Book: Скифские империи. История кочевых государств Великой степи



Скифские империи. История кочевых государств Великой степи

Ф. Р. Грэм

СКИФСКИЕ ИМПЕРИИ.

История кочевых государств Великой степи

КНИГА ПЕРВАЯ.

От древнейшей достоверной истории Скифии до монголо-татарских завоеваний 

Глава 1.

Введение

В веках, предшествовавшие христианству, власть, влияние и цивилизация всего известного мира всецело сосредоточились в руках одного гордого и деспотичного военизированного государства. Путем завоевания и устрашения Рим сделался владыкой всех изученных и самых лакомых частей Азии, Африки и Европы; его легионы держали в подчинении народы от границ Эллады до Британских островов и Атлантического океана; его орлы внушали страх от песчаных дюн Египта и Аравии до балтийских берегов, где варвары-тевтонцы скрещивали мечи с суровыми готами; и одни лишь безбрежные пустоши Скифии остались для него неизведанными и нехожеными равнинами, и оттуда в конце концов и явились его захватчики и погубители.

Этим неясным и неопределенным именем греки и римляне наделили земли, раскинувшиеся по берегам Днепра до границ почти сказочного Катая[1]. В те времена их разделяли на Европейскую и Азиатскую Скифию, позже они были известны как Россия и Татария.

Первую, служившую преградой между Азией и Европой – театрами действий и цивилизаций настоящего и славы и величия прошлого, – время от времени сотрясали потрясения, происходившие в двух остальных; на нее же обрушивались и первые яростные порывы каждой бури, что так часто разражались в центре великого материка и опустошительными шквалами проносились над половиной мира.

Из глубин Татарии, или Азиатской Скифии, изначально происходили все течения варваров-захватчиков, наводнявших Восточную Европу в последние девять сотен лет. Зарожденные в унылых степях Монголии, где земля по девять месяцев лежит под толстым покровом снега, где вся растительность состоит лишь из низкорослой травы и редких пучков вереска, эти орды воинственных пастухов периодически устремлялись на поиски мест побогаче, с более плодородной почвой, и, расселившись по неприютным равнинам Татарии и России, образовывали подвижные империи, которые несколько лет господствовали над соседними народами и затем исчезали, тая в небытии, не оставляя почти никаких следов своего существования, кроме памяти о вызванном ими разорении. Таковы были монархии гуннов, игуров и аваров; хазар, половцев и монголов; а вот туркам-османам, тоже скифам по происхождению и корням, повезло больше, чем их предшественникам, и их государству удавалось оставаться одной из самых блестящих стран Европы в течение шести столетий.

Самое выдающееся место в истории скифских империй, далеко опережая остальные, занимала Россия, как самая несокрушимая, самая мощная и самая прославленная из этих древних наций Севера; и по этой причине летопись этой страны будет основным предметом данной книги. Проследив происхождение ее народа, затем рассмотрим историю гуннов, хазар и прочих многочисленных племен, чьи имена стали известны Восточной Европе только из-за набегов в Средние века. Далее, коротко обрисовав подъем русской монархии, перейдем к завоеваниям Чингисхана и монголов, войнам его потомков, а затем к его еще более грозному соплеменнику Тимуру, на краткое время подчинившему себе Самарканд.

Древняя вотчина татар, позже вошла в состав Российской и Китайской империй; но их завоевания, охватившие собой Индию, Китай, Россию и Грецию, оставили в жителях обоих государств глубочайший отпечаток долгого тиранического господства; и мы наблюдаем сходство во многих тамошних обычаях и законах, платье, наружности, нраве и деспотически патриархальной форме правления. Тот же характер исключительности, указы, запрещающие эмиграцию, строгое следование старинным обычаям и многочисленность тайных обществ, политических и религиозных, одинаково примечательны и в той и в другой империи; обе они неоднократно оказывались под властью чужеземных захватчиков и диких воинственных орд, но, проявляя жизнестойкость, практически неизвестную европейским народам, умели восставать из пепла и, сбросив иго завоевателей, вновь расцветали с возрожденной мощью и богатством.

Однако китайцы сами, по-видимому, имеют скифские корни и, следовательно, являются теми же татарами, но всего лишь издревле перешедшими к оседлой жизни и цивилизованными. Их нравы, как рассказывает доктор Латем, во многих отношениях чрезвычайно схожи с обычаями, присущими описанным у Геродота племенам; один немецкий автор указал на семнадцать обычаев, одинаковых у китайцев и тюрков; их язык, как оказывается, вовсе не так отличается от языка остальных народов, как полагали ранее; а дракон – символ Скифии – равно используется и славянами, и китайцами, и татарами.

Примерно за шесть веков до Рождества Христова скифская орда завоевала Индию; и одно из племен – светловолосые, голубоглазые геты, – вернувшись на север и поселившись на равнинах к востоку от Каспийского моря, в конце концов обосновалось в Скандинавии, оставив после себя немногих соплеменников, которых в Индостане до сих пор называют джитами, а в Европе они стали известны и прославились под именем готов.


Глава 2.

Россия и ее древнейшие обитатели 

Не раньше конца XVIII века, когда честолюбие и завоевательная политика правителей России привели ее в тесное соприкосновение и противостояние с другими, более развитыми странами Европы, западные современники считали ее скорее азиатской, нежели европейской державой, слишком отсталой и захолустной, чтобы ее сановники могли состязаться с их министрами в управлении и чтобы обладать какими-либо общими с Западом интересами или влиянием; а буйная Польша, суровый и неблагоприятный российский климат, а также изоляционистская политика ее правительства отрезали ее от торговли и тесных связей с остальным континентом. Она уже давно неуклонно и явно наращивала и свою силу, и территории, однако лишь немногие дальновидные политики, как и соседние государства, с которыми она постоянно находилась в состоянии войны, знали о ней и учитывали ее в своих расчетах. Можно считать, что эта изоляция началась в XI–XII веках, когда путь процветания и военных побед, который мог окончиться покорением тогда более темных и невежественных народов Запада, прервался из-за непрестанных набегов диких татарских племен, круживших на ее восточных границах, а также междоусобиц ее князей, а впоследствии и молниеносного завоевания монголами, которые долго держали ее под своей пятой.

Ни история, ни предания не сохранили для нас достоверной информации о том, когда первые переселенцы из Азии попали в Европу; однако принято считать, что первыми обитателями России, да и всего материка, были финны и что оттуда они были постепенно вытеснены на север к пределам Норвегии, Финляндии и Лапландии, где сейчас и живут, второе переселение, вероятно, кельтских народов. Пока финны отступали на север, кельты двигались на запад, гонимые из русских степей новыми ордами захватчиков – скифов, которые, разметав местных жителей, словно солому, проникли в Восточную Европу. Они со своими семьями и скотом поселились на ее широких равнинах, где поочередно паслись стада финнов, кельтов, скифов, готов, гуннов и монголов, а негостеприимный климат не давал народу, не преуспевшему в сельском хозяйстве, никакого иного способа добыть средства пропитание, кроме кочевничества и охоты. Но, сбросив власть этих последних захватчиков, Российская империя не прекращала наращивать мощь и размеры, пока не стала владычицей шестой части обитаемого земного шара, раскинувшись от берегов Тихого океана до побережья Балтийского моря и от скованного льдом взморья Арктики до солнечных и плодородных земель Персии и Армении. Ее обитатели, климат, растительность и общий вид страны отличались значительным разнообразием; население включало почти сотню различных народностей, поскольку и статные грузины, и смуглые татары, и светловолосые эстонцы, и ереванские персы, и невысокие, кроткие лопари, и бакинские гебры, и питающиеся рыбой самоеды, и московские бояре – все они одинаково признавали владычество царя. На севере, где лик земли покрыт мрачными хвойными лесами с глубокими трясинами и обширными болотами, которые на берегах Белого моря и Северного Ледовитого океана переходят в редкие заросли карликовых берез и лиственниц, местные жители передвигались на санях, запряженных северными оленями и выносливыми ездовыми собаками с густой шерстью; а на юге, в засушливых степях, поросших травой, бродили верблюды и колесили арбы, и их погонщики из немногочисленных кочевых племен, странствующих по этим песчаным пустошам, принадлежали к орде ногайских татар, мирных и непримечательных потомков последних и свирепейших завоевателей империи.

Если говорить о сколько-нибудь обширных горных системах, то единообразие равнинного ландшафта России нарушают только Уральские горы, древним известные под именем Рифейских, отделяющие Европу от Азии, Кавказские горы, чьи высокие пики, воспетые в греческих легендах и персидских поэмах, возвышаются за донскими и причерноморскими степями; а еще южнее, в Грузинском царстве, росли, роскошные и невозделанные, виноградная лоза, тутовая ягода и апельсин. Там возносила к небесам свою заснеженную вершину одинокая гора Арарат, прославленное место упокоения Ноева ковчега.

Ее реки, из которых Волга – наиболее протяженная река Европы, судоходны почти до самых истоков и, будучи соединенными каналами, образуют сеть сообщения между Черным, Каспийским, Белым и Балтийским морями. Они периодически на много месяцев в году становятся несудоходны из-за льда, ежегодно сковывающего все гавани империи, за исключением двух или трех черноморских, что служило непреодолимым препятствием для российской морской торговли и вынуждало ее больше торговать посредством караванов с Сибирью, Китаем и всей Центральной Азией, нежели с другими странами Европы. Ни у одной другой империи границы не менялись так же часто, как у России; ее владения еще в ранний исторический период занимали примерно ту же территорию в Европе; притом что в начале XVI века, когда она окончательно освободилась от татарского владычества, они уменьшились до области, едва выходящей за пределы ее столицы Москвы и нескольких окружающих провинций, известных тогда под именем Московии. Польша, Грузия, Сибирь, Казань, Астрахань и Крым с частью Армении, а также Великое княжество Финляндское позже были включены в ее границы, и, хотя славяне являются ее самой значительной и доминирующей народностью[2], вероятно, они в весьма большой степени перемешаны с татарскими племенами, которые покоряли ее столь часто, особенно с монголами – ее позднейшими иноземными господами, от которых происходят сто тридцать знатных российских родов, не считая множества простолюдинов. Большое число слов русского языка происходят из этого же источника; некоторые названия весов, мер и монет, различные судебные обычаи, наказание кнутом, привычки повседневной жизни и предметы одежды; а также множество придворных ритуалов и церемоний. Скифы – первые обитатели России, о которых мы располагаем хотя бы какими-то сведениями. Они населяли север Азии и восток Европы и с самых далеких времен нередко свергали правителей Южной Азии, однажды проникнув до самого Египта, где еще до эпохи фараонов основали династию, названную гиксосами, или царями-пастухами. В пятой книге своей хроники древний автор – вавилонянин Берос повествует о том, что Нимрод послал Ассирия, Меда, Моска и Магога основать колонии в разных частях Азии и Европы и что Моск основал поселения на обоих материках. На этом рассказе основано предположение, что Моск явился в европейскую Скифию и что от него свое имя[3] получила река Москва; тогда как Ассирий стал праотцом ассирийцев, Мед – мидян, а Магог – восточных скифов, то есть татар. По описанию у Геродота, эти народы населяли страну к западу от Танаиса (Дона), откуда они прогнали киммерийцев[4] (кельтское племя), которые, как предполагает Нибур, отступили на запад и переселились из Скифии на Дунай; а по мнению сэра Исаака Ньютона, оба народа должны были распространиться по Европе и Малой Азии еще до 1220 года – года потопа, то есть примерно в эпоху израильских судей. Пришедшие в Европу скифские орды были изгнаны из областей восточнее Каспия массагетами, одним из своих племен, которых лишил собственной страны ассирийский царь Нин; и они, по-видимому, вели некоторую торговлю с греками, так как от историка мы узнаем, что караваны греческих купцов, путешествовавших по Танаису, то есть Дону, до Уральских гор, всегда сопровождали семь переводчиков, говоривших на стольких же разных языках. В анналах Персии вся страна к северу от Кавказа и реки Окс (Амударьи) называется Туран, или Страна тьмы, в противоположность Ирану, Стране солнца; и ее история сохранила сведения о непрерывных войнах между двумя народами начиная с самой далекой древности[5].

Одинаковые порядки, привычки и образ жизни, по-видимому, преобладали среди всех племен скифов от черноморских берегов до границ Китая, где они столкнулись с империей гуннов. На их равнинах во множестве паслись дикие лошади, и каждый воин владел одной из них, а его вооружение состояло из деревянного копья или дротика и лука с колчаном отравленных стрел, а для переправы через реки они использовали свои седла[6], которые представляли собой кожаные мешки, набитые соломой. Они плыли на этих седлах, держась за хвосты своих коней и заставляя их плыть перед собой и таким образом доставить их на другой берег. Когда два скифа желали поклясться в вечной дружбе, они по обычаю делали надрезы на телах и, смешав свою кровь в чаше, сначала погружали в нее острия мечей и потом слизывали ее. Однако греки, как видно, имели весьма неполные представления о географии и истории Скифии[7], хотя она подарила им двух философов и хотя греческие поэты во времена Гомера воспевали покой и невинность пасторальной идиллии на ее равнинах, не подозревая о диких нравах тамошних жителей и том, как часто те зеленые поля орошались кровью. Тот же обычай, который был распространен среди гуннов, древних русских, монголов и всех татарских племен: приносить в жертву лошадей и рабов при погребении вождей и знати, – существовал и в Скифии; и главную жену правителя, его повара, виночерпия, гонца и пятьдесят рабов – урожденных скифов, а также коней предавали смерти через удушение над могилой их вождя, которого обычно погребали с большой пышностью и множеством церемоний, причем в гробницу клали драгоценности и украшения и каждый год над склепом, где он покоился, насыпали новый слой земли[8].

Гиппократ оставил нам чрезвычайно точный рассказ о скифах и их стране. Он говорит: «Пустыня, названная скифской, расположена на равнине и изобилует лугами, безлесна, в меру снабжена водой, ибо великие реки выносят воду из равнины. Там живут скифы, называют же их номадами, потому что они не имеют никаких домов, а живут в повозках… В этих повозках проводят жизнь женщины с детьми, а сами мужчины едут на лошадях. За ними следуют стада овец, коровы и лошади. Сами они питаются вареным мясом, пьют кобылье молоко». Римские писатели тоже сообщают нам о том, что скифы одевались в шкуры и не имели городов, но постоянно кочевали с места на место, чтобы найти пастбища для своих стад; правительство их было монархическое, и они воздавали беспрецедентные почести своим правителям. Когда царь умирал, его тело проносили по всем провинциям, где его встречали торжественной процессией, а после того погребали, и курганы, изобилующие в Южной России и на восточном побережье Крыма, якобы возведены этими народами над гробницами их царей. Из этого рассказа, а также их изображения у Гиппократа, которое столь напоминает нам татар, представляется несомненным, что скифы были предками этого народа; и Нибур в поддержку этого аргумента замечает, что их обычай сжигать тела своих мертвецов, их наружность, образ жизни и обычаи – все это указывает именно на этот подвид человеческого рода. «И опять-таки, – говорит он, – опьянение от испарений раскаленных камней, заключенных под тесными покровами, относится к Сибири, и Геродот лишь путает его с паровыми банями, которые устраивали варвары в этих краях и, возможно, обставляли с излишествами роскоши». Еще одно доказательство, если таковое требуется, состоит в том, что скифы имели обыкновение с самого младенчества брить головы, оставляя лишь длинный хвост на затылке; таковой обычай распространен среди китайцев и многих других татарских племен.

Скифы в 624 году до Рождества Христова, при царе Мадии, в большом числе проникли за скалистые перевалы Кавказа и, опустошая всю землю на своем пути, наводнили Малую Азию, где установились на двадцать восемь лет, выгнав оттуда ее прежних обитателей мидян; они также попытались завоевать Сирию и в своем наступлении дошли до самого Египта, но поддались на дары египетского фараона Псамметиха и повернули, а затем, отброшенные с кровавыми потерями, остатки их армии были вынуждены вернуться в свои северные края; хотя более двух третей захватчиков нашли свою гибель средь пограничных холмов Палестины. Около 530 года до Рождества Христова царь Персии Кир Великий с огромным войском выступил на скифские племена, жившие к северу от Каспийского моря, но понес сокрушительное поражение от рук Томирис, их царицы, как ее называет Диодор Сицилийский, и сам полег в битве.



В 522 году до Рождества Христова царь Персии Дарий Гистасп, собрав громадную армию со всех концов своей империи, выступил из ее столицы Суз в поход на скифов, имея под началом 700 тысяч человек. Его флот в шесть сотен кораблей, экипажи на которые он набрал преимущественно из греков, поплыл вверх по Дунаю; и, перекинув через реку лодочный мост у того места, где она разделяется, он переправил по нему армию и проник в дикие пустоши Скифии. Местные жители, разведав об угрожающем им нашествии им и отослав жен и детей вглубь страны, засыпали все колодцы, преградили источники и забрали весь корм со всей территории в той части своей земли, по которой должны были пройти силы Дария. Затем они подошли к врагу на расстояние видимости, не имея намерения вступить в бой с многочисленной и дисциплинированной армией персов, но надеясь погоней завлечь их в сухую, песчаную область, где без защиты и поддержки своих кораблей они неизбежно будут страдать от недостатка провизии и воды. Дарий попался в западню, ибо, ежедневно видя скифов на небольшом расстоянии от своих войск, вопреки советам своих самых мудрых военачальников, он без успеха пытался догнать их, постоянно рассчитывая, что наконец-то ему удастся дать им бой, в то время как они постоянно избегали его погони. Не обремененные багажом, чувствуя себя на этих землях как рыба в воде и пешими, и верхом на своих выносливых скакунах, скифы легко ускользали от тяжело нагруженных врагов, которые в большинстве своем были пешими и не имели никакого понятия[9] о том, куда двигаться по песчаной, бездорожной пустыне. В конце концов усталость и недостаток еды и корма чрезвычайно уменьшили персидское войско еще до того, как они хоть раз успели помериться силой с врагом, и Дарий отправил гонца к скифскому вождю Иданфирсу[10] с таким посланием: «Зачем ты все время убегаешь, хотя тебе предоставлен выбор? Если ты считаешь себя в состоянии противиться моей силе, то остановись, прекрати свое скитание и сразись со мною. Если же признаешь себя слишком слабым, тогда тебе следует также оставить бегство и, неся в дар твоему владыке землю и воду, вступить с ним в переговоры». Скифский вождь сразу же отправил персидскому самодержцу свой ответ: «Я и прежде никогда не бежал из страха перед кем-либо и теперь убегаю не от тебя. И сейчас я поступаю так же, как обычно в мирное время… У нас ведь нет ни городов, ни обработанной земли. Мы не боимся их разорения и опустошения и поэтому не вступили в бой с вами немедленно. Если же вы желаете во что бы то ни стало сражаться с нами, то вот у нас есть отеческие могилы. Найдите их и попробуйте разрушить, и тогда узнаете, станем ли мы сражаться за эти могилы или нет». Чем дальше Дарий наступал по бесплодным и пустым равнинам, тем большие трудности ему приходилось преодолевать, в то время как его армии угрожала голодная смерть; и в конце концов, когда из-за приближения зимы его войска вскоре должны были дойти до крайнего отчаяния по причине голода и усталости, он был вынужден начать неохотное и подавленное отступление. В этот момент он получил второе послание от неприятельского вождя, который прислал ему птицу, мышь, лягушку и пять стрел, и один из персидских вельмож, знакомый с обычаями и привычками противника, объяснил их следующим образом: «Если вы, персы, как птицы не улетите в небо, или как мыши не зароетесь в землю, или как лягушки не поскачете в болото, то не вернетесь назад, пораженные этими стрелами». На отступающие войска Дария, который первоначально, по-видимому, намеревался вернуться в Азию в обход Кавказа, постоянно обрушивались их внезапные и молниеносные атаки; и персы избежали полной и окончательной гибели от рук скифов только потому, что те были обмануты ложными сведениями о том, в какой части Дуная Дарий собирался переправиться на другой берег. По этой причине они собрались крупными силами выше по реке, чтобы воспрепятствовать его переправе; а персидский царь тем временем повел войско на переправу в другой точке и благополучно вернулся на свои корабли с разбитыми остатками своего когда-то несметного полчища.

Этот поход Дария имеет превосходную параллель в походе Наполеона, который отправился на ту же империю спустя века, – предприятии, которое было осуществлено одним из величайших полководцев и одной из превосходнейших армий своего времени, но имело куда более катастрофические итоги.

В 327 году до Рождества Христова Александр Македонский захватил Согдиану; сделав Яксарт (Сырдарья) границей своих далеко простершихся владений, он пересек реку с армией своих македонцев и вторгся в страну скифов, которые угрожали основанной им Александрии Эсхата, ныне известной как Худжанд. Некоторые пограничные племена покорились ему; но Ариан и Квинт Курций рассказывают, что прославленная дисциплина и храбрость его закаленных в боях ветеранов оказали столь малое действие на диких и неподатливых скифов, что Александр был вынужден стремительно отступить и обратить свое оружие против врага, куда менее доблестного и менее способного к сопротивлению. Более того, Курций говорит, что македонцы понесли столь огромные потери в некоей битве, что любой, кто хоть словом упоминал о произошедшем, навлекал на себя гибель, поскольку внезапность, с которой атаковали скифы, и скорость, с которой они удалились в непроходимые пустоши, привела армию захватчиков в полное смятение. Один из его преемников – Селевк Никанор впоследствии попытался соединить Дон и Волгу каналом, в последующие века за тот же проект заново брались султан Селим II в 1569 году и Петр Великий в 1697-м, хотя никому из них так и не удалось добиться успеха[11].

В 250 году до Рождества Христова скифское племя основало Парфянское царство, просуществовавшее независимым и мощным государством в течение пяти веков.

Но хотя скифы, по имени которых названа страна, являются первым народом России, известным греческим авторам[12], все же древнейшими ее обитателями, по всей вероятности, были савроматы или сарматы, с которыми их часто путали. Нет сомнений, что это прямые предки современных славян; однако среди историков бытует множество разнообразных мнений относительно их происхождения, причем одни утверждают, что это была колония мидян[13] или кельтское племя, а другие – что они были остатками хананеев, изгнанных Иисусом Навином из Палестины. Третьи еще предполагают, что это было скифское племя или потомки скифов и народ амазонок, описанных Гиппократом, женщины которого скакали верхом, стреляли из лука и метали копья, и ни одной не позволялось выйти замуж, прежде чем она убьет трех врагов в бою; а Геродот, который является источником последней из упомянутых теорий, рассказывает, что скифы, оказавшись не в силах победить этих женщин-воительниц на поле боя, женились на них и таким образом два народа смешались.

Но независимо от того, были сарматы кельтским племенем или нет, по-видимому, примерно в то время они были завоеваны скифами и оттеснены на запад; и существует вероятность, что название Россия происходит от одного из их племен – роксоланов, которых Страбон помещает на северо-восточной оконечности Европейской Скифии. Они были изгнаны в эти бесплодные края с берегов Дуная, когда, спустившись со своей изначальной родины на равнинах между Волгой и Доном, они вторглись в пограничные провинции Римской империи. Их нравы и обычаи весьма напоминали скифские, вероятно перенятые ими от завоевателей; а от своих соседей – светловолосых тевтонов они отличались смуглой кожей и темными волосами, просторными одеждами (костюм включал штаны), большим распространением рабов среди них, малым уважением, которое они питали к своим женщинам, многоженством и конницей, составлявшей основу их военной силы; тогда как тевтоны в основном воевали пешими, носили облегающую тело одежду и не знали рабства, и у них ни одному мужчине не разрешалось иметь более одной жены. Гиббон говорит о первом народе: «Между разнообразными отраслями человеческого рода сарматы выделяются тем, что с нравами азиатских варваров соединяют наружность и телосложение древних обитателей Европы. Сообразно с различными случайностями мира или войны, союзов или завоеваний сарматы иногда теснились на берегах Танаиса, а иногда разливались по огромным равнинам, расстилающимся между Вислой и Волгой. Их бродяжнические передвижения вызывались заботой о многочисленных стадах, страстью к охоте и склонностью к войне или, скорее, к грабежу»[14]. Подобно скифам, их передвижные лагеря или города, где обычно жили их жены и дети, представляли собой всего лишь большие плетеные повозки, запряженные волами. В бою сарматы применяли короткие кинжалы, длинные пики и тяжелые луки с отравленными стрелами; и во время похода, как правило, вели за узду одну или двух запасных лошадей[15], причем конница составляла всю их военную силу, что позволяло им наступать и отступать с быстротой, которая заставала врасплох часовых и позволяла скрыться от преследования далекого врага. По причине недостатка железа в их стране они изготовляли нагрудники из лошадиных копыт, способные выдержать удар дротика или меча, и сжигали тела своих мертвецов, за исключением вождей. Они владели огромными стадами и табунами и делились на несколько племен: роксоланов, карпов, языгов, метанастов и лимигантов, а под именем славян впервые упоминаются около IV и V веков.

Фигура сармата на колонне Траяна изображена в высокой конической шапке и длинных штанах, что весьма напоминает одежду русского крестьянина; а Приск, римский посол при дворе вождя гуннов Аттилы, упоминает, что у некоего знатного человека из скифов или сарматов, которого он там видел, голова была обрита – этот обычай преобладал в Польше вплоть до начала XIX века.

Сарматы поклонялись солнцу и луне, воздуху и множеству божеств более низкого ранга. Это был весьма стойкий народ, и враги и современники обвиняли их в том, что они – самые распутные среди варваров. Они несколько раз вторгались в Римскую империю в III и IV веках, а Марк Клавдий послал 8 тысяч языгских всадников в Британию.

Кроме скифов, к которым древнегреческие авторы, по-видимому, причисляли только татарские народы Скифии и сарматов, то есть предков славян, Геродот упоминает еще несколько царств и народов, существовавших в его время в Скифии, у многих из которых мы замечаем некоторые нравы и обычаи, дающие нам возможность отождествить их с их потомками, населявшими те же области в более позднюю эпоху. По описанию Геродота, среди древнейших обитателей этих краев, населявших ту часть России, которая ныне зовется Подольем, были будины, вероятно принадлежавшие к финнам. В их области греки основали колонию, возделывали землю и поставляли в Грецию зерно; по их утверждениям, будины занимались волшбой и имели обыкновение раз в год оборачиваться волками, после чего несколько дней рыскали в таковом обличье, а потом возвращались в человеческий вид. То же обвинение в колдовстве постоянно выдвигали против финнов и в Средние века; всем знакомы сказки об оборотнях, которые, пожалуй, произошли из этих преданий. Исседоны, по-видимому тождественные игурам, были, как сообщает нам Геродот, цивилизованным народом, проживавшим далеко на востоке; за ними, на севере, находилась местность, непроходимая по причине того, что там постоянно падали наземь белые перья[16], а справа от них располагалась земля стерегущих золото грифонов. Среди самих скифов, разделенных на множество царств или племен, тот же греческий автор отдельно отмечает меланхленов, которые всегда одеваются в черное; агафирсов, у которых страна изобилует золотом и которые носят украшения и особо известны своей изнеженностью; и аргиппеев, чье название происходит от диких белых лошадей, во множестве обитающих в их краю, расположенном на Волге и Доне; а обо всем народе он замечает, что «скифы, как и другие народы, также упорно избегают чужеземных обычаев», причем каждая провинция твердо придерживается собственных. Анархасис, знаменитый философ и брат их царя, побывав в Греции и возвратившись на родину, пожелал ввести некоторые греческие обычаи среди соотечественников, но этой попыткой навлек на себя их недовольство и распрощался с жизнью, погибнув от собственных рук жестокого царя страны, а сына скифского царя Скила, воспитанного матерью-гречанкой, вскоре после восшествия на престол постигла такая же судьба за аналогичное прегрешение. Примерно в тот же период жило несколько мудрых и образованных скифов, чьи имена пользовались уважением даже у греков, главой которых, видимо, был Анахарсис, современник Солона и Децима; а одно из прекраснейших произведений Лукиана названо по имени скифского врачевателя Токсариса[17].

Скифы поклонялись нескольким божествам, главным из которых и единственным богом, кому они приносили жертвы и возлияния, был Марс; а у многих более диких племен он был единственным божеством и обычно изображался в виде обнаженного меча.


Глава 3.

Азиатские скифы. Гунны. Аттила

Общее внешнее впечатление от окружающей местности на протяжении всей Татарии, или Азиатской Скифии, чрезвычайно напоминало тоскливые и монотонные русские степи. Хотя на севере и западе их пересекают высокие хребты изломанных, почти неприступных гор, часто заросших высокими, густыми лесами; вся центральная часть совершенно плоская, летом покрыта почти одной лишь травой и вереском, а зимой – глубоким, смерзшимся снегом, и суровость климата на этой сравнительно умеренной широте объясняется ее большим возвышением над уровнем моря. В земле халхов многочисленные реки оживляют богатые равнинные пастбища; но в Монголии вода – редкость, поскольку ручьи и реки теряются в солончаках пустыни, и вдоль самых хоженых дорог выкопаны колодцы, которыми пользуются караваны. В том краю редко можно встретить дерево, лишь ползучие заросли колючего кустарника, редкие пучки вереска и короткую, жесткую траву; но порой ландшафт разнообразят глубокие овраги и скалистые ущелья; бессчетное число диких животных бродит по степи; орлы и стервятники, фазаны и множество певчих птиц парят в воздухе; а в долинах Алтайских гор прячутся тигры и волки, и те и другие знаменитые в этих местах своей свирепостью.

Татары, или туранцы[18], населявшие эти края с самых древних времен, сами произошли от Тюрка и Тата, которые, по их утверждению, были сыновьями Иафета. Огуз-хан, один из их вождей и, очевидно, Мадий у Геродота, пришел с войной в Сирию в первой половине VII века до Рождества Христова и дошел до самого Египта; персидские поэты воспевают великолепие и славу туранского царя Афрасиаба, соперника и неприятеля их героя Рустема; а его преемники вели множество кровавых войн с персами и другими народами Южной Азии. Однако их ранняя история покрыта завесой тайны; все, что нам о них известно из тех эпох, содержится в полуапокрифических летописях китайцев; и хотя они периодически объединялись в одну великую империю и достигали значительных успехов в культуре и цивилизации, они так и не продвинулись дальше определенной точки и впоследствии вернулись к своим старинным местам обитания и кочевой, пастушеской жизни.

Еще в ранний период они разделились на множество разных племен, которые постоянно воевали друг с другом и окружающими народами и самыми яркими из которых были гунны, игуры, тюрки и татары, причем это последнее именование европейцы в Средние века применяли ко всему народу, исключительно по той причине, что их воины шли в авангарде монгольской армии, когда в 1224 году сын завоевателя Чингисхана вторгся в Европу. Но до христианской эры самой первой и могущественной туранской народностью были гунны[19] или хунну. Они населяли обширную область страны, лежащей между северной стороной Великой Китайской стены и сибирским озером Байкал, и, по китайским хроникам, их возглавлял правитель, которого они звали титулом танжу, или солнце небесное, еще в 1253 году до нашей эры, причем власть передавалась в его семье по наследству, и его род происходил от династии Ся, Третьей династии, правившей Китаем.

У гуннов главным объектом поклонения было солнце, и каждое утро танжу и его народ простирались перед ним ниц[20]; а по вечерам они воздавали те же почести луне, относясь к ней почти с таким же благоговением и преклонением. Они часто оказывались грозными противниками для Китайской империи и соседних воинственных народов, большинство из которых они покорили и присоединили к своим владениям; среди прочих были игуры, отличавшиеся своим знакомством с письменностью, которую от них переняли другие татарские племена, так что она по сию пору у них в ходу. Наконец, в 213 году до христианской эры, спустя века вражды и военных действий, китайский император Хуанди приказал возвести огромную стену для защиты от их постоянных набегов – преграду длиной в девять тысяч километров, которая по сей день стоит свидетельством той необходимости, что заставила их осуществить столь трудную, колоссальную задачу. Затем они обратили оружие против юэчжи, или гетов, которые обосновались на восточных берегах Каспийского моря, и танжу гуннов Лао, убив вражеского вождя, сделал из его черепа чашу для питья, носил ее подвешенной к поясу и пускал по кругу, пируя со своими полководцами. Геты, которых за четыреста лет до того гунны оттеснили от границ Китая, после этого поражения снова покинули свою страну и отправились на юг к брегам Инда. Там их атаковали парфяне, и после продолжительной войны они обосновались в Бактрии и Согдиане, где греки стали называть их индоскифами; и Страбон упоминает, что, вместо предания умерших огню, они держали специальных собак, чтобы пожирать трупы, каковой обычай до наших дней распространен среди татар в тибетских городах. «Поэтому, – говорит греческий автор, – около города не видно могил, зато в самом городе (говоря о столице) встречается множество человеческих костей».



Однако оборона китайцев, построенная с таким трудом и искусством, оказалась малопригодной для сопротивления их неугомонному и грозному врагу; и в 206 году до христианской эры гунны снова вторглись в Китай и основали династию Хань, которая произвела на свет нескольких из самых прославленных и образованных монархов. Пятый из них, по имени У-ди, стал главной причиной их гибели, ибо, вооружившись против товарищей собственных предков, он со страшной жестокостью отбил новый набег гуннов и, проникнув вглубь их страны с хорошо снаряженным и дисциплинированным войском, в конце концов принудил их танжу к покорности и заставил его выплачивать дань и признать власть китайского предводителя. Они были еще более ослаблены разделением своего отныне побежденного и обедневшего племени, и один из их правителей, то ли из страха перед окружавшими их врагами, которые не давали им покоя, ведь их могущества уже никто не боялся, то ли от стремления к независимости и желания добиться верховной власти, отступил на юг во главе 50 тысяч семей, с которыми основал отдельное государство, предоставив своим прежним соотечественникам сражаться за каждую пядь родной пустыни. Северные гунны оставались вместе примерно еще пятьдесят лет, пока со всех сторон на них наседали враги; их страна была истощена голодом, и они полностью утратили свою мощь в первые века христианской эры, просуществовав, как сообщают нам китайские хроники, в течение тринадцати веков. Около 200 тысяч человек нашли приют в Китайской империи, в которую поступили на военную службу и где они поселились в основном в провинции Шэньси, и 100 тысяч человек остались в собственной стране; но самые воинственные и мощные племена, предпочтя дикую вольницу в бесплодных и мерзлых землях севера покорности какой-либо чужеземной власти, ушли за Алтайские горы в Сибирь[21]. Одна часть этого народа поселилась на равнинах восточнее Каспия, где их назвали эфталитами, или белыми гуннами, и, выдавив своих прежних противников гетов в Европу, основали царство, которое просуществовало несколько сотен лет, после чего было разрушено новым вторжением татарских захватчиков; представляется, что к тому времени оно достигло значительного прогресса в цивилизации. У них было постоянное правительство, они подчинялись одному монарху и писаному кодексу законов. Горго, впоследствии названный Хорезмом, стал их столицей и резиденцией царя, чей трон украшали изумруды и чей двор отличался величайшей пышностью, однако они сохранили простую веру предков, пока последователи Мухаммеда не подчинили их силой оружия. Друг с другом, как и с соседними народами, они вели дела справедливо, уважали заключенные договоры о мире и требования человечности во время войны, редко совершая набеги в соседние области, разве что в ответ на провокацию, причем неизменно доказывали, что еще сохранили свою старинную доблесть, и включили в перечень своих побед берега Инда и границы Синда. Среди них был распространен весьма своеобразный обычай: каждый из их великих людей, по обыкновению, выбирал двадцать или более спутников, которые пользовались его богатствами и разделяли с ним утехи на протяжении всей его жизни, а после его смерти всех их погребали заживо в той же могиле; обычай этот происходил из веры в то, что этим самопожертвованием они гарантируют себе, что останутся вместе со своим покровителем и на том свете, где, как и на этом, смогут вечно развлекаться охотой и пирами[22]. Когда персидский царь Пероз предъявил несправедливые притязания на их страну, в которую вторгся с большим войском, и принялся ее опустошать, они выступили против него, причем их конницу поддерживали 2 тысячи слонов, и разгромили персов в ожесточенной битве, в которой пленили и вражеского царя; его они отпустили, когда он согласился покориться им и простерся ниц перед их царем и смиренно поцеловал его ноги. Однако, возвратив себе свободу, Пероз снова вторгся в земли гуннов, и в этом втором походе персидский царь потерял и войско, и собственную жизнь, тридцать сыновей и необъятное количество добычи, а победители овладели всей Персией и держали ее в подчинении два года и обязали Кавада, сына и наследника Пероза, выплачивать им дань. Другая часть гуннов обосновалась в мерзлых пустошах Сибири, где они вскоре распрощались с последними остатками цивилизованности, которой когда-либо обладали. Даже в XIII веке равнины на восточном берегу Волги по-прежнему назывались Великой Венгрией[23], и ее жители, чье царство продержалось до тех пор, пока не было сметено монголами, все еще говорили на своем языке. Предполагают, что вторгнуться в Скифию их заставило давление других татарских народов на окраинах их территории; и в 376 году нашей эры они со всеми своими стадами и табунами отправились за Волгу и выгнали славянский народ аланов, остатки которого нашли прибежище на Кавказе, где по сию пору живут их потомки под именем осетин. Несколько готских племен обосновались при христианских епископах и в течение многих лет мирно и благополучно проживали в крепко отстроенных деревнях, возделывая землю Южной России. Их поля и жилища были сожжены и разорены гуннами, которые, как говорят, не умели пользоваться огнем, кроме как для опустошения стран, по коим они проходили, и которые, заставив остготов отступить за Днестр, вынудили вестготов добыть у императора Валента разрешение поселиться во Фракии; их дикая и пугающая наружность вызывала в сердцах противника почти такой же ужас, как и причиняемые ими чудовищные разорения. Историки того времени сообщают нам, что от иных представителей человеческого рода они отличались широкими плечами, плоскими носами и мелкими, глубоко посаженными черными глазами, а также тем, что были почти лишены растительности на лице, чем чрезвычайно походили на современных татар; и перед ними по Европе неслась жуткая молва о том, что они будто бы демоны или погибшие души, бегущие от вечной кары[24]. Вонзенный в землю обнаженный меч был у них единственным предметом религиозного культа; они украшали лошадиную упряжь вражескими скальпами, а когда к ним приближалась старость или болезнь, сами лишали себя жизни. Иордан рассказывает, что они питались одними только корнями и сырым мясом и всегда ели верхом на своих лошадях, едва ли когда-либо спешиваясь (из-за чего, по всей вероятности, историк Зосим написать, что они не умели ходить), и не имели ни палаток, ни домов, испытывая к ним столь непреодолимое отвращение, что называли их склепами для живых и всегда спали под открытым небом.

Вторжение гуннов вытеснило готов в изнеженную и утопающую в роскоши Римскую империю, которая в то время практически была не способна противостоять столь мощному потрясению; однако нашествие варваров на время остановилось, а междоусобные распри вождей истощили силу их народа, из-за чего он пришел в бездействие; и лишь шестьдесят лет спустя, когда враждующие группировки были объединены твердой рукой и искусной политикой их прославленного вождя Аттилы, гунны снова стали представлять угрозу для Западной Европы.

В правление императора Восточной Римской империи Флавия Аркадия банда этих охотников до сокровищ разорила провинции Малой Азии, откуда они привезли богатую добычу и бесчисленное количество пленников. Они пересекли Азовское море, проникли тайными путями по берегам Каспийского, перешли горы Армении, переправились через Тигр и Евфрат и оккупировали Киликию и христианский город Антиохию. Египет затрепетал при приближении захватчиков, а в Иерусалиме монахи и тьма паломников, спасаясь от их яростного нашествия, поспешно уплыли из Святой земли. Однако, уйдя с прямой дороги на Палестину и наступая по равнинам Мидии, они встретились там с персидской армией, обладавшей превосходящей силой и дисциплиной, и, вынужденные отступить, вернулись к своей погибели в родную землю, потеряв почти всю добычу, но только не свое неутомимое честолюбие.

Аттила, или Этцель, сын Мундзука, получивший от своих врагов и союзников прозвище Бич Божий, который похвалялся тем, что там, где ступало копыто его лошади, уже не росла трава, сменил своего дядю Ругилу в качестве соправителя гуннов вместе со своим братом Бледой, которого он, однако, вскоре лишил и трона, и жизни, как говорят, по примеру Ромула, основателя Рима, убившего своего брата Рема. Его черты, как рассказывает готский историк, несли на себе печать его происхождения: маленькие, глубоко посаженные глаза, плоский нос, смуглая кожа и редкие волоски вместо бороды, широкие плечи и приземистое, кряжистое, непропорциональное туловище, хотя и чрезвычайно мускулистое. «В гордой походке и манере себя держать, – говорит Гиббон, – выражалось сознание его превосходства над всем человеческим родом, и он имел обыкновение свирепо поводить глазами, как будто желая насладиться страхом, который он наводил на окружающих. Однако этот дикий герой не был недоступен чувству сострадания: враги, молившие его о пощаде, могли положиться на его обещания мира или помилования, и подданные Аттилы считали его за справедливого и снисходительного повелителя. Он находил наслаждение в войне; но после того как он вступил на престол в зрелых летах, завоевание севера было довершено не столько его личной храбростью, сколько его умом, и он с пользою для себя променял репутацию отважного воина на репутацию предусмотрительного и счастливого полководца».

После того как он победил своих врагов в Азии, подчинил царства персов и мидян и принудил к покорности всех правителей от Дуная до Китайской стены, эмиссары императора Феодосия предприняли покушение на жизнь царя гуннов, чем навлекли гуннское войско на Константинопольскую империю. Аттила разорил восточные области Рима вплоть до окраин Византия, где пятьдесят восемь башен не устояло пред штурмом захватчиков, и заставил кесаря заключить мир на самых унизительных условиях, причем Феодосий согласился отныне выплачивать дань гуннам и те вернули несметное число захваченных в плен византийцев за сумму, которая позволила бы вести долгую и славную войну. Основав свою столицу на равнине к северу от Дуная, в Венгрии, близ современного города Токая, вождь-победитель, который, по рассказам венгров, заложил основание Буды, поселил своих придворных, жен и приверженцев в селении из деревянных хижин, где окружил себя поэтами и менестрелями и принимал послов от всевозможных суверенов Европы и Азии, приняв титул Аттилы, потомка Нимрода, царя царей и владыки гуннов, готов, данов и персов[25]. Римский посол Приск оставил нам подробный рассказ о том, как его принимали при дворе у гуннов; порывистые жесты, не вязавшиеся с суровой и неподвижной мрачностью их монарха, чье лицо никогда не расслаблялось до выражения радости или веселья ни при звуке песен, которые пели в его хвалу придворные музыканты, ни нелепых речей и ужимок его шутов, мавританского и скифского, и оно смягчилось лишь при появлении его младшего, самого любимого сына Эрнака, которого он нежно обнял и к которому, предрекая ему славу и победы, превосходящие его собственные, он выказывал привязанность, казалось бы несовместимую с его обычным свирепым, неподатливым и суровым нравом. Его дворец, окруженный стеной с высокими башнями, не был лишен некоторых архитектурных претензий на красоту. Он опирался на резные колонны весьма любопытной и своеобразной работы, при нем же находилась баня; и все поселение представляло собой страннейшую мешанину роскоши, грубого великолепия и варварства. Превосходнейшие ковры из Персии устилали палатки, драгоценнейшие камни усыпали наряды гуннов из вышитого шелка, а столы их были уставлены золотыми блюдами и кубками. Один Аттила придерживался простоты предков и, подобно им, трапезничал верхом на коне самой грубой пищей, которую придворные, проводившие свои пиры в одном зале с вождем, подносили ему с серебряного стола на деревянной тарелке. На пирах, где довелось присутствовать Приску, вождь готов сидел одесную, а римские послы – ошую монарха, и, вероятно, именно левая сторона считалась почетным местом, как это остается и по сей день у китайцев и большинства татарских народов.

В 447 году гунны снова вышли из своего венгерского приюта и обратили оружие против римских провинций в Западной Европе. Аттила повел своих приверженцев в сердце Галлии и, гоня перед собой воинственных франков под началом их короля Меровея, дошел до самого Орлеана, который он обступил и взял в тесную осаду. Но римский губернатор Аэций собрал громадную армию из готов, вандалов, франков и почти всех народов от Вислы до Атлантики, на преданность которых Рим претендовал или которые забыли о римском угнетении перед лицом угрозы от общего врага. Аттила вновь переправился через Сену и столкнулся с силами неприятеля на равнинах Шалона[26]. Перед тем как вступить в битву, царь гуннов посовещался со жрецами и предсказателями относительно ее исхода, и они предрекли ему поражение, но зато и смерть его главному противнику. Однако Аттила, твердо вознамерившись либо доблестно принять свою участь, либо преодолеть судьбу благодаря неустрашимости своих ратников, выступил перед ними с воинственной речью и постарался стряхнуть с них непривычный упадок духа, напомнив им о прежних подвигах и храбрости. «Воины, которым покровительствуют Небеса, – воскликнул он, – остаются невредимыми среди неприятельских стрел!.. Я сам брошу первый дротик, а всякий негодяй, который не захочет подражать примеру своего государя, обречет себя на неизбежную смерть». Возглавив центральную колонну, Аттила самолично повел воинов в атаку, но в ходе ожесточеннейшей битвы, в которой на поле боя полегло 100 тысяч гуннов и 60 тысяч их противников, гунны были вынуждены отступить и, добравшись до лагеря, приготовились сжечь себя, своих жен и сокровища, нежели сдаться или попасть в руки римлян. Однако победа Аэция была куплена слишком дорогой ценой, чтобы он смог преследовать беглецов или продолжать войну, и Аттила в конце концов покинул Галлию без дальнейших препятствий и пронесся разрушительным ураганом по всей Южной Германии и Северной Италии. Гунны разграбили и сожгли дотла города Альтин, Конкордию, Падую, Виченцу, Верону и Бергамо, но пощадили города и жителей Милана и Павии, так как те покорились своим жестоким завоевателям без сопротивления. Найдя в королевском дворце Милана картину с изображением одного из римских императоров на его троне, у ног которого простерлись на земле князья Скифии, Аттила приказал художнику переписать фигуры, так чтобы императоры вереницей просителей выстроились перед скифским самодержцем, выкладывая у его ног золото из мешков в уплату дани.

Разграбив весь север Италии, гунны направились к Риму под предлогом освобождения из плена Гонории, сестры императора Валентиниана, которая, движимая честолюбием или завистью к брату, послала Аттиле предложение своей руки, а когда римляне раскрыли ее замысел, была помещена в строгое заключение.

Подойдя почти к самым воротам Вечного города, Аттила приготовился разбить лагерь на небольшом расстоянии от его стен, прежде чем приступить к осаде, как вдруг его продвижение остановил папа римский Лев, отважно выступивший из города в своем священническом облачении и сопровождаемый всего лишь немногими безоружными прелатами. Подойдя к царскому шатру, глава и владыка всего христианского мира строго обличил варвара-самодержца и произвел на разум Аттилы столь мощное впечатление своим величественным видом, храбростью и красноречием, с которыми он смело воспретил вождю сделать хоть еще один шаг дальше и дерзнуть осквернить своими кровавыми бесчинствами город, освященный мученичеством святых Петра и Павла, что гунн согласился отказаться от своих планов и, развернувшись вместе с войском, вскоре после того оставил Италию и возвратился в свою деревянную столицу.

Вскоре после этой кампании Аттила прибавил к и без того уже многочисленному сонму своих жен прекрасную деву по имени Ильдико и с большой помпой отпраздновал бракосочетание в своем задунайском дворце, но в брачную ночь его прислужников разбудили громкие крики и плач его невесты, и, войдя в его спальню, они увидели, что их владыка скончался из-за разрыва кровеносного сосуда; некоторые авторы рассказывают, что это было действие яда, поданного ему в кубке во время свадебного пира по наущению молодой жены, не желавшей этого брака; но его приверженцы всегда упрямо отрицали эти слухи, не в силах смириться с мыслью, что их герой, на которого они взирали почти как на божество, пал от руки человека. Его останки положили в три саркофага из золота, серебра и железа, и гунны оплакивали его кончину по своему дикому обычаю – отрезали себе волосы и наносили раны на лица; и, похоронив его втайне, ночью, они положили с ним в могилу самую ценную часть награбленных богатств, которые он вырвал у покоренных городов и завоеванных народов; причем пленников, вырывших ему могилу, бесчеловечно умертвили на том же месте[27]. Могущество гуннов ненадолго пережило их покойного великого вождя. Эллак, старший сын Аттилы, потерял жизнь и венец в битве с готами на берегу реки Нетад в Паннонии. Его брат Денгизих еще пятнадцать лет держался на берегу Дуная против народов, бывших рабами его отца, но затем, вторгшись в Восточную империю, он пал в битве, и его голову, отделенную от бесчувственного трупа, привезли в Константинополь и выставили на Ипподроме напоказ грекам. Ирнак, младший и любимый сын Аттилы, впоследствии со своей ордой и приверженцами брата удалился в сердце Малой Скифии, где они вскоре были подавлены новым потоком захватчиков – игуров, которые, хлынув из заледеневших областей Сибири, в конце концов потушили пламя империи гуннов.


Глава 4.

Игуры. Авары. Болгары. Славяне. Хазары

Страна огуров, или игуров[28], вероятно исседонов Геродота, которые после гуннов были самым могущественным народом среди татар Древней Азии, охватывала ту территорию на границе Алтая, что питается реками Селенга, Туул и Орхон. Их первой религией, вероятно, был шаманизм[29], но впоследствии они, по всей видимости, приняли веру Будды, поскольку, когда буддийский паломник Фасянь посетил их страну в 399 году христианской эры, именно она преобладала там, ибо он нашел у них 4 тысячи монахов, или лам. Их общество делилось на три сословия, или касты: охотников, пастухов и землепашцев, причем две первых считались самыми почетными; а по Левеку, до своего упадка они добились значительных успехов в развитии искусств и наук. «Именно этот народ, – говорит французский автор в «Истории России», – приобщил к ним, как и к искусству письменности, другие татарские народы, а вероятно, и многие другие. Пожалуй, именно им мы обязаны астрономическими наблюдениями, ведь они, произведенные в более северном климате, нежели климат того древнего народа, который оставил нам их, никак не могут быть плодом его труда[30]. Это доказывает, что в чрезвычайно далекие эпохи на севере проживал образованный народ, память о котором для нас утеряна, хотя мы и пользуемся его научными знаниями». Высказывалось предположение, что третий язык на обнаруженных в Ассирии клиновидных надписях – это угрский, или игурский; и если так, то они должны были вторгнуться в эту страну или иметь с ней какие-то сношения еще за много лет до Рождества Христова. Пока империя гуннов доминировала в Центральной Азии, игуры находились под их властью, но вследствие упадка гуннского могущества освободились от иноземного ярма и в течение некоторого срока сохраняли независимость. В начале VI века император Юстин отправил посольство к их хану; и, добравшись до ханского лагеря из шатров и повозок, временно разбитого у истоков Иртыша, римские послы были вынуждены совершить обряд очищения – пройти между двумя кострами, прежде чем предстать пред взорами татарского владыки. Изгнав гуннов из Сибири в Европу, игуры, в свою очередь, пали перед нашествием аваров, еще одного татарского племени; и в конце концов, после продолжительной и ожесточенной борьбы, в одной решающей, сокрушительной битве хан вместе с 3 тысячами своих подданных, лучшими военачальниками и всеми знатными сородичами и воинами своего дома был убит. После такого поражения около 20 тысяч игурских воинов, покинув свою родину, поселились на северо-востоке России и с азиатской стороны Урала, где вместе с другими финскими племенами впоследствии основали далекое торговое царство Бьярмаленд, или Пермь, которое долго поддерживало тесные торговые связи с Северной Азией и Европой. Остальная часть народа, оставшаяся в Татарии, частично вернула себе мощь через несколько лет после этого события, и это положение просуществовало до 1125 года, когда они пали под гнетом кереитов, бывших в то время доминирующей империей Центральной Азии.

Потомки приверженцев Аттилы в VI веке стали известны под именем болгар, и в ту эпоху они делили со славянами территории России и Польши. Страну на Волге называли по этому народу Великой Болгарией, а сами жители звали ее Хунгарией (Венгрией). Впоследствии они основали царство на берегах Дуная, а в VII и VIII веках христианской эры часто терзали набегами и вторжениями Восточную Римскую империю.

Название Sclavi, склавы, появляется в трудах армянского историка Мовсеса Хоренаци, который жил и работал в V веке; но славяне, чьи земли теперь протянулись от Тихого океана до Адриатического моря, впервые упоминаются под таким обозначением у готского автора Иордана и его современника Прокопия, историка в правление Юстиниана, который называет их склавинами. Это имя происходит от слова «слава»; и Притчард наряду с другими этнологами исходит из того, что они, вне всяких сомнений, были потомками сарматов. Гиббон говорит о них: «Но та же самая раса славян, как кажется, во все века удерживала за собою господство над теми же самыми странами. Их многочисленные племена, как бы они ни были отдалены одно от другого или как бы ни была сильна между ними вражда, говорили одним языком (который был груб и необработан) и распознавались по своему наружному сходству; они не были так смуглы, как татары, и, как по своему росту, так и по цвету лица, имели некоторое сходство с германцами. Четыре тысячи шестьсот их деревень были разбросаны по теперешним провинциям России и Польши, а их хижины строились на скорую руку из неотесанных бревен, так как на их родине не было ни камня, ни железа… Их овцы и рогатый скот были крупны и многочисленны, а поля, которые они засевали пшеницей и птичьим просом, доставляли им, вместо хлеба, грубую и менее питательную пищу… Они сражались пешими и почти нагими и не носили никаких оборонительных доспехов, кроме тяжелого щита; оружием для нападения служили для них лук, колчан с маленькими отравленными стрелами и длинная веревка, которую они ловко закидывали издали и затягивали на неприятеле в петлю». Как и древние скифы, они ритуально предавали мертвецов огню и вдов сжигали на погребальном костре с их покойными мужьями, а также, если хоронили человека богатого или знатного, заживо зарывали раба, чтобы у покойника в загробном сразу же был слуга. «Склавены, – говорит Прокопий, – поклоняются одному Богу-громовержцу. Они полагают его единым правителем вселенной и приносят ему в жертву волов и всяческие прочие приношения. Подобно же они поклоняются рекам и нимфам и некоторым другим низшим божествам; всем им приносят приношения и жертвы и по ним предсказывают будущее». Они также поклоняются солнцу, луне и бурям, называемым Погодой, и в своих капищах изображают злых духов в виде льва, и приносят человеческие жертвы, обычно пленников, своему священному огню, который они поддерживают всегда горящим, в честь бога грома Перуна, а если жрецы не уследят за огнем, то их карают немедленной смертью. Как у сарматов, у славян в обычае многоженство, и мужья держат их в самом крайнем подчинении, тогда как все их дети мужского пола посвящаются войне; но если, по их мнению, рождается слишком много, их разрешается убивать, как и дряхлых и немощных людей, как по сию пору в обыкновении и у индусов, которых собственные дети часто бросают умирать по причине крайней нужды. Тем не менее обычно к мнению стариков они прислушивались уважительно и благоговейно, и каждое племя или деревня существовало как отдельная республика, над которой едва ли не абсолютной властью обладали старейшины общины. Они были гостеприимны до крайности, и у них бытовал закон, позволяющий бедняку украсть у своего богатого соседа, если у него не хватало средств на то, чтобы как следует принять гостя. Их древнейшие хроники повествуют, что они владели искусством музыки и поэзии; и в VI веке депутация, посланная от северных славян к императору Константинополя, поведала ему, что они получают высочайшее наслаждение от музыки и что, отправляясь в путь, редко обременяют себя оружием, но всегда берут с собой лютни и арфы собственного изготовления. В военные походы они нико гда не выступали без музыки; и Прокопий сообщает нам, что однажды в 592 году они настолько погрузились в свои развлечения прямо на глазах у врага, что греческий военачальник ночью застиг их врасплох, прежде чем они смогли предпринять какие-либо достаточные меры для обороны. До наших дней у славян дошло множество военных од и баллад, и в них «проявляется, – говорит современный автор, – буйный и своеобразный дух, они полны мифологических аллюзий, а те, что написаны в мирном ключе, особенно замечательны тихой кротостью своего характера, весьма отличающегося от изощренных и искусственных услад греческих и римских пасторалей». Иордан именует весь славянский народ собирательным названием Winidae[31]. Описав Дакию, «окруженную высокими Альпами», он прибавляет, «что по левую сторону от этих гор, у истоков реки Висла, лежит обширная область, обитаемая многочисленным народом винидов. Разные племена этого народа, – говорит он, – каждый называются по-своему; но обычно их зовут склавинами и антами». Прокопий, описывая их, замечает: «Их лица и волосы не белы и не желты и не вполне склонны к черному, но все они отчасти рыжеволосы. Они живут в жалких хижинах, выстроенных далеко друг от друга, и довольно часто меняют место жительства». Он рассказывает, что они населяют северный берег Дуная, откуда часто отправляются в набеги на правый берег этой реки; но в настоящее время они распространились по России, Богемии, Польше, Черногории и Хорватии и в течение полутора тысяч лет жили практически в тех же странах. Фигуры славян на исторической колонне в Константинополе одеты так же, как русские крестьяне более поздних времен, чьи привычки и образ жизни очень мало изменились по сравнению с предками IX века. В славянском диалекте множество халдейских, финикийских и древнеперсидских слов, и он больше напоминает санскрит, их общий источник, чем любой другой европейский язык, за исключением литовского, который тоже относится к сарматским языкам. В правление императора Юстиниана славяне и болгары непрестанно пересекали Дунай и вторгались в Восточную Римскую империю; и Прокопий утверждает, что за тридцать два года их ежегодные набеги поглотили 200 тысяч жителей Римской империи. В ходе одного вторжения они проникли за Балканы и даже пересекли Геллеспонт (Дарданеллы) и вернулись к себе на родину, нагруженные азиатскими сокровищами и трофеями; тогда как другое войско беспрепятственно дошло до пролива у Фермопил и Коринфского перешейка, причем греческие солдаты при виде приблизившихся неприятелей побросали оборонные сооружения, воздвигнутые против них императором, либо враг поднялся на стены с помощью лестниц. В другой год 3 тысячи славян переправились через Дунай и Гебр, разгромили всех римских полководцев, вышедших против них на поле боя, и без сопротивления разграбили города Иллирии и Фракии, причем и у тех и у других хватало оружия и воинов, чтобы отразить примитивно вооруженных нападающих и одержать над ними победу; и захватчики отошли назад за Дунай с бессчетным числом пленных греков. Прокопий обвиняет их в учинении чудовищнейших зверств над пленниками; однако, будучи свидетелем опустошения и бедствий, которые они причиняли своими набегами на Византийскую империю, он едва ли мог быть снисходителен в суждениях к тем, кто их совершал, и, пожалуй, преувеличил их бесчеловечность. «Более беспристрастные рассказы, – говорит Гиббон, – быть может, уменьшили бы число этих ужасных деяний и смягчили бы то, что в них было самого отвратительного… При осаде Топира, который довел славян до исступления своим упорным сопротивлением, они умертвили пятнадцать тысяч жителей мужского пола, но пощадили женщин и детей; самых ценных пленников они обыкновенно берегли для того, чтобы употреблять их на работы или требовать за них выкупа; эта рабская зависимость была не особенно обременительна, и пленников скоро выпускали на свободу за умеренную плату».

Набегам славян и болгар на Восточную империю был положен конец в следующем веке в результате вторжения в их собственную страну аваров и хазар[32]. Первые, о которых писатели той эпохи говорят, что они относились к гуннам, подчинили юг России и проникли в Венгрию и Италию; а вторые, в древности известные под именем акациров, которые в 212 году нашей эры ворвались в Армению, и их орда первоначально сопровождала гуннов и основала государство в Литве, распространились по Крыму и к северу от Кавказа, где впоследствии основали Астраханское ханство. Авторы тех веков рассказывают о литовских хазарах, что они были небольшого роста, черноглазы и похожи чертами на гуннов, тогда как астраханские хазары, бывшие, вероятно, чрезвычайно смешанной народностью, были высокими и красивыми. В 740 году иудеи, незадолго до того изгнанные из Византийской империи, обратили в свою веру их правителя Булана, который ввел закон, объявляющий это вероисповедание обязательным для всех будущих каганов, или ханов (такой титул носили хазарские монархи), причем иудейской религии в то время также придерживалось большинство знатных и высокопоставленных людей государства. Многие восточные евреи, видимо, бывали в этом царстве в надежде получить помощь, чтобы улучшить положение их соотечественников на Востоке, хотя и без успеха; но в то время было одно место, где евреи все еще пользовались уважением и равными правами, ибо образовывали большую и влиятельную группировку при дворе мавританского правителя Кордовы; и в старинном труде под заглавием Кусри или Косар, написанном на арабском языке, но затем переведенном на еврейский, встречается любопытное письмо, которое ученые иудеи считают подлинным, адресованное в 860 году рабби Хасдаем, сыном Исаака, сына Эзры, который занимал высокий пост при дворе кордовского эмира Абд ар-Рахмана, именуемого титулом амир аль-муминин, «глава правоверных», хазарскому кагану, в котором он горячо просит того прислать ему сведения о его царстве и народе.

Править хазарскому кагану помогал Совет девяти, в который равно допускались иудеи, христиане, мусульмане и язычники. Ему воздавали величайшие почести; он редко выходил из дворца, редко принимал посетителей, и аудиенция предоставлялась посетителю, только если дело его имело чрезвычайную важность. Входя к нему, все были обязаны простираться перед ним ниц и оставаться в таком положении, пока владыка не прикажет им подняться; и высокопоставленные сановники государства, если их приговаривали к казни, получали привилегию совершить самоубийство и таким образом спасти себя от позора смерти от рук палача[33]. Никто не имел права проехать мимо царской гробницы на коне, должен был спешиться, поклониться ей и продолжать путь пешком, пока гробница не скроется из вида. Их главными городами были Беленджер, ныне Астрахань, где находилось правительство, также он назывался Итиль или Нихириза; Семендер или Сарай-Баув, женский дворец, ныне Тарки; и старые Хазаран и Саркел, которые лежат на пути в Архангельск, так как с этим портовым городом и Новгородом они вели активную караванную торговлю, пока монголы не захватили равнины Дешт-и-Кипча ка, и еще множество других укрепленных городов свидетельствуют о развитии их общества, богатствах и процветании. Они особо славились производством ковров и расширили свои владения на всю Южную Россию; Каспийское море в Средневековье было известно как Хазарское озеро или море. Но в X веке их мощь пошла на убыль, из-за русских под началом великого князя Святослава они лишились части своих владений; и завоеватель разрушил их столицу, укрепленную греческими инженерами, и сверг династию иудейских каганов, хотя сами иудеи оставались весьма многочисленными в области Астрахани вплоть до гораздо более поздних времен[34]. Их силы еще до того были значительно ослаблены из-за набегов печенегов и других татарских племен; и в 1016 году к ним снова вторглись русские, которые взяли в плен их военачальника Георгия Цула, и иудейских правителей сменили христианские[35]. В 1140 году ими снова стал управлять иудей, так как рабби Исорах, знаменитый богослов, обратил в иудаизм их кагана Хосрова, но вскоре после того хазарская монархия не устояла перед непрерывными атаками половцев и других кочевых племен и в конце концов была сметена монголами под предводительством Чингисхана.

После обращения дунайских болгар в христианство этот народ завел себе более постоянное и мирное правительство и, прекратив свои набеги в Грецию, в основном объединялся с Византийской империей в войнах со славянами, хотя еще задолго до того приобрел их язык и нравы. Болгары отреклись от языческой веры примерно в середине IX века, так как во время войны, которую они вели тогда с византийским императором Михаилом III, сестра их царя Бориса (Богариса) была захвачена в плен и, как царственная пленница, перевезена в Константинополь, где к ней относились с почтением и заботой и, по ее собственной просьбе, наставили в христианском вероучении. Ее убеждение в истинности этой веры стало столь крепко, что она пожелала креститься; и когда в 845 году Византийская империя заключила мир с Болгарией и царевна вернулась в отчизну, страстно желая обратить в христианство брата и его народ, она отправила в Константинополь письмо с просьбой прислать к ней наставников, которые помогли бы ей распространять христианскую веру. В ответ на просьбу в Болгарию отправились два уважаемых епископа греческой церкви – Кирилл и Мефодий; но царь очень долго отказывался даже выслушать их доводы и твердо держался идолопоклонства. Однако он питал такое уважение к Мефодию[36], к которому сильно привязался, что оставил его в качестве друга и советника при дворе, хотя и отказывался стать его прозелитом, и, узнав о том, что Мефодий – искусный художник, пожелал, чтобы тот написал ему картину, на которой бы были изображены собранные воедино самые страшные сцены, которые только могло подсказать ему воображение. Мефодий сотворил столь пугающую картину Судного дня и так убедительно разъяснил ее сцены царю Борису, что тот не смог долее сопротивляться его доводам и согласился окреститься. Кириллу приписывают перевод Писания, которым в течение восьмисот лет почти без изменений пользовались те славянские народы – русские, сербы и черногорцы, до сих пор принадлежащие к греческой церкви. Оно впервые было отпечатано в Праге в 1519 году и, вероятно, является самым древним вариантом Библии на живом языке.

Болгария в тот период была самым развитым и коммерчески успешным государством севера и главным источником ремесленных товаров, золота и драгоценностей, возимых из Константинополя и Азии в Германию и Скандинавию. Две державы периодически заключали между собой множество договоров, регулирующих торговлю и устанавливающих размер пошлины, подлежащей уплате на греческой границе, и сообщение между ними значительно увеличилось во время длительного мира, установившегося после перехода Бориса (принявшего при крещении имя Михаил) и его подданных в Восточную церковь. Этот царь послал своего второго сына Симеона учиться в Константинополь и в 885 году отрекся от трона в пользу наследника Владимира, а сам ушел в монастырь. Однако дурные поступки нового царя и беспорядки, в которые из-за него погрузилось государство, заставили Бориса три года спустя покинуть уединение; велев ослепить Владимира и отправить в монастырь, царь-монах отдал престол Симеону и вернулся к себе в келью, где и скончался в 907 году.

В то время, хотя Константинопольскую империю называли Греческой, сами греки занимали в государстве весьма подчиненное положение. Крестьяне и землепашцы в провинциях в основном были славянами и чужеземными поселенцами, купцы и высшие классы – римлянами и принадлежали к Римской церкви. Политическая администрация в основном была сосредоточена в руках азиатов, и в течение полутора веков царица Ирина была единственной из правителей на императорском троне, кто имел чисто греческое происхождение. Династии императоров, в основном вышедших из придворных фаворитов, успешных полководцев или попросту авантюристов, редко продолжались более двух-трех поколений, и в основном они были армянами и другими азиатами, а один – Василий I – был славянином и возвысился до престола из конюхов. Да, греческий язык был официальным языком государства, но даже население смотрело на него как на ругань.


Глава 5.

Кавказ. Грузия

Кавказские[37] горы, чье изрезанные утесы и узкие долины образуют границу между Европой и Азией протяженностью более тысячи километров, населены семьюдесятью без малого племенами, и древние полагали, что они отмечают крайний предел цивилизованного мира, за которым живут неизвестные варварские народы Севера, чья страна, согласно старым верованиям Персии, служила обиталищем для последователей Ахримана, то есть олицетворенного зла, и была погружена в вечный мрак. То же предание рассказывает, что после бесконечных войн, что велись между этими обитателями Турана, или Страны тьмы, и народами Ирана, или Страны солнца, царь по имени Зулькарнайн взошел на персидский трон и, разгромив и оттеснив туранцев, построил стену вдоль Кавказа, протянувшуюся от Черного моря до Каспийского, чтобы отбрасывать и сдерживать те дикие бродячие племена, в чьей сумрачной земле, по Геродоту, драконы сторожили золото в рудниках[38]. Уже в XVIII веке путешественник Райнеггс нашел там остатки стены длиной почти 145 километров, в относительно сохранном состоянии. Точное время ее возведения покрыто завесой тайны, но многие авторы разделяют мнение, что она построена после того, как скифы проникли за горы в VII веке до Рождества Христова и завоевали Малую Азию, чтобы, насколько возможно, предохранить горные перевалы от всех будущих вторжений воинственных дикарей с севера. Кавказ образован двумя горными цепями, идущими параллельно друг другу с востока на запад, и их северные склоны, называемые Белыми горами, открытые резким и сильным порывам ветра из Сибири, суровы и неприютны, поднимаясь повсюду на высоту от 3 до 5 тысяч метров над уровнем моря, а самая высокая гора – Эльбрус достигает высоты почти 6 тысяч метров. Южный хребет, или Черные горы, не доходит до границы нетаяния снега; но все путешественники единодушно восхваляют невероятную красоту пейзажа и плодородие почвы, которая сама собой рождает великолепные виноградные лозы, тутовые ягоды и фиговые деревья, перемежающиеся южным лавром и северной березой, а в горах – самыми роскошными пастбищами для скота. Столь же великое разнообразие наблюдается и в царстве животных, и эти скалистые утесы образуют северную границу обитания шакала и южную – северного оленя; там преобладают всевозможные климаты и температуры, и, в то время как один район обжигаем зноем, другой замерзает в снегу. Зима в области, где проживают сваны, у подножия Эльбруса, продолжается почти девять месяцев в году[39].

Многие племена, которые населяют плодородные долины Кавказа и говорят на разных языках, в некоторых случаях, по-видимому, поселились там еще в самые отдаленные времена; в других были вынуждены искать в этих горах убежища от враждебных чужеземцев, изгнавших их из первоначальных и порой весьма далеких мест проживания. Клапрот обнаружил большое сходство языков некоторых кавказцев, особенно тех, на которых говорят шестнадцать черкесских племен, с финскими и самоедскими диалектами Северной России; осетины в основном считаются потомками аланов, ветви славянского народа; а кровь аваров, когда-то грозивших Европе, предположительно течет в жителях Дагестана. У чеченцев сохранилось множество предметов старинных европейских доспехов, мечей и другого вооружения, украшенного надписями на латыни, также им свойственны многие привычки и обычаи, которые больше напоминают обычаи и привычки западных европейцев, чем соседних народов Азии, что дает основания предположить, что некоторое число побежденных крестоносцев могло найти приют в этих горах, спасаясь от сарацинских мечей и темниц, и мирно поселиться среди местных жителей. Когда последователи Мухаммеда сделались владыками Персии, гебры, то есть огнепоклонники[40], древние владетели этого царства, сбежав из своей отчизны, рассеялись по многим странам Востока и, присоединяясь колониями к единоверцам, которые во множестве встречались в Грузии, обосновались на Кавказе, где неподалеку от Баку они по сей день хранят свой священный огонь в храме, посвященном прославлению солнца и поклонению ему[41].

Мегрелия, Древняя Колхида, была сценой легендарного похода грека Ясона и его спутников за Золотым руном и вместе с прилегающим районом Абхазии образовывала провинцию царства Митридата – могущественного и успешного в течение долгого времени противника Римской державы на Востоке. Тигран, царь Армении, союзник этого злополучного монарха, разбитого Помпеем за 65 лет до нашей эры, бежал на Кавказ, а Аттал, наместник Колхиды, был доставлен пленником в Рим, где в цепях украшал собой триумф надменного победителя. Абхазы, как полагал Геродот, были потомками египтян Сесостриса, который в своих завоевательных походах дошел через кавказские кручи и степи Южной Скифии до берегов Дона, поскольку во времена Геродота они были смуглыми и густоволосыми; и предание подтверждает, что египетский царь основал там ученую и культурную колонию, которая производила лен, строила корабли и составляла географические карты. Абхазы считаются одними из самых древних обитателей Кавказа, и некоторое их число служило в войске Ксеркса, вооруженные кинжалами, деревянными шлемами и кожаными щитами; и именно в этой провинции, вероятно на месте маленькой гавани Сухум-Кале[42], находился знаменитый город Диоскуриада, где, по Страбону, представители семидесяти различных народов встречались для совместной торговли и в котором давно находили приют купеческие корабли из Тира, Карфагена и Греции. Во времена Плиния, прежде чем римляне разорили страну, как утверждает этот автор, на тамошнем рынке звучало сто тридцать языков, для чего постоянно нанималось столько же переводчиков; такая обширная торговля и сообщение велись через царство Митридата с остальной Малой Азией и Грузией, Индией, Бактрией, Египтом, Италией и Грецией.

Прекрасное и плодородное Грузинское царство[43], раскинувшееся от предгорий Кавказа до границ Армении и Персии, как полагают, впервые было населено вскоре после потопа, вероятно ветвью мидян и персов, и в течение некоторого времени оно входило в их империю в качестве провинции; но грузины, называющие себя картвелами, по народному преданию, происходят от патриарха Картлоса, жившего во времена смешения языков и основавшего город Мцхету, где пребывали грузинские правители до 469 года нашей эры. До того времени самые ранние ее обитатели жили в пещерах и ямах в земле, следы которых до сих пор можно встретить в некоторых южных областях. Несколько китайских поселений, по-видимому, еще в древности появились в Грузии, как и в странах восточного побережья Каспийского моря; об их существовании упоминает Геродот, а Ксенофон говорит о Гимнии на Араксе как о восточной колонии за четыреста лет до христианской эры. Древние историки описывают китайских поселенцев мирными и цивилизованными людьми, искусными земледельцами, которые умели строить каналы и в основном занимались торговлей; а местные жители, по всей видимости, питали к ним уважение, и кавказские племена с готовностью пришли к ним на помощь в войне с армией Помпея, когда он вторгся на их землю и поджег их леса и деревни и разорил всю местность, по которой прошел[44].

Грузия, которая древним была известна под именем Иберия (вероятно, местное слово, так как ее жители называли ее Иверией), была покорена Александром Македонским во время его похода в Индию, хотя в Мцхете он встретился с упорным и героическим сопротивлением. Он сровнял с землей укрепления, очень сурово обошелся с местными и оставил управлять провинцией одного из своих военачальников – Азона; но впоследствии жители изгнали этого наместника при местном вожде Фарнавазе, или Парнаозе, который, будучи потомком их древних царей, взошел на трон около 300 года до Рождества Христова. Один из его потомков построил крепость в Дарьяльском ущелье, но в следующем веке, в 100 году до нашей эры, аланы пробились на Кавказ и овладели страной, которая затем стала данником Митридата, но после его свержения снова освободилась от чужеземного ига и много лет сохраняла независимость. Во времена Страбона, как повествует он, жители разделились на четыре отдельные касты, не считая рабов: знать, старейший представитель которой становился царем, воинство, духовенство и землепашцев, и в семьях преобладала общность владения имуществом при руководстве старейшего из домочадцев (который всегда обладал наивысшим авторитетом).

Четыре узких перевала пронизывают горы Кавказа, и Страбон называет центральный Pylae Caucasiae, то есть Кавказские Врата, иногда его также называют Дарьяльским перевалом, и во времена Страбона он был прегражден стенами и воротами, о которых Плиний говорит как о чуде природы, а Птолемей называет их Сарматскими вратами; Прокопий также коротко упоминает их и замечает, что все остальные кавказские перевалы можно перейти только пешком, но этот был доступен для лошадей и повозок. Эта местность часто была предлогом для споров между Персидской и Византийской империями, и в VI веке перевал вместе с кавказскими провинциями и Грузией перешел в руки персидского шаха Кавада, и он начал восстановление всей Кавказской стены. Но это грандиозное мероприятие было закончено лишь в царствование его сына и преемника Хосрова Ануширвана, который возвел железные ворота и башни, чтобы укрепить границу и защитить перевалы[45], и который, заключив мир с императором Юстинианом в 563 году, согласился с тем, что они должны быть открыты для восточных и западных народов, и обе державы объединились для защиты их от вторжений и набегов северных племен. Хосров также основал город Дербент, или «узкие врата», на восточном, или Каспийском, перевале, где Кавказская стена вдается на некоторое расстояние прямо в море, добавляя второй вал для защиты гавани от штормов и вражеских нападений, возведенный из камней столь колоссальной величины, что для переноски одного камня требовалось пятьдесят человек. Дербент стоит на скале и охраняется двумя башнями и семью железными воротами, построенными вместе с мечетью во время сарацинского правления халифом Харуном ар-Рашидом. Халиф сделал Дербент царской резиденцией и поставил над всеми воротами по два льва или сфинкса, которые якобы обладали волшебной силой поднимать тревогу и срывать планы неверных, постоянно пытавшихся, по утверждениям арабов, подрыть стены и проникнуть в страну правоверных последователей пророка. По Риттеру, среди мусульман Западной Азии по-прежнему распространено пророчество о том, что империя правоверных не рухнет, пока народ неверных желтолицых врагов не пробьется за эти стены. Хосров, чтобы защитить перевалы от набегов с севера, основал на Кавказе несколько феодальных княжеств, править которыми поставил наместников и поручил им оборонять ворота. Правитель области Сарир, главной среди этих государств, лежавшей к северу от Дербента, носил титул «владыки золотого трона»; и арабский путешественник Абу Хавбаль пишет о местных жителях в 960 году, что все они христиане, хотя и живут в тесном союзе с иудейской Хазарией и окружающими мусульманскими племенами; но история умалчивает о том, были ли обращены в христианство вожди гебров, посаженные на троны Хосровом, который насадил зороастризм по всей Грузии, или корону узурпировала династия правителей из Византии. Это царство просуществовало до XIII века, когда было уничтожено Чингисханом; а до того, в середине X века, русские под предводительством князя Святослава овладели западными провинциями Кавказа; хотя полтора века спустя их выгнали оттуда половцы, которые, в свою очередь, не пережили ужасного вторжения монголов.

Примерно через два века после Рождества Христова царь Грузии Аспагур принял закон, запрещающий приносить в жертву идолам детей, и идолопоклонство было окончательно отменено в правление его преемника Мириана, правившего с 318 по 360 год, через посредство рабыни-христианки, которую армянские летописцы называют Ниной. Святая равноапостольная Нина, излечив благодаря своему искусству царицу от опасной болезни, сумела убедить своих господ принять христианство. Тифлис, современная столица, был построен в 455 году царем Вахтангом Горгасали на месте древнего поселения, которое называлось Ифилиси или Ифилискалаки, или теплый город, по находящимся неподалеку горячим источникам; и туда он перенес столицу из Мцхеты в 469 году, через четырнадцать лет после основания города. В течение VI века персидский шах Кавад завоевал Грузию и Кавказ в результате продолжительной войны; и они оставались подданными его империи до тех пор, пока трон Газневидов и гебрский культ не был свергнут во второй половине VII века победоносными армиями сарацин, которые тогда уже усвоили веру и фанатизм Мухаммеда. Эти жестокие и фанатичные захватчики, покорив Персию, отправили войска в Грузию под командованием Мурхуйреха[46], брата их халифа аль-Валида, который взял Дербент в результате яростного сражения, в котором погиб сарацинский герой Кри Хар; его похоронили у тамошней крепости, и по сей день лезгины, которые следуют учению ислама, совершают паломничества к его могиле. С того времени до конца IX века[47] арабы непрерывно вторгались в Грузию, разоряя ее, заставляя захваченные провинции принимать религию Мухаммеда и безжалостно предавая огню и мечу все города, дома и деревни, жители которых отказывались подчиниться этому приказу. В 861 году они захватили столицу Тифлис, но вскоре после этого, по причине упадка их власти в Азии, были изгнаны из Грузии, хотя и оставили множество следов своего владычества в колониях, которые по сию пору сохранились на Кавказе. Это освобождение от сарацинского ярма в основном произошло благодаря доблести и военному искусству знаменитого рода Орбелянов, которые якобы были потомками царского семейства Китая или одной из стран, граничивших с Восточной Татарией, и которые, будучи свергнуты с трона в результате великого переворота на родине, пришли в Грузию через Дарьяльский перевал и предложили свою службу удрученному, вынужденному платить дань царю, чтобы помочь ему освободить трон и страну от мусульманской тирании и угнетения. За свой успех в этом предприятии они получили от благодарного монарха укрепленный замок Орбети и с тех пор успели доказать, что являются надежнейшей опорой грузинского трона и царства и храбрейшими защитниками грузинского народа и правительства, которому они неоднократно оказывали ценные услуги[48]. В 1049 году нашей эры, в правление Давида I[49], тюрки-сельджуки при Тогрул-беке, своем знаменитом правителе, вторглись в Грузию и опустошили ее, заставив царя со всем его двором и сокровищницей и главными знатными семействами бежать в горы, уничтожив поля и деревни и разоряя страну везде на своем пути; но Липарит Орбелян, спаласар, то есть наместник царства, собрал небольшую группу преданных и отважных последователей и, наступая на врага, чьи силы более чем в двадцать раз превышали число его храбрых, но малочисленных приверженцев, вступил в бой со всей его армией, которую в итоге он полностью разгромил в кровопролитном сражении и унес с поля все знамена и символы врага. Но по возвращении полководец-победитель встретил низкий прием от своих неблагодарных, хотя и весьма обязанных ему соотечественников, ибо его успех и популярность и то влияние, которое он приобрел у власти, навлекли на него зависть и вражду знати. Бывшие сподвижники подстроили его подлое убийство и, лишив его сына Иване отцовских поместий, вынудила его спасаться бегством, опасаясь за свою жизнь. Однако гибель Липарита была с лихвой отомщена вторым нашествием сельджуков под предводительством их свирепого и не знающего жалости вождя – победоносного Алп-Арслана, который разгромил и сровнял с землей все войско, собранное грузинами, и, осадив Тифлис, взял столицу и подчинил себе всю страну. Владычество сельджуков, однако, продлилось недолго, ибо они были изгнаны в правление следующего царя, доблестного и дальновидного Давида II[50], который, призвав Иване Орбеляна из изгнания, вернул ему имущество отца, а также пожаловал возвращенному князю крепость Лорки в качестве некоторой компенсации за беспримерную суровость постигшего его семью наказания. В 1160 году, после смерти Давида III[51], который был справедливым и умеренным правителем, чье благоразумие сделало многое для того, чтобы исправить бедствия, причиненные сельджукским вторжением, его опустевший трон перешел к его единственному сыну Демне (Деметре); но так как юный царевич еще не достиг совершеннолетия, царь в завещании назначил регентом царства своего брата Георгия, хотя образование и воспитание своего сына доверил Иване Орбеляну III. Когда царевич достиг совершеннолетия, регент отказался передать ему бразды правления и сам принял титул царя, в то время как его угнетение и безжалостные поборы лишили его народной любви и уважения и внушили знати ненависть к нему; и тогда Иване, прибегнув к силе оружия, при поддержке множества недовольных осадил узурпатора с его сторонниками в Тифлисе. Однако армия Орбеляна была отброшена от стен столицы и вынуждена прекратить наступление; он отступил с Демной в крепость Лорки, и царь Георгий осадил Орбеляна в его же замке среди гор, где его гарнизон вскоре дошел до крайнего отчаяния от голода. В надежде добиться милосердия для себя и своих солдат молодой царевич вышел за ворота и, бросившись к ногам дяди, взмолился о жалости; но жестокий и бесчеловечный монарх бросил его в темницу и ослепил, а когда Иване сдал свою цитадель, будучи уже не в силах сопротивляться стрелам и мечам врага, как и более медленным, но более жестоким мукам голода, то и этого князя он обрек на ту же страшную участь. Хотя Орбелян сдался на условии, что ему позволят свободно и беспрепятственно уйти с немногими оставшимися сторонниками в другую страну, Георгий велел всех их предательски схватить и бросить в тюрьму, и, приказав казнить каждого второго члена побежденного рода (за исключением брата и двоих сыновей несчастного князя, бежавших в Персию) и ослепить Иване в его темнице, чтобы стереть всякую память об их свершениях и имени, он повелел стереть его с их надгробий и даже вымарать со страниц исторических трудов и летописей Грузии. Но после смерти Георгия, которому наследовала его единственная дочь Тамара, эта царевна, чье правление можно назвать самым славным в истории Грузии, призвала в свои владения уцелевших членов рода

Орбелянов и, так как Иване скончался в тюрьме, вернула им его укрепленные поместья. Она изгнала персов, вторгшихся в ее земли, и, расширив границы своего царства от Черного до Каспийского моря, подчинила себе нескольких соседних государей. Армии ее сына Георгия IV, который назначил Иване Орбеляна IV командующим своими силами, также одержали победу над племенами к югу и западу от Грузии, которых он заставил принять христианство; но в 1220 году его правление было омрачено чудовищными разорениями, причиненными стране монголо-татарами, которые вошли в Грузию через Дербентский перевал на пути в Персию, хотя в этом своем первом нашествии они не одержали особо решающих побед над местными жителями. Два года спустя, после смерти Георгия, который сделал свою дочь Русудан[52] регентом царства и опекуном ее брата, так как его сын и преемник Давид был еще мальчиком, они снова вторглись в Грузию и, представившись единоверцами-христианами и союзниками, приготовились помочь молодой царице против ее врагов татар. Чтобы осуществить обман, они вывели перед своей армией нескольких захваченных в плен священников и вынесли крест штандарта. Обманутые грузины оказались застигнуты врасплох и атакованы и потеряли 6 тысяч человек; но, обнаружив свою роковую ошибку, они собрались с силами, выступили на врага и убили 20 тысяч человек, захватив также многих пленных и обратив в бегство всю остальную армию. Царица Русудан отправила посла к Гонорию III, чтобы предупредить его об угрожающей Европе опасности, если монголам позволить продолжить их победоносный поход беспрепятственно; и в своем письме она утверждала, что не смогла прислать обещанную помощь против сарацин, потому что ей нужны были все ее войска для отражения внезапного нашествия варваров. Смерть Чингисхана, случившаяся в 1227 году, на какое-то время остановила продвижение монголов, которые поспешили вернуться в имперский лагерь, чтобы участвовать в избрании нового вождя; но, покончив с этим, они вновь завоевали Грузию, и царица, тщетно взывая о помощи к христианским странам Европы, стала свидетельницей того, как ее трон и народ простерлись ниц под пятой татарского хана, под чьим владычеством они оставались до 1500 года. Она сама стала мусульманкой, и царский род, который правил с VIII века и утверждал, что происходит от Соломона, еще сохранял свой титул и авторитет, но только по милости монгольского владыки и только при условии, что они выполняли его повеления и платили установленную дань.

Из-за переворотов и почти непрерывных войн, которые мешали развитию Грузии в течение сотен лет, она, разумеется, не сумела достичь многого в литературе или какой-либо серьезной науке или искусстве; однако святой Евфимий перевел Библию на местный язык уже в VIII веке, и до нашего времени сохранилось несколько поэтических романов, написанных в Средние века, – в частности, поэма о Тариэле[53] военачальника Шота Руставели, служившего при дворе царицы Тамары, и ода того же автора, повествующая о ее правлении и деяниях. У грузин также есть несколько других героических эпосов, в частности «Барамиани» и «Ростомиани», и весьма уважаемые «Висрамиани» и «Амиран-Дареджаниани», две прозаические работы Саргиса Тмогвели и Мосэ Хонели; но они, вместе с собранием гимнов патриарха Антони, кодексом Вахтанга, составленным Вахтангом VI в 1703 году, и хрониками того же правителя составляют почти весь корпус грузинской литературы.


Глава 6.

Финны. Русские. Новгород и Киев.  Рюрик. Олег. Игорь. Ольга

Финны, или чудь (то есть чуждые для славян народы), как их прозвали в России, раньше занимали всю ту часть страны, что лежит к северу от Валдайских гор, между Вислой и Уралом, и обычно считается, что они были аборигенными обитателями Скандинавии, откуда их изгнали готы. Будины, описанные Геродотом, видимо, были финским племенем; Птолемей во II веке упоминает финнов вместе с гифонами и венедами как народы менее численные и сильные, живущие в окрестностях Вислы; а во времена Плиния южное побережье Балтии, к востоку от этой реки, называлось неясным термином Финнингия. Притчард и Латем придерживаются того мнения, что финляндцы, лапландцы и большинство сибирских племен принадлежат к одному и тому же народу, который, по всей видимости, был близко связан с гуннами и игурами, с которыми некоторые авторы их отождествляют и называют собирательным термином угры. По мере того как мощь славян росла, они постепенно одолели все аборигенные орды и оттеснили их еще дальше на север; ибо, как мы узнаем от древнерусского летописца Нестора, финны в его время занимали всю территорию от Чудского озера на восток. Мадьяры Венгрии принадлежат к тому же народу, который знаменит своей любовью к музыке и поэзии и сочинил множество песен и героических баллад, а также длинных стихотворных романов и легенд[54]. Они поклонялись солнцу, луне и звездам, среди которых особые почести воздавали созвездию Большой Медведицы, а также ветру, озерам, рекам, источникам и водопадам и еще нескольким богиням; их главное божество звалось Йомала[55], и они верили в загробную жизнь.

Они рано овладели искусством выплавки железа; финские слова встречаются в исландских сагах[56], и предание приписывает финнам открытие множества рудников в Швеции. Они также упорно занимались сельским хозяйством и, видимо, прекрасно владели всеми орудиями землепашества, хотя из-за суровости климата, добывая пропитание, им приходилось главным образом полагаться на рыболовство в своих многочисленных озерах. Финляндская провинция частично была подданной России в ранний период своей истории; но в XII веке ее завоевала Швеция, которая давно пыталась силой и тиранией обратить местных жителей в христианство. Английский священник по имени Генрих, сопровождавший в этом походе шведского военачальника Эрика, был назначен епископом страны и ревностно взялся за распространение христианской веры; но насильственные методы, к которым он прибег, чтобы заставить финнов отказаться от своих идолов, привели к восстанию против захватчиков, и Генрих, пав жертвой ненависти местных жителей, погиб в сумятице, был впоследствии канонизирован и стал святым покровителем Финляндии. И до и после его смерти этот злосчастный народ подвергался несказанным мучениям; все, кто отказывался креститься, безжалостно предавались смерти мечом и огнем, и, хотя гонения в конце концов заставили их открыто признать христианскую веру, они по сию пору сохраняют множество поверий.

В Средние века слово «финн» было синонимично слову «колдун», и считалось, что этот народ состоит в особых сношениях с дьяволом; и во все времена они были знамениты своими чародеями, действия которых чрезвычайно схожи с действиями ангангаков в Гренландии и шаманов северных татар Сибири. Або, столица Финляндии до 1827 года, когда она была разрушена из-за пожара и правительство пришлось перенести в портовый город Гельсингфорс[57], прекрасно построенный, охраняемый сильной крепостью Свеаборг, был основан около XII века и в Средние века пять раз сильно пострадал от пожара, а в 1509 году был разграблен и едва ли не полностью уничтожен датчанами. Город стоит на мысе между Ботническим и Финским заливами, в нем был университет, музей и библиотека, а также некоторые другие общественные заведения, прежде чем все это перешло к его сопернику; большая часть Финляндии оставалась под властью Швеции до 1809 года, когда была окончательно подчинена России, и ее потеря стала серьезным ударом для Швеции, для которой она всегда была ценным союзником. Ее солдаты отличились под знаменами Густава-Адольфа во время Тридцатилетней войны; в дни Тацита она была знаменита своими стрелками; а финский полк доблестно сражался в армии Вильгельма III на реке Бойне. Имя русских[58] впервые в истории упоминается в 839 году, когда их небольшая группа, приехавшая в Константинополь со своим повелителем, которого византийские хроники называют Хаканус (что, вероятно, означает его титул каган или хан), сопровождала посольство, отправленное императором Востока Феофилом к Людовику Благочестивому, королю Франции, сыну и преемнику Карла Великого, в обозе и под защитой пышного посла греков. Некоторые историки предполагают, что это были потомки роксоланов, вторгшихся в Мезию в 70 году христианской эры и разбивших две римские когорты, после чего Адриан заключил мир с их царем, но впоследствии они были оттеснены на север, где географ из Равенны в 886 году помещает их в окрестностях Новгорода (русские еще прежде того основали там царство) и считает их славянским или сарматским племенем; но Константин Багрянородный[59] говорит о русских как о народе, отличном от славян и в его времена говорившем на другом языке[60]. По мнению Левека, они происходят от гуннов, но переняли имя и язык своих славянских завоевателей, бывшие, несомненно, потомками сарматов; а шведские предания говорят, что гунны в древности образовали в России могущественную монархию, которая, по их словам, в то время была очень густо населена. Точно известно, что после смерти Аттилы, когда его приверженцев прогнали обратно на равнины Скифии, славяне также были вытеснены готами с берегов Дуная, изгнаны гуннами на Крайний Север и юго-запад России и, распространившись по Сарматии, или Западной Скифии, рассеялись и разделились на множество племен и народностей, главными из которых были поляки под предводительством своего вождя Леха, по чьему имени они в старину назывались ляхами; древляне, название которых происходит от лесов и рощ, в которых они жили на Волыни; и кривичи, основавшие город Смоленск и его крепость. Если верить некоторым авторам, русские получили свое имя от слово «россея», что на их языке означает «рассеяние», то есть рассеянный народ; другие же, к числу которых относится Герберштейн и татарский историк и хивинский хан Абулгази Багадур, утверждают, что от имени Руссус, брата польского героя Леха, а также существует мнение, что они получили имя по цвету своих волос; а по мнению Левека, общие восточные традиции подтверждают, что они всегда были разными народами с разным происхождением и что с незапамятных времен их привычки, нравы и язык не имели никакого сходства с каким-либо иным народом Европы[61].

В начале V века та часть русской территории, которую населяли славяне, разделилась на несколько отдельных государств, самыми крупными и важными из которых были Новгородское, Смоленское, Полоцкле и Киевкое. Предание гласит, что в середине III века три сарматских или славянских брата – Кий, Щек и Хорив с сестрой Лыбедью пришли с востока и разделили всю Южную Россию между собой, дав государствам собственные имена. Кий основал город Киев и, возглавив вторжение сарматов в Восточную империю, проник со своими воинами до самого Константинополя и заставил императора Проба уступить варварам большие сокровища и заключить с ними мир; но впоследствии, возглавляя другой поход в Болгарию, он погиб в бою, а его царство вместе с царствами его братьев погибло в следующем веке в борьбе с ужасным нашествием превосходящих силой гуннов. Можно представить себе картину этого вторжения, о котором у нас практически нет никаких сведений, по рассказам, дошедшим до нас о более недавних монгольских завоеваниях, и того, как были уничтожены всякие следы цивилизации – если там было что уничтожать – и сметены с лица земли страшной и разрушительной поступью гуннов. Они, по-видимому, дошли даже до болотистых берегов Севера; но примерно полвека спустя, после того как они оставили пустынные степи Скифии и пришли в Венгрию, сарматы или славяне добрели назад в свои прежние места, и преемник Кия с таким же именем восстановил город Киев в 430 году христианской эры. Впоследствии его завоевал Олег, воинственный и победоносный новгородский князь, в чьем владении Киев оставался до его смерти, после чего город и государство покорили хазары и правили почти всей Южной Россией более двухсот лет.

Согласно Нестору, древнему летописцу и русскому «Беде Достопочтенному», Новгород был основан славянами примерно в то же время, когда был во второй раз отстроен Киев. Поскольку он был выгодно расположен у слияния Волхова с озером Ильмень и обладал по озеру Ладога и Неве прямым сообщением с Балтийским морем, некоторые авторы предположили, что на этом месте еще до вторжения славян на север России существовал крупный финский город, и эту гипотезу поддерживает само название Новгород – Новый город; и несколько древних руин, которые до недавнего времени были видны в окрестностях Новгорода, считаются остатками этой древней и не попавшей в летописи столицы финнов или, возможно, гуннского города.

По форме правления Новгород был республикой при посаднике, выбираемом из числа бояр, и город еще в ранний период своей истории приобрел такую власть и богатство, благодаря обширной караванной торговле, которую вели его купцы и знать с пермяками, хазарами и волжскими болгарами, а через них с Персией и Индией, что у соседних народов распространилась поговорка «Кто может противиться богам и Великому Новгороду?», и в его стенах, как говорят, проживало 400 тысяч горожан. Но его земли окружали враги – соседние финские или чудские племена и пермяки, которые постоянно совершали набеги на республику, а прославленные сокровища их храмов пробудили алчность скандинавских морских разбойников – или варягов, как они называются в русских летописях, – часто разорявших тамошние берега; и, завладев провинциями Ревель и Ливония, много лет вели непрестанную войну с соседними славянскими и финскими народами. Эти пираты шли наемниками к тому, кто больше платил, и сами новгородцы часто покупали их помощь в борьбе с грабительскими набегами других врагов, которые в конце концов, заключив союз для укрепления мощи, настолько поставили под угрозу само существование республики, чьи силы были ослаблены из-за постоянных войн, что Гостомысл – последний потомок мужского пола длинной линии князей, лежа на смертном одре, посоветовал согражданам признать его наследником и главным посадником Новгорода его зятя Рюрика, варяжского конунга, и тем самым заручиться союзом и защитой варягов. Рюрик, сын шведского монарха Лудбрата и его супруги Умилы, дочери Гостомысла, родился в Упсале в 830 году; и в 861 году, ответив на приглашение новгородских бояр, сопровождаемый двумя братьями Трувором и Синеусом и разношерстной компанией финских, славянских и норманнских искателей наживы, приплыл на нескольких кораблях по Волхову и попытался укрепиться в городе. Его притязания, однако, были отвергнуты подавляющим большинством местных жителей, которые не желали подчиняться правлению чужеземца и варяга, чьих спутников они считали дикарями и грабителями, и, не допустив их к себе в город, заперли перед ним ворота. Но вместо того чтобы вернуться к себе на корабль, он прибег к силе оружия и, взяв город Ладогу, укрепил его земляным валом, устроил там свой штаб, а его братья тоже укрепились на небольшом расстоянии от города. Новгородцы собрали крупное войско, выступили из города под командованием своего самого опытного полководца Вадима, чтобы выгнать захватчиков из укреплений, но были разгромлены в отчаянной битве, их войско было полностью уничтожено, а командир убит, и Рюрик, сразу же оставив свою цитадель, выступил на Новгород, где оставшиеся без полководца горожане, полностью дезорганизованные из-за поражения, покорились ему без дальнейшего сопротивления и отдали власть в его руки в 862 году. Он делал Синеуса правителем Белоозера, а Трувора – Изборска, главных городов на подданных территориях, которые, после того как оба брата умерли, не оставив наследников, Рюрик снова включил в состав своих владений и, отменив республиканскую форму правления, принял титул великого князя. Он навел мир в землях, укрепил свои владения[62] и, видимо, правил справедливо и умеренно, примирив народ со своей властью тем, что перенял славянский язык и образ жизни, его спутники взяли в жены местных женщин, и сам он женился на представительнице древнего и знатного новгородского рода, чтобы получить дополнительные права на престол; и после смерти Рюрика в 878 году ему унаследовал сын Игорь, но так как тому было всего лишь год от роду, то зять Рюрика Олег взял на себя обязанности регента.

Варяги не долго довольствовались этой северной оконечностью славянских земель, и территория Киева, чья столица находится, подобно Риму и Константинополю, на семи холмах, а вершины смотрят на широкий, быстротечный Днепр, была слишком плодородна, густо населена и богата, чтобы длительное время избегать взглядов столь дерзких и жадных разбойников, постоянно ищущих возможностей для опасных похождений и грабежа и которые, хотя и привычные к мерзлым и бесприливным водам Балтики и ее болотистым и негостеприимным берегам, при всякой возможности, предоставлявшейся им из-за слабости, междоусобиц или малодушия народов, с коими они вступали в соприкосновение, укрепились в более приятной и благодатной атмосфере юга и в Англии, Франции и самых солнечных и плодородных провинциях Италии заставили уважать свою державу и бояться своей мести, создавая царства и благородные династии, чьи потомки сейчас с гордостью возводят свое происхождение к грубым и воинственным морским разбойникам – варягам. Вскоре после занятия Новгорода они обратили оружие против богатых и пышнозеленых равнин, на которых стоит Киев, и под командованием пасынка Рюрика Аскольда и одного из его военачальников Дира выгнали хазар, которые за много лет до того распространили свое владычество на этот город и окружающую местность и, твердо установив свою власть над всей Киевской землей, в 866 году предприняли первый военный поход русских на Константинополь. Воспользовавшись временным отсутствием в городе императора Михаила, они приплыли на боевом флоте в двести судов по Босфору и даже заняли порт Византия и вернулись домой, нагруженные взятой в греческих городах добычей; хотя сильная буря – по греческим легендам, вызванная заступничеством Девы Марии, часть накидки которой хранилась в Византии как святая реликвия и была вынесена на крестный ход по приказанию поспешно вернувшегося императора, – заставила их преждевременно высадиться в гавани Константинополя[63].

Примерно в то же время между Греческой империей и побережьем Балтийского моря благодаря торговым предприятиям новгородских и киевских купцов было установлено регулярное сообщение. Озера и реки летом и лед зимой соединяли Новгород с Балтикой, и он принимал в свои кладовые все плоды севера и доставлял его на ладьях в Киев, где его свозили в крупные хранилища до ежегодного отплытия флота в Константинополь, что обычно происходило в июне. Корабли доплывали по Днепру[64] до тринадцатых порогов[65], где камни и быстрины ломают плавное и ровное течение реки. Некоторые пороги удавалось миновать, просто сняв часть груза с кораблей, а самые грозные и опасные преодолевали тем, что перетаскивали ладьи посуху; затем, остановившись на острове за последним порогом, устраивали праздник, чтобы отметить избавление от опасностей реки и враждебных племен, которые кочевали по ее заросшим ельником берегам и потом продолжали путь к морю, где их ждали более грозные ветра и высокие волны. Однако, перед тем как пересечь Понт Эвксинский, на втором острове подле устья реки мореходы чинили свои хрупкие ладьи, пострадавшие во время рискованного путешествия по суше и воде, и с попутным ветром через несколько дней приставали к берегу в Константинопольской гавани. Русские ладьи, построенные на узком основании из выдолбленного бревна, на которое набивали доски, поднимая и расширяя борта до необходимой высоты и длины, были нагружены рабами разного возраста (в Константинополе был большой спрос на русских солдат), шкурами, мехами, балтийским янтарем, медом и пчелиным воском; и в положенное время они возвращались с богатым грузом зерна, масла, вина и другими плодами Греции, вышитыми тканями из Персии и пряностями и черным деревом с Индийских островов. Для продвижения торговли группа русских купцов обосновалась в Константинополе и провинциальных городах и деревнях Византийской империи, и между двумя народами составлялись договоры, которые защищали самих купцов, их имущество и привилегии. Однако чудесные рассказы о богатствах и великолепии Константинополя, которые привозили домой купцы и мореходы кораблей в этих торговых предприятиях, возбуждали в их соотечественниках жажду большего богатства, нежели могла предоставить сравнительно скромная торговля, и в течение ста девяноста лет русские предприняли четыре морских похода для грабежа сокровищ греческой столицы.

Христианская религия, по-видимому, проникла в Киев после похода Аскольда, который по возвращении из этого военного предприятия против Константинополя вместе со многими своими спутниками принял христианство; и Константин Багрянородный и другие греческие историки рассказывают, что при жизни этого князя император Василий Македонский и византийский патриарх святой Игнатий послали в Киев епископа, который многих обратил в христианскую веру, в основном благодаря чудесному спасению тома Евангелий, который остался не тронут пламенем после того, как неверующие бросили его в костер, и уже в 891 году[66] в перечне духовенства, подчиненного византийскому митрополиту, появляются русские прелаты. В правление Игоря упоминается киевская церковь Ильи-пророка, где варяги-христиане клялись соблюдать договор между русским князем и народом и константинопольскими послами, и якобы при нем были вырыты катакомбы и пещеры Киево-Печерской лавры[67].

В 879 году, на следующий год после смерти Рюрика, новгородский регент Олег собрал большое войско со всех многочисленных племен, населявших его владения, и в сопровождении малолетнего Игоря выступил на Смоленск, столицу кривичей – славянского племени, которое заложило его примерно в одно время с Новгородом. Победив и сметя все меньшие города и деревни между двумя княжескими городами, он покорил Смоленск и, погрузившись с войском на флотилию малых и ненадежных кораблей, которые вытребовал у новгородских купцов и приказал доставить по суше до берегов Днепра чуть севернее Смоленска, поплыл вниз по реке и прибыл к Киеву. Там, сойдя с корабля, он переоделся новгородским купцом, вошел в город, заявив, что прибыл с торговыми судами, и пришел один и пеший во дворец великого князя и уговорил того посетить с немногими придворными и слугами его корабли, чтобы посмотреть товары. Как только обманутый Аскольд пришел на берег, новгородцы попрыгали со своих ладей, схватили злосчастного князя и тут же его убили, и Олег, силой войдя в город во главе своего отряда, завладел всей провинцией и перенес свою столицу в Киев, так как Киев располагался ближе к Константинополю и отличался более благоприятным климатом и плодородной почвой, и к тому же его центральное положение давало большие преимущества по сравнению с прежней столицей. Олег силой или уговорами привлек на свою сторону множество славянских и литовских племен, которые прежде подчинялись хазарам, и приказал северянам и радимичам – двум кавказским народам – долее не выплачивать оговоренной дани хазарам, и киевлян со своим правлением примирил тем, что ослабил суровость законов и уменьшил подати. Несколько лет он правил в Киеве и, оставив за себя Игоря до возвращения, снарядил поход на Константинополь, и в 904 году отправился ко входу в Босфор, где греки, приготовившись оказать ему сопротивление, поставили прочную преграду из укреплений для обороны пролива; но Олег миновал их, перетащив корабли посуху, и прибыл к Константинополю, где повесил свой щит на врата в знак победы и вступил со своими воинами в столицу. Совершенно не ожидая нападения, греки, изумленные и встревоженные внезапностью, с которой вождь варваров преодолел грозное препятствие, возведенное ими для защиты от него же, пребывая в глубокой уверенности, что оно окажется непреодолимым для дикарей, незнакомых с греческим инженерным искусством, вступили с захватчиками в переговоры и сразу же заключили перемирие. Пока чужаки оставались в городе, император Лев задал русскому князю и его спутникам пир, на котором попытался отделаться от своих неприятных гостей, трусливо прибегнув к яду; но попытка не удалась, и византийскому монарху пришлось согласиться на позорный мир и выкупить город, чтобы спасти его от разорения. Условия договора обязали Льва выплатить определенную сумму всем Олеговым кораблям и освободить от сборов и пошлин русских купцов, торгующих в Греческой империи. Великий князь вернулся в Киев на судах, украшенных шелковыми парусами, и через несколько лет заключил с Константинополем новый договор, чтобы обезопасить жизнь и имущество русских торговцев, из которого следовало, что если русский умрет во владениях константинопольского императора, не оставив завещания, то его имущество должно быть передано его наследникам на Руси, а при наличии завещания – назначенным душеприказчикам; что если русский убьет грека или грек русского, то убийцу следует предать смерти на месте, где было совершено преступление; а если убийца сбежит, то его имущество должно быть передано ближайшему наследнику убитого при сохранении некоторого содержания для жены преступника. Также было оговорено, что за удар мечом или другим оружием с нарушителя взимается штраф в три меры золота; а если вора – грека или русского – застанут с поличным, то его позволяется предать смерти; но если его схватят позже, то надлежит возвратить имущество владельцу, а с преступника взыскать сумму втрое больше стоимости краденого.

Хотя Олег был всего лишь регентом, он лично управлял государством тридцать четыре года, и Игорь унаследовал отцовский трон лишь после смерти своего опекуна, которая произошла в 913 году от укуса ядовитой змеи, причем если верить Нестору, то змея заползла в череп любимого коня Олега, как и предсказывали вещуны за пять лет до того, что конь станет причиной смерти своего хозяина. Узнав, что конь, на которого с того рокового пророчества Олег больше не садился, умер, Олег пришел посмотреть на его труп и, поставив ногу на его череп, воскликнул: «Так вот конь, которого я боялся!» – как вдруг оттуда выползла змея и смертельно укусила его в ногу.

Игорь, которому в то время было тридцать восемь лет, провел большую часть царствования в усмирении беспорядков, возникавших то и дело в разных частях его владений. Он разгромил и отразил печенегов – татарский народ, обитавший к северу от Каспийского моря и отправившийся в наступление на Киев крупными силами; подчинил древлян, населявших территорию современной Волыни, последнее из славянских племен, которое перешло к оседлой жизни и к тому моменту лишь недавно поселившееся в городах и деревнях. Преодолевая упорное сопротивление в течение трех лет, он также подчинил себе уличей, племя, населявшее берега Днепра и боровшееся за свою независимость, и первые двадцать восемь лет правления провел практически в непрерывных войнах. Но когда великий князь сумел восстановить спокойствие в подчиненных землях, его дружинники стали настойчиво уговаривать его последовать примеру своего предшественника и возместить государству потери, понесенные им в этих междоусобных распрях, за счет богатств зажиточных греческих городов. Этот совет слишком совпал с собственным честолюбием и алчностью князя, чтобы он мог отвергнуть или проигнорировать его; и в 941 году Игорь снарядил флот для похода на Константинополь, вышел в Черное море, в то время когда морские силы империи были заняты войной с сарацинами, и, разорив провинции Понт, Пафлагонию и Вифинию, вошел в Босфор. Но греки, уже получившие представление о реальной силе и упорстве своего северного недруга, усиленно готовились к отражению этого внезапного набега и, погрузив на все оставшиеся у них корабли и галеры огромные запасы страшного греческого огня[68], который они всегда использовали в военных операциях и пламя которого не гасила даже вода, вылили его на воду во все стороны от своих кораблей и так затопили и уничтожили две трети из вражеских ладей. Многие тысячи русских, чтобы не сгореть заживо, попрыгали в море, где большинство погибло в волнах; другие попали в плен и были обезглавлены по приказу императора, а с остальными, когда они пытались выбраться на берег, бесчеловечно расправились фракийские крестьяне. Оставшиеся суда ускользнули на мелководье, Игорь вернулся с ними в Киев и к следующей весне, усилив свою мощь за счет союза со своими прежними врагами печенегами, подготовил еще один поход, которым надеялся возместить потери и отомстить врагам. Но греки, стремясь избежать бедствий нового русского набега и не желая подвергать себя риску поражения от рук свирепого и мстительного противника, предложили возобновить старый договор, заключенный между греческим императором и Олегом, и заплатить Игорю дань, которую его более успешный предшественник вытребовал на каждый свой корабль; и после некоторых колебаний русский князь согласился на эти условия[69]. «В этих морских военных действиях, – говорит Гиббон, – все невыгоды были на стороне греков, их дикий противник не знал пощады, его бедность не дозволяла рассчитывать на добычу, его недоступное отечество лишало победителя возможности отмщения, а вследствие самомнения или вследствие бессилия в империи установилось убеждение, что в сношениях с варварами нельзя ни приобрести славу, ни утратить ее. Сначала эти варвары предъявили неумеренное и неисполнимое требование трех фунтов золота на каждого солдата или матроса, русская молодежь хотела завоеваний и славы, но седовласые старцы старались внушить ей более умеренные желания. «Будьте довольны (говорили они) щедрыми предложениями Цезаря, разве не более выгодно приобрести без боя и золото, и серебро, и шелковые ткани, и все, что составляет предмет наших желаний? Разве мы уверены в победе? Разве мы можем заключить мирный договор морем? Мы не стоим на твердой земле, а плаваем над водной бездной, и над нашими головами висит смерть». Воспоминание об этих северных флотах, точно приплывавших из-за полярного круга, производило в императорской столице глубокое впечатление ужаса. Ее жители всех званий утверждали и верили, что на конной статуе, стоявшей в сквере Тавра, существовала тайная надпись с предсказанием, что в конце концов русские овладеют Константинополем».

Четыре года спустя после возвращения в Киев Игорь отправился в поход на древлян, чтобы принудить их к выплате дани. Он уже обременил их тяжелыми поборами и в конце концов вызвал их недовольство, прибавив к прежней дани новую. Древляне собрались на совет и приняли решение отныне не подчиняться его тирании и насилию. «Если повадится волк к овцам, – сказали они, – то вынесет все стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит». В лесу, через который должен был проехать князь со своей дружиной, у города Искоростеня (Коростеня) на реке Уж, они устроили засаду и убили Игоря. Князь погиб в 945 году, на шестьдесят девятом году его жизни, и его похоронили недалеко от места убийства; а над его могилой возвели курган по древнескифскому, или славянскому, обычаю[70]. Он был женат на княгине Ольге – Прекрасе, как ее называют русские летописи, то есть очень красивой, и имел от нее одного сына – Святослава. Ольга родилась в деревне под названием Выбуты, что примерно в 12 километрах от Плескова (Пскова), в семье лодочника или, как говорят некоторые историки, обедневшего боярина, и происходила из рода древних каганов России. Игорь встретил ее случайно, на охоте в лесу, и, пораженный ее необыкновенной красотой, посадил рядом с собой на княжеский престол; и в 903 году их свадьбу с большой пышностью и пирами отпраздновали в храме Перуна в Плескове. Получив известие о гибели супруга, она приняла бразды правления в Киеве и вознамерилась сторицей воздать за убийство великого князя. Немного погодя ей представилась благоприятная возможность, ибо вскоре после восшествия на престол князь древлян Мал, или Мальдитт, прислал к ней сватов звать замуж за себя. Она отдала жестокий приказ заживо закопать всех послов, а к древлянам отправила гонцов с посланием, что, если они хотят видеть ее своей княгиней и владычицей, пускай пришлют сватов получше; и затем, приказав сжечь новых послов заживо в бане, сразу же в сопровождении большой дружины выступила на древлян, прежде чем известие о чудовищной участи соплеменников достигло их ушей. Прибыв к древлянам, Ольга объявила, что согласна на предложение князя Мала, и пригласила его на пир со всей знатью; и посреди пира, когда те уже были пьяны от вина, вооруженные спутники Ольги внезапно напали на них и зарубили, так как она заранее отдала им такой приказ; и ее дружина разорила и разграбила страну, спалив дотла город Искоростень, возле которого был убит Игорь, и наконец покорила всю их землю и присоединила ее к своему государству.

Возвратившись в Киев, Ольга отдала все силы ради развития России и благополучия и процветания народа: она проехала по своим владениям и в пути отдавала повеления о строительстве мостов и дорог, поддерживала торговые предприятия и старалась расширить и облегчить внутреннее сообщение в государстве. Она заложила множество городов и сел и, видимо, по праву пользовалась любовью своего народа, которым правила справедливо и умеренно и который долго почитал ее и уважал. В 955 году, в период глубокого мира, наступившего в ее владениях, она оставила престол и со множеством слуг отплыла из Киева к императору Константину Багрянородному в Константинополь, где византийский монарх устроил ей пышный и блестящий прием. Образованный и утонченный кесарь был весьма впечатлен исключительным умом и знаниями своей необыкновенной гостьи. Целью ее путешествия, видимо, было поближе познакомиться с обрядами и учением христианской религии, чьих приверженцев она уже защищала в Киеве; ибо вскоре после ее прибытия в греческую столицу она обратилась в христианство и приняла крещение от патриарха Полиевкта в константинопольском соборе Святой Софии. Примеру княгини также последовал ее дядя, тридцать четыре прислужницы, двадцать два дружинника, два толмача и тридцать четыре купца, составлявших ее свиту, причем сам император был ее восприемником и дал ей множество ценных и великолепных даров[71]. По возвращении в Киев она стала твердо исповедовать новую религию и упорно трудилась над ее распространением на своей земле, даже отправилась к себе в родную деревню Выбуты и Плесков, чтобы наставить в христианстве тамошних жителей; но все ее усилия не увенчались особым успехом, поскольку и ее родственники, и народ упрямо держались своей древней веры. Она построила несколько церквей, и множество греческих миссионеров поселились в ее империи, и на Руси не устраивали гонений на христианскую церковь, а, скорее, относились к ней с насмешкой и презрением; однако пример княгини, видимо, все же произвел на народ некоторое впечатление, и многие русские купцы из Константинополя, пораженные великолепием греческих храмов, пышностью их обрядов и торжественностью богослужений, возвратившись домой, сравнивали их с идолопоклонством и жестокими ритуалами своей страны и часто переходили в христианство. Особенно характерно это было для Новгородской земли, где, по преданию, еще при жизни княгини Ольги отшельники Сергий и Герман жили на пустынном острове Валаам на Ладожском озере и откуда святой Авраамий якобы отправился проповедовать диким жителям Ростова.

Ольга, которая причислена к лику святых в Русской православной церкви и о которой русская летопись говорит: «Была она предвозвестницей христианской земле, как денница перед солнцем, как заря перед рассветом», умерла в 969 году; ее преемником на престоле стал сын Святослав, которому, несмотря на все старания, ей не удалось привить ни христианскую веру, ни просвещенные взгляды на законы и власть. Княгиню похоронил греческий священник Григорий, сопровождавший ее из Константинополя, в том месте, которое выбрала она сама, хотя впоследствии ее правнук Ярослав перенес ее останки оттуда в Десятинную церковь в Киеве, в исполнение последней воли на ее могиле не справлять тризны – языческого ритуала, который обычно совершался на Руси на могилах знати.

Точно неизвестно, когда на Руси в общее употребление вошли чеканные деньги, однако в Новгороде было найдено несколько монет, изготовленных примерно в тот период, на которых изображен всадник верхом на лошади[72]. Гривна впервые упоминается в русских анналах в 971 году, когда во время великого голода за лошадиную голову платили по полгривны; и это название, видимо, означало не только денежную единицу, но и меру веса в полфунта серебра; и равнялась пятидесяти кунам – это была монета, стоимость которой была равна стоимости шкурки куницы, так как налоги обычно платили мехами.

Пока правители Руси сидели в Киеве, ее северная столица Новгород продолжал расти и снова превратился в крупный и важный город. Новгород был разделен на пять «концов», окруженных каменными стенами под защитой башен и крепостных валов, на которых постоянную стражу несло множество лучников и копейщиков. Население его насчитывало около полумиллиона жителей.


Глава 7.

Европа в IX веке.  Бьярмаленд. Крым 

Европейские правители IX века 

Византия

802–811 гг. – Никифор I Геник

811 гг. – Ставракий

811–813 гг. – Михаил I Рангаве

813–820 гг. – Лев V Армянин

820–829 гг. – Михаил II Травл

829–842 гг. – Феофил Логофет

842–867 гг. – Михаил III

867–886 гг. – Василий I Македонянин

886–912 гг. – Лев VI 

Англия

802–839 гг. – Эгберт

839–858 гг. – Этельвульф

858–860 гг. – Этельбальд

860–865 гг. – Этельберт

865–871 гг. – Этельред I

871–901 гг. – Альфред Великий 

Дания[73]

Годфрид

Олав II

Хемминг

Сивард Кольцо

Рагнар Лодброк

Сивард III

Эйрик

Кнут I 

Франция (Западно-Франкское королевство)

843–877 гг. – Карл II Лысый

877–879 гг. – Людовик II Заика

879–882 гг. – Людовик III

879–884 гг. – Карломан II

884–887 гг. – Карл III Толстый

888–898 гг. – Эд I Парижский

898–922 гг. – Карл III Простоватый 

Германия (императоры Запада)

800–814 гг. – Карл Великий

814–840 гг. – Людовик I Благочестивый

840–855 гг. – Лотарь I

855–875 гг. – Людовик II

875–877 гг. – Карл II Лысый

881–887 гг. – Карл III Толстый

891–894 гг. – Гвидо Сполетский

892–898 гг. – Ламберт Сполетский

896–899 гг. – Арнульф Каринтийский 

Польша

842–? Пяст, пахарь

?–892 гг. – Земовит

892–930-е гг. – Лешек 

Россия

? – ок. 860 г. – Гостомысл

862–879 гг. – Рюрик

879–912 гг. – Олег Вещий 

Шотландия

792–805 гг. – Константин

805–807 гг. – Коналл мак Тадг

807–811 гг. – Коналл мак Эйдан

811–835 гг. – Домналл III

835–839 гг. – Эд мак Боанта

839–841 гг. – Алпин II

841–858 гг. – Кеннет I

858–862 гг. – Дональд I

862–877 гг. – Константин I

877–878 гг. – Эд Белоногий

878–889 гг. – Гирик и Эохейд

889–900 гг. – Дональд II Безумный 

Швеция

765–812 гг. – Сигурд Кольцо

812–835 гг. – Стен Вялый

835–846 гг. – Бьерн I Железнобокий

846–850 гг. – Эрик II Бьернсон

850–866 гг. – Эрик III Рефилсон

866–868 гг. – Карл Узурпатор

868–887 гг. – Бьерн II Эриксон

887–906 гг. – Эрик IV Бьернсон 

Испания

791–842 гг. – Альфонсо II Целомудренный

842–850 гг. – Рамиро I

850–866 гг. – Ордоньо I

866–910 гг. – Альфонсо III Великий 

Римские папы

795–816 гг. – Лев III

816–817 гг. – Стефан IV (V)

817–824 гг. – Пасхалий I

824–827 гг. – Евгений II

827 г. – Валентин

827–844 гг. – Григорий IV

844–847 гг. – Сергий II

847–855 гг. – Лев IV

855–858 гг. – Бенедикт III

858–867 гг. – Николай I Великий

867–872 гг. – Адриан II

872–882 гг. – Иоанн VIII

882–884 гг. – Марин I

884–885 гг. – Адриан III

885–891 гг. – Стефан V (VI)

891–896 гг. – Формоз

896 г. – Бонифаций VI

896–897 гг. – Стефан VI (VII)

897 г. – Роман

897 г. – Теодор II

898–900 гг. – Иоанн IX 

IX век представляет собой важную эпоху в исторических анналах Европы, ибо он стал свидетелем учреждения постоянных монархий и правительства в большинстве его стран и государств, а папы впервые начали возноситься на ту недосягаемую высоту, на которую поднялись впоследствии, в качестве не только духовных наставников, но и политических арбитров Европы. Римская империя, ослабленная развратом и нечестием своих правителей, изнеженностью и роскошествами высших классов и абсолютной закрепощенностью низших, оказалась не способна отразить нападения варварских орд, которые раз за разом опустошали ее земли и завоевывали далеко раскинувшиеся и незащищенные провинции, так что ей пришлось отозвать свои легионы из подвластных колоний для обороны собственной столицы, вследствие чего освобожденные от ига римских солдат подданные народы один за другим приобретали независимость от опустившегося и выродившегося Рима, в 476 году ставший вассалом Греческой империи, которой когда-то был господином, и много лет оставался под ее ярмом. В 726 году он освободился от владычества византийских императоров и перешел в полное подчинение своим правителям-папам, при которых на какое-то время возродилась его прежняя слава; короли трепетали, слыша громы из Ватикана, и принцы и аристократы отправлялись в паломничество к его святыням.

В Англии бурное семицарствие прекратилось в 827 году, когда семь корон объединились на челе Эгберта; и век закончился достопамятным правлением короля Альфреда, величайшего из саксонских монархов, который, избавив свою страну от иноземных угнетателей, посвятил труды поддержке образования, способствованию торговле и составлению справедливых и беспристрастных законов; и его благодарные соотечественники могут не без оснований считать его тем, кто заложил фундамент будущего величия их нации, благодаря тому, что отдал силы на создание оплота и станового хребта Британской державы – военного флота и, обратив взор к морским открытиям, впервые дал импульс тому духу, который с тех пор позволил Великобритании называться морской державой.

Светлокожие и длинноволосые франки, выйдя из густых лесов Германии, пересекли Рейн под предводительством своего вождя Фарамонда, дали Франции ее современное название, а также, как говорит предание, династию королей-Меровингов, однако едва ли можно сказать, что у них существовало королевство или даже постоянное правительство до прихода к власти Шарлеманя – Карла Великого в 767 году, и франкские правители в первую очередь были военачальниками и полководцами, чья власть распространялась на весьма небольшую долю нынешней Франции и чьи имена были неизвестны за тесными пределами их собственных владений. На смену им пришла династия rois faineants, «ленивых королей», при которых фактическими правителями королевства были майордомы – дворцовые, управляющие дворцами, и именно они благодаря своим победам впервые расширили и прославили его и положили конец попыткам сарацинских захватчиков установить свою власть и религию в Северо-Западной Европе, лишив их всяких надежд на это благодаря судьбоносному поражению, которое нанес мусульманам самый знаменитый из maires du palais, майордомов, Карл Мартелл, который со своей доблестной армией франков одержал решительную победу на кровавом поле Тура.

Норвегия, Швеция и Дания породили в лице своих викингов тот вселяющий страх народ морских разбойников, которые, жаждая заполучить богатства своих более мирных и оседлых соседей и предпочитая полную приключений жизнь пиратов мирному труду ремесленников и землепашцев в своих неприютных землях, изводили окружающие берега постоянными набегами в поисках добычи и под именем варягов попали в летописи 864 года как свергшие Новгородскую республику и основавшие в ней монархию. Банда этих рыцарей наживы, оставив Россию, впоследствии стала опорой и самой доверенной гвардией поздних византийских кесарей, в то время как их скандинавские соотечественники в 905 году вырвали у Франции обширную и плодородную провинцию Нормандия и посадили своих вождей на английский трон, а в 1080 году эти выходцы с севера овладели Сицилией и южной частью Италии, где основали Сицилийское королевство под властью своего вождя Рожера II.

Пруссия, населенная ветвью литовского народа, которая, идя по течению Вислы, обосновалась у речного устья на берегу Балтийского моря, в течение нескольких веков хранила свою дикую независимость с идолопоклонством и первобытными нравами, хотя соседние государства Германия и Польша несколько раз предпринимали попытки обратить ее в христианство. В 1230 году Пруссию завоевали тевтонские рыцари, которые в конце концов силой заставили их отказаться от язычества.

Германская империя датирует свое возникновение эпохой победоносного Карла Великого, который, присоединив ее к Франции в 800 году, заставил короновать себя императором Запада в Риме и прибавил к орлу, символизировавшему власть императора, вторую голову, которая обозначала, что в нем объединились империи Рима и Германии; однако его преемники не унаследовали ни его политической прозорливости, ни военного или законодательного таланта; потомки разделили его владения, и в 912 году принцы и аристократы Германии заявили о своей независимости, и их страна отделилась от Франции при первом императоре Конраде, чьи преемники отныне избирались на престол великой конфедерацией принцев, баронов и рыцарей Германской империи.

Республика Венеция была основана в 803 году. Город построен в V веке на семидесяти двух островках Адриатического моря. Его основала колония итальянцев, которые, бежав из городов при приближении варварской орды Аттилы, нашли убежище на этих бесплодных пустошах, где благодаря предприимчивости и таланту возвели богатый и прекрасный город, а их обширная коммерция впоследствии позволила им создать величайшее торговое государство Средневековья.

Историю Польши, которую населял сарматский, или славянский, народ, можно включить в историю России с самых ранних времен до IV или V века христианской эры, когда ее прошлое покрыто густым туманом вплоть до обращения в христианство ее князя Мешко (Мечислава) в 965 году по случаю брака с дочерью короля Венгрии, который был христианином; и в то время ее правители признавали – по крайней мере, для части своей земли – сюзеренитет Германской империи и принимали участие в ее войнах и походах. Дочь Мешко вышла замуж за короля Дании Свена и стала матерью Кнуда, датского завоевателя Англии; а его преемник Болеслав I после продолжительной войны с императором Германии Генрихом II за владение Богемией прибавил к своему княжеству Силезию и Моравию и освободился от феодальных обязательств по отношению к империи. Он принял первым титул короля Польши и умер в 1025 году.

В этот период Греческая империя, хотя уже и находилась в состоянии упадка, все же оставалась оплотом учености и науки в Европе, и в ней развитие искусства и литературы продолжалось в тот период, который у других народов континента по праву можно называть темными веками. «Россия, по-видимому, – говорит Гиббон, – должна бы была быстро продвигаться вперед на пути к просвещению, так как находилась в близких сношениях с константинопольской церковью и с константинопольским правительством, относившимися в ту пору с основательным презрением к невежеству латинов. Но византийская нация была раболепна, изолирована и близка к упадку; после того как Киев утратил свое прежнее значение, плавание по Борисфену было остановлено в пренебрежении; великие князья Владимирские и Московские жили вдалеке от моря и от христианского мира, и разделившаяся на части монархия подпала под позорное и варварское татарское иго».

Царство Бьярмаленд, столь прославленное в сагах и преданиях Севера в раннее Средневековье европейской истории, охватывало современные губернии Перми и Архангельска от берегов Онеги и Двины до мрачных склонов Уральского хребта. Это была страна бьярмов, в которой побывал Оттар, старый датский капитан, и описал ее королю Альфреду. Путешествуя вдоль скандинавского побережья, он посетил далекие берега Белого моря и нашел там мирный и культурный народ успешных и предприимчивых землепашцев, населяющих хорошо построенные деревни и города. Ему показалось, что они говорят на одном языке с финнами[74], очень грубым и примитивным племенем, обитавшим на севере Швеции. В то время на Двине стоял крупный торговый город Sigtem, или Бирка, куда летом часто приплывали купцы из Скандинавии и где бьярмы продавали северянам не только пушнину, соль и железо, которые производились в их стране, но также индийскую утварь, попадавшую к ним с караванами через хазар и болгар и по Каспийскому морю на кораблях персов. Чердынь, или Великая Пермь, по Страленбергу, представляла собой грандиозный рынок в тот ранний период, и, видимо, там часто бывали торговцы из Азии и всех областей Восточной Европы. В этом регионе по сей день сохранились многочисленные развалины крепостей и гробниц; и «несомненным доказательством, – говорит Притчард, – реального существования древней торговли с Востоком является огромное количество восточных монет, обнаруженных в захоронениях и других местах на всей территории этой страны от Ладожского и Онежского озер до Двины. Эти монеты, тщательно изученные множеством антикваров в Германии и России, представляют собой серебряные деньги, чеканившиеся халифами и другими восточными государями, правившими до 1000 года нашей эры, и многие из них – это серебряные персидские монеты того вида, которые были в хождении у арабов до 695 года, когда впервые появились арабские или сарацинские деньги. Из этих фактов месье Фран и другие ученые мужи сделали заключение, что в Средние века существовало интенсивное сообщение между восточными странами Европы и северным побережьем, которое тогда населяли скандинавские и финские народности, и странами у Эвксинского Понта и Каспия, куда незадолго до того проникли искусство и культура Южной Азии».

Арабские авторы также говорят о далеком царстве к западу от Верхней Волги, в трех месяцах пути от земли болгар, где летом не бывает ночи, а зимой – дня и где мороз настолько жгуч, что приезжающие из той страны даже летом привозят с собой такой суровый холод, что он может погубить деревья и растения; «по каковой причине, – замечает древний историк, – многие народы запрещают им появляться на своей земле».

Есть сведения, что еще с самых далеких времен знаменитую ежегодную ярмарку в Нижнем Новгороде устраивали в Макарьеве, в окрестностях города, откуда она переехала лишь в последние годы; и представляется вероятным, что купцы со всех стран Азии и даже из Западной Европы порой торговали своими товарами на ее рынках; монеты саксонских королей Англии были найдены между Ладожским озером и Пермью, а в Оренбургской губернии при раскопках найдено множество осколков английской керамики.

В скандинавской саге об Олаве Святом содержится рассказ о походе двух викингов по имени Карли и Гуннстейн вокруг Северного мыса в Бьярмаленд на беломорском побережье, где они наторговали шкур в городе Бирке, что в устье Двины, близ того места, где сейчас стоит Архангельск, продолжили путь и разорили храм и идола Йомалы[75], главного божества финских племен; они взяли чашу с серебряными монетами, покоившуюся у него на коленях, сняли золотые украшения с его шеи и затем забрали из гробниц похороненных там вождей сокровища и драгоценности; унеся с собой все, что там было ценного, они удалились под защиту своих кораблей. Алчные северяне, по-видимому, предпринимали множество подобных попыток поживиться за счет богатств и товаров, накопленных бьярмами в городах благодаря торговле и ремеслу; и около IX века викинги заложили поселение Колмогоры (Холмогоры) на острове в устье Двины, где впоследствии, в XIII или XIV веке, новгородцы воздвигли монастырь под предводительством своего воеводы Стефана, с которого впоследствии туземцы заживо содрали кожу[76], и завоевали и обратили в христианство процветающее царство Бьярмаленд. В X веке король Норвегии Эрик, сын Харальда Прекрасноволосого, отправился в морской поход в Белое море и, высадившись на тамошних берегах, как рассказывают саги, бился во многих битвах и одержал много побед. Его сын Харальд Серая Шкура спустя годы также вторгся в страну, сжигая и уничтожая все возделанные поля и деревни, лежавшие на его пути; и, полностью разгромив бьярмов в ожесточенной битве на Двине, ушел с их земли, опустошив ее и превратив в пустыню. Скандинавский скальд того времени Глумр Гейрасон такими словами воспевает этот набег: 

Я видел, Харальд гнал мечом

Кровавым племя бьярмов.

В ночи они бежали прочь,

И град горел им вслед.

То было на брегах Двины,

Где вырос лес мечей,

Героем был бы признан тот,

Кто б мир туда принес.

Перевод К. Волгина 

По свидетельствам, собранным Мюллером, Великая Пермь была завоевана в XII веке вышеупомянутым святым Стефаном Пермским, русским новгородцем, который изобрел пермяцкий алфавит и основал монастырь в устье реки Двины. Эверт Избрант Идес[77] в своем повествовании о путешествии по Сибири в 1692 году описывает жителей Великой Перми и замечает, что «народ здесь говорит на языке, который не имеет ничего общего с московским, а скорее близок к немецкому языку населения Лифляндии; кое-кто из моих спутников, знавших этот язык, понимал многое из местного наречия». Он рассказывает, что их столица – очень большой и богатый город, окруженный соляными варницами, в котором живет «много видных купцов и ремесленников, искусных главным образом в работах по серебру, меди и кости»; однако замечает, что «у них нет крупных поселений или городов и они живут в основном в маленьких деревнях, разбросанных там и сям в обширных лесах», и добавляет, что их территория граничит с лесом. «По одежде и внешнему облику, – говорит он, – как мужчины, так и женщины мало отличаются от русских… Они исповедуют православие, являются подданными их царских величеств и платят им положенную дань; однако же не знают никаких наместников или воевод, а выбирают сами себе судей… Все они, кроме тех, которые живут по одной стороне реки Сысолы, промышляют серой пушниной и обрабатывают землю».

Самые древние обитатели Крыма, о которых до нас дошли хотя бы какие-то сведения, – это кельтское племя киммерийцев, которое, будучи изгнанным оттуда скифами, вернулось на Дунай; а скифы были вытеснены из Северной Персии царем Ассирии Нином и завладели всей страной, носящей их имя. Остатки киммерийцев, найдя убежище в горных районах Крыма, впоследствии стали известны под именем тавров, и этому народу приписывают множество пещер в скалах Инкермана[78]. Примерно за 1700 лет до Рождества Христова амазонская царица повела своих воительниц за Дон и учредила в Тавриде культ Марса и Дианы, на чьих алтарях дикие тавры приносили в жертву всех чужаков, которые высаживались на их берегах или иным образом попадали к ним в руки[79], и где спасенная Орестом и Пиладом Ифигения стала жрицей. В VI веке до Рождества Христова греки основали в Крыму колонию[80] и построили там Пантикапей, где теперь стоит Керчь, и Феодосию, или Кафу; а эвксинские гераклейцы с колонией из Малой Азии примерно в то же время основали Херсон, причем название гераклейского Херсонеса, данное греками полуострову, на котором стоял город, происходит от них. Вскоре у греческих поселенцев начала процветать торговля; они строили города и храмы и перенесли в Крым греческие искусства и цивилизацию; и, как сообщает нам Демосфен в своей речи против Лептина, в определенный момент времени Афины ежегодно ввозили из Крыма от 300 до 400 тысяч медимнов зерна. В 480 году до Рождества Христова фракийцы, выгнав скифов с Керченского полуострова, основали монархическое государство[81], но триста лет спустя племя сарматов, или савроматов, мидийского происхождения овладело Крымом и в союзе с горными таврами вторглось в Босфор и Херсон, вытребовав с местных жителей огромную контрибуцию.

С того времени они постоянно изводили и грабили эти провинции вплоть до 81 года до нашей эры, когда весь Крым покорился армиям понтийского царя Митридата Великого, который перенес в Пантикапей столицу своего государства и выгнал савроматов в Скифию. Примерно шестнадцать лет спустя, после того как в ходе длительной войны с римлянами Митридат потерпел разгром от Помпея, его сын Фарнак взбунтовался против него и убедил войска поднять мятеж против государя; и царь, оказавшись в осаде в собственной столице, покончил с жизнью самоубийством при помощи яда[82], а римляне отдали его земли Фарнаку, за исключением города Фанагории, в котором они установили республику в награду его гражданам, которые первыми покинули своего злосчастного монарха[83].

Примерно в 62 году христианской эры сарматское племя аланов проникло в Крым и принудило царей Босфора платить им дань. Их владычество продлилось почти полтора века, когда они в свою очередь были вытеснены готами, и именно под властью готов во время правления Диоклетиана и Константина христианство проникло в страну, которой они владели дольше, чем какой-либо иной народ, и она более тысячи лет, почти до конца XVI века, сохраняла названия Готия. Несколько епархий были созданы в Херсоне, Босфоре и у готов на границах Черного моря, чьи скифские берега теперь были усеяны аккуратными, густонаселенными деревнями в окружении облагороженных сельскохозяйственных угодий; но в 357 году мирные и трудолюбивые греки были вынуждены подчиниться превосходящей силе гуннских орд, которые сожгли и уничтожили их поля, сады и дома и в конце концов заставили весь народ уйти в скифские степи. Они, однако, все же сохранили свои жилища в Крымских горах и на Керченском полуострове вместе с остатками аланов и тавров, где те хранили династию христианских царей; и, снова оказавшись под угрозой гуннского нашествия после смерти Аттилы, они взмолились о помощи греческому императору, который тогда построил стену для защиты их страны от степных кочевников и две крепости в Алуште и Гурзуфе на южном берегу. Однако в первой половине V века Боспорское царство полностью прекратило существование, хотя горные готы еще на тысячу лет сохранили крепость Мангуп-Кале. В 464 году в Крым вторглись болгары, которые владели страной до 679 года, когда ее завоевали авары и хазары, которые также покорили готов в Мангуп-Кале, тавров и хорошо укрепленные и обороняемые греческие города. Хазары, которых гунны вытеснили на Северный Кавказ, впервые описаны у греческих авторов в 626 году, когда одна из хазарских орд поставила свои палатки с волжских берегов к грузинским горам по приглашению греческого императора Ираклия, чтобы помочь ему в войне с Персией[84]. На их землю часто вторгались печенеги – еще один татарский народ, который во второй половине IX века пришел в Крым, а затем обустроился возле устья Днепра; они вели широкую торговлю и переписку с Константинополем, и их империя просуществовала около ста пятидесяти лет, когда на них напали куманы, или половцы, тоже татарское племя, которое овладело Крымом, сделало Судак (Солдайю) своей столицей и заставило печенегов отступить в их прежние места обитания в азиатских пустошах. В южных горных районах Крыма, на высоком известковом утесе, на самом краю бездны, глядя на плодородную и прекрасную долину Иосафата, стоит город или, скорее, крепость Чуфут-Кале, центральное поселение и столица иудейской секты караимов, вероятно единственный город в мире, который принадлежит исключительно своему народу и управляется в соответствии с их собственными муниципальными законами[85]. По караимскому преданию, они пришли в Крым еще до христианской эры из Ассирии, куда их угнали в рабство, и свое происхождение они, как утверждают сами, ведут от колена Иуды, а для своего жительства выбрали вершины этих высоких круч потому, что, как рассказывают их легенды, они напоминают Иерусалим. Караимы отличаются от остальных иудеев, которые считают их еретиками и раскольниками, в том, что не принимают учения Талмуда, составленного, вероятно, уже после их ухода из Иудеи; и их синагога в Чуфут-Кале насчитывает не менее тысячи лет, а одно из надгробий городского кладбища датировано 640 годом. Несколько представителей этой же секты по сей день держатся подле обломков иерусалимских стен, где они собираются каждую пятницу, чтобы вместе оплакать былую славу древнего города; и значительное их число рассеяно между деревнями и городами России и Польши, так как они переселились туда после того, как монголы вторглись в Тавриду и на время лишили их скалистого убежища; но и в любой земле они считают Крым, где даже русские хозяева уважают их за необычайную честность и прямоту в делах, родным домом, а долину Чуфут-Кале – наивысшим духовным авторитетом своего культа; и все они желают, чтобы после смерти их прах упокоился рядом с останками праотцов на кладбище, разбитом в долине под его белыми стенами[86].

В 840 году константинопольский император Феофил сделал Крым херсонской провинцией и объединил с греческими городами на Кубани; и в середине X века она еще оставалась частью Греческой империи и туда высылались политические преступники. В 842 году Феофил возвел крепость и основал торговую колонию в Саркеле (Белой Веже) на берегу Дона, что привело Византию в соприкосновение с печенегами и Хазарским каганатом, хотя на греческом троне еще прежде того восседала императрица из хазар.


Глава 8.

Святослав. Покорение хазар. Вторжение в Греческую империю. Княжества. Поражение и смерть Святослава

В 945 году, перед тем как отправиться в Константинополь, великая княгиня Ольга передала власть в руки сына Святослава Игоревича, которому в то время было тридцать пять лет от роду.

По возвращении княгини, принявшей крещение от греческого патриарха в константинопольском соборе Святой Софии, она попыталась уговорами и увещанием при помощи красноречивых доводов сопровождавших ее греческих священников убедить сына последовать ее примеру и отречься от заблуждений язычества; но хотя тот и не объявил гонений на исповедавших христианство и во все годы своего правления позволял свободно отправлять все ритуалы и обряды их религии, а также доверил матери воспитание и обучение его детей, когда отсутствовал в многочисленных военных походах, все же ее старания пропали втуне, ибо он оставался твердым приверженцем идолопоклонства и жестокого культа своей страны, считая, что христианская вера, которую он отождествлял с греческой роскошью и изнеженностью, приводит к вырождению народов и стран, которые становятся избалованными трусами. Презирая и осуждая все достижения цивилизации и даже самые простые повседневные удобства, он сопротивлялся всем улучшениям, которые вводила его мать, и стремился возродить в России варварские обычаи, примитивные нравы и кочевой образ жизни предков, диких и неоседлых славян. Вскоре после прихода к власти он покинул киевский дворец и вместе с дружиной и личными слугами набрал большую регулярную армию из самых диких племен своих владений и с ней разбил лагерь на равнине подле столицы; он отказался от всех удобств и не признавал иных заслуг, кроме тех, которые можно было заработать превосходным владением оружием и доблестью. Ни хижин, ни палаток, никакой иной крыши над головой, кроме открытого неба, не дозволялось его воинам, которые питали преданность к князю и чьи лишения и опасности он делил с ними наравне; по ночам, завернувшись в медвежью шкуру, положив голову на седло, он спал на голой земле и не признавал иной трапезы, кроме скудной порции мяса, обычно конины, сваренной или зажаренной на угле, и самых грубых корней или каши. Простая, неприхотливая жизнь и умеренность в потребностях, к которым он приучил свою дружину, а также установленная им строгая дисциплина позволили ему водить походы в дальние страны и вступать в бой с врагом, который значительно превосходил его и числом, и вооружением и доспехами, далеко опережавшим деревянные дротики, луки и пращи, составлявшие единственное оружие, которое было в ходу у русских; и, не обремененный багажом, в своих набегах и внезапных атаках застигал врасплох врагов, несмотря на изощренную оборону, прежде чем они успевали заметить приближение его войск или как следует приготовиться к защите.

Впервые свое оружие он обратил против Хазарского каганата на южных берегах Волги, который незадолго до того принужден оставить свои земли к северу от Крыма и в устье Днепра под натиском буйных кочевых племен печенегов и который к тому моменту значительно ослаб по сравнению с теми временами, когда хазары покорили Киев и грозили независимости самой Греческой империи. Около 963 года Святослав проник в их области и, наступая по равнинам, протянувшимся к северу от Кавказских гор, разгромил хазарские армии в ожесточенных боях, подошел к их столице Беленджеру, взял ее приступом, как и крепость Белая Вежа, где греческие инженеры построили оборонные сооружения для защиты богатого и густонаселенного города; и, осадив и взяв Тумен-Тархан, хазарский город на Таманском полуострове у Керченского пролива, который назвал Тмутаракань, он в конце концов заставил все Хазарское царство склониться перед силой его оружия и признать его власть. Затем он вторгся в кавказскую провинцию Сванетию и овладел Западным Кавказом, который русские удерживали в последующие полтора века.

В 966 году, когда европейским провинциям Византийской империи угрожало вторжение венгров, греческий император Никифор Фока послал за помощью к болгарскому царю Петру, чтобы помешать им переправиться через Дунай. Когда царь Петр отказал ему в просьбе, так как он сам недавно заключил союз с Венгрией, Никифор отправил послом в Киев патриция Калокира, сына херсонесского стратига, чтобы предложить Святославу вторгнуться в Болгарию, притом же греческий посол привез в дар великому князю 15 кентинариев[87] золота, чтобы оплатить расходы на экспедицию. «О высоком положении, которое занимал киевский двор в X веке, – говорит Финли в «Византийской империи», – свидетельствует то, как обращались к нему константинопольские царедворцы. Золотые буллы ромейского императора Востока, направленные к русскому князю, украшала висячая печать, равная по размеру двойному солиду, как на послании к королям Франции».

Но Калокир по прибытии в Киев предал своего государя и, провозгласив себя императором, вступил с русскими в переговоры о том, чтобы они поддержали его собственные притязания на византийский престол. Святослав охотно согласился на предложение и вскоре, воспользовавшись представившейся подобным образом возможностью еще на шаг приблизиться к Константинополю – конечной цели его честолюбивых планов, повел армию по гладким и болотистым равнинам Валахии к берегам Дуная, чьи тлетворные берега почти девятьсот лет спустя сыграют столь роковую роль для русского вторжения. Он пересек реку в 968 году и разгромил болгар в свирепой битве. Вскоре после этого болгарский царь умер, и Святослав овладел столицей Преславом и в конце концов сделался владыкой всего Болгарского царства. Однако лишь немного погодя он был вынужден оставить новообретенные земли, так как получил тревожные вести из Киева. Печенеги, воспользовавшись отсутствием великого князя и почти всей его армии, с большой ратью подступили к Киеву, чтобы отомстить русским за понесенные потери, разорив перед этим соседние края, и, осадив столицу, где находились тогда великая княгиня Ольга и сыновья Святослава, вскоре обрекли город на все бедствия голода. Но их триумф продолжался недолго, ибо русский воевода Претич, собрав храбрую, но немногочисленную и неорганизованную дружину из своих соотечественников, поспешно выступил на выручку осажденному городу и, прибыв на противоположный берег Днепра, ночью переправился через реку. Затем он велел дружинникам громко кричать и трубить в трубы; услышав шум, неприятель был охвачен тревогой, и по печенежскому лагерю поползли слухи, что это Святослав вернулся с Дуная со своей победоносной ратью, и захватчики поспешно бросились в бегство, после чего Претич вошел в город и освободил его. Вскоре после этого он вступил в переговоры с Курей, печенежским князем, и последовал взаимный обмен любезностями; в доказательство будущего мира и дружбы русский воевода подарил печенежскому князю щит, кольчугу и меч, а от него в ответ получил коня, саблю и колчан со стрелами; но печенеги едва успели отступить от Киева, как со всем своим войском прибыл Святослав, который, получив известие об опасности, грозившей его столице, немедленно покинул Болгарию и поспешил на помощь. Он преследовал печенегов и, догнав, разгромил всю их армию, после чего заключил мир с уцелевшими и позволил им живыми вернуться к себе на родину.

Восстановив мир, Святослав некоторое время оставался в Киеве. Его мать настойчиво упрашивала его не возвращаться на болгарскую войну, и Святослав согласился не покидать свое княжество до ее смерти. «Не любо мне сидеть в Киеве, – сказал князь, – хочу жить в Переяславце на Дунае – ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли – золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы. Чего мне еще желать?» – «Видишь – я больна, – отвечала Ольга. – Когда похоронишь меня, отправляйся куда захочешь» – и три дня спустя она скончалась. Между тем император Никифор заключил союз с Болгарией и помог сыновьям царя Петра Борису и Роману вернуть отцовский престол, однако несколько месяцев спустя сам погиб в собственном дворце в Константинополе от руки его племянника и полководца Иоанна Цимисхия, который немедленно возложил на себя императорский венец. Второе и более грозное нашествие Святослава состоялось вскоре после восшествия Иоанна на престол. Он разделил свои владения между тремя сыновьями – Ярополком, Олегом и Владимиром – и снова выступил на юг с войском из русских, хазар и хорватов, числом 40 тысяч человек, вошел в Болгарию в 970 году и приступил к городу Преславу, или Маркианополю. Князю удалось взять его после тяжелой осады, когда его несколько раз отбрасывали от стен города, причем обе стороны проявили самую безрассудную отвагу. Святослав взял в плен царя Болгарии Бориса и его родных, хотя Борис вскоре умер в плену.

Молдавия, Валахия и Болгария, звавшиеся княжествами на дипломатическом языке, веками представляли собой поле боя и ристалище между сменявшими друг друга владыками Константинополя и беспокойными, воинственными племенами севера. Скифы и македонцы, сарматы и римляне, славяне и греки, русские и турки – все они в тот или иной период переправлялись через воды Дуная и сражались за обладание империи на его берегах, так как богатый город на Босфоре представлял собой манящую цель для всех честолюбивых и победоносных завоевателей Западной Азии за последнюю тысячу лет и их нашествия на тамошние земли и непрестанные войны сыграли свою роль в упадке восточного трона цезарей, когда в конце концов он сдался перед упорным и неустанным натиском османского султана Мехмеда. Эти провинции, которые римляне называли Дакией, где они основали колонию и ссылали туда некоторых самых ученых и добродетельных мужей, первоначально входили в состав Македонского царства, и там были найдены древние монеты возрастом вплоть до царствований предшественников Александра Великого. Очень мало известно о Дакии до времен ее завоевания римлянами, чьему вторжению, как повествует Страбон, местные жители противопоставили армию в две сотни тысяч человек. В конце концов они сдались перед полководцами Тиберием и Траяном. Римляне возвели над Дунаем каменный мост длиной более версты, который был разрушен в предшествующее правление императора Адриана из-за набегов сарматов. После падения Римской державы Дакию завоевали славяне и черные болгары, или гунны; и в то время как вторые образовали царство к югу от Дуная, получившее их имя, и сохраняли номинальную независимость вплоть до турецкого завоевания в XV веке, Молдавия и Валахия объединились с Венгрией, чьи правители приняли титул царей Венгрии, Валахии и Кумании, причем последнее именование применялось к Молдавии и было образовано от названия куманов, то есть половцев, которые нашли приют в этой земле, когда монгольские орды Чингисхана выгнали их из России. Эти провинции в конце концов обратились за помощью к туркам-османам, которые, прогнав венгров, с тех пор правили страной, хотя ее жители до начала XVIII века владели привилегией выбирать собственных господарей. Затем, когда они лишились этого права, пост превратился в предмет торга и стал принадлежать тому, кто больше заплатит, и обычно его занимали греки; и в течение восьмидесяти лет, начиная с середины XVIII века до начала XIX, шестьдесят этих правителей были смещены, а двадцать пять – убиты по приказу Порты. Такое правление создавалось не с целью образовать великую или цивилизованную нацию; вследствие этого упомянутые области, хотя и располагая множеством полезных ископаемых, плодородной почвой, обильно рождающей хлеб, плоды и дерево, и пастбищами, питающими тысячи голов скота, надолго погрузились в самую глубокую бездну деградации, и тот великий гнет, которому их знать подвергалась со стороны чужеземных правителей и захватчиков, она, в свою очередь, обрушивала на несчастных крестьян, которые, когда сама их жизнь, права и собственность находились в руках порабощенной знати или свирепых и жестоких завоевателей, надолго погрузились в мучительную нищету, чудовищное невежество и апатию. Довольствуясь жалкими землянками, лохмотьями и плодами, росшими почти что без вмешательства на их полях, которые они едва бороздили все теми же деревянными сохами, которые сохранились еще от далеких предков – древних даков, местные крестьяне не заботились ни о том, чтобы сажать побольше, ни о том, чтобы трудиться упорнее ради обогащения своих хозяев или прокорма чужеземных солдат; и все же они гордо заявляют, что происходят от римских поселенцев, и их неграмотный диалект по-прежнему напоминает классическую латынь – язык Древнего Рима.

Во времена вторжения Святослава новый византийский император Иоанн Цимисхий был занят тем, что усмирял внутренние беспорядки в восточных провинциях своей империи, и русские пересекли Балканы почти беспрепятственно, после чего осадили и захватили Филополь. Там они приняли посольство от Цимисхия с предложением условий мира и требованием, чтобы они оставили Романию; но великий князь отвечал ему, что Константинополю следует готовиться к встрече неприятеля и будущего господина. «Никогда, – сказал он, – не уйдем мы из столь прекрасной страны, пока вы, греки, не выкупите свои города и пленников, которые теперь находятся в нашей власти! Если вы отвергнете эти условия и не заплатите, то покиньте Европу и уйдите в Азию: вы женщины, а мы мужи по крови». В то же время он отказывался от всякого золота, серебра и других даров, которые предлагала ему византийская знать на его пути, желая умиротворить варваров, чем заработал восхищение противников; и они сказали, что предпочли бы служить такому царю – тому, кто предпочитает золоту оружие, ибо он не принимал иных даров и выкупа, кроме вооружения и доспехов. Выкованные из железа искусными греками, они намного превосходили деревянные копья и дротики, которые вместе с плетенной из конопли кольчугой, стрелами и кожаными щитами были единственным снаряжением его солдат и азиатских союзников.

Получив эту угрозу русского полководца, император следующей же весной 971 года вышел в поле во главе армии в 15 тысяч пеших воинов и 13 тысяч всадников, не считая отборной гвардии, звавшихся бессмертными, и мощной батареи полевых и осадных орудий. Кроме того, он послал флот в триста галер с множеством более мелких судов вверх по Дунаю, чтобы перерезать коммуникации русских с их страной, и, выступив из Адрианополя, пересек Балканы, или Haemus Mons. Между тем русское войско подошло к Аркадиополю, где один из отрядов был захвачен врасплох и разгромлен греческим полководцем Вардой Склиром, а остальные снова вернулись в Болгарию, и по приближении императора те войска, которые стояли в Преславе, покинули город и встретились с его силами на открытой равнине. В ходе яростного сражения Цимисхий полностью разгромил русских, и 8 тысяч их воинов полегли на поле боя; а отряд, засевший в окрестностях Силистрии, увидев, что вражеская конница взяла их в кольцо, предпочли убить себя собственными мечами, нежели попасть в руки неприятеля. «Они поступают так, – говорит Лев Диакон, – основываясь на следующем убеждении: убитые в сражении неприятелем, считают они, становятся после смерти и отлучения души от тела рабами его в подземном мире. Страшась такого служения, гнушаясь служить своим убийцам, они сами причиняют себе смерть»[88]. Через два дня греки штурмом взяли Преслав, подожгли царский дворец, укрепленный, как цитадель, причем в огне погибло 8 тысяч оборонявших его русских, а остаток гарнизона в пять сотен солдат был предан мечу. Изменнику Калокиру удалось бежать в Доростол, или Дристр, где Святослав окопался с другой половиной своих войск, и Цимисхий, отпраздновав пасху в Преславе и восстановив сыновей Бориса на болгарском престоле, последовал за великим князем и блокировал Дристр с суши и с воды, укрепив собственный лагерь валом и рвом. Гарнизон предпринял несколько отчаянных вылазок во главе с самим Святославом; из-за голода их мучения стали невыносимы, и в конце концов после осады в течение шестидесяти пяти дней русский полководец со своей дружиной сделал еще одну попытку прорваться сквозь вражеское окружение. Но его истощенные пешие воины не могли совладать с облаченными в сталь греческими всадниками при сильной поддержке бесчисленных лучников и пращников, которых греки поставили под укрытием в разных частях лагеря и которые целились в русских всякий раз, когда представлялась возможность выстрелить без всякой опасности для себя. Тем не менее бой продолжался целый день, и русские сражались столь доблестно, что современники приписывают победу императорской армии исключительно личному заступничеству святого Феодора, который, по их утверждению, возглавил ту знаменитую атаку греков, сломившую русскую дружину и доказавшую превосходство христианских солдат над языческими варварами.

Наутро после разгрома Святослав отправил посланца в греческий лагерь с предложением мира. Великодушные условия, с которыми тот вернулся, свидетельствовали о том, что Цимисхий считал неблагоразумным доводить Святослава до крайности и отчаяния и сознавал, что, если он будет требовать, чтобы русские сложили оружие, это лишь приведет к уничтожению Дристра или к затяжной осаде и новому кровопролитию. Император удовольствовался тем, что великий князь отдал всю свою добычу, рабов и пленников и принес самую торжественную клятву, что больше не пойдет войной на Греческую империю или ее колонии в Грузии и на Херсонесе; также Цимисхий позволил русским вернуться по Дунаю на ладьях, возобновив прежний договор о торговле и морском сообщении между их странами. В то же время он раздал по мере зерна всем русским воинам, которых из-за лишений осталось меньше половины от первоначального числа; и когда в июле 971 года был заключен мир, обе стороны договорились встретиться для беседы. В сопровождении крупного отряда конных телохранителей император в блестящих доспехах, на великолепном скакуне подъехал к берегу Дуная, где и встретился со Святославом, прибывшим по воде в ладье, на которой сидел на веслах и греб вместе с приближенными. Некоторое время они разговаривали, причем Цимисхий оставался на коне на берегу, а великий князь, подойдя к берегу, продолжал сидеть на корме своей лодки. Вокруг столпились греки, желая посмотреть на русского вождя, и Лев Диакон, знакомый со многими очевидцами, описывает его как человека «умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносого, безбородого, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос – признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные». В одном ухе у него была золотая серьга, украшенная карбункулом между двумя жемчужинами, и выражение его лица, по словам императорского историка, было угрюмое и дикое.

Сразу же после этой беседы великий князь ушел из Дристра (Силистры) со своей поредевшей ратью, а Цимисхий поставил в городе сильный гарнизон и в конечном счете подчинил всю Болгарию, восставшую против греков.

Русские погрузились на свои утлые ладьи и поплыли к устью Днепра, но немногим из них, разочарованным провалом когда-то блестящих надежд на победы, суждено было вновь увидеть родные степи. Поднялась буря, не было попутного ветра; высокие волны Эвксина кидали их ладьи то вверх, то вниз, и путь, на который обычно уходило за несколько дней, занял много недель. Наконец, после долгого и опасного путешествия Святослав достиг устья Днепра с остатками своей армии; однако установилась необычайно суровая зима, и они были вынуждены провести несколько гнетущих месяцев на льду. Провизия подошла к концу, они терпели ужасные мучения от голода, и многие из них умерли, прежде чем Святослав снова смог продолжить путь. Но их несчастья на этом не закончились; ибо после наступления весны великий князь поплыл с оставшимися спутниками по реке, и тогда печенеги вместе с соседними племенами, которые находились в постоянной переписке с греками, и те, вероятно, подзуживали их перерезать отступление Святослава и не дать ему возвратиться в Киев, собрались с огромной ратью у речных порогов, чтобы помешать русским продолжить путь. Огромное число и свирепая наружность нападающих в первый миг вселила ужас в сердца оголодавших и изможденных воинов Святослава; и великий князь, увидев, что страх распространяется по его войскам, взошел на нос ладьи и так обратился к своим соратникам, глаза которых тщетно оглядывали берега в поисках безопасного места для высадки: «Нам некуда уже деться, хотим мы или не хотим – должны сражаться. Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвым не ведом позор. Если же побежим – позор нам будет. Так не побежим же, но станем крепко, а я пойду впереди вас: если моя голова ляжет, то о своих сами позаботьтесь». Русские воины, воодушевленные решимостью своего вождя, ответили на эту речь: «Где твоя голова ляжет, там и свои головы сложим»[89] – и вслед за Святославом, спрыгнувшим на берег, яростно бросились на врага; однако в попытке пробиться сквозь неприятельские ряды великий князь был сбит наземь дротиком, попавшим в голову, и сразу же умер, а его тело захватили враги и унесли, ликуя. Когда грозный противник, когда-то внушавший им такой страх, погиб, печенеги громко закричали, торжествуя; а их предводитель велел сделать из черепа русского вождя чашу, которую оправили в золото и вывели такие слова: «Чужого ища, свое потерял».


Глава 9.

Владимир Великий. Обращение в христианство 

Европейские правители, современные Владимиру Великому

Восточная империя

976–1025 гг. – Василий II Болгаробойца и Константин VIII 

Германия

973–983 гг. – Оттон II Рыжий

983–1002 гг. – Оттон III Чудо Мира

1002–1024 гг. – Генрих II Святой 

Англия

975–978 гг. – Эдуард Мученик

978–1013 гг. – Этельред II Неразумный 

Франция

954–986 гг. – Лотарь

986–987 гг. – Людовик V Ленивый

987–996 гг. – Гуго Капет

996–1031 гг. – Роберт II Благочестивый 

Польша

960–992 гг. – Мешко I

992–1025 гг. – Болеслав I Храбрый 

Венгрия

997–1038 гг. – Иштван I Святой 

Швеция

970–995 гг. – Эрик VI Победоносный

995–1022 гг. – Олаф Щётконунг 

Дания

958–986 гг. – Харальд I Синезубый

986–1014 гг. – Свен I Вилобородый

1014–1018 гг. – Харальд II 

Шотландия

971–995 гг. – Кеннет II Братоубийца

995–997 гг. – Константин III

997–1005 гг. – Кеннет III Вождь

1005–1043 гг. – Малькольм II Разрушитель 

Испания

966–984 гг. – Рамиро III

984–999 гг. – Бермудо II Подагрик

999–1028 гг. – Альфонсо V Благородный 

Римские папы

973–974 гг. – Бенедикт VI

974–983 гг. – Бенедикт VII

983–984 гг. – Иоанн XIV

984–996 гг. – Иоанн XV

996–999 гг. – Григорий V

999–1003 гг. – Сильвестр II

1003 г. – Иоанн XVII

1004–1009 гг. – Иоанн XVIII

1009–1012 гг. – Сергий IV

1012–1024 гг. – Бенедикт VIII 

Несколько спутников Святослава под началом Свенельда, старого и уважаемого воеводы в войске великого князя, спасшись от мечей печенегов, добрались до Киева и поступили на службу к Ярополку, старшему сыну Святослава, которому к моменту смерти отца в 972 году исполнилось двадцать семь лет.

Это предпочтение и влияние, которое Ярополк позволял иметь на него своим боярам[90] и особенно Свенельду, вызвало зависть и вражду его брата Олега, среднего сына Святослава и князя древлян; и когда Олег встретил сына Свенельда Люта на охоте, он напал на него без какой-либо причины и убил. Возмущенный отец, желая отомстить убийце, обратился за правосудием к Ярополку и уговорил его объявить войну брату и вторгнуться в его земли; и князь, уступив требованию любимца, сразу же с войском выступил из Киева. Олег лично вышел навстречу противнику, но после яростной сечи его дружина в смятении бежала, мост, по которому отступал он со своими воинами, не выдержал и рухнул, и Олег утонул в реке, погребенный под множеством лошадиных и человеческих тел тех, кто разделил его участь. По известии об этом несчастье Ярополка охватили угрызения совести, и он, отыскав тело брата среди убитых, взглянул на страшное зрелище и воскликнул: «Смотри, Свенельд, этого ты и хотел! – а потом собственными руками похоронил Олега. После смерти князя его земли подчинились киевскому войску без сопротивления; и вскоре после этого воеводы и бояре, которые всецело управляли Ярополком, уговорили его завладеть Новгородом, где княжил его младший брат Владимир, но отсутствовал в то время, уехав в Скандинавию, и разделить княжество между боярами, которые помогали ему своими войсками и вооружением.

Сумев набрать небольшую дружину варягов[91], которые должны были помочь ему вернуть захваченные земли, Владимир сразу же вернулся в Россию, и, когда он вошел в Новгород со своим небольшим войском, народ встретил его с великой радостью и сразу же снова посадил Владимира на престол, причем он не нанес ни единого удара. Посадников Ярополка, которых застали в их домах врасплох, так что они не сумели подготовиться к сопротивлению, князь прогнал и велел сообщить его брату, что, раз он пришел в его владения как враг, пускай ждет ответного визита от новгородских войск. Вскоре у них появилась новая причина для распрей, так как Владимир потребовал себе в жены Рогнеду, дочь князя Полоцка – небольшого государства на Двине, но и его брат в то же время стал претендовать на руку княжны. Ее отец Рогволд, боясь оскорбить и того и другого князя, решил, чтобы его дочь сама выбрала, кого из двоих она возьмет в мужья. Она предпочла Ярополка и отвергла Владимира из-за того, что его мать была рабыней, и это привело Владимира в такую ярость, что он вторгся в Полоцк, разбил Рогволда в бою, захватил его с двумя сыновьями, самолично убил их и силой взял княжну в жены; потом, обратившись против Киева, он с крупными силами выступил на столицу брата. В такой нелегкой ситуации Ярополк обратился за советом и помощью к одному из своих воевод по имени Блуд, на верность и мнение которого он всецело полагался и которого осыпал многими почестями; но Блуд тайно вступил в сношение с Владимиром, от которого получил богатый подкуп, чтобы заставить его действовать в интересах новгородского князя, и посоветовал своему господину бежать из города, а не пытаться защитить его от врага, хотя такую возможность давали ему сильные городские укрепления; а потом сообщал Владимиру о тех местах, в которых Ярополк тщетно пытался найти убежище. Злосчастный князь бродил с места на место, а его мстительный враг неустанно следил за ним и преследовал его, пока в конце концов голод и ненастье не заставили Ярополка сдаться на милость брата; но, пока он еще обдумывал это намерение, возле Киева он столкнулся с искавшими его варягами, которые имели строгий приказ от Владимира не давать ему никакой пощады; и они зарубили его боевыми топорами прямо на виду у брата, который смотрел на происходящее из привратной башни.

Владимир Святославич родился в Киеве в 948 году и после разделения отцовских владений получил Новгородское княжество по просьбе местных жителей (его мать Малуша, одна из прислужниц Ольги, происходила из Новгорода). По одной из русских летописей, завладев всей империей благодаря убийству брата, он принял титул царя[92], хотя, по всей видимости, его преемники не звались царями вплоть до XV века, и, усыновив малолетнего сына Ярополка, родившегося уже после смерти отца, он взял в жены вдову брата. Она принадлежала к знатному греческому роду Восточной империи и равно славилась и своей красотой, и достоинствами, но ушла в монастырь и была истовой монахиней; однако войско Святослава осквернило и разграбило ее монастырь, она попала в плен к князю и была отправлена в Киев, где потом стала женой его старшего сына, которого теперь сменила на свирепого и жестокого Владимира. Вскоре после этого по его приказу умертвили воеводу Блуда, который так подло предал Ярополка, но вначале князь продержал его у себя в тереме три дня, осыпая величайшими почестями в награду за службу; однако заявил, что, как судья, должен был наказать человека, предавшего и обманувшего своего князя.

Хотя до обращения русских в христианство среди них нередко встречалось многоженство, все же второй брак Владимира вызвал ревность и возмущение полоцкой княжны Рогнеды, даже более чем убийство ее отца и двоих братьев; и она столь сильно вознегодовала, что Владимир выгнал ее из дворца и велел жить в уединении возле столицы, где он время от времени ее навещал.

Там Рогнеда размышляла о своих несчастьях, пока не решилась отомстить за них при первой же благоприятной возможности и отнять жизнь супруга. Войдя в его спальню однажды ночью, пока он спал, она схватила лежавший подле него кинжал и хотела уже вонзить оружие ему в сердце, как вдруг, проснувшись, князь схватил ее за руку и чуть было не убил на месте, если бы их сын не вбежал между ними и не умолил Владимира пощадить его мать. Его мольбы не прошли даром, потому что князь, обняв ребенка, оставил терем Рогнеды и после того пожаловал ей княжество, которым прежде правил ее отец.

Варяги, помогавшие Владимиру вернуть престол и прогнать брата, которые теперь составляли его гвардию и личную дружину, стали громко требовать награды за оказанные ценные услуги. Он настаивали, чтобы между ними разделили всю Киевскую область; и Владимир, обнаружив, что его богатств совершенно недостаточно, чтобы удовлетворить их алчные притязания и заставить их умолкнуть, и желая поскорее избавиться от таких буйных и назойливых союзников, посоветовал им поискать другого хозяина, не более благодарного, но более зажиточного, и пойти на службу к императору Константинополя, где вместо мехов и шкур наградой за верность им будут шелка и золото. «Вместе с тем, – говорит Гиббон, – русский государь убеждал своего византийского союзника распределять этих буйных детей севера по различным местам, употреблять их на службу, награждать их и сдерживать. Современные писатели упоминают о прибытии варангов, об их названии и об их характере; доверие и уважение к ним увеличивались с каждым днем, все они были собраны в Константинополе, чтобы нести службу телохранителей, а их ряды пополнились благодаря прибытию с острова Фулы (Великобритании) многочисленного отряда их соотечественников… Эти изгнанники были приняты византийским двором и сохраняли до последних времен империи наследственную безупречную честность и употребление датского или английского языка. Со своими широкими обоюдоострыми боевыми секирами на плечах, они сопровождали греческого императора и в церковь, и в сенат, и в ипподром, он и спал, и пировал под их надежной охраной, и в руках этих мужественных и преданных варангов находились ключи от дворца, от казнохранилища и от столицы».

В начале правления Владимира король Норвегии Эрик, сын Харальда, снарядил флот и войско и, проплыв по Балтийскому морю и Финскому заливу, высадился в том месте, где сейчас располагается Санкт-Петербург, и, выступив на город Альдейгьюборг[93], что на Ладожском озере, опустошил всю страну на своем пути, грабя и убивая жителей и сжигая их дома. Он осадил и захватил город и сжег его вместе с замком. За пять лет похода он опустошил все окружающие земли.

В 982 году волжские болгары вторглись в Россию, но были разгромлены и вынуждены отступить; и на следующий год великий князь, победив ятвягов (финское племя, которое до того времени оставалось незавоеванным и независимым от Руси), великий князь по возвращении в Киев провозгласил праздник в честь богов, чтобы возблагодарить их за многочисленные победы, и по распространенному обычаю среди народа бросили жребий о том, кого принесут в жертву богу грома Перуну на священном огне, который постоянно поддерживали перед его разукрашенным святилищем[94]. Народ встретил известие с энтузиазмом, но жребий пал на молодого христианина по имени Иван, чей отец Федор когда-то приехал из Константинополя и поселился в Киеве и отказался отдавать сына в жертву их нечестивому фанатизму. Тогда толпа собралась перед их домом и разрушила его, причем под обломками погибли и двое варягов. Однако, если верить русским историкам, это были единственные христиане, пострадавшие за свою веру в правление Владимира, хотя в тот период он ревностно строил статуи и алтари языческим божествам своей родины и истощал свои княжеские богатства и добычу, привезенную из походов в чужие земли, на умножение и украшение идолов и капищ. Слухи о его сокровищах и щедрости, о силе его войска, о многочисленной дружине и военных подвигах распространились среди других народов за пределами Руси; и некоторые европейские и азиатские государи отправили послов к его двору для заключения союза, чтобы заручиться его дружбой и помощью. Однако примерно в то же время Владимир начал сомневаться в истинности языческого культа своей родины и стал расспрашивать иноземных послов о различных религиях, которые они исповедовали, и окружающие государства честолюбиво возжаждали чести обратить столь прославленного и могущественного язычника; вследствие этого, спеша распространить свою веру, считая ее истинной, в обширной империи царя, они прислали к нему своих ученейших докторов, которые бы убедили Владимира в превосходстве их религии. Первые послы прибыли из Великой Болгарии на Волге, народ которой незадолго до того обратился в мусульманство, но их доводы не имели успеха; также Владимир отверг и Латинскую церковь, которую представляла депутация из Германии, поскольку не хотел признавать над собой владычества римского понтифика. Выслушав доводы хазарских иудеев, он спросил у них: «А где земля ваша?» – и глава посольства ответил: «В Иерусалиме. Однако разгневался Бог на отцов наших и рассеял нас по различным странам за грехи наши». – «Как же вы, – сказал Владимир, – иных учите, а сами отвергнуты Богом и рассеяны? Если бы Бог любил вас и закон ваш, то не были бы вы рассеяны по чужим землям. Или и нам того же хотите?» В конце концов греческий философ предстал перед царем и разъяснил ему Ветхий и Новый Заветы, рассказав о главных событиях, о коих они повествуют, и нарисовав убедительную картину Страшного суда, в которой постарался в самых ярких красках и выражениях изобразить блаженство спасенных и кару и страшные муки грешников. Впечатленный таким описанием, князь воскликнул: «Блаженство праведным и мучение грешным!» – «Крестись, – ответил грек, – и унаследуешь райское блаженство». Владимир отпустил его с богатыми дарами, но все же не сделал окончательный выбор и решил сначала отправить послов в Болгарию, Германию и Византию, чтобы посмотреть на все веры в тех местах, где их исповедуют. Жалкие мечети Болгарии и грубые церкви Германии из неотделанной древесины вместе с невежественным и необразованным народом резко контрастировали с великолепием и пышностью греков, где высокие, изукрашенные храмы и торжественные богослужения, которые проводили священники в богатом облачении под аккомпанемент прекрасного хорового пения, поразили и очаровали посланцев с севера; и по своем возвращении на родину они отчитались обо всем перед собранием киевских бояр и дружинников. Владимир обратился за помощью к этому совету, колеблясь принять столь важный выбор, и бояре так сказали царю: «Если бы плох был закон греческий, то не приняла бы его бабка твоя Ольга, а была она мудрейшей из всех людей».

Этот довод, а также рассказы и описания, привезенные русскими посланцами из Константинополя, полностью удовлетворили князя, и он постановил, что отныне его государство будет исповедовать византийскую веру; однако, будучи слишком гордым, чтобы окреститься у обычного скромного священника из тех, что к тому времени уже успели поселиться в Киеве, да и вообще у кого-либо иного, кроме высочайших сановников христианской церкви, и не желая просить у греческих императоров милости, чтобы послал тот епископов и миссионеров для обращения его народа и чтобы у него достало священников для всех концов страны, в 987 году князь пошел с войском в Крым и осадил богатый и людный город Херсон, что стоял на перешейке, известном грекам как Гераклейский Херсонес, неподалеку от того места, где находится современный Севастополь. Землю, на которой стоял Херсон, отделяла от остального Крыма восьмикилометровая стена, протянувшаяся от Черной речки до Балаклавы, и весь этот участок земли занимали сады и усадьбы жителей города, чью безопасность со стороны суши обеспечивала стена из известняка длиной более двух километров, а толщиною в полтора – два метра, и еще более массивную стену укрепляли три башни, из которых самая большая с пристроенным караульным помещением защищала главные ворота. Русский князь двенадцать месяцев держал город в осаде, но ему никак не удавалось взять его приступом, однако один грек-изменник по имени Анастас запустил стрелу к нему в лагерь с таким советом: «Перекопай и перейми воду, идет она по трубам из колодцев, которые за тобою с востока». Владимир тут же воспользовался этой информацией и, отрезав акведук, снабжавший город водой, за несколько дней принудил жителей к сдаче, и они открыли ворота перед его дружиной. Тогда он предложил заключить мир с императорами Василием и Константином, которые совместно правили в Константинополе, и предложил вернуть им город Херсон, а также помочь греческим монархам усмирить беспорядки в их владениях на условии, что византийские императоры отдадут ему в жены свою сестру Анну; притом, если его условия не будут сразу же приняты, угрожал привести своих воинов под самые стены греческой столицы. В то же время он велел перевезти в Новгород бронзовые ворота и городской колокол Херсона в качестве трофея и поставить перед первой в городе христианской церковью, где в храме Святой Софии ворота остаются и по сию пору; хотя, как утверждают некоторые авторы, настоящие трофеи впоследствии польский король Болеслав II увез в Гродно и поставил в тамошнем соборе.

Уже не впервые византийский кесарь покупал позорный мир тем, что отдавал сестру или дочь в жены своему победителю, которого сам презрительно считал невежественным дикарем; и после некоторых колебаний страх греческих императоров перед местью Владимира возобладал над мольбами и просьбами сестры, которая согласилась стать женой русского князя лишь после уговоров искусных и хитрых священников, убедивших ее, что, пожертвовав собой ради своей страны и веры, она безусловно гарантирует себе вечное спасение души. Поэтому византийский двор согласился на предложение царя и осудил несчастную Анну провести остаток жизни в суровом климате севера, вдали от искусств и утонченных удовольствий ее веселой и вольной родины; и царевна, горестно попрощавшись с константинопольскими дворцами и увеселениями, навсегда покинула родной город и в сопровождении священников отплыла в Херсон. В тамошнем соборе херсонский архиепископ окрестил Владимира, получившего имя Василий, вместе с двенадцатью его сыновьями и всеми воеводами и боярами войска и в тот же день обвенчал его с гордой дочерью Константинополя, и перед обрядом князь торжественно отрекся от шести жен и восьмисот наложниц[95], бывших у него до той поры. Затем он вернулся в Киев, предварительно велев построить в Херсоне церковь Святого Василия[96] в честь своего святого покровителя и в память о своем обращении; привезя с собой жену и всех херсонских священников, включая тамошнего архиепископа и священника по имени Михаил, родом сирийца, бывшего, по словам некоторых авторов, епископом Киева во времена Аскольда и назначенного митрополитом Руси, а также шесть священников, сопровождавших греческую царевну из Константинополя. Князь велел доставить в столицу мощи святого Климента и святого Фива и множество икон и религиозных книг, которые он захватил в Крыму, два бронзовых идола и четыре железных коня; и приказал, чтобы двенадцать дружинников протащили деревянную статую Перуна по улицам Киева, забили дубинками и бросили в Днепр, и в то же время объявил, что все, кто откажется принять святое таинство крещения, будут считаться врагами Бога и князя[97].

Более строгих мер, чтобы принудить русский народ к повиновению, не понадобилось, ибо, полагая, что вера, которую принял их князь с боярами, должна быть истинной, они сотнями окунулись в Днепр и омылись в его водах, пока священники с берега произносили молитвы; а также из могил были изъяты кости братьев Владимира Ярополка и Олега, чтобы освятить их таинством крещения, после чего их снова погребли. На вершине холма неподалеку от княжеского терема, холма, который прежде был посвящен Перуну, теперь возвышалась христианская церковь, и царь издал указ, чтобы всех идолов по всей стране уничтожили таким же образом, как в столице, и по всей Руси поехали митрополиты и епископы, чтобы крестить и наставлять народ, возводить церкви и школы и назначать священников и епископов в различные провинции. В Новгороде[98], где долго правил Добрыня, дядя Владимира, и христианская религия уже получила некоторое распространение, народ не сопротивлялся установлению новой веры и разрушению идолов под руководством новоназначенного епископа Иоакима, бывшего архиепископа Херсона; однако в Ростове пять племен, которые, несмотря на усилия Авраамия, еще хранили своих кумиров, упорно сопротивлялись и прогнали со своей земли двух первых посланных к ним прелатов – Федора и Иллариона, хотя ревностные старания их преемников Леонтия и Исаии в конце концов увенчались успехом[99].

Сначала на Руси были образованы пять епархий под властью митрополита, а именно Новгородская, Ростовская, Черниговская, Белгородская и Владимирская; этот же город основал на Клязьме царь в 991 году, когда приезжал в Суздаль[100] в сопровождении Степана, которого он поставил епископом в новом городе, где построил церковь Пресвятой Богородицы, стоящую до сих пор. Степан при помощи другого священника крестил всех жителей этого обширного края. Среди многих церквей и монастырей, которые Владимир велел построить по своей стране, была Десятинная церковь в Киеве, названная так в честь данного князем обета отдавать ей десятую часть своих доходов. Ее возвели греческие зодчие, доставленные специально для этого из Константинополя, которые также заложили в столице каменные здания княжеских дворцов и суда. Множество вероучительных книг было переведено с греческого на славянский язык по приказу царя, который ввел на Руси ту версию Библии, которая была переведена примерно за век до того Кириллом; также он послал миссионеров проповедовать болгарам на Волге, которые, однако, не встретили там много обращенных. Однако их наставления убедили заставили четырех князей той земли побывать в Киеве, где все они впоследствии обратились в христианство. Князь печенегов, по вере мусульманин, который с большой дружиной прибыл с дружеским визитом в русскую столицу, стал самым именитым прозелитом царя, поскольку все время, оставаясь гостем Владимира, строго соблюдал обряды греческой религии и, тщательно ознакомившись с ее учением, окрестился и поселился в Киеве и жил там до самой смерти; а в 991 году царь принял папское посольство из Рима, прибывшее заверить его в своем уважении. То отвращение, с которым бояре смотрели на нововведения князя и его усилия по приобщению их к византийским искусствам и учености, заставило Владимира принять закон, обязующий их отпускать сыновей в основанные им школы; также он обязал платить десятину на помощь неимущим, престарелым, больным, странникам и заключенным, а также на оплату похорон для тех, кто умер, не оставив достаточно денег на свое погребение. Эта десятина включала в себя установленное количество зерна, скота и дохода с торговли, не считая сбора со всех дел, разбираемых в суде; причем право судить было отдано епископам и митрополиту, который отправлял правосудие согласно церковным канонам[101], установленным константинопольским патриархом Иоанном III Схоластиком.

В правление Владимира Трюггви Олафссон, конунг одной из шести провинций, на которые делилась Норвегия, и внук Харальда Прекрасноволосого, пал жертвой заговора Гуннхильд, жены Эйрика Кровавая Секира, сына Харальда, которая хотела видеть своего мужа единственным владыкой королевства, принадлежавшего его отцу, и так как наследником после Трюггви остался всего лишь его сын-младенец, то его наследством завладели правители соседних территорий. Вдове Трюггви Астрид пришлось бежать из страны вместе с сыном Олавом в сопровождении преданного ее покойному мужу Торальфа ко двору короля Швеции Хакона, который смело отказался выдать ее в Норвегию. Она два года оставалась у этого великодушного государя; но узурпаторы пригрозили ему местью, если он не исполнит их требования, и Астрид, боясь навлечь опасность на своего защитника, решила искать приюта у своего брата Сигурда, который давно находился на службе у князя Владимира и занимал высокий пост при его дворе. Поэтому она покинула Швецию, намереваясь добираться до брата на Руси; но при пересечении Балтийского моря ее судно захватили эстонские пираты и, расправившись с частью команды, остальных разделили между собой; и Торальфа разлучили с Астрид и Олавом, так как они попали в долю пирата по имени Клеркон, который посчитал Торальфа слишком старым, чтобы от него была какая-то польза, и убил его, а Олава отвез в Эстонию, где выменял его на барана у крестьянина. Крестьянин относился к мальчику с большой добротой, и Олав прожил у него почти шесть лет. В конце концов, когда мальчику было уже девять лет, брат Астрид Сигурд приехал из Новгорода в Эстонию в сопровождении блестящей и многочисленной дружины, чтобы собрать налоги для Владимира; и, проезжая через один из городов, случайно увидел Олава. Обратив внимание, что тот нездешний, Сигурд велел привести его и расспросил, как его зовут и откуда он. Олав рассказал обо всех своих злоключениях, и Сигурд, осознав, что это его собственный племянник, забрал его у крестьянина, у которого тот жил, и привез в Новгород, хотя пока никому не сообщил, кто это на самом деле. Как-то раз Олав случайно зашел на рынок и среди в толпе узнал Клеркона – пирата, убившего Торальфа; и так как Олав имел при себе был небольшой топорик, он ударил Клеркона по голове и убил его на месте, а потом прибежал домой и рассказал Сигурду о том, что сделал. В Новгороде же был закон, по которому если совершалось убийство, то все горожане сообща должны были отыскать преступника и, по древнему еврейскому закону, забить его камнями до смерти прямо на улице. Боясь, как бы Олав не понес эту кару от рук горожан, которые повсюду искали убийцу, Сигурд привел его во дворец[102] к великой княгине[103] и, рассказав о случившемся, умолял ее защитить племянника. Ей понравилась наружность мальчика, который, по ее словам, был слишком хорош собой, чтобы погибнуть; она вступилась за него пред Владимиром и получила приказ о замене казни штрафом, который сама же немедленно и выплатила, а также пожелала оставить его при себе. Поскольку это противоречило русским законам, чтобы высокопоставленный чужеземец жил в стране без разрешения царя, Сигурд поведал ей настоящее имя Олава и умолял ее добиться от супруга разрешения для норвежского принца; и Владимир, посочувствовав его несчастьям, принял его при дворе со всеми почестями, положенными королевскому сыну, и, после того как Олав пробыл несколько лет на Руси, дал ему высокий пост у себя в дружине. Однако уважение, которое питал к нему князь, навлекло на него ненависть и злобу бояр, которые, не желая, чтобы иноземцы занимали высокие посты и пользовались властью в их стране, постарались настроить Владимира против изгнанного принца и вызвать у него ревнивые подозрения; и в конце концов Олав, заметив, что царь стал относиться к нему со все большей холодностью, и боясь, как бы не оказаться в опасности, если он дольше задержится на Руси, попросил позволить ему уехать из Новгорода, чтобы попутешествовать и посмотреть на землю, где прежде правили его предки. Владимир охотно дал позволение и снарядил для него небольшую флотилию кораблей; и норвежский принц, оставив Россию, отправился в Данию, Ирландию и Англию, где несколько лет спустя обратился в христианство и впоследствии, около 995 года, вернул себе королевство; его приключения закончились в 1000 году.

В поздний период своей жизни Владимир, как говорят, сильно раскаялся в былых прегрешениях и покой его правления был нарушен распрями между его сыновьями, между которыми он поделил свое княжество, отдав каждому полную власть над подвластной ему областью и лишь взимая с них небольшую дань. Его любимый сын Вышеслав умер прежде него, а остальные, недовольные разной величиной уступленных им владений, постоянно воевали друг с другом; а беспокойные печенеги, воспользовавшись междоусобицами и беспорядками в империи, снова вторглись на Русь. Царь выступил против них, и враждебные армии выстроились на двух берегах реки Сулы. Печенежский князь отправил гонца в русский лагерь с предложением не проливать крови народа, а решить исход битвы в поединке между двумя воинами, выбранными с обеих враждующих сторон: у него в войске был человек необычайно рослый и ловкий, и он полностью полагался на его победу. Владимир принял предложение, и тогда из рядов войска вышел молодой русский воин, пал на колени перед царем и попросил доверить ему почетный долг биться за свой народ в предстоящем единоборстве. Сначала царь велел ему доказать свою силу в схватке с разъяренным быком, и, когда тот блестяще справился с заданием, все войско с князем во главе единодушно провозгласило его заступником Руси. Противники окружили поединщиков и, затаив дыхание, ждали исхода борьбы между печенежским великаном и его не столь рослым, но более подвижным противником. Бой продолжался лишь несколько минут и закончился поражением и смертью печенега, а победителя царь тут же на месте пожаловал в бояре, после чего стороны заключили перемирие на три года, а печенеги удалились восвояси. Но после заключения перемирия они снова вторглись на Русь и осадили один из пограничных городов. Владимир сразу же выступил на помощь его жителям. Однако прежняя удача оставила его: русские потерпели поражение в яростной битве у городских стен, их войско было полностью разгромлено и рассеяно, и царь избежал гибели только потому, что спрятался под мостом, пока шло победоносное войско, разоряя и грабя его земли.

Новгородский князь Ярослав воспользовался разгромом отцовского войска, ведь его почти полное уничтожение лишало царя возможности принудить своего непокорного сына к послушанию; и он отказался выплачивать установленную дань и вооружился против отца, к чему его побуждали новгородцы, которые издавна завидовали главенству Киева и хотели образовать независимое государство. Владимир, собрав скудное число приверженцев, встал во главе войска и приготовился выступить на Новгород; но потери, которые понесла его дружина, и неблагодарность сына настолько удручили его, что он умер, прежде чем успел пройти большую часть пути, 15 июля 1015 года в возрасте 77 лет. Он оставил после себя одиннадцать сыновей, включая усыновленного племянника, между которыми разделил свою империю; а именно Святополка, тверского князя; Судислава, полоцкого князя; Николая, черниговского князя; Владимира, смоленского князя; Мстислава, тмутараканского князя; Бориса, Глеба и Ярослава, новгородского князя; Изяслава, Святослава и Станислава; и одну дочь Марию, которая вышла замуж за короля Польши Мешко II[104]. Историки наградили Владимира титулом Великий, и он со своей супругой, греческой царевной Анной, умершей до него в 1011 году, вошел в сонм русских святых. Его тело было положено в мраморный гроб и похоронено в Десятинной церкви, куда он велел перенести останки великой княгини Ольги и которая впоследствии была сожжена и уничтожена захватившими Русь татарами; но в 1636 году Петр Могила, митрополит Киевский, открыл под ее развалинами гробы царя и греческой царевны и перенес голову Владимира в Киево-Печерскую лавру, не потревожив остальных костей. Обращение в христианство знаменует великую эпоху в истории любого народа, так как производит полный переворот в его нравах и обычаях, создавая между людьми связь, которая предотвращает возникновение прежних непрестанных распрей. С того момента русский народ постепенно начал заниматься более мирным и полезным трудом, добывая себе пропитание сельским хозяйством и ремеслом, нежели грабежом более богатых или слабых соседей или примитивной и не дающей покоя охотой, то есть отказался от чреватого многими опасностями образа жизни, который давал мало простора для нравственного и умственного развития этой земли, чей суровый климат и неплодородная почва принуждала народ к охоте как единственному средству существования. Едва ли можно было ожидать, что на Руси христианство, учитывая, что его навязали народу, произведет столь сильные перемены в условиях их жизни и обычаях, как если бы их обращение происходило медленно и по убеждению, а не только из послушания воле и приказу господина. Фигуры их домашних богов, которыми любой русский, по обыкновению, украшал стены своей избы, сменились иконами святого покровителя, и тот энтузиазм, с которым они совершали обряды своего языческого культа, перешел на христианские богослужения; однако русские приспособили их ко многим варварским обрядам и сохранили немало древних суеверий, по-прежнему с благоговением и почтением взирая на реки и рощи, которые прежде посвящали божествам, и сохранив церковные праздники в те дни и времена года, которые прежде принадлежали их языческим торжествам. По сей день в самых отдаленных деревнях и провинциях России многие ежегодные празднества и обычаи скорее напоминают идолопоклоннические привычки их предков, нежели народа, исповедующего христианскую веру. Что касается одежды и образа жизни крестьянства, то в них, по-видимому, произошло мало изменений, и даже в виде их жилищ со времен Святослава и Владимира, ибо русские всегда были известны упрямством, с которым они держались за свои привычки и обычаи, и неприятием любых перемен и нововведений. Практика образовывать деревенские общины и сообща владеть землей, каждые три года выбирая среди себя старосту, видимо, существовала еще с тех времен, когда они впервые оставили свой кочевой уклад, и весьма напоминает древнюю систему, существовавшую в Индостане. Как в России, так и в Китае отец обладал верховной властью над домочадцами, жена и дети полностью находились в его руках, как рабы у хозяина, а после его смерти преемником в качестве верховного судьи и главы семьи становился старший сын. Их женщины, видимо, с самых ранних эпох находились в уединении, как это обычно для азиатских народов; и хотя этот порядок несколько ослаб в тот короткий период постоянного и тесного общения Руси с Византией, он в полной мере вернулся в силу после татарского завоевания Руси. До времен Петра Великого женам бояр редко позволялось пересекать порог дома, да и то только под плотным покрывалом. Им было запрещено даже ходить в церковь, и в первые годы истории России существовал обычай, не позволявший женщинам умертвлять никаких животных, даже тех, которые требовались им для еды[105]. Хотя Русское государство никогда не посягало на царские прерогативы так, как это бывало в других странах средневековой Европы, все же оно обладало некоторым влиянием на управление государством; и в летописях Нестора упоминаются публичные собрания – вече, которые время от времени объявлял великий князь для решения важных вопросов и на которых имели право присутствовать духовенство и даже простые горожане; бояре были обязаны следовать за своим государем в бой со своими дружинами вместе с лошадьми, экипировкой и провизией, возмещая себе расходы захваченной добычей и пленниками. Хотя русские владели рабами, обычно это были взятые в плен или их потомки, поскольку крестьяне в тот период, в отличие от остальной Европы, не были феодальными крепостными, прикрепленными к земле; этот порядок пришел в Россию только в XVI веке, однако они назывались кабальными холопами, потому что нанимались по письменному договору, так называемой кабале, на условленное количество лет или до смерти нанимателя. Преемником покойного государя по заведенному порядку, принятому у большинства славянских народов той эпохи, а также распространенному у современных мусульманских народов Востока, становился не сын прежнего князя, а его старший родственник, и, если бы этот порядок соблюдался всегда, это принесло бы много пользы; поскольку неосмотрительный раздел империи между сыновьями, как это сделали Святослав и Владимир, привел к великому раздору в государстве и непрерывным междоусобным войнам. Мощь и политическое значение Руси уменьшились, и вследствие этого она оказалась добычей чужеземного врага, открыв из-за внутренних беспорядков дорогу для свирепых и неугомонных азиатских племен, бродивших в поисках корма для табунов и пастбищ для стад на русских границах и всегда готовых воспользоваться ее распрями и бедствиями для грабежа ее земли; и их постоянные нашествия на многие годы затормозили развитие торговли и литературы, а также общественный прогресс России; и в конечном итоге, прервав всякое сообщение с Константинополем и Западом, вновь погрузили ее в невежество и варварство, из которого она начала выходить в правление Ольги и Владимира.

После введения христианства на Руси и до эпохи Петра Великого русские, как и греки, вели летоисчисление от Сотворения мира, хотя и по неверному расчету, а год у них начинался в сентябре. Так, год смерти Владимира 1015-й соответствовал 6523 году от Сотворения мира.


Глава 10.

Святополк. Польское вторжение в Россию. Ярослав

С 1015 по 1053 год, или, по древнерусскому летоисчислению, с 6523 по 6581 год от Сотворения мира

Святополк, сын Ярополка, старшего брата Владимира, родившийся уже после смерти отца, был усыновлен Владимиром и получил в долю Туровское княжество, когда великий князь разделил империю между сыновьями; однако он давно мечтал сесть на киевский престол и в последние годы жизни Владимира проводил там большую часть времени, собираясь, как только земля сомкнется над прахом царя, прибрать к рукам этот важнейший город империи. Однако у него был грозный противник в лице Бориса, еще одного сына Владимира, который в момент смерти отца бился с печенегами и который пользовался большой любовью своей дружины, да и всего народа. Первые единодушно предложили ему помощь, если он решит занять пустующий престол, но Борис отверг их предложение, сказав, что княжеское звание по праву принадлежит его старшему брату; это, однако, не уберегло его от жестокости Святополка, который, боясь, что Борис будет сопротивляться его честолюбивым замыслам, уже подослал к нему убийц. Те под покровом ночи вошли в его шатер, где он молился вместе с братом Глебом, и сначала расправились с часовым, который сторожил шатер, а затем убили обоих братьев; и эти юные князья, обладавшие многими достоинствами и любимые народом, особенно потому, что пали жертвой честолюбивого и безжалостного брата, за свои добродетели через некоторое время после смерти были канонизированы русской церковью, и их гробницу по-прежнему можно видеть в древнем соборе Чернигова. Другого брата Святополка, который пытался бежать в Венгрию, схватили и доставили в Киев, где и предали смерти, и Святополк, полагая, что остальные сыновья Владимира восседают в своих княжествах слишком далеко, чтобы дать ему основания их опасаться, стал киевским князем; однако новгородский князь Ярослав, возмущенный его бессердечным поступком, решил отомстить за убийство братьев, выступил на Киев со своей дружиной и прогнал Святополка из столицы, так что тот был вынужден искать убежища у своего тестя, польского короля Болеслава, к которому свергнутый князь обратился за помощью, чтобы вернуть свои владения. Польский король с мощной армией вошел в Россию в 1018 году и, разгромив армию Ярослава, заставил Киев капитулировать после доблестной обороны и восстановил Святополка на престоле. Ярослав составил план напасть на него врасплох и выгнать из Киева, но его замысел сорвался, и Ярослав отступил в Новгород, но неумолимый Болеслав преследовал его и полностью разгромил всю его дружину у самых городских ворот. Подавленный своими бедствиями, стыдясь поражения и боясь, что, если его неудачи продолжатся, он лишится народной любви, Ярослав приготовился отправиться за Балтийское море и провести остаток жизни наемником на чужой земле, но по горячим мольбам подданных все же передумал и остался с ними; кроме того, новгородцы собрали сообща деньги, чтобы он смог нанять себе дружину и вернуть Киев.

Между тем Болеслав с польской армией, восстановив Святополка в княжестве, но при этом взимая с него ежегодную дань, отказался уйти из Киева, который в то время был самым богатым и роскошным городом севера, пока в конце концов киевляне и русские воины, устав от угнетения и поборов со стороны поляков, составили против них заговор с целью расправиться со всей чужеземной армией разом, внезапно перебив всех поляков или прибегнув к более незаметному и коварному способу – яду. Но Болеслав, узнав об их намерениях, когда они уже были готовы их осуществить, собрал всех поляков, находившихся в то время в городе и окрестностях, и, разорив и разграбив большую часть столицы, покинул ее вместе со своими подданными, причем каждый шел с тяжелой поклажей из награбленной в Киеве добычи. Благодаря Владимиру город настолько возрос и разбогател ко времени взятия его поляками, что в нем было триста церквей и восемь рынков, и в народе его хвастливо прозвали соперником Царьграда. В самом деле, историки той эпохи описывают великолепные платья киевлян, их бани, богатые и пышные пиры, на которых благодаря торговле с греками можно было видеть средиземноморские вина, серебряную утварь и даже плоды труда индийских мастеров, и создается впечатление, что горожане полностью отдались роскоши, развлечениям и праздности. После ухода Болеслава Святополк сразу же пошел вслед за ним, но, столкнувшись с его войсками у реки Буг, был полностью разгромлен и вынужден отступить в Киев. В то же время великий князь получил сведения о том, что Ярослав наступает на него с новгородцами, причем их храбрость воодушевляется и поддерживается успехами, одержанными ими в недавнем походе против хазар, которые в последние годы правления Владимира освободились от ярма русских. Ярослав взял в плен их военачальника Георгия Цулу; и, оказавшись в затруднительном положении, Святополк был вынужден принять помощь печенегов, которые, рассчитывая на поживу, с готовностью пришли под его знамена. Армии встретились у места гибели Бориса и Глеба; и Ярослав, перед тем как вступить в бой, обратился к речью к своим войскам, рассказав им обо всем произошедшем и воззвав к их храбрости, чтобы свершить возмездие, и заключил свою речь молитвой ко Всевышнему, чтобы тот даровал им победу в битве. При первых лучах рассвета Ярослав атаковал врага и вел отчаянный и свирепый бой до самого заката, когда силы Святополка, хотя и весьма превосходившие числом дружину его противника, были разбиты наголову, и их предводитель был вынужден покинуть поле боя побежденным и после разгрома, который оставил его без сторонников, бродил с места на место, не находя покоя и не желая просить милости у двоюродного брата, ставшего после битвы господином Киева, и умер неприкаянным в самом жалком положении. Однако польский король, не желая отдавать Киевское княжество в руки бывшего противника и воодушевленный недавними победами над пруссами, на чью землю вторгся, чтобы отомстить за убийство святого Адальберта[106], снова пошел в поход на Киев. Застав войско Ярослава на берегах Днепра врасплох, Болеслав атаковал русских, прежде чем они успели выстроиться в боевой порядок, и те, охваченные паникой, бросились бежать во все стороны и в сумятице едва не затоптали насмерть своего князя; так Болеслав снова стал хозяином столицы. Только после смерти Болеслава в 1025 году Ярославу удалось полностью изгнать из России его сына и наследника Мешко II вместе с армией поляков. Они заключили между собой мир, который скрепили браком польского короля и Марии – сестры Ярослава и дочери Владимира, и он продолжался во все время княжения Ярослава. Как только князь снова воссел на киевском престоле, он вторгся в Полоцкое княжество, где правил его старший брат Судислав, воевавший против него в последних войнах, и, разгромив и захватив Судислава, он бросил его в узилище, где тот и пробыл до конца правления Ярослава, хотя после смерти князя Судислава освободил его племянник Изяслав, сын и наследник великого князя, и тот стал монахом, приняв постриг в Киево-Печерской лавре.

Один из сыновей Владимира, который получил от отца Смоленское княжество, по-видимому, не принимал участия в междоусобных войнах братьев и передал свое владение потомкам, которое таким образом на время оказалось отделено от Русского государства. Есть причины полагать, что основание Смоленска по времени совпало с основанием Новгорода; это был процветающий город и государство до эпохи Рюрика, которое Олег присоединил к своим владениям, когда отправился завоевывать Киев.

Услышав об успешном исходе долгой войны между Польшей и Россией, Мстислав, седьмой сын Владимира, князь Тмутаракани – города, отнятого Святославом у хазар, который стоит на современном полуострове Тамань на Азовском море, – прислал письмо Ярославу, с требованием уступить небольшую часть обширных отцовских владений, которые теперь почти нераздельно принадлежали великому князю в Киеве. Мстислав проявил себя храбрым и умелым полководцем во многих войнах с беспокойными горными племенами Кавказа, которые часто угрожали его маленькому княжеству; и, положив конец многолетней вражде, когда разгромил в поединке предводителя черкесов, он построил церковь в честь своего успеха, и этот памятник старины сохранился до наших дней. Мстислав также содействовал греческому императору в походе на крымских хазар; но, получив от Ярослава в ответ на свою просьбу небольшую область, которая не могла удовлетворить его честолюбие, он со своим войском отправился на Русь и через некоторое время, одержав несколько побед во владениях брата, согласился на заключение мира. Тогда братья договорились о том, что будут править совместно, обладая равными правами над всем государством; и так они дружно правили до самой смерти Мстислава, которая произошла через семь лет после заключения мира. По его приказу был возведен Спасо-Преображенский собор в Чернигове.

В 1030 году Эстония взбунтовалась против России и провозгласила себя независимым государством. Ярослав отправился на эстов в поход и, восстановив свою власть, основал там город Дерпт[107], называемый русскими Юрьев[108], где поставил гарнизон для сбора дани. Дерпт принадлежал русским до 1210 года, когда его захватил Фольквин, гроссмейстер ордена меченосцев. Чтобы выразить свою благодарность новгородцам за верную службу и ценную помощь в трудные времена, Ярослав даровал его жителям множество привилегий, а также форму правления, которая заложила основы независимости и процветания Новгорода в Средние века. Правитель города и области, который всегда княжеского рода, по восшествии на престол приносил клятву соблюдать новгородские законы и не вмешивался в решения народа. Главой города, в своем роде мэром, был посадник, избиравшийся на ограниченный срок, ему подчинялся совет, который состоял из бояр и тысяцкого, и в этот совет избиралось по одному члену на каждые сто свободных людей, а в эту категорию входили все, кто не относился ни к боярам, ни к рабам. Горожане судили дела по собственному усмотрению; никто, кроме новгородской знати, не мог быть назначен правителем их княжества, а назначенного должен был одобрить посадник; также гражданин Новгорода не мог быть арестован за долги. Кроме того, новгородцы имели право взимать собственные налоги и составлять свои торговые законы.

Ярослав также ввел в действие Русскую правду – правовой кодекс, так называемую судебную грамоту, действующую на территории всего государства, и, по-видимому, это был первый русский письменный свод законов. Судьи осуществляли правосудие, переезжая из одной области в другую, и получали содержание и плату от жителей тех местности, где они отправляли правосудие. Смертная казнь была отменена; прежде когда совершалось убийство, то отец, брат, сын или племянник убитого имели право за него отомстить, и никто иной; исключением были граждане Новгорода, так как в случае убийства новгородца обязанность возмездия возлагалась на жителей города, которые забивали преступника камнями; но этот обычай был отменен, а вместо него был введен штраф в наказание за преступление. За убийство боярина взималось восемьдесят гривен, причем гривна равнялась примерно фунту серебра, за убийство свободного русского – сорок гривен, за женщину – половина суммы; но за убийство рабыни взималась большая сумма, чем за убийство раба. Штраф за удар кулаком или ножнами или рукояткой меча, за выбитый зуб или за дерганье мужчины за бороду составлял двенадцать гривен; за удар дубинкой – три гривны, а за кражу лошади – пожизненное заключение. Полными рабами были только захваченные в плен и купленные у иностранцев как мужчины, так и женщины и их потомки; однако должник, который не мог в положенный срок вернуть долг, поступал во владение своему кредитору и служил ему, пока не выкупал себя работой. Хозяин имел право убить своего раба, а свободные люди иногда продавались боярам, одни ради защиты, другие ради пропитания, но лишь на ограниченный срок. Позволялось убить вора, если его застали с поличным ночью, но, если его задержали по наступлении утра, закон обязывал доставить его к судье; и если свидетели показывали, что его убили, когда он уже был связан и не способен причинить вред, это считалось убийством и наказывалось соответствующим образом. Ростовщики брали такой грабительский процент, что пришлось принять закон, по которому кредитор не мог запросить более 50 процентов годовых.

В доход князя шло то, что приносили его личные владения, добровольные пожертвования и штрафы, взимаемые с преступников. Ярослав основал в Новгороде учебное заведение, в котором за свой счет содержал триста юношей из знатных родов; он доставил для них учителей из Константинополя и приказал сделать переводы трудов греческих отцов церкви на славянский язык, причем лично помогал в этой работе священникам, и затем составил из переведенных книг небольшую библиотеку, учрежденную лично им в Киеве. В его княжение в церквях впервые начали петь гимны и псалмы, причем тот вид хорового пения, который сейчас распространен в России, был введен в нее греческими певчими, которых специально с этой целью привезли из Константинополя вместе с семьями; и великий князь брал к себе на службу самых умелых мастеров Греции, которые построили в Киеве собор Святой Софии по образцу византийского, а также Георгиевскую церковь и монастырь Святой Ирины. Новгород-Северский и множество других городов также обязаны своим появлением Ярославу, который в 1044 году построил в Новгороде кремль; и его двор стал приютом для изгнанных и бедствующих иноземных принцев, так как он заключил семейные союзы с большинством королевских домов Европы.

Около 1019 года Ярослав отправил посольство к Олафу Святому[109], королю Норвегии, прося у него руки его дочери Ингигерды. Та согласилась на его предложение при условии, что она получит от супруга город Ладогу с прилегающими землями; в то же время она поставила условием, что в Новгород ее должен сопровождать швед, имеющий одинаково высокое положение и на Руси, и у себя на родине; она получила согласие и выбрала себе в сопровождающие родственника ярла Рёнгвальда и сделала его ладожским посадником. Вскоре после заключения этого брака Олафа изгнал из собственного королевства мятежный вассал – ярл Хакон, и Олаф с женой и сыном нашел убежище в России, где Ярослав пожаловал ему во владение область, достаточную для поддержки его сторонников; великий князь также предложил ему править областью на Волге, от чего Олаф отказался, так как собирался предпринять паломничество в Иерусалим. Однако в 1030 году Хакон умер, и Олафу приснился ангел, велевший ему возвращаться в Норвегию, и тогда он вернулся на родину, оставив сына по имени Магнус получать образование в Киеве, и попытался силой вернуть себе трон. Поход его, однако, окончился провалом, ибо норвежский король был разбит и погиб в смертельной битве при Стикластадире[110], которая состоялась 29 июля того же года; и его единоутробный брат, знаменитый Харальд Суровый, получивший серьезное ранение в том же бою, спасся в России, где великий князь гостеприимно принял его со всеми почестями и сделал одним из своих военачальников. В поэме скальда Бёльверка так говорится о его проживании в этой стране:

C острия стряхнул ты Капли трупа. В лапы Бросил снеди гусю Ран. Выл волк на взгорье. Год прошел, и в Гарды На восток дорога, Вождь наипервейший Из мужей, вам вышла[111].

Пробыв несколько лет в России, в 1034 году он со множеством своих дружинников поступил на службу в константинопольскую Варяжскую стражу, в основном состоявшую из его соотечественников, и, сопровождая греков во многих военных походах в Сицилию и на сарацин в Палестине и Африке, постепенно скопил огромные богатства в золоте и драгоценных камнях. Время от времени он отправлял добычу с русскими купцами на хранение в Новгород и поручал заботам Ярослава до его возвращения[112].

Во время пребывания при дворе великого князя он полюбил Елизавету, или Эллисиф, как она называется в норвежских хрониках, дочь Ярослава; переплыв Черное море и возвратясь во владения ее отца, он написал шестнадцать восхваляющих ее вис – песен, которые оканчивались одной и той же строкой, например вот так:

Взгляду люб, киль возле Сикилей – сколь весел Бег проворный вепря Вёсел! – нес дружину. Край пришелся б здешний Не по вкусу трусу. Но Герд монет в Гардах Знать меня не хочет[113].

По возвращении в Новгород в 1045 году он получил назад все свое золото, шелка, украшения и драгоценные камни, которые скопил на службе у греческого императора; и норвежские саги рассказывают, что «там было столько добра, сколько никто в Северных Странах не видал в собственности одного человека»; ведь он помогал грекам захватить восемьдесят цитаделей и трижды побывал в императорской сокровищнице, так как воины и начальники Варяжской стражи имели такую привилегию: после смерти императора они шли по его сокровищнице и брать себе все, что по пути попадалось под руку. Зимой после возвращения в Россию Харальд женился на княжне Елизавете, которая в его отсутствие отвергла нескольких знатных претендентов, и древний норвежский бард Стув Слепой так рассказывает об этом событии:

По сердцу ствол распри

Лат жену сосватал.

 Светом вод владеет

Днесь и княжьей дщерью[114].

Пробыв в России еще два года, он отправился в Норвегию по приглашению своего племянника Магнуса, который прожил несколько лет после смерти Олафа при дворе в Новгороде и только покинул его по настоятельным просьбам своих подданных с небольшой флотилией кораблей на родину примерно в 1035 году. Скальд Сигват говорит о нем:

Жду с востока вести О княжиче каждой Я из Гардов, верить Рад словам похвальным. Малым сыт – ведь сами Птицы сих приветов Тощи. Тщетно князя Сюда поджидаю.

А Арнор Скальд Ярлов незадолго до его возвращения в Норвегию говорит:

Днесь – внемлите, люди —

Я рассказ о князе —

Ведомы мне подвиги

Славного – слагаю.

Одиннадцать татю

Мира не сравнялось

Зим, как струг из Гардов

Друг хёрдов направил[115].

Путешествие Харальда в Норвегию запечатлено в стихах норвежского барда Вальгарда с Поля:

Счастлив славой, вывел

Ты струг с красным грузом,

Вез казну златую,

Харальд князь из Гардов.

Ветр клонил студеный

Коней рей. В Сигтуны

По свирепым тропам

Выдр спешил ты, княже[116].

В Новгороде к нему присоединились многие сторонники отца, с которыми он отправился в Швецию и в конце концов вернул себе Норвегию.

Он царствовал совместно с Магнусом до смерти последнего в 1047 году, после чего Харальд стал единственным правителем королевства; впоследствии он участвовал в походе Тостига, герцога Нортумберлендского, против его брата – короля Англии Гарольда Годвинсона, они были разгромлены и оба погибли в битве при Стамфорд-Бридж, около города Йорк, 25 сентября 1066 года, и норвежского монарха сменили на троне его сыновья Олав и Магнус.

Около 1040 года Ярослав отдал Новгород своему старшему сыну Владимиру, которому в то время было двенадцать лет, и едва тот успел сесть на престол, как отец послал его в морской поход на Константинополь – подобных кампаний Россия не предпринимала с той неудачной попытки Игоря, да и в этот раз ему не суждено было окончиться большим успехом. Под предлогом возмездия за убийство некоего русского гражданина в Византии он подошел ко входу в Босфор и попытался пробиться мимо греческих кораблей, снаряженных своим губительным греческим огнем; но его корабли были отброшены, и 15 тысяч человек погибли в пламени. Однако во время погони константинопольский флот оказался рассеян, его авангард окружили русские ладьи, и так как запасы огня у греков кончились, то из двадцать четырех галер одни были захвачены русскими, а другие затоплены; и чтобы отомстить за это поражение, император Константин Мономах приказал ослепить всех русских пленников, попавших в руки греков. Это зверство по отношению к его подданным страшно разгневало Ярослава, и после войны, когда скончался киевский митрополит Феопемпт, созвал русских епископов, чтобы выбрать его преемника среди них, независимо от византийского патриарха. Конклав избрал священника Илариона; но так как новый митрополит был недоволен своим противоканоническим поставлением, то есть в нарушение церковных правил, он обратился к константинопольскому патриарху Михаилу Керуларию и получил от него письменное благословение и приказ, подтверждающий его полномочия.

В 1051 году король Франции Генрихом I отправил посольство епископов к Ярославу в Киеве, чтобы просить руки его дочери Анны. Она сопровождала послов в их обратном путешествии во Францию со многими богатыми дарами от отца к будущему супругу[117]. В том же году умер новгородский князь Владимир. Его преемником стал брат Изяслав, а похоронили Владимира в Софийском соборе в Новгороде, который был как раз достроен в его княжение, и он повелел греческим художникам украсить стены собора иконами по образцу константинопольских церквей; там же упокоились и его жена[118], дядя Мстислав[119], брат Ярослава, и его мать Ингигерда, получившая в России имя Ирина.

Ярослав скончался в 1053 году, примерно через два года после сына. Незадолго до смерти он разделил свое государство среди пяти сыновей, сделав младших подданными старшего – Изяслава, князя Киевского, и дав ему право принуждать братьев к подчинению силой оружия, буде они проявят непокорность; и на смертном одре, вспоминая разорительные войны, последовавшие за смертью Святослава и Владимира, и распри, к которым всегда приводил раздел империи, он умолял сыновей жить в мире друг с другом и не губить безопасности и благосостояния страны ради корыстных целей. Его похоронили в Киевском соборе, который он заложил и стены которого пережили бурю монгольского нашествия и все пожары, разграбления и осады, которым подвергался с тех пор многострадальный Киев; и над местом его упокоения до сих пор стоит мраморный памятник, и так как это единственный подобный саркофаг в России, высказывалось предположение, что его доставили из Константинополя.

Для своей эпохи Ярослав был образованным и высокоразвитым государем и прилежным учеником в то время, когда даже умение читать в основном было прерогативой духовенства. Ярослав восстановил в своей империи мир, который ему удавалось в основном поддерживать в течение всей своей жизни, и он надолго сохранился в памяти народа, заслуженно пользуясь признательностью и уважением по причине справедливости и мягкости, с которыми он правил, а также мудрости и нелицеприятия его законов. Но пагубный обычай того времени, которому он последовал, а именно разделил владения между сыновьями, после его смерти привел к тому, что вновь повторились распри и междоусобицы, ознаменовавшие начало предыдущих правлений; и имперские князья, забыв о предсмертной просьбе отца и все прочие соображения в своей честолюбивой жажде достичь величия и никому не подотчетной верховной власти, вновь погрузили Русь во все бедствия губительной и разорительной гражданской войны.

По внешности Ярослав был худощав, черноглаз и черноволос и, пожалуй, ниже среднего роста. Он женился на норвежской принцессе Ингигерде, которая по обычаю, распространенному при русском дворе, при переходе в православие приняла имя Ирины и у которой от него родилось шестеро сыновей и четыре дочери; а именно Владимир, умерший раньше его; Изяслав, женившийся на дочери императора Германии Генриха III и унаследовавший киевский престол; Святослав, новгородский князь, взявший в жены сестру короля Польши Казимира; Вячеслав, полоцкий князь; Всеволод, который женился на греческой царевне, дочери Константина Мономаха; и Хольти Смелый; Елизавета, жена Харальда III Сурового, короля Норвегии; Анна, супруга Генриха I и королева Франции; и еще две дочери, из которых одна стала женой короля Польши Болеслава II, а другая, предположительно Анастасия, – короля Венгрии Андраша I[120].

Вторжение Владимира Ярославича в Константинополь было последним походом русских против Греческой империи. С того времени их дружеские отношения не нарушались в течение многих лет, однако из-за междоусобных войн, в которые погрузилась Русь в правление сыновей Ярослава, чрезвычайно сократили объем взаимной торговли, а чем слабее становился Киев, тем сильнее становились татарские племена, и они часто грабили на Днепре русские торговые суда, если только те не имели сильной и вооруженной охраны, задолго до того как они успевали достичь Черного моря. Но Русь твердо придерживалась греческой веры и была единственным государством, которое отозвалось на последний призыв византийского императора о помощи для борьбы с последним нашествием турок; и чем глубже Константинополь погружался в церковные предрассудки и становился все более враждебен католическим странам, тем, говорит Финли, «Восточная Церковь становилась в их глазах символом их народной принадлежности, и благодаря фанатичной приверженности русских одним религиозным канонам с византийскими греками они получили от тех звание христианнейшего народа».


Глава 11.

Авары. Тюрки. Махмуд Газневи. Его вторжение в Индию. Сельджуки. Тогрул-бек. Алп-Арслан. Мелик-шах. Половцы и т. д

Как мы видели, на Руси установилось постоянное правительство со справедливым и беспристрастным кодексом законов, и в народе начали распространяться цивилизованные искусства и нравы греков; прежде чем мы перейдем к разделению княжеств и упадку державы, влияние которой с тех пор постепенно снижалось, пока она не опустилась до того незначительного положения, которое занимала в Средние века, для начала необходимо рассмотреть сложившуюся на тот момент ситуацию в туранских, или татарских, народах Центральной Азии, которые сыграли ключевую роль в этом изменении расстановки сил и в конечном счете и стали причиной бедствий Русского государства.

Я уже говорил о самых могущественных, древних и достигших наиболее высокого развития из принадлежавших к ним племен – гуннах, или хунну, об их империи, об ее упадке, вторжении в Европу и окончательном крушении. Через несколько лет после того, как гунны скрылись во мраке забвения, на границах Европы впервые появились авары; явившись из Трансоксианы, они остановились у предгорий Кавказа и в союзе со славянским племенем аланов, перейдя восточные земли Руси, вторглись в Грузию, осадили и захватили крымский город Босфор. Авторы той эпохи говорят, и, возможно, не ошибаются, что они были ветвью гуннов, которых весьма напоминали внешностью и нравами, с тем исключением, что носили длинные волосы; а Цейс заметил, что одно племя среди них еще раньше было упомянуто в трудах византийского автора под этим именем.

В правление византийского императора Юстиниана правитель аланов отправился в столицу греков с политическим визитом в сопровождении нескольких послов. Когда их допустили на аудиенцию к императору, главный из послов по имени Кандиш так обратился к нему от имени своего кагана, то есть правителя: «Могущественный монарх, вы видите перед собой представителей самого сильного и самого многочисленного из всех народов – непобедимых непреодолимых авар. Мы желаем посвятить себя вашей службе: мы способны победить и истребить всех врагов, которые в настоящее время нарушают ваш покой. Но мы желаем получить в уплату за наш союз и в награду за нашу храбрость дорогие подарки, ежегодные субсидии и обладание доходными землями» (Гиббон). Но император побоялся, что эти необузданные союзники могут оказаться для своих друзей не менее опасными, чем для врагов; и, стремясь держать их на безопасном расстоянии от своих владений, он посоветовал им заняться подчинением славян и болгар, которые в то время постоянно тревожили своими грабительскими набегами пограничные провинции империи. Нагруженные дарами, послы вернулись к себе в лагерь в Южной России и сообщили своим начальникам о совете императора; и авары немедленно обрушились на Польшу и Германию и за десять лет стерли с лица земли всякие следы множества болгарских и славянских племен, а другие сделали своими данниками; и хотя армии австразийского короля Зигберта нанесли им серьезное поражение, которое окончилось основанием европейского королевства Венгрии. Вторым после гуннов по важности и силе татарским народом были тюрки, известные китайцам под именем тукю; и, как утверждают Клапрот и Ремюза, они были ветвью тех хунну, которые поступили на военную службу в Китае; а позднее, изгнанные из провинции Шэньси империей Вэй, нашли под предводительством своего вождя Ашины убежище у крутых вершин Алтая. Там, живя у подножия горы с вершиной в форме шлема, которую китайцы за это назвали Ту-куу и от которой они получили свое имя, они прославились при вожде Турнене, который жил около 545 года; и через несколько лет к их повелителю Дизабулу прибыли послы из Константинополя, которых он принял с варварским великолепием и пышностью, сидя на креслах на двух колесах. Как и другие татарские народы, они имели большие стада и жили в палатках; эмблемой их племени был золотой волк на острие копья, и они годами вели опустошительную войну с Китаем, которому, как предложил однажды один тюркский вождь, следовало подражать и соперничать с ним в основании собственных городов и храмов в родных пустынях. Но этот совет был отвергнут, так как другой вождь привел более убедительный аргумент. Тюрки, сказал он, «не равняются своим числом и десятой части жителей Китая. Если мы в состоянии не поддаваться им и избегать встречи с их армиями, это благодаря тому, что мы не имеем постоянных жилищ и бродим с места на место, занимаясь войной и охотой. Если мы сильны, мы подвигаемся вперед и завоевываем; если мы слабы, мы отступаем и скрываемся. Если же турки запрутся внутри городских стен, потеря одного сражения уничтожит их могущество. Бонзы поучают только терпению, смирению и отречению от мира. Но это не религия героев» (Гиббон).

Пока тюрки не вторглись в другие южноазиатские государства и не переняли их религию, они верили в единое верховное божество и только ему приносили жертвы, хотя у них было много священных песнопений, прославляющих силу и благоволение духов стихий, и, подобно всем туранским народам, они были чрезвычайно суеверны и советовались с предсказателями, колдунами и ворожеями. Их законы были строги и беспристрастны, как законы Спарты; самые тяжкие преступления карались смертью; вор должен был вернуть в десять раз больше украденного; и ни одно наказание не считалось слишком чудовищным или бесчестье и позор слишком сильным даже за самое малое проявление трусости. Во времена их переселения на юг одно из их племен, отделившееся от остальной орды, пошло на север и поселилось на бесплодных и мерзлых ленских равнинах, где под именем якутов они до сих пор ведут кочевую жизнь и говорят на языке, который даже сейчас имеет некоторое сходство с языком их более цивилизованных и изнеженных собратьев в Европе.

Тюрки впервые громко заявили о себе в середине VI века. К тому времени они уже успели не раз вторгнуться в Персию и некоторые районы Мавераннахра; а через несколько лет они овладели Хорасаном, откуда вскоре их заставило уйти вторжение сарацин, которые овладели Персией и основали Багдад. В IX веке весь народ тюрков вышел из монгольских степей и, следуя по пути, протоптанному их более рискованными соплеменниками, пересекли Яксарт (Сырдарью) и встали лагерем на равнинах Трансоксианы; затем, повернув на запад, завоевали и подчинили себе царство белых гуннов в Хорезме, которое существовало на восточных берегах Каспийского моря уже несколько сотен лет и в котором, благодаря влиянию несторианского патриарха Тимофея[121], пославшего туда нескольких монахов своей секты, начало в какой-то мере утверждаться христианство, хотя ему и противостояли приверженцы мусульманской веры. Они уже приобрели значительное число обращенных и возвели множество мечетей. Империя тюрков, которая теперь протянулась от берегов Каспия до пустынь Кашгара и Самарканда и от берегов Иртыша до границ Персии, продолжала существовать в Азии в таком едином виде примерно до середины X века, когда она развалилась и разделилась на несколько государств; и две тюркских орды, снова вторгшись в северные незащищенные провинции Персии, вырвали Хорасан и Газни из владений халифов. Положение этого народа относительно Багдада в тот период было очень похоже на положение славян и болгар относительно Константинополя. Подобно своему западному соседу, зажиточная персидская столица привлекала алчные взоры всех диких и воинственных племен севера. Они постоянно разграбляли пограничные города и опустошали их плодородные окрестности; персидское золото заставляло тюркских всадников тысячи миль скакать по песку и камням; наука, развитая сарацинами в Багдаде, освещала весь цивилизованный мир; его купцы пересекали Азию со своей поклажей и привозили товары и новости из самых дальних уголков Востока, однако они оказались не в состоянии прогнать захватчиков из своих провинций и часто не могли помешать им войти за ворота городов, несмотря на всю налаженную оборону. Высоко возвышаясь на берегах полноводного Тигра, на равнине, единообразие которой почти не нарушается холмами между Персидским заливом и Средиземным морем, возле того места, где когда-то стояли Древние Ниневия и Вавилон, город был основан в 762 году аль-Мансуром, халифом арабских мусульман или сарацин, чей народ примерно за век до того, в исполнение указов Мухаммеда, вторгся одновременно на восток и на запад и, завоевав Персию огнем и мечом, заменил древнюю веру огнепоклонников учением и религией мекканского пророка. Аль-Мансур поставил в Багдаде трон сарацинских халифов, и с того времени столица возрастала в силе и великолепии, пока не превратилась в самый блестящий и ученый город Востока, а достоинства и мудрость ее правителя Харуна ар-Рашида пользовались признанием и уважением во всей Европе. Он отправил послов с подарками к Карлу Великому, который в то время овладел скипетром Франции и претендовал на гордый титул императора Запада; но подданные его в большинстве своем еще пребывали в диком невежестве, которое делили с грубыми саксами Британии и почти всеми остальными народами севера и являли резкий контраст на фоне образованных и воспитанных сарацин Востока, с которыми им впоследствии суждено было вступать в столь частые и свирепые столкновения в ходе долгих и кровопролитных Крестовых походов.

В правление Второй мусульманской династии в Персии – Аббасидов, просидевших на троне халифов с 750 по 945 и с 1124 по 1258 год, тюрки покорили провинцию Хорасан, из которой были изгнаны через несколько лет силами сарацин. Но в 964 году они снова перешли в наступление, и в то время как одно племя при Сельджуке установилось в Хорасане и, приняв название от имени своего вождя, основало царство сельджуков, другая часть под предводительством Себук-тегина, одного из своих вождей, который, из раба или обычного солдата возвысился до положения правителя Бактрии, овладел городом Газни и обратился в веру Мухаммеда. Человечность и честность этого правителя подтверждена многими авторами Востока, которые, среди прочих свидетельств, рассказывают о таком случае: охотясь как-то раз в лесу, Себук-тегин поймал олененка, но, уже привязав его к седлу, он случайно оглянулся и увидел его мать, которая, видимо, следовала за всадником в великом горе; ее вид тронул его сердце, и он сразу же отпустил добычу. В другой раз он упрекнул своего сына Махмуда, который отдавал все свое внимание строительству прекрасного дворца, и сказал, что ему следовало бы заниматься благополучием народа и своим добрым именем, которое останется в веках, а не мимолетным удовлетворением собственных прихотей. При Себук-тегине тюрки предприняли два похода через Инд и вторглись в Мултан и Лахор, присоединив Пешавар к своим владениям; их примеру последовал знаменитейший Махмуд Газневи, сын и преемник Себук-тегина, при котором страшный боевой клич татар гремел на равнинах Индостана не менее чем в двенадцати военных походах[122].

Этот вождь пришел к власти в 997 году, после того как сместил и обрек на вечное заключение своего брата Исмаила, узурпировавшего трон их отца. В своей первой кампании он отправился воевать с древним правителем своего народа, императором Бухары, который вторгся в его владения и род которого – Саманиды – в течение сотни лет обладал верховной властью над областью Мавераннахр, иначе называемой Трансоксанией или Трансоксианой[123], и правил всеми местными провинциями и Туркестаном. После длительной войны, в которой тюрки проиграли во всех битвах, Махмуд полностью истребил всю семью их правителей и прибавил бухарские провинции к своей империи; затем, обратив оружие на Восток, в 1000 году нашей эры разорил север Индии. Несчастный Джаяпала, раджа Лахора, противостоял его вторжению с объединенными силами пятнадцати других вождей; но все они были разгромлены и взяты в плен, и из чудесных драгоценных ожерелий, украшавших их шеи, завоеватель приказал изготовить ошейники для его собак; а пленный монарх, чтобы смыть позор поражения, по обычаю своей страны приказал соорудить погребальный костер и бросился в пламя. Но его опустившийся сын Анандапал согласился признать превосходство Газневи и получил от Махмуда царский венец, хотя смог принять его только при условии выплаты большой ежегодной дани. За этим походом татар в Индостан последовали еще три, не имевшие особой важности, так как предпринимались только с целью взятия дани; но следующая кампания состоялась в 1009 году, спровоцированная дерзким набегом на Афганистан Анандапала, в котором в конце концов из-за угнетения, постигшего его страну, проснулась доблесть, и принесла опустошение и кровопролитие в сердце Индии. Раджа Лахора, вступив в союз с самым могущественным из соседних государей, собрал под своими знаменами силы Дели, Каннауджа, Гвалиора, Калинджара и Аджмера и с огромной ратью переправился через Инд и вошел в скалистый регион Кабула. Однако на границах Пешавара его ждал самый сокрушительный разгром. 20 тысяч индийских солдат полегли во время бегства; а победитель выступил прямо на крепость Бхеемгур, которая считалась неприступной, а также там хранились громадные сокровища, в основном приношения идолам и богатства жрецов; он распахнул ворота без сопротивления – защитники крепости, полумертвые от ужаса, пали на свои лица при его приближении – и, предав мечу все живое, раздал деньги и драгоценности между своими воинами, дервишами, а также бедными и престарелыми подданными.

Неразумная и неудачная кампания индийцев сразу же открыла взору тюрков их слабость и богатства, и с тех пор их страна до самой смерти Махмуда редко была свободной от его непрестанных и опустошительных походов, не считая короткого двухлетнего перерыва. Подобно орлу, он со своих неприступных крепостей и пиков индийского Кавказа – Гиндукуша – он то и дело внезапно обрушивался на свою добычу и, проносясь по равнинам разорительным вихрем, возвращался в свое царство, нагруженный добычей и трофеями. В то время главной и великолепнейшей из столиц Индостана был Каннаудж; и восточные авторы гордо похваляются тем, что в нем было 60 тысяч одних только музыкантов, которые образовывали лишь незначительную часть населения; 30 тысяч лавок для продажи бетеля и опиума; пагоды с башнями, соперничавшие по высоте с окружающими холмами; дворцы знати и сотни золотых идолов.

Однако Каннаудж сдался без борьбы перед первыми же стрелами лучников с севера и был вознагражден тем, что его не постигло полное уничтожение, когда тюрки во время своего нашествия разорили все области к югу до самой Малвы и Гуджарата; потом, возвратившись, они разграбили Дели и Лахор. Но после их отступления правитель Каннауджа был атакован и разгромлен, а его город опустошен гневным царем Калинджара, который был возмущен условиями мира, заключенного индийским раджой с варваром-захватчиком; когда Махмуд вернулся, он вступил в схватку с этим бесстрашным противником и обратил его в бегство и в то же время осадил и захватил Лахор. Хотя в ранней юности завоеватель из Газни был склонен к скептицизму, после своих побед он стал или заявил, что стал, последователем и приверженцем Мухаммеда; и во время Индийских кампаний его жестокости и разрушения в основном касались индийских храмов и пагод, идолов, браминов и жрецов любого ранга и положения. Свой последний поход он совершил в 1024 году, когда ему впервые угрожал разгром на равнинах Гуджарата. Местная армия была сильна и готова к отчаянному сопротивлению; они поколебали его войска; Махмуд простерся на земле и взмолился о помощи к небесам, а затем обратился к религиозному рвению своих воинов и, встав перед их рядами, молил их стремиться если не к славе победителей, то хотя бы к не менее почетной славе мучеников. Его усилия в конечном счете увенчались успехом; татары нападали несколько раз и в результате яростной битвы отогнали вооруженных слонов врага. Сомнатх, столица Гуджарата, открыл свои ворота, и туда с триумфом вошли победители; подойдя к языческому храму, который опирался на пятьдесят шесть искуснейшим образом отделанных колонн, Махмуд приказал немедленно разбить в осколки огромную фигуру главного божества, полностью отлитую из золота. Брамины бросились перед ним на колени, предлагая огромные деньги как выкуп за идола; но мусульманский воин был непоколебим и повторил приказ, и тюрок-слуга тут же нанес по статуе первый страшный удар своей тяжелой саблей. Это открыло изумленным взорам захватчиков бесчисленные алмазы и самоцветы, стоимость которых, по слухам, превышала ценность всей остальной добычи, захваченной в Индии за все предыдущие кампании, и Махмуд, который некоторое время обдумывал перенос столицы в эту провинцию, сразу же решил присоединить ее к своей империи и после отъезда поставил в ней наместником местного брамина, хотя после его смерти народ снова стал подчиняться правителю из прежней династии.

Наконец, покинув Индию, тюрки медленно вернулись на север, и Махмуд получил от своего вассала, или устрашенного союзника, – дрожащего багдадского халифа эпитет «хранителя веры и сокровищ Мухаммеда» за рвение, с которым он распространял религию пророка. Его столица Газни, которая до того момента представляла собой фактически незамысловатое военное поселение или орду пастушьих палаток, по его возвращении обогатилась всевозможными красотами, которые только могли быть доставлены из индийских походов или изобретены татарскими мастерами; в городе возвысилось множество мечетей и дворцов и основано множество общественных заведений, и он прославился по всей Азии под именем Небесная Невеста. Махмуд также пригласил к своему двору поэтов и философов, которые в своих сочинениях восхваляли его правление и засвидетельствовали его славу, среди них был знаменитый астроном Абдуррахманас-Суфи[124]. Они подтверждают, что Махмуд заставлял с такой строгостью устанавливал законность и правосудие, что, по их выражению, при нем «волк мог пить рядом с ягненком». Однажды некая женщина из далекой недавно завоеванной персидской провинции явилась к нему в диван и пожаловалась, что шайка разбойников отняла у нее сына и имущество. «Невозможно сохранить идеальный порядок в столь далекой и недоступной области», – сказал монарх. «Так почему же тогда, – воскликнула женщина, – ты завоевываешь царства, которые не можешь защитить и за которые тебя однажды призовут к ответу на Страшном суде?» Ее довод убедил Махмуда, и он тут же приказал более строго насаждать законы в тех местах. В другой раз, обдумывая завоевание соседнего государства, где недавно умер правитель и по малолетству сына-наследника регентом стала его вдова, Махмуду пришлось отказаться от своих планов, так как он получил от овдовевшей царицы письмо, в котором она молила его подождать, пока ее сын не повзрослеет достаточно, чтобы оказать ему сопротивление. «При жизни мужа, – сказала она, – я всегда опасалась твоего честолюбия планов; он был правителем и воином, достойным воевать с тобой. Теперь его нет; его царство перешло к женщине и младенцу, а ты не поднимаешь руку на немощных и детей. Какой же бесславной будет твоя победа и каким позорным поражение! И все же будет война или не будет, это в руках Всевышнего».

Но вскоре после этого ее царство и ее род – Буиды – прекратили существование под воздействием активной и растущей силы татар, или сельджуков, которые в конце правления Махмуда совершали нападения и набеги на его территории и начали быстро расширять свои владения и влияние в богатых провинциях юга. Из наемных солдат халифов они быстро превратились в хозяев Багдада, а после смерти их вождя Сельджука, который, будучи изгнан из Туркестана, привел своих последователей в Хорасан и основал там государство, татарские полководцы устроили совет, чтобы избрать нового вождя, и единодушно решили, что это должен решить жребий: пучок стрел в руках ребенка. Желанный приз получил Тогрул-бек, внук Сельджука; его дед, доживший до глубокой старости и надолго переживший своего сына Микаила, отца Тогрула, усыновил и воспитал молодого наследника. За некоторое время до описываемых событий дед пожаловал внуку титул правителя Нишапура, и ему было уже сорок пять лет, когда по воле случая ему достался царский венец, который ему суждено было отныне украшать новыми и все более дальними завоеваниями. Старый воин из Газни смотрел на их успехи с тревогой и подозрением. В 1030 году он повел армию в Хорасан, но кампания не имела прежнего успеха, она не привела ни к какому благоприятному или длительному результату. Сельджуки отступили перед ним, но потом развернулись и разгромили арьергард его сил; и, оплакивая неверность человеческой судьбы и величия, он умер вскоре после возвращения шестидесятитрехлетним стариком с разбитым сердцем, охваченный сожалениями. Жадность, которая издавна была главной чертой его характера, чрезвычайно усилилась с возрастом, и его последние минуты представляют печальную картину борьбы с надвигающейся неизбежной смертью за обладание земными богатствами и властью. За несколько дней до кончины он приказал рассыпать перед собой все свои драгоценности, украшения и богатства и потом запер их в бывшей цитадели, решив сохранить их в неприкосновенности до последней минуты; он распорядился, чтобы вся его армия, состоявшая из 100 тысяч пеших солдат, пятидесяти пяти всадников и тринадцати сотен слонов, прошла перед ним парадом, и зарыдал при мысли о том, как скоро его владения выпадут из его рук и, подобно индийским, станут добычей чужеземного врага и тирана.

Его скорбное предвидение вскорости исполнилось; несколько лет спустя Тогрул изгнал сына Махмуда в пограничные с Индом территории, где его потомки, ограниченные пределами Газни и крепостью в Кабуле, правили почти две сотни лет, пока не были изгнаны монголами под предводительством Чингисхана.

Между тем Тогрул вторгся в Багдад и захватил его и, женившись на дочери сарацинского правителя, который объединял религиозную власть с обязанностями царского поста, принял титул «Хранителя веры и Защитника трона халифов». Он также угрожал азиатским провинциям Византийской империи и сжег Арзен[125], крупный торговый город Армении с тремя сотнями тысяч жителей и восемью сотнями церквей, разгромил объединенные армии Грузии и Константинополя в Малой Азии и осадил Манцикерт. Греки, оборонявшие стены, проливали огонь, смолу, стрелы и камни на нападающих, которые вследствие этого были вынуждены прекратить атаку и вернуться в Персию. Но в 1052 году сельджуки снова вторглись в империю, хотя ушли, не вступая в битву; и Тогрул, их вождь, умер в 1071 году, и, так как он не оставил детей, ему наследовал племянник Алп-Арслан, то есть «Доблестный лев»; а его двоюродный брат Сулейман ибн Кутулмыш, внук Сельджука, основал Малоазийскую династию султанов в Руме или Иконии. Правнук Сулеймана ибн Кутулмыша позднее прославился в истории как отважный и великодушный Саладин.

Как только их грозный неприятель умер, греки, не зная, что он завещал свои владения еще более свирепому и ужасному воину, приготовились вторгнуться на земли турок, но были разгромлены и понесли чудовищные потери, а их император Роман попал в плен. Несчастный правитель был принужден целовать землю перед государем варваров и уплатить за свое освобождение выкуп в 200 тысяч слитков золота, в то время как Алп-Арслан покорил Грузию и Армению и принудил жителей этих царств перейти в мусульманскую веру, хотя после его смерти Грузия освободилась от ненавистного ярма турок и на протяжении многих лет бедствий и угнетения твердо держалась христианского вероучения, сохраняя во всех нашествиях мусульман непрерывную преемственность местных царей и епископов.

Но Алп-Арслан, предпочитая завоевывать Туркестан, откуда происходили сельджуки, чем преследовать беглых греков или продолжать византийскую войну, повел через Окс такое огромное полчище, что ему потребовалось для переправы двадцать дней, и осадил пограничную крепость Берзем, где захватил ее наместника – Иосифа Хорезмца. Когда его привели к Алп-Арслану, победитель упрекнул его в безрассудстве, потому что он пытался противодействовать его непобедимому войску; пленник гневно отвечал на это обвинение, и варвар-турок приказал умертвить Иосифа самой мучительной и медленной смертью. Услышав это, отчаявшийся пленник вытащил короткий кинжал, который прятал под одеждой, и вонзил его в грудь победителя; стража и слуги тут же разрубили его в куски, но ему все же удалось нанести Алп-Арслану смертельную рану, и повелитель испустил дух, высказав вслух свою предсмертную мысль.

«В молодости, – сказал он, – один мудрец советовал мне смириться пред Богом, не полагаться на собственные силы и не презирать даже самого ничтожного противника. Я пренебрег этим уроком и теперь несу за это заслуженное наказание. Вчера, словно с высоты, я взирал на многочисленность, храбрость и дисциплинированность моих войск; казалось, что сама земля дрожит под моею стопой, и я сказал в своем сердце: ты, несомненно, царь мира, самый великий и самый непобедимый из воителей. Теперь эти армии уже не мои, а сам я из-за того, что полагался на свои силы, пал от руки убийцы». Он пожелал, чтобы на его могиле выбили надпись: «Вы, которые видели достигавшую до небес славу Алп-Арслана, придите в Мерв[126] и посмотрите, как она обратилась в прах».

В 1080 году, в правление Мелик-шаха, сына и преемника Алп-Арслана, сельджуки осуществили, можно сказать, свое важнейшее завоевание, поскольку оно впервые возбудило против них гнев и возмущение всей Европы. Это было покорение Иерусалима, при котором неверные совершили самые чудовищные зверства над беззащитными паломниками, которые съехались со всех уголков христианского Востока и цивилизованных народов этого континента, чтобы поклониться ступеням ее святынь. Греческого патриарха протащили за волосы по улицам и бросили в темницу, чтобы взять с его почитателей огромный выкуп; священников всех конфессий подвергали оскорблениям и надругательствам, если они отваживались появиться в городе. Многие паломники, кто пережил бесчисленные лишения и опасности ради того, чтобы получить прощение грехов и спасение души молитвой или приношением богатств у камней Гроба Господня, прибыв к Иерусалиму, не получили даже позволения войти в его врата. Однако у них появился ревностный защитник в лице неизвестного отшельника из Пикардии, который видел их беды горящим взором; вернувшись в Европу, он бросился к ногам папы и молил его убедить всех христианских государей объединиться и изгнать из Палестины мусульман – сарацин и турок. Его воззвание распространилось, словно лесной пожар, по всем странам материка и было встречено принцами и рыцарями с равным энтузиазмом; и так начался Первый крестовый поход, или священная война за спасение Гроба Господня и Палестины, предпринятая приверженцами и защитниками креста.

Но вернемся к первым ордам турок или аваров, которые оставались в Туркестане. Их покорение, начатое Алп-Арс-ланом, продолжил и завершил его сын; Хорезм, Бухара и Кашгар подчинились багдадским законам, и имена его правителей, отчеканенные на монетах, достигли далекого севера вплоть до самой Сибири и Бьярмаленда. В то время в Европе впервые появились половцы, или куманы, народ, название которого означает «охотники» или «люди полей»; вероятно, это было племя аваров, изгнанное из Трансоксианы, чьи современные обитатели – киргизские татары, видимо, принадлежат к тому же народу. Выгнав печенегов из бесплодных песчаных степей между Доном и Уралом, известных в то время как страна кыпчаков, они затем последовали за ними и выгнали их из восточных районов Крыма, вынудив отступить в Болгарию, где из врагов они впоследствии превратились в ценных союзников приходящей в упадок Греческой империи. Царство половцев, или куманов, просуществовало на Дону более полутора веков, и первые поселения генуэзцев в Крыму находились у них в подчинении. Это был чрезвычайно свирепый и дикий народ, и, когда обширная империя Ярослава ослабела из-за разделения и истощилась из-за долгих и частых войн, они стали совершать грабительские набеги в сердце России; они не уважали никаких договоров и приносили с собой полное разорение и опустошение, в какую бы сторону ни обращали свое оружие; их вторжения прекратились, только когда монголы бурным потоком хлынули на их равнины и, выгнав из России, заставили их искать приюта в Молдавии, которая тогда была венгерской провинцией. Там царь этой страны Бела IV дал им землю и позволил поселиться, и с того времени они стали тихими и мирными подданными, слились с местными жителями, и их имена давно перестали выделяться, и они фактически были стерты из политической истории Европы.

Государство кереитов, или каракитаев[127], сменило тюрков после их ухода из Северной Азии. Они быстро расширили свои владения от Великой Китайской стены до Гиндукуша; и в первый год XI века их правитель, как рассказывают несторианские миссионеры, обратился в христианство благодаря чуду и с двумя сотнями тысяч подданных согласился принять крещение. Ревностные и бесстрашные проповедники этой церкви пересекли неведомые земли от Багдада до Китая и, бросив вызов всем опасностям и глядя в лицо бессчетным угрозам, распространили свое учение и веру в сердце Китайской империи. Там на протяжении сотен лет, бесчисленных переворотов и гражданских войн всходили посеянные ими семена, и они по сию пору сохраняют храмы и монастыри во многих районах Китая; и извращенные всходы христианства, которое теперь исповедуют местные китайские мятежники, давно и упорно сопротивлявшиеся влиянию и власти Маньчжурии, видимо, представляют собой всего лишь рассеянные остатки веры, которую столь горячо насаждали эти истовые миссионеры. Правитель каракитаев, обращенный в христианство, построил церковь на равнине к северу от пустыни Гоби, посвященную святому мученику Сергию, и поставил там алтарь и крест. Его преемники, по обычаю восточных народов, объединили в своем лице царскую и духовную власть, и кереитский хан, который в XII веке вторгся в Персию, разгромил Экбатану и перешел через Тигр, прославился и прогремел в Западной Европе, так что его жизнь породила популярную в Средние века легенду о чудесном царстве пресвитера Иоанна, поскольку слово «хан» европейцы по ошибке приняли за «Иоанн». Так как это был его титул и его, разумеется, носили все правители, европейцы решили, что татарский царь наделен даром бессмертия или чрезвычайно долгой жизни, ведь путешественники, возвращаясь из поездок в Азию, время от времени по-прежнему привозили известия о том, что они слышали или видели касательно великолепного двора пресвитера Иоанна.

В 1046 году кереиты, которые теперь правили всей Центральной Азией, через сорок пять лет после крещения, завершили покорение Кашгара. Они мимоходом описываются в письме митрополита Самарканда к его начальнику, несторианскому патриарху в Багдаде. «Народ, – говорит он, – многочисленный, как саранча, открыл для себя проход через горы, кои отделяют Тибет от Китая, где, согласно древним историкам, следует искать врата, поставленные Александром Великим. Оттуда они проникли в Кашгар. Там сидят семь царей, каждый из них возглавляет семьсот тысяч всадников. Первый из них именуется Назарет, что значит «Владыка по Божьему изволению». Они смуглы, как индийцы, не моют лиц, не обрезают волос, а заплетают и прикрепляют их на макушке в виде венца, который служит им вместо шлема. Они превосходные лучники. Еда их проста и не очень обильна. Они прежде всего ставят справедливость и сострадание».

В 1125 году кереиты завоевали игуров, или калмыков, в южных районах Сибири и, видимо, оставались христианами до тех пор, как в XIII веке не были повержены Чингисханом.


Глава 12.

Изяслав. Польское вторжение в Россию. Святослав II. Всеволод. Новгород. Возрастающая сила церкви

С 1053 по 1078 год, или с 6581 по 6606 год от Сотворения мира

Мир и процветание, которыми наслаждалась Россия в последние годы правления Ярослава, после его смерти продлились лишь несколько лет. Войска Киева значительно сократились после отделения от них тех дружин, которые сопровождали молодых князей в их княжества, причем Всеслав, полоцкий князь, воспользовался этим положением, чтобы, забыв о верности Изяславу как верховному правителю, увеличить свои владения, и вторгся с армией на земли своего сородича, который его разгромил и заставил отступить в Полоцк. Изяслав преследовал его до города и, пленив вместе с двумя сыновьями, заковал в цепи и бросил в темницу, угрожая немедленной смертью, если только они не отрекутся от всех притязаний на княжество и не признают его законным правителем Полоцка и Киева. Но жители, возмущенные таким отношением к своему князю, восстали с оружием в руках против узурпатора и при содействии новгородского князя Святослава и его брата Всеволода выгнали его из княжества и заставили искать приюта в Польше, чей правитель Болеслав II был его двоюродным братом и зятем, и в 1067 году народное киевское вече официально сместило его с престола. После этого Изяслав пытался уговорить польского короля вступиться за него, и тот в надежде завладеть Русской империей, опираясь в своих претензиях на мать и жену, которые обе были русскими княжнами, выступил на Русь с многочисленной армией и был встречен силами Всеслава близ Киева. Хотя в предыдущих войнах Всеслав ни в коей мере не выказывал недостатка в храбрости и бесстрашии, когда он увидел, что польские войска выстроились в боевой порядок, его охватил страх и нерешительность, которые он тщетно пытался преодолеть. Он скрылся из своего шатра и сбежал с поля боя и затем, стыдясь такого малодушия и пытаясь вновь овладеть собой, вернулся; но при виде врага снова был объят паникой, с которой не мог совладать никакими силами, и по этой причине оказался совершенно не в состоянии командовать своими войсками, так что в конце концов он бросил свою армию, и его воины, лишившись полководца, разбежались, не вступая в бой с врагом. Жители Киева, оказавшись на милости поляков, которые беспрепятственно вошли в город, обратились за помощью к Святославу и Всеволоду. Те добились примирения между горожанами и их бывшим монархом, Изяслав снова взошел на трон. Они также вернули ему города и области, прежде отнятые у него. Только Полоцк и Минск попытались выдержать осаду; но первый вскоре был принужден к капитуляции, а во втором, где жители сопротивлялись дольше и упорнее, победители жестоко расправились со всеми мужчинами, а женщин и детей обратили в рабство. Всеслав, бежав из своих владений, вскоре умер в безвестности, а польский король со своей армией был вынужден вернуться в Польшу из-за предстоящей войны с Венгрией, и Киев снова освободился от иноземных захватчиков.

Однако междоусобные распри продолжались между князь ями, которые постоянно посягали на владения друг друга. Георгий, киевский митрополит, был так встревожен этими бедами, что оставил свою митрополию и вернулся на родину в Константинополь; и в 1072 году Святослав снова поднял оружие против своего брата и выгнал его и с трона, и из самой страны. Изяслав напрасно обращался за помощью к германскому императору Генриху IV, сопровождая свои мольбы богатыми и великолепными дарами, которые ослепили и изумили простой и неизбалованный двор немецкого кайзера, но тот всего лишь безрезультатно увещевал узурпатора через своего посла, поэтому Изяслав отправил своего сына в Рим просить вмешательства папы римского от его имени; а Святослав в это время оставался столь же глух к нелицеприятным упрекам отшельника Феодосия, жившего в пещере возле Киева, где он основал монастырь, знаменитый аскетизмом и суровостью правил, а также святой жизнью своих монахов. Тогда на престоле святого Петра восседал Григорий VII, амбициозный и ревностный тосканец Гильдебранд, который расширил власть римской церкви до невиданной степени; и, с готовностью ухватившись за возможность, которая как будто представилась ему, включить Россию в границы папских владений, а также ожидая, что Изяслав по возвращении своих земель отречется от раскольнической Константинопольской патриархии и признает авторитет папской тиары, он приказал королю Польши помочь русскому князю вернуться на престол и обратился с длинным письмом к Изяславу[128]. В нем он утверждает, что по просьбе сына изгнанного монарха принял его изъявление верности святому Петру и его преемникам, не сомневаясь, что это будет одобрено русским царем и всеми боярами его царства, поскольку отныне апостол примет его страну под свое покровительство и защиту. По приказу папы Болеслав снова вошел в Россию с мощной армией; разорив пограничные области и разграбив и полностью уничтожив крупный город Волынь, он перевез захваченную во вражеских городах добычу в Польшу и пошел в наступление на Киев. Возле города его встретил Святослав, но Болеслав разгромил его в ожесточенной битве, в которой великий князь погиб; но и потери поляков оказались столь велики, что их монарх был вынужден на время отступить, чтобы набрать новые силы, хотя следующей весной вернулся к Киеву и приступил к осаде города. Он долго оставался перед его стенами, предпринимая отчаянные, но безуспешные попытки проникнуть в город, пока гарнизон в конце концов настолько не ослаб от голода и разразившейся там чумы, что был вынужден капитулировать, и Болеслав вошел в город, но отнесся к нему с великодушием, редко встречавшимся в те времена. Он не только похвалил доблесть тамошних жителей, но и раздал между ними щедрый запас провизии и запретил своим солдатам обижать их или грабить и жечь их дома. Однако, когда Изяслав вернулся на свой престол, польские солдаты, подобно их предшественникам в княжение Святополка, отказались уйти из страны, которая оказалась намного более богатой и изобильной, чем их родина; и Болеслав сделался фактическим правителем в Киеве, и русский князь был не более чем его вассалом. Киев во время процветающего правления Ярослава приобрел немалые богатства и блеск. Князь нанимал греческих художников и зодчих для строительства и росписи церквей, монастырей и дворцов; город с новым великолепием восстал после опустошения, причиненного польской армией в предыдущее княжение, а его обширная торговля принесла в него богатства и роскошь Византии; так что древний польский историк замечает: «Болеслав, король Польши, пробыв в России несколько лет со своим войском, вернулся на родину, растленный семенами разврата. Эта изобильная страна, – рассказывает он, – погруженная в услады, ослабленная и разрушенная торговлей с греками, оказалась для польской армии не менее губительной, чем сладострастная Капуя – для солдат Ганнибала». Так, польская армия со своим монархом, которого праздность обуяла до того, что он перестал ездить верхом на лошади, но проводил дни в развлечениях и досужих занятиях во дворце, оставалась в Киеве, как будто совершенно позабыв о своей стране, пока в конце концов короля не достигли вести о серьезных беспорядках в Польше и не призвали его назад для усмирения вспыхнувшего бунта, для чего он взял дополнительный корпус русских войск. Но хотя в то время, когда Болеславу удалось одержать победу над всеми чужеземными врагами, подданные питали уважение к своему монарху и уверенность в нем, теперь же из-за его поведения народ перестал его уважать, и он не смог восстановить прежнего положения в собственной стране; будучи в итоге вынужден покинуть королевство, Болеслав, по сведениям большинства авторов, окончил свои дни в изгнании в скромном положении кухаря в каринтийском монастыре.

Как только Русь освободилась от польского ярма, в ее западные области вторглись венгры; и в два последних года правления Изяслава мир постоянно нарушался из-за вторжений соседних татарских племен, особенно половцев, которые за несколько лет до того выгнали печенегов из Дешт-и-Кипчака[129], а теперь распространили свои набеги и грабительские нашествия до всех окружающих стран.

В 1078 году они впервые включили в свои разбойничьи походы Русь, где на берегах реки Альта их встретил великий князь с русской дружиной. Перед этим он вместе со своей свитой посетил знаменитого отшельника по имени Антоний, который побывал в Греции и на Святой земле и по возвращении на родину жил в уединенной келье, выкопанной собственными руками, среди окружающих Киев лесов. Рассказывают, что он предсказал Изяславу катастрофический исход предстоящей битвы. 3 декабря 1078 года русские вступили в бой с врагом, но в яростной битве их войско потерпело полный разгром от превосходящих сил половцев, и в числе убитых оказался сам великий князь. Ко времени гибели ему шел пятьдесят пятый год, и на престоле его сменил, по старому русскому обычаю, брат Всеволод, отстранив от правления собственных сыновей Изяслава.

После смерти Ярослава Новгород отделился от Киева, и так продолжалось около ста лет; а после возвращения Изяслава он принимал лишь небольшое участие в войнах, распрях и переворотах, в которые время от времени погружались соседние княжества. Хотя это был зажиточный город, однако стоял так уединенно среди мерзлых и неприютных северных болот, что окружающая бесплодная местность совсем не привлекала к себе взор захватчиков, и потому Новгород жил сравнительно спокойно от набегов неустроенных и воинственных племен, окружавших Русь со всех сторон, которые столь часто грабили и сжигали менее удачливый Киев. В 1071 году в правление Святослава в городе возникли беспорядки из-за некоего самозваного пророка, который наущал народ восстать с оружием и захватить и убить новгородского епископа Федора. Прелат не делал попыток скрыться, но, взяв в руки крест, вышел в своем священническом облачении и призвал всех истинных верующих воспротивиться самозванцу, и князь Глеб, племянник Святослава, услышав шум, вышел на улицу и приказал ложному пророку явиться пред его лицо. Негодяй, не смея не выполнить приказ, предстал перед князем, и тот достал топор, который прятал под одеждой, ударил самозванца по голове и убил его. Сила и процветание Новгорода возрастали, пока другие русские княжества подвергались нападениям и грабежам со стороны окружающих народов; новгородские купцы торговали со всем светом, упорно сопротивляясь всем посягательствам их князей на их свободы и привилегии, и если те оставляли без внимания их протесты, то новгородцы легко отстраняли от власти тех, кого считали неспособными к управлению или чье личное властолюбие могло поставить под угрозу их свободы и права, так что на протяжении ста лет на новгородском престоле сменилось не менее тридцати четырех князей по очереди.

В 1071 году в России случился сильный голод, и по стране пошли слухи, что его вызвали ведьмы, и многие пали жертвой этого нелепого навета; в 1129 году Новгород пострадал от той же напасти, поскольку весной несколько яростных бурь и наводнений уничтожили посевы; вместо хлеба людям пришлось есть кору с деревьев; улицы были завалены трупами тех, кто пал жертвой голода, и начался мор, погубивший еще тысячи жителей. Это ужасное бедствие, видимо, было довольно частым явлением в России не только в ранний период ее истории, но и позднее, если зима оказывалась необычайно длинной и обычный запас продовольствия преждевременно подходил к концу, а разбросанность населенных пунктов препятствовала подвозу какой-либо материальной помощи, прежде чем многие успевали погибнуть из-за этой страшной Господней кары. Со времен, когда христианство впервые пришло на Русь, священники постепенно приобрели огромную власть в государстве и завладели умами его правителей и народа. Их доходы постоянно возрастали за счет пожалований бояр и князей, которые даровали церквям леса и деревни; так что, когда на трон взошел Петр Великий, треть земель в его царстве принадлежала церкви. Всеволод построил храм Святого Дмитрия, которому пожаловал дома, леса, озера и реки. У великих князей был обычай принимать постриг на смертном одре; и если они, против ожидания, выздоравливали, их решение оставалось в силе и они удалялись в монастырь, чтобы окончить дни в молитве и уединении своей иноческой кельи. Киевских митрополитов назначал константинопольский патриарх вплоть до 1147 года, когда русские выбрали на этот пост монаха Климента из собственного народа, а в оправдание этому действию утверждали, что в то время пустовало само место патриарха; но Константинополь тем не менее оспорил назначение этого прелата, который был четырнадцатым по счету митрополитом, и это привело к разделению между греческой и русской церковью, которое продлилось несколько лет. В этот период, когда литература была практически неизвестна в Скандинавии, Польше и даже Исландии, Северных Афинах Средних веков, Россия произвела на свет великого историка в лице Нестора, монаха Киево-Печерского монастыря. Он родился в Белоозере в 1046 году и в возрасте восемнадцати лет ушел в монастырь, где и составил свою знаменитую летопись, которая повествует об истории России с 858 до 1115 года, а во вступлении содержит краткую историю мира; и после его смерти настоятель Сильвестр продолжил этот труд до 1123 года, а затем еще два монаха – до 1203. Нестор знал греческий язык и поместил в свою историю фрагменты из сочинений многих византийских авторов; в этой работе ему помогали рассказы монаха по имени Иван, который умер в 1106 году в возрасте девяносто одного года, а родился всего через год после смерти Владимира и должен был лично знать многих из тех, кто был очевидцем установления христианства на Руси. Нестор также составил географическое описание России и историю славян и умер около 1115 года.

Любопытный памятник того периода найден на азиатском берегу Керченского пролива: это мраморная плита, которую, видимо, положил там в 1068 году один из русских князей, и надпись на ней гласит: «В лето 6576 (от Сотворения мира) индикта 6 Глеб князь мерил море по леду от Тмутороканя до Корчева 10 000 и 4000 сажен»[130].


Глава 13.

Всеволод Ярославич. Святополк Изяславич. Владимир Мономах

С 1098 по 1125 год нашей эры, или с 6606 по 6633 год от Сотворения мира

Правление великого князя Всеволода, в крещении Андрея, в основном было отмечено постоянными вторжениями соседних племен, в первую очередь венгров и половцев, которые непрерывно вели беспорядочные войны с русскими княжествами; распри между его сыном и племянником, ужасная чума, обрушившаяся на Россию, и помощь, которую он оказал константинопольскому императору Михаилу Дуке, когда тот запросил его помощи в подавлении мятежа херсонесцев, восставших против Греческой империи, в то время когда ее войска были заняты войной с Болгарией. Всеволод послал в Крым небольшую дружину под командованием его сыновей Владимира и Глеба, где первый получил прозвище Мономах[131], то есть Единоборец, в честь того, что при осаде Каффы поборол в поединке военачальника, командовавшего восставшим городом. Сбросив греческого полководца с коня, Владимир не стал его убивать, но в знак своей победы забрал его украшенную алмазами шапку, золотую цепь, которую он носил на шее, и пояс. Русские также заставили граждан Херсонеса вернуть несколько захваченных ими торговых судов и оплатить военные расходы, а из-за смерти константинопольского императора война вскоре завершилась.

Владимир также отличился в многочисленных походах на половцев, и одного его имени боялись все татарские племена, разгромленные им в более чем шестидесяти битвах и бесчисленных мелких стычках, так что в конце концов он заставил их уважать те договоры, к заключению которых он принудил их силой своего оружия. Среди прочих побед он предпринял успешный поход на Новгород и взял в плен князя, которого заставил уступить княжество его сыну Гаральду[132] и удовольствоваться лишь очень малой долей своих прежних владений. Еще раньше Владимир Мономах получил от своего дяди Святослава город и княжество Смоленск в награду за службу во время войны между ним и Изяславом, а Всеволод еще больше увеличил его владения, когда взошел на престол и даровал ему плодородную Черниговскую область. Это княжество по закону принадлежало Олегу, сыну Святослава, так как было ему завещано. Олег попытался вернуть княжество силой оружия и заключил союз с половцами; одно из их племен под его командованием выступило против их давнего врага, но между князем и его дикими союзниками возник спор, и те, убив злосчастного брата Олега, предательски доставили своего военачальника к Владимиру. Тот пощадил Олега и позволил впоследствии уехать в Константинополь, где он оставался при жизни Всеволода и вернулся только ради того, чтобы в правление нового князя поднять очередной мятеж.

Всеволод родился в Киеве в 1030 году и женился на дочери византийского императора Константина Мономаха. Он оставил двоих сыновей – Владимира и Глеба, князя Волынского, и двух дочерей – Анну и Евпраксию, первая из которых побывала в Константинополе и основала в Киеве школу и монастырь; обе ушли в монахини еще до смерти своего отца, которая имела место 13 апреля 1094 года. Его похоронили в столичном соборе Святой Софии, и на смертном одре он объявил преемником сына Владимира, таким образом отстранив от наследования своего племянника Святополка Изяславича, тверского князя, который, будучи самым старшим членом семьи, имел права на княжеский престол. Но Владимир, хотя народ провозгласил его своим князем, отказался занимать престол, так как не желал нарушать установленный порядок наследования, по которому княжество должно было перейти к Святополку. «Если сяду на столе отца своего, – размышлял он, – то буду воевать со Святополком, так как стол этот был его отца». И в первое время княжения Святополка он был главной поддержкой и опорой этого монарха, чья дружина, состоявшая всего из восьмисот человек, уступала в числе дружинам многих из тех князей, которые номинально были его вассалами и данниками и с которыми он постоянно находился во вражде или междоусобной войне. Наконец Олег, воспользовавшись неспокойным состоянием царства, чтобы вновь заявить о своих притязаниях, вернулся из Константинополя с братом Давыдом и при помощи соседних князей вернул себе Чернигов и Смоленск. В 1097 году в Киеве[133] собрался совет князей – потомков Владимира Великого, на котором председательствовал Мономах и, как рассказывают, проявил прекрасные дипломатические способности и мудрость. Совет имел целью определить границы территорий и удовлетворить претензии недовольных князей. Арбитры встретились в шатре на берегу Днепра и после некоторого раздумья пришли к согласию о том, что Олег и Давыд должны сохранить обе области и подтвердить свою верность Святополку клятвой на кресте. Но мир продлился недолго, так как Давыд[134], взяв Волынь, принадлежавшую племяннику Мономаха Васильку Ростиславичу, велел выколоть глаза несчастному князю и оставил его у себя пленником с согласия и при поддержке Святополка; возмущенный этой несправедливостью и жестокостью, Владимир и другие главы империи немедленно собрали армию против братьев. Они выступили на Киев и вошли уже в его стены, как вдруг в их лагерь миротворцем явился митрополит Николай, который, подойдя к Владимиру, воскликнул: «Молим, княже, тебя и братьев твоих, не погубите Русской земли. Ибо, если начнете войну между собою, поганые станут радоваться и возьмут землю нашу, которую собрали отцы ваши и деды ваши трудом великим и храбростью, борясь за Русскую землю и другие земли приискивая, а вы хотите погубить землю Русскую». Воины преклонили колена перед почтенным старцем, который прошел меж их рядов, и благодаря его посредничеству удалось достигнуть компромисса: князья снова собрались в шатре в окрестностях столицы на совет, вооруженные и верхом на конях, чтобы решить, как восстановить мир и порядок в государстве, и, призвав Давыда к себе, лишили его титула и княжества, приобретенного им столь чудовищной жестокостью; но так как он был их близким родственником, они постановили вручить ему 400 гривен, а затем прогнали его от себя, но позволили ему получать доход с четырех городов на свое пропитание. Вскоре после этого скончался Олег, сохранивший во владении Смоленск и Чернигов, и его потомки упрямо оспаривали престол Мономаха в течение ста сорока лет, когда Русь лежала под железной пятой монгольских завоевателей, а ее князья правили, смещались и избирались только по произволению и прихоти татарских ханов.

Слабый и развратный Святополк, в крещении Михаил, родился в 1051 году в Киеве и женился на Варваре, дочери греческого императора. Он умер 16 апреля 1113 года и был похоронен со своей княгиней в храме Архангела Михаила в Киеве, который он построил и посвятил своему небесному покровителю. В столице прошел слух, что его отравили евреи, и составился заговор с целью расправы с этим злосчастным народом, который в то время проживал в Киеве в немалом числе, и начались беспорядки. Их удалось усмирить благодаря своевременному вмешательству Владимира Мономаха, который также предложил боярам назначить сына Олега Всеволода на пустующий престол. Однако они вместе с народом единодушно выбрали великим князем самого Владимира, так как были убеждены, что он единственный из своего рода обладает достаточной мудростью и влиянием над другими князьями, чтобы уберечь монархию от анархии и бед, грозивших ей со всех сторон; и он взошел на престол в уже немолодом возрасте шестидесяти лет. Владимир поддался желанию своих подданных и издал указ об изгнании евреев из России, но все же защитил их от насилия и дурного обращения во время их переселения и позволил им увезти с собой все свое имущество и богатства. После восшествия на престол он принял посольство с поздравлениями от императора Алексея Комнина, которому он прежде помог подавить восстание во Фракии. Послы доставили ему дары от императора: золотой скипетр, державу и императорский венец, украшенный крестом и драгоценными камнями, такого же вида и формы, как у византийских кесарей, и в настоящее время они хранятся вместе с императорскими коронами и регалиями в сокровищнице Московского Кремля и до сих пор используются при коронации русских императоров. Как говорит поэт и историк Ломоносов, на этой церемонии Владимир именовался царем, каковым титулом в те времена награждали лишь самых могущественных или самых победоносных киевских князей. В его правление мир на Руси почти не нарушался, и он значительно изменил и усовершенствовал законы, в то же время принуждая к их исполнению, ибо законы потеряли свою силу во времена вторжений и междоусобиц, которые столь долго ослабляли империю, но при его власти к ней вернулось процветание, которого она не знала уже много лет. Он строил новые города и восстанавливал сожженные и разрушенные в результате долгих и опустошительных войн; его правление продлилось всего двенадцать коротких лет, и его смерть оплакивал весь народ.

Владимир родился в 1053 году, получил при крещении имя Василий и в первый свой поход отправился в Богемию вместе с польским королем Болеславом. В 1070 году он побывал в Дании, где женился на Гите, изгнанной дочери короля Англии Гарольда, которая после гибели своего отца в роковой битве при Гастингсе сопровождала свою бабушку, вдову Годвина, эрла Уэссекса, в ее странствиях по Исландии и Норвегии и в конце концов вместе с братьями и сестрами нашла приют при дворе своего дяди Свена, короля Дании. Владимир принимал участие во всех войнах между Изяславом и Святославом и храбро сражался под знаменем своего отца в бою, в котором этот вождь вместе со Святославом был разгромлен королем Болеславом и польской армией под стенами Киева. От первой жены он имел одного сына Гаральда, которого посадил княжить в Новгороде и который женился на Христине, дочери короля Швеции Инге Стенкильсона, и, умерев прежде отца, оставил двух дочерей – Мальмфриду и Ингеборгу. Первая вышла за короля Дании Эрика Достопамятного, а вторая – за его брата князя Кнуда Лаварда, и их сын впоследствии правил Данией под именем Вальдемара Великого. От второго брака[135] у Владимира родилось четыре сына: Мстислав, женившийся на кузине Евдоксии, дочери Святополка, Ярополк, Вячеслав и Юрий, правившие поочередно, которым Владимир оставил письменное завещание или поучение, старейшее из сохранившихся до наших дней в России:

«Бога ради, не ленитесь, молю вас, не забывайте трех дел тех, не тяжки ведь они; ни затворничеством, ни монашеством, ни голоданием, которые иные добродетельные претерпевают, но малым делом можно получить милость Божию… Если вам Бог смягчит сердце, пролейте слезы о грехах своих, говоря: «Как блудницу, разбойника и мытаря помиловал Ты, так и нас, грешных, помилуй». И в церкви то делайте и ложась. Не пропускайте ни одной ночи, – если можете, поклонитесь до земли; если вам занеможется, то трижды… Всего же более убогих не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите и подавайте сироте и вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека. Ни правого, ни виновного не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет повинен смерти, то не губите никакой христианской души. Говоря что-либо, дурное или хорошее, не клянитесь Богом, не креститесь, ибо нет тебе в этом никакой нужды. Если же вам придется крест целовать братии или кому-либо, то, проверив сердце свое, на чем можете устоять, на том и целуйте, а поцеловав, соблюдайте, чтобы, преступив, не погубить души своей. Епископов, попов и игуменов чтите, и с любовью принимайте от них благословение, и не устраняйтесь от них, и по силам любите и заботьтесь о них, чтобы получить по их молитве от Бога… Старых чтите, как отца, а молодых, как братьев. В дому своем не ленитесь, но за всем сами наблюдайте… На войну выйдя, не ленитесь, не полагайтесь на воевод; ни питью, ни еде не предавайтесь, ни спанью; сторожей сами наряживайте, и ночью, расставив стражу со всех сторон, около воинов ложитесь, а вставайте рано; а оружия не снимайте с себя второпях, не оглядевшись по лености, внезапно ведь человек погибает. Лжи остерегайтеся, и пьянства, и блуда, от того ведь душа погибает и тело… Куда бы вы ни держали путь по своим землям, не давайте отрокам причинять вред ни своим, ни чужим, ни селам, ни посевам, чтобы не стали проклинать вас. Куда же пойдете и где остановитесь, напоите и накормите нищего, более же всего чтите гостя, откуда бы к вам ни пришел, простолюдин ли, или знатный, или посол… Не пропустите человека, не поприветствовав его, и доброе слово ему молвите. Жену свою любите, но не давайте им власти над собой. А вот вам и основа всему: страх Божий имейте превыше всего. Что умеете хорошего, то не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь – как отец мой, дома сидя, знал пять языков, оттого и честь от других стран… Добро же творя, не ленитесь ни на что хорошее, прежде всего к церкви: пусть не застанет вас солнце в постели. Так поступал отец мой блаженный и все добрые мужи совершенные. На заутрене воздавши Богу хвалу, потом на восходе солнца и увидев солнце, надо с радостью прославить Бога… так я хвалю Бога и тогда, когда сажусь думать с дружиною, или собираюсь творить суд людям, или ехать на охоту или на сбор дани, или лечь спать: спанье в полдень назначено Богом; по этому установленью почивают ведь и зверь, и птица, и люди. А теперь поведаю вам, дети мои, о труде своем, как трудился я в разъездах и на охоте с тринадцати лет… А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших. И миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать, и при отце и без отца, а раздаривал много скота и много одежды своей. И отпустил из оков лучших князей половецких… иных витязей молодых пятнадцать, этих я, приведя живых, иссек и бросил в ту речку Сальню. А врозь перебил их в то время около двух сот лучших мужей… А вот что я в Чернигове делал: коней диких своими руками связал я в пущах десять и двадцать, живых коней, помимо того, что, разъезжая по равнине, ловил своими руками тех же коней диких. Два тура метали меня рогами вместе с конем, олень меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал; вепрь у меня на бедре меч оторвал, медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мною опрокинул. И Бог сохранил меня невредимым. И с коня много падал, голову себе дважды разбивал и руки и ноги свои повреждал – в юности своей повреждал, не дорожа жизнью своею, не щадя головы своей. Что надлежало делать отроку моему, то сам делал – на войне и на охотах, ночью и днем, в жару и стужу, не давая себе покоя. На посадников не полагаясь, ни на биричей, сам делал, что было надо; весь распорядок и в доме у себя также сам устанавливал. И у ловчих охотничий распорядок сам устанавливал, и у конюхов, и о соколах и о ястребах заботился. Также и бедного смерда и убогую вдовицу не давал в обиду сильным и за церковным порядком и за службой сам наблюдал… Не осуждайте меня, дети мои или другой, кто прочтет: не хвалю ведь я ни себя, ни смелости своей, но хвалю Бога и прославляю милость его за то, что он меня, грешного и худого, столько лет оберегал от тех смертных опасностей, и не ленивым меня, дурного, создал, на всякие дела человеческие годным. Прочитав эту грамотку, постарайтесь на всякие добрые дела, славя Бога со святыми его. Смерти ведь, дети, не боясь, ни войны, ни зверя, дело исполняйте мужское, как вам Бог пошлет. Ибо, если я от войны, и от зверя, и от воды, и от падения с коня уберегся, то никто из вас не может повредить себя или быть убитым, пока не будет от Бога повелено. А если случится от Бога смерть, то ни отец, ни мать, ни братья не могут вас отнять от нее, но если и хорошее дело – остерегаться самому, то Божие сбережение лучше человеческого»[136].

Владимир умер 19 мая 1125 года на семьдесят втором году жизни и был похоронен митрополитом Никитой в киевском соборе Святой Софии.

В его правление на Руси определенного развития достигла литература, и Владимир основал библиотеки во множестве монастырей, где собрал многочисленные греческие и латинские рукописи; до наших дней сохранилось несколько богословских трудов того периода. Из них самые примечательные два послания Никифора, митрополита Киевского, – грека, сопровождавшего княжну Анну, дочь Всеволода, из Константинополя; а также описание путешествия в Иерусалим за авторством русского настоятеля по имени Даниил через несколько лет после завоевания города первыми крестоносцами[137].


Глава 14.

Польское вторжение в Россию. Юрий Долгорукий. Основание Москвы. Галицкое княжество

После смерти Владимира Мономаха начинается самый мрачный и гибельный период русской истории; период, скрытый во тьме и неизвестности, от которого до нас дошло совсем немного достоверных письменных источников.

Пока во внутренних делах страны господствовали анархия и хаос, ее жителей постоянно терзали опустошительные набеги татар, которые каждый год дотла сжигали многие пограничные города и сотнями уводили людей в рабство или убивали. Несчастные крестьяне бежали в леса при приближении захватчиков на их быстрых азиатских скакунах, мчавшихся со скоростью ветра по пустым и нехоженым степям между Азией и Европой. Враги проникали в самое сердце империи, грабили и разоряли поля и деревни вплоть до стен самой столицы и возвращались, нагруженные добычей, в свои степи и палатки, прежде чем жители успевали опомниться от оцепенения и объединиться для самообороны. Мстислав, в крещении Феодор, старший сын Владимира, который в возрасте сорока девяти лет унаследовал отцовский престол, еще до своего восшествия заслужил немалую славу в многочисленных военных походах, в которых участвовал под знаменем и руководством Мономаха; но хотя киевляне поддержали его право на венец, его оспаривали сыновья Олега, из-за чего последовала ожесточенная война, которая много лет не утихала между князьями-соперниками. Хотя его личные качества выделяли его на фоне общего беззакония и порока того века, его правление было одной долгой чередой ужасных бедствий; и в довершение всех несчастий, произошедших от этих распрей, страшный пожар случайно разразился в столице и, по русским летописям[138], уничтожил не менее четырехсот часовен и церквей, не считая множества домов. Мстислав умер в 1132 году, и его брат Ярополк сумел завладеть киевским престолом, несмотря на яростное сопротивление сыновей Олега и Изяслава, сына покойного князя. В конце концов Изяслав лишился всех сторонников и укрылся в Польше, где, воззвав к великодушию тамошнего короля Болеслава III, упросил его оказать ему помощь; на это Болеслав, радуясь предлогу усмирить давнего врага, охотно согласился и на следующий год с большой армией выступил на Русь. Поляки самым чудовищным образом разорили страну и едва ли не превзошли татар в расправах и поджогах, но истерзанные крестьяне при каждой возможности поднимались против своих обидчиков. Они объединялись в дружины, устраивали засады и поджигали леса, через которые наступали враги, и наконец разгромили их в кровопролитной битве, и рассеянные остатки польских сил были вынуждены поспешно отступить, а их монарх, который за все время бурного тридцатисемилетнего правления пользовался славой и репутацией мудрого и всегда победоносного владыки, умер с разбитым сердцем в Кракове, через несколько месяцев после позорного возвращения. Но сразу же после того, как вернулся мир, между киевскими князьями вновь вспыхнули распри. Ярополк был убит в Турове на восемьдесят первом году жизни, и ему унаследовал брат Вячеслав, который сумел продержаться на престоле всего двенадцать тревожных дней, будучи свергнут[139] своим двоюродным братом и черниговским князем Всеволодом, сыном Олега; хотя после смерти Всеволода и его брата Игоря он снова пришел к власти, но был вынужден взять соправителем своего буйного племянника Изяслава. Вячеслав умер в 1154 году, и за короткий срок в тридцать два года сменилось одиннадцать князей, владевших киевским скипетром. Один свергал другого, но и сам в конце концов оказывался в темнице или погибал; и на всей обширной Русской земле никто не мог быть уверен, что сумеет сохранить положение, имущество или богатство, да и самую свою жизнь. Игорь, сын Олега, лишился трона через две недели обладания верховной властью, от которой его отстранил двоюродный брат Изяслав; принужденный своим соперником принять постриг и уйти в монастырь, в 1148 году Игорь отважился выйти из мрака безвестности и снова заявить права на княжеский венец, но, несмотря на иноческий сан, который, казалось бы, должен был защитить его от насилия, был варварски разорван в клочья киевлянами во время бунта, разразившегося после свержения Изяслава Юрием Долгоруким, младшим сыном Владимира Мономаха. Этот князь родился в 1091 году и был одним из самых способных и могущественных князей своего времени как в России, так и в других странах Европы. Он много лет правил в Суздале, в обширном, хотя и скудно населенном княжестве, завещанном ему отцом, которое он значительно улучшил и укрепил, дал земли многим иностранным поселенцам и основал несколько колоний славян и финнов, а также успешно отразил три мощных вторжения новгородцев. За год до его восшествия на киевский престол, охотясь в густом лесу в центре своих владений, он проездом остановился в поместье Степана Кучко, богатого и влиятельного боярина, который владел большой деревней в месте слияния рек Москвы и Неглинной. Все приближенные князя с восторгом говорили о чудесной красоте его жены Евдокии. Пожелав увидеть женщину, о которой шла такая великая слава, князь приказал Степану Кучко им обоим явиться к нему и оказать ему все положенные гостю и князю почести; но ревнивый и надменный боярин, подозревая какое-то вероломство, не согласился, за что вскоре и был ужасно наказан. Свирепый и вспыльчивый Юрий, не привыкший к тому, чтобы ему перечили, тут же приказал приспешникам напасть на своего столь невежливого вассала; те подожгли его дом, и так как он был построен из дерева, то быстро сгорел дотла; и пока его злополучный владелец погибал в огне, Евдокию лично спас ее воздыхатель, который затем возвысил ее и разделил с ней престол. Местоположение деревни, принадлежавшей несчастному боярину, чрезвычайно понравилось Юрию, так как она стояла на поляне среди густых лесов, пересекаемая двумя блестящими ре ками, и князь велел построить в этом месте княжескую резиденцию и таким образом заложил основание будущего города Москвы, который появился в итоге коварства и насилия[140]. По преданию, икону Божьей Матери, которую русские считают символом своего города и, как гласят легенды, написал сам святой Иоанн в Малой Азии, а оттуда ее доставили в Константинополь, на Русь из византийской столицы привез Юрий, так как священный образ подарил его жене, великой княгине, император Мануил Комнин. Ныне она украшает Спасские ворота Московского Кремля, под которыми по сей день ни один православный москвич не проходит с покрытой головой, хотя из Москвы ее сначала, в 1154 году, перевезли во Владимир на Клязьме, где для нее был выстроен собор, а на прежнее место в столице она вернулась не раньше 1400 года, когда Москве грозила гибель от татарской армии Тимура.

В 1146 году Юрий вошел в Киев с небольшим войском и после короткой борьбы завладел престолом, но и он не сумел надолго сохранить контроль над беспокойными и буйными князьями и дважды был изгнан своим братом и племянником, хотя в конце концов, справившись с сопротивлением, вновь пришел к власти в 1155 году и сохранял ее до смерти. Именно в его правление при русском дворе был принят блестящий чужестранец – будущий византийский император Андроник Комнин, который, сбежав из константинопольской тюрьмы, которую вполне заслужил предательством двоюродного брата – императора Мануила, и добрался до самой Галиции, где его перехватили эмиссары императора и сразу же взяли под стражу. Они хотели перевезти его в Константинополь и сделали привал у леса, чтобы переночевать и затем уже продолжить путь. Под покровом темноты Андроник сумел обмануть бдительность тюремщиков и, освободившись от уз, бежал в Киев[141]. Там его с почестями принял Долгорукий, и вскоре он заслужил уважение в глазах князя и его народа, так как с рвением отдавался разным видам охоты и другим их излюбленным забавам; он оставался в княжеской дружине и при дворе до тех пор, пока Мануил, развязав войну с Венгрией, не предложил своему мятежному кузену прощение, если тот заручится помощью России против их врагов. Юрий согласился на это и послал дружину русских конных лучников под командованием Андроника на берега Дуная; изгнанник отличился при осаде Земуна, который был взят приступом с большим кровопролитием, и благодаря этой помощи и личной доблести полностью вернул себе благосклонность и доверие императора.

Юрий Долгорукий умер в 1157 году, и тогда сразу же началась борьба за обладание столицей. Главными претендентами были Изяслав[142], который, не смущаясь воспоминанием об ужасном убийстве своего отца, громко заявил о своей претензии на трон, и Ростислав, сын Мстислава, который уже однажды правил и был изгнан предшественником Юрия; и в этот бурный период многие киевляне покинули сто лицу и уехали в дальние уголки государства, где в чужих городах и селах искали мира и безопасности, о которых давно уже позабыли дома. Между тем князья-претенденты поочередно возобладали над соперниками, но через несколько месяцев правления были свергнуты Мстиславом, сыном Изяслава II, и в 1159 году он установился в Киеве.

Примерно в это же время в западных областях империи начало возвышаться другое крупное и мощное государство, занимавшее обширную площадь, которая в 1340 году была завоевана Польшей и с тех пор образует немалую часть этого королевства. Мы говорим о Галицком княжестве; раскинувшись по территории Украины, Подолья и нескольких соседних областей до венгерских границ, это было самое плодородное и изобильное из русских княжеств, и его получил в наследство Глеб, брат Владимира Мономаха. Его сына Ростислава, которому он оставил Волынь, место обитания древних древлян, сменили Володарь и Владимирко, второй из которых участвовал в долгой войне с Польшей; однако польский граф Влосезовец[143] попросил его защиты, сделав вид, что навлек на себя гнев короля, но оказался изменником и подстроил так, что во время охоты в лесу его схватили и окольными путями доставили в Польшу, где и предали смерти. Его сын Ярослав, чтобы отомстить за отца, отправился на Величку, починявшуюся Кракову, и, подкупом склонив губернатора к сдаче, разрушил город, а жителей заковал в цепи. Через несколько месяцев польская армия вторглась в Галицкое княжество, но была полностью разгромлена русскими войсками, которые устроили засаду и внезапно бросились на врага; и Ярослав во время долгого тридцатипятилетнего правления улучшил и расширил свои владения и заключил выгодный мир с Польшей.

В 1188 году его сменил сын Владимир. Этот князь правил несколько месяцев, но был свергнут и убит двоюродным братом Романом Мстиславичем, новгородским князем, который одержал множество побед над врагами из соседних земель, дважды разграбил и сжег Киев, заставил своего тестя, великого князя Рюрика Ростиславича, уйти в монастырь и значительно расширил границы своих владений, которые в его княжение приобрели политическую важность и силу. Он был ценным союзником Алексея Комнина во многих кровопролитных войнах, но впоследствии был разгромлен и убит в бою с поляками в 1205 году, и его страна пала жертвой всех бедствий и лишений междоусобной войны.

Поскольку князь оставил лишь двоих малолетних сыновей в качестве преемников, а их мать была не в состоянии удержать престол от посягательств честолюбивых родственников и окружающих враждебных государств, венгерский король Андраш II ухватился за эту благоприятную возможность, чтобы вторгнуться в Галицкое княжество, и, подчинив главные города и деревни, провозгласил своего сына Коломана их королем. Молодой король с триумфом вступил в свое новое королевство, где с большой помпой был коронован венгерским епископом; но их попытка внедрить в стране римско-католическую религию разгневала народ, который твердо держался греческо-православной веры своих отцов, и он восстал с оружием в руках против захватчиков. В 1216 году галичане с помощью одного из своих князей – Мстислава Удатного выгнали чужеземных узурпаторов со своей земли, и на престол взошел сын Романа Даниил. Как раз во время недолгой оккупации Галича австрийцы, будучи господами Венгрии, предъявили претензию на Галицкое княжество, до первого раздела Польши в 1772 году. После отхода венгров был заключен мир, который продлился несколько лет до 1224 года, когда монголы, словно саранча, насели на Дешт-и-Кипчак, и Даниил с Мстиславом объединили усилия с другими князьями Руси в тщетной попытке сдержать их стремительное наступление. Объединенные силы империи дошли до реки Калки у Азовского моря, но потерпели страшное поражение на ее берегах; трое из князей погибли в бою, а войска разбежались кто куда; и по возвращении в Галицкое княжество Мстислав ушел в монастырь, а Даниил, чтобы сохранить престол, был вынужден поклониться завоевателю, татарскому хану Бату, который разорил и опустошил всю землю на пути в Венгрию и Польшу. В конце концов, в надежде освободиться от их безжалостного и невыносимого гнета, Даниил обратился за помощью к папе римскому и согласился признать его главой и истинным преемником святого Петра и наместником Христа, после этого он получил обещание помощи и поддержки от римского понтифика, а также титул Rex Russiae, то есть короля Руси. Папский легат, аббат де Мессина, прибывший для коронации от имени понтифика, торжественно венчал его на царство его под этим титулом; однако Даниил обнаружил, что папа Иннокентий совершенно не в состоянии оказать ему какую-либо помощь и даже защитить от гибели своих куда более давних и ближних приверженцев – венгров и поляков, и вскоре разорвал все связи с Римской курией и собственными силами сумел избавить страну от чужеземного ярма, а энергичным и мудрым правлением – вывести из полного опустошения и нищеты. Его брат Василько, наследовавший ему в 1276 году, также получил от папы титул Rex Laude-mariae, или царя Лодомерии – земли в Галицком княжестве; и после его смерти в 1290 году на престол взошел его племянник Лев Данилович и разместил свою столицу в Львове, который построили по его приказу и который в настоящее время является главным городом этой провинции. Кончина Льва привела к ожесточенному раздору в государстве, так как права на Галицкое княжество давно оспаривались суздальским князем и венгерским королем Белой; но ни один из соперников не смог подвести под свои претензии справедливые основания, и Юрий, сын Льва, сумел настоять на своих правах и воссел на престол в 1301 году. После его смерти пятнадцать лет спустя двое его сыновей – Андрей и Лев стали править совместно; и когда их преемник Юрий умер, не оставив наследника, в 1340 году, король Польши Казимир под предлогом родственных связей с ним присоединил княжество к своему королевству, и оно с тех пор составляло значительную и важную его часть; хотя местные жители долго сопротивлялись польскому владычеству и обращались за помощью к другим русским государствам, но те, сами страдая под тяжким бременем захватчиков-монголов, ничем не могли им помочь.

В ранний период правления Юрия Долгорукого в Новгороде жил знаменитый отшельник святой Антоний. Он основал монастырь на реке Волхов, примерно неподалеку от города, где он умер в 1147 году и где до сих пор показывают его могилу.


Глава 15.

Продолжение истории России. Вторжение поляков. Состояние общества в России

В то время как остальные народы Европы улаживали свои гражданские разногласия, чтобы более сплоченно и эффективно объединиться для войн с неверными, а также развиваться и приобретать знания благодаря общению с иностранными государствами и знакомству с науками и изобретениями, привезенными с Востока, русские князья истощали свои силы и таланты в варварских и противоестественных раздорах друг с другом, так что их современники на Западе быстро забыли об их существовании и именах; и, отчаявшись защитить свои границы от татар, местные жители ушли из пограничных областей и хлынули в города, где стены давали укрытие от врага, хотя столичные улицы то и дело становились позорными сценами боев. Андрей, сын и наследник Юрия Долгорукого, на время разумно удалился от борьбы за обладание Киевом, который в конце концов был осажден Мстиславом, князем из черниговского рода, и, сделав своей столицей Владимир на Клязьме, он построил Успенский собор для помещения иконы Божьей Матери и приказал доставить ее туда из Москвы. В этом храме до сих пор хранятся его доспехи и княжеское облачение, состоявшее из пурпурной накидки, шлема и кольчуги, а также его лук и колчан со стрелами. Местоположение города Владимира было намного предпочтительнее, нежели прежней столицы, ибо, хотя киевский климат намного превосходил холодную атмосферу своего северного соперника, а тучная земля производила больше плодов, все же она находилась так близко от границ Венгрии и Польши и кочевых варваров-татар в южных степях, что в ней постоянно существовала угроза внезапного вторжения, да и в самом деле, история Киева с тех времен на протяжении почти пяти веков представляет собой всего лишь мрачную летопись междоусобных войн и кровопролитий. Андрей также увеличил и улучшил до той поры неизвестную и незначительную Москву, где время от времени проводил по несколько месяцев, в основном охотясь. Кроме того, опасаясь, что Новгород (который век спустя приняли в Ганзейский союз[144] и он уже заключил торговые соглашения с главными коммерческими городами Германии и прибалтийских земель, а также издавна вел активную торговлю с Востоком) может оказаться опасным соперником процветанию и торговым успехам его новой столицы, Андрей выступил на него во главе своего войска, но был отброшен от стен города и был вынужден позорно бежать. Гордость не давала ему вернуться в свои владения с тяжелыми потерями самых храбрых воинов вместо добычи и трофеев, на которые он рассчитывал, и бесчестьем, которое обычно сопутствует поражению нападавшего; кроме того, его бояре требовали, чтобы он возместил им расходы, чего он не мог сделать из своих небогатых средств, или привел их к легкой победе, где они могли бы вознаградить себя взятой с врага добычей. Поэтому он с одиннадцатью князьями выступил на злосчастный Киев, который, покинутый большим числом жителей и давно предоставленный распрям и безвластию, легко пал перед ними, и после упорной битвы у входа Андрей взял город приступом и, по русскому обычаю победителя, повесил свое знамя и щит над главными вратами. Приказав ослепить Мстислава и навечно заточить в монашеской келье, Андрей перенес княжеский венец со всеми знаками верховной власти во Владимир и, низведя древнюю столицу до положения вассальной провинции, доверил княжить в нем своему брату Глебу, а сам вернулся в Суздальскую область. На следующий год он снова собрал армию для войны с Новгородом и отдал ее под командование сына Всеволода, которого сопровождал семьдесят один князь царского рода, все потомки Владимира Великого и многие правители мелких княжеств, которых Андрей заставил вспомнить о верности и подчинении ему как великому князю и пойти за ним бой по древнему исконному закону России. Но доблестные новгородцы вновь отбросили его войско, и последовала долгая и беспорядочная война, пока в конце концов новгородцы в надежде все же добиться какого-то мира для своего княжества не согласились вступить в переговоры с честолюбивым правителем; они заключили перемирие и постановили, что ради взаимопомощи и общей обороны новгородцы объединят свои земли с Суздальским княжеством и признают главенство великого князя, хотя и сохранят былые привилегии и собственные законы и государственное устройство.

Однако порядок и спокойствие, которое Андрей вернул в государство железом и тяжелой рукой, продержались недолго, ибо среди его родственников и всех подчиненных князей Руси царило недовольство после возвращения из Новгородского похода, в котором они получили мало чести и добычи и снова оказались господами и хозяевами над собственными вассалами и сторонниками. Чувствуя их за своей спиной, они с роковой самоуверенностью воображали себя непобедимыми и, не желая подчиняться произволам и прихотям великого князя, под влиянием раздутых представлений о собственных силах и важности они один за другим взбунтовались против его власти. Он послал к ним в княжества свои дружины и лучников, пожег их замки и разорил земли, а всех обидчиков, попавших к нему в руки, наказал с жестокой и суровой мстительностью. Многие другие, среди которых было и трое его братьев с матерью, устрашенные участью тех, кто попал к нему в плен, бежали из России и нашли убежище в Константинополе; и там они оставались до 1174 года, когда Андрей был убит в собственном дворце в результате заговора охраны и придворных, составленного по наущению изгнанных князей; и его подданные повсюду возрадовались его преждевременной смерти. Его братья вскоре вернулись на родину; но время, проведенное в изгнании, они потратили не без пользы, поскольку образование, полученное их детьми в ученых школах Константинополя, принесло множество преимуществ их родине, когда впоследствии они приобрели высокое положение и влияние в государстве. После восшествия на суздальский престол молодой князь Владимир отдал киевскую провинцию брату Михаилу и этим поступком снова разделил империю, чьи раздробленные княжества их отец объединил ценой стольких войн и кровопролитий. Он также основал город Тверь, где в 1182 году построил крепость для защиты своих владений от набегов новгородцев, которые освободились от ярма великого князя и пытались победой над угнетателем гарантировать собственную независимость. Примерно в это же время в империи возникло еще две республики[145]: Вятка, основанная переселенцами из Новгорода, и Псков, ранее подчинявшийся ему же, и в 1217 году новгородцы закончили подчинение всего Бьярмаленда, или Пермии, а заболоченные области вокруг Онежского и Ладожского озер были завоеваны еще в 1079 году русским князем Глебом Новгородским. Побережье Белого моря было покорено в конце XII века святым Степаном Пермяком, который командовал новгородской дружиной и основал монастырь в устье реки Двины, изобрел пермский алфавит и пытался обратить местных жителей в христианство; и в этот период весь север России находился во власти Новгорода, чей престол в первой половине XIII века занял Мстислав, князь Суздальский или Владимирский. В 1174 году киевского князя Михаила Андреевича[146] сменил его двоюродный брат Рюрик Ростиславич, который был дважды свергнут с престола своим зятем Романом Галицким, дважды осадившим и разграбившим Киев, и в конце концов был вынужден отказаться от венца, принять монашеский постриг и удалиться в келью; но после смерти Романа, беспорядки, начавшиеся в Галицком княжестве, позволили Рюрику сбросить монашескую рясу, изгнать эмиссаров его врага из Киева и снова взойти на трон. Он дожил до той поры, когда его в четвертый раз сверг Всеволод, сын Святослава Всеволодовича, черниговского князя, которого снова сверг и изгнал Михаил Андреевич[147], и Рюрик вскоре после этого умер самым жалким образом в нищете и безвестности, неоплаканный, оставшийся без помощи своих подданных, чьи религиозные чувства были больше задеты тем, что он оставил свой духовный пост, чем зверствами, совершенными его соперником. Примерно в то же время поляки, низложив и прогнав своего монарха Мешко III, который вызвал их недовольство суровым правлением и тиранией, возвели на пустующий трон его брата Казимира Справедливого, и изгнанный монарх нашел приют на Руси, где внезапно умер. Тогда Казимир[148] обвинил русских в том, что они отравили его брата, и вошел в Россию с войском под предлогом мести за его смерть. Поляки осадили и захватили Киев и владели им несколько лет; но затем Всеволод, изгнанный из своей столицы, сумел собрать небольшую дружину из своих рассеянных подданных, прогнал захватчиков и восстановился на престоле, с которого снова был свергнут в 1214 году Мстиславом, князем из потомков Мономаха. Именно в правление этого князя грозовые тучи, которое долго собирались в Азии, разразились бурей над Россией, и ужасное нашествие монголов угрожало стереть всякий след человечности и цивилизации и искоренить само имя христианства в Европе.

После смерти Владимира II на протяжении почти ста лет на княжеском престоле Киева сменилось не менее восемнадцати князей. В этот период несчастный город дважды был захвачен и несколько лет находился в руках чужеземцев, несколько раз горел и часто бывал осажден, взят приступом и отдан на разграбление. В то же время окружающая страна непрерывно страдала от величайших бедствий из-за набегов и грабежей половцев и других соседних племен, которые, как уже говорилось, часто проникали до самого сердца империи, опустошая всю землю на своем пути и угоняя жителей, если только те не спасались самоубийством, в плен, который был хуже смерти. Крестьяне засеивали поля, в страхе ожидая, что их затопчут и пожгут враждебные армии еще до того, как пшеница пойдет в колос; они складывали бревенчатые стены своих изб, понимая, что ему вместе с женой и детьми, быть может, придется бежать, не имея иного убежища, кроме снега и тлеющего пепелища соседнего монастыря или церкви; а бояре запасали хлеб в амбарах, молясь, чтобы запасы не стали добычей врагов и чтобы им самим не пришлось быть свидетелями их кутежа, пока их лошади будут стоять в его конюшнях, а сами они – веселиться в палатах его терема. Пожары, зажженные татарами во время вылазок, которые часто пожирали в одном исполинском погребальном костре целые поля и леса, заставили народ стекаться в города, надеясь найти спасение в толпе и спастись из горящих деревень и степей; но даже там они не всегда могли найти убежище от захватчиков и принуждены были смотреть, как их церкви и дома гибнут у них на глазах, а их детей и жен, на которых никому прежде не разрешалось даже смотреть, угоняют в безысходное рабство. Между тем вечные раздоры князей чрезвычайно усугубляли мучения несчастной страны; приход к власти каждого нового правителя становился сигналом к междоусобной войне, одних из них по три и четыре раза свергали с трона, других лишали зрения, чтобы они не могли занимать княжеский престол, или насильно принуждали постричься в монахи; а один киевский князь – Роман Ростиславич добровольно отрекся от власти в отчаянии из-за споров и раздоров, которые был не в силах прекратить, и разорительного нападения татар, которое он тщетно пытался отразить. Не многие русские вожди того периода умирали своей смертью и сходили в могилу в мире, владея княжеским венцом; те же из них, кто пытался установить порядок и справедливость, постоянное правительство и соблюдение законов, добились своими трудами лишь частичного успеха; а после их смерти государство, в котором никто не знал, что ему готовит завтрашний день, и это привело к безрассудству и апатии среди всех классов, погружалось в прежние беды и безвластие. Митрополиты и епископы время от времени пытались выступать посредниками между князьями; некоторые из сановников церкви, только что назначенные на пост константинопольским патриархом, впервые прибыв в русскую столицу, приходили в ужас от тамошнего беспорядка и разрухи и поспешно возвращались в родной город или уезжали в другие провинции империи; в один из таких случаев великий князь, недовольный поведением прелата, назначил на митрополичий пост русского священника, не спросив у патриарха, и это на несколько лет разделило константинопольскую и русскую церковь.

Законы и обычаи того периода, видимо, мало отличались от тех, что бытовали во дни, когда престол занимали Владимир Великий и Ярослав; но весьма маловероятно, что в те бурные времена население строго соблюдало и уважало законы. Праздность русских, по-видимому, превосходила праздность любого другого народа. Они проводили жизнь, прогуливаясь по площадям, или за излюбленными развлечениями с музыкой и плясками и кутежами в трактирах; летописец того времени горько оплакивает роскошь и безразличие к религии, пустые церкви, общий разврат и падение нравственности, господствовавшие в те дни среди его соотечественников. Дома низших классов крестьянства, которое ежегодно в Юрьев день по обычаю собирались и нанимались на работу на год, ради тепла строились так, чтобы наполовину находиться в земле, как бывает и сейчас в некоторых областях России; а те, кто стоял немного выше, обычно с той же целью возводили дом в два этажа, из них жили только на верхнем, на который поднимались по внешней лестнице, а по периметру каждой комнаты у стен стояли лавки и диваны, которые летом служили для сидения и лежания, а зимой на полу расстилали постели из мехов. Комнаты у входа занимали мужчины; внутренние, недоступные для посторонних, отдавали женщинам, которых держали там в строжайшем заточении, они никогда не бывали ни в церквях, ни в других общественных местах и редко пересекали порог своего дома, где не имели ни власти, ни авторитета; и величайшим доказательством доверия и уважения, которое русский человек мог оказать своему другу, было позволение увидеть его жену. Жених впервые видел свою невесту уже во время свадьбы, и браки обычно заключались особыми людьми, чье единственное занятие состояло в поиске супругов для мужчин и женщин. В своих забавах бояре имели привычку приказывать рабам плясать напоказ перед ними и их гостями, считая унизительным для своего ранга и достоинства самим участвовать в таком занятии; и музыка, которую играли на волынках и лютнях, как видно, являлась неистощимым кладезем песен, особенно про войну, в которых на Руси никогда не было недостатка. Некоторые из них были очень длинные, но самые древние, к несчастью, утеряны, за исключением произведения Слово о полку Игореве, сына Святославова, внука Олегова[149], поэмы XII века, которая прославляет битву с половцами и пленение Игоря, князя Новгород-Северского, и в ней автор упоминает еще более древнего поэта Бояна, чьи сочинения, однако, до нас не дошли.

Порой бояре и народ почти не принимали участия в возвышении и падении своих князей, поскольку они происходили полностью среди ближайших родственников и их приверженцев и личной дружины либо не вызывали никаких беспорядков и вражды за стенами княжеского терема. Законы престолонаследия, по которым венец возлагался на голову старейшего члена семьи, а не сына предыдущего монарха, толкал каждого князя на то, чтобы попытаться обеспечить наследство своим сыновьям и защитить их от вероятной вражды со стороны преемника за счет наделения их при своей жизни независимым княжеством из числа своих владений, так как преемник своей властью мог помешать его детям вступить в права наследства, не желая таким образом ослаблять собственное могущество; таким образом Всеволод, сын Юрия Долгорукого, основал Рязанское княжество, а внук Андрей – Тверское; Полоцк и Смоленск снова были отделены от России, которая в середине XIII века состояла из множества мелких и незначительных княжеств. Они лишь номинально подчинялись великому князю, который в своей власти опирался на Суздаль или Владимир и едва имел возможность воспрепятствовать вторжению соседей, не вели ни сообщения, ни торговли с другими странами, равнодушные к их прогрессу, интересам и политике и сами неизвестные им, хотя по-прежнему получали митрополитов из Константинополя и твердо исповедовали веру в лоне греческой церкви. Фактически общая религия была их единственной связью, ибо при том соперничестве, которое обычно существовало между государствами с одним народом, они редко объединялись с целью общей обороны и таким образом весьма облегчили свое внезапное и полное поражение для монголов и, более того, способствовали их надвигающемуся нашествию.

Хочу, сказал, копье преломить на границе поля Половецкого, с вами, русичи, хочу либо голову сложить, либо шлемом испить из Дона.


Глава 16.

Польские дела. Эстония. Ливония. Курляндия. Тевтонский орден. Литва. Турки-османы. Происхождение монголов

В то время как могущество русских князей клонилось к закату, их народ становился добычей чужеземных врагов и гражданской анархии, а их княжества, которые, как сейчас, составляли части империи, постепенно освобождались от ее авторитета или включались во владения окружающих государств. Среди них на первое место по силе и величине быстро поднималась Польша, хотя тот же обычай разделять королевство между сыновьями монарха, имевший столь роковые последствия для России, был распространен и в Польше в ранний период ее истории и приводил к столь же катастрофическим результатам и почти непрерывной гражданской войне.

Владислав, сын Болеслава III, изгнанный из своего княжества братьями в 1155 году, обратился за помощью к германскому императору Фридриху Барбароссе и при его помощи завладел Силезией, которая входила в состав отнятых у него владений; и его потомки, совершенно отделившись от Польши и соединив свой трон тесными семейными союзами с Германией, полностью попали под влияние этой страны, которая давно числила Силезию своей частью, хотя первоначально ее населял тот же народ, что и Польшу, и большинство ее жителей по сию пору говорит на польском языке. Литература впервые появилась у поляков благодаря христианским миссионерам и бенедиктинским монахам, их старейшие хроники написаны Мартином Галлом, который жил и трудился в 1110 и 1115 году и, как предполагают, был французом, поселившимся в Польше. Их язык, относящийся к славянской ветви, меньше отличается от русского, чем многие провинциальные диалекты Англии друг от друга; и сначала они использовали славянский алфавит Кирилла[150], как и другие народности одной с ними ветви; но в конце X века папа Иоанн XIII обязал поляков вместе с чехами и молдавскими католиками перейти на латинский алфавит, которым они с тех пор и пользовались. Даже в XIII веке в Польше еще сохранялся распространенный у древних славян обычай убивать рожденных с уродствами детей и одряхлевших стариков.

Выше уже говорилось, что Эстония, где жила часть народа финского происхождения, при первых великих князьях России была провинцией их империи; но в период бед и междоусобиц, последовавших за смертью Ярослава, датский король Эрик завладел северным побережьем. В 1093 году он построил монастырь Святого Михаила на берегу Финского залива, который потом был преобразован в женский цистерцианский монастырь, и его руины можно видеть там до сих пор, а также крепость под названием Линданисе, или Датский город, где позднее возник современный Ревель[151]. Русские вскоре изгнали датчан из страны; хотя в конце XII века те опять завладели провинцией под началом своего короля Кнуда, который основал поселение на тамошних берегах, привез множество священников для обращения местных жителей и построил несколько церквей. Прилегающая к Эстонии Ливония также с древнейших времен, по-видимому, составляла часть России, и, как утверждает летописец Генрих Ливонский, местные жители были обращены в православие вскоре после того, как окрестились сами русские; но в 1168 году несколько бременских купцов возле устья Двины торговали с местными, построили крепость и основали поселение в Риге.

Восемнадцать лет спустя августинский монах Мейнгард Гольштейнский поселился в этой местности и получил разрешение от русского князя Владимира Псковского, которому область выплачивала дань, всеми силами обращать местных жителей в христианство. В 1201 году он учредил орден рыцарей-меченосцев с разрешения папы Иннокентия III, который дал им устав, аналогичный тамплиерскому; и, отдав им третью часть земель Ливонии и Эстонии, Мейнгард, опираясь на власть датского короля, отдал все управление провинциями в их руки. В 1210 году их гроссмейстер Фольквин штурмом взял Дорпат у русских, спалил его дотла, но в конце концов приказал его восстановить. Обладание Ревелем в XIII веке составляло предмет долгих споров между Данией, Швецией и орденом и даже папой, который, однако, отказался от своих притязаний в пользу Дании, и в 1240 году датчане завладели городом и учредили в нем епархию. В регентство Маргариты Вальдемарсдаттер, датской королевы-матери, она выбрала Эстонию себе в приданое и дала ей независимое правительство, право чеканки монеты и многие другие привилегии; и в 1284 году Ревель вошел в Ганзейский союз и вместе с Новгородом монополизировал торговлю на севере и в Прибалтике. Между тем Эстония перешла в руки маркграфа Бранденбургского по праву брака, через его жену, шведскую принцессу, а в начале XIV века освободилась от его власти и несколько лет оставалась независимой. Но в 1347 году король Дании Вальдемер III продал ее гроссмейстеру тевтонского ордена[152] в Мариенбурге за 18 тысяч золотых марок, а тот презентовал страну своему союзнику, магистру ордена меченосцев, который объединился с немецкими рыцарями. Они оставались частью этой организации до 1521 года, когда магистр Ливонского ордена фон Плеттенберг, отделив его от Тевтонского, стал имперским принцем и вассалом германского императора Карла V. Но дворяне этой провинции так угнетали своих несчастных крестьян, что у них до сих пор в ходу пословица: «Эстония была раем для знати, небом для попов, кладом для чужака и адом для крестьян»; и в 1560 году они в огромном количестве восстали против своих господ, напали на замки и монастыри, перебили всю знать, рыцарей и купцов, которые только попались к ним в руки, и приготовились атаковать Ревель, где многие их господа нашли убежище. Борьба продолжалась много месяцев, пока наконец горожане Ревеля и других городов провинции, оказавшись под угрозой гибели от рук отчаявшихся крестьян и вторжения со стороны русских – Эстония в то время участвовала в войне со своим мощным соседом, не согласились сбросить владычество ослабевшего ордена, который уже не мог защитить их от врагов, и призвать на помощь Эрика XIV, короля Швеции. Они поклялись в верности этому монарху, и Эстония стала шведской провинцией. Город Нарва был построен на одноименной реке в 1224 году по приказу Вальдемара II, короля Дании.

В 1209 году, вскоре после учреждения ордена меченосцев, один из его членов Альберт стал епископом Ливонии; построив монастырь в Риге в надежде склонить язычников-ливонцев к принятию христианства, он стал давать там театральные представления на тему фрагментов из Ветхого и Нового Заветов. Местные жители толпами сходились туда, и переводчик рассказывал им о том, что происходит в различных сценах, которые разыгрывались перед ними, и эта хитрость, по-видимому, оказалась весьма удачной. В то время Ливония еще платила дань псковскому князю Владимиру, и по договору, который заключил с ним Альберт, епископ обязывался выплачивать обычные пошлины и дань. Подобно Эстонии, Ливония часто была предметом споров между окружающими державами, но много лет наслаждалась процветанием при тевтонских рыцарях, которые после долгой войны с Россией в 1502 году заключили пятидесятилетний мир, во время которого произошла Реформация Лютера и в конечном счете охватила всю провинцию. Впоследствии, по истечении пятидесятилетнего мира, ее завоевали и разорили московские войска при царе Иване Грозном; и чтобы получить защиту от русских, ливонцы в 1561 году заключили договор с поляками в Вильне, в котором подчинились владычеству Польши, хотя и выторговали себе свободное исповедание своей религии, а также собственные законы и привилегии. Это привело к войне с Россией; Иван, вторгшись в Ливонию, посадил на ее трон Магнуса, герцога Голштинского, брата короля Дании, и в 1570 году женил его на Марии Владимировне, своей двоюродной племяннице. Магнус несколько лет оставался вассалом царя и наконец, вытерпев от него множество оскорблений и позора, сбежал с женой в Польшу, и Ливонией завладел Стефан Баторий, польский король, и та оставалась польской провинцией до 1660 года, когда после заключения Оливского мира Польша уступила ее Швеции.

В XI веке народы Курляндии были известны своей небывалой жестокостью, колдунами и волшбой. Как рассказывает Адам Бременский, вся Европа советовалась с ними по поводу предсказаний, несмотря на отдаленность их провинции и варварские нравы по сравнению с утонченными и воспитанными испанцами и греками, чьи суда, как видно, порой достигали в торговых экспедициях далеких вод Балтийского моря. После этого Курляндия стала провинцией Польши, а после подчинения ливонских рыцарей этой державе гроссмейстер ордена Готхард Кетлер получил ее в качестве наследственного лена от польской короны, и только в правление Екатерины II она наконец стала частью Российской империи.

В XIII веке еще одно могущественное государство начало складываться на границе России и Польши. Это была Литва, которая, усилившись за счет захвата западных провинций России после ее покорения монголами и успешно сопротивляясь агрессии ливонских рыцарей, которые то и дело переходили ее северную границу под предлогом проповеди среди ее языческого народа веры и учения Христова, расширила свои владения до берегов Черного моря, Днепра и Дуная. Но ее жители долго и упорно держались языческого культа своих предков и поклонялись священному огню, который поддерживали на алтаре в столице Вильне; и последнюю священную рощу литовцев, которая еще оставалась в Жемайтии, срубили не раньше 1430 года. В 1252 году их князь Миндовг был крещен в католичество легатом папы, который также короновал его; но единоверия оказалось недостаточно, чтобы защитить Литву от враждебных немецких рыцарей, и, когда они снова вторглись во владения Миндовга, он вернулся к былому идолопоклонству и стал самым ярым врагом католиков. Они не оставляли в покое его земли, пока существовало их государство, и в 1322 году осадили и сожгли город Ковно в Литве; 3 тысячи жителей, храбро его оборонявших, пали жертвами яростного пламени. Гедимин, унаследовавший престол в 1320 году после убийства своего господина Войшелка[153], последнего князя старой династии, принял титул великого князя Литовского и Российского и был одним из самых прославленных монархов своей страны и периода, в который жил. Его сюзеренитет признали республики Пскова и Новгорода и татары Крыма, против которых он и его преемник совершили множество походов и где он полностью разрушил древние города Босфор и Херсонес; а во время войн с русскими княжествами он трижды подходил с войсками к вратам Москвы.

Его сын Ольгерд был крещен в православие после брака с тверской княжной и подчинил Южную Русь с портами Килия и Белгород-Днестровский. Он построил у себя во владениях множество церквей и монастырей и, бывая в Киеве, всегда ходил на службу в собор; но после смерти в 1380 году его тело сожгли на погребальном костре со всеми языческими ритуалами предков. Его королевство перешло к четвертому сыну Ягеллону, который после брака с польской королевой Ядвигой в 1386 году перешел в католичество, и Литва с тех пор оставалась в тесной связи с Польшей.

В тот период значительное расширение и тревожное усиление мусульман в Азии и поражения, которые несли крестоносцы на равнинах Палестины, заставили христианских рыцарей прекратить свои неоднократные попытки спасти Гроб Господень из рук святотатцев-неверных, они стали оглядываться в поисках другой возможности проявить свою доблесть и религиозный пыл; и леса Литвы предоставили удачное поприще для рыцарских свершений Запада, причем немало англичан, по-видимому, принимали участие в войнах, которые вели ливонские рыцари с тамошними язычниками[154]. В 1390 году отряд английских дворян под началом графа Дерби, будущего Генриха IV, отправился в Пруссию и вместе с рыцарями приступил к стенам Вильны, но не смог взять города, и в тот раз Генрих в поединке убил князя Глеба Чарторыйского, прямого предка знаменитого одноименного рода в Польше. За тринадцать лет до того молодой герцог Альбрехт, сын Альбрехта II Австрийского, проник со многими немецкими рыцарями в Жемайтию до самого Изборска; его сопровождал придворный по имени Зухенвирт, который оставил поэтическое описание их путешествия и различных подвигов, совершенных его соотечественниками, вставшими под знамена Тевтонского ордена в той земле.

Помимо республик Новгорода, Вятки и Пскова, великих княжеств Владимирского или Суздальского, Киевского, Черниговского, Галицкого, Тверского, Рязанского, Полоцкого, Козельского и Литовского, на Волге существовало царство черных болгар, а половцы продолжали владеть Крымом и Дешт-и-Кипчаком. Таково было положение России, когда Европа впервые услышала о монголах.

Почти сто сорок лет прошло с тех пор, как свирепые и безжалостные мусульмане начали притеснять христианских паломников в Иерусалиме, сделавшись в середине XI века хозяевами священных возвышенностей Иудеи и впервые породивших воинственный крестоносный пыл у народов Запада, когда Петр Пустынник призвал всю Европу вооружиться и объединиться для освобождения Святого Гроба из сарацинских рук. Огромные толпы дворян, рыцарей и рядовых воинов любого возраста и положения стекались на берега Палестины почти со всех стран Европы; даже далекая Исландия послала своих ратников участвовать в экспедициях, которые вновь и вновь снаряжало западное рыцарство и которым было суждено погибнуть на песчаных равнинах или среди пустынных холмов Святой земли. Но сейчас, в середине XIII века, постоянные поражения, которые несли крестоносцы от мечей неверных, кораблекрушения, мор и прочие несчастья, охватывавшие и едва не уничтожавшие их армии, прежде чем они успевали даже пересечь моря между Европой и Палестиной или вступить в бой хоть с единым мусульманином, охладили пыл и поубавили храбрость правителей и дворян Европы; и религия Мухаммеда беспрепятственно распространялась по долам и весям, не считая слабых попыток сопротивления тех народов, чьи земли захватывали мусульмане; и османские турки уже явились на юго-восточные границы Европы и вырвали у пошатнувшейся Византийской империи некоторые из ее богатейших и плодороднейших азиатских провинций.

Этот народ, когда-то столь знаменитый и грозный в анналах мира, берет свое имя от Османа, одного из своих султанов, который пришел к власти в 1299 году и считается основателем империи. Он впервые расширил ее границы за пределы региона у Таврских гор, куда они переселились при его деде Сулеймане. Приверженцы этого вождя, по-видимому, были смешанной ордой из разных тюркских и татарских народностей, которые в последние триста лет обосновались в Западной Азии, прежде всего аваров. Сбросив царство белых гуннов в Хорезме и империю сарацинских халифов в Багдаде, много лет занимали престолы Трансоксианы и Персии, пока, в свою очередь, не пали перед еще более грозной силой Чингисхана. Когда орды этого завоевателя вторглись в Персию и уничтожили царства тюрков, или туркоманов, в Хорасане и Газни, Сулейман собрал несколько рассеянных племен и с тремя сыновьями приготовился вести их по пустыням Месопотамии в более безопасные провинции Малой Азии. Но когда он переправлялся через Евфрат верхом на коне, его скакун споткнулся, и султан утонул в волнах, и его два старших сына, встревоженные этим бедствием и напуганные столь зловещим предзнаменованием, явившимся в самом начале их предприятия, покинули соотечественников и вернулись на прежние места жительства; а его самый младший сын Эртогрул, который еще раньше перешел реку с тремя сыновьями Савджа-беем, Гюндюз-беем и Османом разбил со своими спутниками лагерь на западном берегу. В конце концов он получил разрешение от конийского султана Ала ад-Дина Кей-Кубада поселиться с четырьмя сотнями тюрков в армянских горах, где Эртогрул и умер в 1288 году; и через одиннадцать лет, после смерти Савджы и Гюндюза, власть перешла к Осману, его младшему сыну, который заложил основание могущественной и внушающей страх Османской империи; и менее чем через двести лет она твердо упрочилась в Европе и подчинила ее самый цивилизованный народ – утонченных, хотя и неискренних и изнеженных греков.

Но в начале XIII века монголы[155] впервые набрали силу и благодаря своим обширным завоеваниям и ужасным зверствам и грабежам сделались самым грозным из всех татарских, или туранских, народов; хотя до появления их знаменитого предводителя Чингисхана их имя было неизвестно цивилизованному миру и будущие завоеватели Азии и половины Европы представляли собой лишь несколько безвестных племен, бродивших со своими стадами по унылым берегам Байкала, Ангары и Селенги в Сибири.

Небольшое упоминание о двух племенах под названием мохо и тата встречается в ранних китайских анналах; и, исходя из местонахождения тех районов, где они якобы обитали около 860 года, представляется, что племена совпадают с более поздними монголами и татарами, при этом все историки согласны в том, что они лишь сравнительно незадолго до того появились на политической сцене Азии; и, по мнению Санан Сэцэна, князя из Ордоса, который написал историю монгольского народа, они происходят из Индии, хотя его утверждение, как оказалось, совершенно лишено каких-либо оснований. Однако очевидно, что они ведут происхождение из того же источника, что и тюрки, и составляли одну из великих орд тех народов, которые под разными именами – гунны, авары, хазары, половцы и скифы – уже предшествовали им в завоевании Востока; и, как говорят их народные предания, за двадцать поколений до эпохи Чингисхана и в период после эпохи Мухаммеда они под предводительством своего вождя Бортечино, или Сивого Волка, из строго охраняемой долины Эргунэкун среди Алтайских гор, где в течение четырехсот пятидесяти лет томились потомки двух воинов – Нукуза и Кияна, которые со своими женами нашли там убежище после того, как враги перебили их племя, и уцелели только они. Там они были вынуждены ковать для своих тюркских господ и победителей железо и другие металлы, которые в изобилии содержались в окружающих горах, пока племя не разрослось до такой степени, что ему стало не хватать пропитания в этих тесных пределах, и тогда они с помощью громадного горна расправили дыру в горе, через которую вышло все их племя и, добившись независимости, провозгласило Бортечино своим вождем. Этот правитель после отказа его бывшего господина Куна отдать ему в жены дочь потребовал для себя более высокой чести: руки китайской принцессы из императорского дома – и получил ее; а его преемники впоследствии оспаривали с маньчжурами обладание Маньчжурией, то есть северными областями Китая, и были разгромлены и изгнаны своими соперниками в мерзлые пустыни и степи Сибири. От Бортечино происходят все главы монгольских орд, и два народа получили свои названия от имени двоих сыновей Алан-гоа, вдовы Добун-Мергана, его потомка в десятом поколении, которые якобы родились чудесным образом, а от потомков ее третьего сына Бодончара Мунгхага, чье имя на их языке означает «тоска», произошел знаменитый вождь и завоеватель Тэмуджин, он же Чингисхан. Если верить Рашид ад-Дину, Алан-Гоа должна была жить примерно в правление Аббасидских халифов в Багдаде.

Вплоть до конца XIII века монголы ежегодно праздновали освобождение из долины Эргунэ-Кун, когда ханы и знать ковали железный прут в память о прежнем занятии своих предков; и эта легенда распространена у всех туранских народов, поскольку многие другие тюркские племена утверждают, что происходят из того же источника. Когда монгольские полчища хлынули в Европу, их авангард возглавило племя собратьев-татар, которое они подчинили первыми; и именно по этой причине европейские народы стали звать татарами весь народ, и это название казалось тем более уместным, что татар считали демонами, вырвавшимися из преисподней Тартара.

В XII веке империя кереитов, или каракитаев, все еще оставалась самым могущественным государством Центральной Азии. Их повелитель назывался унг-хан, или великий царь, и, видимо, как упоминалось выше, примерно в то время вместе с множеством подданных обратился в христианство под влиянием бесстрашных миссионеров несторианской церкви, которые пользовались большим авторитетом среди игуров; они же, пройдя через необозримые пустыни и густые чащи, дабы распространить свою веру среди жителей этого далекого ханства, привезли домой чудесные рассказы о его мощи, великолепии и богатстве. Все средневековые историки единодушно приписывают монголам те же физиогномические черты, характерные для гуннов Аттилы и современных татарских народов; а их кочевые привычки и образ жизни, описанный францисканским монахом Гильомом де Рубруком[156], которого король Франции Людовик Святой послал с миссией к великому хану после завоевания России, очень похожи по описанию на обычаи их потомков, которые до сих пор бродят по травянистым степям Центральной Азии и Южной России. «Татары, – говорит он, – не имеют нигде постоянного местожительства и не знают, где найдут его в будущем. Они поделили между собою Скифию, которая тянется от Дуная до восхода солнца; и всякий начальник знает, смотря по тому, имеет ли он под своею властью большее или меньшее количество людей, границы своих пастбищ, а также где он должен пасти свои стада зимою, летом, весною и осенью. Именно зимою они спускаются к югу в более теплые страны, летом поднимаются на север, в более холодные… Дом, в котором они спят, они ставят на колесах из плетеных прутьев; бревнами его служат прутья, сходящиеся кверху в виде маленького колеса, из которого поднимается ввысь шейка наподобие печной трубы; ее они покрывают белым войлоком, чаще же пропитывают также войлок известкой, белой землей и порошком из костей, чтобы он сверкал ярче; а иногда также берут они черный войлок. Этот войлок около верхней шейки они украшают красивой и разнообразной живописью… они сшивают цветной войлок или другой, составляя виноградные лозы и деревья, птиц и зверей. И они делают подобные жилища настолько большими, что те имеют иногда тридцать футов в ширину… Я насчитал у одной повозки двадцать два быка, тянущих дом». Мысль о том, что монголы – это демоны или по меньшей мере находятся в союзе с инфернальными духами – то же самое, как мы припомним, прежде говорили о гуннах, – подкреплялась их знакомством с неким составом в виде воспламеняющегося порошка, который они обычно кидали посреди боя, и он, взрываясь, поднимал клубы дыма и огня, и это было непостижимо для европейцев, еще не знавших о существовании пороха, и во времена невежества и суеверия естественно считали это действием адской силы или колдовством. Первоначально монголы воевали равно и с мусульманами, и с христианами и исповедовали веру в единого бога, но их потомки впоследствии перенимали религии разных завоеванных народов, среди которых они расселялись и рассеивались. Их орды в союзе с другими татарскими племенами завершили подчинение Азии. Затем надежно охраняемые границы России стали мощной преградой на пути столь недисциплинированного и плохо вооруженного врага, а ее влияние и политика, стремящаяся устрашить и усмирить их, постепенно вынуждала кочевников на ее границах обустраиваться в деревнях в качестве ремесленников или мирных и бездеятельных землепашцев; хотя они с печалью и сожалением вспоминали о былой славе и подвигах. Они соблюдали большинство обычаев своих предков, и, хотя многие вели торговлю с Россией и Китаем, у большинства главным занятием оставалось разведение стад и отар; «и эти грозные пастухи, – говорит аббат Гюк, – завоевав и разорив мир, вернулись среди своих бескрайних степей к кочевой жизни предков»[157].


КНИГА ВТОРАЯ.

От монгольских завоеваний до восхождения Тимура.

С 1201 по 1336 год, или с 6709 по 6844 год от Сотворения мира

Глава 1.

Чингисхан. Монгольские завоевания[158]

Европейские правители, современные Чингисхану

Восточная империя

1195–1203 гг. – Алексей III Ангел

1203–1204 гг. – Исаак II Ангел

1204 г. – Алексей V Дука Мурзуфл

1204–1206 гг. – Балдуин I Фландрский

1206–1217 гг. – Генрих I Фландрский

1217–1219 гг. – Пьер II де Куртене

1219–1228 гг. – Роберт де Куртене

Германия

1198–1212 гг. – Оттон IV

1212–1250 гг. – Фридрих II

Англия

1199–1216 гг. – Иоанн Безземельный

1216–1272 гг. – Генрих III

Франция

1180–1223 гг. – Филипп II Август

1223–1226 гг. – Людовик VIII Лев

Польша

1199–1202 гг. – Мешко III Старый

1202–1206 гг. – Владислав III Тонконогий

1206–1210 гг. – Лешек Белый

Венгрия

1204–1205 гг. – Ласло III

1205–1235 гг. – Андраш II

Швеция

1196–1208 гг. – Сверкер II Младший

1208–1216 гг. – Эрик X Кнутссон

1216–1222 гг. – Юхан I Сверкерссон

1222–1229 гг. – Эрик XI Шепелявый

Дания

1182–1202 гг. – Кнуд VI

1202–1241 гг. – Вальдемар II Победоносный

Шотландия

1165–1214 гг. – Вильгельм I Лев

1214–1249 гг. – Александр II Шотландский

Испания

1158–1214 гг. – Альфонсо VIII Кастильский

1214–1217 гг. – Энрике I Кастильский

Португалия

1185–1212 гг. – Саншу I Заселитель

1212–1223 гг. – Афонсу II Толстый

Римские папы

1198–1216 гг. – Иннокентий III

1216–1227 гг. – Гонорий III

1227–1241 гг. – Григорий IX

В конце XII века орда моголов или монголов разделилась на тринадцать племен под началом одного хана, состоявших из примерно 30–40 тысяч палаток и семей, которые пасли свои стада на равнинах Юго-Восточной Сибири. Но в 1175 году их вождь Есугей-багатур скончался, когда его подданные стояли лагерем на берегу реки Селенги, и более двух третей народа отказались признать права его сына Тэмуджина, одиннадцатилетнего мальчика, чья мать была дочерью соседнего правителя – хана родственного племени татар. Орду охватили яростные распри, которые лишь усилились из-за вторжения татар, пока наконец Тэмуджин и его сторонники, разгромленные в отчаянной битве, не были вынуждены искать приюта во владениях императора кереитов, который любезно принял беглеца при своем дворе, пожаловал ему высокую должность и потом отдал ему в жены дочь. Но несколько лет спустя он вызвал подозрения и недоверие дружественного вождя, который приказал его немедленно схватить; и Тэмуджин, собрав тех монголов, которые до той поры оставались верными ему, и сбежав ночью от кереитов, вернулся в свои владения, где полностью разгромил мятежных подданных в ожесточенной битве и, велев поставить на огонь семьдесят котлов с кипящей водой, приказал бросить туда главных зачинщиков живьем. Потом он обратил оружие против татар, разгромил и подчинил их племя, а в следующем, 1202 году полностью разгромил войско кереитов под началом их императора, который лично вышел против своего зятя и погиб в бою; и, по варварскому обычаю скифских завоевателей, победитель приказал оправить в серебро череп побежденного монарха и сделать из него кубок. Встревоженные крахом могущественных кереитов, другие царства Центральной Азии объединились для сопротивления будущему наступлению победоносного хана; но, набрав к себе воинов из завоеванных племен, он поочередно победил и подчинил их и к 1205 году сделался владыкой всех провинций в северо-восточных районах Азиатской Скифии[159].

В 1206 году на широкой равнине в Монголии, у высокого Алтайского хребта, состоялся общий совет, на который сошлась монгольская знать и воины и многие правители и ханы вассальных орд. Сидя на высоком троне, сложенном из щитов и покрытом шкурами лис и волков, а сверху – простым куском войлока, Тэмуджин председательствовал на собрании, созванном для выборов правителей провинций и провозглашения нового кодекса законов; как вдруг старый отшельник на белом коне явился среди толп и обратился к присутствующим с такой речью: «Братья мои, великий небесный бог явился мне в видении, сидящий на огненном троне среди небесных созданий и судящий все народы земли, и я услышал, что он отдает владычество над миром Тэмуджину и объявляет его царем царей». Это экстраординарное заявление народ встретил с ликованием и торжественно и единодушно наделил своего повелителя титулом Чингисхана, или Великого хана, повелителя всех монголов и татар, и хором выкрикнул: «Десять тысяч лет жизни Чингисхану!» Это предсказание укрепило Тэмуджина в его решимости овладеть всем миром и подкрепить авторитетом Божьей воли все свои самые дикие зверства в глазах суеверных и впечатлительных подданных. Подобно Аттиле, опираясь на это якобы видение отшельника, он попытался облечь себя в глазах приверженцев и врагов божественным характером и вел войну со всеми сектами и вероисповеданиями под предлогом насаждения веры в единого верховного Бога; а покорным и завоеванным жителям побежденных городов заявлял, что является орудием Божественного гнева и возмездием для грешников, таким образом пытаясь оправдать почти беспрецедентные жестокости и разрушения, совершаемые монголами везде, куда бы они ни обращали свое оружие. В последующие годы, когда его полчища брали города, монгольские военачальники, по обыкновению, сгоняли всех жителей на площадь в окружении своих воинов; они отделяли молодых мужчин для службы в своем войске и некоторое количество женщин, чтобы угнать их в рабство, а некоторым, обычно престарелым и слишком немощным, чтобы держать оружие, позволяли остаться в руинах их домов, а остальных вместе с теми, кто пытался сопротивляться новым порядкам, монголы убивали прямо на этом месте, выстроившись вокруг плененных толп с острыми копьями и изогнутыми луками. Но при всем своем варварстве и бессердечии в роли захватчиков, ужасных и безжалостных к врагам, монголы все же очень строго блюли между собой правосудие и порядок и получили от своих повелителей уложение законов, которое до сих пор имеет хождение во всех татарских племенах в Азии, чьи вожди считают себя потомками Тэмуджина. Нам оно известно названием Яса Чингисхана[160], то есть закон Чингисхана. Его безбрежные войска делились на полки, которыми командовали начальники, отвечая за жизнь и свободу своих подчиненных; клятвопреступление, убийство и кража коня или вола наказывались смертью. В то же время, чтобы подкрепить идеи о своей Божественной миссии, он даровал своим приверженцам имя «небесного народа», откуда и взялось название Китайской империи – Поднебесная, так как ее правители после преемников Чингисхана овладели пекинским троном, стали верховными главами и вождями над всей остальной монгольской расой, назначая ханов и рассылая свои указы для исполнения народом вплоть до границ Польши и Греции. Так, Китай, присвоив гордое имя своих былых завоевателей, до сих пор сохраняет его, хотя уже давно изгнал их из своих садов и людных городов в заброшенные пустоши их одиноких степей. Но северные провинции Китая, откуда монголы впервые начали свои завоевания, за несколько лет до того были покорены маньчжурами – свирепой восточнотатарской народностью, которая, соперничая с монголами, отбросила их и прорвалась за прочную преграду Великой Китайской стены и, принудив императорскую династию Сун отступить в районы вокруг Кантона[161], назвала доставшуюся им половину империи Маньчжурией и разместила свою столицу в Яньцин[162]недалеко от того места, где находится современный Пекин, вместо прежней столицы Китая Нанкина, который находился южнее. Покорив все народы Центральной Азии, Чингисхан обратил свои взоры к земле давних врагов его народа. Твердо установившись на завоеванных землях, они сложили оружие, благодаря которому они приобрели империю и которое в прежние дни было их единственным украшением и гордостью, и, переняв изнеженные привычки китайцев, быстро погрузились в леность и апатию. Монгольский завоеватель сделал своей столицей старый город кереитов примерно в тысяче километров к северо-западу от Пекина. Он назывался Каракорум, или Лагерь Золотой Орды[163], где он жил в резиденции, окруженной войлочными шатрами и палатками его телохранителей и приближенных, и откуда издавал свои указы и законы, а главные посты в государстве занимали его сыновья, все знаменитые талантами и доблестью и подчинявшиеся только отцу. Старший сын Джучи был его главным егерем, Угэдэй – премьер-министром, Чагатай – судьей, а Толуй – главнокомандующим войсками. Все церемонии его двора отличала необычайная смесь простоты и варварского великолепия; ослепительный блеск и торжественность были свойственны приемам, судилищам и пирам, на которых подавалась исключительно жареная баранина и кобылье молоко с некоего рода спиртным напитком, приготовляемым из него, и Чингисхан за один день раздавал между воинами по пятьсот телег, нагруженных драгоценными камнями, серебром и золотом. Там он обдумывал завоевательные походы на половину государств Азии и Европы, оттуда в 1206 году повел свои рати на соседнюю империю маньчжуров, и китайские историки оставили душераздирающие рассказы об ужасном опустошении, совершенном его воинами, и о том, что каждый шаг монголов в их продвижении был отмечен всеобщей резней и целыми морями крови. Среди прочих зверств, они, недостойным образом пользуясь всем известным почтением китайцев к пожилому возрасту, при наступлении ставили всех захваченных стариков в первые ряды, так что каждый сын в китайской армии боялся начать атаку, чтобы ненароком не сделать себя виновным в отцеубийстве. Мирные китайцы и их владыки маньчжуры, словно прах, были разметаны перед татарской ратью, которая за несколько коротких месяцев превратила страну в одну безбрежную массу руин и покрыла пустоши и покинутые поля непогребенными трупами и гниющими останками. Девяносто шесть городов, не считая многочисленных деревень, были разграблены и полностью уничтожены; на протяжении всей страны лишь десятку городов удалось избежать этой участи; но жестокость врага вынуждала побежденных к отчаянному сопротивлению, и при осаде Яньцина жители упорно не сдавались даже после того, как голод заставил их поедать трупы сограждан, а когда у них закончились боеприпасы, они были вынуждены стрелять из своих орудий монетами, серебром и даже золотом.

Но если китайцы не могли сражаться, они всегда знали, как умереть; и они не сдавались до тех пор, пока монголы не прорыли подкоп в середину города и не подорвали его с ужасающим грохотом; дворец горел тридцать дней, оставив от себя лишь груду почерневших камней. В то же время в Китае начался внутренний мятеж, и его граждане охотно ухватились за предложение мира, который им пришлось выкупать у победителей, пресыщенных грабежом и убийством, огромной ценой в виде золота и шелков, 3 тысяч лошадей, тысячи детей, обращенных в рабство, и принцессы из императорского дома, которая должна была стать невестой Чингисхана. После этого монголы отступили, оставив за собой одну бесконечную сцену опустошения, но через несколько лет снова пришли в страну и, выгнав китайских монархов за берега Хуанхэ, присоединили пять северных провинций Китая к своей империи. Из-за трудностей с добыванием фуража для огромных табунов и стад на совете глав армии фактически обсуждалась возможность истребить всех жителей на протяжении всей необозримой и многолюдной территории Китая и превратить землю в пастбища и охотничьи угодья; но Елюй Чуцай, китайский мандарин, горячо протестовал против этого чудовищного предложения и обратился к алчности хана, изобразив перед ним, какое огромное количество дохода, еды и товаров его страна могла бы произвести для победителей при справедливом и мудром правительстве. Его доводы возобладали, монголы отказались от этой мысли и поставили править Маньчжурией местных чиновников, которые подчинялись монгольскому начальнику.

В 1218 году беспричинный захват и жестокая расправа с караваном трех монгольских послов и сотни купцов в Отраре по приказу хорезмшаха Мухаммеда и его отказ признать несправедливость этого поступка и возместить его монголам впервые привлекли силы Чингисхана на запад. Вероломный потомок Тогрула и Арслана правил обширной территорией, раскинувшейся в Хорасане и Персии, и его указам повиновались от устья Евфрата и границ Грузии до Газни и пределов Индостана и высоких утесов Гиндукуша. Монгольский император постился и молился три дня и ночи на горе и заявил, что намерен решить дело мечом, если будет на то воля Небес. В сопровождении четверых сыновей и 700 тысяч воинов он выступил на равнины Туркестана. «Наши европейские битвы, – говорит Гиббон, цитируя Вольтера, – не более как мелкие стычки в сравнении с многочисленностью тех армий, которые сражались и погибали на азиатских равнинах»; и в первой битве, в которой монголы встретились с хорезмцами и которая прекратилась только из-за наступления ночи, хорезмцы, которых было 400 тысяч, потеряли убитыми 160 тысяч человек. Хорезмцы отступили в свои города и приготовились к упорной обороне; монголы при помощи пленных китайских инженеров подрыли и заминировали стены и выставили против укреплений боевые орудия; постепенно, после долгой и утомительной осады, перед ними пали все города, и они ознаменовали свои победы самыми чудовищными зверствами и ужасной резней. Война, затянувшаяся из-за энергии и храбрости Джелал ад-Дина, сына Мухаммеда, который несколько раз успешно отбрасывал монголов, продолжалась несколько лет под командованием Толуя, которому изредка помогал Чингисхан, ездивший между столицей и его лагерем; и в это время монголы последовательно завоевали города Отрар, Ходжент, Бухара, Самарканд, Хорезм, Герат, Мерв, Нишапур, Балх и Кандагар, а вся Трансоксиана, Хорасан и Персия подверглись опустошению; так что, по словам Гиббона, «пяти столетий было недостаточно для того, чтоб загладить следы опустошений, совершенных в течение четырех лет». Как в Китае, так затем и в Западной Азии, а позднее в России и восточных странах Европы, где бы монголы ни встречали малейшее противодействие, они безжалостно и безудержно убивали мужчин, женщин и детей любого возраста и положения, не жалея ни единой живой души и не оставляя камня на камне от храмов и жилищ; так что через и много лет путешественников, проезжавших по местности, где прошли эти дикие орды, охватывал ужас при виде бессчетных пирамид из человеческих костей посреди совершенно заброшенной и опустошенной земли, и эти пирамиды – единственное, что осталось в местах, где когда-то стояли богатые и процветающие города. В Мерве, Нишапуре и Герате, трех великих столицах провинции Хорасан, число убитых, по монгольским и персидским источникам, достигло 4 миллионов 347 тысяч человек; а в Нишапуре Толуй, узнав, что несколько человек спаслось от общей резни, притворившись мертвыми, приказал отрезать у мертвецов головы и складывать в груды вокруг разрушенного города.

Между тем Мухаммед нашел приют на заброшенном острове в Каспийском море, где умер, лишенный трона и одинокий; и доблестный Джелал ад-Дин, отступая с боями с монголами под личным командованием Чингисхана, постепенно оказался загнан к Инду. Понеся окончательное поражение на его берегах и увидев, что все потеряно, он бросился верхом на коне в его быстрые воды, чтобы найти убежище на равнинах Индостана. Великий хан охотно последовал бы за беглецом и послал бы свои армии в рощи и храмы Брахмы, но его воины хотели поскорее возвратиться домой, и, нагруженный богатствами половины Азии, он медленно начал поход на север. Проходя по опустевшим сценам своих кровавых свершений, он, видимо, почувствовал слабые угрызения совести за это бессмысленное разрушение и бесцельно пролитую кровь и объявил, что намерен восстановить разрушенные города. За Оксом и Яксартом монголы, к которым присоединились два военачальника и 30 тысяч всадников, завершили полный круг вокруг Каспия, подчинив все народы на своем пути, и соединенные армии вернулись домой в Центральную Азию и стали готовиться к новым завоевательным походам.

Два монгольских полководца – Джэбэ-нойон и Субэ-дэй-Баатур – отделились от соотечественников, занятых войной в Трансоксиане, чтобы завершить покорение половцев и подчинить последние слабые остатки империи хазар. Продвигаясь вперед с непрерывными победами, они пришли на Кавказ, уничтожили княжество Золотого Трона, разгромили и рассеяли другие народы, жившие среди Гирканских утесов, и, проникнув в узкий Дербентский перевал, прошли по Грузии. В надежде обмануть жителей и выдать себя за христиан и союзников, они поставили впереди захваченных в плен священников и вместо своих знамен подняли кресты; затем, внезапно атаковав грузин, они разгромили и убили 60 тысяч человек. Однако грузины, поняв свою роковую ошибку, вышли с оружием в руках против захватчиков, убили 20 тысяч монголов, взяли множество пленных и обратили их армию в бегство. Грузинская царица Русудан отправила с послами письмо папе Гонорию III, в котором предупредила его об опасности, грозящей Европе от грабительского нашествия татар, и сказала, что не смогла сдержать обещание, данное римскому понтифику, помочь ему в Крестовом походе против сарацин, поскольку ей требуется вся армия для отражения внезапного вторжения варваров. Но монголы прошли через ее страну без остановки, разве что для боев, и, вернувшись через север Персии, присоединились к армии Чингисхана у Ташкента.

В конце 1223 года Джучи, старший сын Чингисхана, вместе с 600-тысячной армией отправился завоевывать Европу. На ее границах половцы и черкесы объединились для противостояния общему врагу; но оба народа обманулись предательскими речами монгольских послов, которые разбили их союз, предложив и тому и другому свою дружбу и поддержку, а потом атаковали и разгромили обоих по отдельности и выгнали половцев из Дешт-и-Кипчака. Сам Джучи вскоре после этого скончался, но его начальники и полководцы продолжили войну; изгнанные племена отступили в Россию, и некоторых беглецов татары преследовали до самых ворот Новгорода, а другая часть орды прошла по югу России до Крыма. Слухи об ужасном разорении Азии монголами наполнили соседние народы страхом и отчаянием, и их почти ничем не прерываемое продвижение совершенно лишило мужества местных жителей, которые считали сопротивление тщетным и думали, что Бог оставил их, взирая на стремительное наступление и победы тех, кого они считали исчадиями дьявола. Еще сильнее они содрогались при мысли о кошмарной участи, на которую монголы обрекали города, чьи жители из храбрости или самонадеянности пытались преградить поток, грозивший захлестнуть все цивилизованные страны мира, и отваживались на храброе, но напрасное сопротивление. Однако в Новгороде горожане, оставшись без вождя, так как их князь бился с противником на юге, и не сумев собрать опытное войско, которое бы выстояло перед натиском безмерных сонмищ дикого врага, вверили свою судьбу Небесам, надеясь на их помощь в правом деле, и, выступив из города, вышли навстречу захватчикам, причем каждый воин нес в руке крест, горячо веря, что недруг пощадит их жизнь, если ее будет защищать священный символ их веры. Но зря новгородцы уповали на помощь свыше, поскольку их сразу же оглушил громкий и пронзительный боевой клич монголов, и началось ожесточенное сражение, в котором христиане потеряли 10 тысяч человек; но все же движение варваров было на время остановлено, и север России избежал их ярости из-за смерти Чингисхана; и его военачальники, командовавшие монгольской армией, поспешили вернуться в Азию со своими сторонниками, чтобы участвовать в выборах нового великого хана. Между тем другие части улуса Джучи выгнали половцев из Крыма и захватили Судак, или Солдайю, где генуэзцы владели торговым поселением и подчинялись половцам. Монголы сделали город столицей полуострова и камня на камне не оставили от процветающего города Феодосии. Перед ними в Россию поехали монгольские послы, отправленные к владыкам Галицкого и Киевского княжеств, и заявили там о своих мирных намерениях и дружбе к русским государствам; но эти князья, помня, как вероломно они обманули половцев и черкесов, а также что у них был обычай присылать послов в те земли, куда они собирались вторгнуться, чтобы те разведали страну, разузнали насчет ее способности к обороне, укреплений, бродов, рек и дорог, первыми предали монголов и жестоко расправились с их послами. Потом они призвали всех князей России обороняться от общего врага, и те, верно оценив, насколько велика опасность, ответили на их призыв.

Из северной Владимирской провинции великий князь Всеволод привел всех своих боеспособных воинов, облаченных в меха и пеньковые кольчужные рубахи, вооруженных деревянными щитами и длинными копьями; тверские и новгородские дружинники шли под знаменами своих вождей; московские лучники под началом Михаила Хоробрита поспешили на юг со всей возможной быстротой и вместе с доблестными дружинами из Рязани и Чернигова вступили в ряды великолепно снаряженных конников из Галича и Киева. Объединенная армия, к которой присоединились беглые половцы, дошла до самого Мариуполя на Азовском море и, встретившись с татарами на берегу Калки, вступила в яростную и затяжную схватку. Половцы, атакованные первыми, не сумели выстоять перед свирепым натиском, с которого монголы неизменно начинали бой, и бежали сквозь галицкие отряды, которыми командовал их молодой князь Даниил и его дядя, закаленный в боях Мстислав, вызвав беспорядок и смятение в их рядах. Мстислав попытался сосредоточить свои силы и бросился вперед, но враг одолел его благодаря численному превосходству, и его дружина была почти полностью рассеяна; побеждающие татары поочередно разгромили войска остальных русских князей, которые разбежались и разделились во время атаки, а великий князь Всеволод Владимирский и князья Москвы и Киева остались лежать мертвыми на поле боя. Другие военачальники бежали; Мстислав Галицкий, вернувшись на родину, не смог совладать с чувством позора, которое не оставляло его, и ушел в монастырь, пав жертвой тоски и раскаяния. Так окончилась роковая битва на Калке, состоявшаяся 31 мая 1223 года; но хотя редко случалось более кровавое и сокрушительное поражение, все же за этим событием не последовали важные следствия. Монголы, правда, два года спустя, покорив и овладев Крымом, преследовали отступающих русских до стен Киева и приготовились начать осаду или штурм, но то же событие – смерть их великого хана, – которое призвало их соотечественников с севера в Азию, оказало то же действие на силы, окружавшие киевские стены; и монголы, оставив на время Россию и вызвав свои войска из Грузии, в которую они снова вторглись с несколькими конными отрядами, все собрались в Каракоруме, чтобы выбрать нового вождя.

После завершения кампании в Трансоксиане и последующего завоевания Кашгара, который, удерживаемый кереитским народом найманов, после завоевания их соплеменников долго и успешно противостоял монголам[164], Чингисхан, хотя ему было уже за шестьдесят, предпринял в 1225 году новую кампанию – против государства тангутов Си Ся, чей правитель дал приют двум его врагам и теперь упрямо отказывался выдать их ему. Император лично повел войска на дерзкого правителя. Армии столкнулись посреди широкого замерзшего озера, последовала страшная битва на льду, в которой тангуты были полностью разбиты и потеряли 300 тысяч убитыми. Но в этом же бою пало столько монголов, что они на время были вынуждены вернуться в Каракорум, чтобы восполнить истощенные силы; и только в середине следующего года Чингисхан снова приготовился идти в наступление. Но смерть предъявила свои права на могущественного монарха, и от нее не было спасения; и когда монголы сделали остановку на своем пути у границ Китая, император после недельной болезни испустил дух 12 августа 1227 года, на шестьдесят седьмом году жизни. На смертном одре он советовал сыновьям завершить завоевание всего мира. «Дети мои, – сказал он, – я создал государство настолько великое, что от его центра до границ в любую сторону год пути. Если хотите сохранить его, будьте едины между собой». Его тело тайно доставили в Монголию; и, по распространенному обычаю при погребении ханов, войска, сопровождавшие его гроб, чтобы не дать известиям о его смерти разойтись, убивали всех встреченных по дороге со словами: «Служи господину в загробном мире». Его похоронили на горе Бурхан-Халдун, хотя точное место неизвестно; и, по варварскому обычаю, долго просуществовавшему в Татарии, на его могиле принесли в жертву множество лошадей и людей[165].

Чингисхан, который, за исключением свирепого и жестокого Тимура, покорил больше царств и привел к гибели большего числа людей[166], чем любой иной известный нам завоеватель древних или современных эпох, по вероисповеданию был деистом и советовался с предсказателями и колдунами. Что до его наружности, то он был широкоплеч, выделялся высоким ростом и чрезвычайной физической силой, имел большую голову и громогласный голос. В его гареме было не менее пяти сотен жен, от главной из которых, кереитской принцессы, он имел четверых старших сыновей и наследников: Джучи, который умер прежде него, и его потомкам он оставил регион Западной Азии, протянувшийся до Крайнего Севера и от озера Арал на запад, по словам монгольского историка, «до того места, куда ступала нога татарского коня»; Угэдэй, унаследовавший Китайскую империю и избранный великим ханом после смерти отца; Чагатай, чей улус включал страну игуров, всю Трансоксанию и Хорезм и протянулся до границ Индостана; и Толуй, которому, как младшему сыну, по древнему татарскому обычаю, остался дом и непосредственное владение отца на Востоке. Все они, однако, были лишь наместниками великого хана, к которому они обращались, перед тем как предпринимать какой-либо важный поход, и присоединялись со своими войсками, когда он требовал их участия в войне в дальних краях; и в течение нескольких лет после смерти Чингисхана они оставались в его лагере в Центральной Азии и Китае, чтобы завершить начатые им важные завоевания. Вся их империя управлялась скорее как армия, нежели государство, и границы власти каждого правителя определялись местом обитания его орды, а не естественным или политическим делением провинций. Монгол не мог поменять место жительства или перейти к другому хану без прямого разрешения имперского двора; власть великого хана распространялась на всех наместников и подчиненных правителей от границ его родины до последней монгольской палатки в самой далекой земле. «С начала мира, – говорится в сокращенной редакции китайских хроник философа Чжу Си под названием Тунцзянь-ганму, – ни один народ не достиг такого могущества, как ныне монголы; почему Небо допускает это?» Их завоевания в Западной Азии наводнили ужасом всю Европу и заставили византийского императора Иоанна Дуку усилить все свои гарнизоны и укрепить города; а среди его подданных распространились слухи о том, что у татар собачьи головы и они пожирают людей; однако народы Запада ничего не предприняли, чтобы сдержать надвигающуюся лавину, например укрепив государства на границах Европы. Россия фактически была почти недоступна и в то время не имела выхода к Черному морю, чтобы получить какую-либо эффективную помощь; но грузинская царица Русудан вновь и вновь взывала о помощи к единоверцам, а в ответ получала лишь холодные отказы или полное равнодушие и пренебрежение.

Половцы после разгрома на Калке и изгнания из Дешт-и-Кипчака и Крыма несколько лет бродили по южным степям России, разоряя галицкие и киевские границы, и в конце концов отступили в Венгрию, где король Бела IV позволил нескольким их родам во главе с вождем образовать колонию в Молдавии, которая тогда входила в состав его владений, и с того времени они обосновались там и стали жить мирной жизнью землепашцев.

Только весной 1229 года все татарские военачальники и предводители собрались в палатках далекого Каракорума, чтобы провести совет о выборе нового хана. До выборов пост регента занимал Толуй; и через три дня пиров собрался великий курултай. На нем многие высказывались в пользу Толуя, который так часто вел их в бой и приводил к победе. Но сам Толуй объявил, что Чингисхан в своей последней воле решил назначить преемником Угэдэя и что они должны выполнить желание отца; и хотя его брат сначала отказывался стать великим ханом, желая отдать правление Толуя, тот отклонил это великодушное предложение и первым принес Угэдэю клятву верности. Тогда все ханы девять раз склонили колена перед Угэдэем, и он получил титул великого хана и был признан их законным императором.

Джучи оставил троих сыновей – Бату, Берке и Шибана – и поделил между ними свой улус. Двое первых какое-то время пробыли в Каракоруме, а затем отправились к новым завоеваниям на запад; а Шибан, обосновавшись к северу от Арала, вторгся в Сибирь с 15 тысячами семейств и палаток, основал с ними империю и построил деревянную столицу у того места, где сейчас стоит город Тобольск. Там его потомки правили более трехсот лет, вплоть до завоевания этих диких мест дружиной казацких изгоев, которые ценой третьей части Азии купили у царской власти прощение своим политическим преступлениям; и предводители татарских племен, которые до сих пор кочуют, сохраняя относительную независимость, по широким сибирским степям, носят орлиное перо на шапке как гордый знак своего происхождения от Чингисхана. Монголы, видимо, дошли до самых мерзлых берегов Северного Ледовитого океана; ибо всего лишь через пятнадцать лет после смерти великого вождя появляются сведения о том, что они были знакомы с именем и нравами самоедов, которые не смогли сохранить свое единственное богатство – меха и кость – от грабительских набегов татар даже в своих землянках у пределов полярных морей.


Глава 2.

Киевские князья. Бату-хан. Завоевание России и разграбление Польши и Венгрии. Послы папы при дворе великого хана. – Выборы хана Гуюка. Каракорум. Лагерь Бату в Сарае

После внезапного отступления монголов от Киева – хотя их страна была полностью опустошена, их князь Мстислав пал на Калке и страшный голод и мор уже обступили всю страну – киевляне предались самому безудержному ликованию: грохот войны сменился музыкой бесконечных пиров и развлечений, а лязг мечей и пыль битв – охотой, танцами и другими излюбленными забавами русских. Но эти занятия слишком скоро сменились другими, более мрачными заботами: разрозненные половецкие племена, бродившие по южным границам империи после изгнания из Дешт-и-Кипчака, то и дело нападали на русские поселения и через несколько лет после смерти Мстислава взяли в плен его преемника Владимира IV, князя из династии Мономаха, и жестоко расправились с ним. Природа как будто объединилась с врагами несчастного Киева, и в течение нескольких лет между первым и вторым вторжениями монголов множество домов было разрушено и людей погибло из-за нескольких землетрясений, обрушившихся на Южную Россию; а летом страна была окутана густым туманом, который уничтожил посевы и привел к страшному голоду, повлекшему за собой еще более ужасный мор. Сокращение населения и подавленность народа, вызванные этими бедствиями, лишь усугубили неспособность русских оказать достаточное сопротивление надвигающейся буре татарского нашествия; и в довершение всего народ казался совершенно безразличен к опасности, так что повсюду распространилось безрассудно равнодушное отношение к обороне и самой жизни.

После смерти Владимира княжеский венец снова стал причиной войн и междоусобиц; им владели друг за другом несколько князей, каждый из которых в конечном счете был вынужден уступить его более могущественному претенденту и каждый, если сумел сохранить жизнь, был обречен лишь на жестокое лишение зрения от рук удачливого соперника или на жалкое прозябание в темнице или монашеской келье. В конце концов в Киеве воцарился черниговский князь Михаил, но после второго приближения татар он покинул город и бежал в Венгрию, предоставив защищать свои владения старшему сыну, самому достойному и храброму представителю его рода.

В 1235 году Угэдэй, сын и преемник Чингисхана, закончив покорение всей Центральной Азии, приготовился утвердить свое владычество над восточными странами Европы. Его армия состояла из 15 тысяч человек – ибо каждый монгол, достигший зрелого возраста, был воином, а кроме того, силы хана увеличились за счет пленников из многих народов, которых завоевания его отца и самого Угэдэя низвели до состояния рабов. Он разделил войска между несколькими полководцами для покорения Индии, Кореи и более далеких стран Запада и вверил 500 тысяч воинов из подданных финских, тюркских и славянских народов вместе со 160 тысячами монголов командованию его племянника хана Бату, правителя Дешт-и-Кипчака, который после великого праздника, отмечавшегося сорок дней в татарском лагере в Каракоруме, выступил в эту грандиозную экспедицию и, одолев Болгарское царство, вошел в Россию[167]. Умелые в искусстве ковки металлов, которые в изобилии содержались в их стране, татары, вооруженные пиками с крюками на концах, тяжелыми луками с железными стрелами, и огромными таранами, которые в один день снесли киевские укрепления, без труда одолевали деревянные мечи и пращи русских и совершали самые ужасные опустошения везде на своем пути. Невозможно даже описать всю чудовищность пыток и мук, на которые они обрекали местных жителей любого возраста и положения, и едва ли им найдется параллель даже в страшных казнях Китая или зверствах диких индийских племен Северной Америки. Во многих частях империи уцелеть удавалось едва ли одному из пятидесяти, и одно только Киевское княжество потеряло 60 тысяч человек, не считая женщин и детей. Рязань, чьи князья Олег и Федор обратились за помощью и получили ее от великого князя Юрия, была взята и разрушена до основания – все ее бояре, священники и жители погибли в последовавшей резне, а ее войско с союзниками было полностью уничтожено, и ту же судьбу разделили Переславль, несмотря на храбрую оборону его юного князя, Ростов, Москва, Тверь и все Суздальское княжество. Наконец татарское полчище подошло к Владимиру и обступило его, и великая княгиня с сыновьями пытались защитить город в отсутствие князя Юрия, который отправился на свадебный пир недалеко от столицы. Но их храбрость, воодушевляемая отчаянием, оказалась бессильна против яростной атаки татар. Разрушив стены и бастионы, они убили двух князей вместе со всеми горожанами, которые попали к ним в руки. Княгиня, укрывшись с дочерями и боярскими женами и слугами в соборе, отказалась открыть двери захватчикам, вопреки всем их посулам безопасности и пощады, спокойно приняла последнее причастие из рук архиепископа и погибла в огне пожара, когда монголы подожгли храм, чтобы заставить ее выйти из-под его защиты. Несчастный Юрий, узнав об участи семьи, рвал на себе волосы и чуть не сошел с ума от отчаяния и затем, собрав небольшую армию, отправился биться с хорошо вооруженными полчищами противника, но был разгромлен и пал в бою на берегу реки Сити 4 марта 1238 года, и его воины погибли до последнего человека – причем раненых и пленных, среди которых был его племянник Василько, безжалостные победители убили, подвергнув ужасным мукам. Чтобы подсчитать количество мертвых, оставшихся лежать на поле боя, моголы после сражения обычно отрезали у них уши; и в 1239 году они собрали 270 тысяч этих гнусных трофеев с опустошенных равнин России; а после битвы при Легнице, где они разгромили объединенные силы поляков, силезцев и тевтонских рыцарей, татары наполнили девять мешков правыми ушами, собранными с поля боя.

Завершив полное уничтожение Владимирского и подчиненных ему княжеств, Бату повел войска к Новгороду, но не стал продолжать нашествия дальше на север; а когда Ярослав, брат Юрия и новгородский князь, покорился ему и изъявил верность, он сделал его великим князем Владимирским и обязал княжество отныне выплачивать дань.

Уйдя вместе с армией с севера России, Бату отправился в более плодородные и густонаселенные княжества юга, где, разграбив города и деревни, предав огню и опустошению все леса и поля, через которые прошли его войска, он приступил к древнему городу Киеву, который столь часто оказывался в руках захватчиков. Ни единый мост в то время не прерывал широкого течения Днепра, а лодок у монголов не было; но они быстро преодолели водное препятствие, переправившись через реку по обычаю древних скифов – они закрепили поклажу на покрытых шкурами бревнах и привязали их к лошадиным хвостам, сами уселись на них и, пользуясь луками как веслами, таким образом благополучно добрались до другого берега. После переправы они выстроились пред городом, князь которого оставил оборону своих владений на опыт и отвагу старшего сына Дмитрия при энергичной помощи бояр. Тем долго удавалось сдерживать напор врага, но грозные осадные машины и горючий порох секретного для остального мира состава, при помощи которого они напускали дым и огонь посреди сражения, чем приводили в смятение врагов и внушали им веру в то, что они противостоят не простым смертным, а демонам, вскоре позволили им войти в город.

По своему обычаю, они без разбору и милосердия перебили многих горожан, среди которых оказался и греческий митрополит Руси Иосиф, и подожгли все дома. Но военачальник упорно отказывался сдаться, и, после того как все церкви и монастыри, укрепленные киевлянами, по очереди пали перед врагом, он с остальными спутниками засел в соборе Святой Софии, готовый до последнего вздоха противостоять всем попыткам монголов вырвать его из последнего оплота и убежища. Но их усилия были напрасны, ибо крыша сломалась под тяжестью толп, искавших убежища на верхних этажах и всех частях здания, и многие погибли под обломками, а князя взяли живым, увели в плен и поставили перед свирепым и кровожадным Бату-ханом. Однако, когда его привели перед лицо монгольского вождя, хладнокровие и бесстрашие князя даже татарам внушили некоторое уважение к его отваге и несчастью; и, пощадив его жизнь, Бату позволил князю обратиться к нему с просьбой пощадить и его немногих оставшихся сторонников, которые, успев зарыть в земле немалые деньги подальше от жадных глаз врагов, большим выкупом спасли собор Святой Софии от разрушения, хотя весь остальной город был сожжен дотла; в то же время победитель выслушал доводы пленника, который попытался отговорить его от продолжения грабительского нашествия по Руси. Дмитрий сказал Бату, что его страна давно истощена распрями своих князей и постоянными вторжениями чужеземцев, которые захватывали ее княжества, грабили города и настолько разорили и ослабили ее, что она совершенно не способна сопротивляться татарам, ибо они, захватив и разрушив ее главные города, опустошив все ее поля и возделанные земли, не получат ни славы, ни добычи, если продолжат завоевательный поход, а только будут страдать от нехватки фуража и провизии, и что в таком поверженном состоянии Россия не сможет восстать и нанести ответный удар монголам, если они оставят ее и пойдут искать славы в более благодатных странах Запада. В Польше и Венгрии, убеждал он, есть железные рудники, которые могут дать ценное сырье для починки сломанного и заржавевшего оружия татар; к тому же они много лет наслаждались благами мира, добились процветания, скопили богатства и возделали свою землю; на их полях найдется корм для монгольских лошадей, и к тому же они уже готовятся противостоять армиям захватчиков.

Бату отпустил русского князя с богатыми дарами и знаками почета и, решив действовать по его совету, вторгся в Галицкое княжество, Силезию и Польшу и разбил объединенные армии этих государств, вставшие под одни знамена с тевтонскими рыцарями в отчаянной битве при Легнице, в которой их возглавлял герцог Силезии и польский король Генрих II. Перед боем мать Генриха святая Ядвига покинула монастырь, в который давно ушла от мира, и прошла перед рядами солдат, призывая их героически сражаться за родину и веру Христову. Они в самом деле оказали отчаянное сопротивление и нанесли врагу тяжелые потери; но крестоносцы, потребовавшие себе чести начать битву, которая состоялась 9 апреля 1241 года, были обмануты уловкой монгольской конницы. Монголы сначала отступили, а потом бросились вперед; тевтонцы отделились от основного корпуса в погоне, и тогда враг сосредоточил силы и опрокинул разделившихся европейцев по очереди, так что и сам король и герцог остался лежать на поле боя среди бесчисленных трупов. Варвары отрубили нечастному монарху голову, водрузили ее на пику и поставили перед Легницей, призвав ее жителей к сдаче; но прежде чем поляки успели что-либо ответить на этот приказ, монголы с яростью прорвались за ворота и отдали город на поток и разграбление. Опустошив всю страну, они сковали несчастных пленников всех возрастов и положений и толпой поставили перед своими войсками, а затем отправили английского изгнанника к королю соседней Венгрии, требуя сдаться. Но после его уверенного отказа выслушать их предложения они три года разоряли Венгрию и отступили в свой лагерь на Волге, оставив в этом королевстве[168] только три города и заставив несчастного монарха искать убежища на унылом одиноком острове в Адриатическом море.

Еще прежде монголы опустошили берега Дуная, который перешли по льду, и, торжественно пообещав беглецам, спасавшимся из пылающих городов в лесах, простить и пощадить их, они перерезали всех без капли жалости; триста женщин, которые избежали беспощадной резни и принадлежали к самым знатным родам дворянства, были хладнокровно казнены в присутствии татарского вождя. Когда Бату со своими войсками подошел к границам Австрии и Чехии, ее король Вацлав, тревожась за свою безопасность, написал всем соседним правителям, призывая их объединиться для отпора общему врагу. В письме герцогу Брабантскому он говорит: «Бесчисленное войско свирепых варваров подошло к нашим границам. Бедствия, посланные за людские грехи, как говорит Святое Писание, обступили нас со всех сторон» – и в заключение замечает, что «и на севере, и на юге люди столь угнетены этим несчастьем, что с Сотворения мира они еще не испытывали столь жестокой кары». Но в 1246 году, когда монгольский полководец уже был готов вступить в Чехию, его внезапно призвала в Азию смерть Угэдэя, чей сын Гуюк унаследовал ему как глава Золотой Орды[169]; это событие, вероятно, спасло Европу, чьи армии повсюду несли поражение и чьи троны падали везде, где они осмеливались оказать сопротивление монголам, ведь после временного возвращения в Каракорум их честолюбивые планы обратились уже к другим частям земного шара.

Монах Рогерий Варадинский, очевидец татарского вторжения в Венгрию, оставил сочинение, озаглавленное «Горестная песнь о разорении Венгерского королевства татарами», в котором рассказывает о пережитых ужасах.

«После того, как однажды внезапно появились татары [у города Варадин], я усомнился в том, что мне следует оставаться в этом городе. Уходить в замок я не желал, а убежал в лес, где постарался прятаться как можно дольше. Татары же, быстро захватив город и предав огню большую его часть… перебили на улицах, в домах и на площадях как мужчин, так и молодых и пожилых женщин… Прятавшиеся в соседних лесах люди вернулись туда, чтобы найти что-нибудь съестное. И когда они осматривали руины и тела умерших, татары неожиданно вернулись и не оставили в живых никого из выживших, кого там вновь обнаружили… Мы же, прятавшиеся в лесу от облав… добрались до некоего острова, который был сильно укреплен… Когда я увидел столь защищенное место, оно мне понравилось, и я там остался». После этого на остров пришли татары и всех, кого не взяли в плен, перебили… Я же, скрываясь в лесах, всеми покинутый, просил о помощи, и кому я прежде давал многое, теперь едва подавал мне милостыню. Так что, когда ночью голод и жажда проявились более жестоко, я был вынужден пойти на остров, чтобы найти спрятанные муку и мясо или что-либо другое съедобное. И все, что я ни находил ночью, я уносил в лес… В тех лесах они [татары] искали на протяжении месяца и более. И поскольку в тех местах всех людей они не смогли уничтожить, то прибегли к новому виду обмана. Они поймали некоторых из прячущихся в лесах людей и выказали им свое сочувствие такими словами, что любой захотел бы им поверить… А поскольку леса там были большие и не было числа людям, которые там прятались, через три дня земля была вновь заселена… Все канезии [старосты] в послании получили наперед некое повеление, чтобы к ним с дарами из определенных поселений явились мужчины, женщины и дети… Канезии же, подойдя к приготовленным дарам, взяв их, отвели всех собравшихся в одну долину и там, обманным образом раздетых и обнаженных, всех их перебили».

Далее он говорит, что сдался венграм, находившимся в подчинении у татар. «Татары заставили меня выполнять различные работы и, превратив в раба, считали, что я был удостоен великой милости. И пока в течение нескольких дней я оставался с ними, у меня всегда перед глазами была смерть. …И когда [после захвата поселения и его жителей] деньги, оружие, одежда и прочее добро были у них отобраны, и после того как некоторым дамам и девицам была сохранена жизнь, и они были уведены для утех, все прочие были жестоко перебиты секирами и мечами. Те же, кто остался в живых и по воле случая лежал среди мертвых, хотели укрыться, испачкав себя чужой кровью». А так Рогерий говорит о разрушении города Эстергом: «Из всего города не уцелело и 15 человек, кто не был бы внутри или снаружи преступно убит. Там татары напоили свои мечи кровью и в пламени, которое развели, живых людей жарили, как свиней».

«По повелению старших королей [татар] мы стали по обезлюженной земле возвращаться с повозками, нагруженными добычей и снаряжением, со стадами скота и вьючных животных… Пройдя Венгрию, они вступили в Команию. Теперь татары уже не допускали, чтобы, как прежде, для пленников зверей истребляли без разбора, а отдавались им лишь их внутренности, ноги и головы. Тогда нам стало казаться, и прочие сообщали о том же, что если мы покинем Венгрию, то все неизбежно окажемся в водовороте мечей».

Дальше он рассказывает, как ему удалось бежать вместе с прислужником и они несколько дней прятались в лесу, мучаясь от голода, пока наконец они не забрались на дерево, чтобы осмотреть окрестности. «О печаль! Мы принялись осматривать разоренную ими пустую и обезлюдевшую землю. Друг за другом в нашей страшной дороге нас направляли колокольни базилик, а дороги и тропы были приведены в негодность и заросли терновником и виковой чечевицей. Порей, лук и все другое, найденное в деревенских садах, отдавались мне как лучшее кушание, другие же ели мальву и корни цикут. Наконец, только лишь на восьмой день после выхода из леса, мы подошли к городу Дюлафехервар, в котором не было ничего, кроме костей и голов погибших, разбитых и подкопанных стен дворцов и базилик, которые кровопролитие запятнало лужами христианской крови… В 16 километрах от леса там находилось поселение, которое в просторечии называется Фратра, а в 6 километрах за лесом – чудная и высокая гора, на вершине которой были странные камень и скала. Там спаслось великое множество людей, которые нас со слезами охотно приняли и начали расспрашивать о наших мытарствах, о чем мы им в немногих словах рассказать не могли. Наконец нам предложили черный хлеб из муки и истолченной коры дубов, но нам его сладость показалась большей, чем у чего-либо иного, когда прежде достававшегося кому-то из моих спутников.

В то же время, когда Бату вторгся в Россию, другая армия татар вошла в Грузию, которую они сожгли и разграбили вместе с Албанией и Великой Арменией, и тамошние цари, не в силах оказать им успешное сопротивление, подчинились монгольскому военачальнику Чормагану и согласились служить в его армиях, хотя грузинская царица снова настоятельно просила помощи у западных держав; в письме, адресованном папе Григорию IX, она заявила, что полностью признает главенство Святого престола и обещает присоединить Грузию к римской церкви. Но в отчет папа написал ей, лишь что горько оплакивает постигшие Грузию беды, но не может послать ей какую-либо помощь, поскольку император Фридрих II только что взбунтовался против церкви; но все же он весьма одобряет ее замысел привести Грузию под крыло римской веры и пришлет к ней нескольких монахов из ордена святого Доминика, чтобы помочь ей в этом благочестивом труде. Однако доминиканцы, если они и доехали до Грузии, не смогли помочь ей в борьбе с врагами, хлынувшими через грузинские границы; и Русудан, брошенная всеми христианскими королями, в конце концов вовсе отвергла христианство и приняла ислам[170].

Все правители Европы испытывали, и не без причины, эту же тревогу и опасались за безопасность своих тронов, слыша о завоеваниях татар. Французскую корону в то время носил храбрый и добродетельный Людовик IX; и Матвей Парижский рассказывает, что его мать, королева Бланка, узнав о вторжении Бату в Европу, разразилась слезами и послала за королем, восклицая: «Возлюбленный мой сын, какие ужасные слухи! Нашествие тартар грозит полным уничтожением всем нам и нашей церкви». – «Обратимся к Небесам за поддержкой и утешением, матушка, – ответил он, – и если явятся эти тартары, мы прогоним их обратно в Тартар, откуда они и вышли, или они всех нас отправят в рай наслаждаться вечным блаженством, кое обещано избранным»[171].

Императору Фридриху Барбароссе, чья долгая война с папским престолом заставила недругов упрекнуть его в том, что он приветствует и способствует нашествию татар, а папа винил его, что он ведет себя как праздный, многоречивый краснобай, а не правитель христианского государства во главе своих войск, предложили от имени великого хана принести присягу верности за его подданных, а взамен пообещали дать ему при ханском дворе какой-нибудь пост или сан, как подчиненным царям Азии. Фридрих сострил и заметил, что, хорошо разбираясь в хищных птицах, предпочел бы должность сокольничего, но тем не менее он, как видно, хорошо осознавал опасность, грозившую его государству, и в письме английскому королю Эдуарду I нарисовал такую картину общего врага: «Не так давно с крайних пределов мира, из южной области, вышел народ, варварский по происхождению и образу жизни, который долго скрывался в выжженном солнцем поясе, в раскаленной пустыне и который потом в северных краях, внезапно захватив эти районы, долго пребывал и множился, как саранча, и нам неизвестно, по месту или по происхождению называется он тартарами. Не без умысла Божьего сохранился он до сего времени для порицания и исправления его Божь его народа – о, если бы не для истребления всего христианского мира!.. Ведь народ этот дик и не ведает человечности и законов. Однако он имеет повелителя, за которым следует, которому послушно повинуется и которого по читает и величает Богом на земле. Что касается роста, то люди они низкорослые, но крепкие, коренастые и кряжистые. Они жилисты, сильны и отважны и устремляются по знаку своего предводителя на любые рискованные дела. У них широкие лица, косой взгляд; они издают ужасные крики, созвучные их сердцам. Одеты они в невыделанные воловьи, ослиные или конские шкуры. Доспехи у них сделаны из нашитых на кожу железных пластин; ими они пользуются до сего времени. Но, о чем не без сожаления можем сказать, теперь-то они вооружились награбленным у побежденных христиан оружием, лучшим и более красивым, дабы, по замыслу разгневанного Бога, мы были преданы более позорной и страшной смерти нашим собственным оружием. Кроме того, теперь они владеют лучшими конями, вкушают изысканнейшие яства, наряжаются в красивейшие одежды. Эти тартары, несравненные лучники, возят с собой сделанные из кожи пузыри, на которых спокойно переправляются через озера и быстротечные реки. Говорят, что, если не хватает пищи, кони их, которых они ведут с собой, довольствуются древесной корой и листьями и корнями трав; и все же в нужный момент они всегда оказываются чрезвычайно быстрыми и выносливыми»[172].

После первого появления татар в Европе под началом сына Чингисхана Джучи Григорий IX объявил Крестовый поход против захватчиков и их союзников – русских, потому что многие пленники из их народа по принуждению служили великому хану и бились под его знаменами против своих же соотечественников и единоверцев-христиан; папа предлагал такое же прощение и отпущение грехов всем, кто поднимет оружие против монголов, как и тем, кто совершал паломничество в Святую землю. После отхода Бату в Азию наследник Григория Иннокентий IV попытался более мирным способом переговоров отвратить угрозу вторжения в западные страны Европы и отправил ко двору великого хана посольство из францисканских монахов, которых, подобно римским послам в лагере скифского царя на берегу Иртыша, заставили пройти между двух огней для очищения, прежде чем допустили к татарскому вождю. Покинув Польшу, они вступили во владения русского князя Василько Владимирского, или Лодомерского, который принимал их некоторое время у себя в столице и дал им в провожатые одного из собственных слуг, чтобы благополучно провести через Литву до самого Киева, который тогда находился в руках монголов. Им были вручены письма от римского понтифика, адресованные королю и народу татар, в котором Иннокентий IV уговаривал их принять христианство и почтить его в лице его послов, он призывал хана оказать уважение и защиту; совершив свое опасное путешествие и получив аудиенцию у хана, послы в 1247 году вернулись в Европу с ответом[173] папе от преемника Угэдэя Гуюка, который тогда правил монголами как великий хан. Плано Карпини[174], один из послов, оставил нам следующий интересный рассказ о беседе его спутников и его самого с татарами:

«Устроив все эти дела в Киеве… мы на лошадях тысячника и с провожатыми поспешно направились из Киева к иным варварским народам. Мы прибыли к некоему селению по имени Канов, которое было под непосредственной властью Татар… После этого мы выехали вместе с ним [начальником селения] в понедельник Четыредесятницы, и он проводил нас до первой заставы Татар… нам выехали навстречу их старейшины, бывшие на заставе, спрашивая, зачем мы едем к ним и какое имеем поручение. Мы ответили им, что мы послы Господина Папы, который является господином и отцом христиан. Он посылает нас как к царю, так к князьям и ко всем Татарам потому, что ему угодно, чтобы все христиане были друзьями Татар и имели мир с ними; сверх того, он желает, чтобы Татары были велики на небе перед Господом. Поэтому Господин Папа увещевает их как через нас, так и своей грамотой, чтобы они стали христианами и приняли веру Господа нашего Иисуса Христа, потому что иначе они не могут спастись. Кроме того, он поручает передать им, что удивляется такому огромному избиению людей, произведенному Татарами, и главным образом христиан, а преимущественно Венгров, Моравов и Поляков, которые подвластны ему, хотя те их ничем не обидели и не пытались обидеть. И так как Господь Бог тяжко разгневался на это, то Господин Папа увещевает их остерегаться от этого впредь и покаяться в совершенном… Дав подарки и получив для подвод лошадей, с которых слезли они сами, мы поспешили с их провожатыми отправиться к Коренце. Сами они, однако, предварительно послали к вышеназванному вождю вестника на быстром коне, чтобы передать ему те слова, которые мы им сказали». Далее описывается путешествие послов к Бату-хану. «Войдя же, мы произнесли свою речь, преклонив колена; произнеся речь, мы поднесли грамоту и просили дать нам толмачей, могущих перевести ее. Их дали нам в день Великой Пятницы, и мы вместе с ними тщательно переложили грамоту на письмена русские и саррацинские и на письмена Татар; этот перевод был представлен Бату, и он читал и внимательно отметил его… А этот Бату живет с полным великолепием, имея привратников и всех чиновников, как и император их. Он также сидит на более возвышенном месте, как на троне, с одною из своих жен; другие же, как братья и сыновья, так и иные младшие, сидят ниже посредине на скамейке, прочие же люди сзади их на земле, причем мужчины сидят направо, женщины налево. Шатры у него большие и очень красивые, из льняной ткани, раньше принадлежали они королю Венгерскому. Никакой посторонний человек не смеет подойти к его палатке, кроме его семейства, иначе как по приглашению… На средине, вблизи входа в ставку, ставят стол, на котором ставится питье в золотых и серебряных сосудах, и ни Бату, ни один Татарский князь не пьют никогда, если пред ними не поют или не играют на гитаре… Вышеупомянутый Бату очень милостив к своим людям, а все же внушает им сильный страх; в бою он весьма жесток; он очень проницателен и даже весьма хитер на войне, так как сражался уже долгое время. В день же Великой Субботы нас позвали к ставке, и к нам вышел раньше упомянутый управляющий Бату, сообщая от его имени, чтобы мы поехали к императору Куйюку, в их собственную землю». Затем снова следует описание долгой поездки. Когда послы приехали к Гуюку, он велел дать им шатер и продовольствие, но они много дней не могли получить аудиенцию хана. «Там на одной прекрасной равнине, возле некоего ручья между горами, был приготовлен другой шатер, называемый у них Золотой Ордой…[175] Шатер же этот был поставлен на столбах, покрытых золотыми листами и прибитых к дереву золотыми гвоздями, и сверху и внутри стен он был крыт балдакином, а снаружи были другие ткани. Тут [после пира] позвали нас пред лицо императора; и когда первый секретарь, Хингай, записал имена наши и тех, от кого мы были посланы, а также вождя Солангов и иных, он прокричал громким голосом, читая их перед императором и всеми вождями. послы принесли столь великие дары в шелках, бархатах, пурпурах, балдакинах, шелковых поясах, шитых золотом, благородных мехах и других приношениях, что было удивительно взглянуть… И нас также спросили, желаем ли мы дать дары; но мы уже почти все потратили, почему у нас ничего не было, что ему дать. Там же, на горе, вдали от ставок, было расставлено более чем 500 повозок, которые все были полны золотом, серебром и шелковыми платьями. Все они были разделены между императором и вождями… Когда император услышал от наших Татар, что мы пришли к нему, то велел нам вернуться к [его] матери ради того, что на следующий день он хотел поднять знамя против всей земли Запада, как нам говорили за верное знавшие про то… И когда мы вернулись, то пробыли немного дней и снова вернулись к нему; вместе с ним мы пробыли благополучно месяц, среди такого голода и жажды, что едва могли жить, так как продовольствия, выдаваемого на четверых, едва хватало одному, и мы не могли ничего найти купить, так как рынок был очень далеко. И если бы Господь не предуготовал нам некоего Русского по имени Косму, бывшего золотых дел мастером у императора и очень им любимого, который оказал нам кой в чем поддержку, мы, как полагаем, умерли бы… После этого император послал к нам сказать, через Хингая, своего первого секретаря, чтобы мы записали наши слова и поручения и отдали ему… Император, как сказали нам наши Татары, имел намерение отправить с нами своих послов… Нам же по многим причинам представлялось неудобным прибытие их. Первая – та, что мы опасались, что при виде существовавших между нами раздоров и войн они еще более воодушевятся к походу против нас. Вторая причина была та, что мы питали страх, не оказались бы они лазутчиками в нашей земле… На третий день после этого, именно в праздник блаженного Бриция, нам дали отпуск и грамоту, запечатанную печатью императора, и послали нас к матери императора; она дала каждому из нас лисью шубу, шерстью наружу и изнутри подбитую ватой, а также пурпур». После этого они отправились в обратный путь и следующей весной прибыли в лагерь Бату, а оттуда в Киев. «Даниил и Василько, брат его, устроили нам большой пир и продержали нас против нашей воли дней с восемь. Тем временем они совещались между собою, с епископами и другими достойными уважения людьми о том, о чем мы говорили с ними, когда ехали к Татарам, и единодушно ответили нам, говоря, что желают иметь Господина Папу своим преимущественным господином и отцом, а святую Римскую Церковь владычицей».

Татарский хан называл себя царем вселенной и прибавлял: «Бог правит на небе, а я на земле». Император Мункэ, отпуская от себя французских послов, передал с ними письмо их королю, которое заключало следующие вызывающие условия: «Существует заповедь вечного Бога: на небе есть один только вечный Бог, над землею есть только единый владыка Чингисхан, сын Божий… Во имя вечной силы Божией, во имя великого народа Моалов [монголов], это да будет заповедью Мангу-хана [Мункэ] для государя Франков, короля Людовика, и для всех других государей и священников, и для великого народа Франков, чтобы они поняли наши слова… заповедь вечного Бога состоит в том, что мы внушили вам понять. И когда вы услышите и уверуете, то, если хотите нас послушаться, отправьте к нам ваших послов; и таким образом мы удостоверимся, пожелаете ли вы иметь с нами мир или войну. Когда силою вечного Бога весь мир от восхода солнца и до захода объединится в радости и в мире, тогда ясно будет, что мы хотим сделать; когда же вы выслушаете и поймете заповедь вечного Бога, но не пожелаете внять ей и поверить, говоря: «Земля наша далеко, горы наши крепки, море наше велико», и в уповании на это устроите поход против нас, то вечный Бог, Тот Который сделал, что трудное стало легким и что далекое стало близким, ведает, что мы знаем и можем»[176].

После смерти Угэдэя, отравленного одной из его наложниц, его вдова Дорегене стала регентшей до выборов нового хана, однако она всеми силами постаралась обеспечить избрание своему сыну, и с этой целью в Каракорум вызвали всех наместников провинций из Европы и Южной Азии. Среди очевидцев великолепной церемонии его восшествия на престол были скромные монахи-францисканцы, которые оставили нам подробное описание совета, выборов и праздничных пиров. Курултай, то есть общее собрание, состоялось в месте под названием Семь Холмов неподалеку от Каракорума, и все дороги, ведущие к центру Татарии со всех сторон Азии, были запружены всадниками и пешими путниками. Потомки Чингисхана прибыли в сопровождении многочисленного военного эскорта, и среди них была вдова Толуя с детьми, сыновья Угэдэя, Джучи и Чагатая, за ними следовали главы племен, над которыми они были верховными правителями; наместники монгольских владений в Китае, Аргуне и Массенде; правители Персии, Туркестана и Трансоксианы, за которыми ехали местные князья и знать; султан Рума Рукн ад-Дин, Ярослав, русский великий князь, два князя по имени Давид, оспаривавшие между собой корону Грузии, брат правителя Алеппо и послы от халифа Багдада и принцев Измаила, Мосула, Карса и Кермана, богато разодетые и привезшие с собой великолепные дары будущему хану. Татарские князья с военачальниками собрались в огромном шатре, способном вместить 2 тысячи человек, вкруг которого стояла тысяча палаток размером поменьше, куда сошлась толпа купцов из Индии, Китая и Персии с самыми драгоценными товарами Востока; правитель ежедневно раздавал одеяния из шелка и золотой парчи участникам курултая, которые провели несколько дней в совещаниях, а вечеров – в пирах и музыке, решили избрать Гуюка и единодушно отдали ему свои голоса. По обычаю он сначала отказывался от трона, но после долгих уговоров согласился с желанием своих подданных и принял их клятву верности, причем закрывшая равнину огромная толпа пала ниц перед ним, после чего сопровождала его до другого лагеря татар в нескольких лигах от первого, где должна была состояться церемония восшествия на трон. Ее совершили князья и дворяне, которые усадили его на золотой трон, в то же время восклицая: «Мы хотим, молим и требуем, чтобы ты повелевал нами». Гуюк отвечал: «Если хотите сделать меня вашим царем, готов ли каждый из вас исполнять все мои приказы? Являться на мой зов, идти куда велю, предать смерти всякого, кого назову?» На это все они ответили утвердительно, после чего он сказал: «Отныне одно мое слово будет служить мне мечом». Затем, поднявшись с трона, он сел на расстеленный на земле кусок, тот же самый, который покрывал императорский трон Чингисхана, и получил такое наставление от главных вельмож и военачальников: «Смотри вверх и признавай Бога и помни про войлок, на котором сидишь. Если будешь хорошо управлять царством, если будешь щедрым и благодетельным, если будешь соблюдать справедливость, уважать ханов и вельмож по их достоинству и положению, то царство твое прославится и возвеличится, и вся земля покорится тебе; а если будешь поступать наоборот, станешь жалок и презрен и столь беден, что потеряешь даже войлок, на котором сидишь». После этой речи вельможи усадили рядом с ханом жену Гуюка и, подняв их на войлоке в воздух, громкими криками провозгласили их императором и императрицей всех татар. После этого состоялся огромный пир, на котором присутствовали все вельможи и сановники империи и на котором подавали только мясо и обильные количества рисового вина и кумыса, их национального спиртного напитка, пьянящей жидкости, и русские рабы и пленники верили, что стоит христианину попробовать его хоть раз, как его душа погибнет навеки.

Гости пировали долго, глубоко за полночь, под звуки музыкальных инструментов и боевые песни, и пир возобновлялся каждый вечер семь дней подряд; через неделю же император вышел из своего шатра и, подняв большое знамя, взмахнул им в сторону запада, угрожая принести огонь и меч во все страны, которые не пожелают вместе с остальной землей покориться его власти. В то время ему было около сорока лет, и миссионеры описывали его как человека небольшого роста и весьма серьезного, который никогда не говорил с иностранцем сам, а слушал и отвечал через посредника; и первым делом после своего избрания он велел казнить свою тетку, отравившую его отца. Все обращались к нему стоя на коленях.

Миссия, посланная Иннокентием IV к Байджу, татарскому военачальнику в Персии, имела не больший успех, чем посольство, которое в том же году отправилось в Каракорум, однако с этими послами обошлись гораздо более грубо и надменно, и кто-то даже предложил содрать кожу с братьев-проповедников, набить ее соломой и послать с его товарищами папе. Когда монахи ничтоже сумняшеся призвали монголов обратиться в христианство и поведали им, что папа – владыка мира и Божий наместник на земле – у христиан считается достоинством выше всех людей, монголы осведомились: «Почему вы в кичении своем говорите, что папа, государь ваш, превышает всех людей? Разве он не знает, что Хам [хан] есть сын Божий, а Байотной [Байджу] и Баты, князья его, и что имена их гремят и славятся по всюду?» Байджу направил Иннокентию письмо с его монахами-послами, где сказал: «Божественным расположением хама посылается слово Байотноево. Ведай это, – папа. Послы твои пришли и грамоту твою нам принесли. Послы твои говорили дерзкие слова: не знаем, ты ли велел им говорить так, или они говорили сами от себя. А в грамоте пишешь ты, что мы многих людей убиваем, истребляем и погубляем. Непреложная заповедь Божия и установление того, кто сохраняет лицо всея земли, таковы: слышащий установление да сидит на собственной земле, воде и отчине и отдаст силу тому, кто сохраняет лицо всея земли. Кто же, не внимая заповеди и установлению, будет делать противное, да истребится и погибнет»[177].

Богатства и роскошь, которых не было у монголов и которые они видели у завоеванных и покоренных народов, внесли громадные изменения в их простой и варварский образ жизни, и прямые преемники Чингисхана со своими главными военачальниками и вельможами переселились из шатров в дома или дворцы, где наслаждались всяческими удобствами и усладами, которые только могло предоставить мастерство ремесленников, в окружении обширного и тщательно огражденного парка вместо непроходимых лесов и бескрайних равнин, где обитали всевозможные дикие звери, чтобы великий хан с приближенными мог развлечься охотой без необходимости удаляться от лагеря на значительное расстояние в поисках дичи. В начале зимы проводилась грандиозная императорская охота, которая готовилась так же серьезно и тщательно, как военный поход. Ее устраивали ежегодно в удобном месте недалеко от Каракорума, и группы охотников от всех племен в пределах месяца пути от места встречи гнали всех замеченных оленей и волков на участок шириной примерно в 2 или 3 лиги, образуя плотную линию за оградой, чтобы ни единый зверь не избежал императорской стрелы. Первым туда входил великий хан со своими женами и стрелял столько дичи, сколько хотел, а затем удалялся на возвышенное место и наблюдал оттуда за тем, как охотятся вельможи и военачальники, которые в свою очередь уступали место офицерам более низкого ранга, а тех в конце концов сменяли простолюдины. Охота продолжалась несколько дней; и до 1824 года, когда этот обычай был упразднен из-за лености тогдашнего правителя, который не мог заставить себя покинуть роскошный дворец в Пекине ради столь трудоемкого и утомительного занятия, императоры Китая ежегодно приез жали охотиться в дикие степи Татарии по обыкновению, установленному еще при Угэдэе и Гуюке.

Французский миссионер Рубрук видел среди пленных чужеземцев в Каракоруме своего соотечественника Вильгельма (Гийома) Бушье, золотых дел мастера из Парижа, которого, как и норманнского епископа и женщину из лотарингского Меца, угнали из Белграда, когда татары вторглись в Венгрию, а также фламандского кордельера, певца по имени Роберт и множество русских ремесленников и мастеров. Они украшали дворец хана картинами и скульптурами, делали для него статуи и украшения из золота, серебра и драгоценных камней, подносы, кубки и чаши для столов и повозок, в которых на его пирах подавались роскошные яства со всей Азии, вина из Южной Европы и даже плоды и специи с далеких Индийских островов. Центр пиршественного стола хана украшал серебряный фонтан в виде дерева, поддерживаемый четырьмя массивными львами, каждый из которых извергал свой напиток из металлического горла, и за этим столом нередко сидело более тысячи гостей в один вечер. В Каракоруме терпимо относились к всевозможным сектам и конфессиям; там стояла несторианская церковь, две мечети и двенадцать храмов, посвященных разным идолам, куда ходили многие иноземные купцы, вынужденные из-за торговой выгоды или из-за бедствий войны поселиться в лагере Золотой Орды. В самом деле, до Хубилая, третьего хана после Чингиса, который принял буддизм, и Берке, брата Батыя, его преемника в качестве правителя Дешт-и-Кипчака, принявшего ислам, ханы не исповедовали иной веры, кроме веры в верховного Бога, относясь равно презрительно или снисходительно ко всем религиозным сектам и вероучениям; и наследник Гуюка Мункэ часто собирал у себя буддийских, несторианских, китайских и мусульманских священнослужителей и слушал их речи об их религиях и теологические диспуты и споры, и как-то раз он сказал Рубруку, что все люди при его дворе, которые верят в единого вечного Бога, имеют право поклоняться Ему по-своему. К нему в город также прибывали монархи-просители и пленные князья, которые владели своими престолами и сохраняли свободу только по прихоти монгольского хана и приходили искать его благоволения или положить свою дань к его ногам. Батый, наместник Запада, поставил лагерь на берегах Волги, и он, подобно деревянной столице Аттилы, занимал столько же места, сколько занимает крупный город. Он располагался на месте древнего Сарая, некогда процветающего города хазар, и построил в нем свой бревенчатый дворец, внутренность которого украшала драгоценная утварь и другие роскошные предметы, а трон, мебель и платья слуг были щедро отделаны золотом, а в центре стояли палатки его шестнадцати жен. Там он принял посольство папы на пути в Каракорум и францисканцев, посланных королем Франции Людовиком IX, когда по Европе распространились слухи, будто хан Сартак, сын Батыя и правитель области на Волге, отказался от заблуждений язычества и согласился принять крещение. Но по своем прибытии в Сарай монахи узнали, что татарский царь обратился не в католическую, а в несторианскую веру, которая была для них едва ли не хуже идолопоклонства; и когда Батый принял монахов у себя в шатре, причем они были вынуждены преклонить перед ним колена, он встретил их попытки склонить его к христианству изображением вечных мук, грозящих грешникам и неверующим, насмешливой улыбкой, а его вельможи – ироническими возгласами и хлопками. Из этого лагеря Батый издавал указы русским князьям и часто требовал их личного присутствия у ступеней его трона в качестве смиренных просителей; и там в течение двух сотен лет татарского владычества на Руси двести пятьдесят ее князей простирались ниц перед монгольскими ханами и двенадцать были казнены по их приказу в разные времена, не считая множества бояр и дворян рангом пониже.

По описаниям путешественников той эпохи, татарскую столицу в Монголии окружал земляной вал с четырьмя укрепленными железными воротами, расположенными точно по четырем сторонам света, внутри же находились государственные учреждения и рынки. Ее пересекали две улицы, которые назывались базарами китайцев и сарацин, и там иногда устраивались ярмарки, привлекавшие множество купцов и торговцев со всех частей Азии, а также русских и болгар из Восточной Европы.


Глава 3.

Ярослав Новгородский. Мункэ. Покорение Китая ханом Хубилаем. Покорение Персии ханом Хулагу. Монголы в Китае. Ханы Дешт-и-Кипчака

Пока большую часть России разграбляли и завоевывали монголы, уничтожавшие даже траву в степи на своем пути, с другой стороны в нее вторгались литовцы, поляки, шведы и тевтонские рыцари, которые по приказу папы объединились против нее как союзника татарского нехристяхана и его орды, состоявшей из тех, кого они считали его бесчеловечными и злобными приверженцами. Новгород и Псков, который по праву славился миролюбием своих граждан, по всей видимости, были едва ли не единственными городами, избежавшими всеобщего разрушения, погрузившего весь русский народ в скорбь и покрывшего Русь с севера до юга пеплом, руинами и кровью. Монах Карпини, проезжая по стране, то и дело встречал груды непогребенных человеческих останков; и тысячи жителей, угнанных татарами в Монголию, принудили стать погонщиками и пастухами при стадах своих господ или поселиться на берегах рек, чтобы следить за мостами и переправами. Но граждан Пскова и Новгорода благодаря благоразумию и осторожности их князя Ярослава ждала лучшая судьба. После разрушения Владимира и гибели его князя на поле боя Ярослав, увидев, что его владениям одновременно угрожают христиане с Запада и дикие, неуправляемые полчища монгольского императора с Востока, вступил с захватчиком в мирные переговоры; лично побывав в лагере у Батыя, он принес присягу наместнику хана и получил взамен княжество своего покойного брата Юрия во владение от Золотой Орды, а с ним титул и власть великого князя. С этого времени до правления Ивана Великого, когда русские окончательно освободили страну от татарского ига, их князья были обязаны в знак своего унижения и рабства перед великим ханом, принимая у себя его послов и наместников, подавать им стакан молока с непокрытой головой и стоя, а монгол оставался сидеть в седле; и если падала хоть капля, пока посланец хана нес стакан к губам, русский князь должен был слизать ее, а также накормить татарского коня зерном из своей княжеской шапки. В то же время обременительная дань, которые они были вынуждены постоянно платить монголам, еще больше разоряли и так уже обложенных податями людей, но при этом не удовлетворяли требований татарских ханов, которые еще больше истощали страну, забирая молодых мужчин в свои армии и самых умелых ремесленников и мастеров для строительства новых городов и украшения дворцов. Ярослав на юге и Даниил Галицкий на севере благодаря мудрому правлению и стараниям собрать разбежавшийся народ и отстроить разрушенные монголами города и деревни постепенно смогли восстановить некоторый порядок и спокойствие у себя во владениях и внушить надежду своим несчастным и угнетенным соотечественникам, стонавшим под бременем податей и татарского ига, ибо казна Руси была полностью истощена и ее князья не могли даже содержать двор и дружину, как их более зажиточные и удачливые предшественники.

После смерти Угэдэя в 1246 году Ярослава вызвали на выборы нового императора в Каракоруме, чтобы вновь принести присягу новому владыке. Поэтому он отправился в Монголию с множеством спутников и всадников, но, побывав на церемонии восшествия Гуюка и поучаствовав в пирах и охоте, он много дней не мог добиться разрешения вернуться на родину; и францисканский миссионер Карпини, который был тогда очевидцем событий при монгольском дворе, рассказывает, что великого князя пригласила отобедать императрица-мать Дорегене и сразу же после этого он внезапно заболел (так как, по утверждению монаха, был отравлен ядом), посинел с ног до головы и умер через несколько дней 30 сентября 1246 года. Подозрение, что причина его смерти – интриги врагов, подтверждается также тем, что его сына Александра ждала та же участь на берегах Волги, когда он вернулся из такой же поездки к известным своим коварством и хитростью татарам. Ярославу шел пятьдесят четвертый год, и он правил в Новгороде и Владимире в целом более двадцати двух лет. Его похоронили в Монголии у Каракорума, и его сыновья стали князьями: Александр, князь Новгорода, Ярослав, Андрей, Василий и Михаил Ярославич Хоробрит – непосредственный преемник опасного наследия своего отца.

В 1250 году великий хан Гуюк был убит подосланным ассасином – представителем знаменитой еретической секты мусульман, которые в 1090 году обосновались в Персии и владели большим участком в горах Ливана. Гуюку в Каракоруме наследовал двоюродный брат Мункэ, сын Толуя; и новый хан после прихода к власти снарядил две грозные экспедиции под командованием его братьев и военачальников Хубилая и Хулагу: одну для покорения южных провинций Китая, которые до того времени избегали монгольского нашествия, а вторую – в сопровождении китайской артиллерии – для окончательного покорения Персии и Месопотамии, которые монголы частично покинули после смерти великого татарского завоевателя, и они стали постепенно освобождаться от менее крепкой хватки его преемников. В Китае до его завоевания Чингисханом империя была разделена на два государства – Маньчжурию и Катай; первое, северное, как я уже говорил выше, за много лет до того покорили и отрезали от южного татарский народ маньчжуров[178], который в течение многих лет сопротивлялся наступлению тогда еще слабых и никому не известных монголов и который теперь, изнеженный роскошью и цивилизацией и более благоприятным климатом Поднебесной, в свою очередь оказался под пятой своего прежнего недруга; в то же время скипетр южных провинций все еще принадлежал древней династии Сун, которая сохранила в окрестностях Кантона свой трон и власть и до похода Хубилая находилась в безопасности и не боялась татарского оружия. После покорения маньчжуров Чингисханом их император был вынужден бежать из Яньциня в Кайфын, где пытался укрепиться, а оттуда всего лишь с семью всадниками в третий город, который еще оставался в руках его сторонников. Но, видя, что его дело безнадежно и нет смысла надеяться на победу или помощь, он взошел на погребальный костер и велел зажечь его, а сам достал из-за пазухи кинжал и положил конец своей жизни.

Сорок пять лет спустя Хубилай для облегчения доставки судов и войск велел спроектировать и построить большой канал, который на своем пути в тысячу миль пересекает сорок один город и идет от Пекина до древней столицы Нанкина, и выступил в поход на еще не покоренные плодородные территории юга, где китайцы упорно, хотя и бесполезно, обороняли города и крепости не только с помощью греческого огня, но и всех усовершенствований тогдашней артиллерии Запада, поскольку бомбы и порох[179] давно были известны китайским умельцам, которые своей храбростью заставили врагов совершать каждый новый шаг лишь огнем и смертью. В то же время монголы привели с собой всю свою рать из завоеванных и вассальных провинций, самых умелых инженеров и ремесленников Западной Азии и Восточной Европы, ибо они прекрасно умели пользоваться мастерством и талантами пленных врагов, чтобы восполнить свои недостаточные знания наук цивилизованных народов; и когда в Китае русские, персы, арабы и грузины пополняли их войска, в Европе им помогал гений и доблесть жителей Китая, Индостана, Тонкина[180] и самых отдаленных стран Азиатского Востока. Но в конце концов, изгнанные с суши, непокорные китайцы перешли на корабли; но когда их флот окружили превосходящие силы противника, некий офицер взял на руки малолетнего императора и прыгнул в море, воскликнув, что монарху лучше умереть, чем жить рабом; и его примеру последовала сотня тысяч соотечественников, и их империя бесспорно подпала под владычество монголов.

Между тем имя Хулагу уже наводило ужас не только на всю Западную Азию, но и на Европу, где он грозил пойти на Константинополь; и так велик был страх, внушаемый им даже до границ Франции и Западной Италии, что жители добавили к своей молитве такие слова: «И избави нас от ярости татар». Завершив завоевание Хорасана и Персии, он вышел в поход на умирающую Аббасидскую монархию в Багдаде и 22 января 1258 года встал со своей армией перед ее священными воротами. Аль-Мустасим, последний из династии халифов, которые после краха своих тиранов-сельджуков вернули себе прежнее наследие и независимость, давно навлек на себя презрение собственных подданных и врагов непомерным тщеславием, фривольными забавами и инфантильными занятиями, которые в основном состояли из того, что он посещал птичники и обезьянники, смотрел представления фокусников и слушал их шутки. Отправляясь в мечеть, он заставлял покрывать улицы, по которым ехал, великолепной золотой парчой и постоянно закрывал лицо вуалью, чтобы низкие простолюдины не осквернили его своими взглядами. Все приходящие в его дворец должны были перед входом поцеловать порог, а для занавески из черного бархата, завешивавшей дверь, он требовал таких же почестей и уважения, как для знаменитого черного камня в Каабе, посвященного их пророку, которому поклоняются мусульмане в Мекке. Хулагу, разгромив армию сарацин в нескольких боях под стенами города, который он взял в плотную осаду, потребовал от аль-Муста-сима сдаться и передал ему, что если халиф разрушит стены своей столицы, засыплет рвы и лично предстанет перед победителем, то ему сохранят жизнь, но, если же его упрямство вынудит татар атаковать и штурмовать Багдад, ему уже не скрыться даже в самом дальнем уголке земли. «Юноша, соблазненный неделей удачи, воображает себя повелителем мира, – ответил халиф, – и думает, будто его приказам невозможно противиться, как судьбе, осмеливается требовать от меня того, чего вовеки не получит! Посему выбери путь мира и благоразумия и возвращайся в Хорасан». Татарских послов, получивших такой ответ, на обратном пути по улицам мусульмане забросали камнями и оскорблениями и едва не разорвали их в клочки, если бы их не спас визирь с отрядом стражников, который уберег их от народного возмущения, пока они благополучно не вышли за городские ворота. Когда они рассказали Хулагу об этих поношениях, он воскликнул: «Поведение халифа кривее лука, но, буде на то воля Всевышнего, я сделаю его прямым, как стрела». И месть его поистине была ужасной, ибо 1 февраля он взял Багдад, перейдя через стены по лестницам вместе с воинами, и отдал его на поток и разграбление. Говорят, что при этом погибло 800 тысяч человек; халифа, как пишут некоторые авторы, постигла страшная смерть: в насмешку над его пресловутой жадностью ему в горло залили расплавленное золото; если же верить другим писателям, его посадили в железную клетку, где по приказу монгольского военачальника он не получал иной еды, кроме золота и драгоценностей, которые столь горячо любил, когда сидел на троне, и ради которых обложил столь тяжелыми поборами своих подданных и держал впроголодь свои войска.

Из Багдада Хулагу отправился в Сирию с 70 тысячами воинов, где искоренил одиозную секту ассасинов с их вождем Старцем Горы, перед которым во время похода шел один из его приверженцев, вооруженный секирой, и восклицал: «Назад, назад, бегите от лица того, кто держит в своих руках жизни и смерти царей!»; затем монголы осадили Алеппо (Халеб), потребовав от его султана ан-Насира безоговорочно сдаться. Но он выразил решимость сопротивляться полчищам татар до последнего вздоха, и после его отказа Хулагу приказал атаковать город; и в течение пяти дней монголы осыпали его стены огнем и снарядами из катапульт и на шестой взяли его штурмом. Последовала еще более ужасная резня, чем в Багдаде; 100 тысяч взятых в плен женщин и детей продавались в рабство по всем городам Западной Азии и даже на рынках Восточной Европы. Но по причине того, что жена Хулагу Докуз-хатун была христианкой, он пощадил христиан и отнесся к ним с уважением, прежде невиданным для его соотечественников; при разрушении Алеппо и Багдада им сохранили жизнь и церкви; в своем опустошительном походе он не тронул Армению и Грузию и предоставил править там местным царям; он также защищал несториан и все христианские конфессии на Востоке, относясь к ним с уважением и даруя много привилегий, и даже велел поставить у себя в лагере часовню, где они свободно отправляли свой религиозный культ. Дойдя до самого Египта, где его дальнейшее продвижение было остановлено войсками мамлюков, которым тогда принадлежало это древнее царство, Хулагу выступил на Иерусалим с намерением вырвать город из рук сарацин и отдать его заботам и защите христиан; но его намерения изменились после известия о смерти Мункэ, убитого бомбой во время осады Хэчжоу в Китае в 1259 году, и он отправился на курултай, собираясь стать великим ханом; хотя из-за громадного расстояния, на котором он тогда находился от Каракорума, весть достигла его уже через год после события, и к тому времени, как он добрался до монгольской столицы, оказалось, что вместо него татары посадили на трон его брата Хубилая, и тогда Хулагу вернулся в Персию. Во время перевозки тела Мункэ к месту погребения ханов в горах монголы по своему варварскому обычаю, как и при погребении Чингисхана, убили по пути 20 тысяч человек.

За пять лет до этого францисканский монах Рубрук и его спутники с письмами от Людовика IX прошли через Крым, Дешт-и-Кипчак, Болгарию и Монголию, чтобы просить у хана разрешения проповедовать свои учения в подвластных ему государствах. Они дали точное описание Волги, Урала и холодной, пустынной страны за ним, где они встретили диких волов и лошадей и где, если сказать словами самого Рубрука, «там стоит столь сильный холод, что от него раскалываются камни и деревья». В шубах из овечь их шкур, в которые им пришлось облачиться, чтобы защититься от мороза, они влачили свой унылый путь по широким заснеженным равнинам, пока наконец, через полгода после отъезда из Сарая, не увидели перед собой башни и позолоченные минареты Каракорума. Первое здание, в которое они вошли, оказалось армянской церковью, увенчанной по обычаю крестом. Там они увидели монаха, который стоял перед великолепным алтарем, погруженный в молитву и размышление, а вокруг были иконы с изображением Спасителя, Богородицы и святого Иоанна, вышитые золотом и драгоценными камнями, и большой серебряный крест, усеянный рубинами и жемчугом. Монах сообщил миссионерам, что он давно жил отшельником в Святой земле и по божественному наущению решил отправиться в Татарию, чтобы обратить великого хана, которого он заверил, что если тот примет христианство, то весь мир поклонится ему и даже папа и король Франции признают его владычество.

Буддизм в то время находил множество приверженцев в Монголии, хотя в основном среди обычных солдат и народа, ибо вся татарская знать доверила воспитание детей несторианам, которые, чтобы заручиться благоволением и учениками в этой стране, рукополагали священниками простых детей, так что многие влиятельные и богатые монголы претендовали на священство. Вскоре после прибытия францисканцы получили аудиенцию Мункэ, но, перед тем как пропустить их в его дворец, их одежду строго обыскали, чтобы они не пронесли тайком яда или оружия, и у их толмача обнаружился нож, который ему пришлось оставить снаружи, чтобы быть допущенным к татарскому владыке. Он сидел в богатой меховой одежде на ложе посреди увешанной золотым сукном комнаты; рядом стояла жаровня с горящей полынью. На вид ему было лет сорок пять, он был широкоплеч, среднего роста. Его молодая и красивая жена сидела рядом вместе с их дочерью по имени Цирина, вокруг играло несколько маленьких детей. Хан приказал поставить перед гостями кумыс, рисовое пиво и медовуху, которыми он, по-видимому, щедро угощался, и, когда они пригубили напитков, завел разговор с их татарским толмачом. «[Я] не мог уловить ни одной цельной фразы, – говорит прямолинейный Рубрук, – из чего наверное узнал, что он был пьян. Да и сам Мангу-хан, как мне казалось, был в состоянии опьянения».

Великий хан и его семья посещали религиозные церемонии и службы в мусульманских, буддийских и христианских храмах; а однажды, когда Мункэ сидел с императрицей на позолоченном ложе против алтаря в несторианской церкви, он послал за Рубруком и его спутниками и пожелал, чтобы они спели ему латинский псалом, а сам тем временем с видимым интересом рассматривал их Библии и молитвенники. Но все же он не выказывал решительного предпочтения никакой отдельной вере, относясь одинаково к приверженцам каждой. «Хан не верит никому, – говорит Рубрук, – хотя все следуют за его двором, как мухи за медом, и он всем дарит, все считают себя его любимцами, и все предвещают ему благополучие». В то же время он был крайне суеверен, советовался с магами и предсказателями; любопытно, что одним из их способов вызывания духов было постукивание по столу, когда они делали вид, что получают ответы на вопросы, и объявляли их пророчествами и истиной. На Пасху он повелел, чтобы священники всех сект и конфессий его столицы собрались в назначенное время во дворце и каждый по очереди изложил свои доводы в пользу своей веры; а перед этим они должны были письменно изложить свое учение, и три его секретаря – мусульманин, буддист и христианин – выполняли роль третейских судей в этом богословском состязании. Перед началом дискуссии министр хана зачитал приказ своего господина, который под страхом смерти запрещал говорить едкие или оскорбительные для оппонентов слова. Собрание открыл китайский бонза, который бросил вызов францисканцам, потребовав доказать существование только одного верховного существа. Затем последовал горячий спор, в котором судьи высказались в пользу Рубрука, а мусульмане отказались вступать в диспут, сказав: «Мы признаем, что ваш закон истинен и что все, находящееся в Евангелии, – правда, поэтому мы не желаем иметь с вами о чем-нибудь прение», и после этого ораторы разошлись; а на следующий день император пожелал поговорить с Рубруком. «Мы, Моалы, – сказал он миссионеру, – верим, что существует только единый Бог, Которым мы живем и Которым умрем, и мы имеем к Нему открытое прямое сердце. Но как Бог дал руке различные пальцы, так Он дал людям различные пути. Вам Бог дал Писание, и вы, христиане, не храните его. Нам же Он дал гадателей, и мы исполняем то, что они говорят нам, и живем в мире». Затем он объявил, что миссионеры достаточно долго оставались в его империи и им пора подумать о возвращении домой. «Затем я вышел от лица его и после того не возвращался, – говорит Рубрук. – Если бы я, подобно Моисею, имел возможность делать знамения, может быть, он преклонился бы».

Некоторые авторы сообщали, что Мункэ впоследствии крестился, убежденный царем Армении Хетумом I, который в 1256 году приехал с мирным визитом к монгольскому двору; но точно неизвестно, исповедовал ли Мункэ христианскую веру, и через три года после этого события в сопровождении сыновей Батыя он присоединился к его армии в Китае, где его брат Хубилай уже вступил на свое поприще завоевателя. Через несколько месяцев император был смертельно ранен в Хэчжоу, и Хулагу, как старший из братьев, был избран ханом подавляющим большинством знати. Однако из-за огромного расстояния, на котором он находился от монгольской столицы, и насущной потребности в вожде для продолжения китайской войны военачальники и ханы через несколько месяцев единодушно высказались в пользу Хубилая, и посему, после обычных церемоний, он сел на императорский трон.

Оставив армию, чтобы отправиться в Монголию, Хулагу назначил главнокомандующим одного из своих генералов Китбуку и поручил ему завершить завоевание Палестины; но султан Египта, объединившись с силами Алеппо и христианами Акры, выступил на татарский лагерь на равнинах Тивериады[181] и, застав их врасплох, разгромил их армию в нескольких боях, в ходе которых сам Китбука и многие тысячи его воинов погибли, а его дети попали в плен. Эта победа произвела величайшую сенсацию по всему Востоку, где монголы считались непобедимыми, и, как только о ней объявили в Дамаске, мусульмане снова подняли голову и совершили самые чудовищные зверства над беззащитными христианами своего города, сожгли их церкви и жилища и перебили всех, кто не смог убежать; и этот переворот стал предвестником упадка Монгольской державы в Западной Азии, которая вскоре разделилась на отдельные государства – большие и грозные, но не столь великие, чтобы заставить трепетать всю Европу и Азию, как в те дни, когда они были нерушимо объединены под властью единого хана. Этот конфликт с сирийскими мусульманами заставил христиан искать союза с монголами для защиты от сарацин и турок; и по требованию Хулагу, который якобы обдумывал возможность крещения, император Михаил Палеолог отдал ему в жены дочь Марию и заключил с ним вечный мир. Но, прибыв в Кесарию в сопровождении антиохийского патриарха Евфимия, которому было поручено заботиться о ней, пока она не доедет до будущего супруга в Персии, она узнала о смерти Хулагу, но тем не менее продолжила путь; прибыв ко двору его сына и преемника Абаги, она вышла за этого молодого татарского хана вместо его отца, и таким образом впервые европейская принцесса стала хатун, то есть царицей монголов.

В 1265 году Хулагу умер в своем лагере в возрасте сорока восьми лет и был похоронен на острове посреди озера, а его главная жена Докуз-хатун, кереитская принцесса, сошла в могилу через несколько месяцев. Его правление отмечено покровительством, которое он оказывал литературе, механике и науке; он построил обсерваторию и гимназию в Тебризе на манер древнего Александрийского мусейона. Тем временем армии Хубилая расширили монгольские завоевания на самые дальние области Востока и Юга. Его рати и ужас перед его именем помогали ему установить владычество над Кореей, Тонкином, Кохинхиной, Пегу, Тибетом и Бенгалом, и в своих честолюбивых стремлениях он даже вознамерился подчинить легендарные японские острова; но снаряженный для этой цели флот[182] дважды был сметен штормами в бурных морях, омывающих берега Японии, и сотня тысяч монголов и китайцев погибла в этой провальной экспедиции. Плавания, которые совершил его флот из тысячи кораблей по Индийскому океану, оказались более успешными; они пересекли линию равноденствий и наполнили свои суда добычей и плодами с Борнео и соседних островов, плодородных и благоухающих; и ханский двор в Пекине, который он основал, отличался величайшим блеском и великолепием, и хан обеспечил верность своему трону и правительству тем, что восстановил древние уставы и законы, отмененные и искорененные династией маньчжурских узурпаторов, а также тем, что уважал и усваивал местные обычаи и предрассудки[183]. Он ввел практику, общепринятую ныне у китайских императоров, раз в год молиться у могил их предков и воздавал величайшие почести и награды за свершения в науках и учености. По его приказу был собран первый комплект китайских математических инструментов, и он же впервые назначил праздникам и годовщинам конкретные дни года; он же приказал составить алфавит для монголов, которые до того беспорядочно употребляли письмена завоеванных народов. Его правление, продлившееся тридцать три года, стало одним из самых прославленных в анналах Китая; и после смерти в 1292 году он оставил двадцать сыновей, большинство которых поставил правителями над провинциями своей империи, и его наследником стал внук Тимур, чей отец Чинким, старший сын Хубилая, должен был по велению хана стать его преемником, но, к его величайшему горю, умер прежде него. При Тимуре китайские монголы почти отделились от ханов Востока, которые, поколебавшись между христианством, иудаизмом и исламом, наконец провозгласили своей верой ислам; тогда как правители Китая, к неудовлетворению подданных – последователей философии Конфуция, придерживались культа тибетских лам, хотя иногда по-прежнему издавали законы и указы монгольским ханам вплоть до самой Руси и Дешт-и-Кипчака. Но эта ветвь татарского народа недолго правила китайцами; через полтора века после смерти великого Чингисхана его потомки, известные в китайских анналах как династия Юань, среди услад и роскоши Пекина на плодородной земле Китая утратили свои воинственные склонности и, подобно маньчжурам, стали мягкими, праздными и изнеженными и в результате восстания Красных повязок под предводительством Хунъу, или Чжу Юаньчжана, поднявшегося от прислужника в буддийском монастыре до императора, были изгнаны из Поднебесной империи. В 1636 году китайцев снова покорили маньчжуры, их старинные враги, к которым вернулась энергия в суровом воздухе севера, и они, как прежде, прорвались за великую стену в Пекин; и последнего императора местной династии Чунчжэня, повесившегося на дереве во дворцовом саду, чтобы не попасть в руки захватчиков, сменил на троне главнокомандующий армией врага, чья династия с тех пор носила императорский венец Китая.

Но правители династии Юань, то есть Чингисиды, прославились в истории китайского народа как никто другой. Китайцы по сию пору называют ее святой и, несмотря на иноземное происхождение, по-прежнему вспоминают ее с благосклонностью и сожалением.

Пока его соотечественники расширяли завоевания и консолидировали мощь в Азии, Бату упрочил свою империю в России и Крыму, где основал множество городов и деревень, в частности Новую Казань и Бахчисарай, ныне столицу и практически единственный город, которым полностью владеют крымские татары, а в то время, когда Таврида сохраняла независимость, он был резиденцией их ханов. В 1255 году Бату снарядил мощное войско, которым командовал лично, и приготовился идти на владения греческого императора с намерением напасть на сам Константинополь; но, не успев далеко уйти, он заболел и умер на берегах Волги, как утверждали некоторые тогдашние авторы, от яда, оставив множество сыновей, из которых два – старший Сартак и младший Улагчи – по очереди сменили его на престоле. Поскольку оба умерли, процарствовав всего несколько месяцев, их дядя Берке низложил второго и третьего сына своего брата и, выгнав их из страны, в 1257 году стал правителем Дешт-и-Кипчака.

Новый хан, который первым из своего рода принял веру Мухаммеда, после пришествия к власти приказал всем своим подданным принять ислам под страхом смерти и проехал по всей Руси до самого Новгорода, чтобы провести в жизнь свой фанатичный указ; однако народ с таким упорством сопротивлялся этому повелению, что он в конце концов смягчил кару; Берке сместил двух князей – Романа Рязанского и Михаила Черниговского – и приказал казнить их вместе с несколькими боярами у себя в лагере, а затем приказал провести общую перепись земли и населения России с целью взимания подушевой подати и постановил, что ее величина будет удвоена для всех крестьян, которые будут упорствовать и держаться веры своих предков. Их зачислили в христиане, от этого слова и происходит само наименование русских крестьян; но при этом русскую церковь избавили от всяких поборов, ведь, чтобы заручиться содействием этой могущественной силы, ханы обычно старались задобрить священников, давая им множество привилегий, и всегда поддерживали то влияние, которое они оказывали на государство и народ. Татары также ввели наказание кнутом, почтовые станции для путников, которые с тех пор были удобно и систематически организованы в России, службу курьеров и гонцов и пересылку писем с оплатой согласно весу. Счеты – устройство, похожее на китайское, которое повсеместно применялось в Польше и России, – тоже привезли монголы из Азии, где они были известны еще за четыреста лет до Рождества Христова.

В 1260 году Берке собрал силы для нового вторжения на Запад и во второй раз предал Польшу огню и мечу; он написал королю Венгрии Беле, предлагая союз и мир. Его послы от имени хана предложили королю объединить семьи и интересы, поженив их детей; в таком случае монголы обязуются уважать венгерские границы, не вторгаться в нее и не облагать данью, при условии что сын короля приведет с собой венгерские войска, которые в награду получат пятую часть добычи как союзники татар. В случае отказа от этих условий Берке угрожал Венгрии полным уничтожением, ее городам – пожаром, а народу – побоищем и рабством. В такой крайности венгерский монарх обратился за советом и помощью к папе Александру IV, напомнив ему, что Григорий IX оставил его королевство на милость монголов и что кардиналы, выбирая нового понтифика, поставили условием, что он изгонит варваров из Европы. В ответ Александр выразил свое изумление тем, что христианский правитель может хоть на миг задуматься о принятии условий, которые предложил ему Берке. «Сын мой, – отвечал папа, – с ужасом отвратись от мысли замарать стыдом блеск твоего достоинства и запятнать вечным позором красоту правления». Но этот совет, как видно, был единственной помощью, которую папа смог оказать несчастному королю, и Беле, пожалуй, пришлось бы или отречься от трона, или без оговорок и колебаний согласиться на условия надменного татарина, если бы Берке не посчитал Чехию более выгодной союзницей; он разграбил Сандомир и покрыл Польшу пепелищами и руинами, но страшные новости с востока призвали его с войском в Дешт-и-Кипчак. Монголы на Руси уже несколько лет соперничали с Хулагу, который управлял Хорасаном и недавно объединился с христианами Азии и греческим монархом; и в 1250 году хан отправил против персидского правителя Ногая, способного военачальника и близкого родственника Берке. Враждующие армии столкнулись друг с другом на берегу Терека у подножия Кавказа 19 января 1263 года; и после ожесточенной битвы, которая в конце концов окончилась полным разгромом дешт-и-кипчакской армии, почти все уцелевшие и обращенные в бегство утонули подо льдом в реке, по которой они пытались убежать; и новость об этом бедствии достигла ушей Берке, в то время как он продолжал свое победоносное продвижение на Западе, и заставила поспешно вернуться и отправиться с войском в Персию, чтобы отомстить за разгром и гибель воинов и полководцев; и по этой причине он на некоторое время оставил свои планы по завоеванию и опустошению Европы. 

Греческая и русская церкви

Греческая и римская церкви в конце концов разделились после веков взаимной ненависти и споров. Это произошло в 1055 году, в понтификат Льва IX. Патриарх Константинопольский лишь номинально подчинялся папе со времен Фотия, то есть с IX века; и Константинопольский синод, состоявшийся в 869 году, был последним, который признала церковь Запада. Греки хвалились превосходством своей учености, светской и духовной, а также тем, что именно они проводили семь Вселенских соборов, и отказывались признавать новшества, которые постоянно вводили латиняне, осудив изменения в Никейском Символе веры, сделанные поместными соборами Франции и Испании, как ересь, а простирание ниц перед образами святых – как идолопоклонство. Среди бесчисленных спорных вопросов были такие, как использование квасного или неквасного хлеба на причастии, причастие и хлебом, и вином для мирян, разрешенное у православных, безбрачие священников и слишком нестрогое соблюдение Великого поста католиками, которые допускали употребление сыра и молока, а также разрешали не поститься старикам и больным. Кроме того, греки, как и евреи, воздерживались от удавленины и крови, каковое правило не соблюдалось в римской церкви. В конце концов легаты, посланные Львом IX для увещевания греческого патриарха Михаила Керулария, объявили его отлученным и наложили анафему на алтарь Святой Софии, тем самым осудив весь греческий народ и его священников на вечную кару, отряхнули пыль города со своих ног и вернулись в Рим. Патриархи Александрии, Антиохии и Иерусалима, хотя и осудили католический Символ веры, в то же время попытались отмежеваться и от греков, но те заручились сердечной поддержкой русских и болгар, своих прозелитов, а кроме того, еще и чехи некоторое время придерживались восточной веры. Русская церковь, строго следуя учению Константинополя, разделила свое священство на два: черное, то есть монашеское, и белое, то есть мирское. Вторым дозволялось жениться один раз, но только на девственнице и до рукоположения. Это приходские священники, тогда как епископы и более высокие сановники церкви избирались только из монахов. Должность священника долгое время была наследственной. В дальних уголках России можно было встретить отшельников, чье служение осуждалось латинской церковью. В православной церкви существовало множество схизматиков, причем некоторые из них разрешали многоженство и следовали многим заповедям Моисея и Мухаммеда. Греческая церковь, не признавая чистилища, верит, что душа может порой посещать свои прежние жилища на земле, и потому допускает действенность молитвы за покойных. Ее приверженцы практикуют исповедь, признают Афанасьевский Символ веры и совершают литургию Василия Великого; осуждая изображения, они при этом широко используют в отправлении культа священные образа. Их великолепно украшенные церкви строятся алтарем на восток, в центре которого стоит высокий престол; от прихожан алтарь закрыт перегородкой, которая называется иконостасом. У них нет ни боковых часовен, ни нефов, а те, кто хочет стать священником, с рождения не стригут волос и не бреют бороды. Они соблюдают четыре поста в год, не считая каждой среды и пятницы, когда воздерживаются от всякой животной пищи – даже сахар до появления свекольного был запрещен потому, что его очищают углем из бычьих костей. У них также множество праздников, главные из которых Масленица и Пасха; общепризнан догмат о предопределении, как у последователей Мухаммеда. В России множество всевозможных монастырских заведений принадлежали как официальной церкви, так и многим раскольническим сектам; и некоторые из них практиковали самые строгие наказания, часто даже самоубийства голодом или самосожжением, опираясь в своем учении на стихи из Евангелия: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее».


Глава 4.

Правление Александра Невского. Восстание Ногая. Монголы в Персии. Абага. Аргун. Поездка китайской принцессы в Персию. Казань

После смерти Ярослава все его сыновья получили приказ великого хана Гуюка в течение года явиться к его двору в Золотой Орде, чтобы татарский монарх выбрал из них преемника на престоле их отца. Молодые князья сразу же отправились в Орду с блестящими дружинами, для снаряжения которых им пришлось истощить свои сокровищницы, и всевозможными дарами, чтобы задобрить хана. Не поехал только Александр, старший сын Ярослава, который некоторое время правил в Новгороде и тем самым не был даже номинальным вассалом татар. После междуцарствия, длившегося почти два года и вызванного отчасти тем, что им пришлось долго ехать до Монголии, и отчасти промедлением императора, не торопившегося принять решение, на владимирский престол взошел Михаил Ярославич Хоробрит в качестве великого князя. Ему в то время было девятнадцать лет, но его правление закончилось очень скоро, всего через несколько месяцев, поскольку он погиб в бою с литовцами, которые вторглись в его владения и принялись их разорять. Перед этим событием хан Бату, недовольный независимым положением Новгорода, велел доставить Александру такое послание: «Князь Новгородский, разве тебе не известно, что Бог дал мне в повиновение множество народов? Ты ли один будешь независимым? Если правишь в мире, немедленно явись ко мне в шатер и там увидишь силу и славу монголов», и Александр в исполнение этого приказа отправился со своим братом Андреем в Сарай. Там, получив известие о разгроме и смерти Изяслава, они оба поехали в Каракорум, где хан встретил их с большим почетом и обходительностью и объявил новгородскому князю, что слышал много похвал в его адрес, но слухи далеко не передают всей истины, также он отдал ему в управление важное Киевское княжество, а Андрею вверил княжество Суздальское и титул великого князя. Братья вернулись к себе во владения; но в 1215 году[184] Андрей, устав от рабского положения своей страны и народа, поднял оружие против татарских владык и попытался изгнать их из империи. Последовала яростная и кровопролитная битва, которую русские проиграли; и князь, которому брат отказал в убежище в Новгороде, бежал в Швецию, где и умер в 1276 году в возрасте 54 лет[185]; а Александр, второй раз побывав в Каракоруме в 1252 году, получил от хана официальную грамоту на трон России.

Этот князь родился в Новгороде 30 мая 1221 года и после смерти старшего брата Федора в 1232 стал наследником престола. После вторжения на Руси хана Бату и после разграбления и разрушения Владимира отец Александра Ярослав, отдав княжество в руки сына, явился в лагерь Бату с богатыми дарами в качестве выкупа за свою жизнь и княжество и вручил их татарскому вождю, обещав хранить верность и покорность, а в обмен на свободу, как уже говорилось выше, получил Владимирское княжество. Однако папа Григорий IX призвал всю Европу взять оружие против монголов и их приспешников; и пока монголы на юге разоряли Киев и Польшу огнем и мечом, тевтонские рыцари, обосновавшиеся в Эстонии и Ливонии, под предводительством своего гроссмейстера Германа фон Балка выступили на Псков, один из немногих городов в империи, которые пощадили татары, и после недолгой осады штурмовали город. В то же время шведский король Эрик XII отправил большой флот из шведов, норвежцев и финляндцев к устью Невы, где 15 июля 1240 года среди болот, на которых теперь стоит Санкт-Петербург, а тогда бродили непотревоженные волки и медведи, единственные тамошние обитатели, их атаковал и полностью разгромил Александр, который получил в честь этой победы прозвище Невский[186], и сразу же отправился освобождать Псков. Ему удалось выгнать тевтонских рыцарей из города, но зимой ему пришлось распустить армию из-за трудностей с фуражом и плохого состояния дорог, которые мешали подвозить провизию издалека; а весной враг с новыми силами подошел к Новгороду на расстояние 30 километров. Поспешно собрав небольшое войско, князь повел их на неприятельские войска, которые встретил у Чудского озера и полностью разгромил на его льду 5 апреля 1241 года, причем погибло четыреста рыцарей и пятьдесят попали в плен. Князь простил всех захваченных в бою немцев, но, считая жителей Эстонии, которая платила Новгороду дань, своими подданными и, следовательно, мятежниками, он велел повесить всех до единого эстонцев, будь то рыцари или рядовые, и построил несколько крепостей на Неве для отражения будущих атак шведов. Однако он правил слишком своевольно и деспотично, чтобы снискать расположение вольнолюбивых новгородцев, которые восстали против него и выгнали из города, так что ему пришлось уйти во Владимир, где он пытался добыть у своего отца дружину достаточную, чтобы обуздать своих мятежных подданных. Но Ярослав отказал ему в этой просьбе и доверил править более незначительным Переяславским княжеством, а своего второго сына Андрея поставил княжить недовольными новгородцами, и те на некоторое время покорились его более умеренному правлению. Однако вскоре на них снова напали датчане, и новый князь оказался совершенно не способен их отразить; в конце концов, доведенные до отчаяния, новгородцы отправили посланцев к Александру и смиренно упросили его вернуться. Но он надменно напомнил им о том, как неблагодарно они к нему отнеслись, и с негодованием отказался; и подавленные горожане, не имея умелого полководца, который возглавил бы их в борьбе с врагом, послали к нему еще одну депутацию во главе с архиепископом, умоляя передумать и все же прийти к ним на помощь. Александр не остался глух к увещеваниям архиепископа и его рассказу об опасностях, грозящих княжеству. Вернувшись, Александр возглавил новгородское войско, с которым пошел в Ливонию и разгромил объединенные силы рыцарей, датчан и литовцев, заставив их просить мира. В 1247 году, по приказу хана, он посетил Каракорум, но после назначения его брата великим князем вернулся в Новгород, где принял при своем дворе посольство кардиналов, которые в русских летописях называются Гальдом и Гемонтом. Их прислал папа Иннокентий IV с письмом от 23 января 1248 года, в котором он уговаривал Александра присоединить русскую церковь к западной Римско-католической. Если он согласится на это, говорилось дальше, и признает главенство римского папы, то сможет объединиться с войсками других народов Европы в общем священном походе на татар. В то время патриархи константинопольские находились в изгнании в Никее, и сан митрополита Руси пустовал с момента разрушения Киева; но тем не менее Александр отказался выполнить требования папы, и послы, которые до того посетили князей Галича и Лодомерского с тем же поручением, отправились из Новгорода в Литву, где уговорили великого князя Миндовга отвергнуть идолов и принять христианскую веру. Он согласился в надежде получить помощь христиан, но, обнаружив, что общей веры недостаточно, чтобы защитить его от нападений тевтонских рыцарей, в конце концов отрекся от новой религии и стал злейшим врагом христианства.

Вскоре после отбытия послов Александр вторгся в Финляндию и, разгромив шведов в яростной битве, обложил страну данью. В этих и всех остальных битвах, где сражались дружины Новгорода, Киева и Полоцка, они бились с именем святой Софии на устах, поскольку именно ей были посвящены главные соборы в этих городах; а войска Владимира, Ростова, Смоленска и Москвы бились во имя Богоматери или Святой Троицы. Древние князья Руси после обращения в греческую религию взяли своим гербом три круга в треугольнике, в одном из которых написана Троица, во втором – имя правящего князя, а в третьем – его титулы.

Признание Даниилом Галицким главенства римской церкви было лишь временной уловкой, ибо, узнав, что Иннокентий совершенно не в состоянии оказать никакой помощи в борьбе с монголами, притом что под предлогом изгнания нечестивых захватчиков его владения постоянно разоряют поляки, венгры и чехи, чьи грабежи были немногим лучше хищнических набегов татар, он решил примириться с константинопольской церковью и другими князьями Руси и, послав местного священника Кирилла к изгнанному патриарху в Никею, попросил назначить его посланца киевским митрополитом. Патриарх с радостью принял заблудшего сына и выполнил его желание. Кирилл митрополитом вернулся на Русь и проехал по всей империи, восстанавливая разрушенные церкви и назначая епископов во многие пустовавшие епархии. Один из назначенных им епископов – Феогност – впоследствии отправился с тайным посольством в Рим по поручению Менгу-Тимура, преемника хана Берке.

В 1253 году, по возвращении Александра из второго путешествия в Каракорум, на некотором расстоянии от своего нового Владимирского княжества его встретило шествие с Кириллом во главе, который поздравил князя с возвышением; перенеся свой престол во Владимир, Александр поставил править Новгородом своего сына Василия. Но когда Берке обложил всю Русь данью, в том же году, когда китайские монголы обложили данью Поднебесную, новгородцы восстали против своих безжалостных притеснителей и выгнали всех сборщиков дани и ханские гарнизоны. Тогда Александр лично выступил против них с войском из Владимира и подавил восстание. Его сын бежал в Псков, и великий князь, боясь поставить себя под удар в глазах бояр милостью к мятежникам, велел казнить всех восставших горожан с величайшей суровостью, а зачинщиков ослепить и вырвать им ноздри; и такой жестокостью и раболепием вернул себе и своей семье благоволение хана, который был готов при малейшем признаке непокорности вторгнуться на Русь со своими ордами и снова превратить ее в бесплодное пепелище. В то же время Менгу издал указ о том, что всякий русский, который будет не в состоянии заплатить за себя обременительную дань, должен быть продан в рабство. Строгое соблюдение этого указа погрузило империю в неописуемые беды; и в 1260 году разразилось новое восстание против татарской власти, в ходе которого русские расправились почти со всеми монгольскими откупщиками дани. Великий князь снова усмирил мятеж, но он столь разгневал императора монголов, что Александру, дабы очиститься от всех подозрений в каком-либо потворстве или поощрении этого нового восстания своих недовольных подданных, пришлось снова приехать в Орду и принести новую присягу верности Хубилаю, который незадолго до того сменил своего брата, императора Мункэ. Но на обратном пути он заболел, как и его отец, и умер, как полагали, от яда, и, по тогдашнему обыкновению России, на смертном одре он принял монашеский постриг. Александр был женат на дочери полоцкого князя и имел от нее четверых сыновей: Василия, Дмитрия, Андрея и Даниила; он скончался 14 ноября 1263 года, и его останки были погребены в Богородице-Рождественском монастыре во Владимире, где после причисления его к лику святых несколько лет спустя его могилу ежегодно посещали многие паломники. Спустя почти четыреста пятьдесят лет после его смерти Петр Великий, чтобы примирить подданных со своей недавно основанной столицей Санкт-Петербургом, приказал перенести останки Александра с клязьминских берегов на невские и положить в великолепную гробницу в Александро-Невском монастыре, где они остаются по сию пору, а также учредил орден, названный его именем. Александра сменил его брат Ярослав, князь Тверской.

Из-за ущерба, нанесенного торговле и процветанию Новгорода законом, осуждающим всех ее граждан, неспособных выплатить дань, на рабство или смерть, в Дешт-и-Кипчак к Менгу-Тимуру, который в 1266 году сменил хана Берке, отправилась депутация немецких купцов из Любека и других ганзейских городов, которые давно сотрудничали с Новгородом ради общей коммерческой выгоды. Они добрались до монгольского лагеря в 1269 году, но их доводы не возымели особого действия. Менгу-Тимур умер в 1283 году, и его сменил Туда-Менгу, который правил несколько месяцев, но был свергнут Тула-Бугой, и этот хан по примеру Бату и Берке снова вторгся в Европу. Разорив Венгрию и Польшу, он угрожал Германии своим нашествием, но поддерживал дружественные дипломатические отношения с Францией; и после его смерти около 1290 года правителем Дешт-и-Кипчака стал Тохта-хан при поддержке своего влиятельного беклярбека Ногая и женился на внебрачной дочери константинопольского императора Андроника. Какое-то время Ногаю принадлежала полная власть над Дешт-и-Кипчаком, а хан был простым орудием в его руках; наконец среди его сыновей, занимавших высокие и важные посты в государстве, возник спор, и они совершили государственный переворот; Ногай покинул столицу своего неблагодарного хана в сопровождении нескольких монгольских племен, чьи потомки увековечили в своем названии имя старинного вождя и образовали государство из палаток и стоянок, простершееся в степях севернее Крыма от Дона до Дуная, и там, на этих песчаных пустошах Ногай правил независимо как суверенный деспот. Как правитель Тохта оказался терпимее и благосклоннее, чем его предшественники, и он ввел в обращение на Руси бумажные деньги – древнее изобретение, которое впоследствии монголы возродили в Персии за многие годы до того, как оно стало известно или вошло в употребление в Европе. Отказавшись от религии Мухаммеда, он вернулся к старинному культу огня и поклонялся солнцу и звездам, но при этом допускал свободу вероисповедания, и после его смерти в 1313 году он был искренне оплакан своим народом как добрый и мудрый владыка. Его сыну и преемнику хану Узбеку тогда исполнилось всего лишь тринадцать лет, и он не без труда установил свою власть; русские князья отказывались ему поклониться, пока несколькими проявлениями суровости он не заставил их призвать его владычество. Между тем Ногай скончался в 1295 году от раны, которую он получил в бою с войсками Дешт-и-Кипчака. После своего восстания он вторгся в Греческую империю, окружил силой в 20 тысяч татар фракийский замок, в котором находился сам император всего лишь с небольшой гвардией и несколькими приближенными, и ценой мира добился освобождения из плена своего союзника, турецкого правителя Аззадина, томившегося тогда в Константинополе, немалых сокровищ и дочери императора, которую отдали ему в жены; и с тех пор он стал ценным союзником и защитником византийских владений. Одновременное нападение египетского султана на царя Армении, вассала персидских монголов, а также на Антиохию, самое могущественное княжество крестоносцев на Востоке, объединило в общей войне с мусульманами Абагу, татарского хана Персии, и европейских христиан, в то время как правители Дешт-и-Кипчака объединились с мамлюками против своих братьев и единоверцев и отправили 300 тысяч всадников через Дербентский перевал к ним на помощь. Заключив договор с египетским султаном, они обязались вторгаться во владения Абаги каждый раз, когда он посягнет на территорию Египта. Но неудачный поход французского короля Людовика в 1270 году и его смерть вместе с войском от чумы, разразившейся в его лагере, на песчаных берегах Туниса лишили крестоносцев, энтузиазм которых уже давно сходил на нет, их самого горячего и могущественного вождя; и возвращение на родину Эдуарда, старшего сына английского короля, чей трон он вскоре унаследовал, разрушил коалицию монголов и европейских государей, которая всегда существовала лишь в теории; хотя Абага предпринял еще одну попытку побудить Эдуарда заключить союз для истребления мусульман с лица земли. С этим замыслом он вместе со своим тестем, греческим императором Михаилом Палеологом отправил татарских послов к папе Клименту Х, королю Арагона и Валенсии Хайме, королю Наварры Теобальдо, королю Кастилии, королю Франции Филиппу I и королю Англии Эдуарду I. Но хотя все советовали ему не жалеть трудов ради искоренения власти, вероучения и даже самого имени сарацин, уверяя, что это угодно Небесам и этим он заслужит себе вечное спасение, все вышеперечисленные отказались присоединиться к нему в походе или рисковать гибелью новых кораблей и людей ради освобождения Святой земли. Так и закончился последний Крестовый поход, лихорадка народов, которая более двухсот лет будоражила Европу.

В 1282 году, когда Абага готовился начать еще одну войну с сарацинами, он скончался от яда, который на пиру поднес ему некий мусульманин, и его преемником стал его брат Текудер, который за несколько лет до того принял христианство и был крещен под именем Николай. В начале своего правления он выстроил множество церквей по всей Ассирии и Месопотамии и освободил епископов, священников и монастыри от налогов и податей; но впоследствии, перейдя в ислам, он взял имя Ахмед и начал жестокие гонения на христиан, обрекая всех, кто отказался отречься от своей веры, на изгнание, пытки или смерть, и, разрушив все их священные здания, угрожал стереть с лица земли всякий их след. Отказавшись от союза с Константинополем, он попытался заключить другой союз с султаном Египта, но тот, не доверяя ему и считая неискренним, отверг его притязания; цари Грузии и Армении забыли о преданности Персии; великий хан угрожал ему своим неудовольствием за то, что он стал единоверцем его самых заклятых врагов; и его племянник Ахмеда Аргун, сын Абаги, восстал против него и разгромил его в ожесточенном сражении, в котором взял в плен Ахмеда и приказал обезглавить его перед войском, а в 1284 году воссел на опустевший престол. Силы Аргуна в основном состояли из христиан, которых тогда были очень много в монгольских армиях; и рассказывают, что он украсил свои знамена и оружие знаком креста и велел отчеканить монеты в память о его победе, на которых с одной стороны было изображение Гроба Господня, а с другой – надпись «Во имя Святой Троицы». По своем восшествии на престол он провозгласил, что знатные роды прогнали Ахмеда за то, что он отказался от древних монгольских законов и принял веру арабов, неизвестную их предкам. Аргун обратился к великому хану ха правосудием для виновного правителя, и Хубилай одобрил его смещение и позволил знати посадить на его (Аргуна) на трон, чтобы управлять землей между Диджихуном и страной франков. Вскоре после этого события, расширив власть персидских монголов на Армению и грузинского царя Давида, женившегося на сестре Аргуна, которые прежде добились независимости от его предшественника, молодой хан попытался возобновить дипломатические переговоры с папой и другими государями Европы. Не обескураженный туманными и неуверенными ответами, которые он получил на предложения союза с христианами, в 1288 году он направил к Николаю IV нового посла в лице раббана Бар Саумы, монаха-уйгура, который сообщил римскому папе, что жена Аргуна Нукдан-хатун – христианка и что сам хан только и ждет того, чтобы тоже окреститься и вместе с армиями франков триумфально войти в город Иерусалим. Письмо Аргуна было написано на монгольском языке уйгурскими буквами и запечатано надписью, аналогичной надписи на императорской печати Китая. Папа переправил его французскому королю Филиппу Красивому, и с тех пор оно находилось, где остается и сейчас, в исторических архивах Франции. Однако хан не смог убедить ни одного из тогдашних европейских правителей, которые в то время вели войны друг с другом, присоединиться к очередному Крестовому походу; и по своему нерешительному и слабовольному характеру, а также испытывая немалый страх перед многочисленными мусульманами, заполонившими его двор и владения, он так и не посмел открыто исповедовать христианство, хотя, как и его отец, он совершал и участвовал во множестве его обрядов и ритуалов; и две его главных жены Нукдан-хатун и Урук-хатун, один из сыновей Харбенд, или Николай, а также многие из татарской знати в его столице Тебризе были окрещены татарами-кереитами и францисканскими монахами[187].

После смерти Нукдан-хатун и Урук-хатун Аргун направил посольство в Пекин, прося руки одной из многочисленных китайских принцесс; и хан Хубилай, который был двоюродным дедом персидского монарха, согласился на его просьбу и выбрал одну из своих внучек, прекрасную деву семнадцати лет, которая и отправилась в Персию с послами и блестящей свитой. Но из-за ожесточенной войны, разразившейся между двумя странами, через которые пролегал ее путь, она через несколько месяцев вынуждена была вернуться в Пекин, как раз в то самое время, когда знаменитый венецианский путешественник Марко Поло, командовавший китайским флотом, с которым он только что вернулся из плавания по Индийскому океану, предложил императору доставить принцессу в Персию морем. Этот совет настоятельно поддержали посланцы Аргуна, которые уже три года выполняли свою миссию и стремились вернуться на родину; Хубилай прислушался к их уговорам и велел снарядить для их сопровождения флотилию из четырнадцати великолепно отделанных и вооруженных кораблей, каждый с четырьмя мачтами[188] и девятью парусами и командой из двух-трех сотен человек, а командовать всей экспедицией поставил двух венецианских купцов – Никколо и Маттео, а также Марко, сына первого. Император снабдил адмиралов золотой табличкой, или царским пропуском, который разрешал им свободно и безопасно путешествовать по всем его владениям, охватывавшим большую часть земного шара, нежели у любого иного могущественного правителя древности или современности. Также он предоставил им через своих наместников и начальников все необходимое для обеспечения их людей. Флотилия отплыла из устья реки Байхэ, на которой стоит Пекин, в 1291 году и после трехлетнего плавания пристала в небольшой отдаленной гавани на северном берегу Суматры, где была вынуждена пробыть пять месяцев, до тех пор пока не установился муссон, чтобы донести ее через спокойный Бенгальский залив. Вокруг гавани были возведены укрепления, чтобы защитить свою жизнь и имущество, от нападений, как им казалось сначала, враждебных туземцев, жестоких и беспощадных дикарей. Но за этот период им удалось настолько договориться с ними, чтобы обеспечить себе регулярную поставку воды, плодов и продовольствия, которое туземцы ежедневно приносили в китайский лагерь; и Марко Поло осмотрел весь остров, посетив шесть из восьми областей, управлявшиеся восемью независимыми правителями. С Суматры флотилия отплыла к Андаманским островам, а оттуда путешественники направились к богатому и благоухающему острову Цейлон, а также посетили соседние берега Индии, где услышали об алмазных копях Голконды; и поскольку нерешительные китайские и монгольские моряки, по-видимому, редко отваживались далеко отходить от суши и заходили во все порты, которые миновали в путешествии, то их начальник оставил нам точное и подробное описание[189] туземцев и ремесел этих островов и стран, где они высаживались на своем пути.

От Коромандельского берега они отклонились на юг и посетили Мадагаскар и африканские побережья Занзибара и Аделя и, наконец, после восемнадцатимесячного плавания по индийским морям, достигли Ормуза в Персидском заливе, своего пункта назначения. С того дня, как они отправились в путь из китайской столицы, погибло шестьсот членов экипажа и пассажиров, двое из персидских посланцев и одна дама из свиты принцессы. Однако сразу же после высадки их достигла весть о том, что Аргун уже давно умер, еще до того, как флот отплыл из Пекина, и что бразды правления теперь в руках его брата Гайхату-хана, который подобно предшественнику Аргуна Ахмеду исповедует ислам; в то время как Газан-хан, сын покойного правителя, вместе с армией в 60 тысяч человек на находится у Дербендского перевала, то есть у Каспийских ворот, противостоя вторжению войск своего родственника Тохты, кипчакского хана[190].

Уцелевший посол и сопровождавшие принцессу трое венецианцев, намеревавшиеся вернуться в Китай этим путем, доставили ее к правителю, за которого она и вышла замуж по прибытии в лагерь; однако, услышав о смерти своего покровителя Хубилая, венецианцы решили вместо этого вернуться в родной город, которого они достигли в 1295 году после двадцатилетнего отсутствия. В том же году Гайхату, персидский хан, после позорного царствования в течение пяти лет, запятнанного всеми возможными пороками и бесчестьями, был убит монгольской знатью и придворными, и его сменил брат Байду-хан, человек незлой и благонамеренный, хотя и безрассудный и неосторожный государь. Запретив проповедовать религию ислама татарам и восстановив церкви и монастыри, он настроил против себя мусульман, которые изгнали его после нескольких месяцев правления и посадили на престол его племянника Газана при условии, что он перейдет в их веру; это условие он охотно выполнил и отрекся от христианства, которое он ранее исповедовал, после чего сразу же начались жестокие гонения на христиан. Их дома и церкви были разрушены или отданы на разграбление, и их враги-мусульмане, которые с тех самых пор, как овладели Персией, стремились монопольно обращать в свою веру монголов и главных сановников государства по причине безразличия и религиозных колебаний ханов, теперь одержали верх, а христиане подвергались поношениям или погибали по приказу их недругов всякий раз, когда осмеливались появиться на людях. Останки священников и патриархов были вырыты с кладбищ и из могил, в которых покоились, и брошены прямо на улицы; и с 1296 по 1298 год против христиан творились чудовищные зверства на всей территории Персии, особенно в городах Эрбиле, Тебризе, Мосуле и Багдаде, как вдруг преследование внезапно прекратилось из-за повторного вероотступничества и обращения хана. Как правило, это объясняют влиянием одной из его жен, дочери царя Армении – единственной подвластной Персии страны, где христиан оставили в покое; и она, отличаясь великим благочестием и необычайной красотой, как рассказывают, уговорила супруга вновь вернуться в лоно христианства, хотя церковные хроники того времени[191] говорят, что успеху ее увещаний способствовало удивительное чудо: один из его сыновей после крещения превратился из безобразного в красивейшего младенца.

Затем Газан заключил союз со своим тестем, царем Армении, для борьбы с аль-Маликом ан-Насиром, султаном Египта, и, на время сдержав быстро растущую силу турок-османов, он выступил на Дамаск, который его войска после короткой осады взяли штурмом и разграбили и, разорив всю Сирию, атаковали объединенные армии мамлюков и сарацин на песчаных равнинах Иудеи, где, по мнению современного историка, 100 тысяч сарацин полегли на поле боя. Эта победа персидского хана отдала сам Иерусалим на милость татар, которые вошли в него вместе с христианским царем Армении, и впервые в течение многих лет христиане открыто отпраздновали Пасху в Святом граде. Война между монголами и мусульманами продолжалась еще несколько лет, и успехи заставили Газана снова обратиться с предложением общего Крестового похода к знати и государям Европы; но еще до того, как послы, отправленные им в Англию к Эдуарду и к Филиппу во Францию, вернулись к его двору с каким-либо ответом, его войска понесли тяжелые поражения и потери; и одержанная мусульманами победа, заставившая Газана отступить за Евфрат, настолько овладела его разумом, что вызвала болезнь, которая и привела к его смерти в 1302 году. Его преемник с переменным успехом пытался сдержать вторжение турок в Вифинию, но род Чингисхана прервался в Персии в 1335 году, и империя разделилась между многочисленными мусульманскими вождями, которые лишь недолго оставались у власти и в конечном счете были завоеваны и свергнуты победоносной армией Тамерлана. Монгольские императоры и ханы в разное время отправили двадцать послов во Францию, Англию, Германию, Италию и Испанию, чтобы воззвать к поникшему рвению их государей в деле сошедших на нет Крестовых походов и убедить их объединить силы с армиями татар ради изгнания мусульман из Палестины. Но все было напрасно, хотя общение между ними все же принесло некоторые плоды, поскольку более близко познакомило Восток и Запад и привело к тому, что некоторые искусства и нововведения, в то время известные лишь народам Азии, были ввезены монгольскими посланцами в Европу. Среди них можно упомянуть гравюры на дереве и карточные игры, изобретенные в Китае, и некий мастер-татарин занимался изготовлением шлемов для воинов Филиппа Красивого.

В 1294 году, по приказу Газан-хана, несколько монгольских и персидских авторов собрали все истории и предания о его великом прадеде Чингисхане, которые затем записал его визирь Рашид ад-Дин Фазлуллах на персидском языке.


Глава 5.

Продолжение истории России. Княжения Ярослава, Дмитрия и Андрея. Литва. Генуэзские колонии. Узбек-хан. Казни Михаила, Дмитрия и Александра. Иван Калита

Через несколько лет после смерти Александра между новгородцами и их князем возникли новые разногласия; отказавшись признать главенство его брата Ярослава, человека сурового нрава и чрезвычайно непопулярного среди подданных, они вынудили его бежать из Новгорода, после чего он долго оставался в изгнании. Наконец примирение было достигнуто благодаря настойчивым усилиям митрополита Кирилла, который пригрозил Новгороду и его народу отлучением от церкви, если они не вернут своего государя. Кирилл был последним русским митрополитом, похороненным в монастыре прежней столицы – Киева, который теперь уже в течение некоторого времени был включен в Галицкое княжество.

Ярослав умер вскоре после возвращения в 1271 году, оставив двоих сыновей: Михаила, князя Тверского, и Владимира, который впоследствии сражался с внуками Даниила за галицкий венец; и хан назначил его преемником на престоле младшего брата Василия. Княжение Василия Ярославича продолжалось всего несколько лет и не было отмечено никакими важными событиями, но после его смерти снова повторились столь частые для Руси сцены, подробности которых лишь утомительны и гнусны, когда князья, не заботясь ни о чем, кроме собственного корыстолюбия и возвышения, безрассудно обрушивают на свою страну и народ бич междоусобной войны. В 1276 году Василия сменил его племянник Дмитрий, сын Александра, которому к моменту смерти отца исполнилось тринадцать лет; и началась между новым правителем и его братом Андреем страшная вражда, и Андрей дважды выгонял брата из его владений и призывал к себе на помощь большое монгольское войско. После таких событий поляки, венгры и силы галицкого князя вошли в Россию, чтобы противостоять их нашествию и обеспечить мир и спокойствие своих государств, которые оказались бы в большой опасности со стороны очередного татарина, вторгнувшегося в Московию, и восстановили Дмитрия в его княжестве. Но в 1294 году несчастный князь снова был свергнут своим братом и умер в том же году в Волоколамске в возрасте сорока четырех лет, и Андрей воцарился на престоле до 1304 года. Тогда, почувствовав приближение смерти, он постригся в монахи и через несколько дней умер схимником в монастыре, куда велел себя перевезти. Его сменил брат Даниил, московский князь. В этот период по причине привилегий, которые татары предоставляли монахам, и защиты, которую давали монастыри от угнетения и раздора, царивших по всей империи, каждый год слабые, робкие и беспомощные из бояр, простых людей и женщин всех возрастов и положений стекались в монастыри и надевали монашеский клобук, ибо священники и религиозные общины обычно пользовались особой благосклонностью монголов; и в 1313 году хан, проезжая по Руси, не только с величайшим уважением отнесся к митрополиту, но даже просил его молиться за себя.

Миндовг, великий князь Литовский, который, рассчитывая на помощь римского папы в борьбе с татарами и неприкосновенность от набегов ливонских рыцарей, принял христианство и женился на дочери Даниила Галицкого, но, видя, что его надежды не оправдались, вернулся к прежнему идолопоклонству. Миндовга сменил его сын Войшелг, который после недолгого правления ушел в монастырь и завещал свои владения родственнику Юрию, или Георгию, Галицкому[192]. Но литовский вождь Гедимин в начале XIII века закрепился в Вильне и вырвал Киев и окружающие области из рук Андрея и Льва, сыновей Юрия, после чего распространил свою власть вплоть до западных районов Крыма, где он сровнял Херсон с землей и уничтожил на полуострове последние поселения греков, в то время как в 1340 году польский король также захватил западные области Галицкого княжества и присоединил его к своим владениям, и местные жители постепенно сменили греческую церковь Римско-католической, чья религия была государственной в Польше. Литовцы еще несколько лет оставались язычниками; они поклонялись огню, солнцу, луне, звездам и змеям, а их последняя священная роща простояла в Жемайтии до 1430 года.

В то время как хан Дешт-и-Кипчака из его столицы Сарая управлял через своих эмиссаров всей Русью и навязывал ей свои законы, в северной части империи по причине суровости климата и более плотной заселенности монголы находились в небольшом количестве и не располагали крупными силами; однако на юге, где степи и травянистые равнины напоминали родные им пустыни Центральной Азии, монголы распространялись по всей стране и, подступив к Крыму, столкнулись на берегах Эвксина с храбрыми генуэзскими купцами за обладание морскими портами. Эти первопроходцы в Средние века и до тех пор, пока их войны с могущественной царицей Адриатики существенно не ослабили мощь обеих республик и их не затмили мореходы Португалии и Испании с их превосходящей наукой и предприимчивостью, долго боролись с Венецией за звание владык морей и монополию на международную торговлю и до нашествия монголов в Европу владели гаванью в Солдайе, за которую они платили дань половцам. Греки отдали им пригород Константинополя Галату, который стал центром торговли и коммерции и служил связующим звеном между их родиной и этим отдаленным портом, а также еще несколькими на черкесском побережье, откуда они вели торговлю с Россией и Персией и даже с далекой Индией и еще более далекими странами Востока. После вторжения татар в 1226 году, когда они вынудили половцев отступить в Молдавию, генуэзцы были изгнаны из Крыма; но в 1280 году они атаковали и захватили Кафу, нынешнюю Феодосию, где основали колонию и в конечном счете вернули себе Солдайю, а Керченским полуостровом в то время владели черкесы. Зерно с тех же полей Тавриды, которое заполняло афинские хранилища во времена Мильтиада и Солона, теперь разносил по Средиземному морю флот из четырехсот торговых кораблей, снабжая города Греции, республики Италии и Тунис, а генуэзские колонисты поддерживали посредством караванов регулярное сообщение с Хорезмом, откуда сухопутным путем, а также по Оксу и Каспию получали товары из Китая, золото и алмазы Голконды из Индии, слоновую кость и пряности с Цейлона, шелк, камфору и рис из Поднебесной. Их торговля русскими и черкесскими пленниками дала султанам Египта грозный корпус мамлюков, а через несколько лет египетский султан Бейбарс, сам бывший татарский раб, получил от наследников Чингисхана разрешение построить великолепную мечеть в столице Крыма.

Татары, найдя Кафу удобным рынком для торговли бесчисленными рабами, захваченными в Польше и России, предоставили генуэзцам мирно владеть этим портом, и по договору от 7 августа 1333 года, впервые заключенному для обеспечения коммерческих интересов между какими-либо монгольскими и европейскими народами, Узбек – хан Дешт-и-Кипчака предоставил венецианцам, основавшим небольшую колонию на полуострове Тамань и Азовском море, значительные торговые преимущества. Спустя более ста лет, когда Русь уже давно уже освободилась от Дешт-и-Кипчака, крымский хан совершил внезапный набег на Москву, которую он разорил и сжег; и, угнав в плен 300 тысяч русских, он продал их всех в турецкое рабство в Кафе.

В это время Литва была одним из самых могущественных русских государств; Польша также усиливала свое влияние на Западе; Новгород и Псков снова освободились от власти великих князей Владимирских, но Гедимин силой оружия заставил их признать литовское господство; и Даниил Александрович перенес столицу великих князей Руси из Владимирского княжества в свой первоначальный удел, и Москва отныне стала столицей его владений, которые в то время начали приобретать известность как Великое княжество Московское, или Московия. Он построил Кремль и окружил весь город деревянными укреплениями, а также воздвиг Даниловский монастырь, где в 1307 году постригся в монахи и вскоре скончался, и на престоле его сменил сын Георгий, или Юрий, которому в то время было двадцать шесть лет.

Хан Узбек, Гийас ад-Дин Мухаммед, сменивший своего дядю Тохту в качестве главы Дешт-и-Кипчака, вскоре после его прихода к власти отверг огнепоклонство покойного хана и обратился в ислам, который с тех пор стал общепринятой религией всех татарских и монгольских племен Западной и Южной Азии, как она уже стала раньше, при ханах Берке и Менгу-Тимуре, в Дешт-и-Кипчаке. Его правление зафиксировано как блестящая эпоха в анналах его улуса; успех, которого он добился в войне с Греческой империей, вынудил императора пойти на унизительный мир и отдать ему в невесты собственную дочь; и в честь этих побед он взял себе дополнительный титул «Сокрушитель врагов Бога, жителей Константинополя Великого». Упорный и неутомимый в управлении империей, он в то же время выделялся своими выдающимися качествами и великолепием двора, и мусульманские авторы того времени называют его одним из семи великих государей мира. Мавританский путешественник Ибн Баттута, посетивший его столицу Астрахань, описал этот город как чрезвычайно богатый и большой; и татары называли его Хаджи-Тархан в честь хаджи, то есть благочестивого паломника, который его основал, и хан переезжал туда на лето до тех пор, пока Волга не покрывалась льдом, и тогда он на санях возвращался в Сарай вместе с семьей и всем двором. Четыре его жены, которым, как и дочерям, разрешалось не закрывать лица, переезжали с места на место в крытых повозках, увенчанных куполами из серебра и запряженных лошадьми с упряжью из шелка и золота; и как в Сарае, так и в Астрахани у каждой хатун был свой дворец и несколько сотен греческих, турецких и нубийских рабов, музыканты и танцовщицы, жонглеры и фокусники, не считая множества прочих слуг. Чтобы не отправляться в обратный путь в одиночку, Ибн Баттута решил сопровождать свиту хатун-христианки, то есть греческой жены хана, когда та поехала с визитом к своему отцу Андронику II в Константинополь. Отряд в 5 тысяч монгольских солдат охранял ее кортеж до греческой границы, где ее встретил брат с отрядом греков и проводил от берегов Дуная до императорского дворца в Византии. Но, оказавшись вновь в лоне семьи, на родине в христианской земле, среди цивилизованного народа, она отказалась возвращаться к своему татарскому супругу и, отправив своих монгольских слуг обратно в Астрахань, провела остаток дней при дворе отца.

Тот же арабский путешественник оставил нам и описание Кафы, которая тогда принадлежала генуэзцам и где он, никогда прежде не бывав в христианском городе, с удивлением услышал звон церковных колоколов, но с удовлетворением увидел, что мусульманам разрешили построить там мечеть. Он пересек плоские и пустынные равнины Дешт-и-Кипчака в такой же плетеной повозке, запряженной верблюдами и быками, которыми раньше пользовались скифы и по сей день – современные степные татары. На каждом переходе и во время остановок на ночь у сторожевых костров его убаюкивали боевые песни монголов, которые, как он замечает, не ели ни хлеба, ни какой-то иной твердой пищи, а питались одной только кашей из проса, в которой отваривали кусочки мяса, – такой же способ приготовления был обычен для их предшественников в этих местах: скифов, сарматов и славян. Ему хотелось побывать в Стране тьмы (в Сибири), где, как рассказали ему проводники, туземцы ездят на собаках, которых хозяева ценят так высоко, что кормят их раньше, чем едят сами, и где главное богатство страны составляли меха, в основном горностай, который вывозили во все страны Азии и даже в Индию и Персию; но, узнав о том, насколько далек и труден путь, он передумал и решил даже не пробовать туда добраться. Кроме того, Ибн Баттута отмечает, что у татар были очень строгие законы против воровства; преступник должен был вернуть товары или деньги стоимостью в девять раз больше того, что украл, а если это было ему не под силу, то его детей продавали в рабство, а если у него не было детей, то его ждала смертная казнь.

Одна из дочерей хана Узбека вышла замуж за египетского султана Кусума[193], который сам был мамлюком и когда-то татарским рабом из Дешт-и-Кипчака.

Восстание татарского военачальника Ногая и войны, которые в дальнейшем вели его преемники с ханами, усугубили бедствия, одолевающие несчастную Русь. Все империи требовали от нее верности и подчинения, все считали своих князей и народ своей законной добычей, ее земли становились полем битвы для их армий, и ее государи обычно вступали в союз с сильнейшим, или с тем, чьи войска находились ближе, или с тем, кто самым скорым образом мог отомстить ее злополучным подданным за отступничество рабством и смертью. Юрий, московский князь, честолюбивый сын Даниила, объединился с ханом Дешт-и-Кипчака и женился на сестре Узбека, чем заручился его защитой. Восстав против двоюродного брата Михаила, который в силу своего старшинства взошел на русский престол в 1305 году по назначению хана, он прибег к помощи монгольской армии своего тестя под командованием татарского военачальника Кавгадыя, но был отброшен от тверских стен с большими потерями, а его жена была пленена. Татарская царевна вскоре зачахла и умела в неволе; и, без каких-либо данных, которые бы подтвердили подозрения, опровергаемые всей прежде добродетельной жизнью Михаила, Юрий обвинил его в том, что он подлым образом отравил его супругу, после чего хан Узбек приказал Михаилу явиться в Золотую Орду. Его сыновья горячо молили великого князя разрешить им поехать к Узбеку вместо него и ответить на ложные наветы, но, осознавая всю опасность и боясь за их жизнь, а также зная, какие муки навлечет на его страну неповиновение ханскому приказу, он не послушал их и решил подчиниться вызову. Составив завещание и дав последние поручения детям, он отправился в Сарай и там, протестуя против своих обвинителей – князя Московского и Кавгадыя в присутствии хана, горячо заявил о своей невиновности. Собрался суд, который официально судил Михаила и нашел виновным, и после 25-дневного тюремного заключения, которое он провел в цепях, так что не мог пошевелить ни рукой, ни головой, татарский палач отрубил ему голову, и это случилось в 1319 году, на сорок восьмом году его жизни. Ему позволили перед смертью повидаться с сыновьями и духовником, митрополитом Петром, который приехал в Орду вместе с ним; и уже после беседы с митрополитом хан издал следующий любопытный манифест: «Да никто же обидит на Руси соборную церковь митрополита Петра, и его людей и церковных его; да никто же взимает ни владений, ни имений, ни людей. А знает Петр митрополит закон, и право судит, и управляет людьми своими по закону, в чем-нибудь: и в разбоях, и в поличном, и в татьбе, и во всех делах ведает сам Петр митрополит один, или кому прикажет. Да все покоряются и повинуются митрополиту… да пребывает митрополит в тихом и кротком житии безо всякой голки; да правым сердцем и правою мыслью молит Бога за нас, и за наши жены, и за наши дети, и за наше племя… И кто ни есть, и кто-нибудь, да не взимают [с церкви], да не просят ничего же; а что возьмут, и они отдадут назад в тройне, если будет взяли за нужду великую… А что закон их, и в законе их церкви, и монастыри, и часовни их, ничем да не вредят их, ни хулят; а кто начнет веру хулить или осуждать, и тот человек не извинится ничем же и умрет злою смертью»[194].

То удовлетворение, с которым Юрий встретил смерть Михаила, вызвало упрек даже его татарского союзника.

Кавгадый, войдя в палатку, где происходила казнь, и увидев мертвое тело, обратился к великому князю, который был с ним, воскликнув: «Он твой дядя: оставишь ли труп его на поругание?» Тут же скрыв свое удовольствие, Юрий заявил, что горюет о произошедшем, и приказал доставить останки Михаила на Русь и похоронить с приличествующими почестями в его столице; но его лицемерие лишь усугубило гнев сыновей убитого князя против него, и Дмитрий, старший из них, не успокоился с того дня, пока не обрушил месть на голову виновника в преждевременной гибели его отца. В 1322 году разными обвинениями он добился смещения Юрия с суздальского престола, на который тот восшел после казни Михаила, и сам стал великим князем вместо своего родственника. Хан вызвал его в Золотую Орду, где Юрий уговорил хана позволить ему защититься от обвинений, и, как только Дмитрий оказался лицом к лицу с погубителем своего отца, он, невзирая на присутствие Узбека, пронзил сердце врага мечом, и хан тут же приговорил его к смерти за такое самоуправство. Дмитрия казнили в 1326 году, и его брат Александр получил ярлык на великое княжение.

Через несколько месяцев после прихода Александра к власти татары в Твери составили заговор, во главе которого встал Шевкал, двоюродный брат хана Узбека, с целью убить великого князя и силой принудить русских принять мусульманскую веру, но их замысел был сорван из-за вспыхнувшего народного восстания во главе с Александром, который захватил врасплох и перебил татар по всему городу и заявил о своей независимости. Но как только вести об этом недолговечном триумфе достигли Орды, в Россию вторглись войска монголов под личным командованием хана Узбека, который повелел убивать жителей без пощады, не разбирая ни пола, ни возраста, и, разбив Александра в бою, вынудил его с родными скрываться в лесах и отдаленных провинциях империи. Там злосчастный князь годами скитался неузнанным, испытывая величайшие муки и нужду, а между тем хан приказал обезглавить взятого в плен Ивана Рязанского, двоюродного брата и союзника великого князя, и дал ярлык на княжение московскому князю Ивану I 26 марта 1327 года, в то же время велев ему преследовать и схватить Александра и выдать его татарам для наказания. В течение девяти лет объявленный вне закона князь избегал бдительных взоров своих недругов, и в 1336 году хан, по прихоти или из милосердия, обещал его помиловать и восстановить в родном княжестве, и Александр покинул свое убежище; но через два года из-за интриг московского князя Ивана, его заклятого врага, его вызвали в Орду; там ему предъявили прежнее обвинение в убийстве Шевкала и казнили вместе с двумя его сыновьями, еще юношами, Федором и Михаилом, в 1338 году[195].

В конце концов хан навечно пожаловал титул великого князя Руси, обладающего властью над всеми остальными русскими княжествами, московскому князю Ивану и его наследникам после уплаты им большой суммы денег правителю Дешт-и-Кипчака. Иван Иванович, сын Даниила и брат Юрия, родился в 1300 году и получил прозвище Калита, то есть «кошель», по причине накопленных им богатств и из-за обыкновения постоянно ходить в сопровождении человека, который нес его кошель, из которого он то и дело раздавал милостыню бедным. Благодаря его защите и поощрению торговли значительно увеличились доходы и процветание Руси; древние ярмарки и рынки, ежегодно собиравшиеся до нашествия татар, наконец начали возрождаться, и старинный летописец Каменевич-Рвовский сообщает нам, что купцы из Европы и Азии каждый год собирались в Макарьеве на Волге в семидесяти трактирах слободы, где проживали русские, и пошлина, которая шла в казну великого князя с их товаров, по стоимости равнялась 180 пудам серебра, поскольку Иван обложил все предметы продажи крупными сборами. Внутренние раздоры между ханами и военачальниками Золотой Орды также немного облегчали для Руси бремя ига, под которым она до сих пор стонала, и дали ей некоторое время, чтобы собрать свои поверженные силы и набрать новые ресурсы и мощь. Узбек умер в 1340 году, и его потомки, изгнанные из своего царства на восток от Каспия, стали главами кочевых племен узбекских татар, которые в конечном итоге свергли потомков Тимура с самаркандского престола. Сына Узбека Джанибека уже в пожилом возрасте сверг и убил его свирепый и безжалостный сын Бердибек, который, расчистив себе дорогу к власти тем, что задушил двенадцать своих братьев и родственников, после восшествия на престол в 1359 году принял титул «повелителя правоверных, хранителя мира и религии». Но, стараясь примириться с русскими князьями, он почти не вмешивался в их дела и подтвердил многие их привилегии, ранее полученные от Джанибека, так как его мать Тайдула-хатун поправилась после тяжелой болезни благодаря врачебной помощи русского посла в Сарае и тот воспользовался благодарностью и поддержкой татарского хана, чтобы улучшить положение своей страны и способствовать ее интересам. Кроме того, Новгород в царствование Ивана снова оказался под властью великого князя, к которому явилось посольство от короля Швеции Магнуса с просьбой к архиепископу Новгорода провести переговоры с его посланниками, желая обратить новгородцев в латинскую веру; и после завоевания последних областей Галицкого княжества князем Литвы Гедимином и бегства митрополита из Киева, несмотря на щедрые посулы этого государя, завладевшего прежней русской столицей и желавшего прибрать к своим рукам человека, чье влияние в империи было столь велико, Иван уговорил беглого митрополита поселиться в Москве, которая отныне стала главным городом как в духовных, так и в светских делах Руси. Также он убедил своих сыновей в необходимости хранить мир, если они хотят обеспечить процветание своей родины; и после его смерти, которая случилась 31 марта 1340 года, после того как он постригся в монахи, оба его сына поклялись на могиле предков жить в согласии и поровну поделить между собой наследство. Старший из них – Симеон, прозванный Гордым, – принял титул великого князя с половиной доходов от их владений и стал править в Москве, а его брат Иван правил другой половиной, включавшей некоторые княжества попроще; и Россия наконец-то смогла воспользоваться благами спокойствия, которого не испытывала уже несколько сотен лет.

В 1293 году, во время междоусобной войны между новгородскими князьями Дмитрием и Андреем, сыновьями Александра, шведы вырвали из рук русских финскую Корельскую землю с крепостью Корела; и хотя ее часть в 1338 году вернулась к прежним хозяевам, но большая часть оставалась во владении Швеции вплоть до царствования Петра Великого.


Глава 6.

Характер русских. Черная смерть

Последствия разорения, вызванного вторжением монголов, с середины XIV века начали исчезать с лица Руси. Народ стал вновь возделывать большинство опустошенных полей, восстанавливать города, хотя прошло еще немало времени, прежде чем главные города вернули себе прежнее величие, и наконец-то в правление Симеона воцарился относительный мир. Но в характере и нравах людей произошли большие изменения, хотя их одежда и образ жизни остались теми же, что и во времена Рюрика и Владимира. Вместо просвещенного кодекса законов Ярослава им пришлось принять суровые указы и военные уставы монголов; их князья и бояре, несмотря на презрение и ненависть к захватчикам, были вынуждены следовать образу жизни татарского хана, и множество русских людей было угнано в рабство, а их завоеватели по всей земле оставили вместо них монголов, так что изменился сам состав населения, особенно среди крестьянства. Русский национальный историк Карамзин, оплакивая бедственные последствия монгольского вторжения для характера соотечественников, отмечает, что, «забыв гордость народную, мы выучились низким хитростям рабства, заменяющим силу в слабых; обманывая татар, – говорит он, – более обманывали и друг друга; откупаясь деньгами от насилия варваров, стали корыстолюбивее и бесчувственнее к обидам, к стыду, подверженные наглостям иноплеменных тиранов. От времен Василия Ярославича до Иоанна Калиты (период самый несчастнейший!) отечество наше походило более на темный лес, нежели на Государство: сила казалась правом; кто мог, грабил; не только чужие, но и свои; не было безопасности ни в пути, ни дома; татьба сделалась общею язвою собственности. Когда же сия ужасная тьма неустройства начала проясняться, оцепенение миновало и закон, душа гражданских обществ, воспрянул от мертвого сна: тогда надлежало прибегнуть к строгости, неизвестной древним Россиянам». И русское общество пребывало в этом жалком состоянии вплоть до достопамятного царствования Ивана III. Однако в период временного спокойствия, хранимого твердой рукой Симеона на всей подвластной ему территории, на Русь обрушился тот страшный бич, который в Средние века получил название Черной смерти, и унес более четверти всего населения империи. Бояре, богатые горожане и купцы пытались умилостивить гнев Небес и искупить свои грехи, из-за которых, по их понятиям, и постигло их это бедствие, тем, что воздвигали церкви и отдавали свои деревни, поместья и состояния церквям и монастырям; а священники устраивали крестные ходы со святыми мощами и совершали паломничества к святым, чтобы просить их ходатайствовать перед Богом о смягчении свирепости чумы. Больных в смертный час покидали друзья и ближайшие родственники или оставляли на попечение чужих людей, которых только удавалось заставить деньгами или принуждением; улицы столицы заполнились мертвыми и умирающими; а равнины Дешт-и-Кипчака, где мор особенно свирепствовал, были усеяны телами татар, ставших жертвами его разрушительной силы, и жалкого числа уцелевших едва хватало, чтобы их похоронить. Однако до нас дошло множество благородных примеров самоотверженности, и лишь немногие, как в других странах, покинули родные города в безнадежной надежде избежать в безлюдных местах погибели, разорявшей все окрестные земли. Жертвами вездесущей заразы, пронизывавшей испорченный воздух, становились люди любого положения и возраста; в апреле 1352 года она оказалась смертельной для великого князя, его жены и всех членов его семьи, а вскоре после того и для митрополита Феогноста, архиепископа Новгородского Василия и множества священников и монахов, которые, повинуясь своим обетам, на протяжении всего срока эпидемии усердно оказывали помощь умирающим, от которых бежали все остальные люди, и уносили тела в спешке и молчании к могилам в сопровождении скорбящих и совершали обычные похоронные и поминальные обряды.

Симеон Гордый с самого начала всеми силами старался предотвратить распространение инфекции, возродить мужество своего народа и оказать должную помощь всем нуждающимся в ней. Заговоры и заклинания фактически были главным средством, к которому прибегал суеверный народ, и знаменитых знахарей свозили со всех концов империи, чтобы призвать и изгнать злых духов, которые, как они считали, владели теми, кто заразился первым и стал причиной распространения Черной смерти. Умирая, великий князь сначала упорно отказывался принять постриг и монашеский сан, но его духовник и окружавшие его священники своими горячими мольбами убедили его подчиниться этому обыкновению предков, в соответствии с которым они на пороге смерти проявляли раскаяние и смирение, и через несколько минут он испустил дух и в тот же день вместе со своими детьми был похоронен в соборе Московского Кремля. Но Россия не была одинока в этом чудовищном бедствии, ведь оно обрушилось и на все остальные страны, о которых наши сведения достигают тех времен. Оно началось в Китае в 1347 году, и, как говорят тогдашние авторы, ему предшествовали самые необычайные явления в небесах и самые страшные сотрясения земли. Наводнения и засухи, голод и густые туманы, извержения вулканов и ядовитые зловонные ветры поочередно обрушивались на Африку, Азию и Европу, и чума, как видно, покидала каждую страну, через которую проходила, прежде чем пасть на следующую. Из Центральной Азии с караванами чума пришла в лагеря тюрков Малой Азии и генуэзские колонии на Востоке; и, опустошив татарские племена на северных берегах Черного моря, переместилась в город Константинополь, где вместе с тысячами жителей скончался и сын императора, в то время как в Карамании и Кесарии из тех, что остался в своих домах, не уцелел никто; и, попав в Египет уже после того, как караваны и торговцы из Тибета занесли ее в Персию и Индию, в Каире в разгар своей ярости она ежедневно губила от 10 до 15 тысяч человек. В этих странах, а также на всем континенте и островах Европы вспышке чумы предшествовали страшные землетрясения, превратившие плодородный Кипр в пустыню и разрушившие тридцать деревень в одной только Каринтии, на раскопках в которой были обнаружены более тысячи трупов. Генуэзские корабли привезли Черную смерть на берега Италии и Франции; даже животные не убереглись от ее губительной силы. Суда блуждали по Средиземному морю с мертвым экипажем на борту; в Испании, где чума бушевала до 1350 года, она унесла жизнь короля Альфонса XI, во Франции – супруги короля и королевы Наварры, а кладбища уже не могли вместить груды мертвых тел, и папа римский в Авиньоне придумал освятить воды Роны, чтобы туда можно было бы сбрасывать трупы без лишних проволочек. В Бергенский порт приплыла пустая барка без каких-либо признаков и следов жизни; туда забралось несколько смелых норвежцев, которые и обнаружили, что весь экипаж судна состоит из одних мертвецов; оттуда чума разошлась по всей Скандинавии, и в Норвегии погибла третья часть населения, так что многие древние города обезлюдели и пришли в упадок, потом их названия вовсе исчезли из анналов истории, и нам даже точно неизвестно, где они находились. В Швеции умерли Хакон и Кнуд, два брата короля, а в одной только провинции Вестергётланд – 466 священников. Снега Исландии и Гренландии и их удаленность от континента не защитили их от ярости Черной смерти; и в Гренландии она настолько сократила число норвежских переселенцев на западном побережье, что во многих населенных пунктах никто не выжил; и поскольку корабли из Норвегии больше не могли по причине нехватки людей снабжать уцелевших привычными припасами и помощью еще на протяжении многих лет, колонисты не могли защититься от нападений американских эскимосов, которые, как полагают, либо захватили немногих выживших, либо обрекли их на преждевременную смерть. Огромные глыбы льда, которые вскоре сгрудились возле этой части побережья, долго мешали судам из Европы узнать об их слишком уж вероятной судьбе. В 1349 году всеобщая эпидемия впервые посетила Польшу, тогда как в России, вопреки обычному ходу инфекции, она появилась лишь в конце 1351 года, после того как уже отбушевала во всей остальной Европе. В 1348 году во всех западных странах континента поднялся страшный крик против евреев как виновников несчастья; и в то время как в Венгрии возник орден флагеллантов, которые заявляли, что взяли на себя грехи человечества, чтобы искупить их и умилостивить гнев Всевышнего крестными ходами, самобичеванием и умерщвлением плоти, злосчастных сынов Израиля обвинили в том, что они своими заклинаниями и колдовством отравили родники и сам воздух, превратившийся в густые и тяжелые миазмы; и в Германии, Испании, Швейцарии, Италии и Франции их ловили и волокли вместе с христианами, которые порой укрывали их, к невежественным и фанатичным судьям и без всякой пощады и разбору приговаривали к тюрьме, изгнанию, пыткам и сжиганию на костре. Единственными странами, в которых они сумели найти убежище, были Польша, чей просвещенный монарх Болеслав V в 1278 году предоставил им свободу вероисповедания и где теперь король Казимир Великий позволил им найти приют; Россия, Великое княжество Литовское с его князем-язычником Ольгердом, и в разваливающейся Восточной империи.

В Германии чума свирепствовала менее яростно, чем в любой другой стране континента; но в Италии[196] она произвела чудовищную разруху и, как полагают, унесла жизнь 25 миллионов жителей Европы, четвертую часть всего ее населения. На юге и западе Азии, как доложили папе Клименту в Авиньоне, она уничтожила 23 миллиона человек, в Китае – 14 миллионов; и это не считая всех тех множеств людей, чье точное количество неизвестно, по всей Монголии и на севере континента, а также в более отдаленных и менее посещаемых областях Индии и дальних уголках Востока.


Глава 7.

Правление Дмитрия Донского. Дешт-и-Кипчак. Литва. Куликовская битва. Сожжение Москвы. Монастыри. Литература. Польша. Тевтонские рыцари

После смерти Симеона Гордого его брат Иван, прозванный Красным, то есть Красивым, стал ее преемником в Москве, в то время как князья Твери, Суздаля или Владимира и Рязани стали именоваться великими князьями; хотя только Иван получил ярлык на великое княжение от их общего владыки – монгольского хана. В течение короткого и слабого княжения, когда делами государства полностью управлял митрополит Алексий, империя снова стала жертвой внутренних распрей и междоусобиц; и в 1358 году Дмитрий Константинович Владимирский получил от хана Уруса ярлык на верховную власть, а Алексий стал регентом в Москве и опекуном ее юного князя Дмитрия Ивановича. Его власть была оспорена литовцами на западе и тверскими князьями на севере, между которыми и их дядей шла жестокая война, до тех пор пока последний через брак его дочери с литовским великим князем Ольгердом не получил поддержку этого могущественного союзника; и благодаря его помощи не только овладел тверским венцом, но трижды – в 1368, 1370 и 1373 годах – вместе со своим зятем и объединенными войсками подступал к воротам Москвы. Стены этого города теперь отделяли от владений литовского государя лишь чуть более сотни километров, так как он незадолго до того расширил свою территорию до пограничного города Можайска. Но маленькие и находящиеся в опасности провинции Московии во время тревожного несовершеннолетия Дмитрия умело защищал Алексий, сопротивлявшийся всем уговорам великого князя вернуть его митрополичью кафедру во Владимир; и в то время как он политикой и оружием, не жалея сил, старался привести других князей России под власть Москвы, к нему часто обращались как к посреднику между этими же князьями и их внутренними противниками, в частности в случае Константина, брата Дмитрия Владимирского, который, восстав против своего владыки, захватил Нижний Новгород. Алексий отлучил город от церкви, но вскоре Дмитрий, князь из Тверской династии, восстал против хана и освободился из долгого татарского плена, после чего московский регент взял его в заложники, чтобы обеспечить мир для княжества его отца, и великого князя разгромил в бою и сверг с престола татарский хан; и в 1362 году молодой князь Дмитрий, обеспечив себе верность остальных русских князей благодаря военным победам и заключенным договорам, принял титул великого князя, не дожидаясь ярлыка от татарского хана. Это был первый раз, когда русский князь взошел на престол независимо от монголов, начиная с самого завоевания империи войсками Бату-хана.

Однако власть Золотой Орды неуклонно слабела, и ее предводители были слишком заняты сохранением собственного положения, чтобы интересоваться, как раньше, вопросами правопреемства и междоусобицами русских князей. Соперники-претенденты делили между собой землю и народ, и государство давно уже стало жертвой их свирепого состязания и бесконечной вражды. В 1361 году хан Берди-бек был убит в Сарае в результате заговора его приближенных и татарской знати, и на престол взошел Урус, отпрыск рода Чингисхана; и с этого момента вплоть до того, как армии грозного и победоносного Тимура прервали в Дешт-и-Кипчаке род великого монгольского завоевателя, их империя была пожираема внутренними раздорами и гражданской войной. Правления последующих ханов были короткими и кровавыми и не отмечены какими-либо значительными политическими или иными событиями, представлявшими интерес за пределами их родных песчаных равнин, и всего за несколько лет их территории разделились на несколько ханств, самыми могущественными из которых были Казанское, Астраханское, Крымское и Яикское на Урале, до тех пор пока все их снова не объединил темник Мамай, влиятельный татарский военачальник. За несколько лет до его прихода к власти Дмитрий отказался платить обычную дань татарам, и жестокая опустошительная война между татарским и русским государством продолжалась почти двадцать лет.

В 1380 году умер литовский князь Ольгерд, и, несмотря на то что, женившись на тверской княжне, он принял православие, велел окрестить и наставить своих сыновей в этой вере и сам посещал богослужения в христианских церквях, когда жил в Киеве и других городах, отнятых у Российской империи, все же, когда князь находился в родных местах, он по-прежнему приносил жертвы местным идолам и при погребении его тело сожгли со всеми обрядами и языческими ритуалами его предков. Он оставил нескольких сыновей, из которых четвертый по имени Ягайло, снова впавший в идолопоклонство, наследовал ему в качестве великого князя и сразу же объединился с Мамаем для борьбы с русскими государствами. Они же соединили свои войска под черным стягом московского князя Дмитрия, которого выбрали главнокомандующим; и, разузнав о предполагаемом слиянии сил татарского хана с армией его нового союзника в подготовке к завоеванию промежуточных территорий, чтобы полностью искоренить христианскую религию и превратить страну в бесплодную пустыню, они предвосхитили этот маневр, выступив наперерез монголам, прежде чем они успеют переправиться через Дон. По пути к Дмитрию присоединялись все русские люди, способные нести оружие; юноши и старики, похватав копья и луки, спешили влиться в храброе войско, которое, как они горячо надеялись, навсегда освободит их страну от ненавистного татарского ига, в то время как женщины несли их доспехи и призывали биться до последнего вздоха и не успокаиваться до тех пор, пока христианские знамена не взлетят над флагами мусульман, которые так долго развевались над Русской землей; и 400 тысяч русских собрались на берегу Дона, с тревогой высматривая первые признаки появления врага. Но через несколько дней, так и не дождавшись никаких вестей о его приближении, Дмитрий предложил своему войску выбор: остаться на месте и ждать вероятного нападения татар или сразу же перейти реку и встретить их на их собственной территории. Все единодушно выбрали второй вариант; и, получив благословение и отпущение грехов от сопровождавших войско священников и митрополитов, которые обещали мученический венец всем, кто погибнет на войне – на священной войне, как утверждали они, ведь она идет ради веры и родины, все войско переправилось по лодочному мосту на противоположный кыпчакский берег, и князь велел сразу же разобрать мост, чтобы отсечь всякую надежду на побег в случае поражения. 8 сентября 1380 года русские встретили Мамая с армией в 700 тысяч татар на Куликовом поле, и обе стороны сразу же яростно набросились друг на друга; сражение завязалось рано утром и продолжалось до глубокой ночи. Свежие войска выходили, чтобы сменить изможденных товарищей в первых рядах; превосходство оказывалось то на русской, то на татарской стороне. Везде, где град стрел был гуще всего или враг напирал с особой сил, там оказывался Дмитрий, который сам вел своих воинов в бой и внушал им уверенность собственным мужеством, самообладанием и четкими приказами. Наконец, когда подавляющее число татар как будто почти сломило упорство русских, из которых лишь немногие остались в живых на поле боя, разбросанные тут и там, тяжело раненный Дмитрий возглавил отряд, в основном составленный из пожилых и слабых, которые до того времени оставались с обозом, чтобы охранять войско от нападения с тыла, и внезапно обрушился на татар, когда те уже думали, что одержали полную победу; враг дрогнул, и тогда остальные полки собрались с силами и сплотились в едином яростном натиске, который заставил неприятеля бежать с поля боя и даровал русскому войску окончательную победу. Более 200 тысяч татар остались лежать на равнине, а остальные рассеялись по стране, Мамай бежал почти в одиночку под прикрытием ночной темноты. Затем он снова собрал свои силы, но был атакован и понес сокрушительный разгром возле современного Мариуполя от армии татар под командованием изгнанного потомка Джучи. Бежав в Кафу, он несколько месяцев спустя погиб от руки убийцы, и в качестве правителя Орды его сменил молодой Тохтамыш[197], и его правление ознаменовалось окончательным крахом его государства. Потери русских в битве на Дону были столь громадны, что оставшиеся в живых восемь дней хоронили погибших; но павшие татары не были погребены, их брошенные тела разлагались прямо на поле, становясь поживой для стервятников и волков. Как только вести о победе распространились по Руси, народ объяло самое неумеренное ликование. Возмездие, павшее на Мамая на Калке; первый раз, когда русским удалось нанести сколько-нибудь значительное поражение своим угнетателям; и они отмечали это как начало своей независимости и падения власти монголов, и в память об этой победе дали московскому князю прозвище Донской, под которым он навсегда остался в истории.

Однако в 1382 году ханства на Волге и Доне вновь объединились под рукой Тохтамыша и снова приготовились к вторжению на Русскую землю; и во время отсутствия Дмитрия, который оставил оборонять столицу своего племянника, Тохтамыш постарался собрать достаточные силы для нового похода, поскольку его армия была почти полностью уничтожена на Куликовом поле. Татары обрушили внезапный удар на приграничные области империи и дошли до Москвы, хорошо укрепленной крепостными стенами и железными воротами. Но отсутствие князя и пугающие известия о массовой резне и разорении, совершаемых татарами на пути, поселили в горожанах такой страх и тревогу, что многие из них вместе с митрополитом Киприаном покинули родной город; и как только небольшой гарнизон, вынужденный капитулировать перед безбожными врагами, которые торжественно поклялись оставить их в живых, открыл ворота и впустил неприятельские войска, Тохтамыш тут же предал город огню, а его татары расправлялись с каждым, кто попадался им на глаза, так что лишь немногим удалось спастись поспешным бегством. После разрушения Москвы хан принудил великого князя выплатить дань, от которой Дмитрий освободил страну ценой пролитой крови, а также потребовал выкуп за останки погибших русских, чтобы близкие смогли похоронить их по-христиански. Тохтамыш вернулся в Орду, а разоренные бояре и горожане принялись отстраивать Москву; однако они получили от Дмитрия множество значительных привилегий в награду за понесенные от врага потери и как признание их патриотических трудов. В политические планы князя входило создать могущественное дворянство, которое противодействовало бы влиянию купцов и простолюдинов в государстве, поэтому на смертном одре, обращаясь к приближенным с просьбой поддержать и помочь его юному и неопытному сыну, Дмитрий сказал: «С вами я царствовал и побеждал врагов. Вы были не боярами, а князьями земли Русской». Также он упразднил должность тысяцкого Москвы – чиновника, который избирался простым народом, из-за некоего спора, возникшего у него с боярами, и полностью передал управление городом в руки бояр и священников. Митрополит Алексий к тому времени скончался, а его преемник Киприан бросил Москву при приближении татар и бежал ко двору союзников татарских захватчиков и смертельных врагов Дмитрия – изменнических князей Твери, и великий князь назначил на его место другого священнослужителя, вследствие чего возникли разногласия между высшими сановниками русской церкви. В один момент три православных епископа претендовали на митрополичий титул и заявляли о своих правах перед константинопольским патриархом, но спор не разрешился до того момента, пока один из претендентов не умер, а другого не бросил в тюрьму Владимир, сын Ольгерда и киевский князь; высокий пост, который больше уже никто не оспаривал, остался третьему – Киприану, в 1390 году вернувшемуся в Москву, где его торжественно принял великий князь. Но сам Дмитрий не смог справиться с бедствиями и унижениями, которые терзали его страну и престол в последние годы его правления; и, пав жертвой меланхолии и отчаяния, он испустил дух 19 мая 1389 года в возрасте тридцати восьми лет и был похоронен в московском Архангельском соборе. Его сменил сын Василий, который впоследствии получил ярлык на правление от хана Тохтамыша и по восшествии на престол принял царский титул; и перед самой смертью Дмитрий дал ему множество советов о том, как править справедливо и великодушно и давать народу умеренную свободу.

В 1392 году Борис, сын Дмитрия III и последнего князя Владимира или Суздаля, уступил свое княжество Василию по горячим просьбам своих бояр, желавших объединить все российские княжества в одной сильной и могущественной империи, а сам ушел в монастырь, где в покое и окончил свои дни. В то же время его примеру последовал Олег, князь Рязанский, который после вторжения Тохтамыша примирился с Дмитрием и в течение нескольких лет жил в тесном союзе с Москвой. Михаил, князь Тверской, столь давний и заклятый недруг Дмитрия, тоже скончался через несколько месяцев в монастыре, и с ним сошла на нет сила его княжества, хотя несколько лет оно еще сохраняло номинальную независимость.

В правление Дмитрия и Василия на севере Руси под руководством митрополита было возведено множество знаменитых монастырей; кроме того, миссии ревностных священников и монахов несколько раз отправлялись обращать в христианство лапландцев и более далекие племена Руси. Святой Зосима основал Соловецкий монастырь на острове возле устья Двины у Белого моря, Лазарь Муромский – Свято-Успенский монастырь на Онежском озере, а в Москве вдова Дмитрия Евдокия основала Вознесенский монастырь в Кремле и стала его первой настоятельницей. В 1398 году греческий император Мануил обратился к русским князьям за военной или денежной помощью против вторжения турок, которые давно уже угрожали империи и даже самому Константинополю. Духовенство собрало 20 тысяч рублей из монастырских и церковных доходов и отправило в Византию, которую не могло не поддержать всеми силами, ведь именно благодаря ей Русь была крещена в христианскую веру. Император принял помощь с благодарностью и в ответ прислал множество чудотворных икон, церковных книг и святых мощей и других реликвий. Во время монгольского владычества, по всей видимости, литература почти не развивалась и достигла малого на Руси, хотя до нас дошли многочисленные героические былины и песни того периода; поскольку порабощенный и угнетаемый народ утешался пересказами древних подвигов своих героев, живших в более счастливые века, свершения Владимира и других воителей всегда были плодотворной темой для народных сказителей. Дьякон Игнатий, который в 1389 году сопровождал Пимена, одного из претендентов на митрополичью кафедру, в поездке к константинопольскому патриарху, чтобы убедить его в правомерности его притязаний, оставил подробное описание путешествия; а в конце XIV века рязанский священник Софроний написал стихотворную повесть о нашествии и разгроме татар в битве на Дону; но, видимо, это единственные достойные упоминания сочинения, написанные за XIV век. Между тем Польша при ее могущественном и победоносном монархе Казимире Великом быстро наращивала силу и политическое значение. По выражению старой польской летописи, при своем вступлении на престол он нашел королевство деревянным, а оставил его каменным. Казимир привлекал переселенцев из-за границы, особенно угнетенных и преследуемых евреев, и значительно увеличил их долю в населении Польши; и, развивая ремесла и торговлю, оставил свои финансы в столь преуспевающем состоянии, что и его самого, и его преемника по праву считают богатейшими монархами того времени. На бракосочетании его внучки Елизаветы Померанской с императором Карлом IV в Кракове он с величайшей пышностью и великолепием принимал у себя трех иноземных самодержцев Венгрии, Дании и Кипра, а в 1347 году издал свод законов, главной целью которого была защита крестьянства от растущего притеснения дворян. По этой причине презрительно прозвали его крестьянским королем. Не оставив сыновей, он перед своей смертью в 1370 году завещал престол племяннику Людовику Венгерскому, но этот выбор оказался катастрофическим для Польши, поскольку новый король занимался исключительно делами Венгрии и Неаполя, где правил его младший брат Андрей, женатый на скандально известной королеве Джованне I, и впоследствии был убит по ее наущению; и Людовик лишь дважды побывал в Польшу в течение своего двенадцатилетнего правления. Но после его смерти в 1382 году королевский венец Польши достался его младшей дочери Ядвиге, которая в 1386 году стала супругой литовского князя Ягайла, и это могущественное княжество влилось в Польское королевство. Казимир был последним абсолютным монархом из династии Пястов, которая занимала престол с 882 года, когда поляки избрали в короли обычного крестьянина; но при Ядвиге правительство приняло более конституционную форму, и корона полностью зависела от собрания магнатов и шляхетства, созывавшегося для этой цели, и теперь они впервые начали приобретать ту необузданную силу, которая в последующие времена стала основной причиной окончательной гибели государства. Ко времени бракосочетания с королевой Ягайло успел окреститься в католичество, которое с тех пор постепенно заменило греческую церковь и веру во всей Литве; и мощь объединенного королевства еще более усилилась благодаря уничтожению власти и влияния их воинственных заклятых врагов – тевтонских рыцарей, которым уже не удалось оправиться от серьезных поражений, понесенных от рук этого государя. Они давно уже стали ненавистнее и опаснее для своих соседей христиан, чем для идолопоклонников, среди которых они поселились с намерением обратить их в свою религию или стереть сопротивляющихся с лица земли; но в 1331 году они понесли страшные потери в битве под Пловцами, где победу одержал польский король Владислав Локотек, или Локоток, и с тех пор его поддерживали только непрерывные подкрепления в виде искателей поживы под командованием рыцарей-дворян Западной Европы. В 1348 году они проникли в Белую Россию, где штурмовали и захватили укрепленный город Изборск; а в 1377 году рыцари под предводительством герцога Альбрехта III Австрийского опустошил области Арагеллен и Гродно и после успешного похода вернулись в свою столицу Кенигсберг. Затем, в 1390 году, граф Дерби, впоследствии король Англии Генрих IV, с отрядом английских дворян напал на Вильно, но был отброшен от города с большими потерями; а в 1410 году польско-литовские силы нанесли смертельный удар по мощи и влиянию Тевтонского ордена в Грюнвальдском сражении, в котором погиб их гроссмейстер Ульрих фон Юнгинген и весь цвет его дворянства и рыцарства. После этого поражения они отступили в Пруссию и лишились всякого политического значения, а по Торуньскому миру 1466 года остались без всех своих крепостей и владений на русских и польских землях. И в 1524 году, когда Реформация начала распространяться по северу Пруссии, изменилась сама их форма существования: из монашеского миссионерского ордена они превратились в светское протестантское государство. Со времен Торуньского договора они были отделены от своих собратьев – ливонских меченосцев, которые все еще управляли прибалтийскими провинциями, и вплоть до своего исчезновения в том же столетии оставались отдельным сообществом и провинцией.


КНИГА ТРЕТЬЯ.

История Тимура и его преемников.

С 1336 по 1530 год – с 6844 по 7038 год от Сотворения мира – с 755 по 965 год от хиджры

Глава 1.

Тимур-бек, или Тамерлан. Его завоевания. Тохтамыш. Витовт. Болгария. Московия

Современные Тимуру европейские правители

Восточная империя

1347–1354 гг. – Иоанн Кантакузин

1341–1376 и 1379–1391 гг. – Иоанн V Палеолог

1391–1425 гг. – Мануил II Палеолог

Англия

1327–1377 гг. – Эдуард III

1377–1399 гг. – Ричард II Бордоский

1399–1413 гг. – Генрих IV

Франция

1285–1314 гг. – Филипп IV Красивый

1314–1316 гг. – Людовик X Сварливый

1316 г. – Иоанн I Посмертный

1316–1322 гг. – Филипп V Длинный

1322–1328 гг. – Карл IV Красивый

1328–1350 гг. – Филипп VI де Валуа

1350–1364 гг. – Иоанн II Добрый

1364–1380 гг. – Карл V Мудрый

1380–1422 гг. – Карл VI Безумный

Германия

1346–1378 гг. – Карл IV

1376–1400 гг. – Вацлав IV

1400–1410 гг. – Рупрехт III Пфальцский

Венгрия

1342–1382 гг. – Людовик I Великий (Венгерский)

1382–1395 гг. – Мария I Анжуйская

1387–1437 гг. – Сигизмунд I Люксембург

Польша

1333–1370 гг. – Казимир III Великий

1370–1382 гг. – Людовик I Великий (Венгерский)

1384–1399 гг. – Ядвига Анжуйская

1386–1434 гг. – Ягайло

Россия

1340–1353 гг. – Симеон Гордый

1353–1359 гг. – Иван II

1359–1389 гг. – Дмитрий I Донской

1389–1425 гг. – Василий I

Шотландия

1329–1332 и 1336–1371 гг. – Давид II

1332–1336 гг. – Эдуард Баллиоль

1336–1371 гг. – Давид II

1371–1390 гг. – Роберт II

1390–1406 гг. – Роберт III

Испания

1350–1366 и 1367–1369 гг. – Педро I

1366–1367 и 1369–1379 гг. – Энрике II

1379–1390 гг. – Хуан I

1390–1406 гг. – Энрике III

Португалия

1357–1367 гг. – Педру I Справедливый

1367–1383 гг. – Фернанду I Прекрасный

1383–1385 гг. – Беатриса Португальская

1385–1433 гг. – Жуан I Добрый

Швеция

1319–1364 гг. – Магнус II Эрикссон

1364–1389 гг. – Альбрехт Мекленбургский

1389–1396 гг. – Маргарита I Датская

Дания

1319–1326 гг. – Кристофер II

1326–1329 гг. – Вальдемар III

1340–1375 гг. – Вальдемар IV Аттердаг

1376–1387 гг. – Олаф III Хаконссон

1387–1396 гг. – Маргарита I Датская

Папы римские

1342–1352 гг. – Климент VI

1352–1362 гг. – Иннокентий VI

1362–1370 гг. – Урбан V

1370–1378 гг. – Григорий XI

1378–1389 гг. – Урбан VI

1389–1404 гг. – Бонифаций IX

Ханы Золотой Орды

1313–1341 гг. – Узбек

1341–1342 гг. – Тинибек

1342–1357 гг. – Джанибек

1357–1359 гг. – Бердибек

1359–1360 гг. – Кульпа

1360 г. – Науруз

1360–1361 гг. – Хизр

1361 г. – Тимур-Ходжа

1361 г. – Ордумелик

1361–1362 гг. – Кильдибек

1362–1364 гг. – Мурад

1364–1365 гг. – Мир Пулад

1365–1367 гг. – Азиз-шейх

1367–1368 и 1369–1370 гг. – Абдуллах

1368–1369 гг. – Хасан

1370–1372 и 1375 гг. – Булак

1372–1374 и 1375 гг. – Урус

1374–1375 гг. – Черкес

1375–1377 гг. – Гийас уд-Дин Каганбек

1377–1380 гг. – Арабшах Муззаффар

1380–1395 гг. – Тохтамыш

1395–1399 гг. – Тимур-Кутлуг

1399–1407 гг. – Шадибек

В Средние века Англия, Германия и Франция пребывали в столь глубоком невежестве относительно восточных стран Европы, что бременский каноник, писавший в 1010 году, описывает Швецию и Норвегию как два огромных королевства, неизвестные цивилизованному миру, и всерьез утверждает, что в России живут одноглазые и одноногие люди! До конца XIV века его соотечественники, по-видимому, немногое узнали о последней из упомянутых стран; и в то время как племенам монголов Джучи, поселившимся в Дешт-и-Кипчаке, помешала овладеть всей материковой Европой только суровость климата Московии и необъятность ее снежных и безлесных равнин, которые им пришлось пересечь, а также сильная оборона Польши и постоянное сопротивление этого воинственного и беспокойного государства, так что земли за Вислой остались совершенно нехожеными и неизвестными для западных географов и знати. Киев и Новгород в то время были отрезаны татарами Украины и Крыма от прежней торговли и сообщения с Грецией, и Константинопольская империя, похоже, оставалась совершенно безразличной к судьбе и горестям несчастной России; кроме того, внимание Константинополя теперь отвлекали пришедшие из Азии варвары-захватчики и междоусобные войны, и последние кесари были слишком заняты защитой собственного престола от турок, чтобы прислушиваться к политическому положению и потрясениям страны, которую считали слишком ничтожной и далекой, чтобы обладать хоть каким-то влиянием на события в Южной Европе или представлять для нее какой-либо интерес.

Но в середине XIV века на Востоке уже готовилось страшное потрясение и переворот: один из тех могущественных завоевателей, которые в разное время появлялись в Азии и которые своими невероятными свершениями затмевают деяния Цезаря, Карла Великого и Наполеона, погружая их в незначительность и безвестность, уже собирался выйти на арену мировой истории и сыграть в ней важную роль. Незаметный отпрыск имперского рода Чингисхана, восторжествовав над интригами врагов, предательством друзей, завистью и коварством соперников и союзников и воспользовавшись анархией, царившей тогда меж престолов Западной Азии, из сына мелкого вождя превратился в вершителя судеб великого континента и простер свою руку над регионами более обширными, нежели были подвластны любому иному полководцу и государю, рождавшемуся на земле, так как его империя превышала по площади империю его знаменитого предшественника Чингисхана. Мы говорим о Тимур-беке[198], или Тамерлане, как его часто называют; неблагодарность ордынского хана Тохтамыша, который благодаря влиянию и войскам Тимура вернул себе отцовский трон, привела его сначала в Европу, и, благодаря победам над Баязидом и османами в Малой Азии, он, как говорит Гиббон, вероятно, задержал надвигающееся падение Константинополя по меньшей мере на пятьдесят лет.

Престол, который основал в Трансоксиане сын Чингисхана Чагатай, с которого он правил частью Южной Сибири, в том числе страной угров, до Кашгара и Балха, что на границах Персии и Тибета, опустел в 1346 году, после смерти последнего из его потомков Казан-хана в бою с эмиром Казаганом, предводителем Туркменской орды; но и сам Казаган после прихода к власти и свержения нескольких местных вождей был убит в 1357 году. Бедствия, постигшие государство из-за дурного правления его сына Абдуллы, и распри, разделившие многочисленных ханов и туменбаши[199], которые похвалялись своими родственными отношениями или связями, даже самыми далекими, с Монгольской императорской династией, предоставили Тимуру случай и возможности, из-за отсутствия которых в иной стране или в иное время его имя навсегда могло остаться в неизвестности, для возвышения, и в возрасте двадцати четырех лет он выступил в качестве освободителя своей страны, когда той угрожала гибель из-за нашествия хана могущественного племени калмыков, и приложил усилия, чтобы восстановить мир и единство среди своих погруженных в смуту соотечественников.

Четвертый предок Чингисхана и девятый Тамерлана были братьями; и по татарской традиции было условлено, что потомки старшего будут всегда занимать место хана, а потомки младшего будут при них министрами и генералами; и один из последних, по имени Карашар Невиан, был первым визирем Чагатая, чье потомство прервалось, а страну подчинили себе ханы Туркмении, когда-то подвластной Чагатаю; а против них, в свою очередь, выступили их соперники геты, или калмыки северных районов, и оба народа обложили своих новых подданных жестокими поборами и бременем.

Тимур родился 9 апреля 1336 года в селении Шахрисабз, примерно в 65 километрах к югу от Самарканда, где его отец эмир Тарагай был потомственным вождем и командовал конницей. Уже в возрасте двенадцати лет он служил солдатом и участвовал во многих отчаянных сражениях, затем девять лет путешествовал по чужим странам, где внимательно наблюдал за нравами, законами и образом правления, стараясь узнать и научиться всему, чему только мог; и во все периоды своей жизни он не упускал возможностей читать труды по истории, поэзии, философии, науке и искусству. Воспитанный мусульманином, он стал в высшей степени нетерпимым и фанатичным приверженцем учения пророка; хотя его характер, по-видимому, изначально не был ни черствым, ни бессердечным, пока не ожесточился из-за военной жизни, долгого участия в варварской войне и самого неумеренного и беспринципного честолюбия. По мнению историка Ибн Арабшаха, в среднем возрасте Тимур был высок и довольно тучен, имел длинные ноги, крупную голову с высоким лбом и был чрезвычайно силен; его глаза пылали огнем, цвет лица был светел, черты лица приятны, а голос громок и пронзителен. Из-за тяжелой раны, полученной еще в 1360 году в бою с туркменскими войсками, он не мог пользоваться правой рукой; или, по мнению некоторых авторов, в результате падения, которое вызвало приступ паралича и сделало его до конца жизни хромым на правую ногу; и, как сообщает нам один из его биографов, слепым на тот же глаз, из-за чего недруги прозвали его Тимур Лянг, то есть Тимур Хромец, что европейцы уже превратили в Тамерлана. Он страстно любил шахматы, в которые играл необычайно хорошо[200], и, будучи серьезного и строгого нрава, он не позволял допускать к себе шутов и фигляров, и ни одно преступление не гневало его так, как обман, неискренность и вообще малейшая ложь. После прихода к власти он носил кольцо-печатку, украшенную только этой надписью: «Благополучие в справедливости», и его дворец был известен под высоким именем убежища науки и добродетели.

В 1359 году его дядя Хаджи Барлас, ставший после отца Тимура эмиром Шахрисабза, или Кеша, услышав о приближении войск калмыцкого хана, который грозил его беззащитной маленькой области полным разорением, решил покинуть родной край и с несколькими воинами, которые еще оставались с ним, бежал в Хорасан по владения персидского шаха и под его защиту. С этим намерением он со своим племянником и войсками дошел до реки Гихон; но на сердце у молодого Тимура лежала тяжесть из-за того, что он отдал своих несчастных подданных жестокой ярости врагов, и, видя, что его страна окружена и со всех сторон осаждаема недругами и разрываема в клочья соперничающими фракциями внутри и что ей угрожает почти неминуемая гибель и рабство, он решил попытаться спасти ее, вступив в войско одного из враждебных племен, и с его помощью сумел освободить свой народ от остальных, поскольку считал, что лучше подчиниться одному могущественному владыке, нежели быть растоптанным под ногами тысячи мелких царьков. Стоя лагерем на берегу Гихона и готовясь к переправе, Тимур пришел в палатку дяди, изложил перед ним свой замысел и сказал, что ему следует уступить калмыцкому хану и присоединиться к его войскам. «Царство без вождя, – сказал он, – как тело без души, и, раз ты решил идти в Хорасан, мне следует вернуться в Кеш и помочь жителям страны, а оттуда пойти и броситься к ногам великого хана и предложить ему мою службу. Я стану другом с беками и вельможами его двора и всеми силами постараюсь предотвратить бурю, грозящую нашей стране, и спасти от погибели ее несчастных жителей, которых Бог отдал на наше попечение и за которых Он строго спросит». Хаджи Барлас одобрил его план, считая, по словам персидского историка, что его племянника воодушевляет предопределение и ему суждены какие-то великие подвиги, и Тимур сразу же отправился в калмыцкий лагерь, и впоследствии хан подтвердил его права на титул эмира Кеша. Тимур некоторое время прослужил в рядах калмыков и очищал Трансоксиану и Туркестан от всех остальных враждебных сил. Между тем его союзника у калмыков сменил другой правитель, и Тимур, воспользовавшись спором, возникшим между ним и новым ханом, чтобы разорвать всякие связи с его войсками, присоединился к союзу местных правителей, которых призвал объединиться в общей войне за независимость и возглавил. Он часто оказывался в чрезвычайно опасном положении, как, например, однажды в пустыне враг напал на него, когда вместе с ним было всего три всадника, а остальные – хорезмцы – бросили своего вождя; и, спрятав жену в пещере, он в одиночку, без поддержки бросился на врага. В другой раз Тимура вместе с его постоянным спутником и шурином эмиром Хусейном взял в плен Алибек, подлый и завистливый союзник, и шестьдесят один день держал в отвратительном подземелье; и снова он был вынужден спасаться вплавь через Гихон и несколько месяцев блуждать по безлюдной пустыне. Но, упорно выполняя свой замысел, он не позволял никаким ранам и опасностям встать на своем пути и, собрав своих разрозненных приверженцев, воодушевил их собственным примером и мужеством, и в конце концов ему удалось изгнать калмыков из окрестностей Самарканда в их бесплодные степи. Но, обнаружив, что даже самый бедный вождь из помогавших ему теперь, когда их страна освободилась от врагов, рассчитывает стать независимым государем и царствовать в одиночку в своей деревне, и прекрасно понимая, что такой уклад лишь приведет к возобновлению междоусобных войн и к новому потоку захватчиков, молодой победоносный полководец созвал курултай тюркских князей и знати и предложил выбрать ханом чингисида Кабул-шаха Оглана, дервиша-скитальца. На церемонии в честь нового правителя Тимур получил титул Сахибкиран, Герой эпохи, и освободил из заключения всех захваченных в плен вражеских военачальников и офицеров. Но Трансоксиане не суждено было долго оставаться в мире; калмыки снова вторглись в страну; и Тимур снова выступил против них со своими верными войсками и победил их, но впоследствии был вынужден отступить вместе с Хусейном; враги осадили Самарканд, но Тимур отбросил их в кровопролитном сражении под его стенами и в конечном итоге изгнал всю их армию из своей страны. Однако, когда этим врагам пришлось спасаться бегством, явился еще более грозный противник в лице Хусейна, до той поры постоянного спутника его опасностей и побед, который завидовал растущей власти и славе своего шурина, выступил против Тимура с оружием в руках и побудил многих присоединиться к восстанию. Охлаждение давно уже росло между этими двумя вождями, но они оставались в мире друг с другом до смерти Ульджай-туркан ага, жены Тимура, которая, сочетая бесстрашие с мягкостью и приветливостью, сопровождала своего мужа и брата в большинстве их походов и в течение некоторого времени была между ними единственным связующим звеном, поскольку поначалу муж ее нежно любил. Хусейн, овладев провинцией Балх с укрепленными городами и крепостями, посадил мятежного военачальника на ханский престол и направился к Самарканду с огромным хорошо организованным войском. На полпути его встретил Тимур, который, прежде чем вступить с ним в бой, собрал свою армию и произнес перед нею короткую и необычную речь: «Сегодня, храбрецы, для воинов наступил день плясок, полем для пляски будет поле боя, музыкой – боевые кличи, а вином – кровь врага». После этого он атаковал и полностью разгромил Хусейна с его приверженцами, заставив их бежать в пустыню, но тем не менее через несколько месяцев мятежник сумел так сплотить свои рассеянные войска, чтобы снова выступить на соперника, и война с обеих сторон продолжилась с удвоенной силой и яростью. Наконец, проиграв множество битв, потеряв в осаде множество крепостей и оставшись без войск, Хусейн был взят в плен и, дрожащий, предстал перед лицом своего уязвленного победителя; но Тимур чрезвычайно милостиво принял пленника и обещал ему освобождение при условии, что он совершит паломничество в Мекку, и, отвечая шейху соседней области, чьего брата убил Хусейн и который просил Тимура отомстить за убийство казнью его пленника, сказал: «Отдай того, кто совершил против тебя зло, в руки времени, и тогда время и судьба отомстят за тебя»[201]. По словам его персидского историка, после разговора, расставаясь со своим прежним близким другом, Тимур проливал слезы; и шейх, опасаясь, что воспоминания об их давней дружбе преодолеют его благоразумие и гнев и что он позволит негодяю избежать кары только для того, чтобы снова восстать против него, приказал подкараулить Хусейна и убить его в укромном месте, прежде чем он успеет далеко уйти. Но хотя Тимур обошелся с эмиром Хусейном столь милостиво, других мятежников постигло куда более суровое наказание; двоих сыновей Хусейна, попавших ему в руки, сожгли, а прах их развеяли в воздухе; еще двое бежали в Индию, где и погибли; мятежный хан был предан смерти; его дворец вместе с эмирским сровняли с землей и стерли всякое воспоминание о мятеже и его главе.

В 1369 году, сразу же после подавления мятежа, военачальники и приближенные Тимура единогласно выбрали его правителем Самарканда; в то время ему было тридцать три года от роду.

Начиная с того времени его жизнь, впрочем, как и прежде, была чередой непрерывных войн и кровопролитий.

Получился бы слишком длинный список, если бы мы решили перечислить все события тридцати пяти кампаний, в которых он пронесся по Азии опустошительным вихрем; о них он оставил нам полный отчет в «Записках о жизни» и Уложениях, которые, как считается, были под диктовку записаны рукой его секретаря. Там, хотя он и высказывает некоторые правильные представления о обязанностях государя и старается доказать, что блестяще справился с ними, он перечисляет среди них принуждение к мусульманской вере и распространение ее силой оружия, а также обширные завоевания и одобряет мысль, что если государь отдает приказ, то, даже если он осознал ошибочность этого приказа, он тем не менее должен требовать его исполнения, иначе он поставит под сомнение собственную власть и вызовет к ней неуважение. В своей империи он способствовал установлению справедливости и процветанию подданных и правил, номинально опираясь на совет, созываемый в соответствии с кодексом законов, который своим потомкам завещал еще Чингисхан, хотя и не письменно, а по преданию; и в разных провинциях своей империи он поставил наместников, независимых друг от друга и подчинявшихся только его приказам, как это обычно делали могущественные правители Востока и как это много веков спустя Наполеон пытался ввести в Европе. Хотя обычно он судил преступников беспристрастным судом, порой его гнев оказывался сильнее его чувства справедливости, и тех, кто оскорбил его, злоупотребил доверием или правил тиранически, он приказывал обезглавить без промедления; менее виновные политические преступники наказывались изгнанием в монгольские пустыни у подножия Алтайских гор или смещением со своих постов; и он никогда не допускал, чтобы интересы частных лиц мешали государственным делам. Большинство восточных писателей, ослепленные его победами и славой, считая его защитником веры и ревностным приверженцем и поборником заповедей и вероучения пророка, восхваляют щедрость, с которой он распределял среди своих подданных богатства, добытые на войне, больницы и благотворительные заведения, построенные по его приказу, благочестие, с которым он строго исполнял все требования и обязанности своей религии, снисходительность его владычества над теми подданными, которые мирно подчинялись его власти, его достоинства как родственника и друга, его неизменное и неукротимое мужество; но европейские историки той эпохи содрогались от одного его имени и обвиняли его во всевозможных нечестиях и пороках, в самой низкой трусости[202] и малодушии, в самой дикой и бессмысленной жестокости. Поистине даже его злейшие враги не смогли бы преувеличить разорения, которые он произвел, и чудовищные расправы, совершенные по его приказу над беззащитными пленниками, которые неверной удачей войны попали к нему в руки, хотя его хвалители пытались найти ему оправдания в политической целесообразности и самосохранении; и, если часто повторявшийся и считавшийся достоверным рассказ о том, что он осудил своего пленника Баязида на заключение в железной клетке, где этот несчастный вскоре прекратил свое жалкое существование, разбив голову о ее прутья, давно уже опровергнут как выдумка, тем не менее в Персии, Индии, Грузии и Дешт-и-Кипчаке зверства Тимура редко могли найти параллели в истории и, учитывая, что монголы тогда уже были сравнительно цивилизованным народом, конечно, никогда не были превзойдены.

В то время как Чингисхан, по крайней мере, как считается, сражался за то, чтобы установить учение единого Бога и искоренить с лица земли мусульман, евреев, христиан, идолопоклонников и всех, превозносящих каких-либо пророков, святых или законодателей, делая их равными или почти равными Единому Верховному Существу, Тимур провозглашал, что ведет битву только ради славы и распространения мусульманской веры и учения пророка до всех краев земли. Его армия подчинялась тем же правилам, которые обеспечивали сплоченность и дисциплину огромных ратей первого монгольского завоевателя, чьи законы и военные распоряжения строго соблюдались его преемниками, среди которых нет ни единого татарского вождя между границами России и Китайской стеной, кто не претендовал бы на происхождение от великого Чингисхана. Каждый начальник и простой солдат под страхом смерти отвечал за жизнь и честь своих товарищей; от них требовалась учтивость, чест