриллиантах и изумрудах, в мыслях отгонял все проблемы и угрозы. Допив «кул-эйд», я вымыл стакан, вытер его, убрал. Потом вытер влажное пятно на столе, пошел в гостиную, посмотрел на телик. Включать не стал, сделав шажок к далекой зрелости.

В спальне фабричный глаз лежал на кровати, по-прежнему глядя на подушку. Я удивлялся себе: как я только мог подумать, что джуджу может оживить этот глаз. Ничего сверхъестественного в нем не было. Обычный мусор.

Я не вернул глаз в бумажный пакет, который лежал на полу, где я сам его и оставил. Но и не выбросил глаз. После короткого колебания взял в руку, обошел кровать, выдвинул ящик ночного столика, из которого достал металлическую коробку с откидывающейся крышкой.

В этой жестянке когда-то лежали сладости, ее подарили мне на прошлое Рождество мистер и миссис Лоренцо. На крышке изобразили итальянку в старинной одежде. Под ней красивыми красно-золотистыми буквами написали два слова на итальянском: «Флоренция» и «Торрони». В коробке тогда лежало полтора фунта миндальной нуги, произведенной в Италии, трех сортов: с лимонным, апельсиновым и ванильным вкусом. Нуга мне очень понравилась, но при сравнении сладостей и раскрашенной металлической коробки вторая представлялась мне более ценным сокровищем.

В коробке я держал вещи, которыми дорожил или которые заинтересовали меня по причинам, понятным только мальчику моего возраста. Их набралось с дюжину, в том числе: золотисто-синий шарик из «кошачьего глаза», цент, расплющенный колесами поезда до диаметра полудоллара, копия чека из ресторана, где мы с мамой съели ланч на следующий день после того, как мама выгнала Тилтона, серебряный доллар, который дала мне бабушка Анита, когда я прочитал наизусть «Отче наш», и велела потратить только в день конфирмации.

Медальон с перышком в коробке не лежал: я по-прежнему носил его в брючном кармане.

Я замялся перед тем, как добавить ворсистый глаз в мою сокровищницу. Вдруг в нем таилась черная магия и она каким-то непонятным образом заразит все остальное?

– Идиот, – дал я себе не самую лестную характеристику, бросил глаз в жестянку и закрыл крышку.

Поставил коробку на ночной столик, поднялся с кровати, повернулся и увидел стоящую в дверях Фиону Кэссиди.

20

Я точно помнил, что запер дверь на врезной замок. Одно или два окна оставались открытыми, но молодая женщина не могла попасть в квартиру через них ни с шестого этажа, ни с улицы.

Она не произнесла ни слова. Смотрела на меня ничего не выражающими глазами, красивое, но неподвижное лицо больше соответствовало роботу, электронный мозг которого сейчас определялся с последующими действиями. Сине-лиловые глаза казались стеклянными.

Мне бы хотелось сказать, что я тревожился, но не боялся, хотя, по правде, она испугала меня, потому что материализовалась, как призрак, а теперь просто стояла и смотрела.

Интуитивно я чувствовал, что и мне не следует заговаривать первым, отвечать взглядом на взгляд, молчанием – на молчание, и этим заставить ее нервничать. Но сдержаться не смог.

– Что вы тут делаете?

С порога она шагнула в мою спальню.

– Как вы сюда попали?

Игнорируя мои вопросы, она оглядела маленькую комнату, уделив особое внимание постеру с Дюком Эллингтоном во фраке – его запечатлели в клубе «Коттон» в конце 1920-х годов, на фоне знаменитых фресок, – фотографии в рамке дедушки Тедди и Бенни Гудмена и постеру моего любимого телевизионного комика Реда Скелтона, в наряде Фредди Шаромыжника, потому что я не смог найти его постер в образе Клема Кадиддлхоппера, самого смешного, по моему разумению, персонажа Скелтона.

Фиона закрыла за собой дверь, чем еще больше перепугала меня, и я вновь раскрыл рот.

– Вам бы лучше уйти отсюда.

Тут она вновь удостоила меня взглядом – лицо оставалось бесстрастным – и наконец-то заговорила:

– А то что?

– Что «что»?

В мягком голосе эмоции отсутствовали напрочь.

– Мне бы лучше уйти отсюда… а то что?

– У вас нет права здесь находиться.

– А то что? – настаивала она.

– У вас будут серьезные неприятности.

Бесстрастность ее голоса пугала меня больше, чем любая угроза.

– И что ты собираешься делать? Закричишь, как маленькая девочка?

– У меня нет необходимости кричать.

– Потому что ты такой крутой?

– Нет. Потому что через минуту придет мама.

– Я так не думаю.

– Тем не менее придет. Вы увидите.

– Врун.

– Вы увидите.

Тут я подумал, что бесстрастная внешность – всего лишь ширма, под которой скрывается вулкан.

– Ты знаешь, что случается с мальчиками, которые суют нос в чужие дела?

– Я никуда нос не сую.

– С ними случается всякое плохое.

В пепельном дне за окном полыхнула яркая вспышка, потом другая, соседний дом, находившийся в каких-то шести футах, вдруг приблизился, словно подпрыгнул к нашему, и тут же по небу прокатился громовой раскат.

Женщина уже обходила кровать, и я собрался упасть на пол, проползти под кроватью на другую ее сторону и рвануть к двери, но чувствовал, что она успеет меня перехватить.

– Вам меня не испугать, – заявил я.

– Тогда ты глупый. Глупый и лживый маленький проныра.

Отступая в угол, чувствуя свою уязвимость, я прибегнул к последнему средству:

– Я буду кусаться.

– Тогда укусят и тебя.

Ее рост составлял пять футов и, наверное, дюймов семь. Я дышал ей в пупок. Если хотите знать, чувствовал себя пигмеем.

Она обходила изножье, когда вновь полыхнула молния.

– Дело в том, что я видел вас во сне, – признался я.

За молнией последовал оглушительный гром, и я подумал, что это Фиона Кэссиди навлекла на город грозу, начавшуюся практически сразу после ее появления в нашей квартире.

– Сколько тебе лет, проныра?

– А вам-то что?

– Ты лучше отвечай.

Я пожал плечами:

– Будет десять.

– Значит, только что исполнилось девять.

– Не только что.

Она остановилась, посмотрела на меня сверху вниз, приблизившись на расстояние вытянутой руки.

– Тебе снятся девочки, так?

– Только вы. Однажды.

– Слишком ты мал для «мокрого сна»[25].

– Откуда вы знаете, что мне снилась вода? – в удивлении спросил я. – По крайней мере, со всех сторон доносился шум бурлящей воды.

Вместо того чтобы ответить на мой вопрос, она сама спросила:

– Почему ты пошел за мной на шестой этаж, врун?

– Как я и говорил, я узнал в вас девушку из моего сна. И это чистая правда.

Наконец-то в ее голосе появился некий намек на эмоции.

– Ты мне не нравишься, проныра. Мне хочется разбить твою обезьянью физиономию. Больше не пытайся шпионить за мной.

– Не буду. С какой стати? Вы не такая уж интересная.

– Я могу очень быстро стать интересной, проныра, более интересной, чем ты можешь себе представить. Держись подальше от шестого этажа.

– Мне нет нужды подниматься туда.

– И желания тоже быть не должно, если только ты не глупее, чем я думаю. И поговорить обо мне желания у тебя тоже нет. Ни с кем. Ты никогда меня не видел. Мы с тобой никогда не разговаривали. Идея понятна, проныра?

– Да. Хорошо. Ладно. Как скажете. Нет проблем.

Она еще долго смотрела на меня, а потом перевела взгляд на флорентийскую жестянку, стоявшую на ночном столике.

– Что ты туда сейчас положил?

– Ничего. Ерунду.

– Какую ерунду?

– Одну мою вещицу.

– Эту вещицу ты взял из моей дорожной сумки или из моего спальника?

– Я не прикасался к вашим вещам. Только заглянул в комнату.

– Это ты так говоришь, врун. Открывай.

Я взял металлическую коробку и прижал к груди.

Она хотела еще одного поединка взглядами, и я пошел ей навстречу, хотя ее дикие глаза если не пугали, то вызывали тревогу.

– Что такое черное снаружи – красное внутри? – спросила она.

Я не знал, о чем она, чего хочет. Покачал головой.

Из кармана ветровки она достала выкидной нож. Нажатие на кнопку, и из ручки выскочили семь дюймов стали с острым как бритва лезвием.

– Я настроена очень серьезно, мальчик.

Я кивнул.

– И я люблю резать. Ты веришь, что я люблю резать?

– Да.

– Открывай жестянку.

21

Лезвием ножа она переворошила содержимое коробки, которую я держал на вытянутых руках.

– Просто барахло.

– Это все – мои вещи.

– Готовишь себя в коллекционеры мусора? А что ты положил в коробку, когда я смотрела на тебя от двери?

– Глаз.

– Какой еще глаз?

– Я нашел его в проулке. От плюшевого медведя или чего-то такого.

Она подняла глаз, зажав между большим и указательным пальцами.

– Что это?

– Не знаю. Интересная штуковина.

– Интересная? Чем?

– Не знаю. Просто.

Она нашла взглядом мои глаза, потом уперлась острием лезвия мне в нос.

– Почему?

Я прижимался спиной к стене, отступать было некуда. Страх перед ножом лишил меня дара речи.

Она сунула лезвие в мою левую ноздрю.

– Не шевелись, проныра. Если дернешься, порежешься. Почему тебя заинтересовал этот глаз плюшевого медведя?

– Я думал, что он заколдован джуджу. Джуджу – это…

– Я знаю, что это такое. Глаз с джуджу. Похоже, из тебя вырастет тот еще чудик.

Она бросила фабричный глаз обратно в жестянку. Вытащив лезвие из моей ноздри, вновь пошевелила им содержимое коробки, но быстро потеряла интерес к моим сокровищам.

– Убери.

Я поставил коробку на ночной столик, не отрывая глаз от блестящего лезвия ножа.

Примерно с полминуты она молчала, я тоже, а потом она убрала нож.

– Хорошо, что ты соврал мне насчет мамы. Если бы она пришла и увидела меня с ножом в руке, мне бы пришлось прирезать ее, а потом тебя. Любишь свою маму, проныра?

– Конечно.

– Не все любят. Моя была эгоистичной сукой.

Я повернулся, чтобы посмотреть, не полил ли за окном дождь, хотя еще больше мне не хотелось смотреть на нее.

– Если ты любишь свою маму, то хорошенько подумаешь над моими словами. Я люблю резать. За полминуты могу сделать ей новое лицо. Посмотри на меня, мальчик.

Дождь еще не полил.

– Не серди меня, мальчик.

Я посмотрел на нее.

– Ты понимаешь меня, как все складывается, как должно быть?

– Да. Понимаю. Большого ума для этого не нужно.

Она отвернулась от меня, пересекла комнату, открыла дверь.

Не знаю, кто дернул меня за язык, да только, когда тебе девять лет и ты напуган, мысли путаются.

– В кошмарном сне я видел вас мертвой и очень жалел, что с вами такое случилось.

На пороге она остановилась и всмотрелась в меня, как было и чуть раньше: не с безразличием механического автомата, но с пренебрежением машины с электронным мозгом, которая презирает существа из плоти и крови.

– И чего ты добиваешься, рассказывая все это дерьмо обо мне-в-кошмарном-сне?

– Ничего. Я вас жалел, вот и все.

– Мне бояться? Это угроза или как?

– Нет. Просто… так было. Я хочу сказать, в кошмаре.

– Тогда тебе, может, лучше не видеть сны.

Я чуть не произнес ее имя и фамилию, чтобы она поверила мне насчет кошмара, но что-то остановило меня, интуиция или ангел-хранитель, сказать не могу.

– Что? Что такое? – спросила она, словно прочитав мои мысли.

– Ничего.

Лицо ее было одновременно прекрасным и жестоким, со временем я узнал, что жестокость у Фионы Кэссиди в крови. Она смотрела на меня, а я держал ее взгляд, поскольку боялся, что она вновь обойдет кровать, если я отведу глаза, и пустит в ход нож. Наконец она вышла в коридор, оставив дверь открытой, и скрылась из виду, направившись ко входной двери.

В этот самый момент, словно Фиона захотела добавить драматичности в свой уход, небо выпустило целый сноп молний, и от грома задребезжали оконные стекла и завибрировали стены, и тут же хлынул ливень.

Я стоял, трясущийся, униженный, не оправдавший собственный образ, который создал и лелеял. Мужчина в доме. Смех, да и только. Я был мальчишкой – не мужчиной, да еще таким худеньким, что не сильно отличался от тростинки.

Дедушка Тедди часто говорил, что музыкальный талант – незаслуженный дар, поэтому я должен каждый день благодарить за него Бога, и моя обязанность и дело чести – максимально его использовать. Но сейчас я бы с радостью променял талант на крепкие мышцы, отрочество – на возраст: очень мне хотелось стать мужчиной с бычьей шеей, широкой грудью, накачанными бицепсами.

Хотя я намеревался дать Фионе Кэссиди достаточно времени, чтобы покинуть нашу с мамой квартиру, стыд и стремление искупить свою вину погнали меня следом раньше, чем я намечал. Я выскочил в коридор, потом в гостиную, но не увидел незваную гостью. Дверь в квартиру оставалась закрытой, не просто закрытой – запертой на врезной замок, то есть Фиона Кэссиди все еще находилась в наших немногочисленных комнатах.

Летний дождь бил в подоконники окон, выходящих на улицу, и капли летели в квартиру: нижние рамы, поднятые из-за жары, никто, кроме меня, опустить не мог. Я их опустил, а потом, не без страха, обыскал все комнаты и стенные шкафы, заглянул под кровать, на которой спала мама, потом под свою. Облегченно вздохнул, выяснив, что в квартире я один, но при этом пребывая в полном недоумении. Более того, по спине побежали мурашки. Тем не менее, пока ничего серьезного не произошло.

22

Когда мистер Смоллер, техник-смотритель и теоретик заговоров, не откликнулся на звонок в дверь, я принялся искать его по всему дому. Он мог быть в любой квартире, занимаясь мелким ремонтом, но прежде всего я спустился в подвал, где он обычно проводил большую часть времени. Я воспользовался внутренней лестницей, вместо того чтобы выйти в проулок, из которого в подвал вела своя дверь. Спускаясь по крутым деревянным ступеням, я услышал, как мистер Смоллер разговаривает сам с собой в лабиринте техники, которая обеспечивала дом всем необходимым для проживания.

Расположением помещений подвал ничем не отличался от любого этажа, но казался больше и загадочнее, отчасти благодаря трубам, бойлерам, электрическим проводам, большим распределительным щитам и прочему оборудованию, которые в своей совокупности казались лабиринтом такому маленькому, как я, а отчасти из-за тусклого освещения. Везде собирались тени, нависая над проходами, как черные полотнища. Тут и там стояли бочки без наклеек, большие ящики с написанными на них числами, которые не говорили о том, что в них находится. Все это и придавало подвалу загадочности.

Приглушенный гул грозы проникал в подвал по вентиляционным трактам, уходившим на крышу. Дождь бил и в грязные, узкие окна под самым потолком. Со всеми этими звуками подвал в еще большей степени представлялся другим миром.

На полу паук, размером с четвертак, выбежал из тени и продолжил путь через световое пятно под одной из редких ламп. Увидев его, я застыл. Пауков не любил, но мое отвращение к этому проявилось особенно ярко. Встреча с Фионой Кэссиди пощекотала мне нервы куда сильнее, чем любой фильм об инопланетянах или вуду. Так что теперь они напоминали натянутые струны. Вместо того чтобы раздавить паука, я с предчувствием дурного наблюдал, как он пересекает мне путь, убежденный, что в это странное утро в каждом моменте есть что-то сверхъестественное, а потому этот паук, возможно, хуже черной кошки.

Когда паук исчез в тенях по другую сторону светового пятна, я пошел на голос Реджинальда, разговаривавшего сам с собой. Нашел его в свете портативного фонаря, подвешенного на проходящей над головой водяной трубе. Мистер Смоллер проводил плановое техническое обслуживание третьего из трех больших бойлеров, который обеспечивал горячей водой батареи. Летом, естественно, тепло в квартирах никому не требовалось. Мистер Смоллер вычерпывал осадок со дна большого водяного резервуара, – грязь, консистенцией напоминающую густой сироп. Он уже наполнил одно ведро и теперь наполнял второе.

Невысокий мужчина с толстым животом, он, как всегда, был в майке, брюках цвета хаки с эластичной лентой вместо ремня и с широкими, крепкими подтяжками, на случай, если эластик подведет. Однажды он рассказал мне, что воспитывала его бабушка, «злобная старая кукушка», и если он чем-то вызывал ее неудовольствие, она раздевала его до трусов и отправляла на улицу, чтобы над ним насмехались. Мистер Смоллер утверждал, что нет ничего хуже, чем ходить без брюк, особенно если у тебя кривые ноги и толстые колени. Конечно же, люди показывали на него пальцем и смеялись. Впрочем, я полагал, что в случае мистера Смоллера ходить в майке ничуть не лучше, потому что его грудь, спина и руки заросли густыми, вьющимися волосами, напоминающими шерсть пуделя, иссиня-черными на фоне белой кожи, и поневоле напрашивалось сравнение с чесоточным медведем.

Когда я подошел к нему в то утро, он стоял на коленях у громадного бойлера, что-то непрерывно бормотал, словно два человека о чем-то с интересом спорили, но, увидев меня, широко улыбнулся.

– Неужто к нам пожаловал сам Сэмми Дэвис-младший? Споешь мне «Какой же я дурак», Сэмми?

– Вы знаете, что я не пою, мистер Смоллер.

– Не надо водить меня за нос, Сэмми. Ты все время поешь в Вегасе, и тебе платят за это большие бабки.

– Может, я бы и спел, если бы получал большие бабки.

– Скоро я закончу слив этой грязи, – он указал на густую жижу, вытекающую из бойлера во второе ведро. – Потом поднимусь наверх и достану из загашника пару тысяч. Думаю, этого хватит, чтобы ты спел одну песню?

– Иногда вы говорите такие глупости, мистер Смоллер.

– Да, наверное, ты никогда не пел за такие гроши. Сколько тебе заплатили за съемки в фильме «Одиннадцать друзей Оушена»?

– Примерно сто миллионов.

Он сделал вид, что потрясен.

– Тогда почему ты по-прежнему живешь в этой дыре?

– Роскошная жизнь – не мой стиль.

– Наверное, нет. – Жижа перестала течь из бойлера, и он закрутил вентиль, перекрыв слив. – Жаль, что ты не Сэмми Дэвис. Тогда ты бы знал актера Питера Лоуфорда. Мне бы хотелось поговорить с Питером Лоуфордом. Он кое-что знает о том, кто действительно убил президента.

– Вы про президента Кеннеди?

– Конечно, не про Эйба Линкольна. Лоуфорд женат на Патриции Кеннеди. Вот что я тебе скажу: на спусковой крючок нажимал не Ли Харви Освальд. Приложить к этому руку мог Кастро. Будь у меня твои сто миллионов, я бы поставил их на то, что ниточка тянется к Розуэллу в июле сорок седьмого.

– Кто такой Розуэлл?

– Розуэлл – не кто, а что, место, в штате Нью-Мексико. Там разбилась летающая тарелка. В июле сорок седьмого года. Там нашли мертвых инопланетян, возможно одного живого. Правительство об этом с тех пор только врало.

– Ух ты!

Отсоединяя короткий шланг от сливного патрубка бойлера, мистер Смоллер продолжил:

– И крушение летающей тарелки около Лас-Вегаса в апреле шестьдесят второго наверняка имеет к этому отношение, потому что Джек Руби в это время как раз находился в Лас-Вегасе. – На мой вопрос, кто такой Джек Руби, мистер Смоллер ответил: – Он убил Ли Харви Освальда сразу после того, как Освальд не убил Кеннеди. Конечно же, не обошлось тут и без мерзавцев «Билдербергеров».

Из наших прошлых разговоров я знал, что «Билдербергеры» – международное тайное общество, штаб-квартира которого расположена в Женеве, Швейцария. А создали его инопланетяне, живущие среди нас, чтобы со временем подчинить ему весь мир. В девять лет я не мог знать, существовали «Билдербергеры» на самом деле или являлись фантазией мистера Смоллера. Я думал, что он, конечно же, сумасшедший, но добрый сумасшедший, и некоторые его истории просто завораживали. Поскольку он был гораздо старше меня, мне следовало выказывать уважение, и я никогда не позволял себе усомниться в достоверности его историй.

В то утро, однако, меня сильно напугала Фиона Кэссиди, реальность которой точно не вызывала сомнений. Она представлялась мне куда более серьезной угрозой, чем «Билдербергеры», базирующиеся в далекой Женеве. И я подумал, что самое время перевести разговор на нее.

– Новая женщина такая красивая.

– Все, что идет не так в эти дни, – мистер Смоллер встал, – их происки, этих чертовых «Билдербергеров». – Он подхватил оба ведра с отстоем и направился к наружной двери из подвала, к которой вел короткий пандус. – Все эти торнадо в прошлом году, жертвами которых стали двести человек, убийца медсестер в Чикаго, эти опасные для жизни скейтборды, Нэт Кинг Коул[26], умерший от рака легких в сорок пять лет.

– У нее красивые глаза, – гнул я свое, следуя за ним, – синие и одновременно лиловые.

– Девушки в этих глупых сапогах гоу-гоу, мини-юбках, эти странные танцы, ватузи, фруг. Что это за танец – фруг? Почему больше никто не танцует фокстрот? Это все их план, «Билдербергеров».

Он поставил ведра на пол, поднялся по пандусу, чтобы отпереть дверь.

– Как я понимаю, она снимает квартиру на шестом этаже.

Повернув барашек врезного замка, он открыл дверь, похоже, удивился, увидев, что дождь льет как из ведра.

– Нет смысла выходить из дома в такую погоду. Отстой подождет. Это всего лишь отстой. – Он закрыл дверь, запер на замок, повернулся ко мне: – Рак легких убил и Эдварда Р. Мурроу[27], но, уж прости меня, я об этом не грущу, потому что все эти знаменитые репортеры – марионетки «Билдербер…» – Он остановился на полуслове, склонил голову, посмотрел на меня так, словно мои слова дошли до него только сейчас, задержавшись в пути. – О ком ты говорил, Иона?

– О красивой женщине из квартиры 6-В.

Увидев ее спальник и большую сумку, при отсутствии мебели и другого багажа, я подумал, что она, возможно, заселилась без ведома владельца, вскрыв замок, с тем чтобы жить, пока кто-то не попросил бы ее на выход. Конечно, не выглядела она человеком, который самовольно вселяется в пустующие квартиры – слишком красивая, – но кто знает? А когда она пригрозила мне расправой, если я кому-то о ней расскажу, мои подозрения только усилились.

Но мистер Смоллер их тут же развеял.

– Ты думаешь, она красивая?

– Да, конечно, и очень.

– А по-моему, нет. В лучшем случае хорошенькая. А с таким ледяным взглядом ее и хорошенькой, пожалуй, не назовешь. Та еще штучка.

Я понимал, о чем он. Но его ответ вызвал недоумение.

– Но тогда почему вы сдали ей квартиру?

Спускаясь по пандусу, он напоминал мне добродушного тролля из книги, которую я недавно прочитал. Ту часть головы, которая еще не облысела, покрывали короткие жесткие вьющиеся волосы, эдакие стальные завитки.

– Сынок, я не занимаюсь сдачей квартир. Агенты по найму жилья работают в центре города, где корпоративные ублюдки получают большие деньги за ковыряние в носу. – Он остановился у ведер, оглядел их, решил оставить у пандуса, направился к бойлерам. – Компания с черным сердцем владеет, наверное, сотней таких хибар. Я всего лишь человек, который не платит за жилье, собирает с бедных арендную плату и гоняет тараканов, которые хотят тоже жить здесь забесплатно.

– Как ее зовут? – спросил я, не отставая от него.

– Ева Адамс.

– Вы уверены?

– Так мне сказали. А настоящая фамилия может быть и Франкенштейн. Меня это не касается. Она не арендатор. Живет бесплатно, так же, как я, но только два месяца. За это время обдерет все обои в квартире 6-В, снимет потрескавшийся линолеум, покрасит стены. Она переезжает с места на место, выполняя эти работы. Каждый находит свой способ устроиться в этом суровом мире.

– Не выглядит она, как Ева Адамс, – изрек я, когда он поднял ящик с инструментами, стоявший у бойлера.

– Правда? И как должна выглядеть Ева Адамс?

– Не так, как эта женщина. Ей подходит более красивое имя.

Смоллер посмотрел на меня, поставил ящик с инструментами на пол, присел, чтобы мы оказались лицом к лицу.

– Мальчики иногда влюбляются. Я влюбился в свою учительницу во втором классе. Не в ее внешность, а в нее. Рассчитывал, что она подождет, пока я вырасту, после чего мы будем жить долго и счастливо. Черт, однако потом выяснилось, что она замужем. Мое глупое сердце разбилось. Но сложилось так, что она развелась и вышла замуж за другого. Я осознал, что она не знает – а может, ей наплевать – о моей любви. Тогда я ее люто возненавидел. Но это принесло боль мне – не ей. Когда ты вырастешь, Иона, женщины будут так часто разбивать тебе сердце, что потеряешь счет. Хочешь совет? Не позволяй им начинать, когда ты еще такой юный.

Я не влюблялся в Фиону Кэссиди – или в Еву Адамс, – которая, по моему разумению, была маньячкой, а то и ведьмой. Но по двум причинам решил не делиться этим с мистером Смоллером. Во-первых, меня порадовала его забота о моем сердце, и он мог расстроиться, если бы его искренний совет оказался лишним. Во-вторых, и это куда важней, я не хотел, чтобы он дал ей знать, что я интересовался ее особой. Она любила резать. Меня не устраивала перспектива попасть под ее нож. Предположение Смоллера, что я влюбился в нее, предоставило мне возможность слезно просить его о том, чтобы он не рассказывал ей о моей влюбленности.

Мистер Смоллер поклялся сохранить мой секрет, а я пообещал следовать его совету. Нашу договоренность мы скрепили рукопожатием: двое мужчин разных поколений, но, тем не менее, осознающих, что романтика опасна и нет большей печали, чем страдания от неразделенной любви.

Выпрямившись в полный рост – под раскаты грома и сполохи молний, отражающиеся в грязных окнах под потолком, – мистер Смоллер сменил роль отца-советчика на более привычную: параноического техника-смотрителя.

– Пора приниматься за работу, хотя какой в этом смысл, если мы собираемся сбросить атомную бомбу на русских, а им не терпится сбросить ее на нас. Война здесь, война там, преступность везде, и однако всем наплевать на все, за исключением «Битлов», и какого-то парня, который рисует огромные банки с супом и продает как явления искусства, и этой кинозвезды, и той кинозвезды. Мир – дурдом. Везде безумие. Везде страхи. Везде…

– …эти «Билдербергеры», – вставил я.

– Золотые слова, – согласился мистер Смоллер.

23

Поскольку идти в общественный центр под проливным дождем совершенно не хотелось, мне следовало спуститься на второй этаж, позвонить в дверь миссис Лоренцо и присоединиться к деткам, которые находились на ее попечении. Когда мама работала, мое пребывание в нашей квартире в одиночестве ограничивалось несколькими минутами. Для мальчика моего возраста я ко всему относился очень ответственно и не давал маме причин волноваться из-за того, что начну играть спичками и сожгу весь дом. Тем не менее Бледсоу в ней было куда больше, чем Керка, а Бледсоу не оставляли маленьких детей одних на длительные промежутки времени, чтобы у них не возникало желания набедокурить и попасть в беду.

Полвека спустя я лучше, чем в тот день, понимаю мой потенциал по части набедокурить. Несмотря на все неприятности, которые выпали на мою долю, теперь, в далеком будущем, мне остается только удивляться, что я сумел так легко отделаться.

Я знал, что правила, установленные моей мамой, не терпят каких-либо толкований вроде тех, к которым прибегают адвокаты, пытаясь найти в законе лазейки для своих обвиняемых в преступлении клиентов. Мама говорила просто и ясно, так что мне оставалась только выполнять ее наказы. Оставив мистера Смоллера с его бормотанием в подвале, я убедил себя, что запрет на пребывание в квартире в одиночестве дольше нескольких минут не распространяется на дом, то есть я мог бродить по нему часами, словно мама одобрила бы мое намерение шпионить за кем-то из наших соседей.

По черной лестнице я поднялся на шестой этаж. Через маленькое окошко в двери заглянул в коридор. Представив себе, что я такой же незаметный, как Наполеон Соло, Человек от Д.Я.Д.И.[28] – этот сериал с успехом прошел годом раньше и поразил мое воображение, пусть даже я мало что понимал, – я тенью проскользнул в коридор. Квартира 6-В находилась по мою правую руку.

Слева, между квартирами 6-А и 6-Б, дверь вела в служебный чулан. Петли скрипнули, но негромко. Без колебаний я переступил порог и закрыл дверь за собой. Фиона Кэссиди могла узнать о моем присутствии на шестом этаже, только если стояла в прихожей своей квартиры и смотрела в глазок.

Включив в чулане свет, я потянул шнур, привязанный к закрепленной с одной стороны на петлях крышке люка. Она откинулась вниз, а закрепленная на ней лестница раздвинулась, обеспечивая доступ на чердак.

Вот тут у меня возникли сомнения. Женщина угрожала мне ножом. Вроде бы представлялось более логичным спрятаться под кроватью, а не пытаться побольше о ней узнать. Нет, нет и нет! Я видел ее во сне, она попала в нашу квартиру через запертую дверь. То есть представляла собой главную угрозу. И мне просто не оставалось ничего другого, как выяснить, кто она такая.

Я достал из кармана медальон с перышком, и от одного взгляда на него моя решимость вернулась.

Я с готовностью верил в магию, хотя не понимал источник ее силы и предназначение. Возможно, зачаровать меня не составляло труда, потому что, будучи Бледсоу, я родился с любовью к музыке. А музыка – хорошая музыка, великая музыка, по сути своей магическая, ее загадочное воздействие на людей тесно переплетено с тайнами всего сущего. Когда мы захвачены Моцартом или Гленном Миллером, мы находим себя в присутствии чего-то удивительного, и нет таких слов, которыми можно описать наши ощущения, потому что восторженная хвала и рассуждения об идеальной гармонии являются богохульством.

Поднявшись по лестнице, я щелкнул выключателем, установленным на раме, в которую заходила крышка, и тут же зажглись лампы в керамических патронах, которые крепились к стропилам на больших расстояниях одна от другой. Тени не разлетелись, но просто отступили, перегруппировались и застыли, как часовые.

Высота чердака не позволила бы мужчине выпрямиться в полный рост, но такой мальчишка, как я, не испытывал с этим никаких проблем. Я видел водопроводные трубы, электрические провода, вентиляционные короба. Между лагами на полу лежала теплоизоляция. Недавно устаревшие изоляционные материалы заменили розовым фиберглассом.

Я потянул за верхнюю перекладину лестницы, она сложилась, и крышка плавно поднялась, войдя в соответствующее гнездо в раме.

Если бы моя нога соскользнула с лаги шириной в два дюйма, то пробила бы и тонкий слой теплоизоляции, и потолок из гипсокартона, изрядно удивив жильцов, окажись они в квартире.

К счастью, тут и там к лагам прибили квадраты фанеры, эквивалент выступающих из воды камней, по которым реку переходили, не замочив ног. И я осторожно отправился в ту часть чердака, под которой находилась квартира 6-В. Широкий короб вытяжки подсказал мне, что внизу кухня, и я уселся рядом, в надежде услышать что-нибудь интересное.

Пусть и легкий, как пушинка, передвигался я не бесшумно, но надеялся, что едва слышные поскрипывания и потрескивания не могли вызвать подозрений Фионы Кэссиди. Дождь барабанил по крыше, ветер испытывал на прочность стены, а потому шум моих шагов наверняка растворялся в этих куда более громких звуках.

Я разбудил спящих мотыльков, которые теперь метались от одной лампы к другой. У лампы зависали, трепеща, раскрыв серые крылышки, открывая уязвимые брюшка свету, который боготворили. Между лагами в слоях фиберглассовой изоляции жили, несомненно, легионы тараканов, которые этой изоляцией и питались. Лишь некоторые рисковали забраться на фанеру и далее, в складки моих джинсов. Я же не решался их скинуть, опасаясь, что шуршание, вызванное движением ладони по материи, могут услышать внизу.

В потолке кухни прорезали дыру, чтобы пропустить металлический короб вытяжки, через который из квартиры уходили запахи готовки. Дыра эта превосходила размерами короб, и с каждой стороны последнего оставался зазор чуть больше четверти дюйма. Через эти зазоры я мог слышать все звуки, раздававшиеся внизу.

Научившись терпению за те месяцы, когда Тилтон препятствовал моим занятиям на пианино, я ждал, застыв, как памятник. Минут через пятнадцать услышал приглушенные голоса, и меня не удивило, что вытяжной короб заблестел в зажегшемся внизу свете.

Если бы они осмотрели в зазор между коробом и дырой в потолке, то заметили бы, что на чердаке горит свет, и, возможно, сообразили, что кто-то шпионит за ними.

Я предположил, что женский голос принадлежал Фионе Кэссиди, но утверждать бы этого не стал, поскольку доносился он до меня сильно приглушенным и искаженным. Вроде бы разобрал «маленький говнюк» и «проныра», но, с другой стороны, их могло подсказать мне мое воображение. Говорила, главным образом, женщина, и чувствовалось, что она – главная. Мужчину отличал мягкий голос, говорил он короткими предложениями и, как мне показалось, на иностранном языке.

Минут через десять мужчина ушел. Дверь за ним закрылась. Женщина осталась, напевая мелодию, которой я не знал. Вскоре до меня долетел запах свежесваренного кофе. Ложечка стукнула по фаянсу или фарфору: она размешивала сахар. Покинув кухню, свет она не выключила.

Медленно и осторожно переходя с одного квадрата фанеры на другой, я искал Фиону Кэссиди. Наконец сквозь шум дождя и ветра услышал, что она поет «Нарисуй это черным», хит этого лета, исполненный «Роллинг стоунз». Как певица она не могла составить конкуренцию ни моей маме, ни кому-то еще. Моя мама не стирала свое грязное белье на людях, вот и этой женщине не следовало петь за пределами своей квартиры, а может, даже и в пределах.

Но с чердака меня выгнало не ее пение, а скука. Шпионя за ней, я надеялся вызнать какой-то важный и ужасный секрет. Но жизнь не так предсказуема, как фильмы. В жизни важные и ужасные секреты открываются тебе совсем не тогда, когда ты их ищешь, а совершенно неожиданно, и захватывают тебя врасплох.

Если по правде, я должен признать: через какое-то время заподозрил, что эта странная женщина прознала о моем присутствии на чердаке и прислушивалась ко мне точно так же, как я – к ней. Когда она начала столь же отвратительно петь «Держись, неряха», у меня создалось впечатление, что последнее слово она заменила на «проныру».

24

Несмотря на дождь, я все-таки пошел в общественный центр и вторую половину дня провел за пианино. Дождь заметно поутих, когда я направился домой около пяти часов. Вода больше не выплескивалась из ливневых канав, свежевымытые улицы блестели. Дворники на всех автомобилях двигались на малой скорости, словно уставшие после грозы, водители не жали на клаксоны. Город определенно успокаивался.

В вестибюле я наткнулся на мистера Иошиоку, который вытирал зонт белой тряпкой. Он уже снял галоши и успел их протереть. Он кивнул, даже чуть поклонился и поздоровался:

– Доброго тебе дня, Иона Керк.

– Добрый день, мистер Иошиока.

– День показался тебе достаточно мокрым?

Его улыбка подсказала мне, что вопрос этот он считает хорошей шуткой, и я ответил в том же духе:

– Это хороший день для уток.

– Правда? – переспросил он. – Пожалуй, что да. Хотя я не видел ни одной. А ты?

– Нет, сэр.

– Может быть, даже в дни для уток, – он наклонился, чтобы стереть воду, которая накапала с его зонта на пол, – они остаются в парках, где есть пруды.

Поскольку пол в вестибюле выложили плиткой, а мистер Смоллер регулярно протирал его шваброй в плохую погоду, у меня никогда не возникало и мысли прибраться за собой. Более того, ни у кого из жильцов не возникало, за исключением мистера Иошиока.

Он поднял галоши и сложенный зонт, опять поклонился мне.

– Будем надеяться, что завтрашний день больше подойдет для певчих птиц.

– Будем, – согласился я и чуть поклонился ему, о чем сразу же пожалел, испугавшись, что мистер Иошиока воспримет мой поклон как насмешку, хотя у меня такого и в мыслях не было.

Он начал подниматься на пятый этаж. Я застеснялся из-за того, что приходилось оставлять лужу на полу, и стоял в вестибюле, пока он не преодолел четыре пролета.

В нашей квартире я поставил мокрый зонт в горшок, который держали с этой целью у двери, а галоши – на резиновый коврик рядом с горшком.

К тому времени я уже сообразил, что мистер Иошиока жил в квартире 5-В, аккурат под той, где временно поселилась Фиона Кэссиди, она же Ева Адамс. И подумал о том, что он может стать моим союзником в слежке за этой женщиной.

Моя мама не вернулась домой сразу после окончания смены в «Вулвортсе», поскольку у нее были какие-то дела. Она предупредила, что будет к шести: как раз оставалось время, чтобы переодеться и пойти в «Слинкис».

Днем раньше она приготовила печенье с арахисовым маслом по рецепту бабушки Аниты. В отличие от других печений такого типа, это не было маслянистым и вязким, а, наоборот, крепким и хрустящим. Достав печенье из духовки, она обсыпала все шоколадной крошкой. На горячем печенье шоколад растаял, образовав тонкую корочку.

Печенье мама сложила в глубокую круглую жестянку. Чрезмерно довольный собственной хитростью, я выложил полдесятка на бумажную тарелку, накрыл салфеткой и понес на пятый этаж, чтобы угостить мистера Иошиоку. Благодаря этому подарку надеялся привлечь его к заговору. Полностью нечестными я свои мотивы назвать не мог. Портной мне нравился, и я искренне его жалел, уверенный, так же как все остальные, в трагическом прошлом этого человека.

В нашей жизни случаются исключительно важные моменты, которые нам не удается разглядеть, и их значение мы осознаем лишь по прошествии многих лет. Каждый из нас думает о своем и сосредоточен на этом, а потому мы зачастую слепы к тому, что находится у нас перед глазами.

На пятом этаже, когда мистер Иошиока открыл дверь после моего звонка, я видел перед собой соседа, застенчивого человека, все еще в той самой одежде, в какой он пришел с работы. Он не снял пиджак, не ослабил узел галстука.

Я протянул ему тарелку.

– Их сделала мама. Вам понравится.

Он колебался, не знал, действительно ли я принес ему это печенье.

– Этот продукт твоя мама делает на работе?

– Она испекла это печенье. С арахисовым маслом. Его очень приятно есть с молоком. Но можно и без молока. Если вы не любите молоко, или у вас от него пучит живот, или что-то такое.

– Я как раз готовлю чай.

– Печенье хорошо пойдет и с чаем. С молоком, кофе, без разницы.

Он осторожно взял тарелку.

– Составишь мне компанию за чаем, Иона Керк?

– Да, с удовольствием. Благодарю.

Его туфли стояли на коврике около двери. Носки он еще не снял, но заменил туфли белыми шлепанцами.

– Тебе снимать обувь не обязательно, – добавил он.

– Но я хочу. В вашем доме мне хочется во всем подражать вам.

– Я не поддерживаю все японские традиции. Тебе не придется волноваться из-за того, что есть мы будем, сидя на полу. Я так не ем.

– Мы тоже, – ответил я, когда он закрыл дверь. – И никогда не ели. В смысле такие, как я. Может, когда-то давно, когда они были рабами, может, им не давали мебели, хотя я думаю, что давали. Не роскошную, конечно, не из «Мейсис», а самую простую, грубо сколоченную.

Он улыбнулся и кивнул.

– Я также заверяю тебя, что древняя традиция сеппуку – это не мое. – Увидев, что я таращусь на него, добавил: – Это вежливое слово для харакири.

Я видел старые фильмы про войну. Знал, что такое харакири. Самоубийство мечом. Членовредительство.

– Отдохни в гостиной, Иона Керк. Я принесу чай.

Я задался вопросом, угодил ли я в передрягу, а если и угодил, что это будет за передряга.

25

Сняв обувь, в носках я прошел в гостиную.

Первым делом обратил внимание на то, какую чистоту мистер Иошиока поддерживает в своей квартире. Для мамы чистота была навязчивой идеей, но наша квартира не сверкала, как эта.

Гостиная казалась особенно чистой, возможно благодаря минимуму мебели, то есть пыли было просто негде накапливаться. Диван из орехового дерева сверкал, подушки, обитые золотой материей, сияли. У стульев из одного с диваном гарнитура обивка была черной. На двух маленьких столах стояли черные керамические лампы с золотыми абажурами.

Деревянный пол выровняли и отполировали. Я решил, что мистер Иошиока сделал это сам, потому что мистер Смоллер занимался только необходимым ремонтом, а не отделкой квартир.

Большие, шестистворчатые японские ширмы из светло-золотистого шелка смотрели одна на другую от противоположных стен. На той, что слева, тигр лежал, вроде бы отдыхая, но с широко раскрытыми и настороженными глазами. На правой два тигра играли, их сила и грациозность выглядели столь убедительно, что я бы не удивился, если бы они спрыгнули с шелка на начищенный до блеска пол.

Мистер Иошиока вернулся с лакированным подносом, на котором стояли две белые фарфоровые тарелки: одна – с маминым печеньем, вторая – с маленькими пирожными, дюйм на дюйм, с разноцветной глазурью. Компанию им составляли тарелки поменьше и матерчатые салфетки.

– Тебе понравились ширмы, – заметил мистер Иошиока, переставляя все принесенное на кофейный столик.

– Очень клевые, – ответил я.

– Это копии ширм, сделанных Такеучи Сейхо, мастером эпохи Мэйдзи. Я их купил. Достойные репродукции. Но оригиналы производили еще большее впечатление. Они принадлежали моей семье. Потом затерялись.

– Правда? Разве можно потерять такое большое? – удивился я.

– Задача не из простых.

– И где они потерялись?

– В Калифорнии, – ответил мистер Иошиока и вернулся на кухню с пустым подносом.

Еще одно произведение искусства стояло на пьедестале между двух окон, которые закрывали жалюзи из рисовой бумаги цвета слабозаваренного чая. Скульптура из слоновой кости необычного размера, примерно два фута высотой, два – шириной и один – глубиной: красивая японка в кимоно, высеченная очень реалистично, с мельчайшими подробностями.

Мистер Иошиока вернулся. Теперь на подносе стояли чайник и две фарфоровые чашки.

– Это скульптура несравненного Асаки Гекусана. Тоже эпохи Мэйдзи. Оригинал. Датирован тысяча восемьсот девяносто восьмым годов. В девятьсот первом он создал более крупную версию, более красивую, ее приобрел император.

Пока мистер Иошиока наливал чай, я, как зачарованный, не мог оторвать взгляд от скульптуры. Ничего более красивого за свою жизнь еще не видел.

– Это придворная дама. На ней церемониальное кимоно из девятнадцати слоев, и скульптор показал складочки всех.

Статуя вызывала бурю чувств, и мне очень хотелось к ней прикоснуться. Но я понимал, что нельзя.

– Статуя принадлежала моей семье, но потом мы ее лишились. Многие годы спустя я ее нашел и купил. Это был самый счастливый день в моей жизни. Чай я налил.

Он сел на диван, я пододвинул стул. Пригубил чай, горячий, почти бесцветный, почти безвкусный, чуть горьковатый.

Мистер Иошиока улыбнулся, наблюдая за мной.

– Я подумал, что у тебя возникнут такие ощущения, – сказал он, хотя я ни на что не пожаловался. Указал на миниатюрный фарфоровый кувшин высотой с большой палец взрослого человека. – Мед из лепестков апельсинового дерева подсластит его.

Я добавил меда в чай, и он сразу стал вкуснее. Хозяин пил чистый чай.

Когда я попробовал одно из крохотных пирожных, обнаружилось, что оно вполне съедобное, с едва заметным привкусом миндаля и минимумом сахара.

Мистер Иошиока отведал печенья, и ему понравилось, что меня совершенно не удивило, раз он считал лакомством эти маленькие глазурные пирожные. Должно быть, ему открылся новый мир, едва первый кусочек печенья с арахисовым маслом оказался у него во рту.

– Что такое Мэйдзи? – спросил я.

– Период японской истории. Правление императора Муцухито, с восемьсот шестьдесят восьмого по девятьсот двенадцатый год. Мэйдзи означает долгий мир. Тебе скучно?

– Нет, сэр. Мне очень нравятся тигры и придворная дама.

– Я не очень интересный человек, – признался он. – Рано или поздно тебе станет со мной скучно. Пожалуйста, сразу скажи об этом.

– Хорошо. Но я не думаю, что придется.

– Тем не менее, – настаивал он. – Художники и скульпторы эпохи Мэйдзи продолжали творить в таком стиле и после того, как эпоха закончилась. Мой святой отец и несравненная мать коллекционировали произведения Мэйдзи и более раннего периода – Эдо. Им принадлежали сотни произведений искусства. Я вырос в доме, где комнаты наполняла магия Мэйдзи.

– Сотни? И что с ними случилось?

– Потерялись. Потерялись все, за исключением придворной дамы, которую я нашел.

– Почему ваши родители всегда теряли вещи?

Он пожал плечами.

– В этом нет ничьей вины.

– Они были художниками?

– Мать в каком-то смысле. Она великолепно вышивала. Отец работал скромным портным. Печенье твоей мамы очень хорошо идет с чаем.

– Эти пирожные тоже, – ответил я, беря третье, хотя не так и хотелось. С медом чай точно стал получше, но все равно не шел ни в какое сравнение с кока-колой.

– У твоей мамы великий талант.

– Вы слышали, как мама поет?

– Да, в клубе, где она выступает.

Я не мог представить его в таком месте.

– Вы хотите сказать… в «Слинкис»?

– Совершенно верно. Я побывал там лишь однажды. Они хотели, чтобы я заказывал алкогольные напитки. Время от времени. Там так требовалось. Я заказывал мартини.

– Я думаю, мартини довольно крепкий напиток.

– Да, но я его не пил. Платил за «мартини» и оставлял на столе нетронутым. По какой-то причине это встревожило администрацию. Я почувствовал, что больше мне идти туда нельзя.

Что-то в его манере говорить, правильности фраз и отсутствии акцента казалось мне знакомым, словно я знал человека, который говорит точно так же, не делая ошибок, но не без напряжения.

– Мама видела вас в «Слинкис»?

– Нет. Я сидел за угловым столиком, далеко от сцены. Не хотел мешать, пришел, чтобы послушать. Тебе со мной скучно.

– Нет, сэр. Совсем наоборот. Где вы и ваши родители жили в Калифорнии?

– Сначала в Лос-Анджелесе. Потом в местечке, которое называлось Манзанар.

– Пальмы, пляжи, и всегда тепло. Наверное, мне захочется там жить, когда я вырасту. Почему вы уехали?

Какое-то время он молчал, глядя в свой чай, словно надеялся прочитать в нем свое будущее.

– Здесь я смог найти работу. Работа – жизнь и значение. Безделье – грех и смерть. В конце войны мне исполнилось восемнадцать и я мог работать. Я приехал сюда из Калифорнии, чтобы работать.

– Вы про Вторую мировую войну?

– Именно, да.

Я произвел быстрый подсчет.

– Вам почти сорок, но вы не выглядите старым.

Он оторвался от чая, чтобы взглянуть на меня, улыбнулся.

– Ты тоже.

– Наверное, я что-то не так сказал?

– Ты сказал честно. Честно – это хорошо.

Я снова покраснел, но оставался черным, поэтому он ничего не заметил.

– Теперь я кажусь скучным самому себе, – добавил он. – А тебе со мной точно скучно.

Я подумал, что тревога из-за того, что мне с ним скучно, возможно, вежливый намек, что мне пора уходить, и только тут осознал, что даже не коснулся темы, которая побудила меня прийти к нему с печеньем.

– У вас так тихо, так спокойно. – Я посмотрел на потолок. – Надеюсь, новая женщина из квартиры 6-В не нарушает ваш покой?

– А почему она должна?

– Снимать линолеум, обдирать обои…

– Скорее всего, она это делает, когда я на работе.

– Да, но она выглядит…

Он склонил голову, его черные глаза смотрели пристально и настороженно.

– Да? Выглядит? И как же она выглядит?

– Шумной.

Какое-то время его взгляд поверх ободка чашки не отрывался от меня, потом он ее наклонил и сделал маленький глоток.

– Ты имел в виду, что она не шумная.

– Правда?

– Да.

– А что я имел в виду?

– Я жду откровения.

– Злобная, – ответил я. – Может, и немного чокнутая. Она немного злобно-чокнутая.

Мистер Иошиока поставил чашку и наклонился вперед.

– Вчера я встретил эту женщину на лестнице. Сказал «Добрый день», а она – нет.

– А что она сказала?

– Кое-что мне предложила, но этого я повторять не стану. Злобная… сожалею, что приходится такое говорить, но да. Чокнутая… возможно. – Он наклонился еще сильнее. – Могу я поделиться этим с тобой, Иона Керк, но при условии, что ты никогда и нигде не повторишь мои слова?

Я поднял правую руку.

– Клянусь Богом.

– Лучшее слово, которое ее характеризует – опасная. В своей жизни я встречался с опасными людьми. Пожалуйста, поверь мне, встречался.

– Я вам верю, сэр.

– Если тебя заинтересовала Ева Адамс, сдержи свое любопытство. Он нее можно ждать только беды. Мы должны надеяться, что она уедет, никому не причинив вреда.

Я подумал о том, чтобы рассказать ему о моих встречах с этой женщиной, но тут же понял: если упоминать о ее угрозах, тогда придется сказать и о моем сне, в котором я видел ее мертвой и задушенной. После чего он мог прийти к не самому лестному для меня выводу: лучшее слово для описания меня – ку-ку. Поэтому ограничился всего лишь:

– Я думаю, возможно, она ведьма.

Он вскинул брови.

– Как необычно. С чего ты это взял?

– Иногда она просто… возникает.

– Что значит «возникает»?

– Вы понимаете, из воздуха. Появляется там, где ее быть не должно.

– Сам я этого не наблюдал.

Сказав слишком много, я поднялся и лишь добавил:

– Все это очень странно. В любом случае, если вы услышите наверху что-то непонятное… Я хочу сказать, что-то подозрительное.

– Я представляю себе, что могу услышать много подозрительного, Иона Керк. Но слушать не буду.

– Что? Не будете слушать? – Я не понимал, как такое может быть. – И вам все равно, даже если она замышляет что-то плохое?

– Мне не все равно. Но я не хочу навлекать на себя неприятности. На мою долю их выпало предостаточно. И даже больше.

– Тогда… ладно, конечно, – пробормотал я, когда он поднялся с дивана. – Спасибо за пирожные. И за чай. И за мед.

Он чуть поклонился.

– Спасибо тебе, Иона Керк, что разделил со мной замечательное печенье своей мамы. Я тебе очень признателен.

Направляясь к квартире миссис Лоренцо, я ощущал глубокое разочарование: ранее надеялся, что мы с мистером Иошиокой объединим силы, чтобы вывести на чистую воду Фиону Кэссиди. Он не отличался физической мощью: рост пять футов и шесть дюймов, хрупкое телосложение, но во время моего визита у меня сложилось впечатление, что он и смелый, и мужественный. Возможно, возникновению такого впечатления поспособствовали тигры на ширмах.

26

Я не помню, чего тогда ждал. Вероятно, память подвела меня по прошествии стольких лет. А может, никаких особенных злых деяний я и не ожидал, просто жил в тени угрозы, исходившей как от моего отца, так и от Фионы Кэссиди.

Наступили длинные выходные Дня труда. Во вторник мне предстояло идти в школу святой Схоластики. В субботу, после долгой репетиции в общественном центре, я вернулся домой в двадцать минут шестого, уже после того, как мама уехала в «Слинкис».

В ванной вымыл лицо и руки над раковиной. Потом пошел в свою комнату, снял с кровати покрывало, сложил, убрал в стенной шкаф, расстелил постель, чтобы не делать это перед сном. День выдался теплым, воздух в комнате застоялся, и я поднял нижнюю раму, чтобы проветрить мою спальню.

На кухне увидел записку, прикрепленную магнитом к дверце холодильника: «Скажи Донате, когда придешь домой. Она принесет тебе обед и посидит с тобой, чтобы мы мог спать в своей кровати. Люблю тебя больше всех. Мама».

После чая у мистера Иошиоки прошла пара дней, и я ни разу не видел Фиону Кэссиди. Подумал о том, чтобы на несколько минут подняться на чердак, послушать, что творится в квартире 6-В. И только решил не делать глупостей, как в дверь позвонили. В глазок я увидел мистера Иошиоку.

– Добрый вечер, Иона Керк, – прошептал он, едва я открыл дверь. – День прошел у тебя хорошо?

– Хорошо? – следуя его примеру, я понизил голос до шепота. – Пожалуй, что да. А у вас, сэр?

– Бывало и хуже, спасибо тебе. Я хочу тебе кое-что сказать.

Он отступил от двери.

– Конечно, заходите, сэр.

– Только тебе, – прошептал он.

– В квартире никого нет, кроме меня.

Он вошел, закрыл дверь, встал к ней спиной, словно заслоняя меня от какой-то враждебной силы.

– Извини за вторжение.

– Нет проблем, – заверил я его. – Хотите присесть и что-нибудь выпить? Чай заваривать я не умею, но могу приготовить горячий шоколад или что-нибудь еще.

– Ты очень добрый, но я могу задержаться только на минутку. Извини меня.

– А что случилось?

– Мисс Ева Адамс не шумела, совсем не шумела. Однако два раза, примерно по часу, я ощущал очень неприятную… – у него перекосило лицо, словно он испытывал физическую боль от необходимости произнести грубое слово, – …вонь.

– Вонь?

– Да. Очень сильную.

– Что за вонь?

– Химический запах. Похожий, но не трихлорэтилена. Это жидкость, которая используется при химической чистке. Я портной, поэтому хорошо знаю этот запах.

– Может, она что-то использовала, чтобы снять старый линолеум?

– Я так не думаю. Совсем не думаю. Нет.

Он нахмурил брови, втянул нижнюю губу.

– Вы, похоже, тревожитесь.

– Эта жидкость одного класса с трихлорэтиленом, но более летучая.

– Летучая? Я умею играть на пианино, но ничего не знаю о химических веществах.

– Легко воспламеняемая, – объяснил он. – Может вызвать пожар, взрыв, катастрофу. Только не принимай меня за паникера.

– Летучая, – повторил я и подумал, что это слово подходит к этой женщине ничуть не меньше, чем к химическому веществу, которое унюхал мистер Иошиока. – Вы уверены, что запах шел из квартиры 6-В?

– Прошлым вечером я поднялся на шестой этаж и принюхался. – Его кожа не была такой черной, как моя, и не скрыла румянец. Не знаю, что его смутило: признание, что он подглядывал за соседкой, или тревога, что я приму его за паникера. – Запах шел от ее двери.

– Вы сказали мистеру Смоллеру?

– Я решил дождаться, случится ли это в третий раз, этим вечером. Но несколько минут тому назад, придя с работы, я обнаружил вот это на своей кухне.

Из кармана он достал четыре части фотографии, сделанной «Полароидом». Протянул их мне, но я мог и не складывать их вместе, чтобы понять, что изображено на фотографии: шестипанельная шелковая ширма с двумя играющими тиграми.

– Эти части фотографии лежали одна на другой на моей разделочной доске, пришпиленные к ним ножом, взятым из ящика на моей кухне. – Я вернул разрезанную ножницами фотографию, и его рука тряслась, когда он брал ее четвертушки. – Я уверен, это угроза. Меня предупредили, что нельзя приближаться к ее двери… или жаловаться на запах.

– Думаете, Ева Адамс видела, как вы подходили к ее двери?

– Я не знаю, что и думать.

– Как проникла она в вашу квартиру с «Полароидом»?

– Действительно, как? – Рука по-прежнему тряслась, когда он убирал разрезанную фотографию в карман пиджака.

– Ваша дверь запирается?

– Да. Так же, как и твоя, на два врезных замка. – Он собрался сказать что-то еще, но сначала оглядел комнату, пристально посмотрел на одно из окон, выходящих на улицу, на свою правую руку, на ладонь, на тыльную сторону, на тонкие ухоженные пальцы, и только тогда продолжил: – Я пришел сказать, что намерен держаться подальше от этой женщины и не давать ей повода злиться. Я уверен, что тебе следует поступить так же, ради себя самого и твоей матери.

Я вспомнил голос: «Я люблю резать. Ты веришь, что я люблю резать?»

– Что такое? – спросил мистер Иошиока.

– Я рассказал вам не все об этой женщине.

– Да, я знаю.

– Правда? – удивился я. – Откуда?

– Как называют лицо хорошего игрока в покер?

– Покерное лицо, – ответил я.

– Да, полагаю, это правильно. У тебя не такое лицо. Я понятия не имею, что ты скрывал, но точно знал, что скрывал.

– Она угрожала мне ножом, – признался я после короткой паузы.

Я подумал, что его это поразило, но точно сказать не могу, поскольку у него лицо как раз было покерное.

– Где это произошло?

– Здесь, в этой квартире. Помните, я говорил, что она может появляться, как по волшебству, там, где мгновением раньше ее не было.

– Почему она угрожала тебе ножом?

Я откашлялся, вытер нос рукавом, хотя необходимости в этом не было, потом сцепил пальцы, хрустнул костяшками и лишь после этого ответил:

– Видите ли, она оставила открытой дверь в квартиру 6-В, и я прошелся по всем комнатам.

Даже на покерном лице отразился тот факт, что мое любопытство он счел непристойным.

– Почему ты это сделал?

Я чувствовал, что еще не готов рассказать ему о сне, в котором видел Фиону задушенной и мертвой.

– Не знаю. Она… другая. Может… я влюбился в нее. С первого взгляда.

Он смотрел прямо на меня, но мне удалось не отвести глаз.

– На сегодня достаточно, – прервал он затянувшуюся паузу. – Нам всем есть что сказать, только в самый подходящий, на наш взгляд, для этого момент.

Я подумывал над тем, чтобы сказать больше, но лишь пожал плечами и уставился на свои ноги, словно они чем-то зачаровали меня, скажем, могли ни с того ни с сего пуститься в пляс.

Мистер Иошиока вздохнул.

– Я не буду высовываться, Иона Керк. Я привык жить, не поднимая шума. Я не позволяю себе проявлять любопытство… сталкиваясь с такими женщинами, как мисс Ева Адамс. Не высовываться. Не высовываться. Мне не нужен свет прожекторов. Я предпочитаю тени, покой, уединение. Я не хочу, чтобы меня замечали. Если человек невидим для остальных, ему не завидуют, он не вызывает злости или подозрений. Чуть ли не полная невидимость – я рекомендую такой образ жизни.

– Вы думаете, Ева Адамс и впрямь может вас убить?

Хотя его руки тряслись гораздо меньше, чем в тот момент, когда он убирал разрезанную фотографию, тревога в нем оставалась, и от смущения он не смотрел на меня.

– Смерть – не самое страшное. Не думаю, что надо мной нависла угроза. Но вот ширма с тиграми точно в опасности. Я не могу ею рисковать. Она слишком ценная.

– Ценная? Но разве вы не говорили, что это копия – не оригинал?

– Она более ценная, чем оригинал.

– Как такое может быть? Если, конечно, это не антикварная вещь.

Подняв голову, мистер Иошиока встретился со мной взглядом. Казалось, хотел поделиться со мной чем-то важным, но передумал.

– Я пришел лишь для того, чтобы предупредить тебя.

Он вышел в коридор, тихонько закрыл за собой дверь.

Удаляющихся шагов я не услышал.

– Иона Керк? – позвал мистер Иошиока через дверь.

– Да?

– Запри дверь на оба замка.

– Хорошо, – и я запер.

Прижавшись ухом к двери, вслушиваясь в удаляющиеся шаги портного, я думал, что его смущение, возможно, вызвано недостатком смелости, решимостью не высовываться, оставаться максимально невидимым. Такое предположение опечалило меня. Даже больше, чем опечалило.

В те дни, если ты, будучи американцем, принадлежал, как мистер Иошиока, к этнической группе, чья прежняя родина в не таком уж далеком прошлом участвовала в войне и проиграла, или ты относился к людям, которые лишь недавно начали отходить от столетия сегрегации, которому предшествовало многовековое рабство, то герои фильмов и книг не имели с тобой ничего общего. Мы верили персонажам, созданным Джоном Уэйном, восхищались благородством и человечностью, с которыми он играл героических личностей. Мы понимали, что честь, цельность и мужество – неотъемлемые составляющие созданного им образа, и мы тоже их ценили, но не могли представить себя на месте Джона Уэйна или увидеть его на нашем месте. Да, конечно, был в те дни и Сидни Пуатье, но он по большей части играл в либеральных фильмах, затрагивающих творящуюся несправедливость, а не боролся и не побеждал плохишей. Тогда как мы идеальным героем видели борца с плохишами. Биллу Кросби в телесериале «Я шпион» доставало силы и напора, чтобы плохиши пожалели о том, что ступили на кривую дорожку, сойдя с пути истинного, но проделывал он все это с юмором, легко и непринужденно, и ты никогда не чувствовал, что он шел на риск, а потому не нуждался в смелости. Для моего поколения черных были две разновидности героев: спортивные звезды, которые прорывались через расовые барьеры, и знаменитые музыканты. Ни первые, ни вторые не дрались со злодеями и не пристреливали их в процессе своей профессиональной деятельности. Когда речь заходила об этнических иконах героизма в масс-культуре, у мистера Иошиоки примеров для подражания было гораздо меньше, чем у меня. Спортивные звезды с японскими корнями в те дни отсутствовали напрочь, и единственным японским певцом, попавшим в хит-парады Америки, стал Кю Сакамото[29], чья песня «Сукияки» поднялась на первую строчку в 1963 году, хотя пел он на японском.

Тогда я мог предложить лишь узкое определение героизма. Мой вывод, что мистеру Иошиоке недостает мужества, базировался на невежестве, как потом мне довелось убедиться. После тяжелых утрат и невыносимой боли желание жить с минимумом страданий – не трусость. И одна из форм героизма, о которой редко снимают фильмы, – обладать мужеством жить без озлобленности, имея на нее полное право, хотя такое упорство не будет вознаграждено, искать смысл в жизни, когда она представляется совершенно бессмысленной.

27

Когда я позвонил миссис Лоренцо, чтобы сказать, что я дома, она поднялась на четвертый этаж с накрытой крышкой глубокой тарелкой, в которой, по ее словам, находился «особый секретный десерт». Ранее она оставила в холодильнике рулет, который следовало только пожарить, и полуфабрикаты для двух гарниров.

Пока она готовила картофельные котлеты и горошек с орехом, я сидел за столом и рассказывал ей о своем дне. Долгим рассказ получиться не мог, потому что я не собирался упоминать Фиону Кэссиди, или Еву Адамс, и мистера Иошиоку. В моей жизни секретов теперь стало больше, чем на прикрытом крышкой десерте.

По ходу готовки миссис Лоренцо давала мне небольшие поручения. Я старался изо всех сил, помогая ей, а она рассказывала мне о троих детях, которые ходили в ее детский сад на дому.

– Боюсь, я не смогу управляться с ними, как прежде, когда совсем растолстею.

Мистер Лоренцо умер лишь двумя месяцами раньше, но миссис Лоренцо уже набирала вес. Толстой она еще не стала, только пухлой, но мне не нравилось, что она так говорит о себе.

– Миссис Лоренцо, вам когда-нибудь говорили, что вы очень похожи на Анну-Марию Альбергетти?

– Ты очень милый, Иона, но для меня это в прошлом, – она похлопала себя по боку, – в далеком прошлом.

Каким-то образом я догадался, что говорит она не о нескольких набранных фунтах, которые достаточно ровно распределились по ее телу, а потому спросил:

– В прошлом? Что именно?

– Тревожиться о том, как я выгляжу. Мужчины. Замужество. Тони был лучшим из мужчин. Попытка повторить приведет к разочарованию… а может, и к чему-то похуже.

Ее покорность судьбе вызвала у меня грусть. Но я не сумел найти слов, которые могли бы изменить ее настрой по отношению к будущему. Чем дольше я молчал, тем больше мне становилось не по себе, и в какой-то момент я понял, что мне необходимо уйти из кухни на несколько минут. Хотя бы для того, чтобы, вернувшись, перевести разговор на другую тему, сделав вид, что о ее будущем мы вовсе и не говорили.

– Пойду расстелю постель, – солгал я, – чтобы не делать это перед сном, и открою окно, а то в моей спальне наверняка душно.

Придя в спальню, я нашел постель расстеленной, как я ее и оставлял, а окно – открытым, как я его и оставлял, тоже, но на одеяле, словно держа под наблюдением дверь, лежал фабричный глаз с синей пластмассовой радужкой.

Конечно же, перед моим мысленным взором возникли сине-лиловые глаза, и я услышал голос опасной женщины: «Глаз с джуджу. Похоже, ты у нас маленький выродок».

Я подошел к окну. Закрыл его. Запер на шпингалет.

Когда я распахнул дверь стенного шкафа, она там не пряталась. Не обнаружил я ее ни в спальне матери – заглянул и под кровать, и в стенной шкаф, – ни в стенном шкафу коридора, ни в ванной.

Вернувшись в гостиную, нашел входную дверь запертой.

Опять пошел в свою спальню и встретился с циклопским взглядом. Поднял глаз с кровати. Достал флорентийскую жестянку из прикроватного столика, откинул крышку, убедился, что из моей коллекции ничего не взято – и ничего к ней не добавлено. Положил глаз в жестянку, а ее – в прикроватный столик.

Глаза не было на кровати, когда я вернулся домой и расстелил постель. Пока мы с миссис Лоренцо возились на кухне, Ева Адамс – или Фиона Кэссиди, как ее ни назови, – заходила в квартиру, чтобы достать эту штуковину, от которой мурашки бежали по коже, и положить на самое видное место, да еще так, чтобы глаз смотрел на дверь.

Сев на краешек кровати, я без труда расшифровал послание. Женщина, похоже, узнала, что мистер Иошиока приходил ко мне, чтобы рассказать о запахе, напоминающем запах жидкости, которая использовалась для сухой чистки, и о разрезанной фотографии ширмы с тиграми. Она предупреждала: не плети против меня заговоры, держись подальше от мистера Иошиоки, помни, что я люблю резать. Она говорила: «Ты думаешь, этот фабричный глаз – джуджу, мальчик, но на самом деле в этом доме джуджу владею только я».

Когда меня перестало трясти, я вернулся на кухню, где миссис Лоренцо заканчивала приготовление гарниров. Она жарила рулет в смеси сливочного и оливкового масла, и воздух наполняли ароматы ветчины, вырезки, шалфея и перца.

Она предпочитала за обедом пить воду, а я налил себе из кувшина вишневый «кул-эйд», который мама развела утром.

За стол я сел безо всякого аппетита. Сначала ковырялся в еде, опасаясь, что желудок внезапно свернется узлом и вышвырнет из себя все, что я посмею съесть. Но очень скоро – умела готовить миссис Лоренцо – я съел все, что она положила мне на тарелку, и попросил добавки.

Десертом, который прятался под крышкой, оказался кремовый торт в шоколадной глазури. Необыкновенно вкусный.

После обеда, вымыв и убрав посуду, мы играли в карты за кухонным столом. Миссис Лоренцо хотела включить радио и найти хорошую музыку, но я прикинулся, будто музыка не позволит мне сосредоточиться на картах, потому что я мог заслушаться. На самом деле меня тревожило, что музыка замаскирует возвращение Евы Адамс. А вернуться она могла исключительно с плохими намерениями.

Спать я пошел в половине десятого, как мне и полагалось, хотя заснуть не смог. Миссис Лоренцо смотрела телик в гостиной, но звук убавила до минимума. Так что бодрствовал я не из-за телика, а из-за ведьмы, обосновавшейся в квартире 6-В, если она была ведьмой. Я пришел к выводу, что должен радоваться, если она всего лишь ведьма, а не что-то похуже.

В двадцать минут одиннадцатого я поднялся и пошел в гостиную, посмотреть, в порядке ли миссис Лоренцо. За эти пятьдесят минут подумал о нескольких способах, которыми Ева Адамс могла бесшумно ее убить, пустив в ход выкидной нож. Обнаружил, что миссис Лоренцо лежит на диване. Она не смотрела телик, но и не умерла. Крепко спала, едва слышно похрапывая.

Я вернулся в постель и убедил себя, что я уже большой мальчик. Кем бы ни была это таинственная женщина, не ведьма она, не вампирша и не инопланетянка, вылупившаяся из гигантского стручка. Она, конечно, что-то затевала, что-то нехорошее, и не хотела, чтобы ей мешали. Запугать девятилетнего мальчишку труда не составляло. Так же, как застенчивого портного, живущего под тенью какой-то жуткой трагедии, случившейся с ним в прошлом. Она хотела только одного: чтобы мы боялись ее и держались от нее подальше. А через два месяца переехала бы куда-то еще.

Тем не менее в одиннадцать часов я снова прокрался в коридор, который вел в гостиную, чтобы посмотреть, спит миссис Лоренцо или, на этот раз, зарезана и мертва. Она не спала, но ее и не зарезали. Она сидела на диване, наклонившись вперед, похожая на призрак в мерцании телевизионного экрана, и плакала, да так, что сотрясалось все тело. И причину не следовало искать в телевизионной программе. Слезы вызвали не грустный фильм и не ужасные новости.

Какой бы безумной ни показала себя жиличка квартиры 6-В, я попенял себе за то, что совершенно забыл, через что пришлось пройти Донате Лоренцо, мир которой в одно мгновение встал с ног на голову. Сон о задушенной галстуком Фионе Кэссиди привел к тому, что, встретив ее на лестнице, я повел себя достаточно безрассудно, последовав за ней на шестой этаж и без приглашения войдя в ее квартиру. Так что теперь не мог жаловаться на ее угрозы и повышенное внимание к моей особе. Миссис Лоренцо, с другой стороны, не сделала ничего такого, что могло бы объяснить свалившееся на нее горе. Она относилась к тем невинным, кого судьба ударяет с особой жестокостью.

Прежде чем она подняла голову и увидела, что я наблюдаю за ней, я вернулся в свою комнату. Стыд заглушил страх, и я заснул, хотя думал, что всю ночь проведу без сна.

28

Наутро, поскольку это был день рождения бабушки Аниты, она и дедушка Тедди заехали за мной и мамой на своем «Кадиллаке». Мы пошли к десятичасовой мессе, а потом заглянули на поздний завтрак – бранч в большой отель с вращающимися дверьми. Я трижды прошел по кругу и отправился бы на четвертый, если бы взгляд мамы не привел меня в чувство.

Я никогда раньше не бывал на бранче и удивился правилу «Ешь, сколько сможешь». Не меньше удивили меня свежие цветы на каждом столике, ледяной лебедь и белые униформы и поварские колпаки мужчин, которые резали ветчину и индейку.

Роскошная обстановка и необычность впечатлений разожгли мой аппетит. Покончив с первой тарелкой, я собрался за второй, но мама предупредила меня, чтобы я взял только то, что точно съем. Ешь, сколько сможешь, не означает, что можно оставлять недоеденное».

Когда я вернулся с наполненной доверху второй тарелкой, на их лицах отразилось сомнение. Но я чуть ли не вылизал ее.

– Анита, – дедушка Тедди повернулся к бабушке, – есть у меня подозрение, что этот наш внук – инопланетянин. На самом деле он большой, как лошадь, а пасть у него словно у крокодила, но он загипнотизировал нас, и мы видим маленького мальчика, которого может унести сильным порывом ветра.

Потом мы пошли на фильм, главные роли в котором исполнили Джек Леммон[30] и Уолтер Маттау[31]. Фильм был смешным, но не таким смешным, как мультфильм, который я видел раньше.

День прошел идеально, а особенность девятилетних такова: они верят, что каждый удивительный день означает долговременное изменение качества жизни. Плохой день вызывает ожидание длинной череды мрачных дней, которые будут складываться в унылые месяцы. День радости внушает уверенность, что впереди годы блаженства. На самом деле время учит нас, что в жизни надо ожидать всего, что лежит между «Психозом» и «Звуками музыки», а большинство наших дней укладывается в рамки безобидных и малобюджетных фильмов, иногда романтических, иногда комедийных, иногда не для всех, со ставящей в тупик целью и ускользающим от понимания смыслом. И, однако, я знал взрослых, которые сохранили в себе эту странную убежденность девятилетних. Поскольку я оптимист и всегда им был, предвкушение грядущей радости мне по душе гораздо больше, чем ожидание чего-то грустного или печального, и в моем характере проявлялось это с детства.

Когда мы вернулись домой, славно отпраздновав день рождения бабушки Аниты, я и думать забыл о женщине из квартиры 6-В. Нескончаемая радость этого дня означала, что мой мир начал вращаться вокруг более теплого солнца, тогда так таинственная женщина и зло, которое она олицетворяла, остались в другом мире, расположенном в далеком рукаве Галактики, и наши орбиты более пересечься не могли. В ту ночь спал я крепко и без сновидений.

В понедельник, День труда, я проснулся, зевнул, потянулся, сел… и увидел полароидную фотографию, приставленную к лампе на прикроватном столике. Запечатлела на ней меня – спящего.

29

Сидя на кровати, я быстро истолковал значение фотографии: «Я могу добраться до тебя, когда захочу, проныра. Я могу вонзить в тебя нож, пока ты спишь, проныра, и ты умрешь до того, как проснешься и увидишь меня».

Но она обещала и кое-что похуже. Держа поблескивающую фотографию в трясущейся руке, я вспомнил слова, произнесенные ею в прошлое посещение нашей квартиры, вскоре после того, как я прошелся по квартире 6-В.

«И поговорить обо мне желания у тебя тоже нет. Ни с кем. Ты никогда меня не видел. Мы с тобой никогда не разговаривали. Идея понятна, проныра?» И еще она пригрозила прирезать мою маму. «Если ты любишь свою маму, то хорошенько подумаешь над моими словами».

Вместо того чтобы побежать к маме и рассказать ей всю историю, я перекинул ноги через край кровати, достал из столика флорентийскую жестянку. Открыл и обнаружил, что фабричный глаз смотрит на меня. Когда хранишь секрет от самых близких, даже из наилучших побуждений, существует опасность создать маленькую жизнь внутри основной жизни. За первый секрет цепляются другие, которые тоже надо хранить, образуется целая сеть, постепенно превращающаяся в некую структуру скрытых фактов, и в итоге ты обнаруживаешь, что у тебя уже две жизни, а не одна. Обман требует все новой и новой лжи, пачкает душу, грязнит совесть, мешает четкому восприятию ситуации, и тебе грозит опасность уйти в еще большую тьму.

Мальчиком я, конечно, не нашел бы таких слов, но все это чувствовал, пусть даже неопределенно, и меня печалил каждый новый шаг в мир секретов. Если бы я показал полароидное фото маме, мне пришлось бы рассказать ей о женщине из квартиры 6-В. Мама захотела бы знать, как мне достало смелости и наглости без приглашения войти в квартиру к незнакомке. Сомневаюсь, что мне удалось бы убедить маму – или кого-то еще, – что ранее я видел эту загадочную женщину во сне, задушенной и мертвой. Таким образом меня заподозрили бы в том, что я прикрываю свою ошибку чудовищной ложью. И у мамы могла возникнуть мысль, что я могу стать таким же, как мой отец.

В итоге я положил полароидную фотографию в жестянку из-под сладостей, где лежали фабричный глаз и другие мои сокровища, сказав себе, что больше угроз наверняка не будет, если я буду держаться подальше от шестого этажа и тамошней временной жилички. И еще я повернул ненавистный глаз зрачком вниз, чтобы он смотрел на дно жестянки, а не на меня.

Мама уже давно встала. Приняла душ, оделась, накрыла на стол. Едва я убрал жестянку с сокровищами – и секретами – в прикроватный столик, она постучала в дверь.

– Подъем! Завтрак на столе.

– Ладно. Я проснулся. Сейчас буду.

В мрачном настроении, нерасположенный к болтовне, я вышел к столу в пижаме и шлепанцах. За завтраком мне удалось не вызвать ее подозрений, главным образом потому, что я делал вид, будто еще полностью не проснулся, не отойдя от усталости, вызванной многочисленными событиями дня рождения бабушки Аниты.

К тому же мне повезло. В воскресенье мама не успела прочитать газету, которая весила никак не меньше четырех фунтов. И просматривала ее, пока ела яичницу с беконом и жареный картофель. Я позаимствовал у нее страничку комиксов, которые предоставили мне возможность не поднимать головы.

В «Слинкис» в понедельники обходились без живой музыки, за исключением праздничных дней, когда народу собиралось достаточно много. Как, скажем, в День труда. Поэтому маме и Вирджилу Тиббинсу, второму певцу, у которого был контракт с этим вечерним клубом, сегодня предстояло выступление. Мама пела в раннем шоу, с шести до девяти вечера, и, с учетом репетиции, намеревалась уйти в три часа дня.

Приняв душ и одевшись, я обнял маму и пожелал:

– Сегодня просто сшиби их с ног.

– Я бы с удовольствием, – ответила она, – чтобы избежать объятий.

– Они обнимают тебя в «Слинкис? – удивился я.

– Если пьют долго и много, все лезут обниматься, сладенький. К счастью, сегодня я выступаю первой, так что большая часть объятий достанется Вирджилу.

Я напомнил ей, что в общественном центре тоже проводятся праздничные мероприятия, но зал Эбигейл Луизы Томас останется в полном моем распоряжении, и я смогу поиграть на пианино.

– Если ты вернешься после моего ухода, – предупредила она, – сразу спускайся к Донате. Она будет тебя ждать.

Вернувшись в четверть четвертого, я не пошел к миссис Лоренцо. Не чувствовал себя виноватым из-за того, что сначала решил зайти в нашу квартиру, попытаться найти способ обеспечить нашу безопасность. Именно это, в конце концов, и являлось первейшей обязанностью мужчины в доме. И пусть это звучит странно, я чувствовал себя ужасно виноватым из-за того, что никой вины за собой не чувствовал.

На кухне я открыл дверцы шкафчика, ближайшего к настенному телефонному аппарату, достал справочник и поискал координаты моего нового друга, жившего на пятом этаже. Нашел, что в нашем доме проживает «Иошиока, Джордж». Не знаю, почему я ожидал, что имя у него японское, учитывая, что родился он в Соединенных Штатах, но я смотрел на раскрытую страницу не меньше минуты, гадая, а вдруг в доме живет еще один, незнакомый мне Иошиока.

И я уже собирался набрать номер, когда телефон зазвонил, заставив меня подпрыгнуть. Я смотрел на телефонный аппарат в полной уверенности, что звонит ведьма. «Она знает, что я пришел». Но потом, рассердившись на себя за столь трусливую реакцию, снял трубку.

– Алло?

– Добрый день, Иона Керк, – поздоровался мистер Иошиока.

– Ой. Привет. Не думал, что это вы.

– А кто, по-твоему, мог позвонить?

– Ева Адамс.

– Заверяю тебя, я – это не она.

– Да, сэр. Мне это и так понятно.

– Сначала хочу доложить, что доел последнее из замечательных печений твоей матери, и вкусом оно ничуть не отличалось от первого. Я тебе за них очень признателен.

– Могу принести еще, если хотите.

– Нет, нет, – по голосу чувствовалось, что отказ дался ему нелегко. – Я очень извиняюсь. Позвонил не для того, чтобы попросить печенье. Если бы я это сделал, ты бы принял меня за невежу, и правильно.

– Нет, сэр. Я бы подумал, что вы можете отличить хорошее печенье от плохого, ничего больше.

Мой ответ несколько смутил его, потому что какое-то время он молчал, прежде чем спросить:

– Ты совершенно один, Иона Керк?

– Да, сэр. Мама уехала в «Слинкис», и я должен спуститься в квартиру миссис Лоренцо, а не она – прийти сюда.

– У меня есть кое-что важное для тебя, Иона Керк. Очень важное. Могу я принести это в твою квартиру?

– Конечно.

– Какие-то нехорошие силы действуют в этом доме. Мы должны постоянно соблюдать предельную осторожность. Я не буду звонить. Я не буду стучать. Ты должен меня ждать. Да?

– Да, – согласился я.

– Если столкнусь с чем-то злобным на пути к тебе, то вернусь к себе и позвоню, чтобы обсудить другое время нашей встречи.

– Злобным? – переспросил я.

– Злобным, Иона Керк. Очень злобным.

30

Я ждал у входной двери, отперев замки и чуть ее приоткрыв. Мистер Иошиока появился неожиданно, слева, спустившись по черной лестнице и шагая бесшумно, словно кот.

Улыбнулся мне через щель, и я впустил его в квартиру. Он принес пакет для покупок из плотной коричневой бумаги, какие выдавали в универсамах, который и поставил рядом с дверью после того, как я ее закрыл.

– Как прошел у тебя этот день, Иона Керк?

– В испуге, – ответил я.

– В испуге? Испуганным? Чего ты боялся?

– Того очень злобного, о котором вы собрались мне рассказать.

– Ты уже знаешь, кто у нас здесь очень злобный. Это мисс Ева Адамс.

Что-то в портном изменилось. Несмотря на праздничный день, он пришел в костюме и при галстуке и, пусть говорил об очень злобном, выглядел скорее расслабленным, чем испуганным.

– Вы также сказали, что в этом доме действуют какие-то нехорошие силы.

– Это тоже относилось к мисс Еве Адамс и к тем, кто с ней в одной команде.

– И кто с ней в одной команде?

– Разные люди приходят и уходят. Я слышу их шаги наверху, приглушенные голоса, но никогда их не вижу.

– Она снова побывала в вашей квартире?

Он выглядел таким серьезным, словно пришел на похороны.

– Да. Оставила мне еще одну фотографию.

– Второй ширмы с тигром или придворной дамы, вырезанной из слоновой кости?

– Не «полароид». Страницу, вырванную из книги, с фотографией Манзанара.

Я помнил наш разговор за чаем.

– Одного из мест, где вы жили в Калифорнии.

– Фотографию ворот в то место, где я жил.

– Как же она узнала?

– Я уверен, что догадалась… и не ошиблась.

– Тогда она точно ведьма.

Вот тут я осознал, почему мистер Иошиока выглядит более расслабленным, чем всегда. Пиджак и галстук остались, но впервые я видел его без жилетки. По случаю праздника он сделал себе послабление.

Утром этого дня я пребывал в ужасе, осознав, что Ева Адамс ночью проникла в нашу запертую на все замки квартиру и сфотографировала меня спящим, а теперь разделял возмущение мистера Иошиоки, возмущение, вызванное фотографией, как мне казалось, одного из калифорнийских городов.

– Мне она оставила еще один «полароид», – поделился я с мистером Иошиокой. – Пойдемте. Я вам покажу.

По коридору я повел его в свою спальню. Он остановился у порога, раскачиваясь взад-вперед, выглядел нерешительным, в комнату так и не вошел. Я достал из прикроватного столика жестянку из-под сладостей и принес ему.

Он улыбнулся женщине на крышке, постучал по ней пальцем, сказав: «La Belle Ferronie're». По правде говоря, тогда я не очень понял эти слова, только предположил, что говорил он на французском, и мне показалось очень странным, что на французском говорит не француз. Но мне не терпелось показать ему фотографию.

– Вспышка не разбудила тебя? – спросил он.

– Если я действительно хочу спать, ничто меня не разбудит.

Хмурясь, он перестал раскачиваться взад-вперед на пороге моей спальни и покачал головой.

– Это нехорошо. Это очень плохо. Что сказала твоя мама?

– Я эту фотографию ей еще не показывал. Хотел сначала все обдумать. Мне не хотелось ее волновать.

Я достал из жестянки фабричный глаз, рассказал связанную с ним историю, но он меня не совсем понял.

– Это глаз от твоей набивной игрушки?

– Не от моей игрушки. Я не знаю, от чьей игрушки. Ветер катил его по проулку, только его – ничего больше, пока этот глаз не остановился передо мной. Я подумал, что он заколдован джуджу, поэтому и взял его.

– Что такое джуджу?

– Что-то вроде вуду. – Увидев, что и это слово ничего ему не говорит, добавил: – Как в кино.

– Я в кино не хожу.

– По телику недавно показывали фильм о вуду в городе.

– Я телик не смотрю. Мне часто говорили, что надо его купить, но я сомневаюсь, что когда-нибудь куплю.

– У вас нет телика? Господи, что же вы тогда делаете?

– Я работаю.

– А когда не работаете?

– Читаю. Думаю.

– Я тоже читаю. И мама. Мы любим книги.

Еще раз с недоумением взглянув на глаз, он вернул его мне, и я осторожно положил его обратно в жестянку, зрачком в дно.

Я вернул жестянку в прикроватный столик, когда мистер Иошиока сказал:

– Есть только два логических объяснения. Или мисс Эва Адамс очень опытный специалист по вскрытию замков, или у нее есть ключи от наших квартир.

Мистер Иошиока являл собой квинтэссенцию хладнокровия, да только хладнокровия, присущего исключительно ему. Его четкий выговор, когда все слова произносились в полном соответствии с правилами, понравился мне с первого дня нашего знакомства. А теперь, когда мы оба пытались разгадать одну тайну, он, пусть и говорил безо всякого акцента, напоминал мне интеллигентного, суперумного детектива Чарли Чана из старых фильмов. В 1966 году фильмы Чарли Чана еще показывали по телевизору. Никто не находил в них ничего расистского и требующего цензуры, возможно, потому, что в каждом эпизоде Чарли Чан всегда оставался самым умным. Чарли Чан, разумеется, был американцем китайского происхождения, как мистер Иошиока – японского. Я мог определить разницу, потому что видел по телику мистера Мотто, в еще более старых фильмах об интеллигентном, суперумном детективе, американце японского происхождения, основой для которых послужили рассказы и романы Джона Ф. Маркванда[32], получившего Пулитцеровскую премию за роман «Покойный Джон Эпли». Конечно, Фиона Кэссиди, она же Ева Адамс, пугала меня, но иногда удовольствие играть в одной команде с мистером Иошиокой перевешивало страх перед этой таинственной женщиной, возможно, потому, что по телику не показывали серию фильмов, героем которых был интеллигентный, суперумный детектив американец-негр, каковым я уже начал видеть себя.

Задвинув ящик прикроватного столика, я вернулся к двери, где стоял мой гость.

– Она, должно быть, превосходно вскрывает замки. Потому что где ей взять ключи?

– Возможно, их дал ей техник-смотритель.

– Мистер Смоллер? Он бы никогда этого не сделал. Такое может стоить ему работы.

– Мне говорили, что ради красивых женщин мужчины готовы на многое. Собственно, я это видел своими глазами.

Я покачал головой.

– Мистер Смоллер говорит, женщины разбивают тебе сердце так часто, что ты теряешь счет. Он говорит, не надо позволять им и начинать. Кроме того, он не любит своих боссов в центре города, а именно они прислали ее, чтобы она проделала какие-то работы в квартире 6-В. Он говорит, что у них черные сердца и они получают большие деньги за ковыряние в носу. В любом случае, раз ее прислали люди из центра города, он думает, что она – билдербергер.

Губы мистера Иошиоки двигались, словно он обкатывал это слово на языке, пытаясь понять его вкус.

– Она… как ты сказал?

– Это долгая история, – ответил я. – Не такая и важная. Мистер Смоллер не дал бы ей ключи, и люди с черными сердцами – тоже. Поэтому она наверняка умеет вскрывать замки, как никто другой. А что вы принесли в пакете для покупок?

– Средство, гарантирующее твою безопасность ночью.

– Это… помповик?

Он улыбнулся, но сухо и нервно.

– Будем надеяться, что до этого не дойдет.

31

Из пакета для покупок мистер Иошиока достал маленькую дрель с вращающейся ручкой, линейку, карандаш, молоток, гвоздь и цепочку из двух частей, какие устанавливают на дверь.

– У себя я такую уже поставил. Разумеется, она не помешает мисс Еве Адамс войти в квартиру, когда дома никого нет. Но и гарантирует, что она не войдет, когда мы крепко спим.

Он приложил пластину, к которой крепилась половинка цепочки, в дверной раме и карандашом наметил четыре отверстия для шурупов.

– Эй, подождите! – воскликнул я. – А как я все это объясню маме?

– А что тут объяснять? Мисс Ева Адамс – опасная и непредсказуемая особа. Она…

– Я не рассказывал маме ни о Еве Адамс, ни об угрозе ножом, ни о полароидной фотографии, на которой я сплю. Ничего такого.

Мистер Иошиока моргнул, словно я внезапно начал расплываться у него перед глазами и он пытается вернуть четкость.

– Почему ты не рассказал ей о таких важных событиях?

– Это сложно.

Его взгляд напомнил мне кого-то еще, только сначала я не мог понять, кого именно, но дошло до меня быстро: так смотрела на меня сестра Агнес в те редкие дни, когда я приходил в школу святой Схоластики, не полностью выполнив домашнее задание.

– Ты не похож на мальчика, который лжет своей маме.

– Я не лгал маме о Еве Адамс. Просто не упомянул о ней, вот и все.

– Наверное, если крепко подумать, мы сумеем найти отличие первого от второго.

– Я не хотел ее тревожить. Ей и так хватает забот.

Мистер Иошиока положил латунную пластину и карандаш на пол, взял гвоздь и молоток.

– Я объясню твоей маме, что тревожился о вас, потому что вы живете одни во времена разгула преступности. Поэтому установил в вашей квартире такую же цепочку, как в своей.

– Да, конечно, но почему именно нам?

– Прости?

– Почему не поставить цепочку на дверь миссис Лоренцо и на все остальные двери, почему только на нашу?

Он улыбнулся и кивнул.

– Разумеется, потому, что ты – мой друг, а другие – просто соседи, многие из которых никогда не разговаривали со мной, и никто не приносил мне печенье.

– Ладно, хорошо, но моя мама не знает, что мы – друзья.

– Ты принес мне печенье, мы вместе пили чай, мы оба знаем, что Ева Адамс – опасная особа. Мы – мужчины с разным жизненным опытом, но мыслим одинаково. Разумеется, мы друзья.

Когда он сказал «мужчины», я полюбил его, как любил дедушку Тедди. Он не сделал паузу перед этим словом, не произнес его с каким-то расчетом, искренне включил меня в число взрослых и зрелых.

– Видите ли, – смущенно пролепетал я, – я не сказал маме, что принес вам печенье и пил с вами чай.

До сорока лет мистеру Иошиоке оставалось не так и много, но морщин на его лице было не больше, чем на моем, возможно, потому, что в драматических ситуациях он не демонстрировал сильных эмоций. Чуть улыбался, едва хмурился, и о его эмоциях приходилось судить только по глазам. Вот и теперь лицо не изменилось, но в глазах и в голосе читался упрек.

– Похоже, ты скрываешь от своей мамы больше, чем рассказываешь ей.

– Нет, что вы, – меня охватил стыд. – Мы делимся всем. Правда. Иногда она называет меня сорокой, потому что я говорю и говорю, не могу остановиться. Просто расскажи я ей о печенье и чае, мне пришлось бы рассказать о Еве Адамс, а я не хотел этого делать…

– …чтобы не тревожить ее. У нее и так хватает забот, – закончил он за меня.

Внезапно мне открылся другой вариант решения нашей проблемы.

– Знаете, вместо того чтобы вешать на дверь цепочку, мы можем позвонить в полицию и рассказать им, что мисс Ева Адамс из квартиры 6-В что-то делает с вонючими химикатами, возможно, намеревается нас взорвать или что-то в этом роде.

Я не мог побледнеть, но сразу замечал, когда белые люди бледнели или краснели. Мистер Иошиока не был, конечно, белым, его кожа отливала бронзой, но при упоминании полиции она посерела, словно в бронзу подлили свинца, если такое возможно.

– Никакой полиции, – отрезал он.

– Наоборот. Это вариант. Они туда поднимутся, и ей придется им открыть. Если она задумала что-то плохое, а мы знаем, что она задумала, тогда копы это увидят и арестуют ее. После чего ей уже не придется думать о мести нам или чем-то таком.

Он покачал головой. Теперь в цвете кожи преобладал свинец, а не бронза.

– Никакой полиции. Плохая идея.

– Почему это плохая идея?

– Не всей полиции можно доверять, Иона Керк.

– Это я знаю. Мы все знаем. Но эта женщина… любой увидит, что она – беда. И не все копы продажные. Даже не большинство.

– Дело не в продажности. Иногда они видят, что творится плохое, знают, что это плохое, и многим это не нравится, но они этого не предотвращают.

– Почему не предотвращают?

– Возможно, боятся. Возможно, у них нет уверенности в себе. Возможно, они цепляются за свою работу. Они должны подчиняться начальству.

– Какому начальству?

– Начальнику полиции, мэру, губернатору, президенту. Начальства у них много. – Он приставил гвоздь к одной карандашной точке, ударил по шляпке, расшатал гвоздь и вытащил. – Исходная дырка для сверла, – объяснил он, словно я спрашивал.

– Мне это все равно не нравится, – гнул я свое, наблюдая, как появляются еще три исходные дырки. – Что я скажу маме?

– Ты сможешь просто ничего не говорить. Такой подход у тебя уже сработал.

Я подумал, что в его голосе слышится легкий сарказм, но точно сказать не мог.

– Мне придется что-то сказать, когда она спросит, откуда взялась дверная цепочка.

– Может быть, она не спросит.

– Обязательно спросит, будьте уверены.

– Если сразу не заметит, то сразу и не спросит.

Он взял ручную дрель, с уже вставленным сверлом, и начал сверлить одну из исходных дырок.

Мне пришлось возвысить голос, чтобы перекрыть треск вращающихся шестеренок.

– Как мама может не заметить? Это же сверкающая латунь.

– Она может предположить, что дверную цепочку установил мистер Смоллер.

– А если она его спросит?

Мистер Иошиока перенес дрель ко второй дырке и начал вращать рукоятку.

– Ты волнуешься о пустяках, Иона Керк. Тогда как волноваться нужно только из-за больших проблем. Жизнь принесет их тебе предостаточно.

– Но, послушайте, я пытался быть мужчиной в доме, то есть не озадачивал маму тем, что мог решить сам. И я не тревожил ее одним, потом другим, третьим, четвертым, и попал в ситуацию, когда она безумно разозлится на меня за то, что я столько скрывал, и будет права.

Мистер Иошиока перестал вращать ручку дрели, посмотрел на меня.

– А вот это достаточно большая проблема, чтобы волноваться из-за нее.

32

Самое забавное – все мои волнения из-за дверной цепочки оказались напрасными.

Каждый вечер мама запирала на ночь дверь, иногда раньше, иногда позже, забирая меня от миссис Лоренцо после выступления в клубе. Привычно поворачивала барашки врезных замков и закрывала дверь на цепочку, не спрашивая о том, откуда она взялась. На пятый или шестой день после того, как мистер Иошиока поставил дверную цепочку, где-то в половине первого ночи она вдруг осознала, что цепочка была здесь не всегда.

– Откуда она взялась? – спросила мама, перед тем как закрыть дверь на цепочку.

Полусонный, я мог непроизвольно ответить правдиво, что привело бы к распутыванию всего клубка вранья. Но и в таком состоянии мне хватило хитрости пробормотать:

– Не знаю. Она здесь давно.

Мама нахмурилась, покачала головой.

– До меня лишь сейчас дошло, что я пользуюсь ею не один день. Н-да. И представить себе не могла, что домовладелец решит потратить бакс, чтобы что-то здесь улучшить. – Потом закрыла дверь на цепочку и повела меня в мою спальню, чтобы уложить в кровать.

И больше про цепочку не упоминала.

Я и раньше решил, что мистер Иошиока необыкновенно хладнокровен. Теперь пришел к выводу, что он еще и гений.

Мама так и не спросила мистера Смоллера о дверной цепочке. Позже до меня дошло, что она практически всегда обходила техника-смотрителя стороной, возможно, потому, что Тилтон, когда жил с нами, иной раз брал шестибаночную упаковку пива и отправлялся с нею к технику-смотрителю. Моему отцу нравилось слушать версии заговоров в изложении мистера Смоллера. Потом он повторял их моей маме и мне, пародируя мистера Смоллера, и выглядели они еще более безумными. Порою рассказ его получался забавным, но пародировал он техника-смотрителя с такой злостью, что смеяться мне совершенно не хотелось. Я догадался, что мама не стала интересоваться дверной цепочкой у мистера Смоллера, потому что не хотела, чтобы в ответ тот спросил, а как поживает нынче Тилтон. Сильвия Керк, которой скоро предстояло вновь стать Бледсоу, не любила говорить плохого о людях, но у нее не нашлось бы ни одного хорошего слова для человека, которого она выгнала.

В начале октября, примерно за неделю до подписания официальных бумаг о разводе, мама пошла в ресторан, где отец работал шеф-поваром за скромное жалованье, получая ежегодно пять процентов акций, чтобы со временем стать хозяином заведения. Номера телефона она не знала, общалась с Тилтоном только через адвоката, но хотела еще один раз поговорить с ним лицом к лицу о правильности принятого ими решения.

Она узнала, что его уволили семью месяцами раньше, задолго до того, как он ушел от нас. И всегда он получал жалованье, как любой другой работник ресторана. Хуже того, получал гораздо больше, чем говорил, когда жил с нами, и не участвовал в оплате аренды квартиры: за все платила мама.

Вот тут, к моему облегчению, те чувства, которые питала к нему мама, наконец-то исчезли.

Что же касается Евы Адамс – или Фионы Кэссиди, – то она не досаждала ни мне, ни мистеру Иошиоке ни летом, ни в начале осени. Периодически из квартиры 6-В доносились неприятные запахи, с час – не дольше, и мой друг портной сообщал об этом только мне. А вскоре после того, как мама узнала правду о Тилтоне, Ева Адамс съехала из квартиры 6-В.

Об этом стало известно, когда бригада рабочих принялась сдирать обои, снимать треснувший линолеум, красить стены. За месяцы, прожитые в квартире, Ева Адамс не сделала ничего из того, под чем подписалась в обмен на бесплатное проживание.

Узнав об этом, я нашел мистера Смоллера, который вновь работал в обжитом пауками подвале, и спросил о женщине с сине-лиловыми глазами. Сыграл страдающего от любви мальчугана, горюющего из-за того, что ему никогда больше не придется увидеть свою богиню.

На этот раз мистер Смоллер не сливал отстой из бойлера. Он наполнял стеклянную банку какой-то сильно пахнущей смазкой, льющейся из крана в стенке одной из немаркированных бочек.

Носил он привычные брюки цвета хаки, удерживаемые на животе, помимо эластичной ленты, еще и подтяжками, но майку, часть летней униформы, по случаю более холодной погоды, сменила серая футболка с длинными рукавами и надписью черными буквами на груди «СЛАЗЬ С МОЕГО ОБЛАКА». Годом раньше песня «Роллинг стоунз» с таким названием поднималась на первую строчку хит-парадов. Над надписью выстроились лица «Стоунзов». Ничего подобного я на мистере Смоллере никогда не видел. Ему было лет пятьдесят, а люди такого возраста не носили сувениры с рок-концертов. Но, поскольку его никогда не волновал собственный облик, я решил, что он купил футболку в магазине подержанной одежды. Попала она туда от человека, который по какой-то причине разочаровался в Мике Джагере, а купил ее мистер Смоллер не потому, что питал теплые чувства к «Стоунз». Просто подошли размер и цена.

– Она ничего не делала в квартире 6-В, и я никогда не проверял, делает ли она то, что должна. Эти жадюги из центра города, прислав сюда какую-то хиппозу, чтобы она по дешевке выполнила грязную работу, не должны ожидать, что я буду приглядывать за ней помимо всей другой моей работы. Я счастлив, что она их надула, они того и заслуживают, и я еще больше счастлив, что ее здесь больше нет. Она странная, с головой у нее совсем плохо. Мы еще увидим ее в новостях, и не потому, что ей присудят Нобелевскую премию. Сынок, я тебя предупреждал: держись от нее подальше. Тебе повезло, что она не вырезала твое сердце для того, чтобы высушить его, истолочь в порошок, выкурить и словить кайф.

Происходило это в пятницу, после школы, когда мне полагалось быть в зале Эбигейл Луизы Томас, переходя под чутким руководством Мэри О’Тул от американской эталонной и текущей поп-музыки к классике, не для того чтобы сосредоточиться на ней, но чтобы понять, что Моцарт может потрясти не меньше, чем Дюк Эллингтон, или Клод Торнхилл, или Толстяк Домино. До того как я вернулся из школы святой Схоластики, мама ушла на прослушивание, после чего собиралась сразу поехать в «Слинкис». Домой я зашел лишь для того, чтобы переодеться, прежде чем пойти в общественный центр, но увидел рабочих из квартиры 6-В, которые спустились на крыльцо на перекур, и мои планы разом переменились.

Взбежав на шестой этаж, чтобы самолично убедиться в отъезде Евы Адамс, потом спустившись в подвал, где мистер Смоллер заверил меня, что эта женщина никогда не вернется, я поднялся к себе. В квартире запер дверь на оба замка, но на цепочку закрывать не стал.

Взволнованный, с кружащейся от облегчения головой, я направился в спальню, выдвинул ящик прикроватного столика, достал жестянку из-под флорентийских сладостей. Собирался ножницами разрезать полароидную фотографию, на которой Ева Адамс запечатлела меня спящим, а отдельные части выбросить в мусорный бак.

До сих пор я сохранял фотографию, считая ее доказательством угроз со стороны Евы Адамс. Сам себя сфотографировать во сне я не мог, тем более что «Полароида» у нас никогда не было. Если бы мама узнала о том, что я от нее скрывал, и мне пришлось бы объясняться, или Ева Адамс, под одним именем или другим, проявила бы агрессию по отношению ко мне, и у меня возникла бы необходимость обратиться за помощью, моя полароидная фотография, вместе с той, на которой запечатлели ширму с тиграми, плюс фотография Манзанара из книги, могли послужить доказательством, пусть и не очень убедительным, что она нам угрожала.

Но теперь она покинула дом, и ее больше здесь не ждали, а потому фотография уже ничего не доказывала. И становилась уликой, свидетельствующей о том, что я утаивал от мамы важную информацию. Хотя по собственной инициативе она никогда не полезла бы в жестянку, вполне могла возникнуть ситуация, когда полароидная фотография случайно попалась бы ей на глаза, и мама наверняка задалась бы вопросом, кто, когда и почему сфотографировал меня спящим. Я не представлял себе убедительного объяснения – за исключением правды. И каким бы ни оказалось наказание за обман, ничего не могло быть хуже ее разочарования во мне и печали в ее глазах. Поэтому с уходом Евы Адамс я не нуждался ни в доказательстве ее угроз, ни в свидетельстве того, что я не такой хороший сын, каким старался казаться.

Сейчас, с высоты пятидесяти семи прожитых лет, мне трудно восстанавливать логику девятилетнего мальчика, потому что в этом возрасте разум все еще формируется и здравомыслие не превосходит силу воображения. Однако я помню, в каком отличном настроении откидывал крышку жестянки. Я, наверное, напоминал человека, освобожденного из тюрьмы. Все эти обманы и уходы от прямого ответа остались в прошлом, таяли, как дурной сон, освобождая меня от перспективы, стыдливо глотая слезы, стоять перед матерью.

Вот тут и выяснилось, что два экспоната моей необычной коллекции отсутствуют. Полароидная фотография и фабричный глаз. Я не заглядывал в жестянку больше недели. И сразу понял, что Ева Адамс побывала в нашей квартире днем, когда дверь не запиралась на цепочку, что она – и никто другой – взяла эти вещи. И я представить себе не мог, зачем ей понадобился глаз.

Один экспонат к моей коллекции добавился. Вырезка из глянцевого журнала, шириной два дюйма, длиной – шесть или семь. Вероятно, на странице журнала лицо женщины красовалось полностью, но на вырезке от него оставили только глаза, брови и переносицу. У женщины на фотографии глаза были синие, но с помощью цветного карандаша им придали лиловый оттенок, и цветом они теперь полностью соответствовали радужкам Евы Адамс.

Я потер один глаз. Подушечка пальца полиловела.

С полароидной фотографией она забрала свидетельство моего обмана, но при этом показывала, что ее интерес к моей особе не пропал. Я полагал, что вырезанные из журнала глаза говорили: «Я тебя не забуду, проныра. Я знаю, где тебя найти, и получу огромное удовольствие, порезав тебя на куски, если ты даже заговоришь с кем-нибудь обо мне».

Как знать, возможно, резать она начала бы с моих глаз.

В этот момент я осознал собственную глупость: как я вообще мог подумать, что она исчезает из моей жизни навсегда? Я увидел ее во сне, прежде чем столкнуться с ней наяву, а это означало, что тот сон – пророческий. Да, ее звали Фиона Кэссиди – не Ева Адамс, и уйти из моей жизни она могла, лишь когда я включил бы ручку-фонарик и обнаружил, что смотрю в ее мертвые глаза.

33

Содеянное мною после этого может показаться нелепым, а то и смешным, но заверяю вас, в тот момент мне было совершенно не до смеха.

Я сидел на краю кровати, зажав полоску бумаги между большим и указательным пальцами обеих рук, глядя в глаза с фотографии из глянцевого журнала. Не в ее глаза, не в настоящие, но я чувствовал, что каким-то образом Фиона Кэссиди смотрит через них на меня, независимо от того, где сейчас находится, и на них точно наложены заклинания джуджу. Эта женщина была не просто странной, не просто свихнувшейся. Мне хотелось бы верить, что она умеет мастерски вскрыть любой замок, но теперь я нисколько не сомневался в том, что она просто проходила сквозь стены и двери, обладая некой тайной силой, проявления которой я пока видел только по мелочам.

Поначалу у меня возникло желание разорвать полоску на маленькие кусочки и спустить их в унитаз. Но уже в следующий момент я оказался на кухне. Открыл дверцу шкафчика рядом с мойкой, достал закрытую крышкой банку, в которой мама хранила коробку шестидюймовых спичек. Ими мама пользовалась, когда возникала необходимость зажечь вновь фитиль в газовой колонке, который периодически гас. Из одного из ящиков я взял поварские щипцы. В ванной зажал полоску бумаги щипцами и сжег ее над унитазом, наблюдая, как пепел падает в воду. Когда от полоски ничего не осталось, спустил пепел в канализацию.

Оставив включенным шумный вентилятор в ванной, вернув на место щипцы и спички, я опять пришел в ванную, на этот раз с баллончиком освежителя воздуха, из которого щедро опрыскал все помещение, чтобы гарантировать, что к возвращению мамы из клуба не останется никакого запаха дыма, предполагающего, что я играл с огнем.

В спальне, направляясь к открытой жестянке, вдруг запаниковал в полной уверенности, что из моей коллекции исчез еще один предмет, пропажу которого я ранее не заметил: сердечко из люсита с белым перышком внутри. Последние несколько недель я не носил медальон с собой, как это было поначалу, когда он светился волшебством. Интуиция внезапно открыла мне, что этот медальон – пусть я и не мог понять, каким образом, – обеспечивал абсолютную защиту, и эта злобная женщина, взяв его, теперь могла делать со мной все, что захочет, то есть я обречен.

Я чуть не подпрыгнул от радости, обнаружив, что медальон на месте, в жестянке, тут же схватил его, вместе с цепочкой, и сунул в карман джинсов.

К тому времени я уже покрылся холодным потом, и не стоило удивляться, что принялся горевать об утраченном фабричном глазе. Я оставил его только потому, что этот глаз подкатил ко мне ветерок, который воздействовал только на него, отчего я решил, что глаз заколдованный. Когда я рассказывал все это Фионе, державшей острие ножа в моей левой ноздре, она смотрела на меня с презрением, а потом заявила: «Похоже, из тебя вырастет тот еще чудик». Теперь я подумал, может, она насмехалась, чтобы отвлечь мое внимание, а на самом деле сразу осознала, какая сила таится в фабричном глазе, и взяла его, чтобы использовать против меня и моей мамы.

В моей жизни случалось, что я хотел вновь стать мальчиком, не для того, чтобы обрести энергию и идеальное здоровье юности, но чтобы видеть невинность и радость в самом малом, чего мы не можем ощутить, все дальше продвигаясь по жизни. Однако так легко забыть, если сознательно не рыться в памяти, что детство – еще и время страхов, отчасти обоснованных, отчасти иррациональных, вызванных чувством беспомощности в мире, где одним человеческим существам очень нравится демонстрировать свою власть над другими. Именно в детстве вероятность появления вервольфов столь же реальна, как стрелка в школьном дворе, идея вампиров столь же правдоподобна, как идея нападения террористов, а уж в соседа со сверхъестественными возможностями веришь не меньше того, что другой сосед – психопат.

Убрав флорентийскую жестянку, я обыскал спальню в поисках фабричного глаза, который женщина могла засунуть куда угодно: под кровать, на шкаф, за радиатор, в складки занавесок, за карниз над окном, откуда он мог видеть только малую часть комнаты… Ничего не найдя и перелопатив содержимое всех ящиков, я заглянул в каждый уголок стенного шкафа. Боялся, что глаз – после того, как я лягу спать и погашу свет, – выкатится из тайника, чтобы наблюдать за мной. Не вызывало сомнений, что такой глаз обладает прекрасным ночным зрением. Но и тут я ничего не нашел.

В коридоре я постоял на пороге спальни мамы, убежденный, что и эту комнату следует обыскать так же тщательно. К счастью, чувство приличия остановило меня.

И в этот самый момент зазвонил телефон. Я поспешил на кухню, чтобы ответить.

– Иона, – услышал я голос миссис Лоренцо, – тебе следовало прийти ко мне сразу после возвращения из общественного центра. Ужин скоро будет готов.

Я не стал говорить ей, что не пошел в общественный центр, узнав об отъезде женщины из квартиры 6-В. Не знал, можно ли умолчание рассматривать как ложь, но в любом случае на этот раз обманывал соседку – не маму.

– Уже иду, миссис Лоренцо.

С неохотой я покинул квартиру, запер дверь и потопал вниз, чтобы провести вечер со вдовой.

Необычная выдалась пятница. Но пока не произошло ничего серьезного.

34

Субботнее утро. Завтрак с мамой, в кафе по соседству на Форестол-стрит. Оладьи с ананасом и кокосовым соусом. Редкое лакомство. Отличное развлечение. Ходить куда-то мамой – всегда развлечение. Она умела развеселить.

Но меня не покидали мысли о ведьме с лиловыми глазами.

Мы с мамой на автобусе поехали в планетарий. Я обожал это место. Планеты, звезды, галактики. Новое шоу с метеоритами, астероидами, кометами. Хорошее. Интересное. Бесконечное.

Потом пошли в Музей естественной истории. Вот уж место так место! Гигантский скелет настоящего бронтозавра. Чучело в полный рост – как живого – тираннозавра. Обычно тираннозавр всегда меня пугал. Но не в тот день.

Ланч в «Вулвортсе». Горячий сэндвич с сыром и салат из шинкованной капусты. Мама не могла поверить, что я не хочу десерт. Уверяла меня, что мы можем себе это позволить.

– Нет, благодарю, я наелся до отвала, – ответил я. По правде говоря, от десерта я бы не отказался. Но не хотел тратить время, которое потребовалось бы, чтобы съесть его.

На автобусе мы вернулись в наш район. Вышли у общественного центра. Мама минут двадцать сидела рядом со мной и слушала, как я играю в зале Эбигейл Луизы Томас. Потом пошла домой, чтобы переодеться и уехать в «Слинкис».

– Ты молодец, Иона. Даже Дюк Эллингтон не нашел бы, к чему придраться. – И она поцеловала меня в щеку.

Она думала, что я проведу еще пару часов за пианино, и в любую другую субботу я бы и провел, но в эту у меня были другие планы. А кроме того, я слишком нервничал, чтобы практиковаться с пользой для себя. Тем не менее мне пришлось задержаться в общественном центре на полчаса, чтобы не столкнуться с мамой, направляясь домой. Я провел это время, играя мелодию «Лилового тумана», одного из симфонических произведений Дюка, медленного и слегка дрейфующего с первой и до последней ноты, которое обычно исполнялось на сопрано-саксофоне.

Мне требовалось понять, что заставило ведьму заявиться в мою комнату днем раньше. И единственным человеком, который знал о черной стороне этой женщины, был мистер Иошиока.

Звоня в его дверь на пятом этажа, держа в руке бумажную тарелку с шестью мамиными печеньями, я не знал, будет ли он дома. Работал он много, иногда и по субботам. Но когда открылась дверь, создалось впечатление, что он меня ждал.

– У нас праздник, Иона Керк?

– Да, повод, наверное, есть.

Он взял тарелку с печеньем, я снял обувь. Через несколько минут мы сидели в гостиной за чаем, печеньем и этими странными маленькими пирожными, которые мне не так и нравились, хотя виду я не показывал.

Я рассказал ему о Еве Адамс все то, о чем раньше умалчивал. И о том, что звать ее, скорее всего, Фиона Кэссиди, и о том, что видел ее во сне. Но не упомянул про мисс Перл, благодаря которой я увидел этот сон. Я не сомневался в этом, как не сомневался и в том, что именно она подарила мне новое пианино, потому что она сама была загадкой, а одна загадка, наложенная на другую, только запутала бы нас в тот момент, когда требовалась полная ясность.

Хотя мистер Иошиока понимал меня в прошлом и относился ко мне со всей серьезностью, как к взрослому, я готовился к тому, что на его лице проступит недоверие, когда я буду рассказывать ему о пророческом сне. Но его лицо во время моего рассказа оставалось бесстрастным, а когда я закончил, он кивнул, отпил чаю и закрыл глаза, словно обдумывая мои слова.

Его молчание меня встревожило.

– Это правда, сэр. Я видел ее в том сне, и мы находились в каком-то тесном пространстве, а вокруг шумела вода.

Он открыл глаза.

– Нет необходимости настаивать на своем. Я тебе верю. В пятнадцать лет мне приснилось, что мои мать и сестра погибли в огне. Семь дней спустя они действительно сгорели заживо. Их крики сначала были очень пронзительными, полными боли и ужаса. Но вскоре превратились в знакомые всем крики одной ночной птицы, словно боли они уже не чувствовали и осталась только печаль: их печалил столь безвременный уход из этого мира, а души уже улетали в вечную тишину.

Как было и в мой прошлый визит, он поставил на поднос кувшинчик с медом из лепестков апельсинового дерева, чтобы я подсластил чай, который он сам пил чистым. Его откровение произвело на меня жуткое впечатление, я не знал, что сказать, и поднес чашку ко рту, чтобы выиграть время и собраться с мыслями. Хотя минуту назад чай был сладким, теперь он стал горьким, и я поставил чашку на стол.

– Когда это случилось? – спросил я.

– Четырнадцатого сентября сорок второго года, но я больше не хочу об этом говорить. Я коснулся этого только для того, чтобы объяснить, почему нисколько не сомневаюсь в правдивости твоих слов. За прожитые годы, Иона Керк, я пришел к выводу, что тем из нас, кто много страдал, время от времени даруется возможность видеть будущее, чтобы мы своими действиями могли отвести от себя грядущие страдания.

– Но, несмотря на ваш сон, ваши мать и сестра… они умерли через семь дней.

– Только потому, что я отказался поверить в пророческую силу этого сна, из-за моей злости и горечи.

Обычно его внутренние эмоции выражали только глаза – не лицо, но на этот раз на нем читалось отчаяние.

– Все из-за меня.

Я так любил его, что этот приговор самому себе пробрал меня до слез, но, при всем моем любопытстве, я понимал, что нельзя просить его рассказать о том страшном пожаре, который произошел двадцатью тремя годами раньше.

– Вы сказали… – прервал я долгую паузу, – …вы сказали, что способность предвидения дается тем, кто много страдал. Но мне приснилась Фиона Кэссиди… и я особо не страдал.

– Значит, тебя это уже ждет, – ответил он.

35

В ту ночь мне снился залитый лунным светом лес, в котором невидимое мне существо выслеживало меня, залитый лунным светом берег, на который накатывали черные волны, и что-то тянуло меня к ним, хотя я знал, что под поверхностью плавают твари куда более страшные, чем акулы, снилась залитая лунным светом равнина, из которой выпирали к небу скальные монолиты, напоминающие развалины древних замков, и чей-то голос зазывал меня в эти руины, заманивая в места, куда не было доступа лунному свету.

Испуг разбудил меня. Я сел на кровати, вслушиваясь в кромешную тьму, но ничто не шуршало, не потрескивало, не шептало. Через минуту я приставил подушку к изголовью, привалился к ней, дожидаясь, пока сердце прекратит колотить по ребрам, будто копыта лошадей по брусчатке. Через какое-то время до меня донесся приглушенный шум транспортного потока, который в большом городе не иссякает никогда.

Мой сон с быстро меняющимися местами действия и неопределенными чудовищами едва ли тянул на пророческий. Все это больше походило на проделки спящего мозга, и я знал: если меня выслеживал враг с четким намерением меня убить или что-то заманивало в темноту, где ждала Смерть, – все это произойдет не среди тех странных ландшафтов, от которых я удрал в реальную жизнь.

Я вернулся к своему разговору с мистером Иошиокой, к его продолжению после фразы «Значит, тебя это уже ждет».

– Почему она взяла эти вещи из жестянки из-под сладостей, мою фотографию и глаз набивной игрушки?

– Отчасти, чтобы ты нервничал, зная, что она будет помнить о тебе, пока эти вещи остаются у нее.

– Отчасти? Почему?

– После нашего прошлого чаепития, по ходу которого ты рассказал о джуджу, я провел небольшое исследование, джуджу в Африке и того, что в Новом мире назвали вуду. Если эта женщина и впрямь верит в черную магию, она взяла фотографию, чтобы использовать ее как чучело.

– Что?

– Как куклу в вуду. Чучело. Твой образ. Она может верить, что ей удастся мучить тебя на расстоянии, втыкая в фотографию иголки.

– Это плохо.

– Не волнуйся, Иона Керк. Ни в джуджу, ни в вуду правды нет. Это не срабатывает. Чушь, ничего больше.

– Так говорит и мой дедушка.

– Тогда тебе лучше слушать его и не волноваться.

– Ладно, но почему она взяла глаз набивной игрушки?

– На это версии у меня нет. Эта Ева Адамс, эта Фиона Кэссиди, скорее всего, ненормальная. В этом случае понять ее мотивы не представляется возможным.

– Это не очень успокаивает, сэр.

– Да, Иона Керк, не очень.

Наша встреча по поводу отбытия этой женщины приняла слишком серьезный оборот, чтобы считаться праздником. Когда стало понятным, что молчим мы дольше, чем разговариваем, я решил, что самое время уходить. Когда открыл дверь, мистер Иошиока протянул мне простую белую визитку с его именем, словом «ПОРТНОЙ», набранным курсивом, и телефонным номером.

– Это мой рабочий телефон. Если меня нет дома, можешь позвонить по нему в случае чрезвычайных обстоятельств.

– Каких чрезвычайных обстоятельств?

– Любых, Иона Керк.

– Может, они не возникнут.

– Может, и нет.

– Но я думаю, что могут.

– И я того же мнения.

36

В 1966 году ситуация в стране становилась все тревожнее. Продолжалась эскалация войны. В Чикаго зарезали девушек, учившихся на медсестер. В Остине снайпер, поднявшись на башню, расстреливал людей внизу: безумный бог на высоком троне.

Расовые бунты потрясли Атланту и Чикаго, да и наш город тоже. Здравомыслящие люди вроде Роя Уилкинса[33], Мартина Лютера Кинга и Ральфа Абернети[34] хотели бы провести реформы мирными средствами, тогда как Стокли Кармайкл[35] находил угрозы эффективными, а наиболее радикальные группы вроде «Черных пантер» выступали за насилие. Как вы и сами можете предположить, дедушка Тедди обеими руками голосовал за ненасильственные действия, точно так же, как бабушка Анита и моя мама.

Антивоенное движение набирало силу. В нашем городе восемнадцатого октября ночью взорвались бомбы в двух призывных пунктах. Обошлось без убитых и раненых. Полиция опубликовала портрет подозреваемого, нарисованный со слов очевидца, который видел какого-то подозрительного человека рядом одним из этих пунктов. Я с ним никогда не встречался… и все-таки что-то в нем показалось мне знакомым. После того как мама бросила газету в мусорное ведро, я незаметно достал ее, вырезал портрет, нарисованный полицейским художником, и спрятал в жестянку с моими сокровищами.

Я не знал, как воспринимать весь этот социальный хаос, и старался жить по совету матери: по совести, не принимая близко к сердцу все то, что обрушивается на тебя. Телевизионные новости – это не все новости, говорила она, и мир сохраняют единым целым как раз те люди, которые не попадают в новости, предпочитая жить своей жизнью.

Но, что бы ни происходило, музыка в тот год звучала удивительная. Перси Следж[36], «Мамас энд Папас», Саймон и Гарфункель, «Мотаун…»[37], «Фо топс», «Супримс», «Мираклс»[38]. «Битлз» выпустили альбом «Револьвер», Боб Дилан – «Светлое на светлом», «Бич бойз» – «Любимые звуки». Гитара Джима Макгуинна блистала в записи «На высоте восьми миль» группы «Бердз».

Октябрь перетек в ноябрь, и с приближением зимы страна как-то успокоилась, но ненадолго. Пришли бумаги о разводе, подписанные моим отсутствующим отцом, одобренные судом, и, хотя женитьба оставалась священной для мамы, мы жили в такое время, когда все меньше и меньше людей соглашалось с ней. Мы провели прекрасный День благодарения в доме дедушки и бабушки, и они пригласили друзей, у которых не было своей семьи.

На Рождество мы с мамой, дедушкой и бабушкой пошли к мессе. Церковь освещалась только лампами над алтарем и сотнями мерцающих свечей вдоль нефа. Если ты прищуривался, то колонны и своды, находившиеся вдали, словно таяли, давящее величие архитектуры уходило, пространство становилось почти домашним, словно ты перенесся на многие сотни лет в прошлое и оказался в тихом, неприметном месте, где и произошло чудо, а свет шел не от сотен свечей, но из самого воздуха, в куда менее суетливую эпоху до изобретения часов, в ночь мира и покоя, от которой обновленный мир и начал отсчет своего времени.

Четырьмя днями позже, 28 декабря, почитав час перед сном и прежде чем выключить свет, я достал из ящика ночного столика флорентийскую жестянку. После поджога призывных пунктов я несколько недель время от времени всматривался в портрет подозреваемого бомбиста, не понимая, чем он так притягивал меня, но потом интерес пропал, и я, наверное, с месяц не смотрел на рисунок. На этот раз, едва повернув газетную вырезку к свету, я осознал, что полицейский художник, исходя из примет, которые запомнил случайный свидетель, нарисовал, пусть и не так чтобы точно, портрет Лукаса Дрэкмена.

До того как я увидел во сне Фиону Кэссиди, мне приснился Лукас Дрэкмен, в ночь после того дня, когда я, придя в общественный центр, обнаружил там обещанное пианино и миссис О’Тул начала учить меня на нем играть. Во сне я увидел его подростком, когда он, уже убив родителей в их постели, крал деньги, драгоценности и кредитные карточки, которые только мог найти. Я услышал, как он говорил мертвому отцу, стоя у залитой кровью кровати: «Эй, Боб. Как тебе нравится в аду, Боб? Теперь ты понимаешь, что поступил глупо, отправив меня в эту гребаную военную академию, Боб? Темный ты, самодовольный сукин сын».

То ли свидетель дал неточное описание, то ли художник неудачно перенес услышанное на бумагу, но пропали глубоко посаженные глаза Лукаса Дрэкмана, да и с формой лица он, пожалуй, промахнулся. Нос, правда, напоминал ястребиный, такой же, как был у убийцы, но лицо выглядело слишком узким, слишком вытянутым. Что точно удалось запомнить свидетелю и передать художнику, так это полные, чуть ли не девичьи губы, которые в жизни даже резче, чем на портрете, контрастировали с аскетичным лицом Лукаса Дрэкмана.

37

На следующий день, в четверг 29 декабря, я, естественно, оставался дома: каникулы. Мама в этот вечер не пела: «Слинкис» закрылся на подготовку к грандиозному празднованию двух последних вечеров года. Ей предстояло отработать пятичасовую смену в «Вулвортсе», а потом она собиралась вернуться домой, чтобы провести вечер со мной. Поскольку не могла остаться дома на Новый год или днем раньше, то хотела, чтобы мы устроили домашний праздник именно в этот день. Дала мне денег, чтобы я взял обед навынос в кафе «Королевское», где мы с ней завтракали в один из дней, которые провели вместе. Соус чили они готовили лучше всех в мире – об этом свидетельствовало рекламное объявление в витрине, а их сырный хлеб мне иногда снился. Мне поручили купить соус, которым мама хотела заправить свежесваренную и заправленную маслом лапшу, сырный хлеб и десерт по моему выбору.

День выдался холодным, но безветренным. Я надел стеганую куртку на «молнии», чуть великоватую для меня, потому что, несмотря на маленький для моего возраста рост, я все равно вытягивался очень даже быстро, чтобы покупать все на мой размер. Куртки стоили гораздо дороже, чем джинсы и рубашки, поэтому они покупались мне на вырост и только со временем становились впору. Компанию куртке составила новая спортивная шапка в красно-белую полоску и с красным помпоном, и я полагал – теперь готов в этом признаться, – что это круто.

Хотя я пришел в относительно спокойный час между завтраком и ланчем, народу в кафе хватало. Но несколько столиков оставались свободными, поэтому стояли только те, кто хотел взять еду навынос. Окошко, в котором ее выдавали, находилось у двери.

Я встал в очередь, чтобы сделать заказ и оплатить его, и никуда не спешил, потому что мне нравилась атмосфера кафе, эта смесь аппетитных запахов. Жарящиеся на гриле котлеты для бургеров, пузырящиеся расплавленным сыром. Жарящийся бекон. Яичницы-болтуньи с ветчиной. Обычный хлеб, превращающийся в тосты. Все эти запахи смешивались с сигаретным дымом. Если вы не жили в то время, вам потребуется напрячь воображение, чтобы представить себе, с какой готовностью люди терпели дурные привычки и слабости других людей.

Звон столовых приборов, стук тарелок, официантки, выкрикивающие заказы на своем птичьем языке, то чуть утихающий, то набирающий силу гул разговоров посетителей, напоминающий музыку, одновременно успокаивающую и заряжающую энергией. В отличие от нынешнего времени, никто не отправлял эсэмэски, сидя за столом, не шарил по Интернету во время еды, не носил с собой мобильник, звонок которого не представлялось возможным проигнорировать.

Стоя в очереди, я с удовольствием оглядывался, видел самые разные типы людей, задавался вопросами, кто они, к какой жизни вернутся, покинув кафе «Королевское», и вот тут я заметил Тилтона, моего отца. У дальней стены расположился ряд кабинок, и Тилтон сидел во второй с краю, разговаривал с каким-то мужчиной, энергично размахивая вилкой.

Я едва узнал отца, потому что он отрастил бороду. На черном свитере под горло блестел серебряный медальон на серебряной же цепочке. Высокая спинка кабинки не позволяла мне увидеть, с кем беседовал Тилтон. Я предположил, что это мисс Делвейн, которая писала статьи в журналы и работала над романом о родео. Любопытство, конечно, разбирало меня, но еще больше я перепугался.

Если бы Тилтон посмотрел в мою сторону и заметил меня, ничем хорошим это бы не закончилось. Не оставив заказ, я развернулся и поспешил к двери, моля Бога, чтобы он не заметил меня. Моя стеганая куртка не отличалась от миллионов других. Спортивная шапка в красно-белую полосу, конечно, выделяла меня из толпы, но мама подарила ее мне на Рождество, меньше недели тому назад, и мой отец никогда ее не видел.

Едва я покинул уютный мир кафе «Королевское», порыв холодного ветра врезал мне по лицу. Поначалу мне хотелось бежать, выбраться из этой округи, чтобы Тилтон не смог добраться до меня. Но буквально в десяти шагах от двери интуиция, будто чья-то крепкая рука, остановила меня. Мне требовалось узнать, с кем мой отец поздно завтракал или встретился за ранним ланчем. Я чувствовал, что личность этого человека имеет критическое значение.

После всех этих лет я иногда задаюсь вопросом, а насколько бы изменилась моя жизнь, если бы в тот судьбоносный момент я не стал противиться моему первому желанию и со всех ног бежал бы от кафе. Но, вероятно, чувство, именуемое нами интуицией, на самом деле – один из многих способов, которыми тихий голос нашей души говорит с нами, если мы его слушаем, и этот наш внутренний компаньон исходит исключительно из наших лучших интересов. Если бы я убежал, со мной, возможно, случилось бы гораздо худшее в сравнении с тем, что все-таки случилось, я понес бы куда бо́льшие утраты и моя жизнь оказалась куда более мрачной, чем прожитая мной.

Но я по-прежнему спрашиваю себя: так ли это?

38

На другой стороне Форестол-стрит, буквально напротив кафе, находилась мастерская ремонта обуви. Располагалась она на первом этаже четырехэтажного каменного здания. Остальные этажи занимали офисы компаний, которые, похоже, переживали не самые лучшие времена, и квартиры, аренда которых наверняка стоила дешевле нашей. С этим зданием соседствовал пустырь: другое такое же здание, вероятно, снесли во имя прогресса, но прогресс по каким-то причинам отправился куда-то еще. Пустырь огородили проволочным забором. Поставили и ворота, но они давно сломались, а починить или поставить новые никто не удосужился. В теплую погоду соседские мальчишки играли на пустыре в футбол или во что-то еще.

Когда я вышел из кафе, автомобилей практически не было, и я пересек улицу посреди квартала. Яркое солнце разрисовало тротуар черными тенями лишенных листвы деревьев, от ветра тени веток дергались под ногами, как ножки пауков.

Я прошел на пустырь через дыру, которую когда-то закрывали ворота, и встал за забором, наблюдая за дверью кафе. Из плотно утоптанной земли кое-где лезли сорняки, вокруг хватало пустых банок из-под газировки и клочков бумаги.

Над головой голые ветви тянулись друг к другу и шуршали под ветром. Иногда редкие птицы поднимались с них и с громкими криками улетали в более спокойные места, где их не так донимал ветер.

Из кафе мой отец вышел не в компании мисс Делвейн. Его сопровождал мужчина ростом повыше шести футов, с волосами соломенного цвета, которые трепал ветер. Какое-то время они говорили, а потом отец зашагал по улице на запад, тогда как его более высокий спутник постоял на бордюрном камне, пока не проедут автомобили, и пересек мостовую, словно хотел зайти в мастерскую ремонта обуви.

Но, добравшись до тротуара, повернул на восток, в сторону пустыря. Я затеял игру с пустой банкой, пиная ее ногой, словно считал, что лучшее времяпрепровождение – болтаться на пустыре до прихода других мальчишек, в надежде, что они все-таки появятся и удастся затеять какую-нибудь игру. Сначала после моего пинка банка полетела на восток, и я поспешил за ней. Потом, после второго пинка, отправилась на запад. После удара я поднял голову и посмотрел на приближающегося мужчину сквозь проволочный забор.

Его ранее коротко стриженные волосы теперь прибавили в длине, он отрастил усы, и лет ему было, наверное, двадцать пять, а не семнадцать, но все равно именно его я видел во сне. Узнал сразу. Лукас Дрэкмен. Убийца своих родителей. Бомбист, поджегший два призывных пункта. Малое сходство с портретом, который нарисовал полицейский художник, позволяло ему без опаски ходить по улицам.

В голове зазвучал голос мисс Перл, которая вроде бы пришла в мою спальню и сидела на моей кровати в ту ночь, когда мне приснился этот киллер: «Спи, Утенок. Спи. У меня есть для тебя имя, лицо и сон. Имя – Лукас Дрэкмен, и вот его лицо».

Пар вырывался из его открытого рта, он встретился со мной взглядом, и на мгновение я не смог отвести глаз, поскольку ощутил: я смотрю в глаза не человека, а демона. Возможно, в этот момент он почувствовал, что у меня возник к нему какой-то интерес и он не является для меня полным незнакомцем. Он остановился, когда я вновь пнул банку и побежал за ней. Я пинал банку, пока она не стукнулась о западную стену огораживающего пустырь забора, после чего двинулся с банкой обратно, к восточной стене, делая вид, будто не замечаю, что он наблюдает за мной.

Когда приблизился к нему, он меня позвал:

– Эй, парень.

Всем своим видом давая понять, будто я не испуган, а удивлен, что ко мне обращаются, я поднял голову.

Он какое-то время смотрел на меня, потом спросил:

– Что с тобой?

Я показал ему средний палец, полагая, что именно так и должен ответить негритянский подросток, не раз и не два имевший дело с полицией, на вопрос белого незнакомца, и продолжил пинать банку. После десятка пинков наконец-то бросил взгляд в сторону улицы. Лукас Дрэкмен ушел.

39

Дома, положив сырный хлеб в духовку, которая служила нам хлебницей, а чили и пирожные-корзиночки в холодильник, я достал из своего бумажника визитную карточку мистера Иошиоки и направился к телефонному аппарату. На карточке название компании не указывалось, поэтому я узнал его от женщины, которая сняла трубку:

– «Столичные костюмы». Чем я могу вам помочь?

Она, вероятно, удивилась, услышав детский голос, но виду не подала и на мой вопрос без запинки продиктовала мне адрес компании.

Я чувствовал необходимость посоветоваться с мистером Иошиокой, но поговорить с ним мог только с глазу на глаз. Улица, которую она мне назвала, находилась в Одежном районе города, в двух коротких и четырех длинных кварталах от нашего дома, то есть гораздо дальше, чем мне разрешалось удаляться от дома в одиночку. К сожалению, должен признать, что меня это совершенно не остановило, и я тут же отправился в путь.

По нужному мне адресу я нашел большое одноэтажное здание, впечатлявшее только размерами. Улицу чуть ли не полностью забили огромные грузовики, которые, как я догадался, привозили необходимые расходные материалы и увозили готовую продукцию. Хватало их и во дворе у северного торца здания, где находились погрузочно-разгрузочные платформы «Столичных костюмов».

Парадная дверь привела меня в большую приемную. Справа длинная стойка отделяла зону для посетителей от рабочей, где четыре женщины сидели за столами, печатали, что-то считали на арифмометрах, отвечали на телефонные звонки. Слева стояли восемь стульев – все пустовали – и кофейный столик с лежащими на нем глянцевыми журналами.

Одна женщина поднялась из-за стола, милая пожилая дама с вьющимися седыми волосами, подошла к стойке, улыбнулась и спросила, чем она может мне помочь.

– Мне надо увидеться с мистером Джорджем Иошиокой, пожалуйста. Я сожалею, что приходится отрывать его от работы, не хочу, чтобы его за это уволили или что-то такое, но дело очень срочное, можно сказать, чрезвычайные обстоятельства.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Иона Эллингтон Бейси Хайнс… – начал я, но вовремя осекся. – Иона Керк, мэм. Я сосед мистера Иошиоки. Он живет на пятом этаже, а мы с мамой на четвертом.

Она указала на стулья вокруг столика с журналами.

– Присядь, Иона, а я дам знать мистеру Иошиоке о твоем приходе.

Я слишком нервничал, чтобы сесть. Поэтому остался стоять посреди зала, переминаясь с ноги на ногу, вытаскивая перчатки и вновь убирая их в карман.

Когда женщина вернулась к столу и сняла трубку с телефонного аппарата, я слышал ее голос, мягкий и низкий, но не смог разобрать ни слова.

Большое количество грузовиков во дворе указывало на то, что компания успешно работает, но зал, в который приходили посетители, об этом не говорил. Крашеный бетонный пол. Дешевые стенные панели под дерево. Акустическая плитка потолка. Стулья, приобретенные, похоже, на распродаже армейского имущества.

– Мистер Иошиока будет через минуту, – сообщила мне седовласая дама, вернувшись к стойке. Она, видимо, поняла, что я слишком взволнован, чтобы сидеть, поэтому указала на внутреннюю дверь, расположенную напротив входной. – Он выйдет оттуда.

Она не предложила мне открыть дверь, но я все равно открыл, не думая о том, что делаю. И очутился в огромном, хорошо освещенном помещении. Ряды высоких стальных колонн поддерживали толстые деревянные потолочные балки. Две сотни людей трудились в привычном, отработанном до мелочей ритме. Ближе ко мне мужчины работали по двое около широких столов, раскатывали ткань из огромных рулонов, подвешенных к балкам. Проводили мелом поперечную линию, а потом ножницами с длинными лезвиями отрезали кусок материи точно по меловой линии. Дальше другие мужчины сидели за швейными машинками, которые стояли на столах меньших размеров. Каждому помогал мужчина помоложе, стоявший рядом, подавал предварительно раскроенные куски материи, подкладку и что-то другое, когда в этом возникала необходимость. Из всех сотрудников только эти молодые люди приходили на рабочее место не в костюмах и не при галстуках. Мужчины постарше сидели за швейными машинками в рубашках с короткими рукавами, но их пиджаки висели на стоящих рядом стульях. На мальчика моего возраста этот огромный цех, конечно же, произвел пугающее впечатление, учитывая огромное количество манекенов самых разных размеров и всех до единого безголовых. В дальней стене три двустворчатые двери вели в другие помещения «Столичных костюмов».

Швейные машинки стрекотали без перерыва, воздух пропах шерстью. Теплый воздух выходил из вентиляционных решеток, расположенных в стене у пола, под потолком вращались лопасти больших вентиляторов. В восходящих потоках воздуха кружились пылинки, напоминая целые галактики миниатюрных звезд и планет.

Кто-то может сказать, что это скучная, отупляющая работа с повторяющимися движениями, но мне так не казалось. Для мальчишки все это напоминало чудо. Люди работали увлеченно, так уверенно и быстро, что я видел в них волшебников.

Мистер Иошиока появился в одном из проходов, еще в рубашке, но уже надевавший на ходу пиджак. Он улыбнулся и чуть поклонился мне.

– Какой приятный сюрприз увидеть тебя здесь, Иона Керк.

– Извините, что отрываю вас от работы, сэр, но кое-что действительно случилось, и я не знаю…

– Может, – прервал он меня, – лучше подождать, пока нам удастся поговорить, не повышая голоса.

Слева от двери к стене крепились табельные часы и стенд с сотнями ячеек, в которых в алфавитном порядке лежали карточки размером с конверт. Мистер Иошиока достал свою, вставил в щель табельных часов, вытащил после того, как на карточке отпечаталось время.

В приемной мы сели на два стула, самых дальних от четырех женщин за стойкой. Мы не шептались, но разговаривали тихими голосами.

– Помните, как я наконец-то рассказал вам все о том, как во сне видел Еву Адамс мертвой, только звали ее Фиона Кэссиди?

Мистер Иошиока кивнул.

– Это произошло после того, как ты второй раз принес мне превосходное печенье твоей мамы, за что я тебе крайне признателен.

– Я думал, вы не поверите мне насчет сна, но вы поверили. Я никогда не забуду, что вы мне поверили. У меня гора с плеч свалилась. – Он улыбался, ожидая продолжения. И я заговорил, не без смущения: – Знаете, я рассказал вам не все. То есть о Фионе Кэссиди – все, но до этого я видел еще один сон.

– И теперь ты расскажешь мне все.

– Да. Должен. Все это каким-то образом связано.

– Может, это добрый знак, что на этот раз ты не принес мне печенье.

– Почему?

– Когда ты приносишь мне печенье и рассказываешь все, на поверку выясняется, что все – это не все. Возможно, принося печенье, ты заранее извиняешься за то, что не рассказываешь мне все.

Смущение переросло в стыд.

– Извините меня. Правда. Просто… Я не знаю. Это все так странно, так непонятно. Я всего лишь ребенок, пусть и говорю себе, что я – мужчина в доме. Все равно остаюсь ребенком.

Глаза мистера Иошиоки сверкнули, как глаза добрых и волшебных существ в сказках, которые читаешь.

– Да, ты еще ребенок. Поэтому я, как здесь говорят, «делаю тебе скидку». Теперь расскажешь мне остальное?

– Мне приснился еще один сон. До того, в котором я увидел Фиону Кэссиди мертвой.

Я рассказал ему о Лукасе Дрэкмене. Как во сне увидел его, убившим родителей, а этим утром наяву – с моим отцом.

Мистер Иошиока слушал внимательно, а когда я закончил, посидел, закрыв глаза. Я знал, что это означает: он обдумывал, к чему может привести рассказанное мной. Потом, когда пауза стала совсем невыносимой и я собрался заговорить, он понял, что ничего путного я не скажу, а потому приложил палец к губам, напоминая, что молчание – золото.

Наконец он открыл глаза.

– Тебе приснился Лукас Дрэкмен… а теперь выясняется, что Лукас Дрэкмен знает твоего отца. Таким образом, логично предположить, поскольку тебе приснилась Фиона Кэссиди, что она тоже знает твоего отца или познакомится с ним в ближайшем будущем.

– Я тоже так думаю, но…

Он вновь приложил палец к губам.

– Также логично предположить, что Лукас Дрэкмен и Фиона Кэссиди могут знать другу друга, если они знакомы с твоим отцом.

Я кивнул, хотя не пришел к этому выводу, пока он не озвучил его.

– Если ты прав и портрет бомбиста, нарисованный полицейским художником и опубликованный в газетах, пусть не очень, но похож на Лукаса Дрэкмена, можно сделать вывод, что он поджег призывные участки, используя горючую смесь, приготовленную Евой Адамс – или Фионой Кэссиди. Под лабораторию она приспособила квартиру 6-В. Отсюда и те подозрительные запахи.

– Святая матерь Божья! – вырвалось у меня. Мысленно я обвинил себя в богохульстве и перекрестился, после чего добавил: – Но, если все так, это означает, что мой отец, Тилтон…

Закончил фразу мистер Иошиока, потому что я произнести вслух эти слова не смог:

– Твой отец может знать Лукаса Дрэкмана по каким-то делам, никак не связанным с поджогом призывных пунктов, но велика вероятность того, что все трое – участники одного заговора. Как ты их называл? Билдербергерами?

40

Женщины, сидевшие за столами в другом конце приемной, занимались своими делами и, насколько я мог понять, не проявляли никакого любопытства по части моего визита к мистеру Иошиоке.

Мы и так говорили тихо, но тут я перешел на шепот:

– Тилтон – бешеный бомбист?

– Как я и указал, возможно, у него с Лукасом Дрэкменом совсем другие дела и он не знает, что этот человек – преступник. А если твой отец вовлечен в заговор, совсем не обязательно, что он бешеный… если я прав и под бешеным ты подразумеваешь безумный.

– Наверное, нет. Тилтон – не безумец. Он… неуравновешенный. Мы должны сообщить в полицию.

Судя по выражению лица – поджавшимся губам и появившимся в уголках глаз морщинкам – идея обращения к властям приглянулась мистеру Иошиоке не больше, чем в тот раз, когда он устанавливал в нашей квартире дверную цепочку, чтобы помешать Фионе Кэссиди без спроса переступить порог, если кто-то был дома.

– Мы не можем обращаться в полицию только для того, чтобы сказать, что твой отец «неуравновешенный». Если говорить о преступлениях, доказательств у нас нет, Иона Керк. Ты видел своего отца в компании человека, который может подозреваться в поджоге призывных пунктов. Это даже меньше, чем информация из вторых рук, и для полиции интереса не представляет.

– Но этот Дрэкмен наверняка убил своих родителей. Застрелил в кровати, когда те спали. Он уже в розыске.

– Наверняка? Откуда ты знаешь?

– Как это – откуда? Я видел это во сне. Ох… Да. Тогда… Улик нет. И что же нам делать?

Он дернул один манжет белой рубашки, потом второй, чтобы каждый выступал из рукава ровно на полдюйма. Смахнул несуществующие пылинки с брюк. Поправил узел галстука.

– Возможно, мы сможем анонимно позвонить в полицию. Если говорить о твоем отце, какой адрес мы им дадим?

– После того как мама выставила его за дверь, мы не знаем, где он живет.

– Телефонный номер?

– У нас его нет.

– Где он работает?

– Насколько мы знаем, нигде. Работать он никогда не стремился. Нам только известна фамилия адвоката, который представлял его на бракоразводном процессе.

– Это нам не поможет. Особые отношения адвокат – клиент позволяют ему не раскрывать рта.

– Так что же нам делать? – вновь спросил я. – А если анонимно сообщить полиции о Лукасе Дрэкмене?

– Мы тоже не знаем, где он живет, и мы не знаем, под каким он живет именем.

– Мы в тупике, – опечалился я.

– Никогда не говори таких слов. – Одним пальцем он прошелся по стрелке правой брючины вдоль бедра до колена, потом – по левой. – Мне надо об этом подумать. Дело довольно сложное.

– Да, конечно. У меня голова болит, когда я об этом думаю.

– А теперь, раз мы к этому подошли, ты не думаешь, что надо обо всем рассказать твоей маме?

Если бы я мог бледнеть, то чернота полностью ушла бы с моего лица.

– Ох, нет, нет! С чего я начну? Что она обо мне подумает? Она перестанет мне доверять!

– Правда лечит, даже когда открывается позже, Иона Керк, если открываешь ее всю и с извинениями. – Я напомнил ему, что не лгал матери, только кое-что от нее скрывал, и услышал в ответ: – Я никогда не посоветую тебе и дальше скрывать от нее эту информацию… Но, если честно, должен признать, что еще какое-то время самое лучшее – ничего ей не говорить. Если она поверит тебе и пойдет в полицию, то не добьется ничего, кроме того, что мы вспугнем твоего отца и его сообщников. И тогда вам с матерью будет грозить серьезная опасность. Пока, к счастью, этого нет.

Он поднялся, и я последовал его примеру, чуть мне поклонился, и я проделал то же самое. Протянул руку, и я ее пожал.

– Извините, что пришел и вывалил все на вас.

– Не за что тебе извиняться. По-моему, ты все сделал правильно. Дай мне несколько дней, чтобы хорошенько все обдумать. А пока, как говорят детективы в романах, тебе лучше залечь на дно.

Он направился к двери в огромный цех, я – к выходу, но он меня позвал. Мы встретились в центре приемной.

– В этой истории есть недостающее звено.

– Вы не про получеловека-полуобезьяну?

– Нет, я не про эволюцию, а про того, кто может связывать твоего отца, Фиону Кэссиди и Лукаса Дрэкмена. И предлагаю тебе какое-то время избегать мистера Реджинальда Смоллера.

Уже собравшись защищать мистера Смоллера, я вспомнил, как мой отец иногда уходил к технику-смотрителю с шестибаночной упаковкой пива. Вроде бы для того, чтобы развязать ему язык и услышать от него нелепые версии всяческих заговоров, которыми он позже делился со мной и моей мамой.

– Я нисколько не удивлюсь, – продолжил мистер Иошиока, – если люди с черными сердцами, о которых он упоминал, понятия не имеют о том, что мисс Кэссиди бесплатно жила в квартире 6-В.

На моем лице отразилось разочарование.

– Я всегда думал, что он хороший парень.

– Очень возможно, что он – хороший парень. Но ручаться за это жизнью я бы не стал.

Мистер Иошиока вернулся к работе, и когда за ним закрылась дверь, я подошел к стойке и поблагодарил милую женщину, которая вызвала его из цеха.

– Надеюсь, у него не будет неприятностей из-за того, что он прервал работу.

Она мне мило улыбнулась, и ее улыбка меня порадовала: я не думал, что она стала бы улыбаться, если бы я навлек на портного неприятности.

– Не волнуйся, Иона, мистера Иошиоку здесь высоко ценят.

– Я тоже его высоко ценю, – ответил я. Когда произносил эти слова, произошло странное. Они словно распухли в горле, и я стал задыхаться. И милая дама вдруг расплылась перед глазами.

Снаружи дул холодный ветер и ярко светило солнце. На этой шумной улице, среди больших грузовиков и множества занятых своими делами людей, в окружении множества городских кварталов, я почувствовал себя ужасно маленьким, даже хуже, чем маленьким. Внезапно я почувствовал себя совсем одиноким.

41

Я прошел четыре длинных и два коротких квартала, которые отделяли «Столичные костюмы» от нашего многоквартирного дома, а потом еще два длинных квартала до ближайшей библиотеки.

Эта библиотека не шла ни в какое сравнение с центральной, расположенной напротив Музея естественной истории, и пол в ней выложили плитами известняка, а не разноцветным мрамором со сложным рисунком, но книг в ней тоже хватало.

Пользоваться каталогом я умел, но не знал, в каком разделе искать нужные мне книги. Поэтому обратился к библиотекарю и уже через пять минут сидел за читальным столом с четырьмя книгами. В трех Манзанар упоминался походя, в четвертой речь шла только о нем.

Так назывался городок – Manzanar на испанском произносился как «Мансанар», что означало «Яблоневый сад». Находился он в двухстах двадцати пяти милях от Лос-Анджелеса, в долине Оуэнса. Его основали в 1910 году, но в 1930-м забросили, после того как Лос-Анджелес приобрел в долине более шести тысяч акров для своих нужд.

После бомбардировки Перл-Харбора 7 декабря 1941 года страх домашних диверсий захлестнул страну, и в начале 1942 года президент Рузвельт подписал Указ 9066, согласно которому почти сто двадцать тысяч японо-американцев в западных штатах отправились в десять центров для перемещенных лиц, расположенных на изолированных территориях. Спор, имел ли на это Рузвельт конституционное право, продолжается по сей день.

Но даже до Указа 9066 все отделения японских банков закрыли. Большинство тех, кого Военное управление перемещений отправило в лагеря, потеряли свои дома или продали их за бесценок. Принадлежавшие им предприятия также продали за гроши или закрыли без компенсации.

Даже японские сироты, жившие в приютах под присмотром монахинь или Армии спасения, тоже отправились в Манзанар, где для них организовали лагерный приют. Белых приемных родителей, усыновивших или удочеривших японских детей и даже полукровок, заставили отдать их под опеку Военного управления перемещений.

Манзанар, как все остальные центры, существовал на основе самообеспечения. Здесь были – больница, почта, несколько церквей, школы, детские площадки, футбольные поля, бейсбольные ромбы, теннисные корты…

Казармы делились на маленькие помещения, шестнадцать на двадцать футов, не обеспечивающие уединения, что особенно тяжело отражалось на женщинах. Правительственный подрядчик использовал самые дешевые материалы, строили бараки неквалифицированные рабочие. Летом температура зашкаливала за сорок градусов, зимы были морозными и снежными. Интернированные пытались улучшить условия жизни, но давалось это нелегко. Забор из колючей проволоки и восемь сторожевых вышек, окружавшие пятьсот сорок акров лагеря, не позволяли ни на минуту представить себе, что это обычная жизнь.

Интернированные украшали территорию розариями и каменными горками, прудами, ручьями и водопадом. Когда владелец питомника подарил лагерю тысячу вишен и вистерий, они создали парк приличных размеров.

Со временем им предложили подписывать клятву верности и согласие на службу в армии Соединенных Штатов, если возникнет такая необходимость. Те, кто это делал, могли покинуть лагерь, если им удавалось найти работу и место учебы на Востоке или на Среднем Западе. Около двухсот интернированных в Манзанар ушли служить в вооруженные силы, а одного из них, Садао Мунемори, посмертно наградили медалью Почета[39].

В лагерях никто не подвергался физическому насилию, и им платили за труд, пусть и не очень много. Двое интернированных в Манзанар погибли от пуль, протестуя против их заключения в лагерь, но этим насильственные смерти в Манзанаре и ограничились.

В четвертой книге, посвященной исключительно Манзанару, я нашел в Индексе фамилию портного, а на указанной странице – информацию, касающуюся смерти матери и сестры мистера Иошиоки.

Каждый из тридцати шести бараков располагал собственными столовой и кухней. Кику Иошиока и ее дочь, Марико, работали на кухне своего барака. Утечка из баллона с пропаном привела к взрыву. Загорелось кулинарное масло, которое вытекло из разбитых осколками емкостей. Только они двое не смогли вырваться из огня. Марико было семнадцать, на два года больше, чем брату, ее матери – тридцать восемь.

Оми Иошиока и его сын, Джордж, ели ланч в примыкающей к кухне столовой, когда произошел взрыв. Все, кто работал на кухне, выскочили из дверей, преследуемые языками пламени. Еще до того, как Оми и Джордж смогли определить, что Кику и Марико среди спасшихся нет, они услышали знакомые голоса, которые просили Бога спасти их. Попытались проникнуть на кухню, но в лицо ударил дикий жар, сопровождаемый клубами черного дыма. В итоге их самих пришлось спасать уже из столовой.

В книге были и фотографии, собранные в три блока, и во втором я нашел черно-белые стандартные фотографии Кику и Марико, сделанные охраной по прибытии в лагерь. Кику выглядела серьезной и прекрасной. Дочь застенчиво улыбалась, а красотой превосходила мать.

Трагическое прошлое, как я и подозревал. Но не далекие родственники, мгновенно испепеленные в Хиросиме, не просто две души, погибшие среди многих тысяч из-за ужасных военных преступлений Японии и ее отказа сдаться, а самые близкие люди, умершие здесь, смерть которых не объяснить рвущими душу, но неизбежными жестокостями войны.

Я долго сидел за читальным столом, всматриваясь в эти лица.

Ксерокопия стоила десять центов.

Я сложил ее дважды и сунул во внутренний карман куртки.

Отнес все четыре книги на стол их возврата.

Библиотекарь спросила меня, нашел ли я то, что искал, и я ответил «да», но не сказал другого: «Всем сердцем желал не найти ничего».

Ни единое облачко не угрожало декабрьскому солнцу, и домой я шагал в его ярком, холодном свете.

42

Миссис Лоренцо на Новый год пришла к нам. Моя мама собиралась вернуться из «Слинкис» очень поздно и не хотела будить меня в половине четвертого утра, чтобы отвести наверх из квартиры вдовы.

Мне разрешили посмотреть новогодний концерт по телику, Гая Ломбардо и его Королевских канадцев, которые выступали то ли в «Уолдорд-Астории», то ли где-то еще, но музыка уже не значила для меня все. Учась в четвертом классе, я читал на уровне седьмого и для празднования Нового года ставил роман выше лицезрения по телику человеческих глупостей. Двумя днями раньше я взял в библиотеке «Марсианку Подкейн» Роберта Хайнлайна, и роман сразу захватил меня. Я отправился в постель с книгой, стаканом кока-колы и миской кренделей.

Я допил колу, съел все крендели, прочитал три четверти книги и заснул вскоре после полуночи. Проснувшись без двадцати девять, нашел на ночном столике записку от мамы: «Сладенький! Вернулась в четыре утра. Буду спать до полудня. Потом мы с тобой пойдем в модный отель на поздний ланч

На кухне я поджарил себе тосты и сделал два бутерброда с ореховым маслом и ломтиками банана. Запил сначала стаканом молока, а потом – горячего шоколада. По моим расчетам, если бы я так много ел каждый день, то все равно за месяц прибавил бы только унцию. Я уже перестал мечтать о том, чтобы стать таким, как Чарльз Атлас[40] на его рекламных объявлениях в газетах. Смирился с тем, что пузатые пианисты вроде Толстяка Домино тоже не про меня. Подумывал, а не взять ли себе творческий псевдоним Худышка Керк. А еще лучше – Худышка Бледсоу.

Я вышел из квартиры с намерением пройтись по пятому этажу и послушать, нет ли каких признаков жизни в квартире мистера Иошиоки. Мы не виделись после моего визита в «Столичные костюмы» в четверг утром, тремя днями раньше, и мне хотелось узнать, выяснил ли он что-нибудь или не появилось ли у него каких-либо идей по части наших дальнейших действий.

Запирая квартиру на второй замок, я заметил конверт размером три на пять дюймов, приставленный к плинтусу слева от двери. Без обратного адреса или намека на содержимое. Вскрыв конверт, я обнаружил прямоугольник плотной белой бумаги с двумя аккуратно написанными словами: «ИНФОРМАЦИЯ ПОЛУЧЕНА».

На пятом этаже, когда мистер Иошиока открыл дверь, я унюхал аромат кофе.

– С Новым годом, Иона Керк, – поздравил он меня.

– С Новым годом, сэр. Я собираюсь взять себе псевдоним Худышка Бледсоу.

Он закрыл дверь, запер на оба врезных замка и на дверную цепочку.

– Ты хочешь, чтобы отныне я так к тебе обращался?

– Пока нет. Вероятно, официально я смогу сменить фамилию только в восемнадцать лет.

– Что ж, тогда до этого срока я буду называть тебя по-прежнему. Нам будет удобнее на кухне. – Он двинулся туда первым. – Выпьешь что-нибудь?

– Я чувствую запах кофе. Думал, что вы пьете чай.

– Я пью чай. И кофе. А также воду, апельсиновый сок, изредка газировку и разнообразные другие напитки.

– Но не мартини.

– Да. Мартини я только покупаю и оставляю на столе нетронутым, чем удивляю управляющих ночными клубами. Тебе, как всегда, чаю с медом?

– Мне иногда разрешают выпить кофе.

– Как ты его пьешь: со сливками, с сахаром, с тем и другим?

– Черным, как я сам.

– Это впечатляет.

Мы сидели на кухне с кружками черного кофе. Крепкого и ароматного.

– Мистер Ябу Тамазаки, который называет себя Робертом, даже Бобби, но никогда – Бобом, проработал семнадцать лет в «Дейли ньюс». Он мой знакомый и человек, которому можно полностью доверять. По моей просьбе он провел какое-то время в их морге, отыскивая информацию о смерти Дрэкменов.

– Морге? В «Дейли ньюс» держат мертвецов?

– «Моргом» они называют помещение, где хранятся вышедшие ранее номера газеты.

– Круто.

– Поскольку мистер и миссис Дрэкмен были богатыми и хорошо известными в Чикаго людьми, их убийство стало новостью национального масштаба. Даже наш повернутый на себя город заинтересовался ею. Их убили в пригороде Чикаго седьмого октября пятьдесят восьмого года, чуть больше восьми лет тому назад. Коронер определил время смерти между часом и тремя ночи. Это преступление так и осталось нераскрытым.

Я покачал головой.

– Их убил сын, Лукас Дрэкмен. Как я вам и говорил, я это видел во сне.

– На втором году обучения в старшей школе, родители отдали Лукаса Дрэкмена в частную военную академию, расположенную в нескольких милях к югу от Мэттона, штат Иллинойс.

– Что за странное название – Мэттон.

– Я не просил Бобби Тамазаки узнать, почему город получил такое название.

– Да. Понятно. Думаю, значения это не имеет.

Мистер Иошиока не заглядывал ни в какие записи, полностью полагаясь на память.

– Юный Лукас Дрэкмен оставался в академии и на лето, приезжал домой только по некоторым праздникам. В ночь, когда убили его родителей, он учился уже на старшем курсе. Располагалась академия в ста девяноста милях от дома Дрэкменов. По прикидкам полиции, такая поездка занимала три с половиной часа. Туда и обратно – семь.

– Может, он нарушал скоростной режим.

– Автомобиля у Лукаса Дрэкмена не было.

– Он мог его украсть.

– На вечерней поверке он находился в своей комнате.

– Может, под одеялом лежал муляж, как в фильмах о побеге из тюрьмы.

Мистер Иошиока махнул рукой, словно отгоняя докучавшую ему муху, хотя, как знать, он мог воспринимать мухой мои бесконечные «может».

– На вечерней поверке он разговаривал с комендантом общежития, лицом к лицу. Потом ему пришлось бы пройти мимо дежурного, чтобы выйти из общежития, а он не проходил. Более того, Лукас Дрэкмен прибыл на завтрак, в форме, в половине восьмого утра.

– Тем не менее у него было девять с половиной часов, – гнул я свое. – Достаточно времени.

– Он жил в одной комнате с двумя курсантами. Оба сказали полиции, что после отбоя они еще долго не ложились спать. Играли в карты при свете фонарика почти до часа ночи. Следовательно, у него оставалось всего шесть с половиной часов на дорогу, которая занимает семь с половиной часов, и убийства.

– Может, эти курсанты солгали. Люди лгут, знаете ли. Они все время лгут, даже с тем, чтобы защитить убийцу.

Мистер Иошиока отпил кофе, явно наслаждаясь его вкусом.

– Просто удивительно, что у девятилетнего мальчика может быть такая подозрительная душа.

– Мне уже почти девять с половиной.

Я посмотрел в кружку. Искаженное отражение части моего лица плавало на поверхности, на меня таращилась горгулья, словно истинную правду обо мне обычное зеркало показать не могло, в отличие от наполовину выпитого из кружки кофе.

– Когда вы сказали, что поверили мне, – в моем голосе слышалась обреченность, – я подумал, что так оно и есть.

Он улыбнулся.

– Я тебе поверил, Иона Керк. По причинам, которые объяснил. И по-прежнему верю, что во сне ты увидел, как все произошло на самом деле.

– Правда?

Он заговорил не сразу, и я догадался, что он, в своей манере, дразнит меня.

– Одного из курсантов, которые жили с ним в одной комнате общежития, звали Феликс Кэссиди.

43

Феликс Кэссиди. Фиона Кэссиди.

– Откуда такая уверенность, что они – родственники? – спросил я.

– Мистер Ябу Тамазаки – очень дотошный человек. Он расширил рамки своего расследования за пределы морга «Дейли ньюс». Феликс и Фиона Кэссиди – близнецы. Не идентичные, разумеется, а разнояйцевые. Что интересно, они – сироты, так же, как Лукас Дрэкмен.

До этого момента у меня создавалось впечатление, что мистер Иошиока, пусть лицо его и оставалось бесстрастным, мог в любое мгновение улыбнуться, словно ему доставляло удовольствие наблюдать за моей реакцией на его откровения. Но тут я почувствовал, что его настроение – о лице я такого сказать не мог – изменилось, стало более суровым и мрачным.

– Так же как Лукасу Дрэкмену, Феликсу Кэссиди тогда было семнадцать, а сейчас двадцать пять. Двумя годами позже, когда мистеру Кэссиди и его сестре исполнилось по девятнадцать, их родители, которые жили в Индианаполисе и располагали немалым состоянием, умерли во сне, отравившись угарным газом. Какая-то неисправность дымохода.

Он наблюдал за мной, ожидая моей реакции. Учитывая, что мистер Иошиока назвал меня подозрительной душой, я догадался, что он ожидал скептицизма по отношению к причине смерти.

– Это было убийство.

– Странное дело, но полиция изначально не хотела списывать эти смерти на несчастный случай. Может, тебе следует пойти в детективы.

– Нет, я лучше останусь при пианино. Плохиши редко стреляют в пианиста.

– Я рад, что ты не просто на удивление подозрительный молодой человек, но и достаточно осторожный. – Мистер Иошиока поднялся, чтобы взять кофейник. – Тебе долить, Иона Керк?

– У меня и без кофе натянуты нервы.

– Ты же не ждешь, что я предложу тебе мартини?

Я замялся.

– Спасибо, немножко добавьте.

Он долил кофе мне и себе, поставил кофейник, сел.

– Феликс и Фиона унаследовали все деньги, но их ни в чем не заподозрили. В момент смерти Феликс находился в Нью-Йорке, Фиона – в Сан-Франциско. С железными алиби.

– А где находился Лукас Дрэкмен?

– Да, хотелось бы это знать. Но после убийства Дрэкменов прошло два года. Кэссиди убили в другом штате. Никто не подумал о том, чтобы связать эти убийства. Но это еще не все.

– Не все?

– Возможно, учитывая, сколько времени мы провели вместе, ты обратил внимание на то, что и у меня подозрительности хватает. И теперь, благодаря мне, Ябу Тамазаки тоже заразился нашей подозрительностью. Возможно, он уже не станет таким, как прежде. Ты помнишь, что в одной комнате общежития академии с Лукасом Дрэкменом жили два курсанта?

– Да.

– Второго звали Эрон Колшак. Его семья жила в Милуоки, штат Висконсин. Ты знаешь, что Висконсин называют Молочным краем Америки?

– Нет, сэр.

– А знаешь, что Милуоки называют Машиностроительным цехом Америки из-за промышленного потенциала?

– Этого я тоже не знаю.

– Я могу представить себе, каким стрессам подвержена жизнь каждого жителя Милуоки, штат Висконсин, поскольку им приходится прилагать все силы, чтобы город и штат соответствовали своим почетным названиям. Отец мистера Эрона Колшака умер, когда мальчику было одиннадцать лет, возможно от стресса. Мальчик отбился от рук, и мать отправила его в академию в Мэттон, когда ему только исполнилось тринадцать.

– Как я понимаю, его семья тоже была богатой?

– Как всегда, твоя подозрительность отлично тебе служит. Мистер Колшак был одним из самых успешных застройщиков, а его вдова доказала, что ей по плечу возглавить семейный бизнес.

Тут он отвлекся на глоток кофе, оставив меня в подвешенном состоянии. Я начал подозревать, что мистер Иошиока в свое время хотел стать писателем, может быть романистом, прежде чем судьба определила его в портные.

– Миссис Рената Колшак, вдова, – продолжил он, – обожала круизный отдых. Судя по всему, Иона Керк, ты никогда не отдыхал на круизном лайнере.

– Нет, сэр.

– Я тоже. Через год после того, как мистер и миссис Кэссиди задохнулись во сне, миссис Колшак находилась на борту круизного лайнера в Карибском море и бесследно пропала. По всеобщему убеждению, случайно упала за борт и утонула. Растворилась в море. Тело так и не нашли.

– Господи Иисусе! – вырвалось у меня. Вновь я упрекнул себя в богохульстве и перекрестился. – Господи, – повторил я, и мне пришлось перекреститься вновь. – Готов спорить, никто не удосужился узнать, где в это время находился Лукас Дрэкмен.

– Если он находился на борту того же лайнера, наслаждаясь красотами Карибского моря, то у него, скорее всего, хватило ума путешествовать под чужим именем. Но у достопочтенного мистера Ябу Тамазаки из «Дейли ньюс» так разыгралось любопытство, что он не смог устоять и решил выяснить, что и как.

Мистеру Иошиоке очень хотелось полюбоваться моей реакцией, но я воспользовался его же методами, уткнулся в кружку с кофе. И только после паузы откликнулся:

– Получается, что в обмен на железное алиби, которое Кэссиди и Колшак дали Лукасу в ночь убийства его родителей, он пообещал, что убьет их родителей по прошествии достаточного периода времени, чтобы не навлечь на себя подозрения.

– Мы можем выдвигать любые версии, но, согласно закону, любой подозреваемый остается невиновным до тех пор, пока не доказано обратное.

Я вспомнил Манзанар.

– Может, не всегда. Не следует ли нам обратиться в полицию?

– Да, но в какую полицию? Ни одно из этих преступлений не совершено в нашем городе или штате. Местная полиция не может браться за такое расследование. Двоих убили в Иллинойсе, двоих – в Индиане, а миссис Колшак находилась вне пределов страны, когда ее, вероятно, выбросили за борт.

– Может, этим должно заняться ФБР?

– Скорее всего. Но я верю, что это совершенно неправильно – обращаться к властям, пока не будет доказано присутствие мистера Лукаса Дрэкмена на круизном лайнере вместе с миссис Колшак или в Индианаполисе в то время, когда умерли мистер и миссис Кэссиди.

– Но почему неправильно? Полиция, ФБР, эти парни знают, как надо доказывать вину.

– В этом случае мистеру Лукасу Дрэкмену обязательно станет известно, что в отношении него начато расследование. Едва ли он подумает, что речь идет обо всех этих убийствах, они для него – далекое прошлое. У преступников память короткая, да и в будущее они не заглядывают. Они живут только настоящим, вот почему и думают, что преступления окупаются, потому что именно в настоящем они еще на свободе.

Я вновь заглянул в кофейную чашку. Потом отодвинул ее в сторону.

– Вы знаете мистера Сакамото?

– К сожалению, таких знакомых у меня нет. Кто он?

– Не важно.

Мистер Иошиока обхватил кружку обеими руками, словно хотел их согреть.

– Опасность заключается в том, что мистер Дрэкмен, обеспокоившись начатым расследованием, сможет сложить два и два.

– Что такое два и два?

– Мисс Фиона Кэссиди уверена, что ты ее в чем-то подозреваешь. Она предупредила тебя, предложила держаться от нее подальше. А теперь ты оказываешься на противоположной стороне улицы, где расположено кафе «Королевское», в тот самый момент, когда Дрэкмен выходил из него с твоим отцом.

– Он не знал, что это я.

– Если он опишет тебя мисс Кэссиди, она подтвердит, что это ты.

– Он не вспомнит ничего, кроме спортивной шапки в красно-белую полоску. Все маленькие черные дети для него на одно лицо.

– А если для него они не все на одно лицо, тогда, узнав о расследовании, он, возможно, первым делом отправится искать тебя.

Я вспомнил Дрэкмена в моем сне, с широко раскрытыми, дикими глазами, непрерывно облизывающего полные губы, подумал о том, каким увидел его по другую сторону сетчатого забора, когда из его рта вырывались клубы пара, и казалось, что он точно так же может выдыхать огонь.

– Если мы не сообщим о нем полиции или ФБР, как мы сможем доказать, что он был на том круизном лайнере или в Индианаполисе?

– Нам придется подождать, чем закончится расследование мистера Тамазаки, и надеяться, что в своем стремлении докопаться до истины он найдет нужные факты.

– Будет хорошо, если он с этим не затянет.

– Готовься к тому, что он ничего не найдет.

О таком не хотелось и думать.

– В любом случае, что связывает Дрэкмена и моего отца? Что они затевают? Наверняка что-то пугающее.

– Если тебя и твою мать убьют, твой отец унаследует миллионы? – спросил мистер Иошиока.

– Как он может унаследовать миллионы? У нас ничего нет. И потом, он развелся с моей мамой.

– Именно так. Что бы ни затевали твой отец и мистер Дрэкмен, к тебе это точно не имеет никакого отношения. Мы можем позволить бедному мистеру Ябу Тамазаки тратить свое время на расследование. Но тебе больше нельзя надевать эту спортивную шапку.

44

Предположив, что мистер Иошиока рассказал мне все, я отодвинул стул от стола и поднялся.

Мне хотелось задать сотню вопросов о Манзанаре, но я не знал, как перевести разговор на эту тему.

– Еще одно, Иона Керк. Другой мой знакомый, мистер Тоши Кацумата, который называет себя Томасом или Томом, но никогда – Томми, проработал в городском муниципалитете девятнадцать лет, и сейчас он старший клерк в архиве муниципального суда. В документах о разводе, которые получила твоя мама, адресом отца указан дом 106 по Марбери-стрит, но на самом деле это адрес его не слишком чистоплотного адвоката, потому что свой настоящий адрес твой отец стремился скрыть и от тебя, и от твоей матери. Однако пусть закон и разрешает ему такую вольность, в материалах дела обязательно должен быть и настоящий адрес. У достопочтенного мистера Кацуматы безупречный послужной список, и он честнейший человек, поэтому я уверен, что он мучился угрызениями совести, нарушая тайну сохранения подробностей личной жизни участников бракоразводных процессов, гарантированную судом, когда добывал для меня настоящий адрес твоего отца. Тем не менее он человек слова и ценит дружбу.

Такой поворот меня озадачил.

– Зачем мне адрес Тилтона? Он мне совершенно не нужен. Я больше не хочу его видеть. Он никогда не был мне отцом.

– Такая мысль пришла мне некоторое время тому назад, – кивнул мистер Иошиока. – Но с учетом того, что на прошлой неделе ты видел своего отца с крайне опасным мистером Дрэкменом, я подумал, что нам важно знать его адрес. Он живет в северной части города, достаточно далеко отсюда, и тебе, конечно, не разрешают ездить на такие расстояния в одиночку. Но я сохраню этот адрес, на случай, если он нам понадобится. – Мистер Иошиока тоже поднялся. – И еще один нюанс, который ты должен знать… пожалуй, два.

Он отнес кофейную чашку к раковине, начал мыть, стоя спиной ко мне. Выключив воду, заговорил, глядя в небольшое окно над раковиной:

– Я должен извиниться, если первый из упомянутых мною нюансов доставит тебе боль или смутит, но считаю, что ты должен владеть этой информацией.

– О чем вы?

Он замялся, и в этот момент пошел снег, снежинки заскользили по оконному стеклу.

– Шимауни ни / Акару йо бакари то / Нириникери, – произнес он.

Он точно знал, что я не понимаю японского, никаких сомнений в этом у меня не было, пусть даже монахини в школе святой Схоластики стремились научить нас всему. Но за этими словами последовало молчание, и я спросил:

– Мистер Иошиока?

– Это хайку, написанное поэтом Бусоном. Оно означает: «Конец ночи / Восходит заря / Белые лепестки сливы». Соответствует моменту. Лепестки сливового дерева белые как снег, и ночь скоро наступит.

– Звучит как-то грустно.

– Любой снег прекрасный и радостный… и грустный, потому что любой снег растает.

Слова песен – это поэзия, а потому поэзия – часть музыки, но в тот момент я больше напоминал не пианиста, а испуганного и сбитого с толку мальчика.

– Так что вы хотели мне сказать? – нетерпеливо спросил я.

– В одной квартире с твоим отцом живет автор журнальных статей и будущая писательница мисс Делвейн.

Открывая мне это, он говорил, стоя спиной ко мне, не с тем, чтобы не видеть моего смущения. Он сам смущался из-за того, что мой отец так обошелся со мной и с мамой.

– Но мисс Делвейн живет на пятом этаже.

– Уже нет. В четверг съехала. Я бы не счел нужным говорить все это тебе, Иона, если бы не услышанное от мистера Накамы Отани, который называет себя Ником или Николасом, но никогда – Ники. Когда я пятницу утром я узнал, где живет твой отец и с кем, я попросил достопочтенного мистера Отани, не сможет ли он познакомиться с ней и разговорить. У него это хорошо получается. И ему удалось познакомиться с мисс Делвейн вчера вечером, в ночном клубе, на праздновании Нового года, до того, как к ней присоединился твой отец. Он получил массу ненужной информации о ковбоях и родео и о прижимистости редакторов журналов. Но он также узнал, что живет она с мужчиной, который недавно развелся, что его единственный ребенок остался с женой… и он постоянно говорит о том дне, когда заберет сына к себе.

– Он же отдал меня без борьбы. Не хотел, чтобы я был с ним. Я ему не нужен и точно знаю, что не хочу иметь с ним ничего общего. Мисс Делвейн, должно быть, лжет, или он так ей говорит, чтобы не выглядеть в ее глазах таким подонком.

Снег усилился, мистер Иошиока отвернулся от окна, посмотрел на меня.

– Ты, возможно, прав, Иона. Почти наверняка. Но, пока твой отец в городе, тебе следует быть… наблюдательным и осторожным.

– Я такой и есть. Уже.

– Я хочу, чтобы ты знал, что мне не хотелось рассказывать все это тебе.

– Да, сэр. Но вы не могли не рассказать. Это правильно. Спасибо вам.

– Мальчик твоего возраста не должен вникать в такое.

– Я – не своего возраста.

– Действительно, ты гораздо старше, – он улыбнулся, но, пожалуй, не от веселья, а меланхолически.

Опечаленный, но не из-за мисс Делвейн, я последовал за ним ко входной двери.

– Когасаши я / Ато де ме о фуке / Каванаянаги, – произнес он, снимая дверную цепочку и отпирая замки.

– Хайку, – кивнул я. – Правильно?

– Правильно. Поэт Сенрю. – Он перевел: «Жгучие ветры зимы / Позже – речная ива / Раскрывает бутоны».

– Очень красивое стихотворение.

– Я свяжусь с тобой, как только что-то узнаю, Иона.

По какой-то причине он перестал называть меня Ионой Керк. Я стал просто Ионой. Не знал, что это означало, но мне нравилось.

– Счастливого Нового года, мистер Иошиока.

– Счастливого Нового года, Иона.

Он поклонился мне, я – ему, он открыл дверь, и я вышел в коридор пятого этажа. Когда направился к парадной лестнице, он закрыл дверь, и я вдруг подумал, что больше никогда его не увижу, во всяком случае живым, все эти разговоры об убийствах каким-то образом превратили его в цель: не для Дрэкмена или Фионы Кэссиди, а для судьбы.

Вздрогнув, я остановился, посмотрел на дверь его квартиры. Страх не имел под собой никаких оснований, но все равно не отпускал.

Это было мышление в стиле вуду. Но все дети склонны к вуду-мышлению, потому что беспомощны и не так много знают об окружающем мире. Поэтому легко и быстро представляют себе, как некие таинственные и злобные силы манипулируют всем и всеми, а еще – магию и монстров.

В моем случае, увидев пророческие сны и получив пианино от мисс Перл, я знал, что мир – многослойная загадка. Все говорили мне, что вуду – чушь, и я, если честно, не верил в чучела, утыканные иголками, и действенные заклятия, но не сомневался, что дьявол шагает по этому миру, изо дня в день собирая урожай.

Я вышел через дверь в конце коридора, начал спускаться по лестнице, но мне пришлось сесть, прежде чем я успел добраться до лестничной площадки между этажами: ноги стали ватными. Меня трясло, словно находился я не в теплом доме, а сидел под ветром и снегом, и ступенька казалась холодной, как лед. Прошло пять, возможно, и десять минут, прежде чем дрожь ушла и в ноги вернулась сила.

Конечно же, тогда я не понял, почему такое произошло со мной. Только много десятилетий спустя осознал, что ребенком питал самые теплые чувства к некоторым монахиням и ученикам в школе святой Схоластики, к миссис Лоренцо и миссис О’Тул, но всем сердцем любил только маму, бабушку Аниту и дедушку Тедди. И хотя не думал об этом в те дни – ни один ребенок не может такое осмыслить, – это была самая большая вселенная любви, какую я только мог себе представить. Но вселенная расширялась. Я боялся за мистера Иошиоку, потому что он все более заменял мне отца. Чем дольше я его знал, тем больше любил… и тем сильнее боялся потерять.

45

Январь 1967 года принес трагедию: три астронавта – Вирджил Гриссом, Эдвард Уайт и Роджер Чаффи погибли при пожаре, вспыхнувшем в модуле «Аполлон» по ходу имитации стартового отсчета на мысе Канаверал. Ужас их смерти задал тон всему году.

Потом пришло знаменитое Лето любви. Люди тысячами стекались в Хайт-Эшбери, район Сан-Франциско, чтобы создавать коммуны, блаженствовать на бесплатных концертах групп, играющих эйсид-рок, и заниматься любовью вместо войны. Они назвали это место Небесами хиппи и хотели начать строить новый и лучший мир, но к концу лета уровень преступности в Хайт-Эшбери зашкалил, а приемные отделения больниц захлестнул поток людей, галлюцинирующих или рехнувшихся после приема ЛСД. Пристрастие к тяжелым наркотикам и передозировки приняли характер эпидемии. Всего за один сезон музыка прошла долгий путь от «Вплетайте цветы в волосы» Скотта Маккензи до восхваления психоза в «Конце» группы «Дорз», когда пульсирующий карнавальный орган нес с собой угрозу и безумие. «Буффало Спрингфилд» проявили дар предвидения в песне «За свою цену», в которой их музыка и голоса вызывали у слушателя глубокую тревогу, когда они пели о насилии на улицах: «Что-то происходит здесь… Человек с пистолетом там».

Тем же летом самый мощный расовый бунт разразился в Детройте. Погибло тридцать восемь человек, целые кварталы превратились в дымящиеся руины. Тем временем война во Вьетнаме набирала силу.

К моему немалому изумлению, месяц проходил за месяцем, а мой отец внезапно не возникал передо мной, выйдя из тени. Я не видел ни Фионы Кэсседи, ни Лукаса Дрэкмена, но знал, что они ушли из моей жизни не навсегда. Учитывая странности пары предыдущих лет, внезапная ординарность моей повседневной жизни казалась ловушкой, ложным спокойствием, поощряющим меня ослабить бдительность. Через какое-то время спокойствие это превратилось в скуку, потому что, как я догадался, человек подсаживается на опасность и странности так же, как на любой другой наркотик.

Мистер Ябу Тамазаки из «Дейли ньюс» не сумел узнать ничего интересного о местопребывании Дрэкмена во время убийств четы Кэссиди и миссис Колшак. Я ошибочно думал, что он репортер, а он оказался заведующим газетным «моргом». С энтузиазмом взявшись за расследование, он допустил ошибку, вообразив себя репортером, и когда стало известно, что он интересуется этими убийствами, у него попросили разъяснений, а в связи с их отсутствием ясно дали понять, что он должен сосредоточиться исключительно на работе, за которую ему платят.

Я узнал об этом одним снежным днем, возвращаясь домой после занятий в общественном центре, увидев идущего с работы мистера Иошиоку, который выглядел очень модно в скроенном по фигуре пальто, шейном шарфе и шляпе.

– У мистера Тамазаки диплом журналиста, – объяснил мистер Иошиока. – В этом городе, однако, большинство журналистов традиционно другой национальности, главным образом ирландцы. Ирландцы – очень хорошие журналисты, потому что они также хороши в политике, а политика и журналистика тесно связаны. Политика интересует мистера Тамазаки в той же степени, что и харакири, то есть интерес, можно сказать, нулевой.

– И что нам делать теперь? – спросил я.

– Мистер Тамазаки будет продолжать расследование, но по-тихому, не привлекая к себе внимания, исключительно в свое свободное время. И есть еще мистер Накама Отани, которого тоже заинтересовало это дело, и он готов заниматься им в дополнение к своей основной работе.

– Это он выяснил, что мой отец живет в северной части города с мисс Делвейн. Он называет себя Ником или Николасом, но никогда – Ники.

– Совершенно верно.

– И он умеет разговорить человека.

– Никто в этом с ним не сравнится.

– И кого он пытается разговорить сейчас?

– Мы оставим это мистеру Отани. Поскольку он ведет разговор, выбор собеседника должен оставаться за ним.

– А чем он занимается помимо разговоров? Он репортер?

– Мистер Отани умеет многое, но он очень скромный человек, и если его хвалят, то отрицает свою компетентность, заявляя, что ему просто повезло.

Когда речь заходила о Накаме Отани, мистер Иошиока напускал тумана секретности и на мои вопросы часто давал ответы, которые, если хорошенько об этом подумать, таковыми только казались.

Мы проходили под кленами, сквозь ветки которых, лишившихся листвы, падал снег, и я воспользовался возможностью продемонстрировать свою возросшую эрудицию, пусть в хайку говорилось не о снеге:

– Падает ледяной дождь / Кажется сквозь дно / Одиночества.

– Наито Дзеко, – кивнул мистер Иошиока. – Поэт семнадцатого века. Был самураем, потом стал священником. Разносторонний человек.

– Сожалею, что не могу произнести на японском.

– Сабишиса но / Соко нукете фуру / Мизоне канна.

Он выглядел таким довольным тем, что я выучил всего лишь одну хайку, и более широкой его улыбки я никогда не видел, но он не спросил, что вызывало мой интерес. Поскольку хайку были очень важны для него, почти священны, он, возможно, счел такой вопрос слишком личным. Но, скорее всего, он знал, что источником интереса к японской поэзии являлось мое уважение к нему, и смутился бы, услышав это от меня.

В общем, проходили месяцы, а я оставался в таком необычном для себя состоянии. Чувствовал, что иду по краю обрыва, это верно, но всякий раз, посмотрев вниз, видел, что обрыв выше земли на пару футов. Поддерживать высокий уровень настороженности и подозрительности, который считался моей отличительной чертой – во всяком случае, для мистера Иошиоки, – когда плохиши не шныряли вокруг, оказалось ой как непросто.

Мы продолжали ждать очередных поджогов призывных пунктов. Конечно же, если Фиона Кэссиди умела готовить легко воспламеняющиеся бомбы, то за время, прожитое в квартире 6-В, она сделала их не две, а гораздо больше. Но ничего не загоралось.

А 19 апреля 1967 года случилась беда, которую я никак не мог ожидать.

В школе святой Схоластики на шестом уроке все ученики четвертого класса собрались в музыкальной комнате на репетицию хоровой песни, которую нам предстояло исполнить на ежегодном весеннем концерте. Музыке нас учил мистер Херн, мирянин – не священник. Музыку он знал, но вот поддерживать дисциплину не умел. И некоторые из нас на его уроках дурачились, вставляя в песню совсем не те слова, какой-нибудь «казан» вместо «банан». Едва сестра Агнес вошла в музыкальную комнату, шурша рясой, мистер Херн убрал руки с клавиатуры, дожидаясь, пока она подойдет к нему, а мы затихли в тревоге: знали, что у нее не забалуешь. Они о чем-то пошептались, а потом сестра Агнес нашла взглядом меня.

Когда мы шли по коридору, я лихорадочно пытался вспомнить, чем мог привлечь к себе ее внимание. Но никаких провинностей за собой не находил.

При этом ее рука лежала у меня на плече, словно она думала, что я могу убежать. Осторожно поглядывая на нее, я видел стоящие в глазах слезы. «Наверное, – подумал я, – вскоре меня ждет настолько суровое наказание, что даже эту строгую монахиню переполняет жалость ко мне».

Войдя в кабинет сестры Агнес, я удивился еще больше, увидев маму, которая стояла у окна и смотрела на только-только зазеленевшие деревья. Услышав наши шаги, она повернулась, и ее глаза тоже блестели от слез.

Я подбежал к ней, она опустилась на колени, и я спросил, что такого натворил.

– Ничего, сладенький, – ответила она. – Ты ничего не натворил. Это твоя бабушка. Ее больше нет с нами, Иона. Ее с нами нет. Она ушла, и теперь она с Богом.

Десятью месяцами раньше, когда умер Тони Лоренцо, я думал, что знал, какие чувства испытывала миссис Лоренцо, и только теперь осознал, что совсем не понимал ее боли. Конечно же, остротой она не уступала моей, пронзила так резко, с такой силой, что я не мог дышать. И тут же я подумал: «Дедушка Тедди, я не вынесу вида его, сраженного болью».

Поскольку бабушка Анита работала у монсеньора Маккарти и в своей жизни сделала для многих столько хорошего, прощание перед похоронной мессой проходило в кафедральном соборе. Горы цветов лежали у изножья гроба и с обеих сторон. Среди обычных роз и хризантем выделялся один букет, не самый большой, но удивительный, из белых пионов и пурпурных орхидей. Я знал, от кого он. Взял сопроводительную карточку и спрятал в карман. Прочитал позже, когда лежал в кровати в доме дедушки и не мог заснуть. Имя человека, приславшего этот букет, на карточке не значилось, но необходимости в этом и не было. Послание, написанное аккуратным почерком, позволяло установить личность, и я прочитал послание много раз, прежде чем заснул.

ЗАРЯ ВСТАЕТ

И БУТОНЫ ОТКРЫВАЮТСЯ

ВОРОТА РАЯ

Как я и упоминал в начале истории, мы прожили у дедушки Тедди неделю, а потом вернулись в нашу квартиру.

Я больше не позволял себе проявлять нетерпение из-за отсутствия новостей от мистера Ябу Тамазаки из «Дейли ньюс» и от мистера Накамы Отани, который умел разговорить любого. Почему-то чувствовал, что мое нетерпение, мое желание действовать отчасти навлекло на меня трагедию, которой я не ждал и не хотел: смерть бабушки Аниты.

Конечно, я понимал, что джуджу, вероятно, ерунда, но если оставался хоть один шанс на миллион, что не ерунда, тогда где-то существовала фотография, запечатлевшая меня спящим, и фабричный глаз, который мог наблюдать за мной даже с большого расстояния, и оба эти предмета находились в руках женщины с сине-лиловыми глазами, любящей резать, и с самым черным из сердец. И она использовала их по назначению, если знала, как это делается.

Ничего важного не произошло до июня, когда мама уволилась из «Слинкис», где Хармон Джессоп, владелец клуба, хотел получить от нее больше, чем она собралась дать, и согласилась на лучшую работу в первоклассном клубе Уильяма Маркетта. Разумеется, Маркетт оказался старым, грязным бабником, и маме пришлось уйти еще до первого выступления.

В тот вечер, когда мы съехали из нашей городской квартиры, дедушка Тедди относил чемоданы и пакеты в «Кадиллак», мама заглянула к миссис Лоренцо, чтобы попрощаться, а я стрелой взлетел на пятый этаж, чтобы оставить телефонный номер и адрес дедушки мистеру Иошиоке. Звонил и звонил, но он дверь не открыл.

Если по правде, я огорчился, что уезжаю, не повидавшись с ним. Но я мог позвонить ему утром по рабочему телефону или следующим вечером – по домашнему. Теперь нам предстояло жить далеко друг от друга, и мы не могли выпить чая, когда возникало такое желание, но я не сомневался, что время от времени мы будем видеться, и я получу от него всю новую информацию о расследовании, если таковая появится. У нас были общие секреты, а секреты связывают людей едва ли не крепче любви. У нас был и общий враг, женщина, угрожавшая нам обоим, и мы хотели, чтобы она понесла заслуженное наказание, будь она жрицей джуджу, или строящим козни билденбергером, или просто любила резать и поспособствовала убийству своих родителей.

Наши первые дни в доме дедушки Тедди прошли без происшествий. Но неопределенное спокойствие последних месяцев подходило к концу.

46

К понедельнику первого июля, когда я познакомился с Малколмом Померанцем, я прожил на этом свете десять лет и полмесяца, а он – двенадцать лет и два месяца. Я – черный коротышка – играл на пианино, он – высокий белый – на саксофоне. Я двигался быстро и, мне хотелось в это верить, грациозно, он – размеренно, сутулясь, волоча ноги. Внешне мы настолько разнились, что нас никогда не поставили бы в один ряд при опознании преступника.

В тот день дома я находился один. Поскольку в районе, где жил дедушка, сохранялся низкий уровень преступности, да и мой возраст теперь обозначался двузначным числом, моя мама с неохотой согласилась, что днем я могу оставаться без опеки. Еще не найдя площадку для выступлений, работала она в одном месте – в «Вулвортсе» – и не могла позволить себе нанять для меня няньку. По правде говоря, наше финансовое положение не так и ухудшилось, учитывая, что дедушка не брал с нас ни цента ни за аренду, ни за еду. Хотя он говорил, что наше пребывание в его доме – счастье, и мы понимали, что обстановка для нас более домашняя, чем в квартире на четвертом этаже дома без лифта, маме не нравилось, что она, как ни крути, попала в зависимость от дедушки.

В обмен на согласие оставить меня одного, она разработала свод правил, которые я поклялся выполнять. Первое заключалось в том, что я никогда, никогда, никогда, ни при каких обстоятельствах не открою дверь незнакомцу, даже если он будет в полицейской форме или в сутане священника. В эти летние дни – при отсутствии кондиционера – нам приходилось держать открытыми несколько окон, чтобы проветривать дом. Окна защищали сетчатые экраны, но выломать или вырезать их не составило бы труда. Соответственно, если бы какой-то отчаявшийся преступник попытался проникнуть в дом через окно, мне наказывалось орать в голос, бежать на второй этаж, запереться в спальне, открыть окно, спрыгнуть на крышу парадного крыльца и продолжать орать, привлекая внимание соседей.

Отсутствие общественного центра рядом с домом дедушки нисколько меня не тяготило, потому что в гостиной первого этажа стоял кабинетный рояль, и я собирался играть на этом великолепном инструменте каждый день. Мама это знала, но ей не приходило в голову, что, барабаня по клавишам, я, конечно же, не услышу, как вор вырезает сетчатый экран, чтобы проникнуть в дом. Если же она об этом думала, то, конечно же, убедила себя, что ни один вор не полезет в дом, где кто-то играет на пианино или рояле.

И я действительно сидел за роялем, наяривая «Когда-нибудь я выбьюсь в люди»[41] Толстяка Домино, когда Малколм Померанец позвонил в дверь. Ему пришлось звонить пять или шесть раз, прежде чем я добрался до более-менее приглушенных нот, которые и позволили мне услышать звонок.

Не забывая Фиону Кэссиди или Лукаса Дрэкмена, не говоря уже о моем распутном отце с его новой бородой, я подкрался к двери и осторожно заглянул в узкое боковое окно. На крыльце стоял неуклюжий паренек со здоровенным кадыком, сутулыми плечами и длиннющими руками, одетый, как взрослый: начищенные черные туфли, серые брюки, белая рубашка в тонкую вертикальную синюю полоску с короткими рукавами. Не хочется этого говорить, но одежда взрослого не означала, что одевался он стильно, потому что с этим у него было совсем плохо. Брюки он подтянул на два дюйма выше пупка, открыв белые носки над черными туфлями, а сам торс благодаря этому выглядел укороченным, словно у карлика. Даже в теплый летний день белую рубашку он застегнул на все пуговицы.

Единственным, что вызвало в нем мой интерес, был саксофон, который он держал в руках.

Заметив меня в боковом окне, он отступил от двери и повернулся ко мне.

– Добрый день, – поздоровался он.

– Еще утро, – ответил я. – В любом случае открывать дверь незнакомцам мне нельзя.

На длинном белом лице собачьи глаза казались еще больше, благодаря очкам в черной оправе с толстыми стеклами. Несмотря на саксофон, я подумал, что он станет гробовщиком, когда вырастет.

– Какой же я незнакомец? – он пожал плечами. – Я Малколм Померанец, живу на другой стороне улицы.

– Для меня ты незнакомец.

– Я услышал рояль и подумал, что мистер Бледсоу, наверное, дома.

– Я – не мистер Бледсоу.

– Если бы ты мне не сказал, я, конечно, этого бы не понял. Сходство сверхъестественное.

Мне понравилось, сколь быстро он меня уел, но сдаваться не собирался.

– Ты остряк, да?

– Все так говорят. Как я понимаю, ты – Иона.

– Возможно.

– Только возможно? У тебя амнезия? Послушай, иногда мистер Бледсоу разрешает мне поиграть с ним.

– Откуда мне это знать? Он никогда про тебя не говорил.

– А я-то думал, что он только обо мне и говорит. Кто тебя убедил, что мы живем в криминальном квартале?

– Моя мама – очень тревожная личность.

– Конечно, я не двенадцатилетний ботан-саксофонист. На самом деле я тридцатилетний безумец-убийца, и в маскировке мне нет равных. Домино ты сбацал отлично.

– Спасибо. Он великий.

– Умеешь что-нибудь еще?

– Нет. Я играю «Когда-нибудь я выбьюсь в люди» снова и снова, пока не свожу всех с ума. Если я что-нибудь услышу, то почти наверняка смогу сыграть.

– Я просто тебя подкалывал. Мне известно о твоей музыкальной памяти, или как там она называется. Твой дед думает, что ты уже многого добился, а добьешься еще большего.

Это откровение наполнило меня гордостью, но потом я вспомнил слова дедушки Тедди о том, что талант – незаработанный дар, и ответил:

– Я еще многого не умею.

– Кто бы спорил, пилигрим. Я просто повторил тебе слова твоего деда.

– Почему ты называешь меня пилигримом?

– Так я имитирую Джона Уэйна.

– Лучше держаться музыки.

– Эй, ты знаешь, кто такой Сай Оливер?

– Отличный композитор и аранжировщик, такой же, как Томми Дорси. Четырехбитный свинг, двухбитный поп.

– «Делай это легко» и «Высокий свинг».

– «Просто свинг». Ты знаешь эту мелодию?

– Впусти меня в дом, и, вместо того, чтобы четыре тысячи раз ударить тебя ножом, я с тобой поиграю.

– А если ты не умеешь?

– Если, послушав меня, ты решишь, что я не умею, тогда я забью тебя до смерти топором.

– Каким топором?

– Ты меня разыгрываешь? На сленге – это саксофон.

– У нас в семье сленгом не пользуются.

Я впустил его в дом, он не ударил меня ножом четыре тысячи раз – даже один раз, – и я не дал ему повода забить меня до смерти саксофоном.

47

Я полагаю маленьким чудом тот факт, что Малколм и я, два музыкальных вундеркинда, жили в то лето на одной улице, и каждый нуждался в друге. Прочие дети смеялись надо мной из-за моего маленького роста и худобы, а также потому, что мой отец не жил дома. В те давние времена огромное большинство черных семей, да, пожалуй, и всех семей, включало двух родителей, а матери-одиночки – разведенные или никогда не выходившие замуж – становились объектом сплетен. Дети смеялись и над Малколмом, потому что он был… ну да, Малколмом. Мы совершенно не подходили друг другу и, тем не менее, стали друзьями на всю жизнь, причем, думаю, дружба наша не просто возникла, но и окрепла уже к тому моменту, когда он уходил из дома дедушки Тедди, примерно через четыре часа после того, как появился.

Иногда, если Малколм в панике, он говорит, что мы не испытали бы столь жестоких утрат, если бы никогда не встретились, поскольку в этом случае не оказались бы где не следовало и когда не следовало, но я никогда не смотрю под таким углом на нашу дружбу. Они принесла нам много хорошего, и счастье, которое мы черпали из нашей дружбы, не могло побудить судьбу подсунуть нам под ноги западню. Судьбы вообще нет, есть свободная воля, и мы просто перешли дорогу людям, которые по своей воле согласились выполнять работу Дьявола. Люди, выполняющие работу Дьявола, есть везде, встречи с ними не избежать, разве что поселиться на вершине горы в сотне миль от ближайшего человеческого жилья.

В любом случае, в понедельник дедушка Тедди вечером не играл в отеле. Закончив выступление в отделе высокой моды крупного универмага в центре города, он заезжал за Сильвией в «Вулвортс», и они вместе ехали домой. Я ожидал их к пяти вечера.

После ухода Малколма я включил телик и обнаружил, что привычная сетка передач прервана экстренным выпуском новостей. В оставшиеся месяцы года антивоенные протесты только набирали силу, состоялся марш на Пентагон, закончившийся насилием и арестами. Хотя наш город редко оказывался на гребне протестной волны, по каким-то причинам в то лето у нас прошли две крупные демонстрации, словно антивоенные организации решили провести разминку перед грядущими более массовыми осенними выступлениями.

В тот день демонстрация проходила у Городского колледжа. Обозленная толпа из трех или четырех тысяч человек выступала против системы добровольной военной подготовки[42], в которой участвовал колледж. Фаланга полицейских в защитной экипировке пыталась заслонить основные корпуса колледжа, которые демонстранты стремились захватить. Расовые бунты в Детройте закончились только днем раньше, и ведущий выпуска новостей вспоминал о тамошних событиях, рассказывая о текущих. Время от времени он повторял слова Джерома Каванау, мэра Детройта, которыми тот охарактеризовал состояние города: «Он выглядит, как Берлин в 1945-м».

Хотя мама говорила мне, что телевизионные новости – далеко не все новости, а только те, которые тебе хочет показать ответственный за информационный выпуск, меня так заворожил хаос на экране, что я не смог шевельнуться, даже когда началась рекламная пауза. В те дни табачные компании еще рекламировали на телевидении свою продукцию, а адвокаты – нет: некоторые изменения к лучшему, другие – наоборот.

Через несколько секунд после того, как реклама сменилась беспорядками в районе Городского колледжа, я увидел мистера Реджинальда Смоллера. Большую часть толпы составляла молодежь, но и среди людей в возрасте техник-смотритель выделялся бы (не жестокостью), напоминая гориллу среди газелей. Цветастая бандана закрывала его жесткие, торчащие во все стороны волосы, но он оставался коротышкой с толстым животом, а его майка открывала немалую часть заросших густой шерстью спины и груди. Узнать его не составляло труда только по этой шерсти. Из всех, попавших в кадр, он казался самым злобным, кричал на полицию так громко, что слюна летела во все стороны, размахивал кулаками, а его лицо гротескно перекосило от ярости.

Я слез с кресла и опустился на колени перед экраном, зачарованный действом и изумленный вступлением мистера Смоллера в ряды активистов. Но, наверное, больше всего меня поразил тот факт, что впервые я увидел в телике знакомого мне человека. И тут же я увидел второго, точнее, вторую. В джинсах, топике и изящной соломенной шляпке, совершенно неуместной на такой демонстрации. В отличие от остальных, она не кричала и не размахивала руками, а фотографировала маленьким фотоаппаратом и внимательно наблюдала за всеми, словно мысленно делала какие-то пометки. Как знать, возможно, мисс Делвейн действительно собирала материал для журнальной статьи или для второго романа, уже не связанного с родео.

И тут же я понял: переместись камера чуть левее, я увижу рядом с ней своего отца, с роскошной новой бородой. Тилтон не верил практически ни во что, кроме как в самого Тилтона, и представлялось крайне нелогичным, что он решился прийти на демонстрацию, рискуя получить полицейской дубинкой по физиономии, после чего он бы уже не смог с таким удовольствием разглядывать себя в зеркале. Но он пришел. Я это чувствовал. Может, пришел исключительно из-за мисс Делвейн? Она была жаркой женщиной, и вовсе не потому, что происходило все это в летний день. Пусть и десятилетний, я узнавал жаркую женщину.

Камера сместилась влево, и, конечно, я увидел его, старого доброго папочку, в черной футболке вместо черного свитера под горло, который он носил более шести месяцев тому назад, когда мы чуть не столкнулись в кафе «Королевское». Бороду он тоже не сбрил. Волосы стали длиннее. На груди, как было и в кафе, блестел висевший на цепочке большой серебряный медальон. Двадцать девятого декабря я, конечно, медальон не разглядел, теперь же телик показал его во всех подробностях: пацифик, символ антивоенного движения.

Вновь я замер от изумления, потрясенный до глубины души: никак не мог ожидать такого от отца. Так же, как мисс Делвейн, он ничем не выражал праведную ярость, охватившую окружавших его демонстрантов. Отца, похоже, забавляла страсть, с которой они выражали свои чувства, но в нем ощущалась и какая-то настороженность, взгляд метался из стороны в сторону…

– Что они замышляют? – произнес я вслух, удивив самого себя.

Интуитивно, отталкиваясь от опыта общения с отцом, я знал: он и мисс Делвейн, и мистер Смоллер, если на то пошло, участвовали в демонстрации у Городского колледжа не потому, что считали войну аморальной и надеялись положить ей конец. Их привело туда что-то еще.

Хотя теперь я ожидал увидеть Лукаса Дрэкмена и Фиону Кэссили, новости переключились на Детройт. Чтобы показать сгоревшие и еще дымящиеся руины, которые остались после недавно закончившегося бунта. Услышав звуки захлопывающихся дверец, я поднялся, подошел к окну и увидел «Кадиллак» дедушки, припаркованный перед домом. Тут же выключил телик.

Когда они с мамой вошли в дом и позвали меня, я откликнулся из кухни, где торопливо накрывал стол к обеду.

По дороге они заехали в супермаркет, чтобы купить свежую вырезку и другие продукты. Так что пообедали мы салатом из помидоров и огурцов, жареным мясом, тушеной фасолью и картошкой, которую дедушка нарезал тонкими ломтиками и поджарил с маслом и зеленым перцем.

За столом мы обменивались впечатлениями от событий этого дня. Бабушка ушла три с половиной месяца тому назад, к дедушке уже вернулась способность улыбаться, а иногда он даже смеялся, хотя в том, что он по-прежнему скорбит по бабушке, сомневаться не приходилось.

Я рассказал им о Малколме Померанце, о том, как долго он убеждал меня, что мое убийство в его планы не входит, пусть он и незнакомец, как мы долго играли вместе, хотя рояль и саксофон составляли странный дуэт. Я не рассказал про своего отца, увиденного в телике, поскольку знал себя достаточно хорошо и опасался, что начав говорить про него, упомяну и мисс Делвейн. Мне не хотелось причинять боль маме, пусть даже она окончательно порвала с Тилтоном, его тесное общение с мисс Делвейн задело бы ее за живое.

48

Позже я лежал в постели с романом Роберта Хайнлайна «Звездный зверь», который начал читать прошлым вечером. Книга оказалась такой веселой, и я часто смеялся. Но сегодня не мог выбросить из головы Тилтона-в-телике, и то, что вчера вызывало смех, сегодня могло вытянуть из меня только легкую улыбку.

Дверь приоткрылась, на пороге появилась мама.

– Эй, большой мальчик, есть минутка?

– Знаешь, я как раз собирался одеться и пройтись по барам, а потом сесть в реактивный самолет, чтобы успеть к завтраку в Париж.

– Когда вылет? – спросила она, заходя в комнату.

– Это частный самолет. Улечу, когда пожелаю.

– На это ты экономил деньги, которые я тебе давала на завтраки в школе?

– Я их еще с толком инвестировал.

Она присела на край кровати.

– Ты здесь счастлив, сладенький?

– В доме дедушки? Конечно. Тут гораздо лучше, чем в нашей квартире. И так тихо.

– И комната у тебя больше.

– И рояль в гостиной. И никаких тараканов.

– Приятно иметь вторую ванную, пусть даже только с душевой кабинкой.

Я отложил книгу.

– Но мне иногда так недостает бабушки.

– Мне будет ее недоставать до конца моих дней, сладенький. Но в этом доме она оставила много любви. Я постоянно ее чувствую.

Она взяла мою левую руку и поцеловала каждый палец. Мама всегда так делала, и я никогда не забуду ее ласки.

– Тебе понравился Малколм, правда?

– Да. Он клевый.

– Я рада, что ты так быстро нашел друга. Кстати, одна женщина пришла сегодня в кафетерий «Вулвортса» и просила передать тебе несколько слов. Она сказала, что не знала более послушного и вежливого мальчика, так что я очень тобой гордилась.

– Кто? – спросил я.

– Я никогда раньше ее не видела, но она сказала, что короткое время жила в нашем доме и несколько раз встречала тебя в вестибюле и на лестнице. Ева Адамс. Ты ее помнишь?

Если я и подозревал, что актер из меня даже лучше, чем музыкант, то доказательство получил в тот самый момент.

– Мисс Адамс, конечно. Красивая женщина с лиловыми глазами. Она жила в нашем доме прошлым летом.

– Ты никогда о ней не упоминал.

– Я встречал ее несколько раз, когда приходил или уходил, ничего больше.

– По ее словам, она – фотограф.

– Я точно не знал, но возможно.

– Она просила передать тебе, что твоя фотография по-прежнему у нее, и она – одна из ее любимых.

Я нахмурился, словно пытался вспомнить.

– Да, однажды она попросила меня остановиться на крыльце, чтобы сфотографировать. Не знаю, почему.

– Она сказала, что ты очень красивый и фотогеничный. Очевидно, у нее наметанный глаз первоклассного фотографа.

Я прикинулся, будто смущен комплиментом.

– Да, я вылитый Рок Хадсон[43].

Я, конечно, очень огорчился. Словно попал в клетку с табличкой «ОН ЛЖЕТ СВОЕЙ МАТЕРИ» и чувствовал, что теперь, возможно, никогда не смогу из нее выбраться.

Мама поцеловала меня в лоб.

– Я не хотела отрывать тебя от книги. Знаю, как ты любишь Хайнлайна.

– Хороший писатель. Но ты ничего не прервала.

– Я люблю тебя, Иона, – с этими словами она поднялась с кровати.

– Я тоже тебя люблю.

– Не забудь помолиться перед сном.

– Обязательно помолюсь.

– Крепкого тебе сна, мистер Хадсон, – пожелала она, прежде чем плотно закрыть дверь.

Я чувствовал себя грязнее грязи.

Интерес к «Звездному зверю» пропал полностью.

Я помолился, выключил свет, но сомневался, что меня ждет крепкий сон.

Я буквально слышал слова Фионы Кэссиди, произнесенные чуть ли не годом раньше: «Если ты любишь свою маму, то хорошенько подумаешь над моими словами. Я люблю резать. За полминуты могу сделать ей новое лицо».

В темноте что-то попало в мою левую ноздрю. На самом деле ничего не попало. Просто вспомнилось холодное острие лезвия выкидного ножа, которым она мне угрожала.

Что бы ни затевала Фиона Кэссиди, и Лукас Дрэкмен, и мистер Смоллер, и мой отец, и мисс Делвейн, при условии, что они что-то затевали, время реализации их плана стремительно приближалось. Ведьма с лиловыми глазами пришла в кафетерий «Вулвортса» не на ланч, а для того, чтобы похвалить меня моей маме, точно зная, что все эти комплименты мама передаст мне. Да только на самом деле комплименты служили угрозой, предупреждением о последствиях, к которым привела бы моя болтливость.

49

Эта часть моего рассказа основана на услышанном, как говорится, из вторых рук, но я полагаю, сомнений она не заслуживает, потому что источником информации служил мистер Иошиока, которому я доверял, как себе.

Примерно в то время, когда мама рассказывала мне о встрече с Евой Адамс в кафетерии «Вулвортса», мистер Ябу Тамазаки из «Дейли ньюс» сидел за кухонным столом в своей квартире, совсем в другой части города, над списком пассажиров круизного лайнера, на котором в октябре 1961 года миссис Рената Колшак отправилась, как потом выяснилось, в последний вояж.

Поскольку расследование он продолжал по собственной инициативе и против желания руководства, продвигался он медленно и с осторожностью. Задерживали его и некоторые версии, которые заканчивались тупиком. Наконец, затратив немало усилий, он вышел на сотрудницу компании, которая организовала этот круиз, мисс Ребекку Тримейн, ранее Ребекку Арикаву.

В 1942 году двенадцатилетнюю Ребекку забрали из дома приемных родителей и отправили в Детскую деревню, сиротский приют в Манзанаре. Годом позже ее изнасиловал девятнадцатилетний интернированный, член банды. Насильника отправили в лагерь с более строгими условиями содержания, где и предали суду. В 1944 году четырнадцатилетняя Ребекка вернулась к приемным родителям, Саре и Луису Уолтонам. Окруженная любовью, в теплой семейной обстановке, Ребекка переборола последствия психологической травмы и со временем вышла замуж.

По совету адвокатов круизная компания десять лет держала в архиве списки пассажиров каждого круиза. И хотя список имен, фамилий и адресов имел для компании важное значение: все эти люди рассматривались потенциальными клиентами новых круизов, – мистер Тамазаки, человек чести, сумел убедить Ребекку, что нет у него намерений причинить даже малейший вред ее работодателям.

В списке значились 1136 пассажиров. Мистер Тамазаки не ожидал найти в нем Лукаса Дрэкмена, и не нашел. Он искал подозрительное говорящее имя – сравнимое с Евой Адамс, или потенциально ложный адрес, или инициалы Л. Д. Так иной раз поступали умные, но самоуверенные преступники, оставляющие намек на свое настоящее имя.

Поскольку Рената Колшак бронировала каюту заблаговременно, в списке она фигурировала под номером 50. Продвигаясь дальше, мистер Тамазаки подчеркнул красным карандашом несколько фамилий, чтобы потом присмотреться к ним внимательнее, но, добравшись до номера 943, понял, что нашел нужного ему человека. Имя Дуглас Т. Атертон показалось ему знакомым. Интерес вызвал и адрес: город Чарльстон, штат Иллинойс, расположенный всего лишь в двенадцати милях от Мэттона, где Лукас учился в частной военной академии, которую успешно закончил.

Быстрая проверка материалов дела подтвердила, что тогдашнего и нынешнего ректора академии зовут Дуглас Т. Атертон.

Телефонный звонок в этот не столь поздний час не выходил за рамки приличия. Рискнув представиться сотрудником «Дейли ньюс», мистер Тамазаки попросил разрешения поговорить с ректором и получил ответ, что звонить ему надо в учебные часы. Пойдя на еще больший риск, мистер Тамазаки сказал, что ему необходимо задать важный вопрос, касающийся серьезного преступления, и он отнимет у мистера Атертона не более двух минут, после чего дежурный перевел звонок на домашний номер ректора.

– Заверяю вас, мистер Тамазаки, что я в одиночестве не путешествовал по Карибскому морю в октябре 1961 года или, если на то пошло, в любое другое время, – ответил ректор. – После свадьбы девятнадцатью годами раньше я никогда не ездил в отпуск без жены, – и ему не удалось изгнать из голоса нотки сожаления. – Более того, я бы никогда не отправился в двухнедельный круиз во время учебного года. Счел бы это нарушением дисциплины, учитывая, сколь многое, и не самое хорошее, может случиться в академии в мое отсутствие. – Не вызывало сомнений, что ректор не знал, что мать одного из бывших студентов исчезла с круизного лайнера через два с половиной года после того, как студент закончил академию. – Вам нужен другой Дуглас Атертон.

Мистер Тамазаки поверил ректору. Лукас Дрэкмен мог потешить свое чувство юмора, прикрывшись именем ректора, чтобы совершить убийство. И не вызывало сомнений, что его шутка понравилась тем, кто знал о совершенном преступлении.

Использование имени ректора, подкрепленное фальшивым удостоверением личности, не доказывало вину Лукаса Дрэкмена. Суд не стал бы рассматривать сие вещественным доказательством, потому что никто не смог бы подтвердить, что именно Лукас Дрэкман брал билет на это имя. Разумеется, если бы поступила информация о том, кто конкретно арендовал почтовый ящик, на который круизная компания высылала билет, шансы на обвинительный приговор Дрэкмену могли возрасти.

После того как мистер Иошиока получил эту информацию, они с мистером Тамазаки пришли к выводу, что, благодаря этой находке и при определенной удаче, молодой мистер Дрэкмен может понести заслуженное наказание, а с ним близнецы Кэссиди, Эрон Колшак и все, кто вел с ними дела, скажем, мой отец. Если бы это произошло, они перестали бы представлять собой угрозу мне, моей маме и мистеру Иошиоке.

По прошествии стольких лет, пожалуй, можно утверждать, что открытие мистера Тамазаки случилось именно в тот момент, когда зародилась буря, которая вскорости, набрав силу, изменила наши жизни, причем не в лучшую сторону.

50

Следующим утром мама и дедушка Тедди уехали вместе. В «Вулвортсе» маме предложили работать пять дней вместо трех, и хотя она злилась из-за того, что не может найти клуб для выступлений, дополнительные деньги ей помешать не могли. Дедушка по-прежнему пять дней по вечерам играл в отеле, но теперь взял еще два лишних дня в универмаге, поэтому до самой школы все будние дни мне предстояло проводить в доме дедушки в одиночестве.

Во вторник утром я сидел на ступеньках крыльца в надежде, что Малколм увидит меня и воспримет мое появление на крыльце как приглашение прийти и вновь поиграть в гостиной. Я не удосужился выяснить, в каком из домов на противоположной стороне улицы он живет. Если бы он пришел, я бы не смог рассказать ему все, что утаивал от мамы. Собственно, я бы не решился рассказать даже малую часть. Но ни «Звездный зверь», ни любая другая книга не могли свести мою тревогу к простой озабоченности. Игра на рояле в одиночестве – тоже. А вот в компании Малколма, который не только хорошо играл, но и красиво говорил, я бы хоть немного отвлекся и перестал рисовать в своем воображении картины смерти.

Когда слева от меня на тротуаре появилась женщина, приближаясь ко мне сквозь сложную структуру солнечных лучей и теней, я не обратил на нее никакого внимания, занятый тем, что представлял себе грядущие ужасные события. В какой-то момент отметил для себя, что одета она примерно так же, как бабушка Анита одевалась, когда шла на работу в офис монсеньора: удобные черные туфли на низком каблуке, темно-серый костюм с юбкой до середины голени и пиджак до бедра, белая блузка. Когда она повернула на дорожку, я увидел черную соломенную шляпку с мягкой тульей, прямыми полями и тремя синими перышками. И сразу понял, кто эта женщина.

– Мисс Перл, – я начал подниматься.

– Сиди, Утенок. Я не жду, что ты потанцуешь со мной. Просто посижу рядом с тобой на ступеньке.

Я не видел ее с июня прошлого года. Последняя наша встреча состоялась через день после того, как мама выставила вещи отца на лестницу и выгнала из квартиры. Мисс Перл была в толпе, собравшейся в зале Абигейл Луизы Томас, чтобы послушать, как мама поет, а я играю. Я не мог считать тех двух раз, когда она находилась в темноте после тех пророческих снов, потому что один раз она была только голосом, а другой – голосом и силуэтом.

Окутанная легким розовым ароматом духов, она села и поставила между нами большую черную сумку. По-прежнему высокая, красивая, но не такая великолепная, как была в розовом костюме.

– Как жизнь, Утенок?

– Не так, чтобы хорошо.

– Да, я вижу, ты такой же мрачный, как в тот день на крыльце твоего многоквартирного дома. Тогда ты выглядел королем мрачности, словно сидел на гвоздях и жевал кнопки. Помнишь, о чем ты печалился?

– Наверное, потому… что Тилтон не собирался разрешать мне учиться играть на пианино.

– И как для тебя все обернулось?

– Полагаю, неплохо.

– Ты полагаешь? Или просто неплохо? Ты уже зрелый пианист, хотя до взрослости тебе далеко.

– Спасибо вам за пианино, мисс Перл.

– Видишь? Если ты будешь хмуриться и дуться на мир, мир будет хмуриться и дуться на тебя. Получается такой злобный круг. Никому он не нужен. Сегодня самый солнечный из солнечных дней или нет?

– Что?

– У тебя есть глаза, малыш. Оглянись вокруг, оглянись.

– Конечно, день солнечный.

– Тогда и тебе лучше быть солнечным, и в этом случае все окажется гораздо лучше.

– Сейчас проблема серьезнее, чем тогда. Гораздо серьезнее. И солнечные мысли могут не помочь.

Она изогнула бровь.

– Ты про твоего отца, миссис Делвейн и мистера Смоллера, орущих во всю глотку на полицию, Фиону Кэссиди, заглянувшую в «Вулвортс», плюс Лукаса Дрэкмена, что-то замышляющего с твоим отцом и другими?

Я встретился с ней взглядом и, как прежде, не увидел ничего пугающего в ее глазах. Обычно люди относятся друг к другу по-доброму, доброту не нужно отыскивать в глазах. Но ее теплые карие глаза просто лучились неисчерпаемой добротой. Они сверкали, но не благодаря яркому утреннему солнцу, а изнутри. Дыхание перехватило – не знаю, почему, – и меня наполнило ощущение чуда и загадочности. Я даже испугался, а не потеряю ли я сознание.

Она положила руку мне на плечо, и это короткое прикосновение вывело меня из транса, и я задышал снова. Отвернулся от нее, посмотрел на деревья, которые росли вдоль улицы, и они показались мне куда более красивыми, чем мгновением раньше.

– Откуда вы узнали, что я думаю о них и об их планах? – спросил я, когда ко мне вернулся дар речи.

– А кто первым показал тебе Фиону и Лукаса в снах?

– Да, но как вы это сделали? Вы же не ведьма.

– Ты попал в десятку, Утенок. Я не живу в пряничном домике, запрятавшемся в густом лесу, и нет у меня котла, в котором кипит ведьмин отвар.

– Тогда кто вы, что вы?

Она заговорила спокойно и здравомысляще, как не говорила никогда.

– Вот как тебе надо меня воспринимать, Иона… Я – город, душа города, сплетенная из лучших душ тех, кто жил здесь и умер, и тех, кто живет теперь. Одна нить одолжена из твоей души, другая – из души твоей матери, еще одна – из души твоего дедушки. И из души бабушки Аниты. Ты помнишь, как твоя бабушка подарила тебе серебряный доллар, когда ты выучил «Отче наш», и предложила потратить его в день конфирмации? Ты тогда очень серьезно спросил ее, а что тебе на этот доллар купить, и в ответ она прошептала тебе на ухо: «Потратить – не всегда что-то купить, Иона. Ничего не покупай. Отдай бедным».

– Вы не можете этого знать, – запротестовал я.

– Сказала тебе это бабушка или нет?

– Да, но как…

– Ты вызываешь у меня особый интерес, Иона.

Она сказала мне то, что я пересказал вам в начале моего повествования. Душа города, она тревожилась, что может подвести многих, несмотря на все свои старания. Город знал каждую авеню и каждую улочку, все крыши и все подвалы, но никак не мог знать, каково это быть человеком на этих миллионах миль улиц. Поэтому она, душа города, обрела человеческий образ, чтобы находиться среди людей.

Как я и признавал раньше, в детстве меня отличало богатое воображение. Поэтому мне не составило труда принять на веру, что мисс Перл – душа города, которая обрела плоть. Позднее я сплел такую паутину вранья, что напоминал себе жонглера из шоу Эда Салливана, который закручивал тарелки на бамбуковых шестах различной длины, бегая от одной к другой, чтобы поддерживать все в непрерывном движении, закручивая все новые и новые тарелки, пока казалось уже невозможным, что он сможет снять их с шестов, одну за другой до того, как все вместе они грохнутся об пол. Говорят, что нельзя сказать ложь лгуну и провести его. Вот и я, превратившись в изощренного вруна, понял, что история мисс Перл – чистая правда, какой бы фантастической она ни казалась.

– Почему вы… – начал я, не ставя под сомнение ее слова, – …почему город проявил такой интерес ко мне?

– Потому что ты такой, Утенок.

– Я всего лишь мальчик, который столь многого не понимает.

– Не только.

– Это моя большая часть.

– Это твоя самая крохотная часть.

– Дело в фортепьяно?

– У тебя огромный талант, Утенок, но дело и не в этом. Из-за того, какой ты есть… и тебе еще долго этого не понять.

Колонна шумных автомобилей проехала по улице, и заговорил я, лишь когда поднятый ими шум стих:

– Вы знаете все, что случилось в этом городе, и все, что происходит сейчас.

– Да. Иногда меня поражает, как я могу все это отслеживать. Есть столько неприятного, чего я предпочла бы не знать, просто выбросила бы из головы, но нет, я осведомлена и об этом.

– И вы знаете, что должно произойти?

Она покачала головой.

– Нет, Утенок. Все, что должно произойти, зависит от людей, живущих на моих улицах. В том числе и от тебя.

И хотя я попытался соответствовать солнечному дню, полностью изгнать мрачность не удалось.

– Я боюсь того, что может случиться, и не знаю, что мне делать.

Увидев, что я весь дрожу, она обняла меня за плечи, но не предложила совета.

– Скажите, что мне делать? – взмолился я.

51

Птицы пели на деревьях, цикады стрекотали в траве, веселая итальянская мелодия лилась из распахнутого окна соседнего дома, трое детей смеялись, играя в какую-то игру на крыльце дома на другой стороне улицы, и все это звучало для меня музыкой судного дня.

– Скажите, что мне делать, – повторил я.

– Это не в моих силах, Иона. Я уже помогла тебе всем, чем могла. Тебе придется решать, что делать, когда что-то начнет происходить. Но вот что я тебе скажу.

– Что?

– Ты уже знаешь, что надо делать.

– Но я не знаю.

– Ты уже знаешь, – настаивала мисс Перл, – и если что-то произойдет, хорошее или лучше, плохое или хуже, ты будешь знать, что делать, шаг за шагом.

Я закрыл лицо руками.

Какое-то время она молча сидела рядом, а потом…

– Если ты мне доверяешь, поверь в то, что я тебе сейчас скажу, и это может тебе помочь в самый трудный момент.

– Что это? – спросил я, не отрывая рук от лица.

– Что бы ни случилось, беда или катастрофа, не имеет значения, что именно, в долговременной перспективе все будет хорошо.

Я раздвинул пальцы, чтобы слова прозвучали отчетливо:

– Вы сказали, что не можете видеть будущего.

– Я говорю не о будущем, Утенок. Не о том будущем, как ты его понимаешь. Не о завтрашнем дне, следующей неделе, следующем месяце.

– О чем вы говорите? – не без раздражения спросил я.

– Что бы ни случилось, – повторила она, – в долговременной перспективе все будет хорошо. Если поверишь в это, если доверяешь мне, ничего из того, что может случиться, не сломает тебя. С другой стороны, если ты будешь сомневаться в том, что я тебе сказала, я не жду, что все получится так хорошо, как могло бы.

Я не собирался плакать, тем более на ступеньках парадного крыльца, где меня мог увидеть любой прохожий, но слезы сами покатились по щекам, словно у младенца. Мне только исполнилось десять, до одиннадцати было так далеко, до совершеннолетия оставалось чуть больше половины пути, и я понимал, если надо нести эту ношу, то следует стиснуть зубы и нести, но я чувствовал себя маленьким, и слабым, и сбитым с толку.

– Утенок, – заговорила мисс Перл нежным голосом, – я собираюсь сделать то, чего никогда не делала раньше. Но ты особенно мне дорог, поэтому вот что я тебе даю.

Я утер слезы обеими руками, поднял голову.

– Даете мне что?

– Позволю заглянуть в мою сумку, – и она похлопала рукой по черной сумке, которая стояла между нами. Взяла ее, улыбнулась и поставила мне на колени.

– В вашу сумку? Да как содержимое вашей дурацкой сумки может что-то изменить?

– Ты не узнаешь, не заглянув в нее. Только учти, ты получаешь не сумку, а лишь возможность в нее заглянуть.

– Я – мальчик. Не нужна мне женская сумка.

– Тогда загляни в нее. Пусть я и люблю тебя, Утенок, но не могу сидеть здесь целый день. Я – город, а город всегда занятый, занятый, занятый.

Несмотря на то что я слышал в ее словах чистую правду, когда она рассказывала мне, кто она, вы можете подумать, что в какой-то момент я мог изменить свое мнение и принять ее за безумную женщину. Но такой мысли у меня не возникало.

Сумка была достаточно большой, чтобы в ней поместились шар для боулинга, туфли для боулинга и даже десяток кеглей. Я опустил плетеные ручки вниз, открыл черную защелку, раскрыл сумку и смотрел в недоумении, поначалу не понимая, что вижу.

– Наклонись пониже, Утенок, к самой сумке, – посоветовала она. – Тогда увидишь.

Я последовал ее совету и увидел. Не знаю, как долго смотрел в сумку. Возможно, только несколько секунд, но для меня они растянулись на час, а то и больше.

Когда поднял голову и оглядел улицу, растущие вдоль мостовой деревья, пятна света и тени, на мгновение не мог вспомнить ни единого слова на английском и произнес что-то вроде: «А-а-а-ах-х-х».

52

Мисс Перл взяла и закрыла сумку.

Услышав щелчок защелки, я поднялся, покачнулся, ухватился за перила, чтобы не упасть.

Взгляд в сумку потряс, изумил и при этом озадачил.

– Что? Что это было? – спросил я, когда мисс Перл встала.

– Ты знаешь, Утенок.

– Нет, не знаю. Я сбит с толку. Сбит с толку, потрясен и трепещу от благоговения.

– Ты только думаешь, что сбит с толку.

– Я знаю, что сбит с толку. Так думаю. Так оно и есть.

– Твое недоумение только на поверхности, Утенок. Глубоко внутри ты все понимаешь, и это главное. Со временем недоумение уйдет, а понимание поднимется на поверхность.

Она спустилась по ступенькам на дорожку. Ей перила не требовались.

Я не двигался, еще не придя в себя.

– Я бы хотел, чтобы вы не уходили.

Когда она повернулась, с улыбкой на лице, в строгом темно-сером костюме и аккуратной шляпке, я подумал о Мэри Поппинс. Держи она в руке не большущую сумку, а зонтик, я бы не удивился, если бы она открыла его, поймала ветерок и полетела вдоль улицы.

– Больше я тебе помочь не могу. Я уже дала тебе больше, чем собиралась. Ты должен сам строить свое будущее, день за днем, безо всякого моего участия. Как я и говорила раньше, все, что произойдет потом, зависит от людей, которые живут в домах на этих улицах. Твоя часть зависит только от тебя.

– А если я допущу ошибку и умрут какие-то люди?

– Люди умирают каждый день. Принимаются неправильные решения, и они имеют последствия. Смерть – часть жизни. Если станешь думать об этом, исходи из того, что ты рожден в мире мертвых, поскольку все когда-то умрут.

По дорожке она направилась к тротуару, повернула направо, помахала мне и ушла.

Я наблюдал за ней, пока видел среди деревьев, теней и солнечных лучей, которые пробивались сквозь листву.

Поскольку я знал, что увидел в сумке, пусть и не понял смысл увиденного, потому что осознание пришло гораздо позже, я не скажу, что в ней находилось. Это моя жизнь, о которой я вам рассказываю, вот и рассказывать я буду, как представляется мне наиболее логичным. Все в свое время.

После того как мисс Перл исчезла из виду, я на подгибающихся ногах пошел в дом и лежал на диване в гостиной, пока полностью не ушло головокружение.

Заверил себя, что бы ни случилось, какая бы ни пришла беда или катастрофа, в долгосрочной перспективе все будет хорошо. И если на то пошло, второго июля 1967 года ничего серьезного еще не произошло.

53

В то же утро мистер Тамазаки из «Дейли ньюс» позвонил в лос-анджелесский Ниши Хонган-дзи[44]. Одно из помещений этого храма отвели под хранилище вещей интернированных калифорнийцев, которых отправили в лагеря во время Второй мировой войны. Часть вещей так и осталась невостребованной, и хранитель приглядывал за ними, даже спустя столько лет. Кроме того, хранитель вел списки людей, которых отправили в лагеря для перемещенных лиц, а также списки тех, кто хотел, чтобы их местонахождение, при необходимости, стало известно другим обитателям этих лагерей, и сообщал храму обо всех своих переездах.

Мистер Тамазаки хотел узнать, не знает ли храм о человеке, сосланном в один из десяти лагерей Военного управления перемещений, а ныне проживающего неподалеку от города Чарльстон, штат Иллинойс. Как выяснилось, женщина по имени Сецуко Нозава, сосланная в лагерь Моаб, штат Юта, проживала в самом Чарльстоне. Она заранее дала согласие, чтобы ее адрес и телефон выдавался любому, кто поинтересуется ее особой, так что мистер Тамазаки получил их незамедлительно.

Миссис Нозава оказалась чрезвычайно говорливой дамой. Мистер Тамазаки узнал, что в двадцать лет ее освободили из Моаба, теперь ей сорок четыре, и ее муж стал удачливым предпринимателем. Им принадлежала автомобильная мойка, две химчистки и многоквартирный дом. Их младшая дочь училась на втором курсе Северо-Западного университета в Эванстоне. Их старшая дочь заканчивала Йельский университет. А их сын готовился стать магистром делового администрирования в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Она любила играть в бридж, обучала заинтересованных подруг оригами, осваивала французскую кухню по книге Джулии Чайлд[45], находила, что «Битлз» слушать невозможно, и обожала музыку «Осмондз»[46], хотя Юта вызывала у нее неприятные ассоциации.

Когда мистеру Тамазаки наконец-то удалось вклиниться в ее монолог, озвучить причину своего звонка и объяснить, какая его интересует информация, миссис Нозава сразу согласилась ему помочь. В тот момент она стояла за стойкой одной из химчисток, но заверила, что найдет замену в течение часа.

54

После ухода мисс Перл я ушел в дом, чтобы полежать на диване, и тут же уснул. Полчаса пребывал в полной отключке, пока меня не разбудил настойчивый трезвон дверного звонка. Естественно, за дверью стоял двенадцатилетний очкастый саксофонист.

У открытой двери, щурясь и моргая от яркого дня, так разительно отличающегося от черноты глубокого сна, я напомнил себе, что солнце – непрерывно бурлящий ядерный котел, расположенный в девяноста трех миллионах миль от нашего порога.

Мое состояние Малколм оценил по-своему.

– Начиная пить до полудня, ты умрешь от цирроза печени до того, как станешь знаменитым.

– По крайней мере, когда меня найдут мертвым, я буду одет стильно, – ответил я, не со злобы, а чтобы указать, что брючный ремень у него в трех дюймах от сосков.

– И что это должно означать?

– Ничего. Я крепко спал и не знаю, что говорю. Заходи.

Волоча ноги, он миновал порог, зацепился за коврик в прихожей, проковылял в гостиную. Я находил его неуклюжесть такой милой, крестом, сравнимым с уродством Квазимодо в «Соборе Парижской Богоматери», только не столь трагической и гротескной. Поскольку он никогда не извинялся и не выказывал смущения, продвигаясь по комнате, оставалось только восхищаться его решимостью изображать грациозность, а учитывая его блестящую игру на саксе, не вызывало сомнений – он сумел бы завоевать любовь красивой цыганки, чего не удалось Квазимодо, при условии, что когда-нибудь красивая цыганка его бы нашла.

– Надеюсь, я не зря притащил мой топор.

– Слушай, для меня это, как скрип ногтей по грифельной доске. Пожалуйста, не называй его топором.

– А как мне его называть?

– Сакс, саксофон, духовой инструмент, язычковый инструмент, мне без разницы.

– Если тебе без разницы, я буду называть его топором. Тебе надо чуть расслабиться, чел. Почему ты улегся спать в половине одиннадцатого утра?

– Потому что ночью не выспался, – солгал я. Лгать, конечно, плохо, зато Малколм не записал меня в психи. Что неминуемо бы произошло, расскажи я ему о женщине, которая была городом – или его душой, – и о содержимом ее большой черной сумки.

– Слушай, а ты знаешь, что всегда гарантирует тебе крепкий ночной сон?

– Послушать, как ты играешь?

– Стакан молока перед тем, как ты уляжешься в кровать. Чтобы запить таблетку бенедрила.

– Я не принимаю снотворное и никогда не буду.

– Бенедрил – не снотворное. Это препарат против аллергии.

– У меня нет аллергии.

– Тогда тебе показаны прогулки в сельской местности, Иона.

– Ты хочешь играть?

– А чего ради, по-твоему, я принес топор?

И мы заиграли. Происходило все в 1967 году, когда история рок-н-ролла насчитывала не так уж много лет, и мы любили эту музыку, действительно любили, а что-то и играли. Но, по правде говоря, нас следовало считать реликтами, родившимися слишком поздно, потому что душой и сердцем мы принадлежали эре свинга. Поскольку днем раньше мы выяснили, что оба знаем композитора-песенника и аранжировщика Сая Оливера, мы исполняли партии рояля и саксофона, как слышали их на виниле, стараясь не отходить от его аранжировки песни «На берегу в Бали-Бали»[47], которую он сделал для оркестра Джимми Лансфорда, великого музыкального коллектива своего времени, а потом свинганули мелодию «Да, конечно», аранжировку которой Оливер сделал для Томми Дорси.

Мы играли уже минут пятнадцать, когда раздался дверной звонок. Сидя за роялем, я видел, что на крыльце стоит девушка. Лет семнадцати, с забранными в конский хвост волосами.

Малколм тоже ее видел.

– Это моя сестра, Амалия, – и пошел открывать дверь.

Если тебе десять, ты уже способен понять, что женщина красивая, но оценить это можешь, если только она лет на десять – больше даже лучше – старше тебя, и вы живете в разных мирах. Более молодые представляются в лучшем случае незваными гостями, в худшем – вызывают раздражение, но все равно воспринимаются чужаками, мешающими мальчишкам делать то, что им хочется.

Впервые увидев Амалию Померанец, я собрался невзлюбить ее, и первые полчаса у меня, возможно, получалось. Я признавал, что она симпатичная, но не считал красавицей, сравнимой с моей мамой, хотя не ставил под сомнение, что ее глаза удивительные, оттенком точно соответствовавшие леденцам «Лайвсейвер» со вкусом лайма. Мне не нравилось, как сестра Малколма одевалась, потому что ее стильность только подчеркивала отсутствие этого самого стиля у ее брата. В блузке в вертикальную сине-белую полоску и с короткими рукавами, в брюках клеш с широким красным кожаным поясом и большой пряжкой, в белых парусиновых туфлях на подошве и каблуке из синей резины, она напоминала Джиджет[48], которая перебралась с побережья в глубь материка и оделась в соответствии с модой шестьдесят седьмого года.

Думаю, я поморщился, увидев ее с кларнетом. Потому что, по моему тогдашнему мнению, основанному на составах великих оркестров эры свинга, женщинам в мире джаза отводилось только одно место – у микрофона.

Она даже не стала ждать, что ее представят.

– Привет, Иона, – начала с места в карьер, – если ты играешь даже в два раза хуже того, как мне говорили, тогда выступать тебе в «Карнеги-холле», забитом под завязку, прежде чем я встречу парня, с которым пойду на второе свидание. Если я вообще такого встречу. Не могу дождаться момента, когда ты застучишь по клавишам. – Она также принесла небольшую сумку-холодильник. – Это наш ланч. Только поставлю в холодильник и вернусь, – с тем и прошествовала на кухню в глубине дома.

Я мрачно глянул на Малколма.

– Ты не говорил, что у тебя есть сестра.

– Она классная, правда?

– Точно, вроде бы ничего.

– Лучше не бывает. Ты увидишь.

– Она не собирается играть на кларнете?

– Может, и сыграет, – ответил он. – В зависимости от того, захочет присоединиться к нам или нет.

– Дилетантка, – в моем голосе слышалось пренебрежение.

– Она хороша. Играет с девяти лет.

– Я играю с восьми.

– Да, но тебе только десять.

У меня не осталось слов, кроме: «Господи!» – и я перекрестился.

Из кухни Амалия вернулась только с кларнетом.

– Мне нужна веселая музыка, парни, потому что утро выдалось скучное. Я все постирала, половину погладила, прибралась на кухне, перемыла посуду после завтрака. – Тут она повернулась ко мне: – У моей матери слишком много дел, чтобы заниматься домашней работой. Надо выкурить две пачки «Лаки страйкс», провести два часа с миссис Яблонски, которая живет по соседству, анализируя грустные подробности семейной жизни других наших соседей, посмотреть все мыльные оперы, а потом и викторины, в которых она не раз и не два пыталась принять участие. Особенно ее раздражает, что не удается попасть в вечерние игровые шоу. Она хотела поучаствовать в «Угадай, кто я»[49], но речь шла о профессии, и она находила это несправедливым. И она хотела поучаствовать в «У меня есть секрет»[50], но все известные ей секреты касались семейных отношений наших соседей, многие из которых слишком рискованны для телевидения, – Амалия плюхнулась на диван. – Порадуйте меня музыкой, которая заставит меня забыть, что я – рабыня.

Мы сыграли ей Эллингтона. Начали с «Атласной куклы», перешли к «Прыгая от радости», пытаясь передать все очарование и мощь большого оркестра, хотя и понимали, что двум мальчишкам нечего и пытаться. Когда заиграли «Выходя на жизни ринг, мы всегда танцуем свинг», Амалия вскочила с дивана, схватила кларнет и присоединилась к нам. Мелодию она, похоже, знала не очень хорошо, но интуитивно чувствовала, как в нее встроиться.

– Великолепно, вы просто чудо, я развеселилась, – сказала она, когда мы закончили. – Время ланча. Если вы не хотите, чтобы я все съела сама, то должны помочь мне накрыть на стол, и я не желаю слышать отговорки, что «мальчикам-на-кухне-не-место».

Они принесла три потрясающих сандвича с колбасой, ветчиной, сыром и овощами, картофельный салат, макаронный с черными оливками и рисовый пудинг на десерт. Все приготовила сама, сандвичи между стиркой и мытьем посуды, остальное – днем раньше. Все было удивительно вкусным, и я не знал, что произвело на меня большее впечатление: ее кулинарные способности или манера есть. При росте пять футов и пять дюймов, стройная, как модель, она, судя по аппетиту, без труда могла съесть все, что принесла.

Аппетитом Малколм сильно уступал сестре, но его манера есть производила более яркое впечатление. Они взяли по одной тарелке, но Малколм положил на свою только сандвич. Для салатов воспользовался маленькими блюдцами, причем, если представить себе большую тарелку циферблатом часов, одно, с макаронным салатом, поставил точно на десять часов, а с картофельным – на два. Первый ел вилкой, второй – ложкой. Края сандвича срезал и отложил в сторону, есть так и не стал, то, что осталось, разделил на три равные части, как мне показалось, именно равные, с точностью до миллиметра.

Поскольку Амалия никак не прокомментировала застольные ритуалы Малколма, промолчал и я. С годами я видел, как нарастает его обсессивно-компульсивное расстройство, и мог не корить себя за то, что являюсь главной причиной такого его состояния, поскольку многие ритуалы появились у него задолго до нашего знакомства.

Я не стану говорить, что Амалия Померанец узурпировала застольный разговор, но она умело его направляла. Пыталась разговорить меня, и ей это удалось. Завороженный ею, я заливался соловьем, когда не набивал рот. Она больше не вызывала у меня неприязни, я просто не мог испытывать к ней неприязнь. Малколм тоже иногда вносил в разговор свою скромную лепту, но я не собираюсь рассказывать вам о том, что говорил он или говорил я. Во-первых, это неинтересно, во-вторых, я забыл практически все, за исключением сказанного Амалией. Она оказалась первым семнадцатилетним человеком, что мужского, что женского пола, соблаговолившим поговорить дольше минуты с десятилетним мальчишкой. В какой-то степени она, разумеется, притворялась, что ей интересны мои рассказы, но убедила меня, что не считает потерянным время, проведенное за одним столом с нами.

Мне хотелось знать, почему она выбрала кларнет, и ответила она без запинки:

– Чтобы раздражать моих родителей, раздражать до такой степени, чтобы они заставили меня практиковаться в гараже, где я могла дышать воздухом, который пахнет автомобильным маслом, резиной и плесенью, а не сигаретным дымом. Они соревнуются, мама и папа, кто быстрее заболеет раком легких. И в гараже я не слышу их бесконечного, давящего молчания.

– Твити они говорят больше, чем друг дружке, – добавил Малколм.

– Твити – попугай, который живет в клетке в нашей гостиной и с горьким негодованием наблюдает за нами, – объяснила Амалия. – По большей части, потому что терпеть не может сигаретного дыма. А сюсюканье родителей, когда они к нему обращаются, едва не сводит его с ума. По моему разумению, давным-давно у мамы с папой произошел какой-то серьезный конфликт, и они высказали все, что хотели сказать по тому поводу, после чего не простили ни друг дружку, ни себя, и теперь не хотят говорить между собой ни о чем. Наш отец – токарь, но не просто токарь, а еще и руководит бригадой токарей и, как я понимаю, зарабатывает хорошие деньги. Но, судя по другим токарям, которых я встречала, людям, с которыми он работает, может, эта такая особенность токарей: они молчаливые. Потому что он особо не говорит ни со мной, ни с Малколмом.

– Мы от него слышим, – вставил Малколм, – разве что: «Унеси его в гараж» или «Я всего лишь хочу посмотреть этот маленький телик и забыть про говняный день на работе! Неужели это надо объяснять вам обоим?».

– Но, по крайней мере, папа – не злой, – заметила Амалия. – Никогда не бил мать или нас, а это уже что-то. Он не злой и не безразличный.

– Он безразличный, – возразил Малколм.

– Да, – кивнула Амалия, – сейчас он безразличный, но, возможно, на самом деле он не такой. Родился не таким. Возможно, жизнь сделала его безразличным. Разочарование, сожаление и еще, кто знает, что сделали его таким. Может, он и хочет не быть таким, но вжился в эту роль, вмерз в нее и не знает, как выйти из нее.

– Отец таким родился, – заявил Малколм, – и меньше всего на свете ему хочется выйти из этой роли. – Он повернулся ко мне: – Амалия уезжает. Она получила полную стипендию, с питанием, местом в общежитии, со всем, в университете штата. Отбывает в сентябре. Она собирается стать писательницей. Очень талантливая.

Амалия очаровательно покраснела.

– Я не талантливая, Малколм, просто люблю язык, доверху наполнена словами, и есть у меня умение приставлять их друг к дружке. Но я не уверена, что мне следует ехать. Может, сначала лучше найти работу. Подождать несколько лет. Деньги на карманные расходы в стипендию не входят.

Малколм скривился.

– Будут у тебя карманные деньги. Пусть наш старик не хочет, чтобы ты училась в колледже, но все равно поделится с тобой какой-нибудь мелочью. И я тебя знаю. Найдешь работу на неполный день и все равно будешь получать одни пятерки.

Он отделил от макаронного салата все кусочки черных оливок, и не потому, что не любил их. Просто сначала съел макароны, а только потом – оливки.

– Почему твой отец не хочет, чтобы ты поехала учиться в колледж? – спросил я.

– Речь не о том, что он не хочет отпускать меня учиться в колледж, чтобы я стала писательницей. Просто он страшится того дня, когда уедет и Малколм. Тогда в доме останутся они двое и попугай, и это будет ад.

– Ему не нравится, что ты продолжишь образование, – гнул свое Малколм, – потому что ты уже превзошла его. Цитирую: «Померанцам не нужен колледж, они никогда в нем не учились, мы не водили дел с высоколобыми». – Малколм повернулся ко мне, и в его увеличенных линзами глазах я прочитал страх: он боялся, что его сестра откажется от стипендии. – Она не хочет ехать в университет и оставлять меня с ними, потому что я уже социальный изгой.

– Никакой ты не социальный изгой, Малколм, – Амалия покачала головой. – Да, ты неуклюжий, но это пройдет.

– Я – неуклюжий социальный изгой и горжусь этим. Если в сентябре ты не уедешь в колледж, это будет моя вина, целиком моя, и я не смогу с этим жить, и я вышибу себе мозги.

– Ты не вышибешь себе мозги, маленький братец. Ты падаешь в обморок при виде крови, и у тебя нет оружия.

– Оружие я раздобуду и умру до того, как эту самую кровь увижу. Так что тебе лучше уехать в колледж.

Я попытался помочь.

– Он уже не будет социальным изгоем после того, как я с ним поработаю, Амалия. И здесь живут дедушка Тедди и моя мама, а для них он всегда желанный гость.

Покончив с пудингом, мы так и не вернулись к музыке. Говорили, пока прибирались на кухне, потом сели за стол и снова говорили, а время летело очень быстро.

И одно, из сказанного Амалией о Малколме, мне не забыть никогда:

Он думает, что музыка в нем лишь благодаря моему присутствию рядом, поскольку он всегда видел меня с кларнетом в руках, но это неправда. Музыка, которую я играю, обусловлена железной решимостью и многочасовыми занятиями, и она – наперсток слюны в сравнении с океаном врожденного таланта Малколма. Ты слышал, как я играю, Иона. Моего мастерства вполне хватит для оркестра, выступающего на танцах в доме ветеранов зарубежных войн или даже в Лосином зале, но у Малколма, как, впрочем, и у тебя, настоящий талант, и он поднимется на самую вершину. Папу и маму музыка интересует не больше чемпионатов по шахматам, поэтому Малколм не верит, что каким-то образом его музыка доходит до их сердец, но она доходит, так же как доходят слова моих рассказов.

– Теперь ее лаймово-зеленые глаза смотрели на брата. – Без меня никто не будет поддерживать тебя и твою музыку. Вдруг я вернусь на Рождество и увижу, что ты забросил саксофон и завел себе попугая?

– Если ты не уедешь в сентябре в колледж, я вышибу себе мозги, – повторил Малколм.

– Даже если бы ты смог это сделать, где двенадцатилетний пацан добудет оружие?

– В таком городе, как наш, полно плохишей и нет недостатка в дегенератах, которые продадут ребенку что угодно.

– И ты знаешь многих этих дегенератов, так?

– Я их ищу, – ответил Малколм.

Они взяли в руки инструменты, чтобы уйти домой, около четырех часов, но мне не хотелось, чтобы они уходили. Я не хотел, чтобы уходила Амалия. И в равной степени не хотел, чтобы уходил Малколм.

Стоял на крыльце, наблюдая, как они пересекают улицу. Когда впервые увидел Амалию, подумал, что она симпатичная, но не красавица. Теперь не сомневался, что она суперкрасивая. Корил себя за то, что из-за одежды сравнил ее с Джиджет, пусть и не сказал об этом вслух, потому что теперь видел, с каким вкусом она одета. В сине-белой полосатой блузке и белых клешах с красным ремнем выглядела она замечательно. Иногда девушка может не обладать классическими лицом и фигурой, но одевается с таким вкусом, что, глядя на нее, ты не заметишь и дюжины красавиц, которые пройдут мимо обнаженными. Такой и была Амалия. А еще умной. И веселой. И заботливой.

Я влюбился. Само собой, в мои десять лет речь не могла идти о романтической любви. Я не начал откладывать деньги на обручальное кольцо и размышлять об идеальном месте для проведения медового месяца. Я полюбил ее точно так же, как любил дедушку Тедди и мою маму, как мистера Иошиоку. Я говорю о любви чистой и платонической, но такой сильной, что мне хотелось стать хозяином этого мира и положить его к ее ногам.

55

Тем временем в Чарльстоне, штат Иллинойс, Сецуко Нозава доказала, что слова у нее не расходятся с делом. Собственно, она сама так заинтересовалась расследованием, что не только доложила о результатах по телефону, но и написала мистеру Тамазаки из «Дейли ньюс» подробный отчет, который отослала по почте, и мне он оказался весьма полезным при восстановлении в памяти тех событий. Среди прочего, миссис Нозава посещала писательский семинар в университете, надеясь, что когда-нибудь сумеет написать книгу о годах, проведенных в лагере для перемещенных лиц, и она подумала, что составление этого отчета послужит ей хорошей практикой.

В компании своей собаки, Тосиро Мифунэ (названной в честь японского актера), она поехала на ярко-красном «Кадиллаке-Эльдорадо» в соседний город Мэттон. Будучи женщиной миниатюрной, ей приходилось класть на сиденье надувную подушку, чтобы возвышаться над рулем. Тосиро Мифунэ, большому шоколадному лабрадору-ретриверу, никакой подушки не требовалось.

В военной академии она припарковалась позади здания библиотеки кампуса, оставила оба левых окна открытыми, чтобы собака не перегрелась в жаркий июльский день. Она слышала всякие истории о студентах-хулиганах, но не боялась, что у кого-то из них возникнет идея проехаться на «Кадиллаке». Тосиро Мифунэ мягкостью характера не отличался от других собак этой породы, но миссис Нозава научила его рычать на манер разъяренного самурая и скалить огромные зубы, если кто-то пытался подойти к «Эльдорадо». Она знала, каких усилий воли это требует от ее пса: он предпочел бы не пугать людей, а лизать им руки. Но по возвращении она собиралась наградить его добрым словом и двумя печеньями.

Не так уж много студентов – кадетов, как называл их библиотекарь – находились в зале, когда миссис Нозава подошла к главной стойке. Несмотря на не самые приятные воспоминания о войне, она не боялась людей в форме, но ее тревожил вид тринадцатилетних мальчишек, одетых, как настоящие солдаты. Она сказала библиотекарю, мистеру Теодору Кеклу, что один из выпускников академии несколькими годами раньше оказал ей и ее мужу неоценимую услугу, и она всегда сожалела о том, что недостаточно отблагодарила юношу. Поэтому у нее возникло желание найти его теперь и выразить свою искреннюю благодарность.

К сожалению, пусть она и знала, что кадет закончил академию в пятьдесят девятом году, она не могла вспомнить его имя. Но даже восемь лет спустя ее не покидала уверенность, что она узнает его по фотографии. Она полагала, что в библиотеке должны храниться ежегодники с фотографиями выпускников. Мистер Кекл – позднее она описала его, как «длинную макаронину с торчащими, как пики, усами» – подтвердил ее предположение и отвел к полкам, на которых хранились все материалы, связанные с историей уважаемого учебного заведения, которое уже пятьдесят лет формировало у своих учеников бойцовский характер и вдохновляло на подвиги.

Открыв ежегодник с фотографиями выпускников 1959 года, она уже через минуту нашла Лукаса Дрэкмена и ксерокопировала его фотографию. Уходя, сказала макаронине с усами, что хочет показать ксерокопию мужу, чтобы получить подтверждение, что память ее не подвела.

Истомившийся на переднем пассажирском сиденье Тосиро Мифунэ принялся вилять хвостом и повизгивать от радости, увидев приближающуюся миссис Нозаву. Она осыпала пса добрыми словами, и печенья с ее пальцев он взял очень мягко, будто кролик, щиплющий траву.

Вернувшись в Чарльстон, она пошла в магазин канцелярских товаров, который принадлежал Кену и Бетти Норберт. Они с Бетти работали в некоммерческой организации по спасению бродячих собак и состояли в одном клубе рукоделия. Кен Норберт и мистер Нозава вместе играли в теннис и являлись членами торгово-промышленной палаты Чарльстона. Если бы этим магазином владели не Норберты, а кто-то еще, миссис Нозава все равно бы их знала.

Помимо канцелярских товаров магазин предлагал абонентские ящики. Тогда эта услуга еще не получила широкого распространения. Альтернатива состояла в отправке почтовой корреспонденции «До востребования». Ее получали, отстояв очередь к клерку за стойкой, который тратил немало времени на поиск каждого письма или бандероли. Абонентские ящики пользовались спросом, потому что далеко не всем хотелось проводить время в одном из местных почтовых отделений. Именно здесь на имя Дугласа Атертона арендовали абонентный ящик, куда круизная компания направила билет на тот рейс по Карибскому морю.

Для того, чтобы исключить использование абонентского ящика для противоправной деятельности, у тех, кто хотел его арендовать, Норберты требовали два документа, удостоверяющие личность. Однако в те невинные времена принимались чуть ли не любые документы, по большей части без фотографии.

Кен в день прибытия миссис Нозавы не работал, но Бетти была на месте, с двумя сотрудниками и лабрадором-ретривером Спенсером Трейси.

В магазине имена абонентов, их адреса, представленные документы и подтверждения платежей заносили в специальную книгу, причем старые Кен никогда не выбрасывал. На всякий случай. Склонившись над книгой 1961 года, обе рукодельницы выяснили, что Дуглас Атертон арендовал ящик первого июня, заплатив наличными за год. В качестве документов представил карточку социального страхования и студенческий билет Восточного Иллинойского университета, расположенного в Чарльстоне.

Миссис Нозава переписала всю эту информацию и показала приятельнице страницу ежегодника с восемью фотографиями. Ни одного из выпускников, само собой, не звали Дуглас Атертон, и, по прошествии шести лет, ни в одном Бетти не опознала человека, который арендовал абонентный ящик.

Когда миссис Нозава вернулась к «Кадиллаку» и села за руль, Тосиро Мифунэ принялся обнюхивать ее руки, потому что в магазине она несколько раз погладила Спенсера Трейси.

Подошло время кормежки Тосиро Мифунэ, после чего псу полагалась получасовая прогулка. Поскольку миссис Нозава всегда отличала главное от второстепенного, она не собиралась ни смещать время кормежки, ни лишать Тосиро части отведенного на прогулку времени. Потом ей требовалось переодеться к обеду с мужем и еще одной парой.

Из магазина канцелярских товаров она поехала домой, собираясь утром продолжить расследование, которое начала с подачи мистера Ябу Тамазаки из «Дейли ньюс». Она обещала связаться с ним не позднее завтрашнего вечера, и он никоим образом не намекнул, что информация требуется ему раньше. Между прогулкой и переодеванием она успела позвонить ему и доложить о предварительных результатах, и даже чуть покраснела, когда он похвалил ее за проявленные ум и эффективность, добавив, что она – «настоящий Сэм Спейд»[51].

По пути на обед мистер Нозава спросил, не грозит ли это расследование какой-нибудь опасностью. Его жена ответила, что ее дорогие родители, так же как родители мистера Тамазаки, были иссеями, то есть эмигрантами первого поколения, и даже полнейшие незнакомцы оставались связанными нерушимыми обязательствами. Он согласился. По словам миссис Нозава, он обычно с ней соглашался. И одобрил ее решение написать письменный отчет, оттачивая свое мастерство изложения фактов на бумаге, за что я ему очень признателен.

56

За шесть недель после переезда из квартиры в доме без лифта в дом дедушки мистер Иошиока звонил мне пару раз, всегда днем, когда я был дома один, чтобы спросить, все ли у меня хорошо и продолжаю ли я играть на рояле. Я рассказывал ему о тех пустяках, которые происходили в моей жизни, а он делился со мной сведениями о жизни в многоквартирном доме, из которого мы уехали.

В тот вторник, после ухода Малколма и Амалии, но до возвращения мамы и дедушки, мистер Иошиока позвонил вновь, в четверть пятого.

– Как прошел твой день, Иона? – спросил он.

Я подумал о мисс Перл: ее совете, предупреждении, признании, что она – душа города, которая обрела плоть, и о большой черной сумке с удивительным содержимым.

– Пожалуй, мне от него досталось, – ответил я и рассказал обо всех событиях этого дня, за исключением мисс Перл. Если бы я когда-нибудь рассказал ему о ней, это могло произойти только в личном разговоре, лицом к лицу. Прежде чем он успел спросить, что случилось, я добавил: – Но при этом все у меня хорошо, просто отлично, я познакомился с такими клевыми ребятами, которые живут напротив.

Он позвонил по делу, не для того, чтобы поболтать.

– Ты видел сегодняшнюю газету? «Дейли ньюс» за вторник?

– Газету принесли, но я ее не раскрывал. Да и потом, в ней не все новости.

– На первой странице фотоснимок вчерашней демонстрации у Городского колледжа. Среди тех, кто на фото, мистер Смоллер и мисс Делвейн.

– Я видел их вчера по телику.

– Как тебе известно, телевизора у меня нет, и перспектива увидеть мистера Смоллера на экране не подвигнет меня на такую покупку.

– Я смотрел… увидел и моего отца.

– Это интересно. Твоего отца на фотографии нет.

– Они что-то замышляют. На войну им глубоко плевать.

– Прочитай газету, – предложил мистер Иошиока. – Думаю, ты увидишь, почему они пришли к Городскому колледжу. Но сначала я должен сказать тебе, что мистер Камазаки и мистер Отани наконец-то связались со мной. История обрела продолжение, и полную информацию я получу завтра. Я бы хотел увидеться с тобой в четверг. Когда тебе будет удобнее?

Учитывая, что дедушка и мама понятия не имели о темах, которые нам предстояло затронуть, я ответил, что ему лучше приехать от одиннадцати до четырех. В это время никто не узнал бы о его визите и, соответственно, не задал бы неудобные вопросы.

– Я приеду в два часа дня. А теперь я должен сказать тебе кое-что еще. Две недели тому назад твой отец и мисс Делвейн съехали с квартиры, в которой жили, и теперь никто не знает, где их искать. По компетентному мнению мистера Отани, они перешли на нелегальное положение.

– И что это означает?

– Это означает, что они заметают следы, ожидая, что в какой-то момент власти начнут их разыскивать. Возможно, они уже живут под вымышленными именами. Если они, как ты говоришь, что-то замышляют, помимо того, что уже сделали, то это что-то случится летом, скорее раньше, чем позже.

Мисс Перл, моя сверхъестественная наставница, пришла ко мне с советом и предупреждениями, потому что в ближайшем будущем меня поджидает некий поворотный момент, и отделяют меня от него дни – не годы. Этим летом, сказал мистер Иошиока. Одно подтверждало другое.

– В четверг я расскажу тебе больше, Иона, – добавил мистер Иошиока. – Я не хотел тебя пугать. Надеюсь, не испугал.

– Нет, сэр. Что бы ни случилось, в долговременной перспективе все будет хорошо.

– Это чисто буддийская позиция.

– Что?

– Очень мудрая, – ответил он вместо того, чтобы объяснить. – Самая мудрая. Увидимся послезавтра, в два часа дня. И пусть все у тебя будет в порядке, Иона.

– Я на это надеюсь. То есть, все так и будет. Все у меня будет в порядке. И вам желаю того же.

57

На первой странице «Дейли ньюс», над сгибом, мисс Делвейн и мистер Смоллер выглядели так, словно прибыли с разных планет, чего там, из разных солнечных систем. Она могла родиться на планете Супергорячих женщин, тогда как он прилетел на Землю с планеты Несчастных мужчин.

Читая статью, я быстро понял, что имел в виду мистер Иошиока, когда говорил, будто газета, возможно, объяснит мне интерес это странной маленькой банды к Городскому колледжу.

Когда демонстрация подходила к концу, взорвались семь бомб, одна вслед за другой, по всему кампусу. Никого не убило, никто не получил тяжелых ранений, правда, шестерых все-таки немного зацепило. Власти не сомневались, что бомбы сознательно расположили так, чтобы избежать жертв, с тем, чтобы создать полнейший хаос, отвлечь полицию, а особенно – службу безопасности кампуса.

С хаосом получилось. Когда взрывы загремели со всех сторон, демонстранты не знали, куда бежать, поэтому побежали в разные стороны, сталкиваясь друг с другом. Бомбы на самом деле представляли собой большие дымовые шашки, так что кампус сразу заволокло огромными клубами дыма. Мало того, что дым уменьшал видимость, так от него еще слезились глаза, и все расплывалось.

Сотрудники службы безопасности кампуса оставили свои посты и привычные маршруты патрулирования, бросившись к местам взрывов в полной уверенности, что многие раненые нуждаются в их помощи. Охранник галереи Альберта и Патрисии Бартон, примыкающей к Колледжу Искусств, запер дверь перед тем, как покинуть ее, но два человека, ограбивших галерею, открыли дверь восьмой бомбой.

Камеры наблюдения их зафиксировали: скорее всего, мужчины, одетые в черное, в масках и перчатках. В галерее проходила выставка китайского нефрита семнадцатого – начала девятнадцатого столетий: вазы, жаровни для благовоний, ширмы, чаши, статуэтки людей и животных, жезлы, бутылочки для нюхательного табака, драгоценности… Грабители двигались по большому залу уверенно, словно знали, что им требовалось, игнорируя тяжелые экспонаты, забирая драгоценности – ожерелья, подвески, серьги – и самые старые, с искусной резьбой, бутылочки для нюхательного табака. На все у них ушло пять минут.

Предварительный подсчет показал, что украденное стоило чуть больше четырехсот тысяч долларов, по тем временам огромная сумма. Эксперты предполагали, что воры крали все это не для продажи, потому что уникальность многих вещей сразу бы их выдала. Скорее всего, выполнялся заказ богатого коллекционера, который хотел заполучить все эти произведения искусства для личной коллекции, а не для того, чтобы кому-то показывать.

Высказывалось также предположение, что воры имели тесные связи с той или иной антивоенной организацией. Протестующие появились в Городском колледже неожиданного для властей, тогда как воры заранее узнали о готовящейся демонстрации и успели не только обследовать выставку, но и найти места для закладки бомб. Для этого им не требовалось входить в число организаторов демонстрации: хватило бы и информации о времени ее проведения.

Первым делом у меня возникло желание сунуть газету в мусорное ведро под раковиной, достать из него мешок, завязать узлом и отнести в мусорный контейнер у дома. Если бы моя мама увидела фотографию мисс Делвейн, которая выглядела, как супермодель, у нее защемило бы сердце. Если бы узнала мистера Смоллера, несмотря на бандану, кто знает, какие у нее могли возникнуть вопросы. Прикидываясь, что разделяю ее изумление и недоумение, я мог допустить ошибку, которая привела бы к новым, куда более опасным для меня вопросам. В свое время причины для секретности выглядели правильными и благородными, но теперь я уже сомневался в их правильности и благородстве.

С другой стороны, выброси я газету, дедушка Тедди поинтересовался бы, что с ней сталось, а мне не хотелось говорить, что ее не приносили, не хотелось начинать врать и ему. Мой дедушка никогда не сталкивался с мисс Делвейн, а мистера Смоллера видел раз или два, и на расстоянии, так что едва ли узнал бы его. Моя мама никогда не читала всю газету и обычно пропускала истории, связанные с насилием, потому что они портили ей настроение.

Я решил довериться удаче, положиться на судьбу. Сложил газету так, что она выглядела нетронутой, и вернул в пакет из тонкого пластика, в котором ее бросили в наш палисадник. Потом положил на стол рядом с дедушкиным креслом.

По вторникам дедушка Тедди в ресторане отеля не играл. Так что мне предстоял долгий вечер нервного ожидания: а вдруг мама все-таки увидит фотографию. Я решил пораньше улечься в кровать с книгой, как бы спрятаться. Если бы она увидела фотографию в мое отсутствие, то, возможно, не упомянула бы в разговоре со мной.

Да и в любом случае, события этого дня вымотали меня. Я полагал, что засну рано: еще один способ спрятаться.

58

Позже, после обеда, когда мама, дедушка Тедди и я убирали со стола, пришла Амалия Померанец, без Малколма, с предложением, которое, по моим представлениям, мама отвергла бы с порога. Семнадцатилетняя, очень ответственная, Амалия уже почти два года ездила на автобусе в разные районы города, безопасные места, чтобы посмотреть дневной спектакль, посетить музей, прослушать лекцию, все такое. Ее родители не возражали против того, чтобы она брала с собой Малколма, и теперь, поскольку этот ботаник-саксофонист подружился со мной, она надеялась, что и мне позволят присоединяться к ним в этих экспедициях.

Дедушка хорошо знал Амалию, был о ней самого высокого мнения, не сомневался, что она привезет меня домой «без единого синяка и шишки», о чем и сказал маме, на лице которой отражалось сомнение. Я верю, что дальнейшее поведение Амалии не определялось предварительным расчетом, она просто не могла оставаться в стороне, когда люди занимались делом, поэтому, рассказывая о бесплатном концерте фолк-музыки в Прибрежном парке, на котором она побывала двумя неделями раньше, Амалия подошла к раковине, набрала горячей воды, добавила жидкого мыла и начала мыть нашу обеденную посуду. Скоро, когда Амалия споласкивала тарелки, а мама их вытирала, они болтали и смеялись, как две закадычные подруги, познакомившиеся задолго до моего рождения.

К тому времени, когда я отправился в спальню с книгой, предложение Амалии приняли в полном объеме. И уже на следующий день мне предстояло отправиться с ней в какой-то модный художественный музей, чтобы посмотреть на картины, которые днем раньше вызывали бы у меня разве что рвотный рефлекс. Но теперь, раз Амалия считала, что их надо посмотреть, я нисколько не сомневался в ее правоте.

Уже в пижаме, лежа в кровати, я не мог сосредоточиться на книге. На прикроватном столике стоял маленький транзисторный приемник с наушником, и я попытался найти музыку, которая поднимет мне настроение. Не получилось. Я достал флорентийскую жестянку из ящика прикроватного столика, посмотрел на ксерокопию страницы из книги о Манзанаре, с фотографиями матери и сестры мистера Иошиоки. Они вызвали мысли о войне и о бунтах, о том, что все убивают всех. Единственным, что как-то успокоило меня, стала хайку на маленьком прямоугольнике из плотной бумаги, который прислали с букетом цветов на похороны бабушки. Я читал хайку снова и снова: «Заря встает / И бутоны открываются / Ворота рая».

События этого дня придавили мою голову к подушке. Я заснул. Ближе к утру мне приснился сон. В этом сне мой отец душил Фиону, а я по какой-то причине хотел его остановить, хотя она пугала меня больше, чем он. Потом что-то изменилось, и я увидел, что это – не Фиона, а моя мать, и галстук врезается в ее шею. Глаза матери затуманились, она умирала. Я пытался закричать, зовя на помощь, но обнаружил, что у меня нет языка. Попытался ударить его, расцарапать лицо, но кистей у меня тоже не было. Руки заканчивались запястьями, с браслетами свернувшейся и засохшей крови.

Я проснулся, сел, откинул простыню, перебросил ноги через край кровати, в темной комнате, тяжело дыша. Совершенно бодрый, с ясной головой, встревоженный. Я боялся не самого кошмара, а того, что услышу голос мисс Перл или увижу ее силуэт, а это послужило бы подтверждением, что ужас, увиденный во сне, – пророческий.

Испытав огромное облегчение от того, что в комнате ее нет, я тут же заметил что-то бледное за сетчатым экраном, который закрывал окно, нижнюю раму которого я поднял еще вечером, чтобы дать доступ свежему воздуху. Подумал, что это лицо человека, который мог наблюдать, как я сплю, на манер Фионы Кэссиди, еще и сфотографировавшей меня. Если давно ожидаемый кризис приближался, как думали мы с мистером Иошиокой, тогда трусость – или даже колебания – могли стать для меня смертельными, я бросился к окну, чтобы противостоять тому, кто шпионил за мной. Никого не увидел, только комар бился о металлическую сетку, настолько беззвучно, что слышал я только удары своего сердца. Если кто-то и наблюдал за мной, то этот незваный гость – он или она – поспешно исчез, но, скорее всего, бледное пятно нарисовало мне мое богатое воображение.

59

Следующим утром, покормив и выгуляв Тосиро Мифунэ, миссис Сецуко Нозава, не нарушая скоростной режим, поехала через Чарльстон, штат Иллинойс, к Восточному Иллинойскому университету. Собаке на этот раз захотелось ехать, высунув голову из окна. При скорости выше двадцати пяти миль в час она могла серьезно повредить глаза, окажись в воздухе какие-то твердые частички.

Хотя миссис Нозава ехала кружным путем, по спальным районам, где максимальная разрешенная скорость движения была существенно ниже, чем в других местах, несколько нетерпеливых водителей пытались гудками побудить ее прибавить газа. Она же ехала с высоко поднятой головой, не обращая внимания на их недовольство, не реагируя на грубые слова или непристойные жесты, обращенные к ней. После каждого гудка она говорила: «Наму Амида!» – что означало: «Будда простит». И есть бы не тон, создавалось ощущение, что она тоже прощает всех этих торопыг. Пес, тонко чувствующий настроение хозяйки, свирепо рычал при каждом «Наму Амида».

В отделе связей с выпускниками университета симпатичная рыжеволосая девушка с россыпью веснушек на лице и внушительной грудью оказала миссис Нозаве всяческое содействие. Миссис Нозава повторила выдуманную историю о студенте, который оказал ей и ее мужу неоценимую услугу, но девушка с волосами цвета пламени объяснила, что они не вправе делиться адресами выпускников. Миссис Нозава ответила, что она прекрасно понимает ситуацию, и ей лишь нужно узнать, может ли отдел связей отправить ее благодарственное письмо этому молодому человеку, который уже покинул стены университета. Конечно же, девушка с радостью согласилась оказать миссис Нозаве такую услугу.

Сама миссис Нозава сильно сомневалась, что Лукас Дрэкмен посещал университет под именем Дугласа Т. Атертона. По ее мнению, он, скорее всего, подделал и карточку социального страхования, и студенческий билет, чтобы получить возможность арендовать абонентский ящик в магазине Норбертов. Однако она назвала девушке фамилию Дрэкмен и предполагаемый год завершения учебы – 1963. Через минуту получила подтверждение, что Лукас Дрэкмен действительно закончил Восточный Иллинойский университет, и миссис Нозава обещала, что через пару дней привезет письмо в запечатанном и снабженном маркой конверте, хотя делать это не собиралась.

Мистер Тамазаки из «Дейли ньюс» надеялся выяснить, стараниями миссис Назавы, что Лукас Дрэкмен проживал около Чарльстона в тот период времени, когда миссис Рената Колшак исчезла с круизного лайнера в Карибском море. В этом случае появлялась возможность утверждать, что он арендовал под вымышленным именем абонентский ящик, в который и направили билет на тот же круизный лайнер для Дугласа Т. Атертона. На этом миссия миссис Нозавы и заканчивалась.

Чуть позже, из своего кабинета в одной из химчисток, из которого она руководила коммерческой империей, принадлежащей ей с мужем, миссис Нозава позвонила мистеру Тамазаки, который поблагодарил ее от всего сердца. Она тоже полагала, что в этой истории поставлена последняя точка, но через несколько часов убедилась в обратном.

60

В центре города я бывал с мамой, но никогда в компании мальчишки с таким же, как мой, чувством юмора и под присмотром девушки-подростка, такой милой, что люди улыбались, глядя на нее. Когда она торопливо переводила нас через улицу и стремительно поднималась по длинной лестнице, ее конский хвост летал из стороны в сторону.

Мама дала мне пятьдесят центов, стоимость ученического билета в художественный музей, и деньги на ланч. Я чувствовал себя богатым, свободным и готовым к приключениям… но тихая паранойя никуда не делась.

На остановке, с которой нам предстояло уехать и где мы ждали автобуса, мое внимание привлек черный «Шевроле», в котором сидели двое мужчин, припаркованный в полуквартале. Автомобиль стоял под деревом, в тени, и я не мог видеть их лица, но практически убедил себя, что это Лукас Дрэкмен и мой отец.

Я помнил, что рассказала мисс Делвейн мистеру Отани, когда болтала с ним в канун Нового года: ее бойфренд, который недавно развелся, только и говорит о том, что заберет сына к себе. Если в автомобиле и на самом деле находились мой отец и Лукас Дрэкмен, они могли последовать за нами в центр города, где я оказался бы вдали от дома и наиболее уязвимым, и попытаться похитить меня.

Когда мы вышли из автобуса, черный «Шевроле» не стоял у тротуара и не проехал мимо, и это говорило о том, что страх мой иррациональный. Тем не менее я оставался настороже, каждое мгновение ожидая внезапного нападения.

Мы прибыли на угол Национальной авеню и Пятьдесят второй улицы, исторический центр города. В радиусе двух кварталов находилось здание суда, величественная центральная библиотека, лучший из концертных залов, кафедральный собор, самая старая в городе синагога и несколько кинотеатров. Архитектура предлагала красоту на все вкусы, здания облицовывали мрамором, гранитом, известняком, некоторые венчали башенки, и никаких тебе начисто лишенных архитектурных достоинств стеклянных монолитов. Это была самая удивительная часть города, где особенно чувствовалась красота порядка и упорядоченная сила красоты.

За нашими спинами высилась тридцатиэтажная громада финансового центра, построенного в стиле арт-деко, с Первым национальным банком на нижнем этаже. Напротив, колоннами напоминая греческий храм, находилась «Пинакотека Каломиракиса», где мы собирались посмотреть выставку «Европа в эпоху монархии».

– Пи-на-как? Ка-ло-кто? – спросил я.

– Мистер Каломиракис был одним из первых греческих иммигрантов, – объяснила Амалия, когда мы поднимались по лестнице к парадным дверям.

– Заработал миллиарды долларов, – добавил Малколм. – Скрудж Макдак рядом с ним – бедный родственник.

– Он построил это прекрасное здание, – продолжила Амалия, – покупал величайшие произведения искусства для постоянной экспозиции и учредил фонд, чтобы обеспечить полноценную работу этого художественного центра и после его смерти. «Пинакотека» на греческом – галерея… но люди склонны называть это здание музеем. Для меня бывать здесь – блаженство.

Я без труда отличал красивую мелодию от любой другой, и, возможно, мои глаза в этой части не уступали ушам, но до нынешнего дня я не отдавал себе отчета, что великая архитектура по силе воздействия ни в чем не уступает великой музыке, и в обоих случаях сердце одинаково пело от радости. Своими обаянием и заразительным энтузиазмом Амалия в тот день значительно расширила горизонты моего восприятия, открыв двери в мир, который мог оставаться неведомым для меня долгие годы, а то и всю жизнь.

Картины на эту выставку представили музеи далеких Нидерландов и Парижа, а также более близкого к нам Нью-Йорка. Мы увидели творения Рембрандта, Вермеера, Ван Дейка, Жоржа де Латура, Жан-Марка Натье, Караваджо, Прокаччини и других.

Часто Малколм просил сестру: «Расскажи ему историю», – причем говорил не об истории создания той или иной картины, а о жизни художника или особенно захватывающем периоде этой жизни. Какие-то истории были забавными, какие-то – грустными, но каждая заставляла меня с большим интересом смотреть на картину, которая принадлежала его кисти.

Наиболее ясно я помню ее рассказ об Иоганне Вермеере, который прозвучал, когда мы стояли перед его завораживающей «Девушкой в красной шляпе». Эта история преследовала меня почти полстолетия. Почему – сейчас не скажу, но скоро вы об этом узнаете. Если история Вермеера приходит мне на ум ночью, когда сон ускользает от меня, я особенно остро ощущаю хрупкость жизни, эфемерную природу всего, что мы ищем и создаем в этом мире.

Девушка с этой картины смотрела на нас с небольшого полотна, точные детали и удивительная игра света и тени создавали полнейшее сходство с реальностью.

– Вермеер – один из самых удивительных художников в истории человечества. Перфекционист, он много работал, но нарисовал мало. Может, шестьдесят полотен. Тридцать шесть сохранилось. Двадцать девять – шедевры. У него была тяжелая жизнь. Бедность заставляла его работать, потому что требовалось кормить семью. Четырнадцать детей. Можешь ты представить себе меня и четырнадцать малколмов? Я бы сошла с ума. Но подожди, нет, это не смешно. В те дни, в 1600-х, многие умирали, не дожив до совершеннолетия, и Вермеер потерял четверых. Он и сам умер молодым, в сорок три, без гроша в кармане, полубезумным, но им восхищались все прочие голландские художники. Его вдова и дети, которых он любил больше жизни, остались без средств к существованию. На двести лет его творчество забыли… на двести лет. Но вкусы меняются. Целые поколения напоминали слепцов, истинная красота оставалась невидимой у всех на виду, но рано или поздно красота обязательно берет свое, всегда, всегда, всегда. Ее наконец-то признают, потому что ее так мало. Он умер бедняком, но отныне и до последнего дня цивилизации о нем будут говорить с уважением, а его творениями – восхищаться.

Дети – возможно, не только дети, – обожают истории про неудачников, которые в итоге добиваются триумфа, даже если сначала им приходится умереть, и в тот день Вермеер стал моим героем.

К тому времени, когда половина выставки осталась позади, мое параноическое ожидание похищения забылось, и на какое-то время я почувствовал себя в полной безопасности.

61

Тем временем в Чарльстоне, штат Иллинойс, миссис Сецуко Нозава сидела в своем маленьком кабинете, который занимал одно из подсобных помещений химчистки, и разбиралась со счетами. Тосиро Мифунэ спал у ее ног. Одна из сотрудниц заглянула в открытую дверь, чтобы сказать, что университетский профессор, доктор Джубал Мейс-Маскил, приехал в химчистку, чтобы поговорить с ней по срочному делу.

У стойки стоял высокий худощавый мужчина с копной преждевременно поседевших волос. Худое, в глубоких морщинах лицо смягчали седые брови, а серые, в зеленых блестках глаза показались миссис Нозаве дикими, глазами зверя, которого следовало держать в надежно запертой клетке.

Она невзлюбила его с первого взгляда, возможно, из-за манеры одеваться. По ее разумению, профессору колледжа – и доктору наук, – не следовало появляться на публике в мятых брюках цвета хаки, футболке с надписью «ЗСД»[52], что бы они ни значили – и мешковатом пиджаке из тонкой материи того же цвета, что и брюки, с туго набитыми накладными карманами, и, по ее твердому убеждению, их содержимое наверняка заинтересовало бы полицию. Пиджак пестрел заплатами, причем она знала, что в таком виде профессор и приобрел его в магазине: ныне залатанная одежда была в моде. Миссис Нозава понимала, что видит перед собой не уникума. Мятежников хватало и в этом университете, и везде. Они стремились построить сверкающее будущее, отвергнув прошлое со всеми его недостатками. Но миссис Нозава очень ценила традиции. Прошлое виделось ей сокровищницей мудрости. И история не раз и не два доказывала, что те, кто отвергал прошлое, на самом деле отвергали мудрость и сохраняли и приумножали недостатки.

Как только миссис Нозава представилась гостю, доктор Мейс-Маскил принялся расхваливать Лукаса Дрэкмена, своего бывшего студента, у которого был научным руководителем, за его удивительный ум и разносторонность. Лукас получил диплом по политологии, и профессор отметил тонкую проницательность, обостренную чувствительность и неиссякаемую энергию своего подопечного. Он спросил, известно ли миссис Нозаве, что Лукас поступил в университет менее чем через год после жестокого убийства родителей, которых глубокой ночью расстреляли в спальне собственного дома? Она знала, что, несмотря на боль утраты, Лукас ни на секунду не позволял себе расслабляться, учился с максимальным напряжением сил? Она это знала? Знала? Его ждало прекрасное будущее, поскольку его отличали благородство и харизма, любовь к людям и здоровое честолюбие.

Поначалу удивленная этим потоком слов, который бил из профессора, как струя воды из брандспойта, миссис Нозава вовремя осознала, что эта безмерная хвала – защитная реакция. Доктор Мейс-Маскил ошибочно предположил, что она появилась в университете и интересовалась Дрэкменом, желая выдвинуть против него какое-то обвинение.

И когда представилась возможность прервать профессора, она повторила свою историю о молодом человеке, который в свое время отнесся к ним по-доброму, оказал великую услугу, и за эту доброту они не поблагодарили его должным образом. И она приходила в университет только для того, чтобы найти способ выразить мистеру Дрэкмену благодарность, которой тот в полной мере заслуживал.

Сначала профессор слушал внимательно, потом выказывая нетерпение, и вскоре выразил свое недоверие очередным залпом похвал своего бывшего студента. И чем более льстивыми становились его слова, чем более эмоциональными, речь профессора теряла связность. Лицо покраснело, с губ слетали капельки слюны. И если раньше глаза говорили, что их обладателя надо бы посадить в клетку с надежным замком, то теперь ясно указывали, что его надо пристрелить по причине бешенства.

Миссис Нозава пришла к выводу, что доктор Мейс-Маскил закинулся какой-то запрещенной субстанцией еще до того, как впервые услышал о ее визите в отдел связей с выпускниками, а потом добавил еще. То ли удивленное выражение ее лица, то ли непроизвольное движение руки к телефонному аппарату дали ему знать, что его речь становится все более бессвязной. Глаза округлились, и он прижал руку ко рту, чтобы остановить словесный поток.

Услышав достаточно, чтобы изумиться никак не меньше хозяйки, Тосиро Мифунэ поднялся на задние лапы, передние поставил на стойку и вскинул большую голову. Посмотрел на доктора Мейса-Маскила влажными золотистыми глазами, не залаял, не зарычал, но выразил свое мнение громким фырканьем.

Профессор сбежал. Только это слово адекватно описывало его внезапный уход. На длиннющих ногах, казалось, с двумя коленями каждая, рассекая руками воздух, вдруг ставший плотнее воды, в мятом костюме цвета хаки, погрызенном крысами и в заплатах, наложенных известным дизайнером, он метнулся направо, потом налево, словно не находил выхода. С его губ сорвался испуганный стон: он попал в маленькую химчистку ужасов, из которой уже не надеялся выйти. Наконец, распахнув стеклянную дверь плечом, профессор выскочил в солнечный свет, сощурился, чтобы не ослепнуть, направился направо, к торговому центру. Скрылся из виду, чтобы тут же появиться вновь и проследовать мимо химчистки уже налево.

Миссис Нозава вышла из-за стойки, направилась к двери и шагнула за порог, чтобы посмотреть, как этот педагог добирается до своего автомобиля. Серого «Вольво». Достаточно долго профессор не мог завести двигатель. Миссис Нозава предположила, что ключ он вставлял не в замок зажигания, а в прикуриватель. Выезжая из парковочной клетки и направив автомобиль к выезду со стоянки, доктор Мейс-Маскил гудел каждому водителю и пешеходу, которые попадались на пути, будто предупреждая их, что его манера вождения опасна для окружающих. Даже когда «Вольво» вырулил на улицу и скрылся из виду, миссис Нозава ждала, прислушиваясь к грохоту неизбежного столкновения двух или более автомобилей на высокой скорости.

Будучи проницательной деловой женщиной, которая четко просчитывала людей, миссис Сецуко Нозава подумала, что самым странным нюансом их встречи с достопочтенным профессором стала его реакция на ее слова о том, что Лукас Дрэкмен несколькими годами раньше сделал что-то доброе для нее и ее мужа. Хотя не было у него причины сомневаться в ее словах, он совершенно точно ей не поверил. Несмотря на похвалы, которые он рассыпал своему бывшему студенту, доктор Мейс-Маскил, похоже, и представить себе не мог, что Лукас Дрэкмен способен на доброе дело.

62

Когда Амалия, Малколм и я отошли от «Девушки в красной шляпе» и двинулись дальше, в глубины «Пинакотеки Каломиракиса», я спросил, может ли она рассказывать не только о художнике, но и о том, что означает каждая картина, почему художник решил ее написать, что хотел ею сказать.

– Глупая просьба для вундеркинда, – указал мне Малколм после того, как стукнул меня по голове буклетом, который выдали каждому из нас вместе с билетом на выставку. – Скажи ему, Амалия, почему глупая.

– Если мне не изменяет память, – ответила она, – когда я привела тебя сюда в первый раз, ты обратился ко мне с точно такой же просьбой.

– Насколько я помню, все было не так, – заспорил Малколм.

– А как все было, дорогой братец?

– Ты в тот день пребывала в буйном настроении.

Амалия вскинула брови.

– Буйном?

– И ты пила.

– Да? И что же я пила?

– Все. Бренди, пиво, водку, вино.

– Тебе пришлось нести меня, взвалив на плечо?

– Отнюдь. Я рассказал, что в родах ты получила черепно-мозговую травму, и из сочувствия они выдали нам инвалидную коляску.

– Ты несешь чушь.

– Я не верю, что ты пила, – поддержал я Амалию.

– Спасибо, Иона, – поблагодарила она меня.

– Ты на удивление наивен, дитя, – Малколм повернулся ко мне. – Так или иначе, я катил ее от картины к картине, она трясущимся пальцем указывала на каждую и требовала, чтобы я объяснял, что на ней изображено. Сестра, помнишь, что я сказал тебе в тот день? Иона должен это услышать.

– Почему бы тебе не сказать самому, Малколм?

– Не уверен, что помню все слово в слово, – и он добавил, обратившись ко мне: – У этой дорогой девушки память феноменальная. Даже пьяная, любую реплику помнит слово в слово.

– Реплику? – переспросила Амалия.

– Я слышал, как действительно крутой английский актер произносил эту фразу в фильме. Мне понравилось. С этого момента я не говорю. Теперь только произношу.

– Произноси сколько влезет, но ты все равно несешь чушь.

– Вот и намек на буйное настроение, – прокомментировал Малколм. – Должно быть, при ней фляжка, к которой она тайком прикладывается.

– В тот день, Иона, я сказала Малколму следующее: искусство может многому научить. Но надо тренировать глаз. И когда дело доходит до значения, ни один, даже самый ученый эксперт, не имеет права говорить тебе, что ты должен думать, глядя на картину. Искусство субъективно. Утешает тебя картина или радует – это твое личное дело. И если она что-то говорит, то говорит исключительно тебе. Слишком много экспертов, политизирующих искусство, поскольку они уверены, будто великие художники всегда придерживались тех же взглядов, что и они сами. Но искусство, в самую последнюю очередь, должно быть политическим. Всегда помни об этом. Можешь выслушивать чье-то мнение, но всегда составь свое. Доверяй своим глазам и сердцу.

– Именно это я ей и сказал, – встрял Малколм, – слово в слово. Удивительно, как ей удалось все запомнить, учитывая, до какой степени она в тот день наклюкалась.

Высказавшись столь неподобающим образом, он направился к красной бархатной веревке, которая не позволяла посетителям очень близко подходить к выставочным экспонатам, и остановился перед картиной Якоба ван Рейсдала «Пшеничные поля». Мы с Амалией присоединились к нему.

Небо занимало две трети большого полотна, отчасти синее, но в основном закрытое громадинами темно-серых облаков. Нижняя треть предлагала земной простор, густую тень в передней части, темный лес вдали и залитые солнцем поля посередине, между которыми тянулась проселочная дорога. По ней навстречу друг другу шли одинокий мужчина и женщина с ребенком. За деревьями, практически невидимый, пастух пас овец.

– Эта картина одновременно вызывает у меня грусть и радость, – прокомментировал я. – Люди такие крошечные, и мир такой огромный.

– Люди на пейзажах Рейсдала всегда крошечные, – указала Амалия. – И почему тебе одновременно грустно и радостно?

– Не знаю. Дело в том… они такие маленькие, их можно раздавить, как муравьев. Убить молнией, ты понимаешь, и все такое. Это грустно.

– Если они – мерзавцы, тогда радостно, – внес свою лепту Малколм.

– Мой дорогой братец, заткнись, – проворковала Амалия.

– Но все, что вокруг них, – продолжил я, – так прекрасно, и небо, и леса, и поля, все. И я радуюсь за них, потому что они оказались в таком красивом месте, – я посмотрел на Амалию, она улыбалась, и я спросил: – Это звучит очень глупо?

– Совсем нет, Иона. Мы оба знаем, кто у нас сегодня король глупости.

– Я кое-что произнесу через минуту или две, такое умное, что вы ахнете, – пообещал Малколм.

Мы перешли к следующей картине, почти такой же прекрасной, как «Девушка в красной шляпе», но, когда я всматривался в нее, появилась тревога, и скоро она переросла в страх, от которого меня затрясло.

63

Когда доктор Джубал Мейс-Маскил умчался вдаль, не протаранив другой автомобиль, миссис Нозава вернулась в свой кабинет, оборудованный в глубинах химчистки. Подумав, к кому из подруг обратиться за информацией, позвонила Ирине Вавиловой. Ирина и ее муж Андрей играли в Московском симфоническом оркестре. В конце 1939 года, когда оркестр гастролировал в Норвегии, они сбежали, решив не возвращаться в Советский Союз, и годом позже добрались до Соединенных Штатов. Андрей год назад умер, но Ирина, теперь пятидесяти пяти лет от роду, продолжала преподавать историю музыки в университете.

Ирина овладевала азами оригами под руководством Сецуко Нозавы и обрадовалась ее звонку. Она знала Джубала Мейса-Маскила и полагала его свиньей. Когда она только появилась в университете, он подкатывался к ней на вечеринках, даже когда Андрей находился в том же зале, а Норин, жена Джубала, стояла в считаных футах.

Он стал более агрессивным после того, как в 1962 году умерла его жена, а в последние два года вообще разительно переменился, представляя себя Че Геварой Чарльстона, штат Иллинойс. Вероятно, этой перемене в первую очередь способствовали наркотики, из-за которых его в самом скором времени могли уволить или отправить на пенсию. Некоторые люди говорили, что перемены начали происходить с ним после ужасной смерти Норин, но Ирина не верила в сострадательность Джубала, даже по отношению к жене.

Что за ужасная смерть? Норин поехала в Аризону, навестить брата и его семью. Однажды вечером, после того, как все улеглись спать, она одна сидела у бассейна, наслаждаясь теплым вечером пустыни. Наутро ее нигде не могли найти. И арендованный ею автомобиль больше не стоял на подъездной дорожке. Полиция обнаружила автомобиль на стоянке у торгового центра. Тело Норин лежало в багажнике. Со связанными руками и ногами. Ее забили до смерти молотком. В этом преступлении даже не нашли подозреваемых.

У Джубала оказалось железное алиби? Что за странный вопрос. Большинство людей полагало его псевдоинтеллектуалом и свиньей, но никто и подумать не мог, что он способен на убийство. Слишком он был трусливым, совершенно бесхребетным. И так уж вышло, что в ту неделю, когда Норин отправилась в Аризону, Джубал председательствовал на трехдневной конференции под названием «Холодная война: необходимость или хитрый трюк?». В ней участвовали девяносто два представителя университетов шестнадцати штатов. Он никуда не отлучался, и даже поздними вечерами кто-то его да видел: учитывая количество участвовавших в конференции женщин. Если на то пошло, Норин убили в последний вечер конференции, которая закончилась вечеринкой, продолжавшейся до часа ночи. К этому времени ее уже похитили и убили в далеком Скоттсдейле.

Миссис Нозава посчитала, что Лукас Дрэкмен, удивительно разносторонний и умный, учился на первом курсе в тот год, когда доктор Мейс-Маскил овдовел. И, по мнению миссис Нозавы, представлялось интересным узнать, на какую сумму Норин застраховала свою жизнь и владела ли существенными активами, которые в случае ее смерти переходили в собственность мужа.

Миссис Нозава надеялась, что мистер Тамазаки из «Дейли ньюс» не попросит ее найти ответы и на эти вопросы. Хотя проведенное маленькое расследование доставило ей огромное удовольствие, она все-таки не собиралась превращаться в частного детектива, поскольку ее целиком и полностью устраивал привычный образ жизни.

Когда миссис Нозава попрощалась с Ириной и разорвала связь, Тосиро Мифунэ положил огромную голову ей на колени, и она почесала его за ушами. Сказала, что он хороший мальчик, очень хороший мальчик, и мир стал бы несравненно лучше, если бы люди в своем поведении больше походили на собак. Для лабрадора-ретривера Тосиро был собакой крупной, но при правильном подходе и он умел мурлыкать от удовольствия.

64

Картина, которая нагнала на меня страху, была прекрасной, и все последующие годы я воспринимал ее не иначе, как шедевр. Написал ее Карел Фабрициус, голландец, ученик Рембрандта. В тридцать два года его разорвало в клочья, практически со всеми – за редким исключением – картинами при взрыве порохового завода в Делфте в 1654 году, который уничтожил треть города.

Картина, очень маленькая, называлась «Щегленок на стене, освещенной солнцем». Она считалась лучшей за все столетие картиной, посвященной птицам. Фоном служила залитая солнечным светом стена. На ней висела кормушка, размером десять на шесть дюймов, на которой и устроилась птичка. Тонкая цепочка длиной в пару футов, пристегнутая к лапке, не позволяла щегленку улететь, но он мог подниматься в воздух, пробуя силу крыльев, чтобы снова опуститься на кормушку, так что существование он влачил такое же жалкое, как попугай в большой клетке.

Жестокость пленения, бездумное решение хозяина посадить его на короткий поводок разрывали мое сердце, хотя, казалось бы, сердце не может разорваться. Но жизненные обстоятельства птицы являлись только одной из причин, по которым картина перепугала меня. Настроение птицы – вскинутая головка, повернутая к зрителю (а в мире картины – к своему хозяину), что-то в позе щегленка говорило о том, что он, конечно, на привязи, но эта привязь не сломает его, и он готов и дальше стоически выдерживать страдания. И я, наверное, расплакался бы, если бы надолго задержался у этой картины.

Жизненными обстоятельствами птицы и ее отношением к ним дело не заканчивалось. В дрожь меня вогнал правый глаз щегла. На картине левый глаз находился в тени, но правый блестел жидкой капелькой света, нарисованный с таким мастерством, что не вызывало сомнений: эта птичка могла видеть. И глаз не просто смотрел на зрителя. Взгляд не только его пронзал, но и рассказывал ему и всему окружающему миру о крайней жестокости заточения.

Но и это было еще не все.

Внезапно я понял, что означает для меня эта картина, и подумал, что мне понятно ее значение для художника. Многие, кто верит в Бога, также уверены, что Он не просто Создатель всего живого, но растворен в природе, всегда с нами, знает о каждом из нас и заботится обо всех. И через правый глаз птицы, такой влажный и яркий, которым она смотрела на своего хозяина, за ним наблюдал и наш Создатель. Видел и любил хозяина птички, но при этом скорбел о его жестокости. Этот глаз точно так же смотрел и на меня, не только на хозяина птички, знал, что во мне хорошее, а что плохое, знал о моей храбрости и о моей трусости, знал и о моей лжи. Десятилетним я бы не смог обратить все мои тогдашние мысли в слова, но понимал: как птичка, я тоже на цепи, и каждая моя ложь – очередное звено этой цепи, я одновременно и птица, и ее хозяин, посажен на цепь и подвергаюсь опасности, благодаря своим действиям.

Амалия заметила, что меня трясет.

– Иона, что с тобой? – спросила она.

– Ничего. Не знаю. Ничего. Все в порядке.

– Ты дрожишь как лист на ветру.

Еще раньше я отметил, что выставка очень нас увлекала и мы пропустили ланч. Теперь нарочито взглянул на часы.

– Мы не ели. Уже два часа дня. Наверное, я умираю от голода. В этом все дело. Очень голодный. Давайте найдем лотошника. Не могу без хот-дога.

– И что означает для тебя эта картина? – спросил Малколм, как только я отвернулся от «Щегленка».

– Еще не знаю. Мне надо будет взглянуть на нее снова. Когда не буду таким голодным. А вам есть не хочется?

Мы проходили зал за залом по белому мраморному полу, спускались по ступеням, оставляли за спиной все новые залы… Я и не подозревал, что мы так далеко ушли, и задавался вопросом, помнит ли Амалия путь к выходу или мы кружим и кружим по музею, словно в одном из эпизодов «Сумеречной зоны». Но потом мы миновали окошечки кассы, в которой покупали билеты, и тут же позади осталась и парадная дверь «Пинакотеки».

Я вспотел еще до того, как мы вышли из залов с кондиционированным воздухом, а день, достаточно теплый, но не жаркий, не мог объяснить пленку пота на моем лице.

– Ты уверен, что причина только в голоде, Иона? – спросила Амалия, когда мы шли по улице в поисках киоска с хот-догами. – Я в этом сомневаюсь.

– Конечно, – ответил я. – Точно. Мне просто надо поесть.

– На наших билетах проставлена дата, – напомнил Малколм. – Мы можем вернуться после того, как перекусим.

Я на картины насмотрелся, но ничего не сказал.

Мы нашли киоск с хот-догами. Взяли по два и по пепси. Уже почти добрались до здания суда, рядом с которым находился небольшой сквер. Сели на лавку, принялись за еду. Надеясь на крошки, к нам начали подбираться голуби, тоже смотрели блестящими глазками. Но не так пристально, как щегленок – на меня.

Дрожь ушла, словно причиной послужил именно голод, и Амалия заметно повеселела, перестав тревожиться обо мне.

Я прикинулся, будто меня зачаровало здание суда, поделившись этим с Амалией. Она отметила, что архитектура этого огромного здания заслуживает того, чтобы познакомиться с ним поближе. И к тому времени, когда мы осмотрели все помещения, открытые для публики, выяснилось, что на автобус, отправляющийся в 15:20 с угла Национальной авеню и Пятьдесят второй улицы, мы успеваем только бегом.

По дороге домой я тревожился и гадал, когда упадет топор, и подразумевал отнюдь не саксофон Малколма.

65

Миссис Нозава позвонила мистеру Тамазаки из морга «Дейли ньюс», но тот уже закончил работу. Сообщения она не оставила: он предупреждал, что его расследование никак не связано с его работой в газете, поэтому, если трубку возьмет кто-то еще, то передавать ему ничего не надо. Она позвонила домой, но гудок раздавался за гудком, трубку не снимали, а автоответчиком мистер Тамазаки, очевидно, не обзавелся.

Тут же миссис Нозаве позвонили, чтобы сообщить о поломке бойлера в многоквартирном доме, который принадлежал ей и ее мужу. Позвонив мистеру Нозаве на автомобильную мойку, она узнала, что он занят устранением серьезной проблемы, связанной с отводом воды на моечном месте номер два. То есть, с бойлером ей предстояло разбираться самой.

Вечером мистер Нозава вернулся домой достаточно поздно, в десять минут десятого, принес с собой пиццу с пепперони и сыром и овощной салат. Все это купил в соседней пиццерии. Миссис Нозава прибыла двадцатью минутами позже. Первым делом покормила своего терпеливого пса и вывела во двор справить нужду. К тому времени, когда она вытерла лапы Тосиро Мифунэ влажной тряпкой перед тем, как пустить его в дом, стало понятно, что звонить мистеру Тамазаки поздно. Кроме того, ей очень хотелось пиццы… и хорошего красного вина.

Потом они сидели за столом и рассказывали друг другу о проведенном дне. Мистер Нозава согласился с женой, когда она сказала, что завтра вечером они должны позвонить их младшей дочери в Северо-Западный университет, старшей – в Йель и сыну – в Калифорнию и настоять на следующем: если у них есть профессора, которые ходят в мятых костюмах цвета хаки с заплатами и в футболках с непонятными аббревиатурами, то они должны отказаться от изучения этих дисциплин и найти какие-то альтернативы.

66

После переезда в дом дедушки я держал люситовое сердечко с перышком в жестянке из-под сладостей, а не таскал повсюду в кармане. Наверное, какое-то время в доме дедушки я чувствовал себя в большей безопасности, чем в квартире на четвертом этаже, где мы жили раньше. Такое со мной случалось и раньше: когда все угрозы вроде бы отступали, я воспринимал медальон как необычную вещицу, украшение, которое мальчик не должен надевать, да и в кармане оно, скорее, мешало. Если же я чувствовал себя в опасности, для меня медальон сразу обретал магическую силу, предлагал абсолютную защиту от многих бед, которые подстерегают нас в этом мире.

В среду вечером, еще со свежими воспоминаниями о «Пинакотеке», принимая во внимание случившееся во время антивоенной демонстрации в Городском колледже и визит мисс Перл – я помнил о ее предупреждениях – во вторник, я подумал об Альберте Соломоне Глаке, таксисте и будущем комике, и о медальоне, который он подарил моей маме, а она отдала мне. Я достал флорентийскую жестянку из ящика моего прикроватного столика, открыл и нашел медальон, лежавший среди прочих моих сокровищ.

Покачивая медальон на цепочке, я вдруг подумал, что глаза меня подводят. Крошечное перышко из белого стало золотисто-коричневым, словно из оперения той птицы на картине, которая произвела на меня неизгладимое впечатление. Держа медальон в руке, я сунул его под абажур лампы, но в более ярком свете перышко просто засверкало золотом. Я вытащил его из-под абажура, и золота в перышке не уменьшилось: теперь оно словно светилось изнутри.

В изумлении я повесил медальон на шею, не думая о том, девчачье это украшение или нет. Сердечко из люсита опустилось на грудь, достаточно тяжелое, но не вызывающее неприятных ощущений. Я сунул его под пижаму, где-то ожидая, что золотистый свет пробьется через материю, но ничего такого не случилось.

Я не знал, что означает это изменение, но чувствовал, что оно имеет огромное значение.

У меня не возникло и мысли, что клей, сцеплявший две половинки сердечка из люсита в единое целое, потемнел от времени. Во-первых, будь так, пожелтела бы вся поверхность, по которой соединялись половинки. Этого не произошло. И во-вторых, перышко выглядело таким же нежно-воздушным, как прежде, не приклеенным, а плавающим в полости по центру сердечка, где клея не было и в помине.

Подарок таксиста казался магическим в день, когда я получил медальон, и в нескольких случаях после, особенно в тот момент, когда я увидел, как белизна трансформировалась в золото. Но теперь, двумя минутами позже, прислушиваясь к гулким ударам собственного сердца, раздающимся под неподвижным сердцем на цепочке, я чувствовал, что определение «магическое», хотя и вызывало мириад мыслей о волшебном и таинственном, неполное, а может быть, даже неправильное. Я осознавал, что медальон не просто магический, а представляет собой нечто большее, хотя и не мог сказать, что под этим подразумевал. Для десятилетнего мальчишки я, конечно, соображал неплохо, но многое оставалось мне недоступно. Украшение, мисс Перл, определенные события двух последних лет, «Щегленок», увиденный сегодня, в какой-то степени «Девушка в красной шляпе» Вермеера и «Пшеничные поля» Якоба Ван Рейсдала, все это тоже несло в себе толику магии, но и что-то еще, более глубинное и странное, чем магия, и то же самое я мог сказать о завтраке с мамой в кафе «Королевское», об игре с ней в карты за кухонным столом, об огромном портняжном цехе в «Столичных костюмах», о мистере Иошиоке и о дверной цепочке, которая блестела, как золото, о вырезанной из слоновой кости придворной даме в церемониальном кимоно с девятнадцатью слоями, о дедушке Тедди с упаковкой жевательной резинки «Джуси фрут» и о воронах, танцующих на тротуаре…

Хотя я чувствовал себя в большей безопасности с медальоном на шее, хотя нутром чуял, что он – не бесполезное джуджу, полной безопасности я не ощущал. Думал о том, что трансформация перышка из белого в золотое – свидетельство приближения момента, события, кризиса, к которому я двигался с того самого дня, когда мне дали восемь имен – не считая фамилии Керк.

И пусть теплую комнату следовало проветривать в этот июльский вечер, а бледное лицо за сетчатым экраном, увиденное мною днем раньше, практически наверняка нарисовало мое воображение, я поднялся с кровати и опустил нижнюю раму. Запер на шпингалет. Плотно сдвинул занавески.

67

Следующим днем, чуть раньше двух часов пополудни, мистер Иошиока появился около дома дедушки Тедди, отшагав несколько кварталов от автобусной остановки. Одетый в костюм-тройку из легкой материи в тонкую полоску, он нес две бумажные тарелки, положив их одну на другую и обмотав липкой лентой. Этот самодельный контейнер он и протянул мне, когда я поднялся с кресла на переднем крыльце, где дожидался его.

– Я принес тебе шесть булочек с кокосовой начинкой и шоколадной крошкой. Испек сам и надеюсь, что ты найдешь их съедобными.

– Вы теперь и пекарь? – спросил я.

– Печенье твоей матери вдохновило меня, и я обнаружил, что процесс выпечки позволяет расслабиться.

– Съедим по одной сейчас?

– Я не возражаю.

Я поставил контейнер на маленький столик между двумя креслами.

– Что будете пить? Я по-прежнему не умею заваривать чай.

Он улыбнулся и кивнул, показывая, что не испытывает по этому поводу ни малейшего разочарования.

– Я бы не отказался от «кока-колы», если она у тебя есть.

Я принес две бутылки «кока-колы», два стакана со льдом и стопку салфеток на подносе, и мы сели с двух сторон маленького столика. Я отлепил скотч, снял верхнюю бумажную тарелку, и от аромата булочек мой рот наполнился слюной.

– Пахнут они потрясающе.

– Я нашел рецепт в журнале, который мне очень хвалили. После первых двух попыток, результат которых желал лучшего, я внес в рецепт некоторые изменения.

Вкусом булочки даже превосходили запах.

– Они бесподобные. Вам надо открывать пекарню.

– Я всего лишь портной, но у меня возникла мысль написать в журнал и отправить им подкорректированный рецепт. Боюсь только, что едва ли они благосклонно отнесутся ко мне. Рад видеть тебя, Иона.

– И я тоже. Правда.

– Это красивый дом и милая улица со всеми этими деревьями. Мне очень хочется, чтобы ты обрел здесь счастье.

– Я счастлив, – ответил я, не собираясь грузить его последними моими тревогами. По правде говоря, и не мог разделить их с ним, не открыв секрет, который до сих пор утаивал он него: мисс Перл. По-прежнему чувствовал, что никому не должен о ней рассказывать, и она встречалась со мной в полной уверенности, что никто об этом не узнает.

Несколько минут мы поговорили о текущих событиях, а потом он рассказал, как мистер Тамазаки из «Дейли ньюс» обратился в буддийский храм в Лос-Анджелесе и через них нашел Сецуко Нозаву, проживавшую в Чарльстоне, штат Иллинойс. Прошлым днем, в среду, мистер Тамазаки проинформировал мистера Иошиоку о находках миссис Нозавы и отправился в четырехдневный отпуск в Эсбери-Парк, штат Нью-Джерси.

Мистер Иошиока признал, что находит Эсбери-Парк не самым подходящим местом отдыха для мистера Тамазаки, человека застенчивого, не любящего ни купаться в море, ни загорать, не жалующего фривольную обстановку, которая обычно царит на курортах. Но в прошлом году мистер Тамазаки пять раз ездил в Эсбери-Парк, независимо от погоды, из чего следовало сделать вывод, что его влекли туда не вода и солнца, а романтика.

– Как я понимаю, у него возникли теплые чувства к женщине, которая, к сожалению, живет далеко от него. Но это неудобство – сущая ерунда, если он нашел любовь, которой так мало в этом мире.

Мистер Иошиока поделился со мной всем, что удалось выяснить Сецуко Нозаве. Разумеется, он не знал, что она пыталась связаться с Ябу Тамазаки еще один раз, неоднократно звонила в последние двадцать четыре часа, уже после того, как тот отбыл в Эсбери-Парк. Поэтому она не смогла поделиться с ним подробностями впечатляющего визита доктора Мейса-Маскила в ее химчистку или косвенными свидетельствами того, что Лукас Дрэкмен мог участвовать в убийстве миссис Мейс-Маскил. Все это мы узнали позже, потому что тогда эра мобильной связи и эсэмэсок еще не наступила.

– Я рассказал все это и мистеру Накама Отани, который все глубже вовлекается в эту историю. Он сопоставит факты, полученные от миссис Нозавы, с другой информацией, которую нашел сам и продолжает находить, а убедившись, что собранных улик достаточно для обвинения, он пойдет к руководству и попытается открыть дело.

– Кто его руководство? Где он работает? – спросил я, переваривая полученные сведения.

– Мистер Отани – детектив отдела расследования убийств.

– Но вы же не хотели обращаться в полицию.

Мистер Иошиока ответил после глотка «кока-колы».

– Я и не обращался в полицию, Иона. Я обратился к мистеру Отани не как к сотруднику правоохранительных органов, а как к бывшему заключенному лагеря в Манзанаре.

– Понятно.

– После пребывания в лагере для перемещенных лиц я перестал доверять закону. Однако мистер Отани воспринял это пребывание иначе. Поскольку тот самый закон, который незаслуженно обидел нас, через несколько лет вернул нам все права, мистер Отани проникся к нему глубоким уважением, решил стать полицейским, а потом и детективом. Я много думал об этом и должен признать, что, как человек, он лучше меня.

Мне это не понравилось. Более того, я не согласился с этим выводом.

– Он не лучше. Просто вы… вы потеряли больше, чем он.

Мистер Иошиока несколько мгновений смотрел на меня, потом перевел взгляд на клены, листья которых покачивались под легким ветерком.

– Ты часто удивляешь меня, Иона.

– Но это правда. Что я сказал не так?

– Ты все сказал правильно. Да, это правда, мистер Отани в лагере, слава Богу никого не потерял. Но это не извиняет моего нежелания не различать деяние судьбы – пожар – и поступки людей. Я винил людей за наше заточение в лагерь и за свои утраты, и эта ошибка определила всю мою дальнейшую жизнь.

– Ошибка? Нет. Ваши мать и сестра не оказались бы там, если бы закон не отправил их туда.

– Я думал примерно так же и только недавно понял, что ошибался.

– Вы слишком строго судите себя, слишком строго.

Он снова посмотрел на меня и улыбнулся.

– Если не мне строго судить себя, Иона, то кому? Проявление мягкости по отношению к себе до добра не доводит.

Я не знал, что ответить. Обычно это не мешало мне болтать, как прежде, но тут я замолчал.

– Полицейские фотографы сделали сотни фотографий по ходу антивоенной демонстрации у Городского колледжа в понедельник, – мистер Иошиока вернулся к главной теме. – Мистер Отани просмотрел их, не привлекая к себе внимания, и нашел мисс Делвейн, твоего отца, мистера Смоллера, мистера Дрэкмена и мисс Кэссиди.

– И ее тоже?

– Разумеется, они имели полное право протестовать. У нас свободная страна.

– И о чем говорит их присутствие на демонстрации?

– Мистер Отани уверен, что Лукас Дрэкмен живет в городе под вымышленным именем. «Семейный фонд Дрэкменов», через который ему досталось состояние убитых родителей, по-прежнему существует в Иллинойсе. Более того, у фонда есть недвижимость в этом городе. Сейчас мистер Отани пытается разыскать адрес или адреса.

– Он думает, что там Лукас и живет?

– Возможно, там живут он и мисс Кэссиди, и туда же переехали твой отец и мисс Делвейн, покинув квартиру, которую снимали ранее. Возможно, туда же перебрался и мистер Смоллер.

– Но он же техник-смотритель.

– В прошлую пятницу он уволился, съехал с квартиры и не оставил нового адреса.

Я приложил холодный стакан с «кока-колой» ко лбу.

– У меня такое ощущение, что голова сейчас взорвется.

– Не самое приятное ощущение. Раз речь зашла о взрывах, мистер Отани выяснил, что мисс Кэссиди закончила один из городских университетов. Диплом защитила по химии.

– Ух ты!

– Как ты правильно сказал: «Ух ты!» Мистер Отани надеется доказать, что эти пятеро не только участвовали в демонстрации, но проживают по одному адресу, причем, как минимум, один – под вымышленным именем и по фальшивым документам. Только этого недостаточно, чтобы открыть уголовное дело, но в сочетании с информацией, предоставленной ранее мистером Тамазаки, а недавно – миссис Нозавой, косвенных улик хватит с лихвой, чтобы начать официальное расследование. А если ему удастся найти по вышеуказанному адресу украденные изделия из нефрита, то новая информация, обнаруженная в ходе расследования, возможно, отправит мистера Дрэкмена и мисс Кэссиди в тюрьму не только за вооруженное ограбление и терроризм, но и за убийство.

Если бы такое случилось, я мог бы перестать волноваться из-за них и из-за моего отца, потому что Тилтон, пусть он никого не убивал и не мог получить пожизненный срок за убийство, все равно сел бы надолго.

Я полагал, что дедушка Тедди и, возможно, даже мама, подумали бы, что я не с радостью, а с грустью встречу известие о том, что мой отец получил тюремный срок. Что ж, я приложил бы все усилия, чтобы скрыть мои истинные чувства, не радовался бы слишком явно.

– Как скоро мистер Отани сможет пойти к своему боссу с предложением открыть уголовное дело?

– Он думает, что в пятницу, во второй половине дня.

– То есть завтра.

– Я буду держать тебя в курсе. Надеюсь, ты понимаешь, что мы должны сделать, если руководство мистера Отани согласится с его доводами.

Он пристально смотрел на меня, и лицо его оставалось бесстрастным, разве что во взгляде чувствовалась легкая тревога, но я понимал, что речь пойдет о чем-то, не столь для меня и приятном. Но не спросил, что он имеет в виду, и, после короткой паузы, мистер Иошиока пояснил:

– Если полиция решит начать официальное расследование и обратится в суд за ордером на обыск, мне придется снова приехать сюда, чтобы мы с тобой сели за стол с твоей матерью и рассказали ей все, что ты от нее скрывал, и обо всем, что мы сделали вместе.

Я подумал, что теперь мне понятно состояние людей, ожидающих приведения в исполнение смертного приговора.

– Все?

– Да, Иона, все, и вариантов нет.

– Может, все-таки есть?

– Нет.

– Вы уверены?

– Абсолютно уверен. Да и ты тоже.

Я не мог встретиться с ним взглядом и продолжать делать вид, что есть и другой выход. Когда отвел глаза, понял, что все равно притворяться не получится.

– Ладно. Хорошо. Вы правы. Но… это же будет кровавая баня.

Он нахмурился.

– Конечно же, ты не веришь, что твоя мать, хорошая и добрая женщина, может прибегнуть к насилию?

– Нет, сэр. Я… преувеличиваю. Наверное… от страха разыгралось воображение. А оно у меня богатое.

– Если тебя это успокоит, будь уверен, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь твоей матери понять: причины, по которым ты так часто обманывал ее, благородные, а в остальном объясняются глупостью юности.

– Спасибо, – поблагодарил его я, все еще хмурясь.

– А теперь мне пора, – он поднялся с кресла, поправил манжеты рубашки, одернул пиджак, проверил, на месте ли узел галстука и выглядывающий из нагрудного кармана пиджака платок. Убедившись, что выглядит, как любой мужчина в костюме-тройке на рекламном объявлении, улыбнулся мне. – Должен сказать тебе, Иона, что эта маленькая авантюра, через которую мы прошли вместе, несмотря на озабоченность и стресс, без которых не обошлось, доставила мне безмерное удовольствие.

– Мне тоже, – ответил я, и не кривил душой.

Он поклонился мне, я – ему.

Он протянул руку, и я ее пожал.

Мне очень хотелось раскинуть руки и обнять мистера Иошиоку, но я не знал, как он на это отреагирует, вдруг столь близкий контакт рассердит его. Поэтому сдержался. О чем потом только сожалел.

– Я, скорее всего, позвоню, независимо от того, будешь ты в это время дня один или нет.

– Да. Я знаю. И понимаю.

Он спустился с крыльца, прошел по дорожке, на тротуаре повернул налево, направившись к автобусной остановке, которая располагалась в нескольких кварталах от нас, на одной из главных улиц.

Во вторник я наблюдал за мисс Перл, пока она не скрылась из виду, в этот день – за мистером Иошиокой. И когда он шагал сквозь летнюю жару, я вдруг осознал, что давно уже перестал думать о нем, как о маленьком человечке, и всякий раз, когда видел его, он, казалось, прибавлял в росте.

Я все убрал со стола на крыльце, помыл стаканы, четыре оставшиеся булочки положил в пластиковый пакет и спрятал в моем прикроватном столике, чтобы не объяснять, откуда они взялись. Еще одна, последняя ложь.

68

Со временем мы узнали, что в тот самый час, когда мистер Иошиока приехал ко мне, Сецуко Нозава попыталась связаться с мистером Тамазаки через «Дейли ньюс». Ей сказали, что он в отпуске и появится только в понедельник. Он не сомневался, что получил от нее полный отчет, и она придерживалась того же мнения до появления в ее химчистке безумного профессора. Новая информация могла представлять ценность для репортера, но, поскольку все эти события произошли несколькими годами раньше, миссис Нозава решила, что они не потеряют своей ценности и в понедельник.

Мы не могли знать, что следующий понедельник станет тем днем, когда жизни многих переменятся… или оборвутся.

Так же в Чарльстоне, штат Иллинойс, только в другом районе, проживавший в собственном величественном доме доктор Джубал Мейс-Маскил поднялся только после полудня. Пусть и трезвый, он чувствовал себя не в своей тарелке. Тело ломило, но мозг работал четко.

Со временем мы узнали многое о том, что думал и делал доктор Мейс-Маскил в те дни. Когда его допрашивала полиция, он, вопреки совету адвоката, разливался соловьем. И его говорливость обусловили не только жалость к себе, но и ощущение собственной важности для утопических движений той эпохи.

Протрезвев, он подумал о незаконных субстанциях, которые употребил днем раньше, и, по здравом размышлении, осознал, что именно неправильное сочетание наркотиков вогнало его в паранойю. Узнав о визите миссис Нозавы в отдел связей с выпускниками, он пришел к нелепому выводу, что Лукаса вот-вот раскроют как наемного убийцу. На самом деле этот парень был просто убийцей, потому что не всегда убивал за деньги. Собственно, он отказался брать их с любимого наставника за устранение надоевшей профессору Норин Уиллис Мейс-Маскил, в девичестве Норин Уиллис Норвилл из гросс-пойнтских Норвиллов. «За вами просто будет должок», – сказал ему Лукас, отказавшись от вознаграждения, и тогда это порадовало, но Мейс-Маскил с прошествием времени начал задумываться, а что же от него потребуют?

Он думал, что Лукас целиком посвятил себя Идее – это слово Джубал про себя всегда произносил с большой буквы, – но за четыре года, прошедшие после окончания университета, молодой человек слишком много времени уделял плотским утехам. Нет, время от времени Лукас делал что-то стоящее: выводил из строя железнодорожное и другое оборудование, выстрелом в затылок убивал ничего не подозревающего полицейского, но, учитывая его острый ум и хватку, не использовал и малой части своего потенциала.

В последнее время доктор Мейс-Маскил все более укреплялся в мысли, что Лукаса привлекает не сама Идея, а риск, от которого он ловил кайф. В конце концов, для того, чтобы убить полицейского у китайского ресторана на многолюдной улице, где всегда могли найтись свидетели, требовались нечеловеческое хладнокровие и точный расчет. После выстрела он сунул пистолет в карман какого-то бомжа с криком: «Я его схватил, я схватил мерзавца, помогите мне!» Когда несколько человек присоединились к нему, чтобы скрутить насмерть перепуганного бомжа, он воспользовался общим замешательством, чтобы ретироваться с места преступления. Он видел себя представителем высшей расы, так подробно описанной Ницше, и чувствовал необходимость доказывать свою принадлежность к ней, а для этого требовалось вновь и вновь идти на невероятный риск и выходить сухим из воды.

Итак, Лукас устраивал железнодорожную катастрофу или убивал полицейского на шумной улице ради прилива адреналина и чтобы доказать принадлежность к высшей расе, вместо того чтобы тщательно спланировать более серьезную операцию, которая потрясла бы общество, не оставив следов, ведущих к исполнителям и вдохновителям. Такая бесшабашность Лукаса представляла собой угрозу и для профессора. Ему потребовались годы, чтобы понять достаточно очевидное: если Лукаса арестуют и признают виновным хотя бы в одном убийстве, он может смягчить вынесенный ему приговор, сдав тех, у кого рыльце в пушку. Например, доктора Джубала Мейс-Маскила. «Должок» бывшему студенту мог обернуться для него потерей всего достигнутого и пожизненным заключением, тогда как Лукасу уменьшили бы на несколько лет тюремный срок и предоставили бы какие-то привилегии, не положенные прочим заключенным.

И вот, в свете нового дня, под жестокой хваткой трезвости, профессор со всей ясностью осознал, что его свобода зависит исключительно от того, останется ли на свободе Лукас. Поэтому счел необходимым незамедлительно позвонить бывшему студенту и сообщить о странном визите миссис Нозавы в отдел связей с выпускниками. Всякий раз, когда Лукас менял телефонные номера, он сообщал своему наставнику новую контактную информацию, пусть обходился без адреса или абонентного почтового ящика. Узнав об интересе, проявленном к нему миссис Нозавой, Лукас, скорее всего, захотел бы прибыть в Чарльстон и отвести эту женщину в тихое и укромное место, чтобы выяснить ее истинные намерения, поскольку не было и не могло быть доброго деяния Лукаса Дрэкмена, за которое она с мужем хотела его поблагодарить.

Дважды профессор снимал трубку и начинал набирать последний номер Лукаса, но оба раза клал трубку на рычаг, не добравшись и до середины. Без наркотического тумана разум доктора Мейса-Маскила более не кружился в тумане паранойи, и ему хватало ума, чтобы осознать, что сложившаяся ситуация опасна и для него самого, если бывший студент вернется в Чарльстон, чтобы выжать информацию из королевы химчистки. Лукас мог узнать не только причину ее интереса к нему, но и о странном визите старого профессора в ее химчистку. Этим визитом доктор Мейс-Маскил, конечно же, вызвал у женщины интерес и к собственной персоне, чего раньше быть никак не могло, и она могла навести справки, которые привели бы не к самым приятным для профессора выводам. В итоге Лукас мог счесть, что любимый наставник – слишком большая обуза, и после его визита в Чарльстон население города уменьшится не на одного человека, а на двух.

Профессор решил, что спешка тут ни к чему и, прежде чем звонить Лукасу, необходимо просчитать все последствия такого звонка. В четверг занятий у него не было, и он отменил все пятничные занятия, чтобы ничто не отвлекало от раздумий. Следовало точно просчитать все плюсы и минуты различных вариантов действий и выбрать наиболее безопасный.

Нервничая и тревожась, доктор Мейс-Маскил, тем не менее, отказал себе в таблетке или порошке, которые могли успокоить нервы и превратить тревогу в благодушие.

Ему хотелось пить, но он не стал наливать себе бурбон, бренди или вино.

Включил кофеварку и, пока готовился кофе, положил на кухонный стол линованный блокнот, синюю и красную ручки.

Сев за стол, дожидаясь кофе, осознал, что еще не оделся и на нем те самые трусы, в которых он спал. Его это встревожило. На кону стояло само его существование, и ему представлялось безответственным планировать стратегию выживания в одних только трусах, то есть практически полностью голым и беззащитным. Он прошел в спальню, надел сапфирово-синий шелковый халат и кожаные шлепанцы, после чего вернулся на кухню в более боевом настроении.

69

В пятницу, во второй половине дня, мы с Малколмом сидели за столом со стеклянной поверхностью в патио за домом дедушки Тедди и играли в игру, которая в наибольшей степени содействовала развитию стремления к успеху и независимости у подростков того времени: в «Монополию». Мы покупали собственность, ставили дома и отели, возмущались несправедливостью штрафов и незаслуженными сроками тюремного заключения, когда на кухне зазвонил телефон. Дверь черного хода я оставил открытой, через сетчатую звонок услышал, вскочил и побежал на кухню, надеясь, сняв трубку, услышать голос мистера Иошиоки.

– Алло?

– Иона, по дороге к автобусной остановке я подумал, что забыл поблагодарить тебя за «кока-колу» и булочку.

– Булочки принесли вы, – напомнил я.

– Да, но ты поделился ими и угостил меня «кока-колой». Спасибо тебе за гостеприимство.

– Я всегда рад вас видеть. Но… я надеюсь, у вас есть новости.

– Новости есть, да, и обнадеживающие и не очень. Мистер Отани нашел в городе три здания, которые принадлежат «Семейному фонду Дрэкменов». Прежде чем идти к руководству с предложением открыть уголовное дело и получить ордер на обыск, он должен узнать, в каком именно доме проживает Лукас Дрэкмен, если проживает вообще. И, по мнению мистера Отани, он не сможет добиться решения о начале официального расследования до второй половины понедельника.

– Наверное, он знает, что делает.

– Он знает очень хорошо, будь уверен. И не будет отдыхать в этот уик-энд, Иона. Собирается следить за этими тремя домами по очереди, пока не увидит все, что хочет увидеть.

– Да, конечно. Просто я чувствую, что-то надвигается. Чувствую даже сильнее, чем прежде. Не знаю почему, но чувствую.

– Помни о том, что ты мне однажды сказал.

– Я? Что?

– Что бы ни случилось, в долговременной перспективе все будет хорошо.

70

В субботу дедушка играл и в универмаге, и в отеле. Мама в «Вулвортсе» не работала, но договорилась о собеседованиях – прослушиваниях – с двумя агентами. Все еще искала человека, который даст ей работу певицы и обеспечит уверенный карьерный рост. Поэтому и она уходила практически на весь день.

Угрозой навсегда забрать саксофон заставили Малколма сопровождать мать на ланч и в гости к его тете Джудит. Она удачно вышла замуж и жила со своим супругом, Дунканом, и белым английским короткошерстым котом, Снежком, в элегантном пентхаусе, окнами выходящем на городской Большой парк. «Моя мать надеется, что тетя проявит жалость к моей исключительной чудаковатости и внезапно решит вложить в меня деньги, – объяснил Малколм. – А в процессе что-то обломится и для всей семьи. Но, скорее, она поджарит Снежка и подаст нам на ланч».

Одиночество я мог скоротать книгами, игрой на рояле, теликом, благо по субботам днем всегда показывали легкие комедии и любовные истории, никаких тебе фильмов про вуду или монстров, после просмотра которых хотелось в испуге забиться под кровать. Я попытался увлечься одним, другим, третьим, но в итоге принялся кружить по дому, проверяя, все ли сетчатые экраны на окнах нетронуты, потом принялся перекладывать вещи в своем комоде и, наконец, добрался до кухни, где открыл ящик с ножами, пытаясь решить, каким лучше воспользоваться, чтобы защититься от орды варваров – или Фионы Кэссиди – которая попытается взять дом штурмом.

И когда Амалия позвонила в дверь в десять минут четвертого, я чуть не запрыгал от радости, в надежде, что она принесла с собой кларнет – она не принесла – или книгу по искусству, набитую Вермеером и Рембрандтом. Но и книгу она не прихватила.

– У меня только пять минут, Иона. Я пропылесосила ковры, вымыла пол на кухне, протерла пыль с мебели, поменяла газету в клетке Твити, отразив все яростные попытки выклевать мне глаза. Мне приходится готовить обед для всей семьи, тогда как на вечернем балу внимание принца привлекут платья моих отвратительных сводных сестер, а чтобы лишить меня возможности подкатиться к его величеству, они разбили мои хрустальные туфельки. Ты как-то странно выглядишь, Иона. Тебе нездоровится?

– Нет, все хорошо. Просто скучно, ничего больше. – Я прошел к роялю, сел за него, поднял крышку, открывая клавиши, подумав, что она задержится, если я поиграю для нее.

Она подошла к роялю, встала рядом, но заговорила, прежде чем я начал играть.

– Ты не знаешь, что такое скука, если не побывал на ланче у тети Джуди. Бедный Малколм. Муж Джуди, Дункан, гораздо старше нее. Когда Диккенс писал «Рождественскую песнь», в качестве прототипа для Скруджа он взял именно дядю Дункана, который ко всем Померанцам относится с нескрываемым пренебрежением. Но недавно он перенес два инфаркта, так что в нашем мире он не задержится. Тетя Джуди никого родить не смогла, и мама надеется, что она привяжется к своему социально неадаптированному племяннику, раз уж я не вызвала у нее никаких теплых чувств. Мама рассчитывает, что после смерти Дункана тетя Джуди осыплет деньгами и племянника, и всю его семью. Как бы не так. Тетя Джуди далеко не дура. Если дядя Дункан не откинется к следующему ланчу у тети Джуди моих ближайших родственников, мама отвлечет тетю Джуди, а Малколму велит найти дядю Дункана и задушить подушкой или сбросить через перила балкона. Лететь-то до улицы каких-то сорок этажей. Иона, ты действительно в порядке?

– Да. Все отлично. Почему ты снова спрашиваешь?

– А почему ты прижимаешь руку к груди?

– Какую руку?

– Эту руку, свою руку, ты только что снова это сделал, словно у тебя несварение желудка, или боль, или что-то еще.

Я посмотрел на руку, прижатую к груди, и понял, что подсознательно, непроизвольно проверяю, на месте ли люситовое сердечко, висящее на цепочке под рубашкой.

– У меня просто непорядок с кожей.

– С кожей?

– Какое-то раздражение в одном месте. Немного зудит. И прижимаю к этому месту руку, вместо того чтобы расчесывать, потому что не хочу, чтобы оно распространялось.

Не знаю, почему мне не хотелось показывать ей медальон. Может, я опасался, что она засыплет меня вопросами, едва я начну говорить. И я мог многое рассказать. Лжецом стал отменным.

– Позволь взглянуть, – потребовала Амалия.

– Ты шутишь? Никогда! Я не позволяю девушкам смотреть на раздражение на моей коже.

– Не говори глупостей. Ты еще ребенок, и я не девушка. Я – это я.

– А я не нытик, знаешь ли. Не собираюсь поднимать шум из-за какого-то раздражения.

Амалия закатила глаза.

– Мужская гордыня. Ладно, пусть кожный грибок или что-то там еще сожрет тебя живьем.

– Это не кожный грибок. Такого вообще нет.

– Между прочим, есть. Но я пришла сюда не для того, чтобы говорить о грибке. Я думаю, ты, я и Малколм должны в понедельник поехать в центр города на еще одну экскурсию. Думаю, бедняжка этого заслуживает после визита к тете Джуди, да и лето заканчивается.

Следующий день мама и дедушка собирались провести дома, так что мы могли найти какое-то общее занятие. Но в понедельник они оба отправлялись на работу, и если я не поеду с Амалией и Малколмом, мне предстояло провести день в одиночестве. Мистер Иошиока мог позвонить, чтобы сообщить новости, полученные от мистера Отани, только ближе к вечеру. Оставшись дома, я бы с каждым часом все больше сходил с ума, проверяя и перепроверяя оконные экраны и ножи на кухне.

– А чем займемся? – спросил я.

– Чем-нибудь подешевле. Без входных билетов. Деньги потребуются только на проезд и на ланч. Тебе вроде бы понравилась экскурсия по зданию суда, и я подумала, что мы можем устроить день архитектуры. Осмотрим все знаменитые старинные общественные здания в том районе. Малколм любит архитектуру.

– Ладно, – кивнул я. – По мне, клевая идея.

– В то же время, что и в прошлый раз.

– Я буду готов.

– «Кортейд».

– Что?

– Мазь от раздражения кожи, – ответила она.

71

К восьми вечера субботы, как потом показал доктор Мейс-Маскил, он пришел к выводу, что оптимальный вариант – не сообщать Лукасу Дрэкмену, что им интересовалась миссис Нозава. Может, она говорила правду, и Лукас оказал им какую-то услугу из любви к ближнему, пусть такое и представлялось весьма маловероятным. В этом случае, он не примчался бы в Иллинойс, чтобы убить эту любопытную женщину, а заодно и профессора, и тогда правда о смерти Норин никогда не выплыла бы наружу. Черт, а может быть, Лукас убил кого-то и для них. Как знать, а вдруг, спрашивал профессор себя, эта сука Нозава хочет вовсе и не поблагодарить Лукаса, а нанять его для совершения нового убийства? Она, в конце концов, деловая женщина, королева химчисток и автомобильных моек, а по твердому убеждению профессора, самыми безжалостными людьми на этой планете были именно бизнесмены.

Довольный элегантной логикой своих рассуждений, успокоенный тем, что нашел оптимальный выход из очень непростой ситуации, доктор Мейс-Маскил смешал себе графин мартини.

В воскресенье утром, мастерски победив похмелье комплексом витаминов В и гидроксидом магния, он пребывал в тревоге, и не потому, что вечером позволил себе расслабиться. Нет, его интуиция настаивала, что он принял неправильное решение. Какой бы ни была причина, по которой Сецуко Нозава хотела связаться с Лукасом, если она упомянет Мейс-Маскила, ее вариант их встречи будет первым, услышанным Лукасом, и потом возникнут определенные трудности при попытке втюхать ему версию, выставляющую профессора в положительном свете.

Добив похмелье тремя сырыми яйцами и ложкой соуса «Табаско», смешанными со стаканом апельсинового сока, доктор Мейс-Маскил провел утро и немалую часть второй половины дня, сочиняя историю своей встречи с Сецуко Нозавой, которая могла произойти в параллельном пространстве.

72

В эти выходные мистер Накама Отани смог взять под наблюдение только два дома из трех, принадлежавших «Семейному фонду Дрэкменов» в Чикаго: девятиэтажное офисное здание в районе, известном как «Треугольник», в котором обосновались, главным образом, частнопрактикующие врачи – офтальмологи, дерматологи, гастроэнтерологи и другие, а также восьмиэтажный многоквартирный дом класса «люкс» в Бингмен-Хайтс всего с восемью квартирами: по одной на этаж. Второй адрес представлялся более многообещающим, чем первый, хотя нигде он не засек хотя бы одну из пяти подозрительных личностей.

В понедельник мистер Отани взял отгул и к семи утра обосновался рядом с третьим домом, одним из старинных особняков на улицах, примыкающих к Прибрежному парку, четырехэтажным, из известняка, с бронзовыми оконными рамами и плоской крышей с парапетом по периметру. В первой половине века в этом доме проводились званые обеды: мужчины во фраках, дамы – в вечерних туалетах, их привозили сначала кареты, потом – лимузины. Теперь здесь, похоже, проживали воры, бандиты и безумные бомбисты.

В выходные мистер Отани вел наблюдение из припаркованного автомобиля, не самого удобного места, учитывая июльскую жару. Но этот дом фасадом выходил на Прибрежный парк, так что прежних неудобств он не испытывал: расположился в тени черноплодной рябины. На скамье рядом с ним лежала сложенная газета, книга Трумена Капоте «Хладнокровное убийство», холщовая сумка с крекерами, шоколадными батончиками и револьвером «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра модели «Чифс спешл». Мистер Отани прихватил и бинокль, но доставать его из холщовой сумки собирался лишь в случае крайней необходимости.

Сидя на подстилке, которую принес с собой, в туфлях для бега, в бермудских шортах и яркой гавайской рубашке, он более всего напоминал человека, который взял на работе отгул, чтобы посвятить день литературе и природе.

Люди, проходившие по вымощенной дорожке, не обращали на него никакого внимания, пока не появилась она, загорелая и сверкающая здоровьем, вышедшая на утреннюю пробежку в коротеньких белых шортах и желтом топике, с длиннющими стройными ногами. Мистер Отани никогда не забывал лица, и ее лицо тоже осталось в его памяти, хотя виделись они более полугода тому назад, болтали в ночном клубе в канун Нового года, перед тем, как к ней присоединился Тилтон. И, разумеется, он видел ее на фотографиях участников антивоенного митинга у Городского колледжа. Аврора Делвейн.

Он перехватил брошенный на него взгляд. Поскольку сидел в глубокой тени, мог бы взять книгу и проигнорировать ее, если бы не заметил, что губы Авроры начали изгибаться в улыбке. И тогда, чтобы не вызывать подозрений, он взял инициативу на себя, позвал:

– Эй. Привет! Отличный день, правда? Помните меня?

Она его помнила, отчасти потому, что мистер Отани при необходимости мог показать себя обаятельным собеседником, отчасти из-за его нетипичной для японо-американца внешности. Ростом в шесть футов и два дюйма, весом в двести фунтов, с ручищами, словно у баскетболиста, он не мог сойти за неприметного японца, даже сидя в тени черноплодной рябины.

Он поднялся, когда она подошла к скамье.

– Новый год. Вы его нашли?

– Нет. Этот сучонок меня бортанул. Простите мой французский. Он – давняя история.

На праздновании Нового года мистер Отани не стал клеить мисс Делвейн. Во-первых, жил с женой душа в душу. Во-вторых, мисс Делвейн ждала моего отца и едва ли с энтузиазмом встретила бы приставания. Поэтому он прикинулся геем, чья «половинка» опаздывала на обед. Этот прием он использовал неоднократно. Женщинам геи, похоже, нравились, в их компании они чувствовали себя комфортно. Может, такая новизна – мужчина, который не собирается приставать – развязывала им язык, и они болтали с ним, как с подружкой.

– Я даже не спрашиваю, появился ли ваш мужчина, – продолжил мистер Отани. – Ради того, чтобы быть с вами, он бы полз целую милю по горячим углям.

Пока они говорили, она переминалась с ноги на ногу, возможно, для того, чтобы оставаться в тонусе, а может, не могла устоять перед искушением подразнить его подпрыгивающей грудью, даже зная, что он – гей. Авроре нравилось, когда ей говорили комплименты, и она с удовольствием заводила мужчин.

К счастью, торчать рядом с ним все утро она не могла. Еще с минуту поговорив о погоде, вернулась на тропинку и продолжила пробежку.

Он сел на скамью, взял книгу и начал читать, действительно читать, ни разу не посмотрев на дом напротив. Пятнадцать минут спустя Аврора Делвейн появилась вновь, завершив очередной круг. Он поднял голову на звук ее шагов, она помахала рукой, он ответил тем же. Она выбежала из парка на тротуар, перебежала улицу в неположенном месте, посреди квартала. Поднялась по ступеням и исчезла за дверью дома, принадлежащего «Семейному фонду Дрэкменов».

Мистер Отани посмотрел на часы. 7:24. Он провел на посту менее получаса.

Собрать вещи и ретироваться представлялось идеей не из лучших. Его легенда – человек, который решил провести в свое удовольствие летний день, устроился на любимой парковой скамье в тени со всем необходимым, чтобы остаться здесь на все утро. Если у женщины возникли подозрения, они могли наблюдать за ним из дома, может, через бинокль, если он у них был. И если бы у них сложилось впечатление, что он не тот, за кого себя выдает, они могли покинуть этот дом и обосноваться на новом месте, которое он не знал. А так через пару часов он мог собрать вещички и уйти, словно пришло время поменять тень на скамью под солнцем.

Мистер Отани открыл термос и налил себе чашку ледяного чая.

Книга Капоте захватывала, и он углубился в чтение.

Уверенный, что сумеет во второй половине дня открыть официальное расследование, он полагал возможным получить ордер на обыск уже к вечеру.

73

Даже придумав историю, которую счел совершенно убедительной, доктор Мейс-Маскил тянул все воскресенье с тем, чтобы снять трубку и позвонить своему лучшему ученику. Он вновь смешал графин мартини, но вовремя осознал опасность и вылил содержимое в раковину на кухне, не сделав ни глотка.

Спал он плохо, несколько раз просыпался от кошмара. Что именно ему снилось, он не помнил, в памяти отложились только окровавленные молотки и мачете, отрубающее головы.

Из кровати он выбрался еще до зари, надел халат, сунул ноги в шлепанцы и, волоча ноги, побрел на кухню, чтобы сварить кофе.

Истинно верующий в Идею, не сомневающийся, что в прошлой жизни он был революционером и великим воином, профессор отказывался признавать, что просто боится позвонить своему бывшему студенту. Всякий раз при шаге в сторону телефонного аппарата руки начинали трястись, а губы дрожать, словно у него внезапно развилась болезнь Паркинсона.

Но стыд все-таки сокрушил его ужас, когда он вдруг ощутил собственный запах и осознал, что не принимал ни душ, ни ванну после встречи с этой женщиной в химчистке во второй половине среды. Он провел в собственном доме четыре с половиной дня, а в памяти от этого времени не осталось совсем ничего.

Подкрепившись несколькими чашками черного кофе и булочкой с ореховым маслом и джемом, он пошел в ванную, примыкающую к большой спальне, и рискнул глянуть на себя в зеркало на обратной стороне двери. Волосы – помело ведьмы. И если бы ему требовалось уехать на неделю, он мог не брать с собой чемоданы: все бы уместилось в мешки под глазами. Зубы в пятнах и каких-то наростах. А запах…

Он почистил зубы, потом почистил их еще раз. Долго стоял под душем, пустил очень горячую воду, какую только мог вытерпеть. Вымыв волосы, высушил их феном, а потом тщательно уложил. Эта преждевременно поседевшая львиная грива вызывала у некоторых женщин мысли об отцах и греховном сексе. И в постели они никак не могли насытить свою страсть. Когда доктор Мейс-Маскил вновь посмотрел в зеркало, то увидел полубога.

Надев чистое белье и свежую одежду, он прошел в свой кабинет, сел на обитый кожей стул за стол из тика с поверхностью из черного гранита, потянулся к телефонному аппарату и удовлетворенно отметил, что руки не трясутся. Он уже три года пользовался кнопочным телефонным аппаратом, но никак не мог к нему привыкнуть. Без вращающегося диска телефон казался каким-то ненастоящим, а доктор Мейс-Маскил терпеть не мог подделок.

Он набрал недавно полученный номер, в надежде, что Лукас не снимет трубку, но услышал знакомый голос: «Кто говорит?»

– Это Роберт Донат, – представился профессор именем актера, который сыграл главную роль в фильме 1939 года «Прощайте, мистер Чипс». Действие фильма разворачивалось в английской школе-интернате для мальчиков. Главный герой – учитель латыни, поначалу неуклюжий и неловкий, потом становился всеобщим любимцем.

– Передайте от меня привет Грир Гарсон, – ответил Лукас, упомянув актрису, которая играла в этом фильме главную женскую роль.

Если их телефоны прослушивались, они бы ничего не добились, используя вымышленные имена, и никакими кодами они не пользовались, но доктору Мейсу-Маскилу нравилась такая манера общения. Он чувствовал себя в большей безопасности.

Он сразу перешел к своей истории: находился в отделе связей с выпускниками, когда туда ворвалась Сецуко Нозава, определенно выпившая или обдолбанная, и потребовала сообщить ей адрес Лукаса Дрэкмена. Возможно, что-то ее расстроило, но при этом чувствовалось, что настроена она серьезно. Так или иначе, вела она себя крайне необычно. Секретарша, грудастая рыжеволосая деваха, которую звали Тереза Мари Холлоэн – в свое время ей не терпелось отдаться профессору, – разумеется, объяснила гостье, что университет не сообщает адреса выпускников, и тогда эта Нозава начала проявлять агрессию. Когда он, доктор Мейс-Маскил, вступился за мисс Холлоэн и политику университета, эта Нозава едва не набросилась на него с кулаками. Но все ограничилось лишь словесными угрозами, выкрикнув которые, дама торопливо покинула помещение.

– Да кто такая эта Сецуко Нозава? – спросил Лукас.

– Как я понял, ей принадлежит химчистка. Я думал, ты ее откуда-то знаешь.

– Никогда не слышал об этой безумной суке.

Доктор Мейс-Маскил ему поверил и ощутил безмерное облегчение. Если Лукас не делал для нее чего-то доброго и никого не убивал, тогда он, скорее всего, поверит рассказу своего наставника о странной женщине, устроившей скандал в отеле связей с выпускниками.

– Когда это произошло? – спросил Лукас.

– Пятнадцать минут тому назад. Я сразу поспешил в мой кабинет на кафедре, чтобы позвонить тебе.

– Зачем этой суке требовался мой адрес?

– Она не сказала. Но это странно, весьма странно. Я подумал, что ты должен об этом знать.

– Да, это правильно. Я об этом подумаю, разберусь. Сейчас, правда, я очень занят, но вскоре удастся выкроить свободное время. Приятно осознавать, что вы прикрываете мне спину.

Закончив разговор, профессор пошел в ванную, встал на колени перед унитазом, и его вырвало.

74

Согласно последующим показаниям Авроры Делвейн, в тот день, вернувшись после пробежки в парке, она приняла душ, вымыла и высушила волосы, покрасила ногти на ногах и лишь после этого спустилась вниз, где и нашла Лукаса, Регги Смоллера по прозвищу Горилла, Тилтона и Фиону на кухне, где они в последний раз обсуждали подробности предстоящей операции. Поскольку в активных действиях Аврора участия не принимала, ее присутствие не требовалось. Она играла роль наблюдателя, хроникера, и в свое время ей предстояло описать все их деяния и показать глубинные философские мотивы, которыми они руководствовались.

Когда Аврора вошла на кухню, Лукас как раз положил трубку настенного телефонного аппарата и повернулся к сидевшим за столом.

– Что все это значит? – он пересказал разговор с профессором, охарактеризовав его «полным болваном, которого мне следовало пришить давным-давно».

Никто не знал, как воспринимать историю о странной владелице химчистки, но Аврора Делвейн вдруг спросила:

– У нас сегодня японский день или как?

– Это ты о чем? – нахмурившись, полюбопытствовал Лукас.

Фиона встала из-за стола, хищно ощерилась.

– Да, к чему ты это сказала?

Аврора рассказал им о гее, с которым познакомилась на Новый год, а этим утром увидела на парковой скамье по другую сторону улицы.

– Но он – старый толстый козел. Читает эту книгу Капоте, которую читают все, вечный бестселлер. Вы знаете, написана для идиотов.

Заинтригованный, Лукас принес из спальни бинокль, и они все подошли к окошку гостиной. Лукас минуту всматривался в скамеечника, потом передал бинокль Фионе, которая поднесла его к глазам.

– Иошиока, – прошипела она, опустив бинокль.

– Ты про портного? – переспросила Аврора. – Милого маленького парня, жившего напротив меня, который всегда ходил в хорошо сшитом костюме?

– Он – пронырливый, любопытный сукин сын, – ответила Фиона Кэссиди. – Нозава в Иллинойсе, этот парень в парке, на скамье именно перед нашим домом. Иошиока, шныряющий по шестому этажу, он и его дверные цепочки. У нас японский день, это точно.

В дальнейшем разговоре они жарко поспорили, избыточная у Фионы паранойя или нормальная. Они все исходили из того, что определенный уровень паранойи совершенно необходим для их выживания и успеха. Но пусть сама по себе паранойя – это плюс, ее избыток – уже минус. Если бы один из них, к примеру, начал подозревать в ком-то билдербергера, остальным четверым не оставалось бы ничего другого, как привести его в чувство. Но в данном случае, они пришли к выводу, что Фиона не слетела с катушек, и наверняка существует какая-то связь между Иошиокой, Нозавой и этим здоровяком, сидящим в тени черноплодной рябины.

Тилтон сказал, что не следовало им использовать квартиру 6-В для изготовления бомб, и Фиона могла бы сделать все это прямо здесь. Его слова вызвали негодование Лукаса, который напомнил Тилтону, что дом, который стоит два миллиона, не место для изготовления бомб и горючих веществ. Если бы такая бомба взорвалась в руках Фионы и разнесла ее в клочья, это была бы трагедия, но ничего больше. Взрыв в этом доме стал бы еще и потерей капитала. Кроме того, такой взрыв вызвал бы интерес ФБР к «Семейному фонду Дрэкменов» и к самому Лукасу. Даже тупые медведи знают, что нельзя гадить в собственной берлоге.

В итоге им пришлось выбирать из двух вариантов. Первый – отменить запланированную на это утро операцию, в надежде провести ее позже, а вместо этого выкрасть Иошиоку и пыткой вытащить из него правду. Второй – действовать, как планировалось, вместо того чтобы бросаться врассыпную, уподобляясь жалким трусам, а потом разбираться с Иошиокой.

Даже если этот парень в парке следит за ними, они могли уйти из дома через черный ход, отшагать пару кварталов по проулку, прежде чем выйти на главную улицу, остановить такси и добраться до арендованного металлического ангара в промышленной зоне, когда-то бывшего авторемонтной мастерской, а теперь ставшего их оперативной базой.

– Послушайте, появление всех этих японцев – история странная, – подвел итог Лукас, – но кто они такие? Портной, хозяйка химчистки, какой-то чувак на скамье, занятия которого мы не знаем. В любом случае мы имеем дело не с Элиотом Нессом[53]. Я считаю, что мы должны реализовать наши планы, чтобы этот день запомнили все, а потом мы выжмем всю информацию из Иошиоки.

Лукас практически всегда добивался желаемого и не только потому, что знал, как манипулировать людьми и мотивировать их. Просто от одного его вида по коже бежали мурашки: чувствовалось, что он на грани безумия и может перейти эту грань в любой момент. Все четверо соратников с ним согласились: операция не отменяется.

75

Пару часов спустя, в десять утра того же понедельника, Амалия, Малколм и я вышли из городского автобуса на углу Национальной авеню и Пятьдесят второй улицы, как было и в прошлую среду. Напротив находилась «Пинакотека Каломиракиса», где в воскресенье закончила работу выставка «Европа в эпоху монархии». Тридцатиэтажный финансовый центр с Первым национальным банком на нижнем этаже высился позади, а на два квартала в каждом направлении тянулись захватывающие взгляд богатой отделкой исторические здания.

По дороге из нашего района я узнал, что Амалия знает об архитектуре ничуть не меньше, чем о живописи, и может многое рассказать и о зданиях, и о людях, которые их проектировали. Но при этом она не показывала себя всезнайкой, не давала понять, что рядом с ней я – полный неуч. Знания расходились от нее, как прохладный воздух – от электрического вентилятора. Чем дольше ты слушал, тем больше тебе хотелось услышать, потому что от ее знаний и слов, которые она использовала, чтобы донести их до тебя, окружающий мир становился чище и ярче.

– С чего мы начнем? – спросил я.

– Отсюда, – ответил Малколм. – С банка. Там красиво. Тебе понравится.

Мне не доводилось бывать в банке, и я подумал, что они подшучивают надо мной.

– Но у нас нет денег, чтобы положить их или снять.

– Вестибюль – общественное место, – объяснила Амалия. – И одно из самых красивых. Любой может войти. Любой. В свое время, не так и давно, люди заходили туда, чтобы полюбоваться красотой. Этот финансовый центр открыли в тридцать первом году. Прекрасный образец арт-деко. Когда я захожу туда, у меня просто мурашки бегут по коже.

Фасад банка поднимался над нами на сорок футов и уходил в каждую сторону не меньше чем на восемьдесят. Прямоугольный фриз покрывал сложный рисунок переплетающихся геометрических фигур, в основном – кругов и треугольников. Ступени вели к восьми двустворчатым дверям из бронзы и стекла, и мы вошли через самую северную.

Я знаю, что Амалия много чего рассказала об огромном, удивительном вестибюле, но ничего не помню. Все растворилось в случившемся позже. Ее последние оставшиеся в памяти слова она произнесла, когда я следом за ней миновал тяжелую дверь и уставился на массивные колонны, поддерживающие купол-потолок. Примерно в сорока футах над головой, подвешенные к вершине купола, куда-то мчались стилизованные лошади, отлитые из нержавеющей стали.

– Великолепно, Иона, ты согласен? – Я перевел взгляд с потолка на ее очаровательное лицо, и она выглядела такой счастливой, когда добавила: – Просто удивительно, что могут сделать люди, когда чувствуют себя свободными и верят, что все важно, все имеет значение, когда они думают, что даже вестибюль банка должен радовать глаз и поднимать настроение.

Несколько десятков людей пришли в банк по своим делам. Двадцать кассиров сидели за длинной балюстрадой из нержавеющей стали. Далее стояло несметное количество столов, за которыми работали различные банковские сотрудники, они просматривали документы, говорили по телефону или обслуживали клиентов, сидевших перед ними. Учитывая размеры вестибюля, стальные и каменные поверхности, могло создаться представление, что помещение это шумное, каждое слово отлетает от пола, потолка, колонн. Но благодаря удивительному таланту архитекторов в вестибюле стояла удивительная тишина, казалось, что все говорят шепотом, хотя на самом деле голоса никто не понижал.

Того, что Амалия говорила мне и Малколму, я не помню, зато помню другое: как шел по вестибюлю, словно попав в веселый, завораживающий фантастический фильм. Всякий раз, когда думал, что увидел самое красивое, замечал новую, еще более удивительную деталь интерьера. Каждое окошко кассира окаймляли стальные дуги, которые покоились на полукруглом стальном пьедестале, центр которого украшал барельеф в виде головы статуи Свободы. Лучи короны упирались в стилизованные звезды. По светло-золотистому гранитному полу разбросали черно-сине-зеленые мраморные медальоны со сложным рисунком. Четыре большущие люстры висели над залом, все из той же нержавеющей стали, каждая со множеством лампочек на шести лучах, каждый из которых заканчивался фигуркой мисс Свободы.

Центр вестибюля занимали высокие столы из зеленого мрамора, за которыми стояли люди, заполнявшие приходные ордера или чеки для получения наличных, с которыми потом они шли к окошкам кассиров. Когда я проходил мимо одного из столов, маленькое золотое перышко вдруг зависло в воздухе на уровне моего лица, на расстоянии вытянутой руки, словно легкий ветерок подогнал его ко мне, а теперь стих, давая мне возможность полюбоваться перышком.

Если архитектура и отделка вестибюля банка привели меня в восторг, то перышко просто вогнало в транс: я словно перенесся в некий сон, где все происходящее замедляется во времени.

Я поднес руку к шее, взялся за серебряную цепочку и вытащил медальон из-под рубашки.

Люситовое сердечко, прозрачное в свете люстр, осталось нетронутым, но перышко исчезло.

И когда сердечко выскользнуло из моих пальцев и легло мне на грудь, зависшее в воздухе перышко двинулось через вестибюль.

Приглушенные голоса сменились полной тишиной, и хотя люди вокруг меня двигались, правда, как при замедленной съемке, их шаги стали совершенно беззвучными.

Я слышал только удары собственного сердца, редкие, как барабанный бой в похоронной процессии, слишком редкие, чтобы поддерживать мою жизнь.

Словно дайвер, идущий по дну, преодолевая сопротивление воды, я следовал за перышком к южной стене вестибюля.

И пусть не понимая, что происходит, я знал о приближении момента, который предчувствовал.

Я будто плыл – не шел, мои ноги едва касались пола. Мне казалось, что я должен радоваться, а не бояться, потому что каким-то образом сумел вырваться из цепких лап гравитации.

Я миновал два высоких мраморных стола, и перышко остановилось у третьего.

Принялось опускаться, я, конечно, не отрывал от него глаз и в какой-то момент увидел под столом портфель из коричневой кожи.

По-прежнему я слышал только удары моего сердца, которое теперь билось чаще.

Перышко начало подниматься, и я уже потянулся к нему, но интуитивно понял: хватать его – неправильно.

Посмотрев мимо перышка, я увидел ее, какой никогда не видел раньше: высокие каблуки, деловой костюм, строгая блузка, очки, черные волосы, собранные на затылке в пучок.

Фиона Кэссиди.

Она направлялась к одной из двустворчатых бронзовых дверей.

И смотрела не на меня, а влево.

Повернув голову, проследив за ее взглядом, я увидел его, каким никогда не видел раньше: черные кожаные туфли, темно-серый деловой костюм, белая рубашка и галстук, темно-серая шляпа с черной лентой.

Тилтон.

Мой отец.

Он направлялся к другой двери.

И он сбрил бороду.

Фиона открыла свою дверь и вышла.

Я посмотрел на портфель.

Услышал собственный голос, перекрывший удары сердца:

– Бомба.

76

В Иллинойсе понедельник у миссис Нозавы не заладился. После завтрака и прогулки Тосиро Мифунэ не захотел возвращаться в дом. Нервничал, тяжело дышал, а когда она попыталась успокоить пса, его вырвало на траву.

Иногда мистер Нозава жаловался, что его жена относится к псу лучше, чем к нему, на это она отвечала – с любовью, – что он куда более самостоятельный и не такой наивный, как их ласковый лабрадор-ретривер. Теперь же она усадила Тосиро Мифунэ на заднее сиденье «Кадиллака», нисколько не тревожась из-за того, что его могло вырвать и там. Автомобиль – всего лишь автомобиль, а собака – ее четвертый ребенок.

Всегда законопослушная, на этот раз миссис Нозава постоянно нарушала скоростной режим, словно сидела за рулем «Скорой». И остановила автомобиль перед ветеринарной клиникой в визге тормозов.

Пока доктор Донован осматривал собаку и делал анализы, миссис Нозава ждала в приемной. Сидела на краешке стула, словно мать приговоренного к смертной казни, сжав кулаки, надеясь услышать известие о помиловании, подписанном губернатором, или треск электрического разряда.

Как выяснилось, Тосиро Мифунэ подхватил какую-то собачью инфекцию, ничего смертельно опасного. Доктор Донован заверил миссис Нозаву, что пес поправится после курса антибиотиков и отдыха.

Домой миссис Нозава возвращалась уже с малой скоростью, успокаивающим тоном разговаривая с собакой, лежащей на заднем сиденье. Она позвонила в химчистку и сказала, что на работу не выйдет.

Больше всего лабрадор любил лежать на диванчике у окна гостиной, откуда он мог смотреть на улицу. Устроив его там, миссис Нозава села в кресло, стоявшее рядом с книгой Джулии Чайлд, и стала читать рецепты.

Теперь, когда мистер Тамазаки из «Дейли ньюс» вернулся на работу после короткого отпуска, миссис Нозава считала необходимым рассказать ему о докторе Мейс-Маскиле, убийстве его жены Норин и предположении, что Лукас Дрэкмен мог убить женщину на радость профессора.

Она намеревалась позвонить в девять утра, но в городе, где он жил и работал, уже шел одиннадцатый час. Теперь собиралась потянуться за трубкой лишь после того, как Тосиро Мифунэ уснет. Все равно никакой спешки не было.

77

Произнеся: «Бомба», – я повернулся к дальнему краю вестибюля и увидел, что довольно далеко ушел от Амалии, которая вместе с Малколмом стояла футах в сорока от меня. Оба, подняв головы, смотрели на подвешенных к потолку и мчащихся в галопе стальных лошадей.

Замедленное движение ушло, звуки вернулись, и я осознал, что сказал «бомба» очень тихо, и никто меня не услышал. Я вырвался из парализующей хватки ужаса и на этот раз закричал: «Бомба! Бомба! – и рванулся к Амалии. – Уходим! Уходим! Здесь бомба!»

На ее лице отразилось удивление, недоумение, и Малколм смотрел на меня так, будто думал, что я разыгрываю какую-то глупую шутку.

Но я уже не просто кричал – вопил: «Господи! Господи, Господи!» Мой испуг наверняка смотрелся убедительно, потому что люди закричали на разные голоса и рванули к дверям.

Даже охваченный ужасом, я думал, что всем хватит времени, чтобы выйти из банка, что Фиона Кэссиди не запрограммировала бомбу на взрыв сразу после ее и моего отца ухода, чтобы не подвергать опасности свои жизни.

Как я со временем узнал, банк не был их главной целью. Эти взрывы служили отвлекающим маневром, жестоким и кровавым, и для успеха операции требовалось, чтобы бомбы взорвались именно в тот момент, когда она и мой отец спустились бы с лестницы, ступени которой вели к дверям банка.

Я находился в двадцати футах от Амалии и Малколма, когда взорвался портфель, оставленный моим отцом. Я не знаю, что попало в Амалию: части бомбы, болты и гвозди, заложенные в нее, чтобы усилить поражающую способность, или куски мраморного стола, который бомба разнесла вдребезги. Я не знаю, почему иногда не могу заснуть, думая об этом. Чем бы это ни было, никакого значения это не имеет, не изменяет чудовищности деяния и ни в коей мере не уменьшает вины моего отца.

В последующие дни я надеялся, что он не увидел меня в банке. Не мог даже представить себе, что он заметил меня и все равно продолжил реализацию намеченного. Это предположение настолько мрачное, что, окажись оно правдой, мне оставалось бы только пожалеть о том, что я появился на свет.

Амалия выглядела удивленной – широко раскрытые глаза, губы буквой О, – когда взрыв оторвал ее от пола и бросил вперед, и я не верю, что она прожила достаточно долго, чтобы почувствовать боль. Я должен в это верить.

Бедного Малколма, который стоял в каких-то двух футах от нее, взрывной волной свалило на колени, очки отлетели в сторону, волосы растрепало, но отделался он лишь несколькими царапинами, тогда как несчастную Амалию убило у него на глазах. Только что она была такой веселой, энергичной, полной жизни, а теперь лежала кровавой грудой, и ее зеленые глаза смотрели в пустоту.

Потом мне сказали, что между первым и вторым взрывами прошло пять секунд. Я точно знаю, этого времени хватило Малколму, чтобы оторвать взгляд от нее и посмотреть на меня. На его лице читались неверие, ужас и рвущее душу горе.

Второго взрыва я не помню. По словам Малколма, он отбросил меня дальше, чем первый – Амалию, и упал я на пол рядом с ней, с вытянутой левой рукой, и три пальца легли на ее правую руку, словно я просил Амалию захватить меня с собой.

Неподвижный взгляд зеленых глаз и застывшие буквой О губы убедили Малколма в том, что его любимая сестра мертва. Но я лежал с закрытыми глазами, и ему показалось, что пыль на полу трепыхается, будто мое дыхание приводит ее в движение. Шатаясь, он подошел ко мне, взял за руку и нащупал пульс. Когда увидел мою спину, понял, что не решится сдвинуть меня. И он не сомневался, что я уже никогда не смогу ходить.

78

Как потом выяснила полиция, Фиона и Тилтон вошли в банк лишь после того, как мистер Смоллер, находившийся в квартале от банка, сообщил им по рации, что бронированный инкассаторский грузовик обогнул угол и выехал на Национальную авеню. Ранее они установили, что инкассаторскому грузовику требуется от трех до пяти минут, чтобы остановиться перед банком. Плотность транспортного потока в этот понедельник позволила мистеру Смоллеру сделать вывод, что инкассаторский грузовик – один из принадлежащих компании «Кольт-Томпсон секьюрити» – будет на месте через четыре минуты.

Тилтон получил сообщение Смоллера, сидя на скамейке автобусной остановки на углу Национальной авеню и Пятьдесят второй улицы. Фиона стояла под деревом с южной стороны банка, со своей рацией. Каждый портфель закрывался на кодовый замок из четырех цифр, который Фиона соединила с таймером детонатора. Им требовалось только выставить четыре ноля, чтобы таймер начал последний отсчет.

Они вошли в банк с разных сторон, через крайние двери. Она поставила портфель на пол у одного из высоких мраморных столов. Он сделал то же самое. Они взяли по приходному ордеру, вроде бы начали заполнять, но менее чем через две минуты покинули вестибюль Первого национального банка, не подходя к окошечкам кассы.

Инкассаторский грузовик стоял у тротуара, когда они вышли из банка. Поскольку по стране прокатилась волна расовых бунтов и антивоенных демонстраций, сопровождаемых массовыми беспорядками, компания «Кольт-Томпсон секьюрити» пересмотрела свои правила, и теперь в больших городах каждый такой грузовик сопровождали три охранника: двое в кабине, третий – в кузове, где перевозились деньги, облигации и прочие ценности.

Когда Тилтон и Фиона спускались вниз, дверь кабины со стороны улицы открылась и водитель первым выбрался из грузовика. Дверь автоматически защелкнулась, когда он ее закрыл. Ключ зажигания лежал в кармане его брюк, закрепленный на длинной цепочке, другой конец которой крепился к металлическому кольцу на ремне.

Лукас Дрэкмен, в белой больничной униформе, с белым чемоданчиком первой помощи, боковины которого украшали красные кресты, внешне ничем не отличающийся от фельдшера, идущего по вызову, вышел с Пятьдесят второй улицы на Национальную авеню в тот самый момент, когда водитель выбирался из кабины.

Как только его дверь закрылась, исключая риск проникновения в кабину постороннего лица со стороны мостовой, открыл дверь и второй охранник.

В банке взорвалась первая бомба. Полетели осколки стекол. Переплеты дверей прогнулись, будто сделанные из пластика, одну дверь сорвало с петель и бросило на ступени, тротуар завибрировал под ногами, словно глубоко под землей заворочалось какое-то огромное чудовище, пробуждаясь после сна, длившегося сто миллионов лет.

На улице все повернулись к банку, за исключением тех, кто знал, что происходит.

Лукас Дрэкмен сунул руку под белую куртку, вытащил пистолет, шагнул к уставившемуся на банк охраннику, дважды выстрелил ему в грудь и убрал пистолет, пока тот мертвым падал на тротуар.

Когда Дрэкмен вытаскивал пистолет, водитель направлялся к заднему борту инкассаторского грузовика. Фиона, уже спустившаяся по лестнице, когда раздался взрыв, двинулась к нему, сунув руку под пиджак, скрывавший наплечную кобуру с пистолетом. Тут же мистер Смоллер на фургоне подъехал к бронированному инкассаторскому грузовику «Кольт-Томпсон секьюрити» сзади. Судя по названию и логотипу на бортах, фургон принадлежал той же компании. Одетый в поддельную форму «Кольт-Томпсон», мистер Смоллер выбрался из кабины и направился к водителю инкассаторского грузовика.

Но Фиона подошла к нему первой, изобразила страх, округлила глаза и пролепетала: «Пожалуйста, помогите мне». В этот самый момент раздался второй взрыв, и водитель отвернулся от нее, посмотрев на банк. Фиона вытащила пистолет и застрелила водителя. Мистер Смоллер подоспел вовремя, чтобы вдвоем они опустили тело на мостовую, словно помогали человеку, которому внезапно стало плохо.

Тем временем люди кричали, бегали, суетились. Никто не знал, что за этим последует, не подозревая о том, что происходит ограбление.

Лукас Дрэкмен опустился на колени рядом с охранником, который лежал на тротуаре у открытой двери кабины инкассаторского грузовика. Он откинул крышку чемоданчика первой помощи, словно охранник не умер, а нуждался в медицинском содействии.

У заднего борта инкассаторского грузовика мистер Смоллер опустился на колени рядом с мертвым водителем. Маленьким болторезом перерубил кольцо на поясном ремне, высвободив цепочку, на которой висел ключ зажигания.

Взяв ключ у Смоллера, Фиона направилась к Дрэкмену и бросила ключ ему. Вслед за ним забралась в кабину. Дрэкмен перебрался на водительское сиденье, Фиона захлопнула за собой дверь. По соображениям безопасности окна кабины густо тонировали.

Мистер Смоллер тем временем оставил водителя и вернулся за руль фургона.

В чрезвычайных ситуациях бронированные инкассаторские грузовики компании «Кольт-Томпсон» использовали синие мигалки и сирены, отличающиеся от мигалок и сирены полицейских и пожарных автомобилей и «Скорой». Дрэкмен включил их и отъехал от тротуара, когда на улице уже начала образовываться пробка: водители таращились на клубы дыма, которые вырывались из покореженных дверей банка.

Мистер Смоллер следовал за ними в фургоне. Они повернули на Пятьдесят вторую улицу, с меньшей плотностью транспортного потока.

Третий охранник, находившийся в кузове, не получив ответа по аппарату внутренней связи, допустил ошибку, предположив, что двадцать лет работы без происшествий гарантируют, что их не будет и в последующие двадцать лет. Из любопытства и нисколько не встревоженный, он нарушил стандартную процедуру и сдвинул стальную пластину, закрывающую окошко два на шесть дюймов, соединяющее кузов и кабину, и спросил у водителя: «Эй, Майк, что там у вас?»

Готовая к такому варианту развития событий, Фиона сунула ствол пистолета в окошко и разрядила всю обойму. После грохота выстрелов и визга рикошетов в кузове воцарилась тишина.

В квартале от банка Дрэкмен выключил сирену и мигалки. Через два квартала, когда инкассаторский грузовик и фургон остановились на светофоре, мой отец поднялся со скамьи на автобусной остановке, до которой дошел пешком от банка, и присоединился к мистеру Смоллеру в кабине фургона.

79

Когда миссис Нозава рассказала о своей встрече с доктором Мейс-Маскилом и подозрениях по части убийства жены профессора Лукасом Дрэкменом, мистер Тамазаки, пребывающий в отличном настроении после отпуска, точно знал, что косвенных улик предостаточно и теперь мистер Отани сможет начать официальное расследование и получить ордер на обыск.

Кое-что его и встревожило: если Мейс-Маскил предупредил Дрэкмена об интересе, проявленном к нему этой женщиной, и ей, и мистеру Иошиоке, и, возможно, другим, грозила опасность.

– Еще одна причина для моего письменного отчета, – добавила мисс Нозава. – И есть смысл заверить его у нотариуса, чтобы он послужил уликой, на случай, если со мной что-нибудь произойдет. Меня голыми руками не возьмешь.

Выразив надежду, что Тосиро Мифунэ в самом скором времени поправится, мистер Тамазаки положил трубку и тут же перезвонил мистеру Отани в отдел расследования убийств. Там ему сказали, что детектив взял отгул. Никто не ответил и по домашнему номеру мистера Отани.

По телу мистера Тамазаки пробежала дрожь предчувствия трагедии.

80

Я находился без сознания всю дорогу до детской больницы святого Кристофера. Не помню и то, как меня привезли в операционную. Вроде бы на короткое время пришел в себя после общего наркоза, уже в палате реанимации, хотя обезболивающие, которые мне вводили внутривенно, туманили рассудок. Только помню маму у каталки, смотревшую на меня сверху вниз, такую красивую. И выглядела она очень печальной, какой я никогда раньше ее не видел. В голове у меня стоял туман, и я решил, что с ней случилось что-то ужасное. Пытался заговорить, но ни язык, ни губы не желали шевелиться. Правда, я смог повернуть к ней голову и увидел, что она держит мою левую руку в своих, и подумал, как это странно, я же не чувствую прикосновения. Но потом, сосредоточившись, ощутил ее теплые пальцы. А также их дрожь, и заметил, что ее трясет, не только руки, но все тело. Она что-то сказала, но голос прозвучал вдалеке, как бывает во снах, когда кто-то зовет нас с далекого берега. Я не понял, что она мне сказала, а потому заснул.

81

Я находился в палате реанимации первые сорок восемь часов, пока врачи не убедились, что мое состояние стабилизировалось, но болеутоляющие, от которых туманило разум, продолжали давать. Большую часть времени я спал, и снились мне не кошмары, как следовало ожидать, а обычно что-то приятное, за одним исключением, хотя, пробуждаясь, я мало что помнил. Ко мне подходили медсестры и мужчина в белом халате со стетоскопом на шее.

Хотя друзей и родственников обычно пускают в палату реанимации лишь на короткое время, рядом со мной кто-нибудь сидел всякий раз, когда я выныривал из океана забвения, который казался мне таким же реальным, как матрас, на котором я лежал. Я, разумеется, знал, кто я и, в какой-то мере, где нахожусь, и я знал всех, кто находился рядом, и любил их, но причина, почему я в этом месте, ускользала от меня, а может быть, я сознательно предпочитал амнезию невыносимой правде. Думаю, я мог бы заговорить в палате реанимации, и мое молчание не было следствием травм и действия препаратов. Возможно, я боялся заговорить, потому что слова многое значили в нашей семье – в начале было Слово, – и они сложились бы в разговор, а с разговором пришло бы осознание «почему». Мама сидела рядом с кроватью, иногда клала холодные компрессы мне на лоб, иногда давала кубик льда, предупреждая, что глотать нельзя, он должен растаять у меня во рту. В ее отсутствие появлялся дедушка Тедди, и хотя я никогда раньше не видел его с четками – бабушку Аниту – да, но не его, – теперь он с ними не расставался, его пальцы перебирали бусинки, губы шевелились, шепча слова. Не удивлялся я, если видел Донату Лоренцо, когда-то нашу соседку, мою няньку, которую утешала мама, когда та овдовела. Она заметно поправилась, вытирала глаза хлопчатобумажным носовым платком с красиво расшитыми уголками и вертела платок в руках. Когда я открыл глаза и увидел сидящего на стуле мистера Иошиоку, то сразу подумал о фотографиях его матери и сестры в книге о Манзанаре и заговорил впервые после бомбы: «Я очень сожалею». Он не знал, к чему относятся эти слова, но наклонился к кровати и взял меня за руку, как брала моя мама. Мягко сказал: «Летняя гроза / Прячется в бамбуковой роще / И вновь покой». Я думал, что понимаю смысл этой хайку. Он говорил, что худшее позади, и отныне все будет меняться только к лучшему. Случилось со мной что-то серьезное, но ничего смертельного.

В эти часы после операционной, когда именно, сказать не могу, я начал осознавать, что не могу двигать ногами и не чувствую их. Я боялся, а вдруг мои руки тоже потеряли чувствительность, тоже откажутся повиноваться мне. Но подумал о тех, кого потерял мистер Иошиока, об утрате миссис Лоренцо, о дедушке без бабушки Аниты, и я сгибал пальцы, и играл воображаемые мелодии на простыне, и знал – несмотря на произошедшее, я буду в порядке, пусть и придется обходиться без педалей. «Не думай об этом, пока еще рано, не думай». И я старался не думать, чтобы не вспомнить, почему все произошло. Старался найти спасение в забывчивости.

Первый кошмарный сон, так мне сказали, я увидел во вторую ночь, в девять часов. В этом сне мое сознание вернулось к тому, что я не желал признавать наяву: я в банке, под мчащимися стальными лошадьми, следую за золотым перышком к портфелю. Мой отец в деловом костюме уходит из банка. Я поворачиваюсь к Амалии и Малколму. «Господи! Господи! Господи!» – взрыв. Милая девушка взлетает, словно становясь ангелом. Но не поднимается на белых крыльях. Не поднимается. Подает и не поднимается, более не девушка, сбитая птица, месиво лохмотьев, разорванной плоти, сломанных костей.

Я проснулся, крича, и не мог остановиться, медсестры сбежались к моей кровати, вскоре привели маму. «Амалия мертва! – сказал я, когда она присела на кровать, взяла мою руку в свои. – Амалия мертва. Господи, она умерла, мама». Разумеется, мама знала, что Амалия ушла из этого мира, и не она одна. Откровением для всех стали мои следующие слова: «Я ее убил! Я это сделал, я убил Амалию! – Мама заверила меня, что я никого не убивал, но я отказался от даруемого ею отпущения грехов. – Ты не знаешь, не знаешь. Мне следовало сказать тебе, ты не знаешь всего, что мне следовало тебе сказать». Она ответила, что мистер Иошиока уже все ей объяснил, и в содеянном мною нет ничего греховного и даже неправильного, что вел я себя точно так же, как любой другой ребенок моего возраста в сходных обстоятельствах, и если бы повел себя иначе, то, возможно, Фиона Кэссиди убила бы меня гораздо раньше. Произошедшее в банке – совсем другая история, трагедия, которых с каждым годом становится все больше. И Амалия стала случайной жертвой.

Я не мог согласиться с тем, что повел себя, как любой другой ребенок моего возраста. Об этом однажды я и сказал мистеру Иошиоке – и он со мной согласился, – умственно я свой возраст значительно обогнал.

– Но ты не понимаешь, – настаивал я в разговоре с мамой, – может быть, даже мистер Иошиока не понимает. Они не только украли весь нефрит в Городском колледже. Это они устроили взрывы в банке. Фиона… и Тилтон. Я видел их. Они принесли портфели, поставили их под столы и ушли.

Мама замерла в шоке, и я уверен, осознала то, что давно уже дошло до меня: если бы она не забеременела мною, если бы мой отец не женился на ней, а вместо этого выбрал иной жизненный путь, Амалия осталась бы в живых, Амалия и многие те, кто погиб в банке. Амалия умерла из-за того, что я родился.

Полстолетия спустя я понимаю ошибочность такой логики. Но сразу после случившегося, охваченный горем, я не сомневался, что все это – безусловная истина.

Через какое-то время, поскольку возбуждение не уходило, медсестра поставила мне капельницу с успокоительным, и я погрузился в сон. Мама по-прежнему держала меня за руку. И в ту ночь мне больше ничего не приснилось.

Утром, когда снова пришла мама, я спросил, что случилось с люситовым сердечком, которое я носил на груди.

– Оно там и было, когда тебя нашли медики, – ответила она. – Его сняли только в «Скорой».

Мама достала медальон из сумки и протянула мне. Внутри медальона лежало белое пушистое перышко.

82

На третий день, с учетом стабильности всех моих показателей, меня перевели из отделения реанимации в отдельную палату. Мне не требовался ортопедический корсет. Мое состояние не называли «нестабильной травмой», на излечение которой требовалось время. Речь как раз шла о стабильности. Мой спинной мозг получил настолько серьезные повреждения, что о выздоровлении речь просто не шла. Ни один хирург в мире не сумел бы восстановить поврежденные нервные пути.

В те несколько дней, которые я провел в больнице, где лечили прочие мелкие повреждения и пытались определить степень моей неминуемой инвалидности, медсестры могли разве что поворачивать меня на кровати, чтобы исключить образование пролежней, вызванных моей неподвижностью и потерей чувствительности ног.

Лечебная гимнастика началась на четвертый день. Инструктор занимался моими ногами, сгибая их в лодыжках и коленях, и кому-нибудь предстояло проделывать это каждый день, чтобы сохранить подвижность суставов и эластичность мышц.

Я не скорбел из-за потери подвижности, не вопил от горя, став калекой. Тогда это слово использовалось постоянно, никто не считал, что оно более обидное, чем «инвалид». Я чувствовал, что получил по заслугам, и считал, что единственная моя надежда на искупление грехов – стойко переносить тяготы моего нынешнего состояния.

Теперь мне прописывали меньше болеутоляющих и разум уже не застилал туман. Не мог я теперь и полностью уйти в молчание. Говорил со всеми, но не трещал без умолку, как прежде. По большей части только реагировал на обращения, сам затевал разговор крайне редко. Я видел, что мое горе и острое чувство вины печалят маму и дедушку Тедди. Но попытки притворяться, что на самом деле ощущения у меня другие, вызывали отвращение к себе.

Пока я лежал в реанимации, со мной всегда кто-то находился, обычно не один человек. Мистер Иошиока приходил очень часто, по два или три раза в день, и я счел необходимым сказать ему, что он может потерять работу. Он только улыбнулся и ответил, что многие годы не брал отпуск и больничный, поэтому теперь отгул для него – не проблема.

Однажды он пришел с детективом Отани, который расспросил меня о том, что я видел в Первом национальном банке, и записал мои показания, касающиеся Фионы Кэссиди и моего отца. Аврору Делвейн арестовали, но она заявила, что понятия не имела о таких жутких намерениях своих приятелей. «Мы просто жили маленькой коммуной. Свободная любовь – это все, что я видела». Она обещала сотрудничать со следствием, но под залог ее пока не выпустили. Остальные ударились в бега.

В другой раз мистер Иошиока сидел на стуле у моей кровати, подменяя маму и дедушку Тедди, которые пошли на ланч. Его руки лежали на подлокотниках кресла.

– Иона, ты помнишь, что однажды, достаточно давно, тебе еще не исполнилось десяти лет, ты рассказал мне о том, будто мисс Кэссиди и мистер Дрэкмен приснились тебе еще до того, как ты их встретил?

– Конечно. Тогда я принес вам печенье с шоколадной крошкой.

– Самое вкусное печенье, которое я только пробовал. В тот день и я рассказал тебе о пророческом сне, в котором мои мать и сестра гибли в огне.

– Я нашел их фотографии.

Он вскинул брови.

– Правда?

– В библиотечной книге о Манзанаре. Сделал ксерокопию той страницы, чтобы хранить дома.

Он смотрел на свою правую руку, которая лежала на подлокотнике, словно предпочитал не смотреть на меня, и я задался вопросом, не вторгся ли я в его личное пространство, не нарушил ли то, что он полагал священным, найдя и сохранив у себя фотографии его матери и сестры.

Наконец он вновь посмотрел на меня.

– Раньше я говорил тебе, что тем, на долю которых выпадает много страданий, иногда дается шанс увидеть будущее, чтобы избавить себя от дальнейших мучений. В те дни, будучи совсем юным, я очень злился из-за нашего заточения в Манзанаре. Злость переполняла меня, Иона, переполняла до такой степени, что я потерял веру, веру в эту страну, в моего отца, чья покорность выводила меня из себя, даже перестал верить, что жизнь имеет значение. И хотя пожар приснился мне за семь дней до того, как он произошел на самом деле, я не сомневался, что это обычный кошмар. Из-за своей злости представить себе не мог, что благоволением высших сил мне даровали сон, благодаря которому я мог спасти моих любимых мать и сестру. Я слишком ценил свою злость, чтобы дать ей уйти, слишком в нее верил.

– Вы не могли знать, что сон пророческий.

– Как раз мог. Если бы злость не застилала разум. Если бы позволил себе воспринимать повороты и злоключения жизни с бо́льшим пониманием и объективностью. Манзанар – это ошибка. Но лагеря для перемещенных лиц появились в атмосфере страха. А страх заставляет людей делать такое, о чем они никогда бы не подумали в спокойной обстановке. Страх может ослеплять нас, как, впрочем, и злость.

Я чуть не открыл рот, чтобы что-то сказать, чтобы вновь заверить его, что нет на нем вины за пожар на кухне. Но он так пристально смотрел на меня, и по выражению его лица я понял, что он ждет осмысления сказанного им, какого-то важного вывода, который мне предстояло сделать. И после короткого молчания он продолжил:

– Мы уничтожаем наши жизни, сдаваясь страху. Злость уничтожает их еще быстрее. Но и чувство вины, Иона, ничуть не лучше. Я говорю об этом, Иона, потому что мне прекрасно знакомы и первое, и второе, и третье. Страх можно перебороть. Со злостью можно расстаться. И вину можно простить.

Я отвернулся от него.

– Простить себя не означает, что ты прощен. Это слишком просто.

– Но ты можешь и должен, особенно, если вина так легко возложена на себя. Путь не такой уж сложный. Ты должен помнить любовь к тем, кого потерял. Твоя мама говорит мне, что ты обожал Амалию. Похоже, все ее обожали. Помни это обожание. Не позволяй чувству вины изгнать Амалию из твоего сердца. Открой ей сердце, впусти ее обратно, чтобы она навсегда осталась с тобой. Вина не позволяет ей войти. Печаль станет для нее подарком, и тебе подарит надежду на счастье. Поверь мне, Иона, я многое знаю о печали и ее важности.

83

На следующий день, во второй половине, пробудившись после дневного сна, я услышал мамин голос и другой, для опознания которого мне потребовалось некоторое время. Проведать меня пришла Мэри О’Тул. Она учила меня играть на пианино в общественном центре. Что-то в тоне их разговора побудило меня не открывать глаза и притворяться спящим.

– Он иногда заходил через дверь черного хода, обычно ближе к вечеру, – говорила миссис О’Тул. – Останавливался в коридоре и слушал, играет ли кто на пианино. Зал с пианино – напротив моего кабинета. Если звучала музыка, он всегда мог сказать, играет Иона или кто-то еще.

– Сам он ни на чем не играет, – вставила мама.

– Но, Сильвия, слух у него был. Во всяком случае, игру этого мальчика он отличал. Если играл Иона, он заходил в маленькую комнату рядом с моим кабинетом и слушал, сидя за приоткрытой дверью.

– И Иона не знал, что он там?

– Нет. Так ему хотелось. Уходил он или до того, как заканчивался урок Ионы, или на пять минут позже мальчика. По правде говоря, поначалу мне казалось, что это очень странно, но потом я как-то с этим свыклась.

Прикидываясь спящим, я догадался, что говорят они о Тилтоне, что мой отец тайком приходил в общественный центр, чтобы послушать, как я играю на пианино. Я не знал, как это понимать, вообще не хотел об этом думать.

– Во второй или третий раз, – продолжила миссис О’Тул, – он зашел в мой кабинет после окончания урока и спросил: «Вы чувствуете то же самое, что и я? Когда он играет, в зал входит Бог?» Наверное, я не поняла, ответив, что Иона, конечно, хороший мальчик, но не святой. «Нет, – сказал он, – я хочу сказать, что Бог входит в зал, услышав, как божественно играет Иона. Вот что я чувствую». Добавил, что послушать его – просто счастье, и отбыл.

– Я понятия об этом не имела, – призналась мама.

– В один из дней, прошлой зимой, я заглянула в ту комнатку, он сидел в пальто, держа шляпу обеими руками, и слезы катились у него по щекам. Он извинился за слезы и сказал, что сам превратил свою жизнь в изолятор. Его слова. Он никогда не говорил ни о чем личном, держался сдержанно. А тут сказал, что превратил свою жизнь в изолятор, и теперь для него слишком поздно становиться отцом собственного ребенка. Он сказал, что этот мир полон красоты. И милость Божья во всем, нам надо только ее увидеть. Он такой милый, маленький человечек.

Разумеется, она говорила не о моем отце. Мистер Иошиока приходил в общественный центр, слушал, как я играю, а я знать об этом не знал.

Вполне возможно, что Мэри О’Тул говорила о том снежном дне, когда я, возвращаясь домой после занятий в общественном центре, увидел идущего впереди (я-то подумал – с работы) мистера Иошиоку, который выглядел очень модно в скроенном по фигуре пальто, шейном шарфе и шляпе. Я порадовал его в тот день, продекламировав хайку Наито Дзеко.

Теперь, в больничной палате, я вел себя так, будто только что проснулся. Немного поболтал с миссис О’Тул, искренне радуясь ее приходу. Но при этом меня не отпускала тревога за мистера Иошиоку. Ему наверняка грозила опасность. Лукас Дрэкмен, Фиона Кэссиди, мистер Смоллер и мой отец оставались на свободе, сбежали из города или залегли на дно. Если они смотрели пресс-конференции полиции, которые показывали по телику, или читали газеты, то знали, что мистер Иошиока и другие узники Манзанара навели на них полицию. Скорее всего, мой отец предпочел бы сбежать, спрятаться, начать новую жизнь, но я мог легко представить себе, что остальные прежде всего горели желанием отомстить.

84

Пятница началась с новостей, которые мама и дедушка Тедди, похоже, и не надеялись получить. Мои врачи определили, что по этой части мой организм мог функционировать нормально. Хотя ноги парализовало, способность самостоятельно справить большую и малую нужду осталась. Чтобы проверить этот вывод, медсестра убрала катетер и емкость для сбора мочи, а за следующие два часа я выпил достаточно много воды.

И, наконец, почувствовал желание облегчиться. Чтобы не привлекать к этому деликатному делу незнакомого человека, дедушка Тедди отнес меня в смежную с палатой ванную и посадил на унитаз.

– Вход только для мужчин, – остановил он маму, которая хотела последовать за нами, и закрыл дверь.

– Что теперь? – спросил я, посидев какое-то время.

– Теперь попытайся.

– Попытайся?

– Сделай то самое, что и всегда. В конце концов, ты делаешь это уже больше десяти лет.

– Да, наверное.

– Наверное? Сомневаюсь я, что раньше ты только прикидывался, будто это делаешь.

Я начал тужиться, но перестал.

– Что такое? – спросил дедушка Тедди.

– Не знаю.

– Чего ты не знаешь, внучок?

– Ощущения какие-то не те.

– Какие же?

– Странные.

Он долго смотрел на меня, высокий и импозантный, лягушка-бык рядом с головастиком. Потом его глаза округлись и даже чуть выпучились.

– Странные, в смысле необычные, или странные, в смысле ха-ха-ха?

Я засмеялся, на что он, собственно, и рассчитывал.

– Я просто хочу с этим определиться. Необычные, если кажется, что стая птиц вылетает из твоего крантика. Или смешные, потому что я выгляжу так глупо, стоя рядом, будто тренер по пи-пи?

Я продолжал смеяться, но при этом потекла моча.

Потом он поднес меня к раковине. Я вымыл руки, выдернул сухое полотенце из контейнера, вытер их. Держа на руках, мягко покачивая, он поцеловал меня в лоб.

– Пока человек может писать, Иона, ему по силам справиться со всем, что подкинет ему мир.

И он отнес меня в кровать, рядом с которой стояла мама и улыбалась, пусть при этом и плакала.

85

Во вторник, через восемь дней после событий в банке, врачи и инструктор по лечебной физкультуре решили, что меня можно отправить домой в четверг, и это была отличная новость, с какой приятно начинать день. Медсестры, санитары, да и все, относились ко мне очень тепло, но больница мне, тем не менее, обрыдла. Никого из банды, напавшей на инкассаторский бронированный грузовик компании «Кольт-Томпсон», не арестовали, не нашли ни сам грузовик, ни третьего охранника, и я полагал: если уж в банке не обеспечили безопасность, то в больнице этого не сделать и подавно.


Во второй половине дня, когда я смотрел по телику какой-то глупый фильм, отключив звук, тревожась о мистере Иошиоке, мама вошла в палату.

– Иона, к тебе особый гость. Тебе, возможно, не хочется с ним увидеться, но ты должен, пусть это и трудно.

Я спросил, кто это, и она ответила:

– Ему это ничуть не легче, чем тебе.

– Малколм? – догадался я.

Она кивнула.

– Ты достаточно окреп, чтобы принять его, правда?

– Я боюсь.

– И напрасно. Он волнуется из-за тебя. Разве ты не волнуешься из-за него?

Я закрыл глаза, глубоко вдохнул, выдохнул, открыл глаза. Я знал, чего ждет от меня мама, и почему ждет, даже почему должна ждать. Выключил беззвучный телик.

– Хорошо.

Он вошел, такой же, как всегда, в брюках, подтянутых выше пупа, между манжетами и туфлями белели четыре дюйма носков. Мама шагнула в коридор, закрыв за собой дверь, оставив нас вдвоем. Он даже не посмотрел на меня, сразу прошел к окну, выглянул в летний день, яркий и солнечный, словно никакой трагедии в городе и не случилось.

Он молчал, я уже гадал, может, мне следует начать первым и с чего, но тут к нему вернулся дар речи:

– Я приехал сам. На автобусах. Не так уж сложно. С одной пересадкой возникли проблемы, вот и все. – После паузы продолжил: – Я не плачу, видишь. Давно не плакал и не собираюсь снова. Плакать в нашем доме все равно, что дать им выиграть. Я это понял тысячу лет тому назад. Даже когда они говорят «Унеси это в гараж», нельзя уйти и расплакаться, потому что они узнают. Я понятия не имею как, но узнают. Амалия иногда говорила, что они кормятся нашими слезами, потому что свои лить уже не могут. Но она всегда добавляла, что это не их вина. Что-то с ними случилось, сделавшее их такими. Я не такой великодушный.

Я осознал: что бы ни сказал, значения это не имеет. Малколму требовалось выговориться, и он хотел, чтобы я его слушал, с каким бы трудом мне это ни далось.

– В то утро, – продолжил он, и я знал, о каком утре идет речь, – она поднялась действительно рано. Ей предстояло многое сделать до поездки с нами, если хотела обойтись без ведра помоев, которое обязательно вылили бы на нее. Каждое утро она готовила им завтрак, два разных и в разное время, потому что они никогда не ели вместе и никогда не хотели есть одно и то же. Я очистил за нее пепельницы, у этих двух не возникало и мысли это сделать, поменял бумагу в клетке попугая, сделал что-то еще. Когда наш старик позавтракал и ушел на работу, а наша старуха завтракала в кресле перед теликом, у Амалии еще оставалась куча дел, чтобы после нашего возвращения из города она смогла поставить обед на стол к тому времени, когда он пришел бы с работы, кляня всех и вся. Создавалось ощущение, будто каждый день он учил всех этих идиотов в цеху, как надо работать на токарном станке, потому что за ночь они забывали все его наставления. В то утро Амалия чистила морковь и клала в кастрюлю, а я чистил картошку и клал в другую кастрюлю, и мы работали в паре, пока дело не дошло до грибов. Лорд и леди, они любят грибы. Я хочу сказать, если на обед одно блюдо мясное, то к мясу должна быть подлива, а в подливе – много мелко нарезанных грибов. Если это лазанья, то она должна быть набита грибами по самое не хочу. Так что Амалии пришлось иметь дело с фунтами грибов, мыть их и резать, как нашим мучителям нравилось, помня при этом про время отправления автобуса, на котором мы трое собирались уехать. Мне она помогать не разрешала, потому что я резал грибы на слишком большие куски. Даже если эти чертовы грибы были в чертовой лазанье или в подливе, мастер токарного дела и его любимая могли сказать, что порезаны эти грибы недостаточно мелко, и тогда начинались крики и вопли, от которых хотелось повеситься.

Он замолчал, чтобы несколько раз глубоко вдохнуть и взять себя в руки. По-прежнему смотрел в окно – не на меня.

– Амалия, она спешила покрошить все эти грибы, старалась делать это быстро, но не резать на большие куски, не дай Бог, и я видел, как трясутся ее руки. Я хочу сказать, она так нервничала из-за этих грибов, чтобы сделать все правильно и успеть вовремя, словно от этого зависели судьбы мира. Я смотрел на ее лицо, и она полностью сосредоточилась на этих грибах, отрешилась от всего, даже покусывала губу, чтобы сконцентрироваться еще сильнее. Она такая умная, самая умная, так много знает об архитектуре и искусстве, разбирается в музыке и книгах, может писать и еще как писать, собиралась стать самой знаменитой писательницей мира и, возможно, смогла бы ею стать, получила полную стипендию на четыре года обучения, а они не видят этого и им без разницы, их заботит только одно: чтобы она надрывалась, готовя эти чертовы грибы, которые должны соответствовать высоким стандартам дома Померанцев.

После этого он долго молчал, тяжело и быстро дыша, прямо-таки хватая ртом воздух, но постепенно успокоился.

– С тех пор, как это случилось, они издают звуки. Те самые, которые, по их разумению, надо издавать в таких ситуациях. Как все ужасно. Как несправедливо. Как им ее недостает. Как без нее опустел дом. Но это всего лишь звуки. Они не пролили и одной слезы на двоих. Еду они теперь берут из ресторана на вынос, всегда из одного, и жалуются, какая она невкусная. Они пробуют «ти-ви-обеды» и жалуются на них. Но телик смотрят, как было и раньше. Клянусь, когда говорят, обращаются к стенам, а не друг к другу. Одно только у них изменилось, помимо того, что им теперь приходится есть. Они дымят, как две фабричные трубы, гораздо больше, чем раньше, пытаются наполнить дом табачным дымом, чтобы не замечать… что ее нет.

Наконец он отвернулся от окна, подошел к кровати и уставился на мои теперь бесполезные ноги.

– Она могла вырваться из всего этого, находилась у самой двери, ты знаешь.

Я решился подать голос:

– Знаю.

– Полная стипендия, университет в сентябре. Она могла получить все. Еще одна причина, по которой я не плачу. Черта с два, не дождетесь. У нее все было. Красивая, умная, веселая, благодарная, добрая. Такая добрая ко всем. О жизни она понимала больше, чем я когда-нибудь пойму. И жила она так полноценно, так ярко. За свои семнадцать прожила больше, чем другие проживают за сто, и не о чем тут плакать. Не о чем тут плакать, правда?

– Да, – согласился я. Наконец он встретился со мной взглядом. – Я тоже любил ее.

К счастью, из меня вынули не только катетер для мочи, но и иглу капельницы. Малколм снял предохранительный поручень, забрался на кровать, неуклюже, как всегда. Положил голову мне на грудь, словно по возрасту был меньше меня. Одно из чудес этого света, если мы позволяем ему произойти, состоит в том, что человек, только-только встреченный нами, становится центральной фигурой нашей жизни, столь же необходимым, как воздух и вода. И хотя нашими стараниями этот мир заполнен ненавистью, завистью и насилием, у меня достаточно доказательств, свидетельствующих о том, что мир этот создан, чтобы вдохновлять на дружбу, любовь, доброту.

– Не испытывай ненависти к себе, Иона. Ты – не твой отец и никогда бы не сделал ничего подобного. Ты должен оставаться самим собой, и мы по-прежнему вместе. Ты – все, что у меня есть, Иона. Только ты. Только.

Его обещание никогда не плакать дотянуло лишь до этих слов.

86

Очень много людей приходили ко мне в больницу, но одна, которую я ждал больше всего, – мисс Перл – так и не появилась. Она говорила, что помогла мне даже больше, чем следовало, и все, что могло произойти дальше, зависело только от людей, живущих на улицах города, и на мою роль в том, что могло случиться, повлиять мог только я. Но я все равно надеялся увидеть ее вновь.

Пока мы не уехали домой в двадцатилетнем «Кадиллаке» моего дедушки, я не задумывался о стоимости лечения. Знал, что у нас есть недорогой страховой полис, а тут внезапно до меня дошло, что лечили меня по высшему разряду.

– Больница отказывается выставлять нам счет, сладенький, – пояснила мама, пристроившись рядом со мной на заднем сиденье. – И все врачи-консультанты тоже. Нам милостыня не нужна. Мы просили позволить нам все оплатить, но никто не пожелал взять ни цента. Я не знаю, это католическая больница и, возможно, причина в том, что бабушка столько лет проработала у монсеньора.

– Тогда можно не сомневаться, что на свете есть хорошие люди, – ответил я.

– Безусловно, есть, – согласилась мама.

– Я горжусь тем, что сегодня работаю шофером у двух лучших из хороших, – откликнулся из-за руля дедушка. – Предлагаю остановиться у «Баскин-Роббинса» и лишить их трех кварт мороженого. Сорт каждый выбирает сам. Что скажете?

– Меня дважды просить не придется, – ответила мама.

– У меня можно было не спрашивать и в первый раз, – ответил я.

– Как вам известно, в нашей семье по-прежнему действуют определенные правила по части обжорства. Так что все мороженое мы сегодня не съедим.

Прибыв домой, я обнаружил, что ступени переднего крыльца заменены длинным пологим пандусом. И дверные проемы на первом этаже, как входные, так и внутренние, стали шире, чтобы пропускать инвалидную коляску. Сама она стояла в гостиной, и дедушка усадил меня на нее, строго предупредив, что в доме разрешен минимальный скоростной режим. Ковры убрали во всех четырех комнатах первого этажа, обнажив паркет, – линолеум на кухне, – и мебель переставили, чтобы облегчить мне перемещения. Из столовой мебель убрали полностью, заменив ее мебелью моей спальни на втором этаже.

Самые серьезные изменения претерпел кабинет дедушки на первом этаже, который в мое отсутствие превратился в ванную. Низкая раковина позволяла подкатиться прямо к ней. Благодаря крепким стальным поручням по обе стороны унитаза, я мог самостоятельно перебираться с коляски на трон и обратно, не боясь упасть. Ванну тоже снабдили специальными держалками.

– Как вы могли сделать все это за девять дней? И сколько это стоило?

– Все просто, – ответил дедушка. – В нашу церковь ходит много людей, умеющих работать как руками, так и головой, и они живут по соседству. Это все добровольный труд. Мы их даже не просили, они сами пришли к нам. Плюс по части малярных работ равных мне нет, пусть я и говорю это сам. Мы заплатили только за материалы, а на это деньги мы нашли без труда.

Я видел, что доброта соседей тронула его.

Но вот чего я не знал, не знал долгие годы, потому что от меня это скрывали: одна из городских газет попыталась что-то выжать из того факта, что я оказался в банке в тот самый момент, когда мой отец оставил там портфель с бомбой. Произошло это еще до того, как пресса начала работать в унисон и перемалывать людей, выплевывая останки, исключительно ради собственной забавы, поэтому атака не получилась согласованной.

Журналисты двух других ведущих газет, обратившись в полицию, узнали, что мой отец ушел от нас и развелся с моей матерью, что давно уже наша семья и друг семьи с подозрением относились к его действиям и людям, с которыми он свел знакомство. Детектив Накама Отани заявил, что без помощи семьи Бледсоу – мама вновь взяла девичью фамилию – полиция не смогла бы так быстро установить личности тех, кто совершил это чудовищное преступление в Первом национальном банке. Он также сказал, что не окажись я там, не заметь своего отца, те, кто находился в вестибюле, не успели бы отбежать в сторону или укрыться, так что жертв было бы гораздо больше. «Мальчик мог убежать и спастись, но он попытался спасти других, – подвел итог детектив Отани. – И за свою храбрость больше никогда не сможет ходить». После этого и первая газета, поначалу пытавшаяся облить меня грязью, присоединилась к остальным и произвела в герои.

Мои мама и дедушка убедили всех, от медсестер до наших друзей, что эта информация – путь от злодея до героя – не принесет мне пользы и только вызовет эмоциональную и психологическую травмы. Мы были музыкальной семьей и хотели слышать аплодисменты не за то, что поступили правильно в критический момент, как могли бы поступить и другие. Нет, мы ждали их за нашу мастерскую игру на рояле или прекрасное пение.

Мама и дедушка поступили мудро. Учитывая чувство вины и печаль, я, возможно, попытался бы укрыться за ярлыком «герой», более того, мне бы этот ярлык приглянулся. Я достаточно хорошо себя знал, чтобы осознать, что я сделал бы именно такой выбор. И такое высокое самомнение в столь раннем возрасте могло искалечить мою последующую жизнь ничуть не меньше паралича.

В четверг, когда я прибыл домой, кабинетный рояль по-прежнему стоял в гостиной, хотя скамью поставили новую. Размеры сиденья не изменились, но добавилась подбитая спинка. Как я со временем выяснил, мне потребовались годы, чтобы научиться сидеть на стуле без подлокотников, не боясь свалиться с него, а на скамье без спинки я не усидел бы никогда. К счастью, за два года я вырос, и отпала необходимость елозить по скамье, чтобы дотянуться до крайних клавиш.

Мой дедушка модернизировал свой любимый «Стейнвей», изуродовав его до такой степени, что сердце мое упало. Он придумал способ, позволяющий мне пользоваться всеми тремя педалями, пусть ноги ничем не могли мне в этом помочь. Он снял верхнюю крышку, выставив клавиши напоказ, а в передней стенке просверлил три дырки, через которые вставил стержни с круглыми набалдашниками. Каждый стержень проволокой через два блока соединялся с соответствующей педалью. Она включалась, если стержень вытягивался вперед, выключалась при нажатии на стержень. «Некрасиво, не идеально, но работает», – заверил он меня. Даже играя Моцарта, если возникало желание импровизировать, я мог свободной рукой потянуть за стержень или нажать на него.

Кроме того, имелись специальные удлинители, которые до этого лежали в стороне. Немного нервничая, хотя голос оставался серьезным, так же, как лицо, дедушка показал мне, что к чему. Благодаря удлинителям набалдашники выдвигались вперед на высоте десять дюймов над клавиатурой. Их покрывала губчатая резина, и я, играя и чуть наклонив голову, мог тянуть набалдашник зубами, а отодвигать подбородком.

– Это работает, точно работает, – заверил меня дедушка. – Конечно, тебе придется привыкнуть, и поначалу все это будет только вызывать раздражение. Но я практиковался с этим, разработал специальную технику. Думаю, я сумею быстро тебя обучить. Да, не элегантно, не идеально…

– Но работает, – закончил я за него. На лице дедушки отразилась неуверенность, потом он заметил, что я не в отчаянии, и широко улыбнулся.

Как, должно быть, его печалила разработка такого хитрого приспособления для внука-вундеркинда. Он играл, как я уже упоминал, превосходно, лучшей левой руки я вообще никогда не слышал. За два года я добился такого прогресса, что почти сравнялся с ним, он гордился моим талантом, с нетерпением ждал момента, когда я его превзойду, полагая, что ждать осталось недолго. Теперь он понимал, что превзойти его мне не удастся никогда, и будет чудо, если с этими корявыми набалдашниками я смогу выйти на достигнутый прежде уровень. Однако он верил, что мне это удастся, и хотел, чтобы я тоже в это поверил. Я всегда сильно его любил, но в тот момент – как никогда раньше.

Мои мама и дедушка не предлагали мне сыграть, но надеялись, что я не откажусь от такой возможности. Я не касался клавиш одиннадцать дней. В обычной ситуации подскочил бы к роялю. Но тут не попросил перенести меня с инвалидной коляски на скамью. Сослался на крайнюю усталость и этим никого не удивил.

Врачи заявили, что верхняя половина моего тела сохранила полную работоспособность и все положенные ей функции. После момента пробуждения в палате реанимации, когда мне показалось, что я не чувствую рук матери, которые сжимали мою, не было у меня оснований подозревать, что мои руки потеряли в чувствительности или координации. Но в первый день дома, со всеми этими набалдашниками, я боялся проверить правильность заключения врачей.

Полагал, что утром решусь. Пусть для этого мне и придется собрать волю в кулак.

87

В первую ночь в моей новой спальне я лежал в темноте, повторяя по десять раз мантру, которую придумал сам: «Я не такой, как Тилтон Керк, я не такой, как Тилтон Керк…»

Во втором десятке я сделал упор на первое слово: «Я не такой, как Тилтон Керк, я не такой, как Тилтон Керк…»

Потом на третьем: «Я не такой, как Тилтон Керк, я не такой, как Тилтон Керк…»

В четвертом произносил имя с презрением: «Я не такой, как Тилтон Керк, я не такой, как Тилтон Керк…»

Не знаю, сколько сотен раз я прошептал эти слова, но заснул с ними на языке.

Несомненно, моя мама ужаснулась бы. А может, и нет.

Утром я поднялся первым. К тому времени, когда мама спустилась вниз, я уже набрал полную ванну горячей воды, вымылся и оделся, что далось мне не без труда. Она нашла меня за кабинетным роялем, пытающимся играть и осваивающим стержни с набалдашниками.

– Поставь, пожалуйста, эти удлинители, – попросил я.

Она не стала выражать одобрение проявленной мною самостоятельности, но потом я услышал, что она поет на кухне, готовя завтрак.

Когда дедушка Тедди спустился вниз, мы втроем позавтракали за кухонным столом, а потом он сел рядом со мной за рояль, чтобы показать, как можно управлять педалями с помощью зубов и подбородка.

Он еще не возобновил работу в универмаге, и я полагал, что он просидел бы со мной все утро, если бы не предстоящая ему поездка в наш прежний дом, чтобы привезти миссис Лоренцо и ее вещи. Она согласилась заботиться обо мне, делать лечебную гимнастику и все необходимое. Ей досталась моя прежняя спальня наверху, жалованье положили небольшое, но помимо крова она получала еще и стол.

После отъезда дедушки я еще какое-то время практиковался, ощущая нарастающее раздражение, но в какой-то момент, случайно подняв голову, увидел пересекающего улицу Малколма. Тут же перебрался со скамьи на коляску и открыл дверь, когда он позвонил.

– Где твой топор? – спросил я.

– Я предпочитаю называть его саксофоном, – ответил он, глядя на меня сверху вниз, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.

– Как бы не так.

– Правда, предпочитаю.

Возможно, он знал, как дедушка Тедди модернизировал «Стейнвей», но, если не знал, мне хотелось, чтобы какое-то время он этих изменений не видел.

– Давай посидим на крыльце, – предложил я.

Этот июльский день выдался таким жарким и влажным, что не летали птицы и не жужжали пчелы. Казалось, слышно, как скворчит жарящаяся земля.

– Как ты? – спросил я.

– Лучше.

– А твои предки?

– И что, мои предки?

– Просто спросил.

– Старик все время говорит о повышении. Кем ты становишься, уйдя из бригадиров токарей? Королем токарей?

– А мать?

– Она теперь курит в постели. Наверное, скоро я сгорю во сне. Меня это не тревожит.

– Не надо так говорить.

– Ладно, не буду.

– Если будешь, ты мне здесь такой не нужен.

– Тогда вышвырни меня со своего участка.

– Может, я так и поступлю.

– Ты видишь тот микроавтобус, припаркованный рядом с домом Яблонски? – спросил он через какое-то время. – Знаешь, что это?

– «Форд».

– Мама и дедушка не говорили тебе, что это?

– Я и без них знаю, что это «Форд».

– Это полицейская охрана.

– И кого они охраняют?

– Твой дом. На случай, если появится твой старик или все эти безумцы, с которыми он трется.

– С чего ты это взял?

– В тот день, когда я приходил в больницу, до того, как твоя мама заметила меня в коридоре, она разговаривала с копом, и я подслушал его слова. Микроавтобус здесь с тех самых пор.

Лобовое стекло тонировали. Так что я не видел, кто сидел в кабине.

– Почему они не сказали мне? – спросил я.

– Вероятно, не хотели тебя пугать. Меня не волнует, испугаю я тебя или нет.

– Теперь меня испугать не так-то легко.

– Поэтому меня это и не волнует.

Возможно, мама догадалась, что пока я не хочу показывать Малколму модернизированный кабинетный рояль. Она принесла на крыльцо сумку-холодильник с четырьмя бутылками колы и тарелку печенья.

Какое-то время мы сидели, наблюдая, но из микроавтобуса никто не вышел.

– Не могут они оборудовать там туалет, – прокомментировал Малколм.

– Может, у них катетеры, как в больнице.

– Копы не такие продвинутые.

– Может, и такие, если приехали из Манзанара.

– Что такое Манзанар?

Я пересказал все, что почерпнул из библиотечной книги.

– Иногда я думаю, что это хорошо, быть белым, – изрек он.

– Иногда?

– Большую часть времени я бы предпочел быть самоанцем. Ты понимаешь, с Самоа.

– Почему?

– Эти парни обычно ростом в шесть футов и четыре дюйма, весят триста фунтов, но двигаются так плавно, словно в прошлой жизни были танцорами. Я хочу быть огромным, сильным, но при этом грациозным.

– Может, в следующей жизни ты станешь клейдесдалем[54]. В любом случае, самоанцы выглядят для меня белыми.

– Для тебя все выглядят белыми. И что, по-твоему, эти копы в микроавтобусе говорят про нас?

– Что за пара выродков.

– Я верю, что ты экстрасенс.

Мы посидели еще какое-то время, а потом Малколм засобирался домой.

– Не приходи до понедельника, а там прихвати с собой топор.

– Почему до понедельника?

– Выходные я проведу за роялем, набирая форму.

– Прихватить саксофон, да?

– Прихвати топор.

– Если нужна картошка, то говорить надо кар-тошка.

– Вали отсюда.

Он спустился по пандусу, сделал шаг по дорожке к тротуару, обернулся.

– Чел, я рад, что ты вернулся.

– Я еще не вернулся, – ответил я, – но вернусь.

Потом я посидел на крыльце в одиночестве. Через час из-за угла в западном конце квартала выехал микроавтобус и припарковался позади «Форда», стоявшего перед домом Яблонски. Автомобили ничем не отличались один от другого. Через минуту-две первый микроавтобус уехал. На дежурство заступила очередная смена.

88

Может, таков закон природы: твоя жизнь может падать вниз до какого-то предела, а потом начинается подъем. В качестве примера могу привести себя. Я не умер при взрыве, только потерял подвижность ног, и это стало моей нижней точкой падения. Подъем начался – и для меня, и для моей семьи, – когда выяснилось, что я могу самостоятельно справлять малую нужду, то есть писать, как писал всю жизнь, только теперь сидя. Вот и в ту пятницу пришли хорошие новости.

Маме позвонил агент, который раньше особо не хотел заниматься ее делами, а тут предложил прослушивание в «Бриллиантовой пыли». Речь шла об одном из самых шикарных ночных клубов города, и мама предположила, что ее приглашают на два вечера в неделю, понедельник и вторник, когда посетителей меньше всего. Агент ответил, что нет, речь идет о пяти вечерах в неделю, место ведущей солистки, в сопровождении оркестра из четырнадцати человек. Клуб сменил хозяина, и теперь они хотели выглядеть еще шикарнее.

– Они хотят отойти от шаблона, и я уверен, что у тебя получится. Они хотят услышать «Обнимая тебя», «Скрип-скрип-скрип», «Трубач буги-вуги»[55].

В тот вечер, за обедом, маму вдруг осенило. Она положила вилку, лицо ее помрачнело.

– О нет. А вдруг все это из-за Тилтона?

Дедушка оторвался от лазаньи с курицей, которую привезла с собой миссис Лоренцо.

– Тилтон-то тут при чем?

– Отвратительный тип, – миссис Лоренцо покачала головой.

– Эти взрывы получили национальную известность, – ответила моя мама. – Он в бегах. Может, мне предложили эту работу, потому что я – бывшая жена преступника. Может, они рассчитывают, что найдется множество идиотов, которые думают, что я – Бонни своего Клайда.

– Ненавижу этот фильм, – вставила миссис Лоренцо, – за исключением Джина Хэкмена.

– «Бриллиантовая пыль» не нуждается в дешевой рекламе, – твердо заявил дедушка. – К своей музыке они относятся серьезно. И потом, вполне возможно, что ты все-таки нужна им на понедельник и вторник.

– Возможно, – но в голосе мамы слышались сомнения. – И как в таком месте вообще узнали обо мне?

Дедушка раздраженно вскинул руки.

– Они увидели тебя в «Слинкис» или где-то еще и поняли, что по уровню ты гораздо выше. Не следует забывать про ангела-хранителя.

В субботу она поехала на прослушивание, ожидая, что ей будет аккомпанировать один пианист, но ее ждал весь оркестр: музыкантов попросили прийти раньше. Управляющий, Джонсон Оливер, очевидно, не считавший, что путь на работу в клубе лежит через его постель, дал ей аранжировки трех песен, которые предстояло исполнить, и предложил, не спеша, ознакомиться с ними в тихом уголке. «Разберитесь с нашим подходом к музыке, а потом парни подстроятся под вас».

Она запела, они подстроились, и, по ее мнению, никогда она не пела так хорошо. К тому времени, когда она добралась до «Трубача», по меньшей мере, двенадцать человек высыпали из кухни, чтобы послушать. Когда закончила, разразились восторженными криками, аплодировали даже музыканты.

Агент не упомянул, что будет на прослушивании, но пришел, а после разговора с Джонсоном Оливером удивил мою маму предложением, сразу после прослушивания назвав сумму, о которой она и мечтать не могла.

Теперь ее тревожило только одно: а вдруг владелец клуба хочет в ней видеть не только певицу, как случалось раньше. Она спросила, когда у нее будет встреча с большим боссом, и Джонсон Оливер, с которым она уже нашла общий язык, ответил: «Дорогая, я не только управляющий, но и новый хозяин клуба, и если вы будете в нашей команде, я уверен, что инвестиции в это заведение окажутся весьма удачными».

В субботу вечером, за обедом, мама рассказывала нам эту историю, и я нисколько не сомневался, что все четыре свечи можно потушить: света от ее сияющего лица хватило бы с лихвой.

Учитывая все плохое, случившееся с нами, я радовался за нее, так радовался, что и не описать словами. И когда улегся в кровать, если бы мне сказали, что в воскресенье утром я смогу встать и пойти, я бы, скорее всего, в это поверил.

89

В воскресенье вечером, через двадцать четыре часа после возвращения в город, Фиона Кэссиди села на край кровати в номере мотеля, сняла трубку с телефонного аппарата, который стоял на ночном столике, и набрала номер другого города.

Длинные волосы она отрезала, завила, выкрасилась в блондинку, ее всегда светло-кремовая кожа стала бронзовой от многих часов, проведенных под лампой для загара и на солнце, и она не сомневалась, что никто не узнает в ней бомбистку с фотографии, которой полиция снабдила средства массовой информации. Воспользовавшись одним из трех комплектов удостоверяющих личность документов, полученных от Лукаса месяцем раньше, она взяла напрокат автомобиль и сняла номер в занюханном мотеле.

– Их охраняют, это точно, – сообщила она, когда Лукас снял трубку в трехстах милях от города.

– Как именно?

Она рассказала о микроавтобусах «Форд».

90

В понедельник дедушка повез маму в «Вулвортс», чтобы сдать униформу. Вторая работа ей больше не требовалась.

Вскоре после того, как миссис Лоренцо сделала моим ногам утреннюю гимнастику, прибыл Малколм со своим топором. Если он и знал про модернизацию «Стейнвея», то убедительно прикинулся, будто удивлен изменениями конструкции.

Я хотел, чтобы он посидел и послушал меня. Начал с мелодии «Шагая в Новый Орлеан» Толстяка Домино, с которой легко справился, потом перешел еще к одной его мелодии: «Очень много любви», в стиле рок. Ни одна из них не требовала использования педалей, но потом я исполнил уже свинговую вещицу: «Идет легко».

Закончив, не посмотрел на него, просто сказал:

– Давай исполним что-нибудь вместе.

Он назвал мелодию, и мы ее сбацали, потом я назвал другую, мы сбацали и ее. Когда последние аккорды затихли в чреве «Стейнвея», я решился посмотреть на Малколма.

– Как получилось у меня?

– Отлично! Просто фантастика!

– Не вешай мне лапшу на уши, Малколм Померанец.

– Нет, действительно здорово. Учитывая, через что тебе пришлось пройти и как давно ты не сидел за клавишами. Я не думал, что ты будешь так хорош, причем так быстро, особенно если принять во внимание стержни, которые надо вытаскивать и задвигать.

Я кивнул.

– Хочешь пойти на кухню, взять нам пару бутылок колы и встретиться со мной на крыльце?

Он покачал головой.

– Давай еще поиграем.

– Мы поиграем. Обязательно. Но сейчас давай встретимся на крыльце, с этой колой.

Я покатился к парадной двери. Микроавтобус «Форд» не стоял у дома Янковски. На этот раз он расположился восточнее, у дома Раковски.

Малколм принес две бутылки коки, одну чуть не уронил, поймал у самого пола, отдал мне вторую, сел.

– Я думаю, мой старик ударил ее.

– Кого… твою маму?

– У нее синяк на челюсти. Но потом я подумал, что она ударила в ответ или первой, потому что у него фингал под глазом.

– И когда это случилось?

– В воскресенье, когда я был в гараже. Я часто бываю в гараже. Проводил бы там все время, если бы они убрали автомобиль и дали мне больше места.

– Раньше такое случалось?

– Насколько я знаю, нет. Но все меняется, все всегда меняется, и не обязательно к лучшему.

День ничем не отличался от пятницы, такой жаркий, что птицы оставались на ветвях или ходили по двору в тени большого клена, что-то выклевывали в траве, и не потому, что хотели есть: знали, что так положено.

– Я все-таки могу играть, – нарушил я паузу, – и буду играть еще лучше, но выступать на публике не собираюсь.

– Конечно же, выступишь. Для этого все и делается.

– Надеюсь, что не для этого, потому что тогда я с этим завяжу.

– Что ты такое говоришь? Я тебя просто не понимаю.

– Этими набалдашниками рукой пользоваться нельзя. Не будет того звучания, которое нужно. И как это выглядит, когда я использую зубы?

– А как это выглядит? О чем ты?

– Ты вдруг перестал понимать родной язык?

– Нормально выглядит, – ответил он. – Отлично. Интересно.

– Так же интересно, как жонглирующая обезьяна?

Он сердито посмотрел на меня.

– Да как такое могло прийти тебе в голову?

– Я не хочу быть пианистом-диковиной. «Выступает Иона, вундеркинд-калека, не отступающий перед трудностями».

– Чел, – прошипел он, – мне действительно не нравится, когда ты так себя опускаешь.

– Знаешь, кто-то должен это делать. Если не подходить к себе строго, Малколм, кто подойдет? Нехорошо это, потакать себе.

– И кто тебе такое сказал?

– Человек, который умнее нас обоих.

– Таких полным-полно.

– Именно.

В молчании мы допили колу.

– Это не так уж плохо, Малколм, – вновь я заговорил первым.

– Еще как плохо.

– Я думал о Вермеере.

– При чем тут Вермеер?

– Его на двести лет забыли, а теперь считают великим из великих.

– Так ты меняешь рояль на кисть?

– Будь Вермеер пианистом, исполнителем, его бы не открыли вновь, через двести лет после смерти.

– Что-то я тебя не понимаю.

– Его открыли вновь, потому что он что-то создал. Сечешь? Его не вырыли из могилы двести лет спустя, после чего он вновь ходит среди нас. Вновь открыли его картины.

– Не знаю, поверишь ли ты мне, но я это осознаю.

– Если я не могу быть исполнителем, выступать перед публикой, может, это и хорошо, потому что я, возможно, смогу писать музыку. Создавать.

– То есть писать песни?

– Во всяком случае, мелодии. Не знаю, получится ли со словами.

– Тебе только десять.

– Дело идет к одиннадцати. Но я и не рассчитываю, что завтра напишу хит. На учебу уйдут годы и годы.

– Какие песни?

– Рок-н-ролл, наверное.

– Это то, что продается. Для нового свинга места на рынке нет.

– С рок-н-ролла можно начать.

– Баллады, любовные песни, – предложил он. – Может, блюз.

– Коне