Book: «Антика. 100 шедевров о любви». Том 5



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

АНТИКА

Том 5

Фотоальбом


«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Benvenuti Pietro, Свадьба Геракла и Гебы



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Coustou, Самосожжение Геракла



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Gagneraux Bénigne, Амур и Психея



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Hendrik de Clerck, История Психеи



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Амур и Психея, Бугро



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Амур и Психея, Жерар, Лувр




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Амур и Психея, Канова




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Амур и Психея, Прюдон




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Батони, Свадьба Эрота и Психеи




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Геракл с яблоками из сада Гесперид, Эрмитаж




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Давид Луи, Амур и Психея, 1817



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Джордано Лука, Афродита дает Психее поручение, 1700




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Дискобол, древнегреческий скульптор Мирон



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Кассандра прибегает к защите алтаря Афины



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Кентавр, Несс и Деянира, Лувр



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Лелуар Жан-Батист Огюст, Гомер, Лувр



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Пажу Огюстен, Психея покинутая, 1790, Лувр, Париж



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Пеладжио Паладжи, Свадьба Психеи




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Пигмалион и Галатея,



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Пикассо Пабло, Дриада, Эрмитаж



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Пико, Амур и Психея, 1817, Лувр



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Рафаэль Санти, Психею принимают на Олимпе, вилла Фарнезина, Рим, 1517 г.



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Рафаэль Санти, Психея, предлагающая Венере воду Стикса



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Рени Гвидо, Кентавр Несс и Деянира, Лувр



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Рубенс Питер Пауль, Кентавр Несс и Деянира, 1630, Эрмитаж



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Уотерхауз Джон Уильям, Психея, открывающая золотой ларец, 1903



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Фрагонар, История Психеи




Апулей

Сказка об Амуре и Психее

Книга четвертая

28. Жили в некотором государстве царь с царицею. Было у них три дочки-красавицы, но старшие по годам хотя и были прекрасны на вид, все же можно было поверить, что найдутся у людей достаточные для них похвалы, младшая же девушка такой была красоты чудной, такой неописанной, что и слов-то в человеческом языке, достаточных для описания и прославления ее, не найти. Так что многие из местных граждан и множество иноземцев, которых жадными толпами собирала молва о необычайном зрелище, восхищенные и потрясенные недосягаемой красой, прикрывали рот свой правою рукою, положив указательный палец на вытянутый большой,[1] словно они самой богине Венере священное творили поклонение. И уже по ближайшим городам и смежным областям пошла молва, что богиня, которую лазурная глубина моря породила и влага пенистая волн воздвигла, по своему соизволению являет повсюду милость, вращается в толпе людей, или же заново из нового семени светил небесных не море, но земля произвела на свет другую Венеру, одаренную цветом девственности.

29. Такое мнение со дня на день безмерно укреплялось, и растущая слава по ближайшим островам, по материкам, по множествам провинций распространялась. Толпы людей, не останавливаясь перед дальностью пути, перед морской пучиною, стекались к знаменитому чуду. Никто не ехал в Пафос, никто не ехал в Книд, даже на самое Киферу для лицезрения богини Венеры никто не ехал;[2] жертвоприношения стали реже, храмы заброшены, священные подушки раскиданы,[3] обряды в пренебрежении, не украшаются гирляндами изображения богов и алтари вдовствуют, покрытые холодною золою. К девушке обращаются с мольбами и под смертными чертами чтят величие столь могущественной богини; когда поутру дева появляется, ей приносят дары и жертвы во имя отсутствующей Венеры, а когда она проходит по площадям, часто толпа ей дорогу усыпает цветами и венками.

Чрезмерное перенесение божеских почестей на смертную девушку сильно воспламенило дух настоящей Венеры, и в нетерпеливом негодовании, потрясая головой, так в волнении она себе говорит:

30. «Как, древняя матерь природы! Как, родоначальница стихий! Как, всего мира родительница,[4] Венера, я терплю такое обращение, что смертная дева делит со мною царственные почести и имя мое, в небесах утвержденное, оскверняется земною нечистотою? Да неужели я соглашусь делить сомнительные почести со своей заместительницей, принимающей под моим именем искупительные жертвоприношения, и смертная девушка будет носить мой образ? Напрасно, что ли, пастырь пресловутый,[5] суд и справедливость которого великий подтвердил Юпитер, предпочел меня за несравненную красоту столь прекрасным богиням? Но не на радость себе присвоила та самозванка, кто бы она ни была, мои почести! Устрою я так, что раскается она даже и в самой своей недозволенной красоте!» Сейчас же призывает она к себе сына своего крылатого, крайне дерзкого мальчика,[6] который, в злонравии своем общественным порядком пренебрегая, вооруженный стрелами и факелом, бегает ночью по чужим домам, расторгая везде супружества, и, безнаказанно совершая такие преступления, хорошего решительно ничего не делает. Его, от природной испорченности необузданного, возбуждает она еще и словами, ведет в тот город и Психею[7] – таково было имя девушки, – воочию ему показывает, рассказывает всю историю о соревновании в красоте; вздыхая, дрожа от негодования, говорит она ему:

31. «Заклинаю тебя узами любви материнской, нежными ранами стрел твоих, факела твоего сладкими ожогами, отомсти за свою родительницу. Полной мерой воздай и жестоко отомсти дерзкой красоте, сделай то единственное, чего мне больше всего хочется: пусть дева эта пламенно влюбится в последнего из смертных, которому судьба отказала и в происхождении, и в состоянии, и в самой безопасности, в такое убожество, что во всем мире не нашлось бы более жалкого».

Сказав так, она долго и крепко целует сына полуоткрытым ртом и идет к близлежащему краю омываемого морем берега; едва ступила она розовыми ступнями на влажную поверхность шумящих волн, как вот уже покоится на тихой глади глубокого моря, и едва только пожелала, как немедля, будто заранее приготовленная, показалась и свита морская: здесь и Нереевы дочери, хором поющие, и Портун со всклокоченной синей бородой, и Салация, складки одежды которой полны рыбой,[8] и маленький возница дельфинов Палемон; вот по морю здесь и там прыгают тритоны:[9] один в звучную раковину нежно трубит, другой от враждебного солнечного зноя простирает шелковое покрывало, третий к глазам госпожи подносит зеркало, прочие на двухупряжных колесницах плавают. Такая толпа сопровождала Венеру, которая держала путь к Океану.[10]

32. Между тем Психея, при всей своей очевидной красоте, никакой прибыли от прекрасной своей наружности не имела. Все любуются, все прославляют, но никто не является – ни царь, ни царевич, ни хотя бы кто-нибудь из простого народа, кто бы пожелал просить ее руки. Дивятся на нее, как на божественное явление, но все дивятся, как на искусно сделанную статую. Старшие две сестры, об умеренной красоте которых никакой молвы не распространялось в народе, давно уже были просватаны за женихов из царского рода и заключили уже счастливые браки, а Психея, в девах вдовица, сидя дома, оплакивает пустынное свое одиночество, недомогая телом, с болью в душе, ненавидя свою красоту, хотя она всех людей привлекала. Тогда злополучный отец несчастнейшей девицы, подумав, что это знак небесного неблаговоления, и страшась гнева богов, вопрошает древнейшее прорицалище – милетского бога[11] – и просит у великой святыни мольбами и жертвами для обездоленной девы мужа и брака. Аполлон же, хотя и грек и даже иониец,[12] из уважения к составителю милетского рассказа дает прорицание на латинском языке:

33. Царь, на высокий обрыв поставь обреченную деву

И в погребальный наряд к свадьбе ее обряди;

Смертного зятя иметь не надейся, несчастный родитель:

Будет он дик и жесток, словно ужасный дракон.

Он на крылах облетает эфир и всех утомляет,

Раны наносит он всем, пламенем жгучим палит.

Даже Юпитер трепещет пред ним и боги боятся.

Стиксу внушает он страх, мрачной подземной реке.

Услышав ответ святейшего прорицателя, царь, счастливый когда-то, пускается в обратный путь недовольный, печальный и сообщает своей супруге предсказания зловещего жребия. Грустят, плачут, убиваются немало дней. Но ничего не поделаешь, приходится исполнять мрачное веление страшной судьбы. Идут уже приготовления к погребальной свадьбе злосчастнейшей девы, уже пламя факелов чернеет от копоти и гаснет от пепла, звук мрачной флейты переходит в жалобный лидийский лад,[13] и веселые гименеи оканчиваются мрачными воплями, а невеста отирает слезы подвенечной фатой. Весь город сострадает печальной участи удрученного семейства, и по всеобщему согласию тут же издается распоряжение об общественном трауре.

34. Но необходимость подчиниться небесным указаниям призывает бедненькую Психею к уготованной муке. Итак, когда все было приготовлено к торжеству погребального бракосочетания, трогается в путь в сопровождении всего народа, при общей скорби, похоронная процессия без покойника, и заплаканную Психею ведут не как на свадьбу, а как на собственное погребение. И когда удрученные родители, взволнованные такой бедой, медлили совершать нечестивое преступление, сама их дочка такими словами подбодряет их:

«Зачем долгим плачем несчастную старость свою мучаете? Зачем дыхание ваше, которое скорее мне, чем вам, принадлежит, частыми воплями утруждаете? Зачем бесполезными слезами лица, чтимые мною, пятнаете? Зачем темните мой свет в очах ваших? Зачем рвете седины? Зачем грудь, зачем сосцы эти священные поражаете ударами? Вот вам за небывалую красоту мою награда достойная! Поздно опомнились вы, пораженные смертельными ударами нечестивой зависти. Когда народы и страны оказывали нам божеские почести, когда в один голос новой Венерой меня провозглашали, тогда скорбеть, тогда слезы лить, тогда меня, как бы уже погибшую, оплакивать следовало бы. Чую, вижу, одно только название Венеры меня погубило. Ведите меня и ставьте на скалу, к которой приговорил меня рок. Спешу вступить в счастливый этот брак, спешу увидеть благородного супруга моего. Зачем мне медлить, оттягивать приход того, кто рожден всему миру на пагубу?»

35. Сказав так, умолкла дева и твердой уже поступью присоединилась к шествию сопровождавшей ее толпы. Идут к указанному обрыву высокой горы, ставят на самой ее вершине девушку, удаляются, оставив брачные факелы, освещавшие ей дорогу и тут же угасшие от потока слез, и, опустив головы, расходятся все по домам. А несчастные родители ее, удрученные такою бедою, запершись в доме, погруженные во мрак, предали себя вечной ночи. Психею же, боящуюся, трепещущую, плачущую на самой вершине скалы, нежное веяние мягкого Зефира, всколыхнув ей полы и вздув одежду, слегка подымает, спокойным дуновением понемногу со склона высокой скалы уносит и в глубокой долине на лоно цветущего луга, медленно опуская, кладет.

Книга пятая

1. Психея, тихо покоясь на нежном, цветущем лугу, на ложе из росистой травы, отдохнув от такой быстрой перемены в чувствах, сладко уснула. Вдосталь подкрепившись сном, она встала с легкой душой. Видит рощу, большими, высокими деревьями украшенную, видит хрустальные воды источника прозрачного. Как раз в самой середине рощи, рядом со струящимся источником, дворец стоит, не человеческими руками созданный, но божественным искусством. Едва вступишь туда, узнаешь, что перед тобою какого-нибудь бога светлое и милое пристанище. Штучный потолок, искусно сделанный из туи и слоновой кости, поддерживают золотые колонны; все стены выложены чеканным серебром с изображением зверей диких и других животных, словно устремившихся навстречу входящим. О, поистине то был удивительный человек, полубог, конечно, или, вернее, настоящий бог, который с искусством великого художника столько серебра в зверей превратил! Даже пол, составленный из мелких кусочков дорогих камней, образует всякого рода картины. Поистине блаженны, дважды и многократно блаженны те, что ступают по самоцветам и драгоценностям. И прочие части дома, в длину и ширину раскинутого, бесценны по ценности: все стены, отягченные массою золота, сияют таким блеском, что, откажись солнце светить, они сами залили бы дом дневным светом; каждая комната, каждая галерея, каждая даже створка дверная пламенеет. Прочее убранство не меньше соответствует величию дома, так что поистине можно подумать, будто великий Юпитер создал эти чертоги небесные для общения со смертными.

2. Привлеченная прелестью этих мест, Психея подходит ближе; расхрабрившись немного, переступает порог и вскоре с восхищенным вниманием озирает все подробности прекраснейшего зрелища, осматривая находящиеся по ту сторону дома склады, выстроенные с большим искусством, куда собраны великие сокровища. Нет ничего на земле, чего бы там не было. Но, кроме необычайности стольких богатств, было всего дивнее то, что сокровища целого мира никакой цепью, никаким засовом, никаким стражем не охранялись. Покуда она с величайшим наслаждением смотрела на все это, вдруг доносится до нее какой-то голос, лишенный тела. «Что, говорит, госпожа, дивишься такому богатству? Это все принадлежит тебе. Иди же в спальню, отдохни от усталости на постели; когда захочешь, прикажу купание приготовить. Мы, чьи голоса ты слышишь, твои рабыни, усердно будем прислуживать тебе, и как только приведешь себя в порядок, не замедлит явиться роскошный стол».

3. Психея ощутила блаженство от божественного покровительства и, вняв совету неведомого голоса, сначала сном, а затем купаньем смывает остаток усталости и, увидев тут же подле себя появившийся полукруглый стол, накрытый, как о том свидетельствовал обеденный прибор, для ее трапезы, охотно возлегает за него. И тотчас вина, подобные нектару, и множество блюд с разнообразными кушаньями подаются, будто гонимые каким-то ветром, а слуг никаких нет. Никого не удалось ей увидеть, лишь слышала, как слова раздавались, и только голоса имела к своим услугам. После обильной трапезы вошел кто-то невидимый и запел, а другой заиграл на кифаре, которой также она не видела. Тут до слуха ее доносятся звуки поющих многих голосов, и, хотя никто из людей не появлялся, ясно было, что это хор.

4. По окончании развлечений, уступая увещеваниям сумерек, отходит Психея ко сну. В глубокой ночи какой-то легкий шум долетает до ее ушей. Тут, опасаясь за девство свое в таком уединении, робеет она, и ужасается, и боится какой-либо беды, тем более что она ей неизвестна. Но вошел уже таинственный супруг и взошел на ложе, супругою себе Психею сделал и раньше восхода солнца поспешно удалился. Тотчас же голоса, дожидавшиеся в спальне, окружают заботами потерявшую невинность новобрачную. Так продолжалось долгое время. И по законам природы новизна от частой привычки приобретает для нее приятность, и звук неизвестного голоса служит ей утешением в одиночестве.

Меж тем родители ее старились в неослабевающем горе и унынии, а широко распространившаяся молва достигла старших сестер, которые все узнали и быстро, покинув свои очаги, поспешили, мрачные и печальные, одна за другой, повидаться и поговорить со своими родителями.

5. В ту же ночь со своей Психеей так заговорил супруг – ведь только для зрения он был недоступен, но не для осязания и слуха: «Психея, сладчайшая и дорогая супруга моя, жестокая судьба грозит тебе гибельной опасностью, к которой, полагаю я, следует отнестись с особым вниманием. Сестры твои, считающие тебя мертвой и с тревогой ищущие следов твоих, скоро придут на тот утес; если услышишь случайно их жалобы, не отвечай им и не пытайся даже взглянуть на них, иначе причинишь мне жестокую скорбь, а себе верную гибель».

Она кивнула в знак согласия и обещала следовать советам мужа, но, как только он исчез вместе с окончанием ночи, бедняжка весь день провела в слезах и стенаниях, повторяя, что теперь она уж непременно погибнет, накрепко запертая в блаженную темницу, лишенная общения и беседы с людьми, так что даже сестрам своим, о ней скорбящим, никакой помощи оказать не может и даже хоть краткого свидания с ними не дождется. Не прибегая ни к бане, ни к пище, ни к какому другому подкреплению, горько плача, отходит она ко сну.

6. Не прошло и минуты, как на ложе возлег супруг, появившийся немного раньше обыкновенного, и, обняв ее, еще плачущую, так ее вопрошает: «Это ли обещала ты мне, моя Психея? Чего же мне, твоему супругу, ждать от тебя, на что надеяться? И день и ночь, даже в супружеских объятиях, продолжается твоя мука. Ну, делай как знаешь, уступи требованиям души, жаждущей гибели. Вспомни только, когда придет запоздалое раскаяние, о серьезных моих увещеваниях».

Тогда она просьбами, угрозами, что иначе она умрет, добилась от мужа согласия на ее желание повидаться с сестрами, умерить их печаль и поговорить с ними. Так уступил супруг просьбам молодой своей жены; больше того, разрешил даже дать им в подарок, что ей захочется, из золотых украшений или драгоценных камней, неоднократно предупреждая при этом и подкрепляя слова свои угрозами, что если она, вняв гибельным советам сестер, будет добиваться увидеть своего мужа, то святотатственным любопытством этим она низвергнет себя с вершины счастья и навсегда впредь лишится его объятий. Она поблагодарила мужа и с прояснившимся лицом говорит: «Да лучше мне сто раз умереть, чем лишиться сладчайшего твоего супружества! Ведь кто б ты ни был, я люблю тебя страстно, как душу свою, и с самим Купидоном не сравняю. Но, молю тебя, исполни еще мою просьбу: прикажи слуге твоему Зефиру так же доставить сюда сестер моих, как он доставил меня». – И, запечатлев поцелуй для убеждения, ведя речь нежную, прильнув всем телом для соблазна, прибавляет к этим ласкам: – «Медовенький мой, муженек мой, твоей Психеи нежная душенька!» Силе и власти любовного нашептывания против воли уступил муж и дал обещание, что все исполнит, а как только стал приближаться свет, исчез из рук супруги.



7. А сестры, расспросив, где находится утес и то место, на котором покинута была Психея, спешат туда и готовы выплакать себе глаза, бьют себя в грудь, так что на частые крики их скалы и камни откликаются ответным звуком. Несчастную сестру свою по имени зовут, пока на пронзительный вопль их причитаний, доносившихся с горы, Психея вне себя, вся дрожа, не выбежала из дому и говорит: «Что вы напрасно себя жалобными воплями убиваете? Вот я здесь, о ком вы скорбите. Прекратите мрачные крики, отрите наконец щеки, мокрые от продолжительных слез, раз в вашей воле обнять ту, которую вы оплакиваете».

Тут, призвав Зефира, передает ему приказание мужа. Сейчас же, явившись на зов, он спокойнейшим дуновением доставляет их безопасным образом. Вот они уже обмениваются взаимными объятиями и торопливыми поцелуями, и слезы, прекратившиеся было, снова текут от радостного счастья. «Но войдите, говорит, с весельем под кров наш, к нашему очагу и утешьте с Психеей вашей скорбные души».

8. Промолвив так, начинает она и несметные богатства золотого дома показывать, и обращает внимание их слуха на великое множество прислуживающих голосов; щедро подкрепляет их силы прекраснейшим купанием и роскошью стола, достойного бессмертных, так что в глубине их душ, досыта насладившихся пышным изобилием поистине небесных богатств, пробуждается зависть. Наконец одна из них с большой настойчивостью и любопытством принялась расспрашивать, кто же хозяин всех этих божественных вещей, кто такой и чем занимается ее муж? Но Психея, боясь нарушить супружеские наставления, не выдает сокровенной тайны, а наскоро придумывает, что он человек молодой, красивый, щеки которого только что покрылись первым пушком, главным образом занятый охотой по полям и горам; и чтобы при продолжении разговора случайно не нарушить принятого ею решения, нагрузив их золотыми вещами и ожерельями из драгоценных камней, тут же призывает Зефира и передает их ему для доставления обратно.

9. Когда приказание это было без замедления выполнено, добрые сестры по дороге домой, преисполняясь желчью растущей зависти, много и оживленно между собою толковали. Наконец одна из них так начала: «Вот слепая, жестокая и несправедливая судьба! Нравится тебе, чтобы, рожденным от одного и того же отца, одной матери, столь различный жребий выпал нам на долю! Нас, старших как-никак по возрасту, ты предаешь иноземным мужьям в служанки, отторгаешь от родного очага, от самой родины, так что вдали от родителей влачим мы жизнь изгнанниц; она же, самая младшая, последний плод уже утомленного чадородия, владеет такими богатствами и мужем божественным, а сама и пользоваться-то как следует таким изобилием благ не умеет. Ты видела, сестра, сколько в доме находится драгоценностей, какие сверкающие одежды, какие блестящие перлы, сколько, кроме того, под ногами повсюду разбросано золота. И если к тому же муж ее так красив, как она уверяет, то нет на свете более счастливой женщины. Может быть, как усилится привычка ее божественного мужа, укрепится привязанность, он и ее самое сделает богиней. Клянусь Геркулесом, к тому идет дело! Так она вела себя, так держалась. Да, метит она на небо; богиней держится эта женщина, раз и невидимых служанок имеет, и самими ветрами повелевает. А мне, несчастной, что досталось на долю? Прежде всего муж в отцы мне годится, плешивее тыквы, телосложением тщедушнее любого мальчишки и все в доме держит на замках и запорах».

10. Другая подхватывает: «А мне какого мужа терпеть приходится? Скрюченный, сгорбленный от подагры и по этой причине крайне редко в любви со мной находящийся; большую часть времени растираю его искривленные, затвердевшие, как камень, пальцы и обжигаю эти тонкие руки мои пахучими припарками, грязными тряпками, зловонными пластырями, словно я не законная супруга, а сиделка, для работы нанятая. Видно, что ты, сестра, – я скажу открыто, что чувствую, – переносишь это с полным или даже рабским терпением. Ну, а что касается до меня, так я не могу больше выдержать, что такая блаженная судьба досталась на долю недостойной. Вспомни только, как гордо, как вызывающе вела она себя с нами, самое хвастовство это, неумеренно проявленное, доказывает надменность ее духа; потом от таких несметных богатств скрепя сердце бросила нам крошку и тотчас, тяготясь нашим присутствием, приказала удалить нас, выдуть, высвистать. Не будь я женщиной, перестань я дышать, если не свергну ее с вершины такого богатства. Если и тебя, что вполне естественно, возмутило это оскорбление, давай обе вместе серьезно посоветуемся и примем решение, что нам делать. Но подарки, которые мы принесли с собою, не будем показывать ни родителям, ни кому другому, также совсем не будем упоминать, что нам известно что-либо о ее спасении. Довольно того, что мы сами видели, чего бы лучше нам не видеть, а не то чтобы нашим родителям и всему народу разглашать о таком ее благополучии. Не могут быть счастливы те, богатство которых никому не ведомо. Она узнает, что не служанки мы ей, а старшие сестры. Теперь же отправимся к супругам и к бедным, но вполне честным очагам нашим; не спеша и тщательно все обдумав, мы более окрепшими вернемся для наказания гордыни».

11. По душе пришелся злодейский план двум злодейкам; итак, спрятав все богатые подарки, выдирая себе волосы и царапая лицо, чего они и заслуживали, притворно возобновляют они плач. Затем, напугав родителей, рана которых снова открылась, полные безумия, быстро отправляются по своим домам, строя преступный, поистине отцеубийственный замысел против невинной своей сестры.

Меж тем неведомый Психее супруг снова убеждает ее в ночных своих беседах: «Видишь ли, какой опасности ты подвергаешься? Судьба издалека начала бой, и если очень крепких ты не примешь мер предосторожности, скоро лицом к лицу с тобой сразится. Коварные девки эти всеми силами готовят против тебя гибельные козни, и главная их цель – уговорить тебя узнать мои черты, которые, как я тебя уже не раз предупреждал, увидевши, не увидишь больше. Итак, если через некоторое время ламии[14] эти негодные, полные злостных планов, придут сюда, – а они придут, знаю это, – то не говори им ни слова. Если же, по прирожденной простоте твоей и по нежности душевной, сделать этого ты не сможешь, то по крайней мере не слушай никаких речей про своего мужа и не отвечай на них. Ведь скоро семья наша увеличится, и детское еще чрево твое носит в себе новое дитя для нас – божественное, если молчанием скроешь нашу тайну, если нарушишь секрет – смертное».

12. Психея при вести этой от радости расцвела и, утешенная божественным отпрыском, в ладоши захлопала, и славе будущего плода своего возвеселилась, и почтенному имени матери возрадовалась. В нетерпении считает она, как идут дни и протекают месяцы, дивится непривычному, неведомому грузу и постепенному росту плодоносного чрева от столь кратковременного укола. А те две заразы, две фурии гнуснейшие, дыша змеиным ядом, торопились снова пуститься в плаванье с преступной поспешностью. И снова на краткое время появляющийся супруг убеждает свою Психею: «Вот пришел последний день, крайний случай; враждебный пол и кровный враг взялся за оружие, снялся с лагеря, ряды выстроил, сигнал протрубил; уже с обнаженным мечом преступные сестры твои подступают к твоему горлу. Увы, какие бедствия грозят нам. Психея нежнейшая! Пожалей себя, пожалей нас и святою воздержанностью спаси дом, мужа, самое себя и нашего младенца от несчастья нависшей гибели. О, если бы тебе негодных женщин этих, которых после смертоубийственной ненависти к тебе, после попранной кровной связи непозволительно называть сестрами, не пришлось ни слышать, ни видеть, когда они наподобие сирен[15] с высокого утеса будут оглашать скалы своими губительными голосами!»

13. Заглушая речь жалобными всхлипываньями, Психея отвечала: «Насколько знаю я, ты имел уже время убедиться в моей верности и неразговорчивости, теперь не меньшее доказательство дам я тебе душевной крепости. Отдай только приказание нашему Зефиру исполнить его обязанность и, в замену отказанного мне лицезрения священного лика твоего, позволь мне хоть с сестрами увидеться. Заклинаю тебя этими благовонными, по обе стороны спадающими кудрями твоими, твоими нежными, округлыми, на мои похожими ланитами, грудью твоей, каким-то таинственным огнем наполненной, – да узнаю я хоть в нашем малютке черты твои! – в ответ на смиренные просьбы и мольбы нетерпеливые доставь мне радость обнять своих сестер и душу верной и преданной тебе Психеи утешь этим счастьем. Ни слова больше не спрошу я о твоем лице, самый мрак ночной мне уже не досаждает, так как при мне свет твой». Зачарованный речами этими и сладкими объятиями, супруг ее, отерев слезы ей своими волосами, обещал ей все исполнить и исчез, предупреждая свет наступающего дня.

14. А чета сестер, связанная заговором, не повидав даже родителей, прямо с кораблей проворно направляется к обрыву и, не дождавшись появления переносившего их ветра, с дерзким безрассудством бросается в глубину. Но Зефир, памятуя царские приказы, принял их, хоть и против воли, на свое лоно и легким дуновением опустил на землю. Они, не мешкая, сейчас же поспешным шагом проникают в дом, обнимают жертву свою, лицемерно прикрываясь именем сестер, и, под радостным выражением храня в себе тайник глубокого скрытого обмана, обращаются к ней со льстивой речью: «Вот, Психея, теперь уже ты не прежняя девочка, сама скоро будешь матерью. Знаешь ли ты, сколько добра ты носишь для нас в этом мешочке? Какой радостью все наше семейство обрадуешь? Для нас-то счастье какое, что будем нянчить это золотое дитятко! Если, как и следует ожидать, ребенок по красоте выйдет в родителей, наверно. Купидона ты на свет произведешь».

15. Так с помощью поддельной нежности они мало-помалу овладевают душою сестры. Как только они отдохнули с дороги на креслах и освежились горячими парами бани, она принялась угощать их в прекраснейшей столовой удивительными совершенными кушаньями и закусками. Велит кифаре играть – звенит, флейте исполнять – звучит, хору выступить – поет. Всеми этими сладчайшими мелодиями невидимые музыканты смягчали души слушателей. Но преступность негодных женщин не успокоилась и от мягкой нежности сладчайшего пения: направляя разговор к заранее обдуманной коварной западне, принимаются они с хитростью расспрашивать, кто ее муж, откуда родом, чем занимается. Она же, по крайней простоте своей забыв, что говорила прошлый раз, заново выдумывает и рассказывает, что муж ее из ближайшей провинции, ведет крупные торговые дела, человек уже средних лет, с редкой проседью. И, не задерживаясь на этом разговоре, снова нагружает их богатыми подарками и передает для отправления ветру.

16. Пока, поднятые спокойным дуновением Зефира, возвращаются они домой, так между собою переговариваются: «Что скажешь, сестрица, о такой чудовищной лжи этой дурочки? То юноша, щеки которого покрыты первым пушком, то человек средних лет, у которого уже пробивается седина. Кто же он такой, что в столь короткий промежуток времени внезапно успел состариться? Не иначе, сестрица, или негодница это все наврала, или мужа в глаза не видела; что бы ни было правдой, прежде всего надо низвергнуть ее с высоты благополучия. Если она не знает лица своего мужа, – значит вышла за какого-нибудь бога[16] и готовится произвести на свет бога. А уж если она (да не случится этого!) прослывет матерью божественного ребенка, я тут же на крепкой петле повешусь. Однако вернемся к родителям нашим и, как начало тех речей, с которыми к Психее обратимся, сплетем подходящую ложь».

17. Так, воспламененные, поговорив надменно с родителями, усталые от бессонно проведенной ночи, ранним утром летят они к утесу и, оттуда с помощью обычного ветра быстро снесенные вниз, выжимают из глаз своих слезы и с такой хитростью начинают свою речь к сестре: «Счастливая, ты сидишь, не беспокоясь о грозящей тебе опасности, блаженная в неведении такой беды, а мы всю ночь напролет, не смыкая глаз, думали о твоих делах и горько скорбим о твоих бедствиях. Мы наверняка узнали и не можем скрыть от тебя, разделяя скорбь и горе твое, что тайным образом спит с тобою по ночам огромный змей, извивающийся множеством петель, шея у которого переполнена вместо крови губительным ядом и пасть разинута, как бездна. Вспомни предсказания пифийского оракула,[17] что провозвестил тебе брак с диким чудовищем. К тому же многие крестьяне, охотники, поблизости охотившиеся, множество окрестных жителей видели, как он под вечер возвращался с пастбища и переправлялся вброд через ближайшую реку.

18. Все уверяют, что недолго он будет откармливать тебя, льстиво угождая кушаньями, но пожрет, отягощенную лучшим из плодов. Теперь тебе представляется выбор: или захочешь послушаться сестер твоих, заботящихся о дорогом твоем спасении, и, избежав гибели, жить с нами в безопасности, или же быть тебе погребенной во внутренностях жесточайшего гада. Если тебе нравится уединение этой деревни, наполненной голосами, или тайные соединения зловонной и опасной любви и объятия змея ядовитого, – дело твое, мы по крайней мере свой долг честных сестер исполнили».

На бедняжку Психею, простую душой и нежненькую, ужас напал от таких зловещих слов: из головы вылетели все наставления супруга, забылись и собственные обещания, и, готовая броситься в бездну несчастий, вся трепеща, покрывшись смертельной бледностью, заикаясь, прерывающимся шепотом начинает она говорить сестрам такие слова:

19. «Вы, дражайшие сестры, как и надо было ожидать, исполняете священный долг ваш, и те, по-видимому, не солгали, кто сообщил вам такие сведения. Ведь я никогда в глаза не видала лица своего мужа, совсем не знаю, каков он; лишь по ночам слышу я голос таинственного супруга, и мне приходится мириться с тем, что при появлении света он обращается в бегство, так что я вполне могу поверить вашим утверждениям, что он некое чудовище. Он сам часто и грозно запрещал мне искать его лицезрения и грозил большим бедствием, если я полюбопытствую увидеть его внешность. Если можете вы предпринять что-нибудь для спасения сестры вашей, находящейся в опасности, теперь же делайте, иначе дальнейшая беззаботность уничтожит благодеяние первоначальной предусмотрительности».

Тогда, подступив через открытые уже ворота к незащищенной душе сестры своей, преступные женщины отбросили всякое прикрытие тайных ухищрений и, обнажив мечи обмана, нападают на пугливое воображение простодушной девочки.

20. Наконец одна из них говорит: «Так как кровные узы заставляют нас ради твоего спасения забывать о всякой опасности, мы укажем тебе средство, давным-давно уже обдуманное нами, которое может служить единственным путем к спасению. Возьми отточенную бритву и, проведя медленно для придания большей остроты по ладони, тайно спрячь ее в постели с той стороны, где ты всегда ложишься; затем хорошую лампу, до краев наполненную маслом, ярким пламенем горящую, прикрой каким-нибудь горшочком; все эти приготовления сделай в величайшем секрете. Затем, когда он извилистыми движениями подымется, как обычно, на ложе, растянется и погрузится в глубокий покой, объятый тяжестью первого сна, соскользни с кровати босая, ступая на цыпочках как можно осторожнее, освободи лампу от покрова слепого мрака, воспользуйся для совершения славного подвига твоего помощью света, высоко воздень правую руку с обоюдоострым оружием и сильным ударом голову зловредного змея от туловища отсеки. Не будет тебе недостатка и в нашей помощи: как только убийством его ты спасешь себя, мы поспешим сюда, с нетерпением будем ожидать и, быстро унеся вместе с тобой все это добро, просватаем тебя, принадлежащую к человеческому роду, надлежащим браком за человека».

21. А сами, зажегши столь пламенными речами огонь в сердце сестры, уже совсем пылающем, быстро ее покидают, сильно боясь оказаться даже поблизости от подобных несчастий, и, принесенные, как обычно, дуновением крылатого ветра на утес, поспешно обращаются в бегство и, тотчас сев на корабли, отъезжают.

Между тем Психея, оставшись одна (хотя злые фурии тревожили ее и не давали покоя), волнуется в скорби, подобно бурному морю; и хотя решение принято и душа непреклонна, все же, готовясь протянуть руку к преступлению, она еще колеблется в нерешительности, и противоречивые чувства отвлекают ее от злого дела. Спешит, откладывает; дерзает, трепещет; отчаивается, гневается и, наконец, в одном и том же теле ненавидит чудовище и любит мужа. Но вечер уже шел к ночи, и Психея в торопливой поспешности делает приготовления к безбожному преступлению. Вот и ночь пришла, супруг пришел и, предавшись сначала любовному сражению, погрузился в глубокий сон.

22. Тут Психея слабеет телом и душою, но, подчиняясь жестокой судьбе, собирается с силами и, вынув светильник, взяв в руки бритву, решимостью преодолевает женскую робость. Но как только от поднесенного огня осветились тайны постели, видит она нежнейшее и сладчайшее из всех диких зверей чудовище – видит самого пресловутого Купидона, бога прекрасного, прекрасно лежащего, при виде которого даже пламя лампы веселей заиграло и ярче заблестело бритвы святотатственной острие. А сама Психея, устрашенная таким зрелищем, не владеет собой, покрывается смертельной бледностью и, трепеща, опускается на колени, стараясь спрятать оружие, но – в груди своей; она бы и сделала это, если бы оружие, от страха перед таким злодейством выпущенное из дерзновенных рук, не упало. Изнемогая, потеряв всякую надежду, чем дольше всматривается она в красоту божественного лица, тем больше собирается с духом. Видит она золотую голову с пышными волосами, пропитанными амброзией,[18] окружающие молочную шею и пурпурные щеки, изящно опустившиеся завитки локонов, одни с затылка, другие со лба свешивающиеся, от крайнего лучезарного блеска которых сам огонь в светильнике заколебался; за плечами летающего бога росистые перья сверкающим цветком белели, и, хотя крылья находились в покое, кончики нежных и тоненьких перышек трепетными толчками двигались в беспокойстве; остальное тело видит гладким и сияющим; так что Венера могла не раскаиваться, что произвела его на свет. В ногах кровати лежали лук и колчан со стрелами – благодетельное оружие великого бога.



23. Ненасытная, к тому же и любопытная Психея не сводит глаз с мужниного оружия, осматривает и ощупывает его, вынимает из колчана одну стрелу, кончиком пальца пробует острие, но, сделав более сильное движение дрожащим суставом, глубоко колет себя, так что на поверхности кожи выступают капельки алой крови. Так, сама того не зная, Психея воспылала любовью к богу любви. Разгораясь все большей и большей страстью к богу страсти, она, полная вожделения, наклонилась к нему и торопливо начала осыпать его жаркими и долгими поцелуями, боясь, как бы не прервался сон его. Но пока она, таким блаженством упоенная, рассудком своим не владеющая, волнуется, лампа ее, то ли по негоднейшему предательству, то ли по зловредной зависти, то ли и сама пожелав прикоснуться и как бы поцеловать столь блистательное тело, брызгает с конца фитиля горячим маслом на правое плечо богу. Эх ты, лампа, наглая и дерзкая, презренная прислужница любви, ты обожгла бога, который сам господин всяческого огня! А наверное, впервые изобрел тебя какой-нибудь любовник, чтобы как можно дольше ночью пользоваться предметом своих желаний. Почувствовав ожог, бог вскочил и, увидев запятнанной и нарушенной клятву, быстро освободился от объятий и поцелуев несчастнейшей своей супруги и, не произнеся ни слова, поднялся в воздух.

24. А Психея, как только поднялся он, обеими руками ухватилась за правую его ногу – жалкий привесок в высоком взлете, – но наконец, устав долгое время быть висячей спутницей в заоблачных высях, упала на землю. Влюбленный бог не оставляет ее, лежащую на земле, и, взлетев на ближайший кипарис, с высокой верхушки его, глубоко взволнованный, так говорит ей: «Ведь я, простодушнейшая Психея, вопреки повелению матери моей Венеры, приказавшей внушить тебе страсть к самому жалкому, последнему из смертных и обречь тебя убогому браку, сам предпочел прилететь к тебе в качестве возлюбленного. Я знаю, что поступил легкомысленно, но, знаменитый стрелок, я сам себя ранил своим же оружием и сделал тебя своей супругой для того, значит, чтобы ты сочла меня чудовищем и захотела бритвой отрезать мне голову за то, что в ней находятся эти влюбленные в тебя глаза. Я всегда то и дело убеждал тебя остерегаться, всегда дружески уговаривал. Почтенные советницы твои немедленно ответят мне за свою столь гибельную выдумку, тебя же я накажу только моим исчезновением». И, окончив речь эту, на крыльях ввысь устремился.

25. А Психея, распростертая на земле, следя, покуда доступно было взору, за полетом мужа, душу себе надрывает горькими воплями. Когда же все увеличивающееся расстояние скрыло от глаз ее супруга, на крыльях стремительно уносившегося, ринулась она к ближайшей реке и бросилась с берега вниз. Но кроткая речка несомненно в честь бога, способного воспламенить даже воду, и из боязни за себя, сейчас же волной своей вынесла ее невредимою на берег, покрытый цветущей зеленью. На береговом гребне случайно сидел деревенский бог Пан, обняв горную богиню Эхо, которую учил он петь на разные голоса; неподалеку от воды на широком пастбище резвились козочки, пощипывая прибрежную травку. Козлиный бог милостиво подзывает к себе измученную, расстроенную Психею и, так как несчастье ее небезызвестно было ему, ласковыми словами успокаивает: «Девушка милая, я деревенский житель, пасу стада, но, благодаря своей глубокой старости, научен долгим опытом. Так вот, если правильно я сужу, – а это именно умные люди и называют даром провиденья, – то неровная, часто колеблющаяся походка, крайняя бледность всего тела, вздохи частые, а главное – заплаканные глаза твои говорят, что от любви чрезмерной ты страдаешь. Послушайся же меня и не старайся вперед погубить себя, снова бросившись в воду или каким-либо другим способом насильственной смерти. Отложи грусть и брось печаль, а лучше обратись с мольбами к Купидону, величайшему из богов, и так как он юноша избалованный и капризный, то постарайся ласковой предупредительностью расположить его в свою пользу».

26. Ничего не ответив на слова пастушеского бога, только поклонившись спасительному божеству, Психея тронулась в путь. Когда она усталой походкой прошла довольно далеко, уже к вечеру какой-то неизвестной тропинкой достигла она некоего города, где был царем муж одной из ее сестер. Узнав об этом, Психея пожелала сообщить сестре о своем присутствии; как только ввели ее, после взаимных объятий и приветствий, на вопрос о причине ее прибытия она начала таким образом: «Ты помнишь ваш совет, а именно, как вы меня уговаривали, чтобы я чудовище, которое под обманным названием мужа проводило со мною ночи, раньше чем оно пожрет меня бедную своей прожорливой глоткой, поразила обоюдоострой бритвой? Но как только, согласно уговору, при свете лампы взглянула я на его лицо, вижу дивное и совершенное, божественное зрелище – самого сына преславного богини Венеры, самого, повторяю, Купидона, сладким сном объятого. И пока, приведенная в восторг видом такой красоты, смущенная таким обилием наслаждений, я страдала от невозможности вкусить от них, в это время по злейшей случайности пылающая лампа брызнула маслом ему на плечо. Проснувшись тотчас же от этой боли, как только увидел меня с лампой и оружием в руках, говорит: «Ты за столь жестокое преступление уходи немедленно с моего ложа и забирай свои пожитки, я же с сестрой твоей, – тут он назвал твое имя, – торжественным браком сочетаюсь», – и сейчас же приказал Зефиру, чтобы он выдул меня из его дома».

27. Не успела еще Психея кончить своей речи, как та, воспламенившись порывом безумного вожделения и губительной зависти, обманув мужа тут же придуманной ложью, будто получила какое-то известие о смерти родителей, сейчас же взошла на корабль, прямо направилась к известному обрыву и, хотя дул совсем не тот ветер, все же она, охваченная слепой надеждой, крикнула: «Принимай меня, Купидон, достойную тебя супругу, а ты, Зефир, поддержи свою госпожу!» – и со всего маху бросилась в бездну. Но до места назначения даже в виде трупа она не добралась. Ударяясь о камни скал, члены ее разбились и разлетелись в разные стороны, и она погибла, доставив своими растерзанными внутренностями, как заслуживала этого, легкую добычу для птиц и диких зверей. Так она погибла. Не заставила себя ждать и следующая мстительная кара. Психея, снова пустившись в скитания, дошла до другого города, где, подобно первой, была царицей вторая ее сестра. И эта также поддалась на приманку родной сестры и соперница Психеи поспешила к утесу на преступный брак, но равным образом упала, найдя себе гибель и смерть.

28. Меж тем, пока Психея, занятая поисками Купидона, обходит страны, он сам, страдая от ожога, лежал и стонал в самой спальне у своей матери. Тут чайка, птица белоснежная, что по волнам морским на крыльях плавает, поспешно в недра океана глубокого ныряет. Там, сейчас же представ перед Венерой, что купалась и плескалась, докладывает ей, что сын ее обжегся, стонет от боли, причиняемой тяжелой раной, лежит – неизвестно, поправится ли, а что у всех народов из уст в уста уже говор и ропот идет и Венеру со всей ее родней поминают недобрым: сынок, мол, на горах любовью занимаясь, а сама она в океане купаясь, от дел своих отстали, а через то ни страсти нет никакой, ни очарования, ни прелести, а все стало неблаговидно, грубо и дико; ни браков супружеских, ни союзов дружеских, ни от детей почтения, но всеобщее позорище и от грязных соединений горечь и отвращение. Так эта болтливая и любопытная птица верещала в Венерины уши, пороча доброе имя ее сына. А Венера, придя в сильный гнев, вдруг восклицает: «Стало быть, у милого сынка моего подруга завелась какая-то! Ну ты, что одна только и служишь мне от души, скажи, как зовут ту, которая благородного и чистого мальчика соблазнила? Может быть, она из породы Нимф,[19] или из числа Ор,[20] или из хоровода Муз, или из Граций, моих прислужниц?» Не смолчала говорливая птица и отвечает; «Не знаю, госпожа; думается, что одной девушкой – если память мне не изменяет. Психеей она называется, – крайне он заинтересован». Тут Венера в негодовании громко воскликнула: «Так он на самом деле любит Психею, соперницу мою по красоте, похитительницу моего имени? Наверное, этот шалопай даже сводней считает меня, так как по моему указанию он узнал эту девушку».

29. Воззвав таким образом, поспешно выплывает она из глубины моря и сейчас же устремляется в золотую свою спальню; найдя там, как ей уже было доложено, больного сына, она прямо с порога завопила во весь голос: «Очень это прилично и достойно и происхождения нашего, и хорошего твоего поведения, что ты, поправши для начала наставления матери твоей, даже госпожи, вместо того чтобы в виде наказания внушить постыдную страсть моей врагине, сам, мальчишка такого возраста, заключаешь ее в свои распутные и преждевременные объятия, думая, что я потерплю своей невесткой ту, которую ненавижу! Или ты считаешь, пустомеля, потаскун противный, что ты один можешь наш род продолжать, а я уже по годам и зачать не могу? Ну так знай же: другого сына рожу, гораздо лучше тебя, или для пущего твоего унижения усыновлю кого-нибудь из рабов и ему передам крылья эти, и факел, и лук, и самые стрелы, и все мое снаряжение, которое я дала тебе не для такого употребления; ведь из имущества твоего отца ничто не было истрачено на это вооружение.

30. Впрочем, с ранних лет ты плохо воспитан – на руку проворен, старших всегда толкал без всякого почтения, самое мать свою, меня, говорю, ты, убийца, каждый день раздеваешь и ранишь частенько, ни во что не ставя, словно вдову какую-нибудь, не боясь отчима своего,[21] силача знаменитого и великого вояки. Мало того, ему часто, в ущерб моей связи с ним, взял ты в обычай то и дело девиц поставлять в наложницы. Но уж я заставлю тебя пожалеть об этих проказах, увидишь, как тяжело и горько будет твое супружество! Теперь, после такого издевательства, что мне делать? Куда деваться? Какими способами пройдоху этого образумить? Что же, к враждебной мне воздержанности обратиться, которую я так часто из-за распутства этого мальчишки оскорбляла? Но толковать с этой деревенской, неотесанной женщиной – в ужас меня приводит такая мысль! Однако, откуда бы утешительная месть ни приходила, пренебрегать ею не следует. Именно воздержанность окажется мне всего полезнее, чтобы как можно суровее пустомелю этого наказать, колчан забрать, стрел лишить, лук ослабить, факел угасить, да и само тело его обуздать хорошими средствами. Тогда только и сочту я обиду мою заглаженной, когда она кудри его, сверкающее золото которых вот этими руками я так часто перебирала, обреет, а крылья, что я нектарной влагой из груди своей орошала, обкорнает».

31. Сказавши так, гневно ринулась она вон, но не успокоилась еще желчь Венерина. Навстречу ей попадаются Церера с Юноной и, увидя надутое лицо ее, спрашивают, почему красоту сверкающих глаз ее омрачают сдвинутые брови. А она: «Кстати, отвечает, вы повстречались мне – вы исполните желание моего пылающего сердца. Молю вас, приложите все усилия и найдите мне сбежавшую летунью Психею. От вас, конечно, не укрылись знаменитые происшествия в моем доме, и это натворил тот, кого я не могу больше называть сыном».

На это богини, которым известно было все происшедшее, для успокоения пламенного гнева Венеры так начинают: «А что за преступление, госпожа, совершил твой сын, что ты с таким упорством противишься его счастью и хочешь погубить ту, которую он любит? Что за грех, спрашивается, если он охотно улыбается красивой девушке? Разве ты не знаешь, что он уже взрослый юноша, или ты забыла, сколько ему лет? Или потому, что он выглядит моложе своего возраста, тебе он до сих пор кажется мальчиком? Ты – мать и притом женщина рассудительная, а между тем все время старательно разузнаешь обо всех шалостях своего сына, ставишь ему в вину распущенность, препятствуешь в любовных делах и осуждаешь в прекрасном сыне своем свои же ухищрения и удовольствия. Кто же из богов или из смертных допустит, чтобы ты повсюду сеяла в людях вожделение, если ты из своего дома изгоняешь любовь к любви и накрепко запираешь всеобщий рассадник женских слабостей?» Так они, из страха перед стрелами Купидоновыми, старались любезным покровительством угодить ему, хотя бы и заочно. Но Венера пришла в негодование оттого, что они обращают в шутку причиненные ей обиды, и, опередив их, быстрыми шагами направила путь в другую сторону – к морю.

Книга шестая

1. Меж тем Психея, переходя с места на место, днем и ночью с беспокойством ища своего мужа, все сильнее желала если не ласками супруги, то хоть рабскими мольбами смягчить его гнев. И вот, увидев какой-то храм на вершине крутой горы, подумала: «Как знать, может быть, здесь местопребывание моего владыки!» И тотчас направляет она туда свой быстрый шаг, которому надежда и желание вернули утраченное в постоянной усталости проворство. Вот уже, решительно поднявшись по высокому склону, приблизилась она к святилищу. Видит пред собою пшеничные колосья, ворохами наваленные и в венки сплетенные, и колосья[22] ячменя. Были там и серпы, и всевозможные орудия жатвы, но все это лежало по разным местам в беспорядке и без призора, как случается, когда работники во время зноя все побросают. Психея все это по отдельности тщательно разобрала и, старательно разделив, разложила как полагается, думая, что не следует ей пренебрегать ни храмом, ни обрядами никого из богов, но у всех их искать милостивого сострадания.

2. За этой внимательной и усердной работой застает ее кормилица Церера и издали еще восклицает: «Ах, достойная жалости Психея! Венера в тревожных поисках по всему свету, неистовствуя, твоих следов ищет, готовит тебе страшную кару, всю божественную силу свою направляет на месть тебе, а ты заботишься тут о моих вещах и ничего больше для своего спасения не предпринимаешь?»

Тут Психея бросилась к ее ногам, орошая их горючими слезами, волосами землю и богинины следы подметает и всевозможными просьбами взывает к ее благосклонности:

«Заклинаю тебя твоей десницей плодоносной, радостными жатвы обрядами, сокровенными тайнами корзин,[23] крылатой колесницей драконов, твоих прислужников, бороздою почвы сицилийской,[24] колесницею хищною, землею цепкою,[25] к беспросветному браку Прозерпины[26] схождением, светлым обретенной дочери возвращением и прочим, что окружено молчанием в святилище Элевсина аттического,[27] – окажи помощь душе несчастной Психеи, к твоей защите прибегающей. Позволь мне схорониться хоть на несколько деньков в этой груде колосьев, покуда страшный гнев столь великой богини с течением времени не смягчится или по крайней мере покуда мои силы, ослабленные долгими муками, от спокойной передышки не восстановятся».

3. Церера отвечает: «Слезными мольбами твоими я тронута и хочу помочь тебе, но совсем не намерена вызвать недовольство моей родственницы,[28] с которой я связана узами старинной дружбы, и к тому же – женщины доброй. Так что уходи сейчас же из этого помещения и будь довольна, что я не задержала тебя и не взяла под стражу».

Психея, получив, вопреки своим ожиданиям, отказ и удрученная двойной скорбью, снова пускается в путь и видит среди сумеречной рощи в глубокой долине храм, построенный с замечательным искусством; не желая пропускать ни единого, хотя бы и неверного, средства улучшить свою судьбу, наоборот, готовая заслужить милость какого угодно божества, приближается она к святым вратам. Видит и драгоценные приношения, и полотнища с золотыми надписями, развешанные по веткам деревьев и дверным косякам; с изъявлением благодарности значилось в них и имя богини, которой дары посвящались. Тут, отерев прежде всего слезы, она склоняет колени и, охватив руками еще не остывший алтарь, возносит следующую молитву:

4. «Сестра и супруга Юпитера великого,[29] находишься ли ты в древнем святилище Самоса, что славится как единственный свидетель твоего рождения, младенческого крика и раннего детства;[30] пребываешь ли ты в блаженном пристанище Карфагена высокого, где чтут тебя, как деву, на льве по небу движущуюся,[31] или вблизи берегов Инаха, который прославляет уже тебя, как супругу Громовержца и царицу богинь, охраняешь ты славные стены аргосские,[32] ты, которую весь Восток чтит как Зигию[33] и везде на западе Луциной[34] именуют, – будь мне в моей крайней нужде Юноной-покровительницей и изнемогшую в стольких переживаемых мною мучениях от страха грозящих опасностей освободи! Насколько знаю я, охотно приходишь ты на помощь беременным женщинам, находящимся в опасности».

Когда она взывала таким образом, вдруг предстала ей Юнона во всем величии, приличном столь царственной богине, и сейчас же говорит: «Поверь мне, я охотно склонилась бы к твоим просьбам, но противодействовать воле Венеры, моей невестки,[35] которую я всегда, как дочь, любила, мне совесть не позволяет. Да, кроме того, и законы, запрещающие покровительствовать чужим беглым рабам[36] без согласия их хозяев, от этого меня удерживают».

5. Устрашенная новым крушением своих надежд, Психея, не будучи в состоянии достигнуть крылатого своего супруга, отложив всякую надежду на спасение, предалась такому ходу мыслей: «Кто же еще может попытаться помочь мне в моих бедствиях, кто может оказать мне поддержку, когда никто из богинь, даже при желании, не в силах принести мне пользы? Куда теперь направлю стопы свои, окруженная со всех сторон западнями, и под чьей кровлей, хотя бы во мраке притаившись, укроюсь я от неотвратимых взоров Венеры великой? Вооружись наконец по-мужски присутствием духа, смело откажись от пустой, ничтожной надежды, добровольно отдай себя в распоряжение своей владычице и, может быть, этой, хотя и запоздалой, покорностью ты смягчишь ее жестокое преследование! Кто знает, может быть и того, кого ты так долго ищешь, ты там найдешь, в материнском доме?» Итак, готовая покориться, но не надеясь на успех этой попытки, вернее же – к несомненной гибели готовая, она обдумывала, с чего начать свою просительную речь.

6. А Венера, отказавшись от мысли найти ее земными средствами, устремляется на небо. Она приказывает, чтобы приготовили ей колесницу, которую искусный золотых дел мастер Вулкан с изощренным умением перед совершением брака соорудил ей как свадебный подарок. Тонким напильником выровняв, придал он ей красоту, и сама утрата части золота сделала ее еще более драгоценной. Из множества голубок, что ютятся возле покоев владычицы, отделяются две белоснежные пары, в веселом полете поворачивая переливчатые шейки, впрягаются в осыпанную драгоценными камнями упряжь и, приняв госпожу, радостно взлетают. Сопровождая шумным чириканьем богинину колесницу, резвятся воробышки и прочие звонкоголосые пташки, сладко оглашая воздух нежными трелями, возвещают прибытие богини. Облака расступаются, небо открывается перед своею дочерью, вышний эфир с весельем приемлет богиню, и певчая свита великой Венеры ни встречных орлов, ни хищных ястребов не боится.

7. Тут сейчас же она направляется к царским палатам Юпитера и надменным тоном заявляет, что ей необходимо воспользоваться помощью звучноголосого бога Меркурия.[37] Не выразили отказа темные брови Юпитера.[38] Тут, торжествуя, немедленно, в сопровождении Меркурия, Венера опускается с неба и в волненье так говорит: «Братец мой Аркадиец,[39] ты ведь знаешь, что никогда Венера, сестра твоя, ничего тайком от Меркурия не предпринимала; небезызвестно тебе также, сколько уже времени не могу я отыскать скрывающуюся от меня служанку. И мне ничего больше не остается, как через твое глашатайство объявить всенародно, что за указание, где она находится, будет выдана награда. Так вот, поспеши с моим поручением, причем подробно перечисли приметы, по которым можно ее узнать, чтобы провинившийся в недозволенном укрывательстве не мог отговариваться незнанием». С этими словами передает она ему лист, где обозначено имя Психеи и прочее, после чего сейчас же удаляется к себе домой.

8. Не замедлил Меркурий послушаться. Обегая все народы, он так провозглашал повсюду, исполняя порученное ему дело: «Если кто-либо вернет из бегов или сможет указать место, где скрывается беглянка, царская дочь, служанка Венеры, по имени Психея, да заявит об этом глашатаю Меркурию за муртийскими метами[40] и в виде награды за сообщение получит тот от самой Венеры семь поцелуев сладостных и еще один самый медвяный с ласковым языка прикосновением».

После такого объявления Меркурия желанность подобного вознаграждения побудила всех людей наперебой приняться за поиски. Все это окончательно заставило Психею отбросить всякую медлительность. Она уже приближалась к воротам своей владычицы, как вдруг подбегает Привычка,[41] из числа Венериной челяди, и сейчас же кричит что есть мочи: «Наконец-то служанка негоднейшая, уразумела ты, что есть над тобой госпожа! Неужели по свойственной тебе наглости характера твоего начнешь ты прикидываться, будто тебе неизвестно, каких трудов стоило отыскивать тебя? Но хорошо, что ты ко мне именно в руки попалась, словно в самые когти Орка[42] угодила, так что немедленно понесешь наказание за свою строптивость», – и, смело вцепившись ей в волосы, потащила ее, меж тем как та не оказывала никакого сопротивления.

9. Как только Венера увидела, что Психею привели и поставили пред лицом ее, она разразилась громким хохотом, как человек, доведенный гневом до бешенства, затрясла головой, принялась чесать правое ухо и говорит: «Наконец-то ты удостоила свекровь посещением! Или, может быть, ты пришла проведать мужа, который мучается от нанесенной тобою раны? Но будь спокойна, я сумею обойтись с тобою, как заслуживает того добрая невестка! – И кричит: – Где тут Забота и Уныние,[43] мои служанки?» Им, явившимся на зов, она передала ее на истязание. А те, согласно приказу хозяйки, избив бедняжку Психею плетьми и предав другим мучениям, снова привели ее пред господские очи. Опять Венера покатилась со смеху и говорит:

«Наверное, ты рассчитываешь, что во мне вызовет сострадание зрелище вздутого живота твоего, славное отродье которого собирается осчастливить меня званием бабушки? Действительно, большая для меня честь в самом цвете лет называться бабушкой и слышать, как сына рабыни низкой зовут Венериным внуком. Впрочем, я, глупая, напрасно произношу слово «сын»: брак был неравен,[44] к тому же, заключенный в загородном помещении, без свидетелей, без согласия отца, он не может считаться действительным,[45] так что родится от него незаконное дитя, если я вообще позволю тебе доносить его».

10. Сказав так, налетает она на ту, по-всякому платье ей раздирает, за волосы таскает, голову ее трясет и колотит нещадно, затем берет рожь, ячмень, просо, мак, горох, чечевицу, бобы – все это перемешивает и, насыпав в одну большую кучу, говорит: «Думается мне, что такая безобразная рабыня ничем другим не могла любовникам угодить, как усердной службой; хочу и я попытать твое уменье. Разбери эту кучу смешанного зерна и, разложив все как следует, зерно к зерну отдельно, до наступления вечера представь мне свою работу на одобрение».[46]

Указавши на множество столь разнообразных зерен, сама отправляется на брачный пир. Психея даже руки не протянула к этой беспорядочной и не поддающейся разбору куче, но, удрученная столь жестоким повелением, молчала и не шевелилась. Вдруг какой-то крошечный деревенский муравьишко, знающий, как трудна подобная работа, сжалившись над сожительницей великого бога и возмутившись ненавистью свекрови, принимается бегать туда-сюда, ревностно сзывает тут все сословие окрестных муравьев и упрашивает их: «Сжальтесь, проворные питомцы земли, всех питающей, сжальтесь над молоденькой красавицей, супругой Амура, придите со всей поспешностью ей, в беде находящейся, на помощь». Ринулись одна за другой волны шестиногих существ, со всем усердием по зернышку всю кучу разбирают и, отдельно по сортам распределив и разложив, быстро с глаз исчезают.

11. С наступлением ночи прибывает Венера с брачного пира, опьяненная вином, распространяя благоухания, по всему телу увитая гирляндами роз блистающих, и, видя, как тщательно исполнена чудесная работа, восклицает: «Не твоя, негодница, не твоих рук эта работа! Тот это сделал, кому, на его и на твое несчастье, ты понравилась!» И, бросив ей кусок черствого хлеба, пошла спать. Меж тем Купидон, одинокий узник, запертый внутри дома в отдельную комнату, усердно охранялся, отчасти для того, чтобы пылкою резвостью рану себе не разбередил, отчасти чтобы с желанной своей не встретился. Так прошла мрачная ночь для разделенных и под одной крышей разлученных любовников.

Но как только Аврора взошла на колесницу, Венера позвала Психею и обратилась к ней с такими словами: «Видишь вон там рощу, что тянется вдоль берега текущей мимо речки? Кусты на краю ее расположены над соседним источником. Там, пасясь без надзора, бродят откормленные овцы, покрытые золотым руном. Я приказываю тебе немедленно принести мне клочок этой драгоценной шерсти, добыв его каким угодно образом».

12. Психея охотно отправляется не для того, чтобы оказать повиновение, но для того, чтобы, бросившись с берега в реку, обрести успокоение от бед своих. Но вдруг из реки, сладчайшей музыки кормилица,[47] легким шелестом ветерка нежного свыше вдохновенная, так вещает тростинка зеленая: «Психея, столько бед испытавшая, не пятнай священных вод этих[48] несчастною своею смертью и смотри не приближайся в этот час к ужасным овцам: когда палит их солнечный зной, на них обычно нападает дикое бешенство, и они причиняют гибель смертным то острыми рогами, то лбами каменными, а подчас ядовитыми укусами. Когда же после полудня спадет солнечный жар и приятная речная прохлада стадо успокоит, тогда ты можешь спрятаться под тем широчайшим платаном, что черпает себе влагу из той же реки, что и я. И как только утихнет бешенство овец и они вернутся в свое обычное состояние, ты найдешь золотую шерсть, застрявшую повсюду среди переплетенных ветвей, – стоит лишь потрясти листву соседних деревьев».

13. Так наставляла простодушная и милосердная тростинка страдалицу Психею, как избавиться ей от гибели. Она прилежно внимала ее советам, и раскаиваться ей не пришлось: все в точности исполнив, она тайком набирает полную пазуху мягкой золотисто-желтой шерсти и приносит Венере. Однако не вызвало одобрения у госпожи вторичное исполнение вторичного сопряженного с опасностью приказа. Нахмурив брови и злобно улыбнувшись, говорит она: «Небезызвестен мне и этого подвига распутный свершитель! Но вот я испытаю как следует, вполне ли ты обладаешь присутствием духа и особенным благоразумием. Видишь там высящуюся под высочайшей скалой вершину крутой горы, где из сумрачного источника истекают темные воды? Приблизившись к вместительной, замкнутой со всех сторон котловине, они орошают стигийские болота и рокочущие волны Коцита[49] питают. Оттуда, из самого истока глубокого родника, зачерпнув ледяной воды, немедленно принесешь ты ее мне в этой скляночке». Сказав так, она с еще более страшными угрозами передает ей бутылочку из граненого хрусталя.

14. А та с усердием, ускорив шаг, устремляется к самой вершине горы, думая, не найдет ли хоть там конца горестной своей жизни. Но, добравшись до мест, прилежащих к указанному хребту, видит она смертельную трудность необъятного этого подвига. Невероятная по своей громадности и безнадежная по недоступной крутизне высоченная скала извергала из каменистых теснин приводящие в ужас родники; выброшенные из жерла наклонного отверстия, они сейчас же сбегали по круче и, скрывшись в выбитом русле узкого канала, неприметно для глаза стекали в соседнюю долину; направо и налево из углублений в утесах выглядывали, вытянув длинные шеи, свирепые драконы, глаза которых обречены были на неусыпное бдение и зрачки вечно глядели на свет. К тому же воды, обладающие даром речи и сами себя охраняя, поминутно восклицали: «Назад! Что делаешь? Смотри! Что задумала? Берегись! Беги! Погибнешь!» Окаменела Психея, видя невыполнимость своей задачи, телом была там, но чувствами отсутствовала, и, совершенно подавленная тяжестью безвыходной опасности, была она лишена даже последнего утешения – слез.

Софокл

Трахинянки

Трагедия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Деянира.

Кормилица.

Гилл.

Хор трахинских девушек.

Вестник.

Лихас.

Старец.

Геракл.

Пролог

Деянира

Есть поговорка древняя в народе:

О жизни человека не суди,

Пока он жив, была ль она счастливой.

Но о своей – и не сойдя в Аид —

Скажу: она печальна и мрачна.

Еще в Плевроне у отца Ойнея[50]

Я испытала ужас сватовства,

Как ни одна этолянка. Меня

Сам Ахелой[51] присватал, бог речной.

Просил отца, являясь в трех обличьях:

Тельцом вбегал он, змеем приползал

Чешуйчатым, показывался мужем

Быкоголовым. С бороды косматой

Текли обильно струи ключевые.

Готовясь к браку с женихом таким, —

Злосчастная, – лишь смерти я молила:

О, только бы с ним ложа не делить!

Но вовремя, на радость мне, предстал

Сын знаменитый Зевса и Алкмены.

Он с Ахелоем в бой вступил и спас

Меня. Как шел меж ними поединок,

Не мне судить. Не знаю. Рассказать

О том свидетель мог бы хладнокровный.

А я сидела в страхе, трепетала, —

Не принесла б мне горя красота!

Но Зевс-Борец послал исход счастливый.

Счастливый ли? Став избранной женой

Геракловой, живу всечасно в страхе,

О нем тревожась. День приносит муку,

Приносит муку ночь, сменяясь днем.

Детей мы народили. Только редко

Он видит их: так пахарь навещает

Участок дальний в жатву да в посев.

Едва вернется, вновь уходит: он

Работает весь век свой на других.

Теперь, когда он подвиги окончил,

Еще сильней терзаюсь я тревогой.

Со дня, как им сражен Ифит[52] могучий,

Мы здесь, в Трахинском городе,[53] в изгнанье

Среди чужих живем, – а где Геракл

Скитается? Кто знает? Скрылся он,

Жестокой скорбью душу мне наполнив.

Но чует ныне сердце: с ним беда.

Не малый срок, – ведь целых десять лун

И пять еще, как нет о нем известий.

Стряслась беда… Он как-то мне оставил

Дощечку эту… День и ночь молюсь,

Чтоб отвратили боги гнев от нас.

Кормилица

Царица Деянира, постоянно

Я вижу, как томишься ты и плачешь

О том, что вновь Геракла нет с тобой.

Но ежели позволено рабыне

Советовать свободной, я скажу:

Ты сыновьями так богата, – что же

Их не пошлешь родителя искать?

И первым – Гилла, если об отце

Он в самом деле жаждет доброй вести.

Но вот он, резвый, сам домой спешит,

И если мой совет был подан впору,

Его и сына с пользой примени.

Деянира

Дитя мое! И от простых людей

Совет услышишь мудрый: вот рабыня,

А речь ее достойна вольных уст.

Гилл

В чем дело, матушка? Скажи, коль можно.

Деянира

Ты ничего не знаешь об отце,

Где он пропал, – и это, право, стыдно.

Гилл

О нет, я знаю, если верить слухам.

Деянира

О чем же слухи, сын мой? Где он скрылся?

Гилл

Толкуют, будто прошлый год провел

Он у одной лидиянки[54] в рабах.

Деянира

И рабство снес… Чего еще дождемся?

Гилл

Но будто службы срок к концу пришел.

Деянира

Да где же он, по слухам? Жив иль мертв?

Гилл

Еврита[55] град на острове Евбее

Он осадил… иль хочет осадить.

Деянира

А знаешь ли, мой сын, что он оставил

Об этом крае мне богов вещанье?

Гилл

Какое, мать? О чем оно гласит?

Деянира

Что предстоит ему там жизнь окончить

Иль, на плечи подняв последний подвиг,

Остаток дней спокойно провести.

В час роковой ужель, дитя мое,

К родителю не поспешишь на помощь?

Погибнет он – и мы погибли тоже,

Спасется он – и мы все спасены.

Гилл

Нет, нет, иду! Когда бы знал я раньше

Пророчество, отправился б давно.

Жизнь мирно шла, и не было причин

Так горевать, так за отца страшиться.

Теперь же я не пожалею сил

И об отце всю правду разузнаю.

Деянира

Ступай же! Никогда искать не поздно;

Благая весть тебя вознаградит.

Парод

Хор Строфа 1

Ты, кого ночь порождает,

Звездный теряя убор,

А засияв, – провожает ко сну,

Пламенный Гелий, о Гелий, молю,

Ты мне поведай о сыне Алкмены:

Где же скитается он?

Молви мне, бог лучезарный,

У каких лукоморий он медлит?

Или желанный приют он обрел

В чужедальнем краю?

Мне ответствуй, о зоркий из зорких!

Антистрофа 1

Вижу: скорбя неутешно

Долгие ночи и дни,

Единоборством добытая встарь,

Сирою птицей сидит Деянира;

Тяжко тоскует она и не в силах

Горькие слезы унять.

Страх за супруга-скитальца

На ложе давно одиноком

Вечной тревогой терзает ее.

Горемычной, ей дан

Лишь судьбы неминуемой жребий.

Строфа 2

Как бесчисленные волны

Под Бореем или Нотом[56]

Набегут в открытом море,

Налетят и вновь уйдут, —

Так и Кадмова сына[57]

То потопит, то вынесет

Жизни море бездонное —

Многотрудная зыбь.

Но его отводят боги

От обители Аида,

Безупречного стрелка.

Антистрофа 2

Выслушай упрека слово:

По-иному смею думать.

Упование благое

Надо в сердце нам хранить.

Царь Кронид вседержавный

Не давал испокон веков

Роду, смерти подвластному,

Лишь безоблачных дней.

Нынче горе, завтра счастье —

Как Медведицы небесной

Круговой извечный ход.[58]

Эпод

В жизни все непостоянно:

Звезды, беды и богатство.

Неустойчивое счастье

Неожиданно исчезло,

Миг – и радость возвратилась,

А за нею – вновь печаль.

Помни же закон всеобщий

И надейся, о царица!

Разве видано от века,

Чтобы к чадам земнородным

Зложелателен был Зевс?

Эписодий Первый

Деянира

Слыхали вы о горести моей

И потому пришли; но всех терзаний

Вам не понять моих: они вам чужды.

Ведь молодости нежное растенье

В пределах заповедных расцветает,

Где никогда его ни зной, ни дождь,

Ни ветер не тревожат, безмятежно

Среди отрад проводит дева юность,

Пока ее женой не назвал муж,

Пока она не стала спать тревожно

В заботах о супруге и семье.

Но, долю женскую познав, она

Поймет мои страданья. Много в жизни

Различных я оплакивала бед,

Но об одной – о новой – расскажу.

Когда Геракл, мой господин, из дома

Ушел в последний раз, он мне оставил

Старинную дощечку с завещаньем.

Он никогда, куда б ни шел на подвиг,

Мне до сих пор о нем не говорил.

На сей же раз, как будто на смерть шел,

Определил мне часть мою и сколько

Земли отцовской детям завещает.

Сказал, что если год и четверть года

Отсутствовать он будет на чужбине,

То в этот срок иль жизнь скончает там,

Или, избегнув смерти, дней остаток

В ненарушимом мире проживет.

Так он раскрыл божественный глагол

Об окончанье подвигов Геракла.

Ему об этом провещал в Додоне

Старинный дуб устами голубиц.

Пророчество сбывается теперь,

Как надлежало сбыться, в должный срок.

И как бы я спокойно ни спала,

Вдруг просыпаюсь в ужасе, дрожа,

Что лучшего из смертных я утрачу.

Хор

От слов зловещих воздержись: вон кто-то

Сюда идет в венке, он с доброй вестью.

Вестник

Царица Деянира! Вестник первый,

Я твой рассею страх: Алкмены сын

Жив, победил и после боя жертвы

Отборные родным богам приносит.

Деянира

Что ты промолвил, старый? Что я слышу?

Вестник

Твой господин, превозносимый нами,

К тебе вернется скоро с торжеством.

Деянира

От наших ли ты слышал иль чужих?

Вестник

На летнем пастбище перед народом

Его посланник Лихас держит речь;

А я сюда примчался, чтобы первым

И милость и награду заслужить.

Деянира

Но что ж он медлит сам с известьем добрым?

Вестник

Он, госпожа, в немалом затрудненье:

Вокруг него кольцом стоят мелийцы,[59]

С вопросами пристали – не пройдешь.

Ведь каждый рад с тоской своей проститься,

Наслушаться не могут. Против воли

Приходится ему в угоду людям

Рассказывать. Но явится он скоро.

Деянира

Зевс, царь лугов Этейских заповедных,

Хоть позднюю, ты подарил мне радость!

Воспойте, женщины, в хоромах наших

И за вратами! Солнцем эта весть

Нам воссияла и несет блаженство.

Хор

Девушки, звонко

Пойте в покоях

И перед домом!

Дружно, юноши, гряньте

Вы хвалу сребролукому

Аполлону-Заступнику!

Девушки! В лад восклицайте:

Пеан! Пеан!

Громко, громко призывайте

Артемиду-Ортигию,[60]

Аполлонову сестру,

Что, в руках держа по светочу,

Мчится лесом за оленями, —

И ее охотниц – нимф!

Пеан! Пеан!

Мой дух парит… О, не отвергну флейты

Твоей, владыка сердца моего!

Несет, мчит меня…

Эвой, эвой! О плющ! Эвой! Эвой!

Я несусь в безумной пляске,

В пляске Вакховой… Эвой!

Ио, ио, Пеан!

Царица дорогая!

Смотри: и впрямь благая

К тебе приходит весть.

Деянира

Я вижу, милые мои; приметил

Мой зоркий взгляд, что люди к нам идут.

Привет тебе, посланник долгожданный,

Коль радостную ты приносишь весть!

Лихас

Приход мой светел, светел твой привет.

Он мной заслужен: человек достойный

Почтен по праву добрым обращеньем.

Деянира

О муж любезный, наперед скажи:

Живым увижу ль моего Геракла?

Лихас

Что до меня, его живым оставил —

В расцвете сил, и бодрым, и здоровым.

Деянира

Скажи, в родной иль варварской стране?

Лихас

В краю Евбейском Зевсу посвящает

Он алтари и урожай плодов.

Деянира

Он дал обет? Иль так велел оракул?

Лихас

Он дал обет, когда пошел походом

На город жен, которых видишь здесь.

Деянира

Кто эти жены? Чьи? Скажи, молю!

Мне жалко их, коль стоит их жалеть.

Лихас

Он выбрал их, Эхалию разрушив,

И для себя, и для служенья в храме.

Деянира

Ужель под этим городом он пробыл

Столь долгий срок, что дней не сосчитать?

Лихас

Нет, по словам его, он у лидийцев

Так задержался – не по доброй воле.

Он куплен был… Не гневайся, царица,

На речь мою: тому был Зевс причиной.

Твой муж был продан варварке Омфале,

Сам говорит, что год у ней работал.

И так был уязвлен позором этим,

Что клятву дал торжественно богам

Виновника его постыдной доли

Поработить с женою и детьми.

Исполнил он обет. По очищенье

Он на Эхалию с наемным войском

Пошел войной: Еврита он считал

Виновником единым бед своих.

Однажды у Еврита был он гостем.

Тот оскорбил его и дерзкой речью,

И злобною душой, сказав ему:

«Хоть стрелы у тебя неотразимы, —

В стрельбе моим уступишь сыновьям.

Ты раб, – Еврит вскричал, – и был не раз

Жестоко бит!» И на пиру, хмельного,

Его из дома вытолкал. И в сердцах,

Когда Евритов сын пришел в Тиринф,[61]

Ища своих потерянных коней,

И мыслями рассеян был, – Геракл

С высокой башни сверг его. Тогда,

Разгневавшись на это злодеянье,

Родитель всех – царь олимпийский Зевс —

Его на долю рабскую обрек,

Не потерпев, что он свершил убийство

Обманом. Если б он открыто мстил,

Возмездье честное простил бы Зевс:

Бессмертные не терпят вероломства.

Тот дерзостный обидчик с сыновьями

Теперь давно в Аид переселился,

А город их – в неволе. Эти жены

Дни счастия сменили на беду —

И вот к тебе явились. Их прислал

Твой муж, а я – слуга – лишь долг исполнил.

Что до Геракла – жертвы искупленья

Он в честь победы Зевсу принесет

И сам прибудет. Говорил я долго,

Но эта весть тебе всего приятней.

Хор

Ликуй, царица! Вот оно – блаженство:

Ты видишь их и слышала его.

Деянира

Как я могу не радоваться дивным

Деяньям мужа? Радуюсь всем сердцем.

Всегда сопутствует успеху радость.

Но осторожным следует дрожать

И при удачах. Долго ль оступиться?

Ах, милые, я искренне жалею

Вот этих, бедных, на чужой земле,

Скиталиц – и бездомных и безотчих.

Они, наверно, были от рожденья

Свободными. Теперь их рабство ждет.

Вершитель боя Зевс! Да не увижу

Детей своих, тобою так гонимых!

Помилуй их, доколе я жива.

Гляжу – и вся от страха содрогаюсь.

(К Иоле.)

О злополучная! кто ты, юница?

Не замужем? Иль дети есть? Ты с виду

Невинней всех и благородней. Лихас,

В какой семье родилась чужеземка?

Скажи, кто мать ей, кто отец? Она

Сильнее прочих тронула мне сердце.

Она одна достоинство хранит.

Лихас

Почем мне знать? К чему вопрос? Наверно,

Родители ее – не из последних.

Деянира

Уж не царевна ль? Дочь имел Еврит?

Лихас

Не знаю, я расспрашивать не стал.

Деянира

И как зовут, – ты не узнал у спутниц?

Лихас

Нет, не узнал: я молча делал дело.

Деянира

О бедная, скажи хоть ты сама:

Я огорчусь, коль не откроешь имя.

Лихас

Нет, ежели судить по прежним дням, —

Рта не раскроет. За далекий путь,

Как и сейчас, не молвила ни слова.

Томится все под тяжестью несчастья;

Бедняжка слезы льет ручьем с тех пор,

Как с родиной погибшею рассталась.

Зол рок ее – ей можно извинить…

Деянира

Оставим же ее в покое. Пусть

Войдет без принужденья: бед ее

Приумножать не надо – мне тем боле.

Она и так пресыщена. Теперь

Идемте в дом: ведь ты спешишь вернуться,

Я ж привести в порядок все должна.

Лихас с пленницами идет к дому.

Вестник

(подходя к Деянире)

Постой, помедли, – разузнай сперва

О той, кого к себе под кровлю вводишь, —

Не знаешь ты всего, что надо знать,

А это мне доподлинно известно.

Деянира

В чем дело? Не задерживай меня!

Вестник

Послушай. То, что раньше рассказал я

И что скажу, по-моему, не вздор.

Деянира

Что ж? Позовем их из дому обратно,

Иль только мне и девушкам расскажешь?

Вестник

Тебе да им скажу. Других не надо.

Деянира

Они ушли. Ты можешь говорить.

Вестник

Тот человек не по прямой дороге

Рассказ свой вел: он иль теперь налгал.

Иль раньше вести лживые принес.

Деянира

Что ты промолвил? Говори яснее;

Твои слова мне, право, непонятны.

Вестник

При всем народе этот человек

Рассказывал, что ради этой девы

Пленил Геракл Еврита и низверг

Эхалии высокую твердыню, —

И побуждал его к тому лишь Эрос, —

Не рабство у лидиянки Омфалы,

Не смерть Ифита, сброшенного с башни..

Теперь же Аихас Эроса забыл!

Не убедил Геракл ее отца,

Чтоб дочь ему в наложницы он отдал,

И вот, пустой придумав повод, он

Пошел войной на родину ее,

Где царствовал, как знаешь ты, Еврит.

Он поразил царя, ее отца,

Опустошил их город и, как видишь,

Вперед послал девицу, и не зря,

Не как рабыню, – нечего и думать;

Что ж странного? – его сжигает страсть.

Вот почему, царица, я решился

Поведать все, что привелось услышать;

И многие трахинцы, вкруг него

Стоявшие толпой, об этом знают.

Все подтвердят. Пусть речь моя горька, —

И сам я ей не рад, – зато правдива.

Деянира

Увы мне, горькой! Вот что совершилось!

Какую ж язву тайную под кров

Я приняла! О, горе! Вот какая

Она безродная! И мог он клясться!

Вестник

Она красой сияет и рожденьем,

Еврита дочь, зовут ее Иолой —

Фиалкою, а он твердил, что рода

Не знает, будто спрашивать не стал.

Хор

Да сгинут лиходеи, столь бесчестно

К постыдной прибегающие лжи!

Деянира

О, что мне делать, девушки? Как больно

Нежданные слова пронзили грудь!

Хор

Пойди и разузнай ясней: быть может,

Заговорит, когда принудишь силой.

Деянира

Совет хорош, сейчас пойду к нему.

Вестник

Мне подождать? Что мне прикажешь делать?

Деянира

Постой… Тот человек и сам, незваный,

К нам из дому сюда идет как раз.

Входит Лихас.

Лихас

Что, госпожа, Гераклу передать?

Приказывай, – я в путь уже собрался.

Деянира

Так долго здесь ты не был – и спешишь?

Поговорить мы даже не успели.

Лихас

Я здесь еще, коль надо что добавить.

Деянира

Откроешь мне всю правду до конца?

Лихас

Свидетель Зевс великий, – все скажу.

Деянира

Кто дева, приведенная тобою?

Лихас

Евбеянка… Чья родом, я не знаю.

Вестник

Смотри сюда! С кем разговор ведешь?

Лихас

А ты чего? Что за вопрос такой?

Вестник

Изволь ответить, если понимаешь.

Лихас

С владычицей, почтенной Деянирой,

Женой Геракла, дочерью Ойнея,

С моей царицей, коль глаза не лгут.

Вестник

Я этого и ждал… Ты говоришь,

Она твоя царица?

Лихас

Справедливо.

Вестник

Ах, так? Какой же кары ты достоин,

Коль перед ней окажешься лжецом?

Лихас

Как так – лжецом? Плетешь ты небылицы!

Вестник

Ну нет, на небылицы ты горазд.

Лихас

Уйду. Я глуп, что слишком долго слушал.

Вестник

Нет, не уйдешь… Сперва открой всю правду.

Лихас

Ну, говори… ведь ты молчать не любишь.

Вестник

Про пленницу, что ты сюда привел…

Ты понял?..

Лихас

Понял. Но к чему вопрос?

Вестник

Не говорил ли ты – и скрыл потом, —

Что ты ведешь Еврита дочь, Иолу?

Лихас

Кому я говорил? Кто подтвердит,

Что от меня такие речи слышал?

Вестник

Да многим говорил… Толпою целой

Народ трахинский слушал твой рассказ.

Лихас

Я говорил: есть слух. Предположена

И верное известье – не одно.

Вестник

Чего предполагать! Не клялся ль ты,

Что к нам ведешь ее – женой Геракла?

Лихас

Женой? Нет, ради всех богов, царица

Достойная, – что это за чудак?

Вестник

Чудак слыхал: из-за любви к Иоле

Весь город был спален, что не Омфала

Тому виной, а вспыхнувшая страсть.

Лихас

Владычица, вели, чтоб он отстал, —

Разумному ли говорить с безумным?

Вестник уходит.

Деянира

Нет, заклинаю Этою дубравной,

Вершиной Громовержца, – мне не лги!

Ведь речь ведешь ты с женщиной не слабой,

Но знающей мужей. Я понимаю:

Не может быть любовь их постоянной.

Кто Эросу в борьбе противостанет,

Как на бою кулачном, – тот погиб!

Бессмертными, и теми правит Эрос,

И мною, как и всякою другой.

Поистине была бы я безумной,

Виня супруга, впавшего в недуг,

Или ее, участницу несчастья…

В беде еще не вижу я позора.

Но если лгать учил тебя Геракл, —

Ты у него худому научился.

А если ты учитель сам себе, —

Стремясь к добру, не окажись злодеем.

Скажи всю правду. Заклеймен свободный

Позором, если уличен во лжи.

Да и не скроешь правды, не удастся.

Те, с кем ты говорил, расскажут мне.

Быть может, ты боишься? Не робей!

Мне не узнать всей правды – вот что горько.

А разве страшно знать? Других – и многих! —

Не приводил ли раньше мой Геракл?

И ни одна ни разу от меня

Не слышала попрека… Если ж эта

Истаяла от страсти, – все равно,

Я первая о ней ведь сокрушаюсь.

Всю жизнь ее сгубила красота,

И родину свою она невольно

Повергла в рабство. Если что случилось,

Роптать уж поздно. Нет, хитри с другими,

Прошу тебя, – со мной же будь правдив.

Хор

Она сказала дельно. Не придется

Тебе жалеть. С царицей мы согласны.

Лихас

О, если, госпожа, как человек,

Ты понимаешь все и не ревнуешь, —

Я истину открою, не таясь.

Все было так, как этот рассказал:

Безмерной страстью к ней Геракл охвачен.

Эхалия, ее несчастный город,

Из-за нее копья добычей стала.

Что ж до него – он не велел скрывать

Иль отрицать пред кем-нибудь. Я сам,

Владычица, боясь печальной вестью

Обидеть сердце женское твое,

Так провинился – ежели виновен.

Теперь, рассказ прослушав до конца,

Прими ее, и пусть твои слова,

К ней обращенные, пребудут крепки.

Ведь он, чьих рук необорима сила,

Любовью к ней всецело побежден.

Деянира

Согласна. Так и надо. Мы не станем

Усиливать постигшее несчастье,

Вотще борясь с бессмертными. Войдем!

Тебе скажу, что передать Гераклу,

И дар ему свезешь дарам в ответ.

Не отпущу с пустыми я руками

Приведшего мне целую толпу.

(Уходит.)

Стасим Первый

Хор Строфа 1

Что ни бой, всегда с победой

Многомощная Киприда.

О бессмертных промолчу:

И Кронида она обольстила,

И Аида пленила, властителя ночи,

И Посейдона, земли колебателя.

Чтобы ложе делить с Деянирой,

Сколь могучие в бой

Выходили соперники

Под удары свирепые,

Под слепящую пыль!

Антистрофа 1

Бог речной – четвероногий,

Круторогий, бык могучий —

Ойниадский[62] Ахелой

И из Фив появившийся Вакховых,[63]

С луком изогнутым, копьями, палицей

Сын Алкмены, – тут ринулись оба,

Бились ради прекрасной невесты,

Но отчаянным боем

Браков добрых богиня,

Золотая Киприда,

Управляла одна.

Эпод

В кулаки бросался мощный,

Тетива звенела. Слышно:

Бычий рог трещит. Объятий

Не разжать. Сулит погибель

Лоб наставленный. Сшибаясь,

Оба – грозные! – кричат.

А она вдали – красавица —

На холме одна сидела,

Ожидая мужа милого.

Долго длилась эта битва.

Двум желанная невеста

Молча в ужасе глядела, —

И, как телочка от матки,

Вдруг от матери ушла.

Эписодий Второй

Деянира

Пока, подруги, с пленницами гость

Прощается, сбираясь в путь обратный,

К вам, милые, я выйти поспешила,

Поведать вам, что я предприняла,

Печалью поделиться и поплакать.

Ведь деву ту – нет, верно, уж не деву! —

Я приняла, как корабельщик груз,

Погибельный для сердца своего.

Теперь мы обе на одной постели

Ждем тех же ласк. Вот дар мне от Геракла

За то, что я очаг блюла так долго,

Считая мужа преданным и честным.

Я на него сердиться не могу:

Необоримым болен он недугом.

Но с нею вместе жить… О, кто бы мог

Делить с другой единого супруга?

Я вижу все: краса ее в расцвете,

Моя же – увядает. Взор мужчин

Рвет первый цвет, иного им не надо.

Боюсь, Геракл, зовясь моим супругом,

На деле другом будет этой, новой.

Но я сказала: гнев не подобает

Разумным женам. Я открою вам,

Чем думаю помочь своей невзгоде:

Есть у меня от чудища подарок, —

Хранится много лет в сосуде медном, —

От Несса[64] космогрудого; когда

Он умирал, дар этот, юной девой,

Я получила. Чрез Евен[65] глубокий

Кентавр людей переправлял за плату,

Без паруса и весел, на руках.

Когда я молодой женой Геракла

Уехала, покинув дом отцовский, —

Меня он нес. Вдруг посредине брода

Бесстыдною рукой меня схватил.

Я вскрикнула. Геракл мой в тот же миг

Крылатую пустил стрелу, и в грудь

Она со свистом чудищу вонзилась.

И Несс сказал, кончаясь: «Дочь Ойнея,

Поверь моим словам – себе на пользу:

Ведь я тебя последней перенес.

Коль ты мою запекшуюся кровь

Сберешь руками, там, где черным ядом

Окрашена она Лернейской Гидры,

В ней обретешь ты приворот надежный

Для мужниного сердца: никогда

Он женщину другую не полюбит».

Все это мне припомнилось, подруги.

Я бережно хранила сгусток в доме.

И вот, хитон я смазала той кровью,

Как Несс велел перед кончиной. Дело

Совершено. Я колдовства не знаю

И не терплю причастных колдовству, —

Но, может быть, приворожу Геракла

И одолею чары этой девы.

Так поступить решилась я. Но если

Мой шаг безумен, отступлюсь сама.

Хор

Нет, если ты уверена в успехе,

Поступок твой, нам кажется, не плох.

Деянира

Да, в средстве я уверена, хоть раньше

Его мне не случалось испытать.

Хор

Предпринимая, надо знать наверно, —

А у тебя есть вера, знанья – нет.

Деянира

Узнаем скоро. Вижу, он выходит

Из двери: в путь обратный собрался.

Но сохраняйте тайну! Если скрыт

Проступок наш, то не позорен он.

Лихас

Что приказать изволишь, дочь Ойнея?

Я слишком долго задержался здесь.

Деянира

Вот что успела я надумать, Лихас,

Пока ты пленниц в доме занимал.

Снеси одежду праздничную эту,

Мной сотканную, мужу моему;

Но накажи, чтоб до него никто

В нее другой не вздумал облачаться;

Чтоб солнца луч ее не увидал,

Ни пламя очага, ни огнь алтарный,

Доколь ее Геракл в виду у всех

Богам не явит в день закланья жертв.

Вот мой обет: увижу иль услышу,

Что он спасен и дома, в сей хитон

Его одену, и богам предстанет

Он в блеске новом, в новом облаченье.

Предъявишь знак ему, и тотчас он

Печать от перстня моего признает.

Теперь иди и помни, что посол

Своей не руководствуется волей.

И будем мы тебя благодарить,

И он и я, признательные оба.

Лихас

Примерно соблюдая долг Гермеса,

Я порученья выполню твои.

Ларец с подарком отвезу и точно

Все передам, что ты мне наказала.

Деянира

Теперь ты можешь отправляться в путь:

Ты знаешь все, что происходит в доме.

Лихас

Да, и скажу, что все благополучно.

Деянира

Про чужестранку тоже: ты свидетель,

Как я радушно встретила ее.

Лихас

От радости затрепетало сердце.

Деянира

Что ж передать еще? Боюсь, не рано ль

Рассказывать ему, как я тоскую,

Не зная, сам тоскует он иль нет.

(Уходит.)

Стасим Второй

Хор Строфа 1

Вы, вблизи корабельных приютов,

И у горных горячих потоков,[66]

И на склонах Этейских живущие,

И на взморье залива Мелиды,[67]

На брегах златострельной богини,

Где Пилейские сборища[68] эллинов

Прославляемы с давних времен!

Антистрофа 1

Скоро звонкоголосая флейта

Прозвучит не напевом печали,

Но в согласии с лирою Муз.

Возвращается к нам победителем

Сын могучий Кронида. В награду

За свершенные подвиги к дому

Он с богатой добычей спешит.

Строфа 2

Ожидали двенадцать мы месяцев,

Но не видели в граде лица его, —

Пропадал где-то за морем без вести.

А его супруга милая

Здесь томилась и рыдала,

Горько плакала, несчастная.

Но наконец многотрудным деяньям

Ярый Арей полагает предел.

Антистрофа 2

О, явись! О, явись! Да не медлит

Твой корабль многовесельный в море,

Да причалит у нашего города!

Ты покинь на дальнем острове

Алтари, где ныне жертвами —

Слышим – чествуешь богов!

В новой одежде, исполненный страсти,

Обвороженный любовью, явись!

Эписодий Третий

Деянира

О милые подруги, как мне страшно!

Не слишком ли далеко я зашла?

Хор

О чем ты, Деянира, дочь Ойнея?

Деянира

Не знаю, но боюсь, как бы во зло

Не обратилась сладкая надежда.

Хор

Ты разумеешь свой подарок мужу?

Деянира

Да, именно. Теперь я всем скажу:

Не действуйте, пока не все вам ясно.

Хор

Скажи, коль можно, что страшит тебя?

Деянира

Случилось небывалое, подруги;

Открою вам неслыханное чудо:

Тот самый клок прекрасной белой шерсти,

Которым я нарядную одежду

Натерла, весь исчез. Его извне

Ничто не съело, – сам себя съедая,

По камню он расплылся. Чтобы вам

Точнее знать, я расскажу подробно.

Все то, чему кентавр, стрелой смертельной

Пронзенный в бок, меня учил, страдая,

Я выполнила точно. Сохраняла

Его слова я в памяти, как надпись

На бронзовой таблице. Соблюдала

Его наказ: держать подальше зелье

От солнца и огня, в укромном месте,

Доколь его не применю я к делу.

Все соблюла. Теперь же, в должный час,

Там, в комнатах, я средство применила,

Взяв шерсти клок от нашей же овцы.

Сложила ткань и в недоступный солнцу

Ларец замкнула, как известно вам.

Вернувшись в дом, я вижу вдруг такое,

Чему нет слов, что превосходит разум.

Ту шерсть, которой мазала одежду,

Я бросила на солнечном припеке.

Нагрелся постепенно клок и вдруг

Стал расплываться по полу и течь, —

И более всего похоже было,

Что деревянные текут опилки.

Так весь он разошелся. А на месте,

Где он лежал, вскипают комья пены,

Как будто сок багровых гроздьев Вакха

Разлили по земле в палящий зной.

Несчастная, не знаю, что и думать.

Я вижу дело страшное свое!

Кентавр из-за меня погиб: с чего же

Ему желать мне блага в смертный час?

Нет! Погубить убийцу он замыслил

И обольщал меня. Но я лишь ныне

Все поняла, когда уж нет возврата.

Коль страшные предчувствия не ложны,

Сама его, злосчастная, гублю.

Стрела Геракла, знаю я, и бога

Хирона[69] погубила: смертоносна

Она для всех животных. Почему же

Тот черный яд, пройдя сквозь рану Несса,

Не сгубит и Геракла? Так и будет.

Но я решила: если он погибнет,

С ним вместе в тот же час умру и я.

Невыносимо жить с худою славой,

Когда не знаешь за собою зла.

Хор

Страшиться злодеяний надлежит,

Но до конца хранить в душе надежду.

Деянира

Безрадостны твои советы, – в них

Надежды нет, и ободриться нечем.

Хор

На тех, кто впал без умысла в ошибку,

Не гневаются сильно. Будь спокойна.

Деянира

Подобные слова не для сраженных

Напастью, а для тех, в чьем доме мир.

Хор

Беседу с нами ты должна прервать,

Коль посвятить в нее не хочешь сына:

Вот он идет, отца искать ушедший.

Входит Гилл.

Гилл

О мать, уж лучше бы одно из трех:

Иль умереть тебе, иль, если жить,

Быть матерью другого, не моею,

Или иной и лучшей сердцем стать!

Деянира

За что, о сын, меня ты ненавидишь?

Гилл

Узнай: ты мужа своего, – о нет! —

Ты моего отца сейчас убила.

Деянира

О, что ты говоришь, дитя мое?

Гилл

Я правду непреложную сказал.

Не сделаешь не бывшим то, что было.

Деянира

Что ты сказал? Кто называл меня

Виновницей такого злодеянья?

Гилл

Я видел сам мучения отца

И говорю о них не понаслышке.

Деянира

Где ж ты нашел, где встретил ты его?

Гилл

Коль хочешь знать, мне все сказать придется.

Итак, он шел, разрушив град Еврита,

С добычей и трофеями побед.

Встает над всей Евбеей, с двух сторон

Омытый морем, мыс Кенейский. Там

Он древле почитаемому Зевсу

Алтарь и рощу посвящал. Его

Я там увидел и возвеселился.

Он к жертвам приступал. Тут прибыл Лихас,

Неся твой дар – смертельную одежду.

Надев ее, как наказала ты,

Он заколол двенадцать лучших в стаде

Тельцов отборных. А всего пригнал он

До ста голов, всех возрастов, скота.

И вот сперва – злосчастный! – с чистым сердцем,

Наряду радуясь, молиться начал,

Когда ж священный пламень дров смолистых,

Насытясь кровью, жарко запылал,

Он вдруг покрылся потом. Стан и члены

Ткань облепила плотно, – как ваяют

Художники. Язвительная боль

Проникла в кости. Словно яд смертельный

Жестокой гидры начал грызть его.

Тут к Лихасу воззвал он, – хоть несчастный

Повинен не был в умысле твоем, —

Зачем одежду он принес – изменник?

В неведенье ему ответил Лихас,

Что передал твой дар, тобой был послан.

Услышал он ответ, и грудь его

Мучительная судорога сжала;

Тут Лихаса он крепко за лодыжку

Схватил рукой и об утес швырнул,

Врезающийся в море. Брызнул мозг,

Кровавый череп на куски разбился.

И возопил народ в священном страхе,

Узрев, что тот в безумье, а другой

Погиб. Никто приблизиться не смел.

А он то наземь повергался с воплем,

То вскакивал. В ответ гудели скалы

Евбейские, Локрийские холмы.[70]

Когда же он устал бросаться наземь,

От криков и от воплей ослабев, —

Стал проклинать он брак свой злополучный

С тобою, мать, и свой союз с Ойнеем,

В котором язву дней своих обрел.

И, отведя свой исступленный взор

От дыма жертв, меня в толпе огромной

Увидел он в слезах и подозвал:

«Сын, подойди! Не избегай несчастья

Отцовского, хотя б и смерть со мною

Пришлось делить. О, унеси меня

Подальше, прочь от взоров смертных! Если

Мне сострадаешь ты, меня отсюда

Перевези, чтоб я не умер здесь!»

Как он велел, его мы положили

На дно ладьи и, стонущего в муках,

Сюда с трудом великим довезли.

Его сейчас увидите живым

Иль только что умершим.

Так, о мать,

Ты в умысле на жизнь отца виновна.

Да мстят тебе Эриния и Правда, —

Ужасная мольба! Но ты попрала

Свой долг, убив храбрейшего из смертных, —

Подобного не встретишь никогда!

Деянира идет к дому.

Хор

Куда уходишь молча? Иль не знаешь,

Что обвиняешь ты себя молчаньем?

Гилл

О, пусть идет! Будь ей попутен, ветер,

Умчи ее подальше с глаз моих!

Зачем ей имя матери носить,

Когда она не мать в своих поступках?

Пускай же ныне вкусит наслажденья,

Которым осчастливила отца.

Стасим Третий

Хор Строфа 1

Вот как, о девушки, ныне

Явственно стало пророчества

Древнее слово, вещавшее:

Лишь исполнит год двенадцатый

Все свои двенадцать месяцев,

Сбросит бремя трудных подвигов

Громовержца кровный сын.

Все неуклонно течет к исполнению:

Как же, не видящий света за гробом,

Станет нести подневольный он труд?

Антистрофа 1

Если наряд роковой —

Дело кентавровой хитрости —

В грудь его злобно впивается,

Если в плоть проник погибельный,

Смертный яд змеи чешуйчатой,

Не увидит он, скончавшийся,

Солнца завтрашнего дня,

Гидры чудовищным призраком схваченный?

Яд на огне прикипел, и безжалостно

Несс черногривый терзает его!

Строфа 2

О несчастная!

Бед не ждала она. Горе предвидя,

С новой женою вступившее в дом,

Средство своей применила рукой,

Советом чужим сражена,

Погублена страстной любовью,

И мнится, стенает она, и вопит,

И слез изобильных роняет росу…

Так движется рок и вскрывает

Коварства ужасный исход.

Антистрофа 2

Хлынул слез поток,

Боль разливается в теле – увы!

Даже и враг достославного мужа

Ныне пришел бы над ним возопить.

Увы! Боевое копье!

Зачем из холмистой Эхалии

Оно злополучную деву-невесту

Железною силою к нам привело?

Но рядом стояла, безмолвна,

Киприда, виновница бед.

Эписодий Четвертый

Первое полухорие

Иль обманулась я, иль вправду слышу:

Какой-то крик разнесся вдруг по дому.

Что это значит?

Второе полухорие

Не смутный крик, а чей-то вой несется

Отчаянный. Еще беда случилась.

Хор

Смотри,

Вот, сдвинув брови и глаза потупив,

Идет старуха что-то сообщить.

Входит кормилица.

Кормилица

Ах, доченьки, немало горьких бед

Принес нам дар, отправленный Гераклу!

Хор

О чем ты, бабка? Что за горе там?

Кормилица

Царица Деянира в самый дальний

Из всех путей ушла, не торопясь.

Хор

Не умерла ли?

Кормилица

Все сказала я.

Хор

Несчастная скончалась?

Кормилица

Так и есть.

Хор

Несчастная погибла…

Как умерла она, скажи?

Кормилица

Ужасной смертью…

Хор

Как рок свой встретила?

Кормилица

Сама себя убила.

Хор

Отчаянье или безумье

Ее сразило лезвием меча?

За смертью – смерть…

И все одна свершила!

Кормилица

Клинком кинжала, вестника беды.

Хор

Ты видела – и не могла сдержать?

Кормилица

Да, видела: поблизости стояла.

Хор

Как было все, скажи?

Кормилица

Она своей рукою все свершила.

Хор

Что молвишь?

Кормилица

Истину.

Хор

Породила, породила

Ныне страшную Эринию

К нам явившаяся дева!

Кормилица

О да. И ты еще сильней страдала б,

Когда б сама присутствовала там.

Хор

И женская не дрогнула рука?

Кормилица

Ничуть. Послушай и суди сама.

Она вошла и глянула во двор,

Где сын стелил удобные носилки,

Спеша в обратный путь – встречать отца, —

И в дом вступила, от людей скрываясь;

Припала к алтарям и причитала,

Что им отныне пустовать придется;

Вещей касалась, ей служивших, бедной,

Металась по всему дворцу и, встретив

Кого-нибудь из милых домочадцев,

Несчастная, рыдала, видя их.

Рыдала о своей несчастной доле

И о судьбе оставшихся рабов.

Когда же перестала, – вижу, вдруг

Кидается она к Гераклу в спальню.

Я, притаясь, за ней следила. Вот

Она постель готовит, вот на ложе

Гераклово накинула покров,

Потом сама вскочила на кровать,

Посередине села и, ручьями

Слез жгучих обливаясь, так сказала:

«Постель моя, ты, брачный мой покой!

Навек прощайте! Никогда отныне

Вы спящую не примете меня!»

Воскликнула и, твердою рукою

Свой пеплос разорвав, где он у груди

Застежкой златокованой скреплен,

Все левое плечо и бок открыла.

Я бросилась что было силы сыну

О страшных действиях ее сказать…

Когда ж мы с ним обратно прибежали,

Глядим: она лежит, поражена

Кинжалом двусторонним прямо в сердце.

Ее увидев, вскрикнул Гилл: он понял,

Что в исступленье мать себя пронзила;

Узнал от слуг, но поздно, что она

В неведенье, по наущенью Несса,

Все делала. И юноша несчастный

Оплакал мать. Над ней рыдал он горько,

Он падал на колени, приникал

К ее устам, ложился с мертвой рядом,

Стенал, что обвинил ее безумно

И что лишается обоих сразу,

Что будет жить без матери, отца…

Вот что у нас случилось. Тот безумен,

Кто за два дня загадывает. «Завтра» —

Лишь звук пустой, пока благополучно

Не пережили нынешний мы день.

Стасим Четвертый

Хор Строфа 1

Какую сперва нам оплакать беду?

Какая из двух тяжелее?

Сказать я не в силах.

Антистрофа 1

Одна разразилась под кровом у нас,

Другой, трепеща, ожидаем.

О, горе! О, ужас!

Строфа 2

Когда б залетел

В покой наш попутного ветра порыв!

Унес бы меня!

Боюсь умереть

От страха, узрев

Могучего Зевсова сына!

Говорят, он уж близко,

В неизбывных мученьях…

И жутко и дивно!

Антистрофа 2

Недолго пришлось мне

Рыдать соловьем голосистым! Несут

Его на руках

Нездешние люди,

Скорбя, как о друге, —

Беззвучен их горестный плач…

Он безгласен… О, горе!

Что случилось? Он умер

Иль в сон погружен?

Эксод

Гилл

Как о тебе, отец,

Скорблю, о, как скорблю! О, я несчастный!

Что делать мне? Как быть? Ах, горе, горе!

Старец

Потише, сын! Не пробуждай

Его неистовых мучений.

Еще он жив, – но смерть близка.

Держи его, а сам – молчи.

Гилл

Что говоришь, старик? Ужель он жив?

Старец

Не разбуди его: он спит.

Не береди, не растравляй

Ужасных схваток злобной боли,

Мой сын.

Гилл

Злосчастный я! Каким раздавлен

Я бременем! Мутится ум.

Геракл

О Зевс!

Где я? В какой стране? Кто эти люди?

Где я лежу в мученье безысходном?

О, горе мне! Опять терзает боль

Проклятая…

Старец

(Гиллу)

Ты понял ли, насколько было б лучше

Таить безмолвно скорбь души?

Не должно было отгонять

От вежд страдальца

Отрадный сон.

Гилл

Я удержать себя не мог,

Я не стерпел его ужасной муки.

Геракл

О Кенейский алтарь![71] Так ли мне воздается,

Злополучному? Я ли тебе не принес

Превеликие жертвы, – свидетель мне Зевс!

Погубил ты, ужасно меня погубил!

И зачем я увидел тебя! Я вовек

Не познал бы вершины безумья, – увы! —

Пред которым бессильно могущество чар!

Где кудесник такой, где искусный тот врач,

Кто бы мог – кроме Зевса – избавить меня?

Было б чудо, когда б он явился.

Строфа

О, дайте, дайте мне, несчастному,

Уснуть последним сном!

Зачем касаешься? Ворочаешь зачем?

Меня погубишь ты, погубишь,

Пробудишь вновь затихнувшую боль.

Схватила… Ой!.. Ой!.. Снова подползла…

Неблагодарные, хуже всех эллинов!

Мир очищая, и в дебрях и на море,

Я ль не страдал? А теперь, сокрушенному,

Вы ни огнем, ни копьем не поможете?

О, горе, горе!

Ужель никто не отсечет

Страдальца голову от тела?

Старец

Чадо Гераклово, мне не под силу, —

Ты помогай. Ты сильней и моложе,

Помощь моя не нужна.

Гилл

Я держу.

Только ни я и никто из живущих

Сделать не в силах, чтоб мог позабыться он

И не страдать: это Зевсова воля.

Антистрофа Геракл

О сын мой, сын мой! Где же ты?

Приподыми меня…

Возьми меня, вот так… Увы, увы! О боги!

Проклятая!.. Зашевелилась…

Опять, опять… вконец меня замучит…

Увы! Паллада! Снова боль терзает…

Сын! Пожалей же отца! Не осудят…

Меч извлеки, порази под ключицу!..

Сжалься!.. Убийца – безбожная мать твоя…

Гибель моя да падет на нее!

Аид, брат Зевсов!

О, упокой, о, упокой

Меня быстролетящей смертью!

Хор

При виде мук его дрожу, подруги.

Такой достойный муж – в таких страданьях!

Геракл

Свершил я тяжких подвигов немало

Рукой своей и вынес на плечах!

Но даже ненавистный Еврисфей

Иль Зевсова супруга[72] мук таких

Не причиняли мне, как дочь Ойнея

Коварная, облекшая мне стан

Сплетенною Эриниями сетью, —

На гибель мне, к бокам прилипнув, плащ

Плоть разъедает до костей и жилы

Сосет в груди, пьет кровь мою живую.

В мученьях погибает плоть моя, —

Мне пут не одолеть неизреченных.

И все свершило не копье средь поля,

Не рать гигантов, чад земли, не зверь,

Не эллины, не варвары в краях,

Где появлялся я как избавитель.

Нет, женщина бессильная, одна

Меня сразила насмерть без оружья.

О сын, будь ныне подлинно мне сыном

И матери не предпочти отцу.

Из дому выведи ее и в руки

Мои предай, чтоб ясно видел я,

Кому ты сострадаешь, мне иль ей,

На язвы тела моего взирая.

Смелей же, сын! О, пожалей отца!

Для всех я ныне жалок стал. Ты видишь, —

Как девушка, кричу я и рыдаю,

Таким никто не видывал меня.

Я бедствия переносил без жалоб,

А ныне кто я? Слабая жена!

О, подойди, поближе стань к отцу.

И посмотри, какою лютой болью

Терзаюсь я… Приподыму одежду:

Смотри, глядите все на муку плоти!

Глядите все, как жалок я, злосчастный…

Увы! Увы! О, горе!

Вот вновь схватила боль, горит внутри,

Язвит бока, опять пойдет борьба

С настойчивой, снедающею мукой.

О царь Аид, прими меня!

О пламень Зевса, порази!

Ударь, отец… Опять грызет нутро!

О руки, плечи, грудь моя,

О мышцы верные, что с вами сталось?

А вами был когда-то уничтожен

Тот лев Немейский, пастухов гроза, —

Никто не смел приблизиться к нему,

И Гидра та, Лернейская гадюка,

И сонм полулюдей-полуконей,[73]

Свирепый род надменный, беззаконный

И непомерной силы; мною вепрь

Повержен Эриманфский, и в Аиде

Трехглавый пес[74] необоримый, чадо

Чудовищной Ехидны, и Дракон,[75]

Что сторожит плоды на крае мира.

Свершил еще я подвигов немало, —

Никто не одолел моей руки.

А ныне, весь изломан и растерзан,

Добыча я слепого разрушенья,

Я, благородной матерью рожденный,

Зовущий Зевса звездного отцом.

Одно лишь знайте: хоть я стал ничем,

Хоть недвижим, пускай придет злодейка —

Она узнает силу рук моих!

И сможет засвидетельствовать людям,

Что и пред смертью я борюсь со злом.

Хор

О бедная Эллада! Как ты ныне

Осиротеешь, потеряв его!

Гилл

Отец, ты смолк, – и я могу ответить;

О, потерпи и выслушай меня!

Скажу лишь то, что долг повелевает.

Так яростно не предавайся гневу,

О, выслушай, иначе не поймешь,

Что в ненависти ты неправ и в злобе.

Геракл

Скажи и замолчи. Мешает боль

Тебя понять – мне речь твоя темна.

Гилл

Хочу сказать, что с матерью случилось, —

И что на ней, злосчастной, нет вины.

Геракл

О негодяй! Ты смел упомянуть

О матери своей – отцеубийце?

Гилл

В подобный миг молчанье неуместно.

Геракл

О чем молчанье? Об ее злодействах?

Гилл

О том, что ею ныне свершено.

Геракл

Скажи, но сам не окажись злодеем.

Гилл

Ее уже не стало – пала мертвой.

Геракл

От чьей руки? Вот сладостная весть!

Гилл

От собственной, не от чужой погибла.

Геракл

Увы! Не от моей… а заслужила…

Гилл

Твой гнев пройдет, когда открою все.

Геракл

Речь странная, однако говори.

Гилл

Она ошиблась: цель была благая.

Геракл

Злодей! Благая цель – убить супруга?

Гилл

Хотела лишь тебя приворожить,

Жену увидев новую. Ошиблась.

Геракл

И кто ж такой в Трахине чародей?

Гилл

Ей Несс-кентавр совет когда-то подал

Тем средством страсть твою воспламенить.

Геракл

Увы, увы мне! Гибну я, злосчастный…

Конец, конец… Не мне – сиянье дня.

Увы, я понял все: мне нет спасенья.

Иди, мой сын, нет у тебя отца.

Зови своих всех братьев и Алкмену

Несчастную, что Зевсовой супругой

На горе стала, – я хочу, чтоб вы

Пророчества, мне ведомые, знали.

Гилл

Но матери твоей здесь нет. Она

Давно уже в Тиринф переселилась

И часть внучат с собою забрала,

А остальные обитают в Фивах.

Мы здесь одни, отец. Лишь прикажи,

Я ревностно исполню все, что должно.

Геракл

Так слушай. Доказать настало время,

Что в самом деле ты Гераклов сын.

Когда-то мне отец мой предсказал,

Что смерть свою приму не от живого, —

Но от того, чьим домом стал Аид.

И вот, в согласье с божьим предсказаньем,

Кентавр меня убил: живого – мертвый.

Теперь узнай, как древнее вешанье

Подтверждено другим, совсем недавним.

У горцев селлов,[76] спящих на земле,

Я записал слова, что провещал мне

Глаголющий листвою Зевсов дуб.

Он предсказал, что время на исходе

И ряду тяжких подвигов моих

Пришел конец. Я думал, буду счастлив…

Но, видно, разумел он смерть мою:

Ведь для умерших нет уже трудов.

Все явственно сбывается, мой сын:

Ты ныне будь соратником отцу.

Не доводи меня до горьких слов,

Но покорись, исполнив тем завет

Прекраснейший – отцу повиновенье.

Гилл

Хоть я и трепещу перед исходом

Беседы нашей, – все, отец, исполню.

Геракл

Сперва мне руку правую подай.

Гилл

Отец, ты клятвы требуешь? Зачем?

Геракл

Давай же руку – повинуйся мне.

Гилл

Вот протянул, перечить я не смею.

Геракл

Клянись главою Зевса моего…

Гилл

Но для чего, родимый? Ты откроешь?

Геракл

…Что выполнишь все то, что повелю.

Гилл

Клянусь, – и Зевс да будет мне свидетель.

Геракл

Молись о каре, коль нарушишь клятву.

Гилл

Я клятвы не нарушу… Но молюсь.

Геракл

Ты знаешь эту – Зевсову вершину?

Гилл

Да, жертвы там не раз я приносил.

Геракл

Туда, мой сын, на собственных руках

Меня внеси, – тебе друзья помогут, —

Там, коренастый дуб свалив, побольше

Дров наколи да наломай маслины —

И сверху положи меня. Возьми

Сосновый факел и зажги костер.

Но не хочу я видеть слез при этом;

Все соверши без плача и рыданий,

Коль ты мне сын. А если нет, – в Аиде

С проклятием тебя я буду ждать.

Гилл

Что молвил ты? О, что со мною сделал?

Геракл

Так должно. А не хочешь – поищи

Отца другого, – ты уж мне не сын.

Гилл

Увы! Увы! Ты требуешь, отец,

Чтоб сын родной твоим убийцей стал!

Геракл

О нет, мой сын, – целителем ты будешь,

Всех мук моих единственным врачом.

Гилл

Сожгу тебя – и этим уврачую?

Геракл

Страшишься жечь, – хоть прочее сверши.

Гилл

Тебя перевезем мы, не откажем.

Геракл

А сложат ли костер, как я велел?

Гилл

Я сам к нему не приложу руки, —

Но остальное совершу покорно.

Геракл

Так, хорошо. Но малую услугу

Среди больших мне окажи вдобавок.

Гилл

Готов я и на самую большую.

Геракл

Ты, верно, знаешь дочь царя Еврита?

Гилл

Иолу разумеешь ты, отец?

Геракл

Ты угадал. Вот завещанье, сын:

Когда умру, – коль хочешь уваженье

Мне доказать и клятву соблюсти, —

Женись на ней, послушайся меня, —

Чтобы ее, лежавшую с отцом,

Никто не звал женою, кроме сына.

Мой брак ты унаследуешь. Покорствуй.

Ты мне в большом не отказал, а в малом

Ослушавшись, на нет сведешь всю милость.

Гилл

Увы! Нельзя сердиться на больных,

Но как терпеть подобное безумье?

Геракл

В твоих словах не слышу я согласья.

Гилл

Да кто ж ее, виновницу всех мук,

Что терпишь ты, и смерти материнской,

Не помрачась умом, возьмет женой?

Готов я лучше умереть, отец,

Чем рядом жить с таким врагом заклятым.

Геракл

Я вижу: он не явит мне почтенья

Перед концом. Но знай – настигнут боги

Того, кто непокорен был отцу.

Гилл

Увы! Я вижу, ты впадаешь в бред!

Геракл

Ты будишь сам притихнувшую муку.

Гилл

Несчастный я! Как много бед вокруг!

Геракл

Вниманьем ты отца не удостоил.

Гилл

Но ты, отец, меня безбожью учишь!

Геракл

Нет, мне утешить сердце – не безбожье.

Гилл

Свою ты волю мне вменяешь в долг?

Геракл

Да. И богов в свидетели зову.

Гилл

О, если так, – готов исполнить все.

Тебя да судят боги. Я же кары

Не заслужу за преданность отцу.

Геракл

Прекрасно кончил ты. Еще услуга:

Пока не мучит боль и бреда нет,

Меня сложи скорее на костер.

Берите, подымайте! Вот он – отдых

От всех трудов, вот он, конец Геракла…

Гилл

Нам к довершенью дела нет помехи, —

Ты сам повелеваешь нам, отец.

Геракл

Приступайте, пока отпустила меня

Боль. Скрепись, о душа, и стальную узду

Наложи на уста, – да сомкнутся они,

Словно камни. Ни крика! Хоть дело свое

Против воли творите, – я радости полн.

Гилл

Подымайте же, други! И даруйте мне

Отпущенье за все, что я ныне свершил.

Вы великую зрите жестокость богов

В этих страшных пред вами творимых делах.

Дети есть и у них, в них родителей чтут, —

И на муку такую взирают они!

Никому не доступно грядущее зреть,

Но, увы, настоящее горестно нам

И постыдно богам,

А всего тяжелее оно для того,

Чья свершилась судьба.

Так идите, не медля, вы, девушки, в дом,

Созерцали вы ныне великую смерть,

Много страшных, дотоле невиданных мук.

Но ничто не вершится без Зевса.


«Антика. 100 шедевров о любви». Том 5

Примечания

1

…прикрывали рот свой правою рукою… – В знак благочестивого восхищения и поклонения древние подносили правую руку к губам и целовали ее.

2

Пафос – город на острове Кипр; Книд – приморский город в Малой Азии; Кифера – остров у южного побережья Пелопоннеса. В этих местах находились самые знаменитые храмы Афродиты

3

Священные подушки – подушки, на которых расставлялись изображения богов во время особого жертвоприношения, когда статуи богов помещали перед накрытым столом.

4

Эти слова Венеры напоминают слова Изиды (Исиды) о себе (XI, 5), с которой ее отождествлял религиозный синкретизм II в.

5

…пастырь пресловутый… – Парис, сын троянского царя Приама. Рождение его сопровождалось дурными знамениями, и отец приказал бросить новорожденного на горе Иде, но его подобрал и воспитал пастух. Парис был судьей в знаменитом споре Геры, Афины и Афродиты о том, кто из них прекраснее.

6

Крылатый мальчик – сын Венеры Амур (греч. Эрот) изображался юношей или мальчиком с золотыми крылышками, с луком и стрелами, колчаном и иногда с факелом.

7

Психея – от греческого слова psyche – душа.

8

Нереевы дочери – нереиды, морские нимфы, дочери Нерея. Портун – римский бог портов и пристаней. Салация – богиня бурного моря.

9

…возница дельфинов Палемон… – Миф рассказывает, что царь Атамант, которого богиня Гера лишила рассудка, хотел убить свою жену Ино, но та вместе с сыном Меликертом бросилась в море. Оба почитались как морские божества-спасители (Меликерт – под именем Палемона). Возницей дельфинов он назван потому, что труп мальчика, по преданию, был вынесен на берег дельфином. Тритоны – второстепенные морские божества, изображавшиеся в виде полулюдей-полурыб.

10

…держала путь к Океану. – По представлениям древних, Океан – огромная река, окружающая весь мир.

11

…милетского бога… – то есть Аполлона, один из оракулов которого находился в селении Дидим близ Милета.

12

Иониец – житель Ионии, той части побережья Малой Азии, где находились греческие колонии.

13

Лидийский лад… – Древние греки и римляне различали в музыке несколько тонов, или ладов; о них сам Апулей пишет во «Флоридах» так: «Простота эолийского лада, богатство ионийского, грусть лидийского, благочестие фригийского, воинственность дорийского» (отрывок 4-й).

14

Ламии – см. прим. 26.

15

Сирены – сказочные девы, завлекавшие своим пением на остров проплывающих мимо моряков, чтобы их погубить. Во времена Апулея их представляли сидящими на утесе, о который разбиваются корабли зачарованных мореплавателей.

16

Если она не знает лица своего мужа, – значит вышла за какого-нибудь бога… – Мифы рассказывают, что, соединяясь со смертными женщинами, боги обыкновенно скрывали свое настоящее обличье.

17

…предсказания пифийского оракула. – Оракул, предсказавший судьбу Психеи, назван здесь пифийским потому, что самое знаменитое прорицалище находилось в храме Аполлона Пифийского в Дельфах, и сам Аполлон часто называется Пифийцем.

18

Амброзия – пища богов; таково содержание этого понятия в древнейшую эпоху. Ко времени Апулея под словом «амброзия» стали понимать напиток, дарующий бессмертие, или благовонную жидкость, которой умащаются боги.

19

Нимфы – многочисленные божества в облике юных дев, олицетворяющие силы и явления природы. Они могли быть морскими, речными; были нимфы долин, лугов, деревьев.

20

Оры (Горы) – богини времен года, олицетворение порядка в природе.

21

…отчима своего… – Имеется в виду Марс, возлюбленный Венеры, которого та, забыв о своем законном супруге Вулкане, называет отчимом Амура.

22

Видит пред собою пшеничные колосья… – Психея находится перед храмом Цереры (Деметры), богини – покровительницы земледелия.

23

…сокровенными тайнами корзин… – В корзинах находились священные предметы. Во время Элевсинских мистерий их показывали посвященным; этот торжественный обряд был важной частью празднества.

24

…бороздою почвы сицилийской. – По некоторым мифам, дочь Деметры Персефона была похищена богом подземного царства Аидом в Сицилии.

25

…землею цепкою… – Земля названа здесь цепкой, вероятно, потому, что упорно не выпускала из своих недр увезенную на «хищной колеснице» Персефону.

26

Персефона (Прозерпина) – дочь Деметры и Зевса, похищенная Аидом – богом подземного царства, могла лишь часть года находиться на земле, а в остальное время, как жена Аида, в подземном царстве.

27

Элевсин, Элевсинские мистерии – культ Деметры и Персефоны в аттическом городке Элевсине (поблизости от Афин).

28

…недовольство моей родственницы… – Афродита – дочь Деметры, сестра Зевса.

29

Сестра и супруга Юпитера Великого… – богиня Юнона (Гера).

30

Салос – остров у западного побережья Малой Азии; был, согласно некоторым мифам, местом рождения Геры. На острове находился знаменитый храм богини.

31

…деву, на льве по небу движущуюся… – Верховную богиню Карфагена Танит римляне отождествляли с Юноной и почитали под именем Юноны Небесной или Небесной девы.

32

…стены аргосские… – Аргос в Пелопоннесе – центр культа Геры.

33

Зигией (Соединительницей) Геру называли потому, что она была покровительницей браков.

34

Луцина – так называли Юнону, приходящую на помощь роженицам. Восток и Запад противопоставляются здесь как страны греческого и латинского языка.

35

…но противодействовать воле… моей невестки. – Муж Венеры Вулкан (Гефест) – сын Юноны.

36

…законы, запрещающие покровительствовать чужим беглым рабам… – Принявший под свой кров беглого раба был обязан вернуть его хозяину вместе с собственным рабом такой же ценности и вдобавок уплатить хозяину двадцать золотых.

37

…звучноголосого бога Меркурия. – Эпитет бога-глашатая, вестника богов (в греч. миф. – Гермеса).

38

Не выразили отказа темные брови Юпитера. – Юпитер (Зевс) выражает свою волю движением бровей.

39

Аркадиец – Гермес; по преданию, он родился на горе Киллене в Аркадии (местность в центре Пелопоннесского полуострова).

40

…за муртийскими метами… – Между Авентином и Палатином, двумя из семи холмов, на которых расположен Рим, пролегала Муртийская долина, где находился Великий цирк, часто служивший ипподромом (отсюда «меты» – столбы, вокруг которых объезжали колесницы во время скачек). За этим цирком стоял храм Венеры; возле него всегда собирались продажные женщины. По некоторым сведениям, здесь был также храм Меркурия.

41

Привычка – служанка с двусмысленным именем, которое в оригинале могло означать также любовную связь. Намек на любвеобилие Венеры.

42

Орк – римский бог подземного царства, тождественен Плутону у греков.

43

Забота и Уныние – божества, персонифицирующие чувства, которые сопутствуют любви.

44

…брак был неравен… – Психея, рабыня Венеры, вышла замуж за сына богини – Амура.

45

Даже если бы Психея и не была рабыней, брак не считался бы действительным, так как был заключен без свидетелей и без согласия родителей.

46

Это задание, как и последующие, – распространеннейшие мотивы и в сказках нового времени.

47

…сладчайшей музыки кормилица… – Из тростника делались свирели.

48

…не пятнай священных вод этих… – Воды реки священны потому, что в них обитает нимфа, богиня этой реки.

49

Коцит (Кокит) – река в царстве мертвых.

50

Плеврон – город в Этолии (Средняя Греция), где царствовал Ойней.

51

Ахелой – река между Этолией и Акарнанией.

52

Ифит – сын Еврита. (См. ст. 283 и 370.)

53

…в Трахинском городе… – Имеется в виду Трахин в Фессалии, на склонах горы Эты (см. ст. 208 и 449) у Мелийского (или Малийского) залива, около Фермопил.

54

…у одной лидиянки… – У Омфалы. (См. ст. 261293.)

55

Еврит – царь Эхалии, отец Иолы и Ифита. (См. ст. 272–296 и 364–376.)

56

Борей и Нот – северный и южный ветры.

57

Кадмов сын – Геракл, родившийся в Фивах, основанных, по мифу, Кадмом.

58

…Медведицы небесной круговой извечный код. – Созвездие Медведицы никогда не заходит за горизонт в Северном полушарии

59

Мелийцы – народ, живший на побережье Мелийского залива.

60

Артемида-Ортигия – сестра Аполлона, богиня-охотница; римская Диана. Ортигия – одно из поэтических названий острова Делос, места рождения Аполлона и Артемиды.

61

Тиринф – город в Арголиде, где царствовал Еврисфей, по приказу которого Геракл совершил свои двенадцать подвигов.

62

Ойниадский. – Ойниады – приморский город Акарнании у устья Ахелоя.

63

…из Фив… Вакховых… – Вакх (Дионис) был сыном Семелы, дочери основателя Фив, Кадма.

64

Несс – кентавр, которого убил Геракл стрелою, отравленной желчью Лернейской Гидры, чудовища с девятью головами. (См. ст. 588.)

65

Евен – река в Этолии.

66

…у горных горячих потоков… – То есть у Фермопил (дословно: «Горячих ворот»).

67

Залив Мелиды – Мелийский. (См. коммент. к ст. 39.)

68

Пилейские сборища – собрания представителей разных племен, входивших в состав Фермопильского союза, или Амфиктионии.

69

Бог Хирон – кентавр Хирон, нечаянно раненный отравленною стрелою своего друга Геракла; погиб от нее, так как в свое время пожертвовал своим бессмертием ради освобождения Прометея

70

Локрийские холмы – на южном берегу Мелийского залива.

71

Кенейский алтарь – святилище Зевса на мысе Кеней, что на острове Евбея, против Мелийского залива.

72

Зевсова супруга – Гера, ненавидевшая Геракла, так как он был сыном возлюбленной Зевса.

73

Сонм полулюдей-полуконей – кентавры.

74

Трехглавый пес – Кербер, охранявший область Аида; Геракл, по преданию, привел его к Еврисфею и затем отвел обратно в преисподнюю (двенадцатый подвиг Геракла).

75

Дракон – сторож золотых яблок, подаренных, согласно мифу, Гере богиней Земли и хранившихся на крайнем Западе дочерьми титана Атланта, Гесперидами (одиннадцатый подвиг Геракла).

76

Селлы – додонские жрецы, которые, согласно требованиям культа, обязаны были не мыть ног и спать на голой земле. О них говорит Ахилл в «Илиаде» (16, 233), обращаясь к Зевсу:

Зевс Пелазгийский, Додонский, далеко живущий владыка

Хладной Додоны, где селлы, пророки твои, обитают,

Кои не моют ног и спят на земле обнаженной!


home | my bookshelf | | «Антика. 100 шедевров о любви». Том 5 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу