Book: Неведомые земли. Том 2



Неведомые земли. Том 2

Рихард Хенниг

Неведомые земли. Том 2


[5] – начало страницы

Постраничная нумерация сносок заменена поглавной

Разрядка заменена жирным

Дополнения из следующих томов и следующих изданий

присоединены к соответствующим главам


Москва. Издательство иностранной литературы

Дитмар А. Предисловие редакции

Второй том своего труда «Неведомые земли» д-р Рихард Хенниг посвятил рассмотрению важнейших путешествий, совершенных с середины IV в. до начала XIII в., и связанных с ними историко-географических проблем.

Нельзя не согласиться с автором, что II в., когда в период наибольшей территориальной экспансии Римской империи максимально раздвинулись пределы известного древним мира, был определенным рубежом в истории географии. Картину мира того времени нам нарисовал Птолемей.

Таким же рубежом, несомненно, следует признать и начало XIII в., когда под влиянием крестовых походов и монгольских нашествий пробудился повышенный интерес европейцев к географической науке.

Согласно принятой советскими учеными периодизации всемирной истории, три первые главы этого тома (66, 67, 68) относятся еще к древним векам, девять последних (109-117) — к эпохе развитого феодализма, а все остальные — к раннему средневековью.

Автор правильно отмечает, что хотя по общему числу сколько-нибудь выдающихся путешествий раннее средневековье превосходит доптолемеев период; тем не менее по своим результатам эти путешествия значительно уступают достижениям древних. Для средневековой географии характерно, что во многих случаях экспедиции и путешествия приводили лишь к повторному открытию тех стран, которые уже были известны древним народам. Географический кругозор человечества заново расширился только в отдельных районах земного шара. К путешествиям, способствовавшим открытию действительно «неведомых земель», следует отнести плавание европейцев к восточным берегам Северной Америки, открытие Исландии и Гренландии, плавания по Ботническому заливу и Белому морю, путешествие Зимарха на Алтай, поход китайской армии под водительством Гао Сянь-чжи через Памир и Гиндукуш, плавание малайцев к острову Мадагаскар. Отметим, кстати, что в этот период подавляющее число путешествий было совершено миссионерами — как христианскими, так и буддийскими. [6]

Итак, если в I томе Хенниг преимущественно рассказывал об открытии многих дотоле совершенно неизвестных стран, «неведомых земель» в буквальном смысле слова, то во II томе «неведомость», «неизвестность» следует в основном понимать весьма относительно.

Как и в I томе, автор не ограничивает круг путешественников раннего средневековья одними европейцами. Из 52 глав, вошедших во II том, 18 посвящены путешествиям и экспедициям арабов, китайцев, индийцев и других представителей восточных народов.

Автор дает высокую оценку путешествиям китайского монаха Фа Сяня в Индию, на Цейлон и Яву (399—414 гг.) и китайского ученого Сюань Цзана по Средней Азии и Индии (629—645 гг.), подчеркивая, что они оставили глубокий след в исторической и географической литературе своего времени и внесли ценный вклад в укрепление связей между Китаем и Индией. Хенниг убедительно критикует «американскую версию» путешествия буддийского монаха Хуай Шеня в «страну Фусан», доказывая, что этот миссионер посетил вовсе не Америку, а Японские острова (499 г.). Весьма интересно комментирует Хенинг и сообщение «Древней истории династии Тан» о походе китайской армии через Памир и Гиндукуш в бассейн Инда (747 г.). Все эти материалы совершенно недостаточно освещены в нашей историко-географической литературе и, несомненно, вызовут большой интерес читателей.

В своих комментариях к источникам, которые представляют самостоятельную научную ценность, Хенниг высказывает весьма любопытные догадки по поводу различных, еще окончательно не разрешенных историко-географических проблем.

Путем анализа и сопоставления фактов и сведений, накопленных различными научными дисциплинами — археологией, историей культуры, геологией, естествознанием, автор очень умело полемизирует со своими противниками, доказывая правоту своих взглядов и обоснованность выдвигаемых им гипотез. Это относится, например, к гл. 74, где в связи с вопросом о начале распространения шелководства в Европе Хенниг разбирает различные гипотезы о местоположении «Серинды» и остроумно доказывает, что загадочной страной могла быть только Бухара.

В гл. 83, рассматривая проблему другой загадочной страны — «Хвитраманналанд», Хенниг выдвигает гипотезу, согласно которой европейцы открыли Америку около 795 г., то есть задолго до того, как к ее берегам начали плавать исландцы (середина X в.). Богатый фактический материал содержится в гл. 104, основательно переработанной автором в связи с получением им новых данных. В ней рассматриваются проблемы, связанные с посещением норманнами восточного побережья Америки, и выявляется местоположение Винланда, Маркланда и Хеллуланда. Полемизируя [7] с господствовавшими ранее теориями, Хенниг доказывает, что виной гибели этих колоний было не пренебрежение норманнов к приобретенным ими географическим знаниям, а политика торговой монополии, проводившаяся в отношении Гренландии норвежско-датскими властями.

Весьма убедительные гипотезы выдвигает автор и по ряду других сложных географических проблем, издавна вызывавших ожесточенные научные дискуссии, таких, например, как проблемы «страны Фосите», «Гунбьёрновых шхер», «стены Гога и Магога», «страны царя-священника Иоанна» и т.д.

Большой интерес для советского читателя представляют главы, посвященные путешествиям арабов по территории современной Европейской части СССР. В гл. 97 рассказывается об арабском посольстве к волжским болгарам. В состав этого посольства в качестве «секретаря» входил летописец Ибн-Фадлан. Он не только описал маршрут путешествия и деятельность посольства, но и собрал важные сведения о русах (русских) и о торговых связях болгарских купцов с населением северных земель, богатых пушниной. При работе над этой главой Хенниг пользовался главным образом трудами знаменитого русского академика-арабиста, основателя Азиатского музея в Петербурге X.Д. Френа об Ибн-Фадлане и других арабских путешественниках по России, изданных в 1823—1832 гг. на немецком языке в «Записках Петербургской Академии наук». При описании города Болгар — столицы царства волжских болгар — Хенниг использовал замечательный труд участника так называемых «академических экспедиций» 1768—1774 гг. П.С. Палласа «Путешествие по разным провинциям Российского государства».

В гл. 98 рассматриваются сведения арабов о севере России и о побережье Северного Ледовитого океана. Наряду с трудами арабских географов Хенниг привлекает «Повесть временных лет» Нестора Киевского (сообщение о Югре), а также книги русских ученых XVIII в., такие, как «Описание народов в Российской империи» академика И.Г. Георги, «История Российская с самых древнейших времен» В.Н. Татищева, «Географический лексикон» Ф.А. Полунина (изданный под редакцией Г.Ф. Миллера) и исследования русских арабистов XIX в. П. Савельева, Ф. Вейстберга, А. Куника, В. Розена и др.

Говоря о достоинствах книги Хеннига, хочется еще раз подчеркнуть особенности этого исследователя, уже отмеченные в предисловии к I тому. Скрупулезно обосновывая свои гипотезы и остроумно возражая своим научным противникам, Хенниг неизменно сохраняет высокую требовательность к самому себе.

Учитывая критические замечания, полученные в его адрес после выхода первого издания, автор смело отказывается от своих прежних взглядов и в ряде вопросов становится на позиции своих [8] оппонентов, если они подкреплены вескими доказательствами. Даже во второе издание II тома он после получения новых данных внес дополнения и изменения, которые поместил в конце III тома.

В ряде случаев, чувствуя недостаток доказательств в пользу выдвигаемых им положений, Хенниг честно признается, что разрыв связей между научными центрами Европы и разрушения, причиненные войной библиотекам Германии, лишили его возможности ознакомиться с новейшей, особенно иностранной, литературой по многим интересующим его проблемам. Но и в тяжелых условиях военного времени автор кропотливо продолжал собирать интересующие его факты, ведя оживленную переписку со специалистами по тому или иному вопросу.

Что же касается подбора материалов, то здесь, как и в предисловии к I тому, хочется отметить, что некоторые главы выпадают по своему содержанию из общей схемы труда Хеннига и никак не могут быть причислены к исследованиям важных географических проблем. Это относится, например, к гл. 84, рассказывающей об обмене посольствами между Карлом Великим и Харуном-ар-Рашидом, к гл. 110, где говорится о посещении индийским патриархом римского папы Каликста II, и к гл. 117, повествующей о недоказанном путешествии Генриха фон Морунгена в Индию. Все эти главы, мало интересные сами по себе, ничего не говорят о расширении географического кругозора людей средневековья.

Не совсем удачна, но по другим причинам, и гл. 96. Очень интересная по приведенным в ней выдержкам из географических сочинений арабских писателей (Ибн-Хордадбеха, Масуди, Ибн-Исфандьяра) и по анализу трудов русских ученых (X.Д. Френа и Б.А. Дорна), она тем не менее написана под влиянием «норманнистской теории». Сторонники этой «теории» пытаются отождествить русов с норманнами (варягами) и доказать, будто существовали какие-то «русские норманны», а Русское княжество X в. представляло собой германское государство, в котором славянами правила «нордическая» верхушка. Вслед за Риттером Хенниг делает попытку показать, что название «рус», «рос», от которого происходят слова «Русь», «русский», «Россия», якобы первоначально относилось лишь к шведским норманнам и произошло от имени шведского короля Росса (!). Как известно, «норманнистская теория» уже давно подвергнута суровой критике русскими учеными, в частности М.В. Ломоносовым и В.Н. Татищевым, и окончательно похоронена советскими историками, разоблачившими ее космополитический, расовый характер. «Норманнизм» Хеннига легко объясним: в условиях довоенной гитлеровской Германии и второй мировой войны он не имел возможности детально заниматься вопросами происхождения Русского государства и был вынужден пользоваться устаревшими источниками, в частности работами Шлёцера (1735—1809), автора исследования [9] «Русские летописи Нестора Киевского». Между тем именно Шлёцер был основателем «норманнистской теории» происхождения Русского государства, за что его резко критиковали Ломоносов, Татищев и другие выдающиеся русские историки.

* * *

Если многие источники, цитировавшиеся Хеннигом в I томе «Неведомых земель» (труды Страбона, Геродота, Полибия, Авиена Руфия Феста, Помпония Мелы), известны советскому читателю по русским переводам, то подавляющее число источников, использованных во II томе, на русский язык не переведено.

Мало вышло у нас и работ сводного характера по географии раннего средневековья.

Именно поэтому нам хочется несколько подробнее остановиться на источниках по географии раннего средневековья, приведенных во II томе.

Несмотря на разнообразие этих источников, их можно подразделить на следующие группы:

1. Географические произведения средневековых авторов и описания, составленные путешественниками после посещения различных стран.

2. Летописи, или «анналы», то есть краткие записи о важнейших событиях, происшедших за год, а также хроники, содержащие связное изложение событий, обычно с соблюдением хронологической последовательности.

3. Так называемые «церковные истории» и биографии отдельных духовных лиц, получившие широкое распространение в феодальной Европе в связи с превращением христианства в государственную религию.

4. Косвенные источники: эпические сказания, саги, художественные произведения, переписка государственных деятелей и пр.

В отличие от древнего мира, когда явно преобладали чисто географические труды, в раннем средневековье такие произведения представлены весьма скудно. Ничего подобного таким трудам, как «География» Эратосфена, «География» Страбона, «Географическое руководство» Птолемея, в средневековье создано не было.

Что касается западноевропейских авторов этого периода, то их географические сочинения можно буквально сосчитать по пальцам. Упомянем прежде всего «Христианскую топографию» греческого купца, позднее монаха, середины VI в., совершившего продолжительные путешествия по странам Востока и известного в науке под именем Козьмы (или Косьмы) Индикоплова. Теоретическая часть этого трактата, где Козьма пытается возродить [10] библейское представление о Земле и видимом движении Солнца и Луны, интересна только как показатель уровня географических знаний того времени, но, несомненно, тенденциозна и антинаучна. Зато другая часть «Христианской топографии», где изложены фактические данные, служит весьма ценным источником.

К тому же VI в. относится географический трактат в пяти книгах неизвестного автора, которого принято называть «Равеннским географом» или «Равеннским анонимом» (трактат был найден в городе Равенне). Это сочинение, в значительной степени компилятивного характера, содержит, однако, ряд важных историко-географических сведений.

К географическим трудам раннего средневековья относится также произведение ирландского монаха Дикуила «Об измерении Земли», написанное в 825 г. Кроме других интересных сведений, этот труд содержит сообщения, позволяющие установить время открытия Исландии и Фарерских островов европейцами.

Наконец, Хенниг использует перевод географических разделов из «Истории» Павла Орозия, автора конца IV в. (см. ниже), сделанный Альфредом Великим (871—901), с добавлением описаний путешествий, которые были предприняты при жизни этого короля к Балтийскому и Белому морям.

Упомянем еще одно сочинение, которым Хенинг по непонятным причинам не пользовался. Этот анонимный труд, составленный в Баварии между 866 и 890 гг. и получивший название «Баварский географ», содержит ценный материал о расселении славян в Центральной Европе и в придунайских областях. Его автор, видимо, преследовал чисто практическую цель — дать баварским купцам нечто вроде путеводителя, которым они могли бы пользоваться при путешествиях по славянским землям. Он перечисляет различные славянские племенные княжества и занимаемые ими земли.

Среди географических трудов китайских ученых раннего средневековья упомянем «Фогоцзи» («Описание буддийских государств»). Это описание сделано знаменитым путешественником по Центральной Азии и Индии буддийским монахом Фа Сянем, который провел в странствованиях 15 лет (399—414 гг.). Другой выдающийся деятель восточного буддизма, ученый Сюань Цзан, оставил нам сочинение «Датансиюйцзи» («Записки о странах Запада»), после того как он посетил Среднюю Азию и Индию в 629—645 гг. Оба автора сообщают ценнейшие географические, исторические и этнографические сведения о посещенных ими странах. Не зная китайского языка, Хенниг пользовался выдержками из труда о Фа Сяне знаменитого французского синолога Абеля Ремюза в издании Клапрота и Ландресса (1836 г.), английским переводом этого труда, сделанного Самуэлем Билом (1869 г.), и книгой английского исследователя Г. Жилеса «Путешествия Фа Сяня» (1923 г.). [11] При анализе «записок» Сюань Цзана Хенниг опирался на большой труд другого знаменитого французского синолога Станислава Жюльенна «Путешествия буддийских паломников». Первая часть этого труда носит название «История жизни Сюань Цзана и его путешествия по Индии в период 629—645 гг.» (Париж, 1853), а вторая и третья — «Записки Сюань Цзана о Западных странах» (Париж, 1857—1858).

Значительно больше трудов географического содержания создали в средние века арабские ученые и путешественники (арабы по происхождению или родившиеся в странах, находившихся под властью арабских халифов, и потому писавшие на арабском языке).

Из авторов Арабского Востока, писавших в IX в., Хенниг использовал Ибн-Хордадбеха, которому принадлежит самая ранняя из дошедших до нас арабских сводок географических знаний — «Книга путей и государств», Ибн-Дихью, сообщившего сведения о Северной Европе, и ал-Бакри, оставившего описание Северо-Западной Африки. Последователями этих арабских географов, жившими уже в X в., были многие путешественники, произведения которых также цитирует Хенниг. Ибн-Даста (или Ибн-Русте) побывал во многих странах Передней Азии и Восточной Европы и написал популярную географическую работу «Книгу сокровищ». Сведения Ибн-Дасты о Восточной Европе и ее населении дополнил участник арабского посольства к волжским болгарам Ибн-Фадлан. Великий географ и историк Масуди, совершивший путешествия почти по всем известным в то время странам Старого света, оставил нам два труда — «Золотые луга и алмазные россыпи» и «Сообщения и наблюдения». Географические представления Масуди сложились под влиянием Птолемея (появление «Географического руководства» Птолемея в обработке арабских авторов относится к началу IX в.), но он уже начинает критически оценивать некоторые сообщения этого великого географа древности, в частности относительно замкнутости Индийского океана. По странам Ближнего Востока, Средней Азии и Индии странствовал Истахри, обобщивший собранные наблюдения в «Книге климатов», написанной около 952 г. Его младший современник Ибн-Хаукаль, посетивший все мусульманские страны от Индии до Испании и Северо-Западной Африки, дополнил «Книгу климатов» сведениями о западных областях Старого света. Ибн-Исфандьяр оставил описание стран, лежащих к югу от Каспийского моря. Ибн-Якуб побывал на территории Германии и сообщил данные о расселении славян в Средней Европе.



Крупнейшим географом XI в. был хорезмский ученый-энциклопедист Бируни (арабизированное имя ал-Бируни, 972—1048), который оставил ряд научных трудов, и в частности географический трактат об Индии. Об этом произведении русский арабист В. Розен писал: «Мы ничего подобного подвигу Бируни не видели [12] в средневековой Европе».[1] Бируни, кроме того, дал критику геоцентрической системе мира, созданной Птолемеем, и высказал идею о вращении Земли вокруг Солнца, не получившую поддержку у современников. Итак, наряду с Аристархом Самосским, греческим астрономом IV в., Бируни по праву считается предшественником Николая Коперника.

Жаль, что из внимания Хеннига выпали такие авторы X в., как Мукаддаси, который странствовал около 20 лет по странам Передней Азии и Северной Африки, много плавал по морям, омывающим Азиатский материк, и составил полное описание мусульманского мира, пользуясь планом изложения Истахри. Обходит Хенниг также Ибн-Шахрияра, написавшего по личным впечатлениям «Книгу о чудесах Индии».

В XII в. на поприще географии прославились Абу Хамид, автор «Книги о диковинных вещах», грек по рождению Якут-ибн-Абдуллах (1179—1229), обобщивший географические знания арабов того времени в многотомном «Географическом словаре», а также выдающийся географ и картограф Идриси, бербер по происхождению (1100—1166). Последний мало путешествовал, но, находясь при дворе сицилийского короля норманнов Рожера II, имел возможность широко пользоваться литературными источниками и получал сведения от гостей короля, прибывавших из различных стран. Идриси написал замечательный труд «Географические развлечения» (точнее, «Развлечения истомленного в странствиях по областям») и составил две географические карты (одну — круглую, другую — четырехугольную).

Из арабских авторов XIII—XIV вв., труды которых уже не относятся к раннему средневековью, Хенниг цитирует Захарию Казвини, написавшего занимательную «Космографию», названную им «Чудесами творения». Это сочинение включает сведения о Земле, небесных светилах, о животном мире и населении земного шара. Отметим, кстати, что «Космографией» Казвини, весьма популярной в средние века, очень интересовался Иван Грозный. Нередко ссылается Хенниг и на Абу-л-Фиду, автора «Перечня стран» — произведения, равного которому, по мнению французского исследователя Карро де Во, средневековая Европа нам не оставила. Наконец, во II томе «Неведомых земель» приводятся выдержки из сочинений «арабского Марко Поло», одного из величайших путешественников всех времен и народов, бербера по рождению, знаменитого Ибн-Баттуты, который провел в странствованиях по суше и морям более 25 лет, пройдя свыше 120 тыс. км.

Из важнейших летописных источников, использованных Хеннигом, упомянем «Ляншу» («Летопись Лянской династии»), [13] «Цзютаншу» («Древнюю историю династии Тан»), «Таншу» («Историю династии Тан») и «Повесть временных лет» монаха Киевско-Печерской лавры Нестора. Выдержки из этих летописей Хенниг приводит по трудам Э. Бретшнейдера («О стране Фусан»), Э. Шаванна («Документы о западных тюрках») и немецкому переводу летописи Нестора, сделанному историком Шлёцером.

Большой географический и историко-географический материал содержится в исторических сочинениях периода раннего средневековья. К историческим источникам, на которых основывался Хенниг, относятся не только обширные сводки или обзоры истории отдельных государств и народов, но и биографии некоторых государственных деятелей. Рассмотрим их в хронологическом порядке.

В начале V в. священник Павел Орозий из Тарракона (Испания) написал «Семь книг против язычников». Несмотря на полемическую заостренность этого произведения, созданного по настоянию епископа Августина Гиппонского, Орозий не проявил враждебности к вестготам, и его исторический труд служит основным источником по вестготскому государству в Испании.

В VI в. создали свои труды Прокопий Кесарийский, Аврелий Кассиодор, Менандр Протиктор и Иордан. Прокопий, родом из Кесарии, византийский историк (конец V в., около 562 г.), написал «Историю войн с персами, вандалами и готами», состоящую из восьми книг. В этом труде приводятся ценные географические и этнографические сведения о народах, с которыми приходилось воевать Византии. Другой труд Прокопия — «Тайная история» — подробно освещает внутреннее положение Византийской империи в середине VI в. и написан в резко враждебном духе по отношению к императору Юстиниану. Менандр Протиктор продолжил сочинение византийского историка Агафия Миринейского «О царствовании Юстиниана», излагающее события византийской истории с 552 по 582 г. Это сочинение дошло до нас только в отрывках.

Аврелий Кассиодор (около 490 — 575) — крупнейший деятель остготского королевства — был автором «Хроники», доведенной до 519 г., «Готской истории» и сборника официальных документов, известного под названием «Varia». Его продолжателем по истории готов был алан Иордан (иногда неправильно называемый Иорнандом). Этот историк написал к 551 г. труд «О происхождении и деяниях готов», или сокращенно «Гетика». В «Гетике» собран богатый фактический материал; в нем дается описание Скандинавии как прародины германцев и переселения готов к Черному морю. Иордан освещает также историю скифов и рассматривает их культуру. Этому автору принадлежат еще конспект всеобщей истории («Хроники») и сочинение «О происхождении и деяниях римского народа». [14]

К VIII и IX вв. относятся труды деятелей так называемого Каролингского возрождения, в частности советника Карла Великого Алкуина и биографа этого императора Эйнгарда. Алкуин (примерно 736 — 804) был автором ряда учебников по грамматике, риторике, философии и т.д. Кроме того, он написал несколько произведений исторического характера, например «Жизнь Святого Виллиброрда», цитируемую Хеннигом в гл. 80. Эйнгард (примерно 768 — 840) на основании анализа многочисленных источников и личных наблюдений написал «Жизнь Карла Великого» — произведение, которое стало классическим образцом историко-литературного жанра. Этот автор принимал также участие в составлении «Больших королевских анналов», охватывающих период с 741 по 829 г. Среди источников IX в., использованных Хеннигом, упомянем «Мириобиблион» константинопольского патриарха Фотия — видного государственного деятеля середины IX в. и ученого, написавшего ряд трактатов по философии, богословию, церковному праву и пр. «Мириобиблион» ценен тем, что в нем содержатся сведения об утраченных в настоящее время сочинениях многих современников патриарха Фотия, а также его предшественников.

Из историков X в. Хенниг цитирует Видукинда (925—980), саксонского монаха из Корвейского монастыря, автора «Деянии саксов», освещающего древнюю историю этого народа и первых королей саксонской династии — Генриха I и Оттона I. Кроме того, во II томе «Неведомых земель» есть ссылки на византийского императора Константина VII Багрянородного (912—959), автора ряда произведений, и в частности трактата «Об управлении империей».

Среди писателей конца XI и начала XII в., на которых ссылается Хенниг, назовем Оттона, епископа Фрейзингенского (1111—1158), внука Генриха IV. Этот крупнейший германский историк написал всемирную хронику, названную им «Книгой о двух государствах», где изложение событий доводится до 1146 г. Перу Оттона принадлежат и «Деяния императора Фридриха (Барбароссы)». Кроме того, Хенниг цитирует Ари Торгильсона Фроде (1067—1148), прозванного «отцом письменной истории норманнов в Исландии». Этот автор написал «Книгу исландцев» («Исландингабок»), где описываются события 874—1120 гг.: плавание в Исландию и история первых поселений на этом острове, колонизация Гренландии и Северной Америки и введение там христианства.

В XII и начале XIII в. был написан ряд важных исторических произведений. Крупнейший датский историк Саксон Грамматик (1150—1216) создал «Историю Дании», в которой содержатся сведения о Биармии (северо-восточной части Восточной Европы). Вильям Мальмсберийский (ум. в 1142 г.) осветил историю Англии [15] за 449—1125 гг. в своих «Деяниях английских королей», где, кроме ценного фактического материала, собраны также народные песни и легенды. Перу Тьодорика Мунка принадлежит первая норвежская хроника — «История о древности норвежских королей», составленная в 1183—1188 гг. Снорри Стурлусон (1178—1241), второй после Ари крупный историк Исландии, написал «Прозаическую Эдду» (или «Младшую Эдду»), «Круг Земной» («Хеймскрингла»), «Книгу землевладельцев» («Ланднамабок») и др. Во всех этих трудах содержится интересный материал по истории Северной Европы.

К концу XIII и началу XIV в. относится «Собрание летописей», труд выдающегося историка и политического деятеля государства ильханов Рашид-ад-дина. Это собрание служит ценным источником по истории монгольских племен и монгольских завоеваний, а также содержит интересные географические сведения о Средней Азии и Закавказье.

В IV—V вв. в Европе появился новый тип исторического произведения, оказавший влияние на всю европейскую историографию раннего средневековья, так называемые «всемирные хроники», или «церковные истории». Составлялись они христианскими историками в период распространения христианства и его превращения в государственную религию, когда появилась потребность «дополнить мировую историю мировой религией».[2] Ядром римской историографии, как известно, была история Рима, «вечного города», завоевавшего все Средиземноморье. Но с распадом Римской империи на Западную и Восточную зародилась новая концепция, в основе которой лежала уже не история Римской державы, а история всего Средиземноморья, включая страны Ближнего Востока. История Рима оказалась лишь последним по времени «звеном» в так называемой священной истории, то есть истории еврейского народа, христианства и христианской церкви.

Свое первое воплощение этот новый взгляд на историю прошлых веков получил в трудах «отца христианской историографии» епископа Евсевия Кесарийского (267—338). Его «Хроника» и «Церковная история», на которые часто ссылается Хенниг, доводят изложение событий до 325 г. Сочинения Евсевия, написанные по-гречески и переведенные на армянский язык для Восточной Римской империи и на латинский для Западной Римской империи, положили начало христианской историографии. Первый латинский перевод «Церковной истории» Евсевия с доведением описания событий до 395 г. был сделан Руфином Аквилейским (Туранским[3]) около 400 г. [16]

В последующие столетия, кроме всеобщих хроник, были распространены церковные истории отдельных государств, например «Церковная история франков» епископа Григория Турского (540—594), «Церковная история английского народа» первого английского историка Беды Достопочтенного (672—735), а также произведения, посвященные описанию жизни и деятельности отдельных духовных лиц. К последним относятся «Жизнь Святого Ансгара», написанная Римбертом (IX в.), «Жизнеописания Святого Адальберта», составленные Иоанном Канабарием и Бруно в начале IX в., «Деяния гамбургских епископов» Адама Бременского и др. В этих биографиях содержится большой фактический материал о племенах и народах, населявших север и северо-восток Европы, а также о торговых путях, которые вели от берегов Балтики через Киев и Константинополь. Нам остается еще назвать сочинение Герборда (ум. в 1168 г.) «Диалог об Оттоне Бамбергском», где приводятся сведения по истории славян, и труд крупнейшего нормандского ученого Одерика Виталия (1075—1143) «Церковная история», в котором сообщаются важные сведения по истории завоевания норманнами Англии и Южной Италии и по Первому крестовому походу.

Среди источников косвенного порядка Хенниг использовал «Сагу об Эйрике Рыжем» (в русском переводе она известна как «Сага об Эйрике Красном»), «Старшую Эдду», сборник древнескандинавских эпических сказаний, сказку «Синдбад-мореход» (из сборника «1001 ночь») и «Кодекс Феодосия» (сводку римского права, названную в честь императора Восточной Римской империи Феодосия II). Кроме того, Хенниг цитирует письма короля Теодориха к эстам, императора Констанция к эфиопским царям и другие послания.

* * *

Перевод II тома «Неведомых земель» сделан со второго издания, вышедшего в свет в Лейдене в 1950 г.

В тех случаях, когда Хенниг ссылается на русских авторов или когда цитируемые им источники переведены на русский язык, редакцией даются соответствующие библиографические справки.

Изменения и дополнения ко II тому, сделанные автором после его выхода в свет и помещенные в конце III тома, редакция сочла целесообразным поместить в приложении ко II тому.

В работе над книгой в качестве консультанта по вопросам истории принимал участие доцент Д.Г. Редер.



Предисловие автора к первому изданию

Вышедший в свет в конце 1935 г. I том «Неведомых земель» (Древний мир до Птолемея) был очень доброжелательно принят научными кругами и особенно (что автор с удовлетворением отмечает) специалистами по древним языкам. При обсуждении книги неоднократно подчеркивалось, что подбор основанных на первоисточниках фактов восполнил пробел, существовавший в научной литературе. Автор позволяет себе выразить надежду, что так же сочувственно будет принят и настоящий II том, тем более что собранные и прокомментированные в нем литературные источники в большинстве своем гораздо менее известны, чем материалы I тома, и доступ к ним еще более затруднен.

Первоначальный план — изложить в одном томе географические открытия средневековых экспедиций — оказался невыполнимым из-за огромного объема материала. Обилие источников заставило автора прибегнуть к дальнейшему дроблению своего труда: II том посвящается эпохе от Птолемея до 1200 г., а последний том, который, видимо, появится примерно через один-два года, охватит период с 1200 по 1491 г. н.э.

Многочисленные устные и письменные пожелания и замечания, направленные в адрес автора при обсуждении книги, он с благодарностью принял к сведению как свидетельство интереса, проявленного к его работе. Правда, учесть он сможет только некоторую часть этих замечаний. Так, к III тому необходимо будет приложить обзорную карту, которая позволила бы легко навести справку, о какой части земного шара идет речь в той или иной главе каждого из трех томов. Некоторые указания, несомненно, легче высказать, чем практически осуществить. Само собой разумеется, что в книге можно дать только переводы отдельных отрывков из литературных источников, так как иначе ее объем был бы чрезмерно велик. К сожалению, невыполнимо также и предложение давать наряду с переводом и полный текст оригиналов. Если бы дело шло только о латинских и греческих источниках, такое пожелание еще можно было бы осуществить. Но в этом случае пришлось бы воспроизвести также документы, написанные на китайском, японском, санскритском, арабском, древнееврейском, славянском, древнескандинавском языках, иероглифами, рунами и т.д. Наряду с непомерным увеличением объема возросла бы [18] и цена книги, что сделало бы ее недоступной. Кроме того, в целом свете вряд ли найдется человек, который владел бы всеми перечисленными выше языками и еще некоторыми другими и мог бы к тому же авторитетно судить о том, какой текст, при наличии разночтений, следует признать самым надежным. Автор, во всяком случае, не в состоянии удовлетворить подобных требований. Для тех, кто хочет работать с первоисточниками или детально им следовать, в начале каждой главы приведено указание, где можно найти специальную литературу. Этого достаточно.

Далее автора упрекали, особенно иностранные критики, в том, что по той или иной теме им не приведена та или другая специальная литература. На эти замечания автор возражал, что в его планы никогда не входило дать исчерпывающий обзор всей специальной литературы. При толковании текстов он привлекал соответственно только такие более ранние исследования, к которым в ходе изложения можно было добавить что-либо существенное — не больше. Чрезвычайное многообразие материала и распыление литературных источников в сотнях различных трудов, которые зачастую весьма трудно найти, с самого начала не позволило перечислить название всех предшествующих исследований. Автор, разумеется, безоговорочно признает, что вне поля его зрения остались некоторые действительно важные труды, которыми следовало бы воспользоваться; особенно это относится к новейшей иностранной литературе, которая во время войны стала трудно доступной. Но, по правде говоря, нельзя требовать от одного человека, чтобы, неизбежно сталкиваясь в настоящем труде со многими научными дисциплинами, он разбирался бы в каждой из них и в относящейся к ним литературе так же хорошо, как это подобает специалисту определенной отрасли знания.

Исходя из этого, автор просит не подходить слишком строго к предлагаемым им переводам. Он отнюдь не претендует на то, что в отдельных случаях им приводятся безупречные переводы самых надежных текстов. К воспроизведенным текстам не следует подходить с позиций строгого текстолога. Стремления автора были направлены к тому, чтобы помочь читателю уяснить смысл излагаемых литературных отрывков, особенно их географическое содержание, но он не претендует на правильную дословную передачу всех тонкостей оригинала. Автор еще раз просит тех читателей, которые дорожат безупречной точностью в мельчайших подробностях текста, чтобы они соблаговолили обратиться к самому оригиналу или к общепризнанным лучшим переводам. Автор не филолог и не может поручиться за то, что в предложенных им переводах нельзя найти никаких ошибок. Ultra posse пето obligatur! [Никто не обязан сделать больше того, что возможно. — Ред.]



Д-р Рихард Хенниг


Предисловие автора ко второму изданию

Осенью 1944 г., сразу же после того, как закончилась работа над последними корректурами I тома настоящего труда, война полностью и надолго прервала связи между Германией и зарубежными странами. Поэтому о выходе из печати I тома автор узнал по прошествии более двух лет после сдачи его в производство. Прошло еще свыше четырех лет, прежде чем весной 1949 г. на книжном рынке Германии появились первые экземпляры книги. Нарушение почтовых связей и запреты оккупационных властей в дальнейшем привели к тому, что печатание II тома задерживалось до самого последнего времени, хотя рукопись в основном была закончена еще в 1943 г. Разрушения, причиненные войной германским научным библиотекам, во многих случаях не позволили автору ознакомиться с новейшей литературой, особенно с иностранной, и он вынужден принести извинения за возможную неполноту библиографических справок. Намерение автора дополнить иллюстрации снимками с отдельных документов также нельзя было осуществить, что тоже приходится отнести на счет злополучной войны.

Последовательность изложения материала как в I, так и во II томе, несмотря на многочисленные дополнения, в основном сохранена. Однако, соблюдая хронологическую последовательность, пришлось изъять из этого тома гл. 112 первого издания, содержание которой в связи с появлением новых данных вошло теперь в гл. 124 III тома. Но на место прежней гл. 112 введена теперь новая, так что нумерация очерков в основном сохранилась такой же, как и в первом издании. В свете новейших научных данных содержание отдельных глав было подвергнуто полной переработке или частично исправлено. Это особенно относится к гл. 80, 104, 108 и 115. Возникла также необходимость совершенно нового, по сравнению с первым изданием, толкования фактов, приведенных в гл. 80.

Автор еще раз выражает благодарность всем своим многочисленным корреспондентам, приславшим дополнения к его комментариям или выразившим свое несогласие с ними. Автор при переработке первого издания постарался учесть все те замечания, которые он счел обоснованными. Он будет и впредь [20] чрезвычайно признателен за любую критику его книги по существу и за информацию о неизвестной ему специальной литературе.

Работа над новой редакцией III и IV томов книги давно уже закончена, но они еще остаются в рукописи. Сейчас трудно предугадать, когда представится возможность сдать их в печать, поэтому еще можно учесть все предлагаемые дополнения.

Д-р Рихард Хенниг

Дюссельдорф, 8 мая 1950 г.


Введение

Несомненно, II в. н.э. (которым закончился I том «Неведомых земель») был кульминационным пунктом в развитии античного мира, во всяком случае с государственно-политической и географической точек зрения. Это неоспоримо, хотя предшествующие столетия и ознаменовались значительно более высокими достижениями в области искусства и литературы. Именно во II в. Римская империя достигла апогея своего могущества и территориальной экспансии. Дальновидная политика ряда выдающихся правителей и блестящее состояние связи обеспечили органическую сплоченность огромной державы, простиравшейся от Ирландского моря до Персидского залива.[1] Драгоценный дар судьбы — Pax Romana [римский, или имперский, мир. — Ред.], в течение более 100 лет гарантировался всем подданным римских императоров. Он нарушался лишь отдельными пограничными войнами. Географический кругозор людей той эпохи достиг широты, остававшейся непревзойденной вплоть до XV в., если исключить исследования северных земель. В самый подходящий момент, когда максимально раздвинулись пределы известного древним мира, великий гений Птолемея объединил в единое целое всю совокупность географических знаний и подал их в блестящей рамке широких обобщений. Несмотря на допущенные ошибки, мир, по Птолемею, все же просуществовал целых 1250 лет как всеми признанный высший предел познания лика Земли. Вплоть до XVI в. труд Птолемея оставался, можно сказать, библией географических знаний, служившей основой для всех дальнейших исследований.

Благосклонная судьба распорядилась так, что именно в те дни, когда в правление Траяна и Адриана Римская империя достигла предела своей территориальной экспансии и переживала самый мирный период, на Дальнем Востоке древнейшее государство [22] Китай также поднялось до вершины своей политической мощи и культурного расцвета. Позднее такого же подъема Китайская империя достигала дважды: в VII—VIII и XIII вв. Около 100 г. н.э. территория Китайской империи простиралась почти до самого Каспийского моря. Мудрая внешняя политика китайских императоров и государственных деятелей (см. гл. 30, 56, 57) приводила к тому, что в западные страны по наземным и морским дорогам временами устремлялся мощный поток товаров. Не хватало лишь самой малости, чтобы две гигантские империи — Римская и Китайская — стали непосредственными соседями или чтобы между ними по меньшей мере установился культурный обмен. Трудно вообразить, к каким грандиозным и благотворным последствиям могло бы это привести.

К сожалению, подлинно величавая картина мира, каким он был около 100 г. н.э., в относительно короткий срок сменилась упадком, вызвавшим роковые последствия. Сначала померк блеск Китайской империи, вступившей в полосу продолжавшихся свыше 450 лет непрерывных волнений и борьбы, восстаний и гражданских войн, сопровождавшихся распадом и ослаблением государства. Затем наступила пора, когда Срединная империя вновь надолго отгородилась от внешнего мира, пока неожиданно, с 589 г., не начался стремительный ее подъем к новому расцвету и наивысшему политическому могуществу, длившемуся 175 лет (см. гл. 78). Вскоре и Римская империя пережила аналогичный регресс, только с более короткими сменами исторических фаз. Примерно после смерти императора Марка Аврелия (180 г.) и уж, несомненно, с кончины Септимия Севера (211 г.) началось общеизвестное падение политического могущества и культуры Римской империи, прерывавшееся кратковременными подъемами при императорах Аврелиане и Константине Великом. Однако распад все же неуклонно продолжался, пока, наконец, в V в. Рим, бывший властителем мира, не пал под натиском германцев.

Одновременно с этим политическим развалом великолепного государственного здания наблюдался и культурный упадок, который по своей интенсивности и продолжительности достиг беспримерных в истории масштабов. Положение ухудшалось еще и тем, что оказывавшая в других отношениях благотворное влияние христианская религия проповедовала презрение к земной юдоли и приковывала взоры человечества к потустороннему миру.[2] Великолепная сокровищница знаний, накопленных людьми античного мира, рассматривалась как проявление язычества, не имеющее особой цены, и большей частью была просто предана [23] забвению. Особенно тяжело это сказалось на географической науке. Все накопленные знания были утрачены более чем на 1000 лет, и после 12 веков познание мира пришлось начать примерно с того же, на чем человечество остановилось в начале нашей эры. Не будь чрезвычайно ценных трудов арабских географов средневековья, основывавшихся, разумеется, главным образом на сообщениях Птолемея, и открытий отважными норманскими мореходами новых частей света, нам, действительно, пришлось бы говорить о том, что Птолемеева картина мира оставалась почти застывшей со II по XIV в. Даже после великого открытия Колумба человечество еще не осознало, что Птолемей уже превзойден. Только непостижимо отважный подвиг Магеллана заставил признать после 1520 г., что даже труды великого Птолемея были лишь этапом в процессе развития географического познания мира.

За века, истекшие между деятельностью Птолемея и Колумба, в подавляющем большинстве случаев исследовательские экспедиции приводили лишь к повторному завоеванию для географической науки тех стран, которые были уже известны и часто посещались в древности. Теперь их приходилось открывать заново во второй, третий и даже четвертый раз (сухопутные дороги в Китай!), ибо все мосты, ведущие к прошлому, были разрушены.

По своей страсти к географическим исследованиям люди средневековья приблизительно до 1430 г., несомненно, значительно уступали древним. Правда, и в средние века выдвинулись отдельные блестящие исследователи, вдохновленные подлинной жаждой знания и преисполненные чисто исследовательского пыла. Вспомним, например, о великих арабских путешественниках во главе с Ибн-Баттутой, одним из самых выдающихся странников по нашей планете, каких знало человечество до 1492 г., или об известных любителях географических исследований среди тогдашних властителей, таких, как Альфред Великий в Англии, Гаральд Строгий в Норвегии, Рожер II Сицилийский. И все же до XV в. слишком слабо проявлялся дух античности, который так удивительно воплотился в образах Эвтимена, Ганнона, Геродота, Пифея, Полибия, Эвдокса, Страбона, Плиния, Марина и, наконец, Птолемея. Общим числом сколько-нибудь выдающихся исследовательских путешествий и экспедиций средневековье, возможно, и превосходит доптолемеев период. Но, очевидно, причина этого заключается только в том, что литературные источники средних веков представлены обильнее и многообразнее, ибо огромное количество письменных памятников древнего мира, к прискорбию, утрачено. Тем не менее результаты средневековых путешествий, совершенных на протяжении весьма длительного периода, значительно уступают достижениям древности. Даже различные хождения в неведомые страны отважных, более того, преисполненных презрения к смерти христианских проповедников показывают, [24] что миссионеры, за немногими прославленными исключениями, проявляли гораздо больше рвения к проповеди слова божия, нежели подлинной географической и этнографической наблюдательности. В самом деле, понадобилась своеобразная, впрочем не оцененная по заслугам, деятельность принца Генриха Мореплавателя, чтобы, наконец, вновь пробудить в человеке XV в. стремление к систематическим поискам terrae incognitae («неведомых земель»). Только с 1430 по 1530 г. географические знания превзошли высший предел античного мира, достигнутый Птолемеем.

Последующие очерки призваны показать, как медленное накопление знаний о неизвестных частях света в средние века в конце концов должно было неизбежно увенчаться великими подвигами Колумба и Магеллана. В настоящем томе показана эволюция географической науки приблизительно с 200 по 1200 г., то есть до того исторического периода, когда под влиянием крестовых походов и монгольских нашествий начал невольно пробуждаться повышенный интерес европейцев к географической науке, переживавшей у них до этого полный застой.



Глава 66. Фрументий и Эдезий в царстве Аксум

(около 340 г.)

Говорят, что некий философ Метродор проник в более отдаленную Индию, чтобы изучить страну и исследовать земной круг. Побуждаемый его примером, некий Меропий, философ из Тира, пожелал по той же причине посетить Индию; с ним были двое отроков, его родственников, которых он обучал свободным наукам. Младшего из них звали Эдезием, а старшего — Фрументием. Когда, осмотрев и изучив все, что ему хотелось, философ пустился в обратный путь, корабль, на котором они плыли, зашел в какую-то гавань за водой и прочими необходимыми припасами.

Жившие там варвары имели обыкновение всякий раз, когда соседние племена сообщали им о расторжении союза с римлянами, убивать всех, кто прибывал к ним из Римской империи. Когда корабль пристал к берегу, философ и все находившиеся на борту были убиты. Между тем юношей, обнаруженных под деревом, где они готовили свои уроки, варвары пощадили и отвели к царю. Одного из них, а именно Эдезия, царь назначил своим виночерпием; Фрументию же, остроту ума и мудрость которого царь сразу отметил, он поручил свою казну и переписку [rationes el scrinia]. Поэтому юноши были в большом почете и царь их очень любил.

Умирая, царь оставил наследниками престола жену и малолетнего сына, юношам же предоставил полную свободу действовать по собственному усмотрению. Однако царица, не имея во всем государстве более верных друзей, настойчиво упрашивала их разделить с ней заботы по управлению страной до совершеннолетия сына. Особенно просила она об этом Фрументия, обнаружившего достаточно мудрости для управления царством, тогда как другой брат отличался только глубокой преданностью и рассудительностью. Юноши уступили просьбам. Фрументий, взявший в свои руки управление государством и осененный в разуме и духе божественным внушением, принялся ревностно искать, нет ли среди римских купцов христиан. Им он хотел предоставить наибольшие преимущества и убедить собираться в определенных местах, где они могли бы отправлять богослужения по римскому обряду. Сам Фрументий поступал точно так же, воздействуя своим примером на других, а похвалами и милостями побуждал делать все необходимое, чтобы подготовить места для возведения [26] божьих храмов и других целей, всячески заботясь о насаждении семян христианства.

Когда царевич вырос, правившие государством юноши, закончив все дела и добросовестно их передав, снова вернулись в наш мир, хотя царица и ее сын неоднократно пытались их удержать, упрашивая остаться. Эдезий поспешил в Тир повидаться с родителями и родственниками, а Фрументий направился в Александрию, ибо считал неправым утаивать слово Господнее. Поэтому он поведал епископу, как произошло все событие, и убеждал избрать достойного мужа, чтобы послать его епископом в страну варваров, где уже имелись многочисленные христианские общины и были воздвигнуты храмы. Тогда Афанасий (недавно вступивший на кафедру), внимательно и тщательно взвесив слова и деяния Фрументия, сказал на соборе священников: «Какого иного мужа нам искать, который смог бы исполнить это, кроме тебя, на котором почиет дух Божий?», и рукоположил Фрументия епископом, приказав возвратиться с Божьей помощью туда, откуда он прибыл…

Об этом событии я узнал не по ходившим в народе слухам, но из уст самого Эдезия Тирского, ставшего впоследствии пресвитером, а ранее бывшего спутником Фрументия.[1]

* * *

Индийцы, живущие по эту сторону, приняли христианство, когда Меропий, философ из Тира, возивший с собой своих учеников Эдезия и Фрументия, по окончании путешествия к расположенным там местам, которые еще будут названы, проповедовал им слово Божие. Первым епископом у них Афанасий рукоположил Фрументия.[2]

* * *

При том же правлении племя индийцев, живущих по эту ближайшую к нашим странам сторону, и воспринявшее некогда учение апостола Варфоломея, было обращено в христианскую веру неким священником Фрументием и чрез него познало святое евангелие. Никто да не помыслит, будто христианское учение исходит от людей: познать сие легко по христианам, которые были среди индийцев. [27]

Сначала индийцы назывались сабеями, потом также хомеритами.[3] Они говорят, что народ их происходит от Авраама и Цетуры,[4] а страна их та самая, которую греки называли большой и счастливой Аравией, и берега ее омывает самый крайний океан; столицей и главным городом страны является Саба, и оттуда, согласно молве, прибыла к Соломону знаменитая царица Востока. Сам народ практикует обрезание и приносит жертвы Солнцу, Луне и прочим местным божествам. Среди них живет немало иудеев.

Некий философ, Меропий из Тира, захотел изучить и посетить эту страну. Он подражал древним мудрецам — Платону, Эмпедоклу, Демокриту, которые, желая ознакомиться с другими местностями, совершали длительные морские плавания, а также и значительно более позднему Метродору, посетившему Индию. Меропий взял с собой двух отроков, своих ближайших родственников, знавших греческий язык (обучил их он сам), и отплыл в ту страну. Изучив там все, что считал нужным, Меропий сел на египетское судно и пустился в обратный путь. Из-за недостатка воды или других необходимых припасов они зашли в какую-то гавань. Случилось так, что союз и мир, заключенные между римлянами и индийцами, были тогда нарушены. Индийцы откуда-то напали на путешественников и убили большинство из них, в том числе и самого философа. Отроков же, по их малолетству, индийцы взяли в плен и подарили своему царю. Последний назначил младшего, по имени Эдезий, на должность кравчего, а Фрументию поручил управление царской казной и перепиской (ибо царь признал его ум и способности к делам такого рода).

После того как братья много лет прослужили царю верой и правдой, он на смертном одре, оставляя жену и малолетнего сына, вознаградил юношей за долгую преданность, даровав им свободу и разрешив идти, куда они сами пожелают. Юноши намеревались тотчас же вернуться на родину, в Тир, но индийская царица, по причине малолетства сына, попросила их остаться, чтобы воспитать мальчика и управлять царством. Юноши согласились, ибо боялись ослушаться воли повелительницы, и по мере сил правили царством индийцев.

Фрументия больше всего заботили успехи веры; руководимый, по разумению моему, Божественным внушением, он ревностно искал христиан среди индийцев или римлян, приезжавших туда на кораблях. Христиан Фрументий принимал с большим радушием и молился вместе с ними по христианскому обряду в [28] отведенном для этого месте. Преуспевая на избранном пути, он воздвиг церковь и просвещал тех, кто приходил к нему из индийских святилищ, обучая их молитвам, и наставлял хранить преданность христианской вере.

Но вот и царский сын достиг отрочества. Несмотря на настойчивые уговоры остаться, Эдезий и Фрументий все же, с благосклонного разрешения царя и его матери, вернулись к себе на родину. Эдезий в своем родном городе Тире, где жили его родственники, удостоился позднее сана пресвитера. Между тем Фрументий вновь покинул Финикию, направившись в Александрию. Придя там к Афанасию, незадолго перед тем возведенному в сан архиепископа, Фрументий изложил ему положение дел в Индии и отметил, что индийцы были склонны к принятию христианства и подготовлены к этому. Столь благоприятным случаем пренебрегать не следовало и надлежало как можно скорее послать туда епископа и клириков. Афанасий, тщательно обдумав слова Фрументия, созвал всех присутствовавших тогда в Александрии епископов. Он высказал им свое мнение, что нет никого другого, более способного и более подходящего для распространения в той стране божественного учения, чем тот, кто первый посеял среди индийцев семена христианской веры. Фрументий, склонившись перед уговорами и приняв епископство, вернулся в Страну индийцев и стал там проповедовать Евангелие среди всех жителей.

Говорят, его так прославляли, что снискал он славу и честь, равную апостольской.[5]

* * *

В сей день опочил авва Салама, апостол Света, митрополит Эфиопии. История жития его такова.

Из Греции прибыл человек, по имени Меропий, мудрейший из мудрецов, пожелавший увидеть страну Эфиопию, а с ним двое отроков, его родичи: одного звали Фременатом, другого — Эдезием, или иначе Сидраком. Достигнув на корабле берегов страны Геец, Меропий осмотрел все красоты, коих жаждала его душа. Когда же он захотел вернуться в свою страну, враги напали на него и убили вместе со всеми спутниками. В живых же остались только юные отроки. Туземцы взяли их в плен, обучили военному ремеслу и подарили царю Аксума, по имени Эла Алада. Царь назначил Эдезия начальником над рабами, а Фременату поручил охрану законов и ведение переписки. Вскоре царь скончался, оставив маленького сына на попечение матери, и царем стал Эла [29] Азгуагуа. Эдезий и Фременат воспитывали ребенка, мало-помалу наставляя его в вероучении Христа. Ему же хвала! Воздвигли для царевича молельню и собрали возле него мальчиков, обучая их псалмам и песнопениям. Когда царевич достиг совершеннолетия, братья испросили у него разрешения отбыть к себе на родину. Эдезий поехал в страну Тир повидаться с родителями, а Фременат направился в Александрию к патриарху авве Афанасию, который только что вступил в свой сан. Фременат рассказал ему обо всем, что с ними случилось, и о веровании в стране Геец, и о том, как без епископа и священников там пришли к вере во Христа. Ему же хвала! После этого авва Афанасий назначил Фремената епископом страны Геец, то есть Эфиопии, и отпустил его с большими почестями. Вернувшись в Геец при правлении Абраха и Асбеха, Фременат во всех областях этой страны проповедовал мир во Христе. Ему же хвала! Потому и прозвали его авва Салама. Обратив народ Эфиопии к вере Христовой, почил он с миром.[6]

* * *

Превыше всего болеем мы душой и печемся о том, чтобы был познан Господь, ибо долгом нашим почитаем равно заботиться о всем роде человеческом, дабы был он приведен к познанию Господа, вел жизнь, исполненную упования, и не отступал ни в чем в исканиях истины и веры. Почитая и вас достойными такого попечения, благоволим мы оказать его вам наравне с римлянами и вразумить вас, дабы воцарилось у обоих народов единое церковное учение.

А потому незамедлительно шлите епископа Фрументия в Египет к высокочтимому епископу Георгию и прочим египетским епископам, полномочным рукоположить его в сан и принимать решения по подобного рода делам. Если вы вздумаете отговариваться, будто вы одни пребываете в неведении того, что единодушно признается всеми, то знайте же и памятуйте, что Фрументий поставлен на пост свой Афанасием, отягчившим душу свою бесчисленными грехами. Поскольку же сей Афанасий не возмог действенно опровергнуть ни одного из возведенных на него обвинений, то был, не мешкая, лишен сана и скитается поныне из одной страны в другую без средств пропитания, мысля, что может таким образом избежать осуждения за свое отщепенство.

Если Фрументий ныне по доброй воле подчинится и, полностью осознав положение вещей, сделает надлежащие выводы и вернется, то тогда будет повсеместно признано, что он, как и сам [30] утверждает, ни в чем не уклонился от законов церковных и веры правой. И когда проверят его те, кто полномочны решать подобные вопросы, и он даст отчет о всем своем житии, то будет возведен ими в свой сан, если действительно желает быть законным епископом. Если же он станет мешкать и уклонится от решения епископов, то явным станет, что сам он соблазнен речами богоотступника Афанасия, грешит против Божественного завета и воистину должен считаться таким же еретиком, каким был признан и тот злодей. И в таком случае надлежит опасаться, что он, с тех пор как прибыл в Аксум, развращает вас кощунственными и безбожными речами и не только смущает клир, препятствует ему и богохульствует, но становится тем самым виновником порчи и погибели всего вашего народа.

Ио мы уверены, что сам Фрументий, многое познав через общение с высокочтимым Георгием и другими, воистину призванными на поучение, принесет еще большую пользу для общего блага и пустится в обратный путь, наилучшим образом наставленный во всех церковных делах. Да хранит вас Бог, почтенные братья![7]

* * *

Пойми, в третий раз дошел до меня слух, что пришли к аксумским повелителям письма, в которых просят их позаботиться об отослании оттуда Фрументия, епископа Аксума. Надлежало им также и меня выследить до самых границ варваров, чтобы препроводить к так называемым судебным протоколам префектов, а также подстрекать мирян и клириков предаваться арианской ереси.[8]

* * *

По прошествии многих лет прибыл туда некий купец из Тира с двумя отроками: одного звали Фременатом, другого — [31] Сидраком. Когда же купец заболел и скончался на побережье Страны эфиопов, молодых людей отвели к царю, который очень обрадовался их появлению и приказал, чтобы они остались у него и жили вместе с его сыном. Юношей же поразил образ жизни эфиопского народа, и они расспрашивали, как могло случиться, что эти люди пришли к вере во Христа. Ибо они сами убедились, что те молились и почитали Святую Троицу, а женщины осеняли себя крестным знамением. И тогда возблагодарили они Бога, ниспославшего этому народу такую благодать, что восприял он святую веру без проповедей и без апостола. Пока жив был тот царь, находились братья в его доме. Но, умирая, царь отпустил юношей и разрешил им идти, куда им заблагорассудится. Сидрак вернулся к себе на родину в Тир, Фременат же направился к патриарху Александрийскому и высказал тому пожелание найти средство, чтобы помочь эфиопам познать всю благодать Божию. А посему рассказал Фременат патриарху обо всем, что видел, и о том, как эфиопы с апостольских времен хранят веру истинную. Патриарх очень этому обрадовался и возблагодарил Господа за великое милосердие, кое оказал он этому народу откровением своего святого учения. Потом он сказал Фременату: «Тебе быть их пастырем, ибо Господь тебя избрал и отметил». И рукоположил патриарх его на священство, назначив епископом Эфиопии. Фременат вернулся туда и окрестил жителей, а себе в помощь рукоположил много священников и диаконов. И все глубоко почитали и уважали его и называли авва Салама, ибо принес он им спасение. При правлении царей братьев Абры и Азбы вернулся Фременат к эфиопам, кои восприяли святое учение, как иссохшая земля поглощает влагу небесную.[9]

* * *

Некогда была широко распространена вера в то, что судьбы отдельных людей и целых народов предопределяются и направляются неисповедимо мудрым провидением. Вряд ли что-нибудь могло сильнее подкрепить подобное мировоззрение, чем обстоятельства, при которых в IV в. н.э. могущественное Аксумское царство,[10] предшественник современной Эфиопии, приобщилось к христианству. В те времена в Азии и Африке христианская вера обычно воспринималась ненадолго. В лучшем случае она на несколько десятилетий становилась государственной религией в той или иной стране.[11] Между тем Эфиопия стала христианской страной во времена мирового господства Римской империи и продолжает ею оставаться вот уже в течение [32] 1500 лет, не считая небольшого перерыва в средние века. Победоносно отражала она все натиски ислама, в том числе и последнюю атаку со стороны махдистов в 1889 г. Поэтому-то про Эфиопию долгое время ходила молва (см. гл. 115), что она и есть таинственное царство легендарного христианского «царя-священника» Иоанна.

Обстоятельства, при которых 1600 лет назад царство Аксум приобщилось к христианству, представляются фантастическими и напоминают нравоучительные истории с благочестивой моралью из книг для юношества. Двое христианских отроков случайно попадают в страну, где все их взрослые спутники погибают в схватке. Самих юношей, однако, ожидает счастливая судьба. Через несколько лет один из них становится правителем царства, ревностным поборником и защитником христианства, а спустя еще немного времени его посвящают в сан архиепископа страны. И поныне он прославляется в Эфиопии как «авва Салама» — «отец Мира» и почитается под именем св. Фремената (Фрументия). Он заложил основу единственного в тропиках христианского государства. Не приходится удивляться, что в таком необычайном событии усматривали перст божий!

Летописцем, передавшим нам историю насаждения христианства в Эфиопии, был Руфин Туранский, обработавший и пополнивший церковную историю Евсевия.[12] Руфин подчеркивает, что сведения свои он получил непосредственно от уже взрослого мужчины, бывшего одним из двух отроков, некогда попавших в Эфиопию. Итак, всю эту историю можно считать абсолютно достоверной.

С чисто географической точки зрения приключения Фрументия и Эдезия представляют интерес не тем, что они привели к открытию и изучению еще не известных тогда стран. С землями, населенными эфиопами, были довольно хорошо знакомы еще в древности, и они издавна играли важную роль в торговле с Востоком. Нам известно, что в том же столетии, когда Эфиопия приняла христианство, был издан указ императора Феодосия I, согласно которому каждый, направляющийся «ad gentem Axumilarum et Homeritasb [к племени аксумитов и хомеритам. — Ред.], не смеет задерживаться в Александрии более года.[13] Посещение христианскими купцами царства Аксум неоднократно отмечается и в сообщении Руфина Туранского. И все же именно это сообщение обогащает нас чрезвычайно ценными сведениями по истории культуры.

Прежде всего мы узнаем, что в IV в. н.э. христианские естествоиспытатели («философы») ездили из Сирии в далекие страны. К сожалению, собирательное название «India ulterior» [более отдаленная Индия. — Ред.] не позволяет нам уточнить конечную цель путешествий Метродора и Меропия. Так же трудно определить, в какую именно гавань некогда могущественного [33] Аксумского царства зашел на обратном пути корабль Меропия. Оказанный ему там весьма враждебный прием можно объяснить не столько низким культурным уровнем местных жителей, сколько временным обострением отношений с Римской империей.

Согласно эфиопскому преданию, повелителя царства Аксум, так радушно принявшего обоих отроков, звали Абрехой, а его преемников, совместно правивших страной, — Эзаном и Ша'заном. Первый, вероятно, и был воспитанный Фрументием сын Абрехи. На одной стеле, найденной в Аксуме, Эзан именует себя «царем аксумитов, царем химьяритов, Райдана, эфиопов и сабеян, Сила, Тиамо и бугеитов».[14] Следовательно, власть его распространялась и на Южную Аравию, жители которой, химьяриты (хомериты), были тогда христианами и не раз становились подданными аксумских правителей. Эзан известен также как адресат письма восточноримского императора Констанция от 356 г. В этом письме Констанций уговаривал повелителей Аксума, правда безуспешно, чтобы они заставили своего епископа Фрументия, рукоположенного еретиком епископом Афанасием, вторично утвердить себя в этом сане в Александрии правоверным арианским епископом Георгием. В остальном «Письмо Констанция» — печальный пример того, до какой степени непостижимого ожесточения дошли приверженцы Афанасия и Ария в своем знаменитом споре IV в., который, по правде говоря, вертелся лишь вокруг бессодержательных формулировок и слов.

Хронологии событий Руфин не сообщает, и установить ее можно лишь приблизительно. Спорным представляется сообщение, что Афанасий был епископом Александрии в то время, когда Фрументий докладывал там о своих приключениях. Деятельность Афанасия в сане александрийского епископа протекала в течение длительного периода (с 8 июня 328 г.[15] до 373 г.). Правда, за эти 45 лет руководство Афанасия епархией прерывалось на продолжительные сроки не менее 5 раз. Ведь из-за пресловутых догматических споров той эпохи Афанасия неоднократно то отзывали, то вновь восстанавливали в сане. Один из таких перерывов длился с 335 по 346 г. Поэтому 346 г. можно считать самой ранней из возможных дат прибытия Фрументия в Александрию. Правда, Дильман не склонен датировать это ранее, чем 341 г.[16] Однако следует принять во внимание, что до 346 г. Афанасия не было в Александрии. Период до 335 г. едва ли можно принимать во внимание. Очевидно, следует предположить, что со времени отъезда Меропия с обоими отроками и до прибытия Фрументия в Александрию прошло не менее 20 лет. Отъезд из Тира Штадлер, без каких-либо обоснований, относит к 316 г.,[17] но состоялся он, по всей вероятности, почти на 10 лет позже. В «Хронологии» Феофана это событие относится к 5816 г. от сотворения мира, то есть к 324 г. н.э. Очевидно, [34] здесь имелся в виду год отъезда из Тира. Следовательно, возведение Фрументия в сан епископа ранее 346 г. представляется крайне сомнительным. Сами эфиопы, определяя время обращения в христианство своей страны, колеблются между 333, 340, 425 и 430 гг.[18]

При определении хронологии событий важное значение имеют следующие данные, приведенные Дильманом.[19] Царь аксумитов Эла Эскенди, в правление которого юноши прибыли в Эфиопию, умер в 342 г.; его сын и наследник Эла Сахам, воспитанник Фрументия, правил с 342 по 351 г.; его преемник Эла Сан (351—364), видимо, тождествен Айзану императора Констанция.

Наиболее вероятной датой рукоположения Фрументия представляется примерно 340 г. Правда, согласно эфиопскому преданию, Фрументий по прибытии в Александрию застал патриарха Афанасия «только что вступившим в свой сан». Однако, по мнению автора, это отнюдь еще не доказывает, что Фрументий был посвящен в епископы вскоре после 328 г., 1-го года служения Афанасия, как это полагает Хергенрётер.[20] С таким же основанием можно полагать, что здесь речь идет о восстановлении Афанасия в епископском сане в 346 г., после 11-летнего перерыва. Более поздняя дата во многих отношениях кажется гораздо правдоподобнее, ибо из написанной Афанасием в 356 г. «Apologia ad Constantium» явствует, что в то время Фрументий находился в Эфиопии уже в сане епископа, в который он был посвящен совсем недавно.[21]

Попытки насадить в Аксуме христианство предпринимались, вероятно, еще в III в. и оказались не совсем бесплодными, хотя легенда, будто в Эфиопии подвизался в качестве проповедника апостол Матфей, принявший там мученическую кончину, неправдоподобна.[22] Только Фрументий помог христианству одержать столь полную победу, что царь Эзан около 356 г. превратил это вероучение в государственную религию.[23]

Впрочем, и в Южной Аравии христианство почти одновременно было введено Феофилом Дийским,[24] тогда как в Северо-Западной Аравии, входившей в состав Римской империи, еще в 244 г. имелся собственный епископ, живший в Бостре. Здесь в 247—250 гг. состоялось даже два христианских собора. В Аравию христианство в те времена проникало главным образом с Синайского полуострова, где было много монастырей. Там имелся даже целый город, все жители которого были христианами, а именно Фаран, служивший резиденцией синайского епископа.[25] На юге Аравии христианство [35] одержало большие победы,[26] особенно при правлении царя Йемена Абд-Келала (273—297). Так, например, все жители города Неджрана были обращены в эту веру.[27] Итак, Южная Аравия приняла христианство раньше, чем Эфиопия, под властью которой она оказалась в IV в. Arabia Petraea [Каменистая Аравия], напротив, восприняла христианство позднее, главным образом при правлении Номана (390—418). Этот царь был чрезвычайно благочестивым христианином и кончил тем, что отрекся от престола, чтобы вести праведную жизнь отшельника в пустыне.[28] Но тогда как в Аравии с распространением ислама христианское вероучение было полностью искоренено, в Эфиопии, несмотря на все превратности судьбы, оно осталось государственной религией, правда несколько чуждой нам коптской разновидности. Исповедуют там христианство главным образом представители высших слоев.

Предпринятое жителем Тира Меропием примечательное путешествие в Индию и Эфиопию само по себе не было выдающимся достижением. В то времена жители Средиземноморья время от времени предпринимали плавания в Индию (см. гл. 72, 95, 117). И если можно определенно считать легендарными миссионерские путешествия в Индию учеников Христа, особенно апостола Фомы (см. гл. 95), то все же доказано, что уже во II в. александрийский пресвитер Пантен, прибывший в эту страну, чтобы проповедовать христианство, застал там уже Евангелие от Матфея на древнееврейском языке.[29] Поэтому путешествие Меропия не заслуживало бы особого упоминания, если бы его трагическое завершение не повлекло за собой таких своеобразных последствий, сохранившихся до наших дней.

Историческая достоверность сообщения Руфина Туранского о насаждении христианства в Эфиопии полностью подтверждается приведенным выше и, несомненно, подлинным высказыванием Афанасия о посвященном им в сан епископе Эфиопии. Этот рассказ был заимствован у Руфина различными историками церкви, например Сократом,[30] Созоменом,[31] Феодоретом.[32] Утверждение, что рассказ исходит от самого Эдезия, не вызывает сомнений. Вот что говорит Дильман по этому поводу: «Не подлежит сомнению, что Руфин, ставший христианином около 371 г., затем долгое время живший в Египте и в Палестине, мог еще лично знать Эдезия или же слышать о нем.[33]

Необычайную историю о введении христианства в Эфиопии, которую сообщают христианские авторы конца древнего мира и начала средневековья, отнюдь нельзя поэтому считать религиозной легендой и отвергать как недостоверную. Она так убедительно подтверждается эфиопским преданием и особенно свидетельством современника Фрументия — епископа Афанасия, что нет никакого основания отказывать ей в доверии.


Глава 67. Мнимое путешествие римских землемеров к «Серийскому океану»

(393 г.)

В 15-й год правления императора Феодосия решил оный повелитель чрез назначенных на то лиц измерить страны земного круга в длину и ширину… Великая Армения и Каспийское море, которые включают народы, живущие у Океана, граничат на востоке с Серийским океаном, на западе — с вершинами Кавказа и Каспийским морем, на севере — с Океаном, на юге — с Тавром. Их длина составляет 480 000 шагов, ширина — 280 000.[1]

* * *

hoc opus egregium quo mundi summa tenetur,

aequora, quo montes, fluvii, portus, fréta et urbes

signantur, cunctis ut ait cognoscere promptum,

quicquid ubique latet, clemens genus, inclila proles,

ac per saecla plus, tolus quern vix capit orbis,

Theodosius princeps venerando j'ussit ab ore

confici, ter quinis aperit cum fascibus annum.

Supplices hoc famuli, dum scribit, pingit et alter,

mensibus exiguis veterum monumenta secuti,

in melius reparemus opus culpamque priorem

tollimus ac totum breviter comprendimus orbem:

sed tarnen hoc tua nos docuit sapientia, princeps.[2]

[Труд сей блистательный, и сущность в нем мира объемлется,

Глади морей отмечаются тут, горы, гавани, реки, проливы и грады,

Всем напоказ уж готовые, чтобы узнать поскорей,

Где скрытое что-то лежит, кроткий отпрыск, славный потомок и

Вечно благочестивый, мир кого вместить едва ли может,

Государь Феодосии, отверзши уста высочайшие, повелел

Совершить, новый год власти своей в пятнадцатый раз открывая. [37]

Служители внемлют, колена склонив, пишут, рисуют одни, а другие

Месяцев несколько писаниям древних следят неотступно,

К блеску мы труд приведем, ошибки прежние

Исправивши, и кратко мы мир весь обнимем, земного круга

познание нужное. Но, государь, наставила этому нас мудрость твоя!]

* * *

С этой Серийской страной граничит океан, по которому ходят суда на огромное расстояние до самых Каспийских ворот.[3]

* * *

Азия с трех сторон омывается океаном... горы Эмодские, которыми кончается Кавказ, равно как и у предгорий Самары, где река Окторогер, текущая с севера, впадает в море на севере и где поэтому океан называется Серийским морем.[4]

* * *

Император Феодосий I (379—395) сделал, видимо, первую попытку измерения сего земного шара. Источниками той эпохи это сообщение не подтверждается. Оно передано нам только в одном географическом труде IX в., принадлежащем перу ирландского монаха Дикуила, но представляется надежным в историческом отношении. Ведь трудно себе представить, чтобы ирландский монах, не отличавшийся самостоятельностью и занятый почти исключительно перепиской древних источников, мог записать подобное сообщение, не имея под руками каких-либо более древних версий. Данные Дикуила представляются тем более достоверными, что в свой труд он включил даже 12 латинских гекзаметров не названного им по имени поэта. Согласно маловероятному указанию Дикуила, стихи эти написаны миссионерами (versus praedicatorum missorum). В них какой-то современник Феодосия в поэтической форме восхвалял предпринятое императором измерение Земли. Классическим совершенством эти стихи отнюдь не блещут, и текст их воспроизведен здесь по оригиналу. [38]

Поскольку Дикуил, которого, видимо, можно отождествить с аббатом Дихуллом из Палахты,[5] повествует только об «императоре Феодосии», Партей,[6] его издатель, поставил вопрос о том, нельзя ли считать, что речь шла о Феодосии II (408—450). В этом случае измерение Земли следовало бы отнести к 422 г. Такая гипотеза представляется автору этих строк необоснованной. Когда кто-нибудь пишет просто об «императоре Феодосии», он, разумеется, всегда имеет в виду носившего это имя знаменитого «великого» императора, которого после катастрофического для римлян сражения под Адрианополем (9 августа 378 г.) император Грациан назначил правителем римского Востока (19 января 379 г.). На Феодосия была возложена миссия защищать империю от готской опасности. Позднее он объединил под своей властью всю Римскую империю. Феодосий II, напротив, был крайне бездарным императором, которому были совершенно чужды какие-либо высшие духовные интересы. Идея измерения Земли ни в коем случае не могла исходить от такого человека. Только Феодосий I способен был задумать подобное предприятие, которое поэтому следует датировать, согласно оде неизвестного поэта, 15-м годом правления этого императора (393 г.).

После измерения Земли за Восточным морем, ранее чаще всего именовавшимся Скифским океаном (например, у Плиния), в литературе удерживается название «Серийский океан» (Oceanus Sericus), и, как видно из введения, им неоднократно пользуются различные авторы. Рихтгофен высказался по этому поводу так: «Землемеры, посланные в IV в. Феодосием Великим для исследования Восточного мира, доложили что Серийский океан и есть Восточное море… Определенность названия «Серийский океан» позволяет сделать следующие заключения: в то время действительно стало известно о том, что границей Страны серов является море».[7]

По мнению Рихтгофена, землемеры, выполняя приказ императора Феодосия, добрались по суше до Тихого океана и установили, что Страну шелка («Страну серов») омывает океан, о чем-де в ту эпоху еще не было известно. В подтверждение своего взгляда Рихтгофен ссылается не на древние литературные источники, а на появившийся в 1806 г. труд французского автора Аже. В этом труде была сделана попытка доказать известную общность античной Греции с Восточной Азией и даже тесную связь между религиозными культами древних эллинов и китайцев. Исследование Аже крайне устарело. Почти по всем затронутым им вопросам мы ныне осведомлены гораздо основательнее и надежнее. Рихтгофена побудила к его высказываниям, очевидно, следующая фраза Аже: «Землемеры, посланные в IV в. Феодосием Великим, повторили то, что утверждал еще Агриппа во времена Августа: согласно их заявлению, Серийским океаном назывался Восточный океан на широте Каспийского моря».[8] [39]

В то же время Аже в одном примечании ссылается, причем без всяких уточнений, на какую-то «Нумизматику», где якобы обстоятельно изложены все подробности, и добавляет: «Если бы даже дело шло только о труде автора VIII или IX в., как утверждают некоторые критики, то из него все же можно было бы узнать, какое мнение существовало на этот счет во времена Карла Великого». Полагая, что Аже здесь намекает на какой-то китайский труд VIII или IX в., названия или содержания которого, несмотря на самые тщательные поиски, автору этих строк так и не удалось установить, он обратился, наконец, за содействием к проф. Егеру (Гамбург), прекрасному знатоку древнекитайской литературы. Последний чрезвычайно предупредительно отнесся к этой просьбе, и автор получил от него весьма ценное письмо от 3 февраля. 1933 г., полностью разрешившее загадку, за которое он выражает свою глубокую благодарность.

Под «Нумизматикой» Аже подразумевал совсем не древнекитайский труд, как можно было заключить из его крайне неясной ссылки, а свою собственную работу, и в частности следующее место: «Описание Земли, составленное по приказу Феодосия Великого на 15-м году его правления, знакомит нас с тем же самым фактом. Там говорится, что народы, живущие к востоку от Каспия, окружены на севере океаном, на западе — Каспийским морем и Кавказом, на юге — горами Тавра, а на востоке — Серийским океаном».[9]

Вслед за тем Аже дословно приводит все второе предложение из труда Дикуила: «Великая Армения… граничит с Тавром» (см. выдержку в начале главы), ссылаясь на «Кодекс Дикуила» 4806 из парижской Национальной библиотеки рукописей.[10] Стало быть, данные Аже и Рихтгофена восходят только к одному Дикуилу, а отнюдь не к более древним латинским или китайским источникам.

Неясная фраза из «Китайского пантеона» Аже ввела в заблуждение даже такого авторитетного ученого, как Рихтгофен, который поверил, будто землемеры Феодосия впервые установили, что Страна серов омывается океаном. Об этом, разумеется, не может быть и речи. Упомянутые землемеры в лучшем случае побывали, вероятно, возле Каспийского моря, но отнюдь не около Тихого океана. Они просто восприняли поддерживавшийся еще Агриппой, Страбоном и другими античными авторами взгляд, что якобы простирающийся с востока океан соединяется с Каспийским морем (см. т. I, гл. 26). Однако по сравнению с более древним представлением, согласно которому океан простирается до Каспийского моря от Индии, землемеры подали несколько более правильную мысль о морском пути, ведущем к Каспию от Страны серов. Теоретическим умозаключениям, а не личным наблюдениям и отважным исследовательским путешествиям землемеры Феодосия были обязаны тем, что сумели дать удачное понятие «Серийский океан», [40] которое быстро укоренилось в географической науке. Приведенные выше совершенно превратные представления о Каспийском море достаточно убедительно показывают, что сведения о нем были приобретены землемерами не путем личного обследования, а почерпнуты исключительно из древних ошибочных описаний. Чрезвычайно показателен в этом отношении 9-й стих цитированных выше 12 гекзаметров, где говорится о том, что на подбор материалов и изучение трудов древних авторов было затрачено только несколько месяцев. Из этого стиха явствует, что работа производилась скорее за письменным столом, нежели на лоне природы.

В лучшем случае, от грандиозного путешествия до Тихого океана, якобы предпринятого римскими землемерами, не остается ничего другого, кроме исследования несравненно более близкого и издревле известного района Каспийского моря. Кроме того, им же принадлежит заслуга введения нового удачного термина «Серийский океан», который скорее всего был придуман в самом Риме или в Византии.[11]



Глава 68. Индиец Буддхабхадра в Китае

(398 г.)

Фо-то-по-то-ло [то есть Буддхабхадра]… был индийским срамана, потомком Амритодана, дяди Шакьямуни [одно из имен Будды. — Ред.]. С 398 по 421 г. он перевел 13 или 15 сочинений, из которых к 730 г. сохранилось только 8, заключенных в 116 томах… Некоторые переводы он сделал совместно с Фа Сянем. Умер Буддхабхадра в 429 г., в возрасте 71 года.[1]

* * *

В I тысячелетии нашей эры христианские миссионеры, отважно открывая пути в почти неизвестные края, достигли огромных успехов. Так же действовали в Азии сначала буддийские миссионеры, а спустя несколько столетий проповедники ислама. Первыми на этом поприще подвизались буддисты. Деятельность этих благочестивых мужей началась еще в последние века до нашей эры.

В Китай буддизм проник уже в самом начале нашей эры,[2] по данным Клапрота,[3] в 65 г. при императоре Мин-ди (58—76). Согласно легенде, императору в 62 г. приснилось, будто огромная золотая статуя вошла к нему во дворец. Сон был истолкован как явление Будды, и на этом основании император приказал ввести в своей стране буддизм. Сухопутные связи через Таримскую впадину, по временам крайне оживленные, были снова прерваны еще в 127 г. (см. т. I, гл. 56). Поэтому для поддержания как дипломатических, так и торговых сношений между Западом и Востоком приходилось изыскивать новые пути по морю. Однако бедные паломники и набожные миссионеры все же могли, если им сопутствовала удача, добраться до места назначения. Пробирались они окольными путями, через закрытые от внешнего мира страны, или иными мало хоженными дорогами и горными перевалами. Как бы то ни было, на протяжении 460 лет, с 127 по 589 г., когда торговые пути в Центральную Азию были закрыты, индийские проповедники нередко благополучно добирались из Индии в Китай. Китайские буддисты, как видно из следующей главы, тоже совершали паломничество по сухопутью в Индию. [42] Разумеется, такие попытки не всегда кончались удачно. Так, например, мы знаем,[4] что в 257 г. один благочестивый паломник, китайский буддист, был вынужден повернуть обратно из Таримской впадины, ибо дальнейшее продвижение оказалось невозможным. Между тем вскоре после 300 г. саманеец Фо-ту-цин неизвестным путем добрался посуху из Индии в Китай, причем ему удалось возродить в северо-западных провинциях уже почти совсем заглохшую там буддийскую религию.

Позднее связь между индийским и восточноазиатским буддизмом была слабой, но следы ее влияния все же ощущались. В Корею буддизм проник в 372 г.[5] Неизвестные миссионеры какими-то неведомыми путями проложили себе туда дорогу и, как мы покажем (гл. 70), добрались даже из этой страны до Японии. Проследить пути проникновения большинства таких религиозных влияний невозможно. Они проявляются внезапно, и никто не может сказать, откуда они пришли или кто был их носителем.

В этом отношении торговля и миссионерство почти всегда идут рука об руку, оказывая друг другу взаимное содействие. Правильную мысль высказал как-то Канья: «Торговля всегда была самым лучшим миссионером. Приводя в соприкосновение различные расы и народы и устанавливая с ними временные, а порой и тесные связи, она неизбежно приносит с собой новые религиозные представления и способствует смешению культур».[6]

Сходное мнение высказал и голландский ученый Фогель: «Мы, пожалуй, вправе заключить, что проникновение индийской культуры на Дальний Восток шло мирными путями торговых и других сношений».[7]

И вот, к концу IV в. в Китае появился весьма ученый и высокоавторитетный проповедник буддизма из Индии, по имени Буддхабхадра. Он прожил в Китае 30 лет, до самой своей кончины. За это время Буддхабхадра перевел с санскритского на китайский важнейшие священные рукописи. Источником, передающим известие о прибытии Буддхабхадры, служит китайский каталог к «Трипитака»,[8] составленный в период Кай-юань (713—741). Датой приезда Буддхабхадры морским путем в Китай, вероятно, был 398 г. Анэсаки пишет по этому поводу следующее: «Некий индиец, по имени Буддхабхадра, потомок принца из племени шакьев Амритодана, прибыл в Китай в 398 г., на два года раньше прихода Фа Сяня в Индию. После поездки через Северную Индию в Индокитай Буддхабхадра сел в Кохинхине (Намбо) на корабль и отплыл в Китай».[9] [43]

Китаец Фа Сянь, в сотрудничестве с которым Буддхабхадра занимался переводами священных рукописей, совершая свое знаменитое паломничество в священную страну буддизма — Индию (см. гл. 69), проделал путь туда по суше, а на родину вернулся морем.

Путешествия Буддхабхадры и Фа Сяня были началом усилившегося культурного обмена по вопросам религии между Индией и Китаем. В каталоге к «Трипитаке», лишь в последнее время ставшем предметом более внимательного изучения, перечисляются еще следующие индийские буддисты, совершившие путешествия в Срединную империю за один только V в.:

Около 410 г. — сингалец Сангхаварми[10]

424 г. — Гуньяварман, внук прежнего царя Кабула

429 г. — три сингальца, не названные по имени

433 г. — сингальские монахини

434 г. — тоже, во главе с Тиссарой

435 г. — Гуньябхадра из Цейлона

438 г. — восемь бхикшуни (монахинь) с Цейлона

442 г. — Сангхаварман[11]

Однако Буддхабхадра, первый из буддийских миссионеров, несомненно, был и самым выдающимся среди них.

В заключение следует только упомянуть, что на протяжении всех этих столетий между Индией и Китаем довольно часто путешествие в обоих направлениях проделывали также послы.[12]



Глава 69. Китаец Фа Сянь в Индии, на Цейлоне и на Яве

(399—414 гг.)

Гл. 1. Фа Сянь, живший ранее в Чанъане, проникся печалью, заметив пробелы в законе буддийского вероучения, каким оно в ту пору было известно в Китае. Поэтому во 2-й год правления Хун Ши, что составляло цикл Ки-хай, Фа Сянь решил совершить совместно с Хуай Цином, Тао Ченом, Хуай Юном и Хуай Веем паломничество в Индию для поисков полных списков этого закона…

В пустыне той водится множество злых демонов. Часто дуют жгучие ветры, и застигнутый ими путник погибает. Нет здесь ни птиц, ни диких зверей. Всматриваешься, насколько хватает глаз, и видишь, что путь отмечен костями людей, поплатившихся жизнью за попытку пересечь пустыню. По этой пустыне в течение 17 дней они прошли путь в 1500 ли [480-500 км] и прибыли затем в царство Шеншен.

Гл. 2. …Пробыв здесь месяц и несколько дней, путешественники отправились затем дальше в северо-западном направлении. После 15-дневного перехода они пришли в царство Ву-и [?]… Вскоре они двинулись дальше в юго-западном направлении. На своем пути они не встретили ни жилищ, ни людей. Страдания, которые пришлось претерпеть путешественникам на избранном ими пути, при переправах через реки и преодолении естественных преград, превосходят воображение. После путешествия, длившегося месяц и 5 дней, они прибыли наконец в Хотан.

Гл. 3. В 7 или 8 ли к западу от города стоит сооружение, называемое Новым царским храмом. В течение последних 80 лет три царя радели о завершении его постройки. Высота храма около 80 м, и украшен он многочисленными золотыми и серебряными плитами с выгравированными надписями. Всевозможные драгоценные камни были использованы при отделке храма. За главной башней выстроено роскошное святилище Будды с великолепным убранством. Балки, колонны, двери, оконные проемы покрыты листовым золотом. Священнослужителям отведены особые кельи, столь красиво и богато изукрашенные, что словами их не описать. Правители 6 царств, что лежат на восток от горной цепи Цунлин, приносят в виде благочестивых даров этому храму самые ценные из своих сокровищ и в таком несметном количестве, что только малую их долю можно использовать… [45]

Гл. 7. Спустившись с гор Цунлин, они шли в юго-западном направлении 15 дней. Путь этот труден и изнурителен. Горы, подобно каменным стенам, поднимаются до 10000 футов. Если смотреть по сторонам, то закружится голова, и тогда лучше не идти дальше, а то ноги потеряют опору, и гибель неизбежна. У подножия гор течет река, называемая Синту [Инд]. В древние времена люди прорубили скалы, чтобы проложить дорогу, и высекли для спуска каменные ступени, числом около 700. Спустившись по этим ступеням вниз, путники перешли реку по переброшенному через нее висячему канатному мосту. Один берег реки отстоит от другого на 80 шагов… [Далее следует описание путешествия по странам Северной Индии и приводятся данные, представляющие интерес главным образом для буддистов.]

Гл. 37. Здесь [в государстве Тамалипти, расположенном в устье реки Хугли] Фа Сянь пробыл два года, переписывая священные книги и зарисовывая изваяния [для богослужения]. Затем он сел на большое торговое судно. Они вышли в море и поплыли в северо-западном направлении. Так как дул первый попутный ветер зимнего времени [северо-восточный муссон], они плыли под парусами 14 дней и ночей и прибыли затем в страну львов [Сингхала — Цейлон]…

Гл. 38. Как ни странно, но в царстве этом нет людей, его населяют лишь драконы и демоны. Сюда съезжаются торговать купцы из разных стран. Во время торга демоны лично не присутствуют, а раскладывают свои прекрасные товары, прикрепляя к ним цены.[1] Купцы уплачивают за товары указанные цены и забирают их…

Гл. 40. В этой стране Фа Сянь пробыл два года. Он продолжал поиски священных рукописей... Фа Сянь сел на большой торговый корабль, вмещавший 200 человек. За большим кораблем, на случай, если в плавании он будет поврежден или потерпит крушение, из предосторожности следовало меньшее судно. В течение двух дней плыли они под парусами при попутном ветре в восточном направлении, как вдруг налетела буря и корабль дал течь. Купцы хотели перейти на маленькое судно, но команда последнего, опасаясь, что хлынувшая толпа его потопит, перерезала буксирный канат, который упал в море. Купцы сильно перепугались и ждали немедленной смерти. От страха течь показалась им еще больше, и они начали бросать за борт свое имущество и товары. Фа Сянь тоже выбросил за борт свои кувшины, таз для омовения и другие вещи из своего имущества. Он очень волновался, как бы купцы не выбросили в море его священные книги и рисунки [46] [Фа Сянь ищет поддержки в молитве]… Между тем буря свирепствовала 13 дней и ночей. Потом корабль подошел к берегу небольшого острова, и когда наступил отлив, путешественники нашли место для высадки. Забив пробоину, они снова вышли в море и продолжали свой путь. В этом океане бесчинствуют многочисленные пираты, которые внезапно нападают на корабли и все уничтожают. Самое же море простирается беспредельно. Восток не отличишь от запада. Вести корабль можно, только наблюдая за солнцем, луной и звездами. В пасмурную и дождливую погоду судно плывет по воле ветра, не придерживаясь определенного курса. В темную ночь видны лишь громадные валы, разбивающиеся друг о друга и излучающие при этом свет, подобный пламени, да огромные черепахи и другие морские чудища. Купцы очень тревожились, так как не знали, в какую страну они попадут. Их окружало бездонное море; не было такого места, где они могли бы, спустив камень, стать на якорь. Но как только небо очистилось, они стали отличать восток от запада и, взяв правильный курс, поплыли дальше. Натолкнись судно на подводную скалу, для них не было бы никакого спасения. Так плыли они свыше 90 дней и прибыли в страну Юпоти [Ява]. В этой стране процветают ересь и брахманизм, а о законе Будды знают очень мало. Фа Сянь пробыл здесь почти пять месяцев, а затем сел на другое торговое судно, которое тоже вмещало около 200 человек. Они запаслись продовольствием на 50 дней, и в 15-й день 4-го месяца корабль вышел в открытое море.

Фа Сянь очень удобно расположился на борту этого судна. Курс был взят на северо-восток, к Гуанчжоу.

Прошло немногим более месяца, и вот, когда на судне бил 2-й час ночной вахты, внезапно налетел грозный тайфун, сопровождавшийся ливнем. Страх обуял всех купцов и пассажиров… С наступлением дня все брахманы, посовещавшись друг с другом, сказали: «Счастье покинуло нас, и мы попали в тяжелую беду только потому, что на нашем корабле находится этот монах. Давайте высадим его на первый остров, который встретится нам по пути, дабы не погибнуть нам всем из-за одного человека». Тогда сказал духовный наставник Фа Сяня: «Если вы высадите его, то высаживайте и меня вместе с ним. В противном случае лучше убейте меня, ибо если вы действительно высадите на землю этого монаха, то по прибытии в Китай я тотчас же отправлюсь к наместнику императора и доложу ему, что вы сделали. А повелитель этой страны — ревностный приверженец закона Будды и высоко чтит священнослужителей».

Тогда купцы заколебались и не отважились высадить его… Прошло еще почти 70 дней. Рис и питьевая вода были почти на исходе. Для варки пищи употребляли соленую воду, а пресной выдавали по 2 пинты на человека. Когда же и она вышла, купцы, [47] посовещавшись, сказали: «Обычно на плавание до Гуанчжоу уходит 50 дней, а мы уже на много превысили этот срок. Не следует ли нам самим повести корабль?» После этого в поисках земли они взяли курс на северо-запад. Через 12 дней непрерывного плавания путешественники достигли южного берега Лаушаня [Шаньдун], граничащего с префектурой Чангуан. Там они запаслись свежей пресной водой и продовольствием. Так, после многочисленных опасностей и страха, пережитого в течение долгих дней, путешественники неожиданно попали на этот берег. Увидев растение лехо [тростник], они убедились, что действительно достигли Китая. Не видя, однако, ни людей, ни каких-либо признаков жизни, путешественники усомнились, так ли это. Одни полагали, что судно еще не дошло до Гуанчжоу, другие утверждали, что оно уже миновало эту гавань. Испытывая неуверенность, путешественники направились на небольшой лодке к земле и зашли в какую-то бухту, чтобы справиться, куда они попали. Как раз в этот момент два человека возвращались с охоты домой. Тогда купцы попросили Фа Сяня быть переводчиком и расспросить этих людей [следует разговор с незнакомцами, оказавшимися буддистами]… «Что это за страна?» — «Цинчжоу». Услышав такой ответ, купцы чрезвычайно обрадовались и велели, чтобы их товары немедленно перенесли на землю, а в Чангуан послали гонцов. Префект Лай Юн, верный последователь буддийского вероучения, получив известие о том, что на борту прибывшего судна находится монах со священными рукописями и изображениями, сел на корабль и поднялся на борт судна Фа Сяня, чтобы повидаться с ним [префект берет на себя заботу о Фа Сяне]… Купцы же вернулись обратно в Янчжоу [Фа Сянь отправляется в Нанкин, распорядившись, чтобы туда были доставлены также и священные рукописи]… Покинув Чанъань, Фа Сянь провел в пути пять лет, прежде чем дошел до Центральной Индии. Там Фа Сянь пробыл шесть лет и спустя еще три года добрался до Цинчжоу. Он прошел через 30 различных стран… Во время равноденствия, в 12-й год Гьяюн правления Иси династии Цзинь, паломник Фа Сянь вернулся на родину.[2]

* * *

Насколько нам известно, первым китайским паломником-буддистом, проникшим в Индию в 316 г., был срамана (монах) Тао Нань.[3] К сожалению, кроме имени, нам о нем ничего не известно; его труд о путешествии «Сиюйцзи» («Описание западных стран») давным-давно утерян. Составлен он был в 60 книгах и снабжен многочисленными картами и схемами; поэтому легко понять сетование Жюльена, который называет утрату описания этого путешествия «самой прискорбной потерей».[4] [48]

Вторым китайским паломником, добравшимся до Индии и исходившим страну во многих направлениях, был срамана Фа Сянь, пробывший в пути целых 15 лет, с 399 по 414 г. К счастью, Фа Сянь, путь которого проходил через 30 государств, тоже оставил описание своего путешествия. Труд Фа Сяня сохранился; он был найден в литературном наследстве Ремюза в Париже и впервые опубликован более 100 лет назад.[5] Насколько беспристрастно изложение, настолько же велика и его культурно-историческая ценность.

Из него мы узнаем, что путь Фа Сяня[6] сначала шел к озеру Лобнор, потом через неизвестную страну Ву-и в Турфан и к северным склонам Куньлуня. Каракорум был преодолен через перевал Янги-Давань. Далее путь шел через Ладакх в Дарель на Инде.[7] В Индии Фа Сянь посетил почти все буддийские святыни в районе Ганга и в находившихся там монастырях изучал и переписывал священные рукописи буддистов. Под конец Фа Сянь сел на корабль в Тамлуке, в устье Ганга, и отплыл на Цейлон, пробыл там еще два года и в 413 г. отправился на торговом судне на Яву. Для этого плавания, очевидно, был избран путь через Зондский пролив, так как в отчете о путешествии совсем не упоминается важнейший город Малаккского пролива — Палембанг. Между тем в гавань этого города корабль непременно зашел бы, следуя по Малаккскому проливу. Еще в гораздо более древние времена Палембанг должен был занимать видное место в транспортных связях Китая (см. т. I, гл. 58).[8] Вот что говорит об этом Гёц: «Еще до Фа Сяня этот город был известен китайцам под названием Челифоче, арабам — как Срибуца, если он не назывался ими Ява, Явадвипа, или по-китайски — Чепо, по-арабски — Забадш, по-гречески — Забадион (Птолемей)».[9]

Пробыв на Яве 5 месяцев, Фа Сянь захотел вернуться в Китай на другом торговом судне и в мае 414 г. пустился в обратный путь. После месячного [49] плавания, однако, путешественников застигло ненастье и, сбившись с курса, они целый месяц бесцельно носились по морю. Суеверие спутников, считавших, что беду навлекло присутствие духовного лица на борту судна, чуть не заставило Фа Сяня разделить участь библейского Ионы[10] или по меньшей мере высадиться в принудительном порядке. В конце концов кормчий, изменив курс, взял направление на северо-запад и спустя еще 12 дней благополучно привел корабль и пассажиров в Китай, правда не в Гуанчжоу, куда он собственно направлялся, а в Лаушань на Шаньдунском полуострове!

По возвращении на родину из своего несомненно грандиозного путешествия Фа Сянь обнаружил, что в Китае буддийская религия временно подверглась гонениям и ни у кого не было желания извлечь пользу из его обширных географических знаний. Итак, достижения Фа Сяня вряд ли привели к непосредственным практическим результатам. Тем не менее его путешествие, вероятно, побудило возобновить дипломатические сношения между Индией и Китаем. В 425 г. царь Кьяпили (Капила) направил к китайскому императору дипломатическую миссию, и после 205-летнего перерыва были восстановлены старые дружественные связи со взаимным подношением даров. Эти связи поддерживались и в дальнейшем, так как в 440 г. китайцы переняли у индийцев более совершенный метод исчисления солнечных и лунных затмений,[11] а в 466 г. в Китай снова прибыло индийское посольство.

Благодаря путешествию Фа Сяня участились также и паломничества набожных буддистов из Китая в Индию. Самыми выдающимися паломниками после Фа Сяня были: Фа Юн (420 г.), Дхармакрама (453 г.), Сун Юнь (518 г.), Сюань Цзан (629—645 г.), И Цзин (671—695 г.) и У Кун (751—754 г.).

Из своего путешествия паломник Сун Юнь привез на родину в Китай 172 священные рукописи.[12] Впрочем, здесь перечислены лишь самые выдающиеся путешествия среди многочисленных странствий подобного рода. Маршрут особенно затянувшегося путешествия И Цзина шел из Гуанчжоу через Палембанг, Кедах, Нагапатам и Цейлон в Индию. И Цзин посетил 30 различных стран. Особенно длительные остановки на обратном пути он сделал в Тамалипти и Палембанге. Когда же благочестивый паломник наконец вернулся в Хэнань, его пример так подействовал на других, что не менее 56 из его ближайших учеников тоже предприняли паломничество в Индию и в сопредельные с ней страны,[13] совершая при этом переходы то посуху, то морским путем. [50]

Позднее путешествия буддистов из Китая в Индию[14] стали настолько заурядным явлением, что в XIV в. мусульманин Ибн-Баттута просто сообщает об одном «языческом храме» в районе Ганга, что «туда паломничают китайцы».[15]

По своему культурно-историческому значению странствия Фа Сяня могут быть, пожалуй, поставлены в один ряд только с путешествием Сюань Цзана, подробное описание которого сохранилось до наших дней (гл. 77). Сюань Цзан тоже странствовал свыше 16 лет как по суше, так и по морю.



Глава 70. Буддийский монах Хуай Шень в «Фусане»

(499 г.)

…Вот что сообщил о царстве Фусан, прибывший оттуда в Гинчжоу [северо-западнее озера Дунтинху] в год Юнюэнь династии Ци шаман [монах] Хуай Шень.

Царство Фусан расположено более чем в 20 000 ли к востоку от Таханя [согласно Клапроту — Сахалин]. Оно лежит также на восток от Китая. В той стране растет много деревьев фусан, и по ним она получила название. Своими листьями фусан походит на тунговое дерево. Выходит оно из земли наподобие побегов, которые туземцы употребляют в пищу. Плоды этого дерева красного цвета и похожи на груши. Из его коры изготовляют ткань для одежды и вату. Люди строят свои жилища из досок. Города не обнесены валами. Там пользуются письменами, а бумагу изготовляют из коры дерева фусан. Войска у них никакого нет, и потому им вовсе неведома война…

Когда правитель покидает свой дворец, об этом возвещают барабаны и трубы. Его сопровождает охрана. Сообразно с годами цикла властитель меняет свое одеяние… У тамошних быков необычайно длинные рога, доходящие до 20 ху. В повозки впрягают лошадей, быков и оленей. Туземцы разводят оленей в качестве домашнего скота, подобно тому как в Китае разводят коров. Из молока этих животных изготовляют масло. Там растут тутовые и грушевые деревья, которые сохраняют листву в течение всего года. Кроме того, имеется в изобилии виноград. В этой стране нет железа, но зато есть медь. Золото и серебро там совсем не ценятся. На рынках не знают ни налогов, ни твердых цен…

Когда на престол вступает новый правитель, он в течение трех лет не занимается никакими государственными делами. Раньше учения Будды в этой стране не знали. Во 2-й год эры правления Да-мин династии Сун [458] в Фусан пришли из царства Кипин [Кабулистан] 5 странствующих нищих монахов и принесли туда идолов и священные буддийские рукописи. Монахи распространили их среди жителей, которые впоследствии изменили свои обычаи.[1] [52]

* * *

Уже почти 200 лет между учеными идет оживленный спор по вопросу о том, в какой именно «стране Фусан» мог побывать китайский монах Хуай Шень, по данным которого летописи Лянской династии (502—557) сообщают странные, частично плохо согласующиеся факты. Приведенное выше содержание кн. 54 этих летописей вплоть до последнего времени нередко приводило при попытках его толкования к самой необузданной игре воображения. Но, как это бывает в большинстве подобных случаев, несравненно более правдоподобными представляются самые простые и трезвые толкования, а не сенсационные предположения, усматривающие в бесхитростном рассказе Хуай Шеня не более и не менее как намек на открытие китайцами Америки за 1000 лет до Колумба!

Уже первый ученый, ознакомивший в 1761 г. европейцев с приведенной выше цитатой из китайской летописи и пытавшийся ее истолковать, дал волю своей легко воспламеняющейся галльской фантазии и перенес Фусан в Америку.[2] Еще до него такой же неистовый фантазер, немец Хори, совсем не знавший рассказа о Фусане, не смущаясь, утверждал, что в древности китайцы, японцы и корейцы совершали многочисленные плавания в Америку.[3]

К сожалению, эта гипотеза оказалась столь привлекательной, что впоследствии к ней примкнул ряд других исследователей преимущественно французов, но также англичан, немцев и американцев.[4] Даже сравнительно недавно эта нелепая гипотеза об открытии Америки китайцами, основанная на отчете 499 г., упорно отстаивалась одним испанским ученым.[5] Более того, один псевдоученый борзописец, находивший, к сожалению, много читателей, утверждал совсем явную нелепость, будто отчет Хуай Шеня свидетельствует о том, что в V в. заморские экспедиции из Восточной Азии в Америку и обратно были вообще «привычным делом».[6] [53]

В противоположность этим утверждениям работавший в Китае французский миссионер патер Гобиль еще в 1752 г. в письме к жившему в Париже монаху предостерегал последнего от таких неумеренных толкований и с отрадным здравомыслием высказал по этому поводу следующую мысль: «Все, что ты мне сообщаешь о сочинении де Гиня относительно стран Веншинь и Тахань и путешествий в далекие края, на восток от Японии, могло привести тебя к убеждению, что китайцы знали Америку. Однако подлинными текстами их рукописей это никак не подтверждается, и при столь необоснованных выводах можно было бы с таким же правом утверждать, что китайцы побывали во Франции, Италии или Польше».[7]

Позднее Клапрот, выдающийся специалист по истории Азии, еще решительнее предостерегал от таких толкований, рассчитанных на дешевую сенсацию. Он подчеркнул, что Фусаи не следует искать нигде, кроме самой Восточной Азии, возможно на Японских островах.[8] К мнению Клапрота вначале присоединился только высокоэрудированный французский географ Вивьен де Сен-Мартен.[9] Спустя 40 лет Бретшнейдер, полемизируя по поводу слишком необоснованных гипотез канадского француза Леланда, в свою очередь привел неопровержимые доказательства, подтверждающие, что об отождествлении Фусана с одной из американских стран не может быть и речи.[10] Бретшнейдер считал, что ничто не препятствует рассмотрению отчета Хуай Шеня как простой сказки и что при попытке географического толкования названия «Фусан» серьезного внимания заслуживает только одна гипотеза, выдвинутая Клапротом. Тем не менее эта проблема оставалась настолько неясной, что Парижский конгресс востоковедов, состоявшийся в 1875 г., решительно отказался занять определенную позицию в вопросе о Фусане.

Позднее голландский исследователь Шлегель также признал Фусан одной из стран Восточной Азии, хотя склонялся больше в пользу Сахалина, чем Японии.[11] Наконец, как указывал автор этих строк, американскую теорию нужно отвергнуть хотя бы уже по следующему соображению. Хотя плавание китайского или японского корабля в Северную Америку можно было совершить в любое время при помощи «Черного течения» (Куро-Сиво), этого «Гольфстрима Тихого океана» (Бэльц), возвращение против течения в ту эпоху, несомненно, было делом неосуществимым.[12] [54]

Разумеется, не подлежит сомнению, что на протяжении тысячелетий многие жители Восточной Азии, гонимые течением Куро-Сиво, против своей воли попадали в Северную Америку. Вполне правдоподобно также, что в районе Южных морей течения тоже переносили людей и культурные влияния из Полинезии, Микронезии и Юго-Восточной Азии в Южную Америку.[13] В последнее время благодаря Гентце был даже представлен материал, который со всей полнотой и убедительностью доказывает, что еще в доисторические времена многочисленные элементы восточноазиатской культуры проникали по ту сторону океана, в Новый свет, где они теперь повсюду распознаются опытными специалистами.[14] Впрочем, еще раньше неоднократно доказывался бесспорный факт существования подобных связей между Восточной Азией и Америкой на основании поразительных совпадений в астрономических представлениях народностей, живших по обе стороны океана, а также в их мифологических образах, например в изображениях бога преисподней в виде тысяченогого существа.[15] Выдающийся знаток древней истории Америки Уле считал, что уже примерно к 500 г. до н.э. значительное число людей из Восточной Азии переселилось на Американский материк, следуя, вероятно, морским путем. Здесь они выступали в роли носителей культуры, хотя были ассимилированы коренными жителями. Такой же глубокий знаток древней американской культуры Леман пошел еще дальше, предполагая даже, что Восточная Азия оказала плодотворное культурное влияние на Мексику еще в III тысячелетии до н.э.[16] Итак, сам по себе тот факт, что китайский миссионер очутился в Северной Америке во времена Хуай Шеня, еще можно считать вероятным. Но нельзя себе представить, что известие об этом могло дойти до Китая. Поэтому мы, безусловно, должны отвергнуть гипотезу, согласно которой Фусан следует искать на Американском континенте.

Стремление столь значительного числа исследователей непременно перенести Фусан в Америку объясняется главным образом указанием Хуай Шеня, что страна эта лежит на расстоянии «20 000 ли» к востоку. Строго говоря, и 20 000 ли, отложенные на широте Китая, соответствовали бы, конечно, только 60° долготы и привели бы к Гавайским островам. Поэтому фантазер Леланд, ничтоже сумняшеся, взял да и «исправил» цифру 20 000 на 40 000. Но, во-первых, китайская мера длины ли с течением времени [55] сильно менялась. Кроме того, учитывая цветистый стиль китайских авторов, что уже отмечалось ранее (см. т. I, гл. 44), приведенной цифре не следует придавать особого смысла, ибо ничего другого, кроме «очень далекий», она не означала. Эту точку зрения с достаточной четкостью отстаивал прежде всего Вивьен де Сен-Мартен: «Ничего, кроме очень дальнего расстояния до Фусана, нельзя понимать под цифрой 20 000 ли, указанной в источнике. Но если бы мы даже захотели принять это указание буквально, придерживаясь при этом также восточного направления, то от низовьев Амура, обогнув Сахалин, минуя Курильские острова и следуя вдоль длинной цепи Алеутских островов, едва ли попадешь далее полуострова Аляска, то есть в область с весьма характерным для севера климатом и крайне отсталым населением».[17]

Далее Вивьен де Сен-Мартен вполне справедливо отмечает, что одно лишь упоминание о наличии в Фусане лошадей и быков, а также об умении изготовлять масло уже исключает возможность какой бы то ни было идентификации этой страны с Америкой, где до Колумба одомашненный крупный рогатый скот еще не был известен. Попытка отождествить «быков» с буйволами Северной Америки необоснованна, так как последние никогда не приручались и не использовались для упряжки. И если некоторые комментаторы были склонны отождествлять «оленей» Хуай Шеня с северными оленями, то по этому поводу следует напомнить, что последних никогда не разводили в странах с высокой плотностью населения, да еще в таких, где имелась своя письменность и где умели изготовлять бумагу. На этом основании Вивьен де Сен-Мартен пришел к несомненно убедительному выводу, что «ничего общего с Америкой Фусан не имеет».

И все же люди, которым восточноазиатская теория казалась недостаточно сенсационной, снова и снова выдвигали нелепую гипотезу, согласно которой путешествие Хуай Шеня будто бы привело к «первому до Колумба открытию Америки» (Уатсон)!

Кроме обоснований, приведенных Вивьен де Сон-Мартеном, имеются и другие надежные доказательства, что ни о каком описании американских условий китайским путешественником не может быть и речи. Весьма существенное значение в данной связи имеет, например, сообщение Хуай Шеня о дереве фусан, которому страна будто бы обязана своим названием.

Приверженцы американской теории склонны считать дерево фусан американским алоэ, называемым также агавой (Agave americana), или даже одним из видов кактуса (Леланд). Но так как всем этим растениям не свойственны ни похожие на груши плоды, ни сердцевидные листья, ни кора, пригодная для производства бумаги, Бретшнейдору нетрудно было доказать несостоятельность такого толкования.[18] Напротив, описание дерева фусан во всех подробностях как нельзя лучше подходит к бумажной шелковице (Broussonelia papyrifera), часто встречающейся на островах Восточной Азии. Не может быть больше никаких сомнений, что Хуай Шень имел в виду это дерево. Отсюда напрашиваются выводы, имеющие решающее значение. [56]

Поскольку в источнике дано превосходное описание реально существующего растения, нет никакого основания считать отчет Хуай Шеня сказкой. Кроме того, бумажная шелковица нигде в Америке не растет, но в большом количестве встречается в Восточной Азии. Следовательно, нельзя искать Фусан восточнее ареала распространения этого дерева. Гипотеза Шлегеля о тождестве Фусана с Сахалином сама по себе допустима, так как там распространена бумажная шелковица. Но низкий уровень культуры коренного населения этого острова, наблюдавшийся до сравнительно позднего времени, не позволяет предполагать, что 1400 лет назад там могли пользоваться письменностью и изготовлять бумагу. Невероятно также, что на Сахалине обитало весьма многочисленное население и была уже сложившаяся государственная организация. По тем же соображениям исключаются и Курильские острова, которые наряду с Сахалином был склонен отождествлять с Фусаном Кордье.[19]

Следовательно, не остается ничего другого, как искать Фусан в Японии, то есть согласиться с точкой зрения Клапрота и Бретшнейдера. И хотя название «Фусан», возможно, значительно древнее отчета Хуай Шеня, в подтверждение чего Бретшнейдер привел доказательства из литературных источников, все же «страна Фусан» паломника Хуай Шеня, совершившего свое путешествие в 499 г., могла находиться только на Японских островах!

Данные о полном отсутствии в Фусане железа прекрасно согласуются с условиями в Японии, где и в настоящее время ощущается большой недостаток собственной железной руды.

Сообщение Хуай Шеня о наличии в Фусане лошадей также можно рассматривать как один из самых веских аргументов против отождествления загадочной страны с Америкой, где этих животных не знали. В Японии же, как известно, лошади тогда уже были. Правда, составленные в III в. китайские летописи династии Вэй подчеркивают на основании донесений китайских послов, что в стране Во (северо-запад Японии) совсем не знают лошадей. Однако со времени японского похода в Корею в 363—369 гг. эти животные, несомненно, уже появились в Японии,[20] и спустя 130 лет паломник Хуай Шень уже мог их там увидеть.

На первый взгляд может показаться странным сообщение о том, что в 499 г. буддизм уже укоренился в Фусане. Историками твердо установлено, что исповедование буддизма в Японии было разрешено только в 552 г., а после победы партии буддистов[21] при императоре Йомэ (586/87) он уже в 621 г., в царствование императрицы Суйко, был объявлен государственной религией.[22] Тем не менее никакого противоречия здесь нет. Несомненно, первому признанию буддизма в Японии должен был предшествовать более [57] длительный период, когда в стране делались попытки насадить это вероучение, что, однако, не получило отражения в официальных государственных хрониках «Нихонги». Подобные попытки в V в. тем более вероятны, что в соседней с Японией Корее буддийскую религию приняли государства Когурё (в 372 г.), Пэкче (в 384 г.), а расположенная на востоке полуострова Силла — вскоре после 400 г.[23] Однако между Японией и Кореей постоянно поддерживались отношения, носившие попеременно то мирный, то враждебный характер. В 391 г. японцы завоевали Силлу и Пэкче, но позднее, при попытке подчинить своей власти также и государство Когурё, потерпели в 404 г. тяжелое поражение,[24] которое нанес им правитель последнего Гоан Каито (392—413). В то же самое время открылся доступ в Японию для китайской культуры. В 405 г. через посредство корейца Вани японцы заимствовали китайские иероглифы[25] и приобрели первые китайские книги. «Едва ли можно еще подвергать сомнению»[26] тот факт, что около 426 г. в Японии было введено шелководство, также заимствованное из Китая. Впрочем, китайский шелк, видимо, был известен в Японии значительно раньше, так как имеется свидетельство о подношении в дар японской императрице в 243 г. красно-зеленых шелковых платьев и шелкового платка.[27] Кроме того, в V в. через Корею поддерживались дипломатические связи между Китаем и Японией: китайские послы посетили Японию в 425, 443, 462, 466 и 478 гг.; в свою очередь японские посольства побывали в Китае в 464, 468 гг. и т.д.[28]

Представляется вполне естественным, что при этих условиях буддизм, проявлявший во все времена большую активность, пользовался в течение этих десятилетий всяким удобным случаем, чтобы укрепиться в Японии. Итак, при отождествлении Фусана с Японией сообщение Хуай Шеня о прибытии в Фусан первых буддистов, выходцев из Кабулистана, в 458 г. хорошо согласуется с рассмотренными выше историческими связями.

В древних японских источниках приводится более ранняя дата появления первых буддистов в Японии: хроники «Кай гэн року», составленные около 730 г., датируют его 411/12 г. н.э., а записанные еще в 667 г. «Най ден року» — 406 г.[29] Независимо от того, какое из этих указаний представляется более надежным, можно считать установленным, что в V в. в Японии уже были буддисты. Около 500 г. в этой стране, несомненно, уже имелись одна или несколько небольших буддийских общин. Об этом свидетельствует [58] и тот факт, что прибывший в 522 г. в Японию китайский буддист установил в главном округе Ямато одну из привезенных им с собой статуй Будды,[30] а через несколько лет в Японии объявился первый святой проповедник, прибывший из самой Индии (см. гл. 73). Таким образом, и в этом отношении гипотеза о тождестве Фусана с Японией заслуживает полного доверия.

Но в отчете Хуай Шеня остается неясным одно сообщение, а именно об оленях, которых в Фусане использовали в упряжке. Как известно, только северные олени относятся к числу одомашненных человеком. Между тем северный олень, видимо, на островах Восточной Азии не водился нигде, кроме Сахалина, но там японская культура никогда прочно не укоренялась. Проф. Штехов, консультант автора по вопросам зоологии, высказал предположение, что Хуай Шень, возможно, имел в виду редкий вид оленя — милу (Cervus davidianus), впервые обнаруженный в 1865 г., а затем в 1900 г., находившийся в прирученном состоянии в парке императорского дворца в Пекине. Очевидно, живущих на свободе экземпляров этого вида больше не существует, поэтому он даже не назван в первом издании «Жизни животных» Брэма.[31] По мнению Штехова, это животное, водившееся, вероятно, в Северной Азии, приручали еще в весьма древние времена. Предположение, что Хуай Шень видел в Японии прирученных оленей милу, недоказуемо, но вполне вероятно.

Впрочем, вопрос этот имеет второстепенное значение. Если бы даже сообщение Хуай Шеня относительно прирученных оленей в Фусане не подтвердилось, то вряд ли это повлияло бы на убедительность доказательств, говорящих в пользу отождествления Японии с Фусаном. Как легко в те далекие времена могли возникать совершенно ошибочные представления, основанные на принятых на веру слухах, а затем письменно зафиксированные, свидетельствует одна запись из летописей младшей Ханьской династии. Она была сделана всего за несколько десятилетий до Хуай Шеня и сообщает о том, что в Японии нет ни быков, ни лошадей, ни мечей и все жители должны подвергаться татуировке.[32] Смешение японцев с айну? Между тем точно установлено, что в Японии, в полную противоположность Америке, еще в древности занимались приручением буйволов. Это обстоятельство как особенно характерную черту своей родины определенно подчеркивал японец Тёнен при посещении Китая в 984 г. (см. гл. 101).

Может показаться странным, что к Японии относят название «Фусан», которое ни разу не встречается в исторических письменных памятниках и сохранилось лишь в преданиях. В древнекитайской литературе Японские острова постоянно именуются Во или Ва (см. т. I, гл. 50).[33] Впрочем, и это [59] возражение несущественно. Название «Во» употребляется только в официальных документах и носит несколько презрительный оттенок (вону означает карлики-рабы), отражая притязание китайских императоров на суверенитет над Японией. Вряд ли столь пренебрежительное название могло применить в своем отчете частное лицо, относящееся к этой стране с симпатией. Не исключено также, что из-за многочисленности островов и раздробленности Японии на подвластные местным правителям мелкие округа, насчитывавшиеся в прежние времена сотнями,[34] имелось огромное количество географических и политических названий, не засвидетельствованных никакими источниками. В летописях старшей Ханьской династии, например, название «Ва» относится только к западной части Японии.[35]

Упомянем также об одном сообщении Бретшнейдера, которое если и не имеет решающего значения, то все же не лишено интереса.[36] В распоряжении этого исследователя была весьма старая, состоявшая из 15 глав книга по древней истории Японии неизвестного происхождения. Она была написана на японском языке и носила название «Очерк истории Фусана» («Фусан лио ки»). Впрочем, и красивый декоративный кустарник Hibiscus Rosa sinensis, no сообщению Бретшнейдера, еще и теперь носит в Китае название «фусан».[37] Не подлежит, конечно, сомнению, что этот кустарник не имеет никакого отношения к дереву фусан, упомянутому Хуай Шенем. Это просто случайное совпадение названий, но оно все же свидетельствует о том, что слову «Фусан» можно приписать только восточноазиатское происхождение.

Исходя из этих фактов, автор готов со всей решительностью отстаивать предположение, что «страна Фусан», упоминаемая Хуай Шенем, могла находиться только в Восточной Азии, вероятнее всего, где-нибудь на Японских островах.[38] Применение названия древней легендарной «страны Фусан» вызывает тем меньше сомнений, что само предание о 10 чудесных морских островах Фусан (восточноазиатский вариант эллинских Гесперид) прослеживается в глубь дохристианских времен. Возможно, оно имеет под собой географическое основание и возникло лишь благодаря весьма древнему, неясному сообщению о Японских островах.



Глава 71. Посольство эстов в Италии у Теодориха

(около 524 г.)

По прибытии сюда ваших послов мы узнали о проявленном с вашей стороны горячем стремлении познакомиться с нами, дабы вам, живущим у берегов океана, установить связи с нашей благосклонной милостью. Ваше желание, чтобы и от нас также дошла весть до вас, к коим мы не имели возможности снарядить посольство, было нам угодно и приятно. Проявите же расположение к тем, кто отныне вам знаком и кого, преисполненные интереса, вы искали, как незнакомцев. Впервые пуститься в путь, проходящий через такое множество народностей, — это нечто такое, чего нельзя предпринять опрометчиво. Поэтому от всего сердца мы приветствуем вас и уведомляем, что присланные вами через послов куски янтаря приняты с чувством благодарности. Как явствует также из отчета ваших послов, это весьма легкое вещество у вас выбрасывает на землю падающая волна океана. Но, как говорили послы, вам неизвестно, откуда берется янтарь: собственно говоря, вы получаете его преимущественно перед всеми людьми, ибо ваша земля просто дарит его вам. По сообщению Корнелия [Тацита],[1] янтарь, видимо, происходит из смолы (ex sued) одного дерева, растущего на более отдаленных островах океана, в связи с чем его называют также sucinum, a затем он медленно твердеет под влиянием солнечного тепла. Просочившись, смола становится нежным прозрачным материалом, то принимающим красноватый цвет крокуса, то ярко пламенеющим (pinguescens), как огонь, так что прибитый к морским берегам и отшлифованный чередующимися приливами и отливами, он преподносится вам волной, выбрасывающей его на ваш берег. [61]

Мы сочли нужным вам это так подробно описать, чтобы вы не подумали, будто от нашего знания укрыто то, чем, по вашему мнению, вы владеете как тайной. Итак, почаще посещайте нас по путям, которые открыло ваше расположение, ибо всегда полезно снискивать дружбу богатых царей, кои, порадованные малым подношением, всегда помышляют отдарить большим. Вашим послам мы поручаем передать вам кое-что устно, и они же доставят вам то, что должно вас порадовать.[2]

* * *

Нам известно из гл. 20 и 49, что янтарь, этот желанный товар, торговля которым имела в древности такое необычайно важное значение, почти на протяжении двух тысячелетий доставлялся прежде всего с берегов Северного моря с территории современного Шлезвиг-Гольштейна. Однако со времен Римской империи янтарь доставлялся главным образом с Земландского полуострова. Приблизительно с 67 г. н.э. дорога на Земландский полуостров внезапно приобрела исключительно важное значение (см. т. I, гл. 51). Своего высшего расцвета торговля янтарем достигла около 150 г.[3] Главный путь шел от Аквилеи через Любляну, Целле, Птуй, Петронелль к Моравским Воротам, затем через Верхнюю Силезию к Просне, на Калиш,[4] к озеру Гопло и вдоль Вислы на Эльблонг и далее по южному берегу Вислинского залива на Земландский полуостров.[5] Однако в правление императора Гелиогабала (218—222) эти торговые пути пришли в упадок,[6] и мало-помалу связи по ним совсем прекратились. Сейчас трудно установить, в чем крылась главная причина этого упадка, был ли он вызван капризами моды или виной тому явились политические события. Во всяком случае, в бурных потрясениях эпохи переселения народов и падения римской мировой державы торговля, вероятно, окончательно свелась на нет. И вот, спустя 300 лет после смерти Гелиогабала эсты, обитавшие у берегов Вислинского залива, предприняли попытку вновь оживить столь прибыльную для них торговлю янтарем с Италией. С этой целью они обратились, что весьма показательно, к знаменитому [62] «Дитриху Бернскому», великому повелителю остготов Теодориху, находившемуся в Равенне.

В собрании официальной переписки Теодориха, сохранившейся до нас благодаря Кассиодору, имеется одно письмо, из подлинного текста которого явствует, что в последние годы жизни этого короля к нему из Страны янтаря на побережье Балтики прибыло посольство, принятое чрезвычайно радушно.

Подчеркнутое внимание, уделяемое в письме Теодориха проблеме янтаря, достаточно ясно свидетельствует о тех экономических интересах, которые привлекали готов из Италии к побережью Балтики. Несмотря на то, что Теодорих в своем письме решительно призывал эстов и впредь поддерживать дипломатические и торговые связи, дело до этого, видимо, не дошло. Со смертью короля (30 августа 526 г.), последовавшей сравнительно скоро за отправлением письма, исчез, вероятно, и главный стимул к дальнейшему поддержанию отношений и повторению столь продолжительного и изнурительного путешествия. Следовательно, приезд эстов в Италию был единичным случаем, но именно поэтому он и примечателен. Очевидно, слухи о могущественном повелителе готов донеслись даже до жителей далекой Прибалтики, и только ему лично была оказана такая честь, как прибытие посольства. Маршрут, избранный посольством, видимо, приблизительно совпадал с дорогой, которой пользовались для торговли янтарем во времена Римской империи. Хотя в источнике ничего не сообщается об этапах этого пути, здесь, пожалуй, как и в других случаях, остаются в силе слова Шаля: «Важно подчеркнуть, что проложенными когда-то торговыми путями с упорной последовательностью продолжают пользоваться и в течение всех позднейших периодов».[7]

Датой путешествия посольства, согласно Момзену, следует считать 523—525 гг.

В те смутные времена поездка в оба конца через Центральную Европу, несомненно, была большим и исключительным достижением. И все же оно не было единичным. Рассказ Иордана об изгнанном из своего королевства скандинавском короле Родульфе, отправившемся в поисках пристанища к «Дитриху Бернскому» и нашедшем у него приют, доказывает, что путешествия через небезопасную в те времена Европу предпринимались и в иных случаях.[8]



Глaва 72. Козьма Индикоплов в Эфиопии, Индии и на Цейлоне

(около 525 г.)

(Стр. 62 и след.) Если плыть отсюда во внутреннюю Индию [Южная Аравия], несколько миновав страну Барбарию [примерно побережье Сомали], то еще дальше находится Зингион [Синд, Зиндж, Восточная Африка], ибо так они называют устье океана. Прибыв туда, мы увидели с правой стороны множество летающих птиц, называемых альбатросами. Размером они немного вдвое больше коршунов и на том месте сильно затемняли свет, так что все привычные в мореплавании моряки и пассажиры говорили, что мы находимся вблизи океана. Кормчему они говорили: правь на левый борт в залив, дабы не подхватило нас течением и не вынесло потом в океан на погибель. Ибо впадающий в залив океан вызывает огромный, чудовищных размеров прилив, а течение из залива устремляется в океан. Все это зрелище производило на нас достаточно гнетущее впечатление, и глубокое уныние овладело нами. По тем птицам, называемым альбатросами, что высоко в воздухе следовали за нами, мы узнали, что океан близок…

(Стр. 68 и след.) Если бы райский Эдем действительно находился на земле, то уже многие, преисполненные любопытством и любознательностью, пытались бы туда добраться. Если люди ради ничтожного торгового барыша не опасаются ездить за метаксой в крайние пределы земли, то как могли бы они не предпринять путешествий, дабы узреть рай?.. Кто из Тсинисты [Китай] путешествует в Персиду по суше, тот на очень много уменьшает путь. По этой причине в Персиде всегда имеется в таком большом количестве шелк-сырец. За Тсинистой нет ни плавания, ни обитаемой земли…

(Стр. 70 и след.) В отдаленной Эфиопии посредине страны находится ладаносная земля. Обитающие поблизости жители страны Барбарии приходят в удаленную от моря местность для торговых дел и приносят оттуда множество пряностей — ладан, кассию, тростник и много другого и шлют все морем в Адулию, Химьяритию, во внутреннюю Индию [Аравия] и в Персиду…

…От Барбарии Химьярития отстоит недалеко, самое большее в двух днях пути по морю, ибо между ними лежит море, крайняя часть которого является вместе с тем и океаном, называемым Зингион. [64]

Земля, называемая Сасу [юго-восточная часть Сомали], сама лежит близ океана, подобно ладаносной земле; в Сасу много золотых копей.

Из года в год царь Аксума, пользуясь помощью правителя Агау [район озера Тана], шлет туда своих торговых людей за золотом. К ним присоединяется много других торговцев, так что все вместе составляют свыше 500 человек. Они доставляют туда быков, соль и железо. По прибытии в те области они тотчас же располагаются лагерем в определенном месте. Собрав затем терновник, они делают из него вокруг лагеря высокий забор и располагаются под его защитой. Быков они убивают, а куски мяса развешивают на колючках с внешней стороны забора и там же прикрепляют соль и железо. Потом приходят туземцы, принося с собой золото в виде бобов, называемых самородками, кладут около куска мяса, соли или железа, которое они желают приобрести, один, два или более кусочков и отходят в некоторое отдаление. Тогда подходит хозяин мяса и берет золото, если доволен предложенной за товар ценой. После этого приближается туземец, сделавший предложение, и уносит мясо, соль или железо. Но если хозяин товара недоволен количеством золота, предложенным за его товар, то он не трогает золота, а подошедший туземец, видя, что его золото не взято, либо присоединяет еще кусочек, либо берет свое золото и уходит. Таков там обычай торговли, так как они иноязычны, а переводчиков там весьма недостаточно…[1]

(Стр. 119.) На острове Цейлоне, во внутренней Индии, там, где находится Индийское море, есть одна христианская церковь, клирики и верующие — не знаю, есть ли еще другие, подобно тому как и на берегах Мале [Малабарский берег], где также растет перец, и в так называемой Каллиане [Кальян]. Там имеется также епископ, получивший посвящение из Персиды. Такой же епископ есть на острове Диоскорид [Сокотра] в Индийском море.[2] На этом острове обитают жители, говорящие по-гречески, потомки Птолемеев, правивших там после македонца Александра, а также клирики, которые после посвящения в Персиде были присланы к тамошнему населению; есть там и христианская община. Я плыл мимо этого острова и не высаживался на нем. Но я встречался с его жителями, говорящими по-гречески, при посещении ими Эфиопии. Несметное количество монахов и епископов есть также в Бактрии, в Стране гуннов, в Персиде, в остальной Индии, у персидских армян, мидян, эламитов и во всей персидской [65] стране, а сверх того и великое множество (πάμπολλοι) христиан, много мучеников и монахов-отшельников…

(Стр. 365.) Так как остров Цейлон действительно лежит в центре, то он часто посещается судами из всех районов Индии, Нереиды и Эфиопии и равным образом сам шлет отсюда очень много своих судов. Из самых отдаленных стран, как Тсиниста, и других торговых мест остров получает метаксу (μἔταξιν), алоэ, гвоздику, сандаловое дерево и другие продукты. Эти товары снова шлются на расположенные на нашей стороне рынки, например в Мале [Малабар], где растет перец, и в Каллиану [около Бомбея], которая вывозит медь, кунжут и ткань для изготовления одежды, ибо она также является важным торговым пунктом; кроме того, в Синд [Диул-Синд в дельте Ганга], где добываются мускус и бобровая струя и андростахис [лавандовое масло?], в Персиду, Химьяритию [Йемен] и Адулию [Зула на Красном море]. Получая товары из всех названных рынков и переправляя их далее в самые отдаленные гавани, остров одновременно вывозит и свои собственные товары в обоих направлениях.[3]

* * *

В другой стороне Страны индийцев, где некогда был погребен апостол Фома, находятся соединенные и любовно украшенные монастырь и храм необычайных размеров. В сей обители явил себя Господь великим чудом [далее следует рассказ о неугасимом и самовозгорающемся огне в храме]… Сие сообщил нам Феодор, который сам ходил к тому месту.[4]

* * *

Козьма Индикоплов (Индикоплейст) — одна из своеобразнейших личностей среди географов средневековья. Этот египетский купец происходил, вероятно, из Александрии и в первой половине VI в. совершил далекие морские плавания по странам Индийского океана. На склоне лет Козьма постригся в монахи и остаток жизни, видимо, провел в одном из монастырей на Синайском полуострове. Кроме приведенных данных, мы о Козьме ничего не знаем. Не установлено даже точно, было ли имя Козьма первоначальным или принято им при пострижении в монахи. [66]

Нам нет необходимости заниматься здесь неопределенными сведениями о личности Козьмы. Для нашего суждения о труде всей его жизни не имеет также существенного значения, был ли он христианином римско-католического вероисповедания или несторианского толка. Принадлежность Козьмы к несторианству считали возможным оспаривать на том основании, что в одном месте своего труда он называет деву Марию «Божьей матерью», тогда как подобное представление противоречит несторианскому учению. Но это место в труде Козьмы, видимо, является позднейшей вставкой,[5] и поэтому Кеннеди без всяких оговорок называет его «великим несторианским путешественником и монахом».[6]

Из трудов, написанных Козьмой в бытность его монахом, до нас дошла только необычайно сумбурная фантасмагория «Topographia Christiana». Этот совсем ненаучный и во многих отношениях нелепый полемический трактат направлен против грандиозной системы мироздания, начертанной Птолемеем. Козьма опровергает систему Птолемея как еретическую и противоречащую Библии и на основании «здравого разума», с нетерпимостью фанатика пытается исправить ее крайне примитивным способом, прибегая к фантастическим вымыслам. Земля, по представлениям Козьмы, — прямоугольная плоскость, небо держится на четырех столбах и т.д. Рихтгофен говорит о Козьме, что «в скинии израильтян и в Ноевом ковчеге обрел он образец для построения мироздания».[7]

«Христианская топография» Козьмы не заслуживала бы никакого внимания, если бы в ней, по справедливому замечанию Монфокона,[8] «подробности не были лучше основного содержания». Именно в этих деталях в изобилии разбросаны полученные в результате личных наблюдений и знакомства чрезвычайно важные географические, культурно- и естественно-исторические сведения, которые придают малозначительному в других отношениях сочинению Индикоплова огромный интерес и ценность.

Не совсем ясно, как далеко в своих странствиях заходил сам Козьма. В его труде, изданном также Минем,[9] очень мало указаний, опираясь на которые можно было бы определить, какие страны Индикоплов посетил лично и о каких сообщает понаслышке. Чрезвычайно интересное и важное описание Индии и Цейлона, содержащееся в наиболее ценной 11-й главе «Христианской топографии», озаглавленной «Описание индийских зверей и деревьев и острова Тапробана», как раз и послужило поводом к всевозможным спорам о том, видел ли Козьма воочию то, что он описывал, или нет. [вклейка]

Неведомые земли. Том 2

Рис. 1. Адулисский монумент (реконструкция). См. Youssouf Kamal, Monumenta Cartographica, 1932, t. II, fasc. 3, № 366. [67]

Многое в этом описании, возможно, почерпнуто из рассказов очевидцев. Некоторые подробности, в частности, мог сообщить Козьме его друг Сопатр, побывавший на Цейлоне вскоре после 500 г. н.э. и умерший за 35 лет до написания труда. Его Козьма называет по имени.[10] Винсент сомневался в том, чтобы Козьма когда-либо плавал дальше Баб-эль-Мандебского пролива;[11] Теннант[12] и Лассен[13] также придерживались того мнения, что он не достиг Индии, тогда как Юл[14] и Уинстедт[15] полагали, что автор «Христианской топографии» «посетил Индию», и считали противоположную точку зрения «малодоказательной».

Автор этих строк определенно склоняется к второй гипотезе. Нет никаких оснований ставить под сомнение путешествие купца Козьмы в Индию и на Цейлон. К тому времени плавания с торговыми целями в Индию именно из Египта и Сирии совершались уже на протяжении столетий и не были необычайным событием (см. гл. 32, 48, 55, 58, 66). Больше того, Козьма был бы исключением среди своих собратьев по профессии, если бы не посетил восточных стран! Трудно также представить себе, чтобы без повышенной личной заинтересованности, вызванной непосредственным наблюдением, он мог так живо и точно описать обстановку в Индии и на Цейлоне. Впрочем, уже одно указание Козьмы: «Мне случалось видеть и есть свиного оленя»[16] [Cervum porsinus] может служить доказательством того, что он лично побывал в Индии, так как только там водится это животное.[17] Было бы парадоксально, если бы этот христианский писатель, который в VI в. был не только самым компетентным, но вообще единственным человеком, что-либо сообщившим об Индии и Цейлоне, не посетил этих стран, несмотря на свои дальние плавания по Индийскому океану.

Одной из главных заслуг Козьмы следует признать то, что он дословно воспроизвел чрезвычайно ценную надпись на так называемом Monumentum Adulitanum (Адулисский монумент) (см. т. I, гл. 27).[18] Об этой весьма важной и столь же загадочной надписи, бесследно исчезнувшей много столетий назад, никто из других писателей не обмолвился ни словом, так что без Козьмы мы вообще ничего бы о ней не знали. С географической и культурно-исторической точек зрения немаловажное значение имеет эта надпись еще и потому, что является, «как я полагаю, древнейшим сообщением о снеге между тропиками»[19] (см. т. I, гл. 64). [68]

Установить даты путешествий Козьмы можно лишь приблизительно. В самом труде на этот счет имеется лишь одно-единственное не вполне ясное указание. Козьма сообщает, что находился в Адулисе (Зула, южнее Массауа) «в начале царствования Юстина, императора ромейского, когда тамошний царь аксумитов Элесбоа намеревался отправиться войной против химьяритов».[20]

В самой этой датировке заключается некоторое противоречие. Император Юстин I царствовал с 518 по 527 г. Поэтому «началом» его правления вряд ли можно считать время позднее 520 г. Однако царь аксумитов Эла Ашбеха (Элесбоа) совершил свой победоносный поход против химьяритов (хомеритов) в Йемене лишь в 526 г., следовательно, в конце правления Юстина.[21] В том же месте говорится, что со времени пребывания Козьмы в Адулисе прошло 25 лет (Παρόντι οὗν μοι έν τοῖς τόποιζ έκείνοις, πρὸ τοὺτων τῶν ε’νιαυτῷν ἐίκοστ πέντε πλε’ον ἕλαττον) [Когда я находился в тех местах, лет за 25 до нынешних годов…] Книга же была написана не ранее 547 г., так как упомянутые в ней два затмения,[22] одно солнечное — 12 мехира и одно лунное — 24 месори, которые, согласно вычислениям Кралля,[23] следует отождествлять с затмениями, обозначенными в «Каноне затмений» Оппольцера соответственно под № 4170 и № 2709 и наблюдавшимися 6 февраля и 17 августа 547 г. Для уточнения дат не имеет значения и другое сообщение Козьмы, что он сам видел разрушенные землетрясением города Антиохию и Коринф.[24] При жизни Козьмы Коринф был разрушен землетрясением в 521 г., а Антиохия разрушалась дважды — 29 мая 526 г. и 13 ноября 529 г.

Написание «Христианской топографии» следует отнести ко времени между 547 и 550 гг., а пребывание Козьмы в Адулисе — к периоду между 522 и 525 гг. Итак, «начало» правления Юстина I при этом расчете отпадает. По веским причинам большего доверия заслуживает, однако, другое предположение, что здесь имелось в виду начало войны с химьяритами. Битва при Ду-Гадане и взятие города Тафара, после чего государство химьяритов в Аравии почти на 50 лет подпало под власть христианских правителей царства аксумитов, имели место в 526 г., отсюда следует, что подготовка к походу могла вестись на год раньше, и тогда же в Адулисе находился Козьма.

Если принять гипотезу Монфокона, что путешествия Козьмы следует отнести к периоду между 510 и 530 гг.,[25] то речь может идти только о [69] десятилетии с 520 по 530 г. К сожалению, нам неизвестно, побывал ли Козьма в Адулисе до поездки в Индию и на Цейлон или после этого. Уинстедт полагает, что в Адулисе Козьма подыскивал корабль для намеченного путешествия.[26] Но с тем же основанием можно предположить, что он высадился в Адулисе только по возвращении с Цейлона. Вторую гипотезу автор этих строк считает даже более убедительной, хотя предположение Винсента о том, что Козьма прибыл в Адулис только в 532 г., представляется ему не выдерживающим критики.[27] Однако купец, только отправлявшийся в путь, вряд ли мог ошибиться, считая, что в то время началось правление Юстина. Если же Козьма после многолетнего пребывания в далеких странах, что для купцов в те времена было делом обычным, лишь незадолго до похода вернулся в Красное море, то вполне вероятно, что он только тогда получил известие о вступлении на престол Юстина (518 г.). Поэтому автор склонен с оговоркой считать 525 г. скорее концом, чем началом плавания Козьмы.

Следует также иметь в виду, что в VI в. царство Аксум, отождествляемое с современной северной Эфиопией, достигло вершины своего политического могущества и что поэтому его порт Адулис, расположенный в 8 днях пути от столицы, приобрел тогда чрезвычайно важное значение в морской торговле с Индией. Очевидно, такое положение сохранялось в течение 44 лет, с 526 по 570 г., когда христианские государи Аксума правили одновременно завоеванным царством химьяритов, незадолго перед тем подвластного монархам иудейского вероисповедания.[28] В течение этих десятилетий, когда власть Аксума простиралась на оба побережья южной части Красного моря, аксумские гавани имели более важное значение, чем египетские. Даже Александрия, занимавшая господствующее положение в торговых связях Востока, видимо, была оттеснена на задний план, и дело, пожалуй, дошло бы до длительного преобладания Адулиса, если бы в 570 г. вновь возродившаяся великая персидская держава Сасанидов не покорила, как уже однажды во времена Дария, Счастливую Аравию[29] и не положила там конец господству Аксума.

Готовясь к походу в Аравию, царь Аксума Эла Ашбеха добился от императора Юстина I поддержки своему флоту, получив от него транспортные суда.[30] Дружественные связи между Византией и Аксумом, установившиеся уже в IV в. (см. гл. 66), позднее еще более упрочились.

Приблизительно около 535 г. император Юстиниан направил в Аксум посла, по имени Ноннос. Он поручил ему выяснить, нельзя ли по-новому организовать торговлю цейлонским шелком, с привлечением химьяритов, потомков искусных мореходов сабеян, чтобы избавиться тем самым от [70] обременительной торговой монополии персов.[31] Дальновидная торговая политика Юстиниана не привела, однако, к практическим результатам, так как персы приняли решительные меры, скупая шелк на Цейлоне, а немного позднее представилась возможность освоить шелководство и в самой Византийской империи (см. гл. 74). К сожалению, отчет Нонноса о его посольстве утерян, а он, несомненно, был бы весьма ценным дополнением к данным Козьмы. До нас дошло только несколько не имеющих существенного значения фрагментов этого отчета, которые все же немного дополняют сообщения Козьмы.

В 564 г. император Юстиниан вторично направил в Эфиопию и к химьяритам (см. ниже, гл. 74) посла, по имени Юлиан, принятого там царем Аретой «с превеликой радостью».[32] Однако Аксум утратил свою власть над государством химьяритов, вслед за чем вскоре последовал упадок его политической мощи и экономического значения. И Византия перестала интересоваться этим царством. В результате, несомненно, сильно пострадали также интересы Цейлона, вскоре лишившегося своего выгодного положения посредника в торговле китайским шелком. Цейлон был настолько сильно вовлечен в торговлю шелком, что в 515 г. правитель острова добровольно вступил в вассальную зависимость от китайского императора и на протяжении столетий к китайскому двору направлялись бесчисленные цейлонские посольства.[33] После того как персы сломили торговую мощь Аксума, а в стране, которая была главным потребителем шелка на Западе, распространилось шелководство, быстро иссяк и мощный поток товаров, поддерживавших торговлю.

Особое место, которое занял Козьма среди путешественников своей эпохи, объясняется не только тем, что какой-то человек из христианского мира проник тогда в страну чудес — Индию. Это не было в ту эпоху единичным явлением. Ведь узнаем же мы от епископа Григория Турского (см. приведенную выше цитату) о неком Феодоре, лице совершенно неизвестном, который через несколько лет после Козьмы тоже побывал у индийских христиан, последователей апостола Фомы, и сообщил о них епископу. Сколько же других христиан, вероятно, находили тогда дорогу из Европы в Индию, но о них не сохранилось ни одной, хотя бы случайной записи! Необычайным могло показаться только то, что в Индии побывал монах, которым стал Козьма уже в преклонном возрасте. Такой случай, вероятно, был беспримерным, и, очевидно, только на этом основании Козьма получил почетное прозвище Индикоплова.[34] Подобно этому, почти 700 лет спустя слова «посетивший [71] Индию» были весьма почетной и редкой характеристикой для Генриха фон Морунгена (см. гл. 117).

Любопытно, что Козьма упоминает один раз о «terra ultra Oceanum» (земля, лежащая за океаном — Ред.).[35] Этот факт имел определенное значение для конца средневековья, когда пытались найти доказательства того, что Атлантический океан простирается на западе до берегов Восточной Азии (см. т. III, гл. 138). При его нелепом представлении о плоскостном строении земли Козьме, разумеется, и в голову не приходило, что, следуя на Дальний Запад, можно добраться до Восточной Азии.



Глава 73. Буддийский миссионер Бодхидхарма в Японии

(около 527 г.)

Из Аннама есть пути в Индию; но так как Тамо [Бодхидхарма] совершил свое путешествие в Панью [Гуанчжоу] морем, то надо полагать, что следовать туда морским путем удобнее.[1]

* * *

В 526 г. Бодхидхарма, великий проповедник индийского буддизма, сын одного южноиндийского царя, находясь в преклонном возрасте, сел в Индии на корабль и прибыл морским путем в Гуанчжоу. Он был принят с подобающими его возрасту и сану почестями и приглашен в Нанкин, где находился двор правителя Южного Китая… Прибытие Бодхидхармы вызвало большой подъем деятельности индийских миссионеров в Китае. Как сообщают, в одном только городе, а именно в Лояне, проживало одновременно свыше 3000 индийских монахов и 10 000 индийских семейств, которые насаждали на китайской почве религию и искусства своей родины… Так, Бодхидхарма, завершив свою деятельность в Китае, приехал из Южной Индии в Японию и имел беседу с принцем Сётоку.[2]

* * *

С изложенной выше гипотезой о вероятном тождестве Японии со «страной Фусан», где около 499 г., видимо, подвизался в качестве буддийского миссионера Хуай Шень, хорошо согласуется тот факт, что только на 30 лет позже с родины буддизма Индии добрался до Японии особо почитаемый и престарелый проповедник. Там, как еще раньше в Китае, оп весьма рьяно принялся за распространение своей религии. Благодаря этому событию гипотеза о Фусане получает новое очень основательное подкрепление.

Письменных памятников того времени, свидетельствующих о пребывании Бодхидхармы в Японии, нет. Тем не менее факт этот вполне правдоподобен, так как весьма древний китайский исторический труд Цзя Таня подтверждает деятельность Бодхидхармы в Китае. Если буддизм к этому времени [73] уже укоренился в Японии, то понятным становится и дальнейшее путешествие благочестивого мужа, направившегося туда в целях распространения своей религии. Итак, нет никакого основания подвергать сомнению японские предания. Согласно этим преданиям, Бодхидхарма вернулся из Японии в Китай, где умер в весьма преклонном возрасте и был погребен в горах, разделяющих провинции Хэнань и Шэньси.

Датировать различные этапы деятельности Бодхидхармы на Дальнем Востоке можно лишь приблизительно. Приезд индийского буддиста в Китай Грот[3] относит к 521 г., Фудзисима[4] — к 520 г., Бил[5] — к 526 г., Судзуки[6] — к 527 г. Дальнейшее путешествие следует датировать соответственно двумя годами позднее. Краузе устанавливает, пожалуй, слишком позднюю дату, полагая, что буддизм укоренился в Японии только с 552 г.[7] Решающее значение для уточнения хронологии имеет засвидетельствованное японскими летописями высказывание одного японского буддийского священнослужителя, относящееся к 622 г.: «Буддизм пришел в Китай из страны, что лежит на западе, и 300 лет спустя был введен в Кударе. С тех пор не прошло и 100 лет».[8]

Введение буддийской религии в Японии было политическим мероприятием.[9] Государственной религией Японии буддизм стал в 587 г. Позднее японские буддисты неоднократно ездили учиться в Китай, например в 622, 639 и 640 гг.,[10] однако Индию они, видимо, никогда не посещали.

Только в VIII в. индийские проповедники стали чаще появляться в Японии. Уроженец Центральной Индии Субхакара использовал 20-летнее пребывание в Китае (716—735 гг.), чтобы посетить также и Японию, где он принес в дар храму Кумедера в провинции Ямато священные рукописи.[11] В 736 г. миссионер Бодхисена, прибывший в Китай морским путем и встретившийся там с японским посольством, по приглашению последнего отправился в Японию. Он прочно там обосновался, обучая санскриту буддийских священнослужителей, а императорский двор и японский народ высоко чтили его.[12] В записях, относящихся к 753 г., сообщается о прибытии в Японию не названного по имени человека из Куньлуня (собирательное название для южных стран и островов Азии).[13]



Глава 74. Два христианских монаха в стране шелка — «Серинде»

(около 550 г.)

Около того времени пришли из Индии какие-то монахи. Узнав, что император Юстиниан очень озабочен тем, чтобы римлянам не приходилось покупать шелка при посредничестве персов, они, явившись к императору, обещали ему, что так устроят дело с шелком, что никогда уже не нужно будет римлянам делать этих покупок ни у персов, своих врагов, ни у какого-либо другого народа; они говорили, что провели много времени в стране, которая называется Сериндой, находящейся севернее многих племен индийцев; там они точно изучили, как возможно производить шелк в земле римлян. Когда император все дальше и дальше расспрашивал их, допытываясь, правилен ли их рассказ, монахи стали рассказывать, что творцами шелка-сырца являются червяки, что природа является их учительницей, заставляющей их непрерывно работать. Доставить червяков оттуда живыми невозможно, но их зародыши (грены) — вполне возможно и даже легко. Зародышами этих червей являются яички, которых каждый червяк кладет бесчисленное множество. Эти-то яички, много времени спустя после того, как они положены, люди, закопав их в навоз и здесь в достаточной степени долго их согревая, делают живыми. Когда они это рассказали, император, обещав одарить их великими благами, убедил их подтвердить свой рассказ делом. Тогда они вновь отправились в Серинду и принесли в Византию яички шелковичного червя и сделали так, как рассказано, т. е., чтобы обратить яички в червей, они выкармливали их листьями тутового дерева; этим они достигли того, что в дальнейшем в земле римлян стал добываться шелк-сырец…[1]

* * *

В то время как над Эфиопами царствовал Эллисфей, а над Омиритами[2] — Эсимфей, царь Юстиниан отправил к тому и другому [75] послом Юлиана и просил их, как единоверцев, помогать Римлянам[3] в войне против Персов; он предложил Эфиопам, чтобы они покупали у Индов шелк и продавали его Римлянам: этим они приобрели бы себе большое богатство, а Римлянам принесли бы только ту пользу, что они не были бы в необходимости переводить свои деньги неприятелю. Из этого шелка делают одеяние, которое Эллины в древности называли мидикою (мидийским), а ныне называют сирикою (сирическим)… Эфиопам не было возможности покупать шелк у Индов, ибо Персидские купцы, населяя смежную с Индами область и приезжая в порты, куда пристают Индийские суда, обыкновенно покупали у них все грузы; что касается до Омиритов, то им казалось трудным, перейдя степь и продолжительную дорогу, напасть на народ, который был гораздо воинственнее их… Таковы были сношения Римлян с Эфиопами и Омиритами.[4]

* * *

Во время царствования Юстиниана один перс рассказал в Византии, что происхождение шелка является делом червей. Прежде ромеи этого не знали. Тот же перс, отправляясь из страны серов в путь, взял с собой в выдолбленном посохе (ἐν νάρθηκι) яйца шелковичных червей и благополучно доставил их в Византию. С наступлением весны он выпустил червей кормиться на тутовые листья, а когда они наелись ими, у них отрасли крылья. Тогда перс обработал также и другие части [коконы]; позднее император Юстиниан показал рождение и работу червей тюркам и тем изумил их.

В то время тюрки занимали торговые города и гавани серов. Прежде ими обладали персы. Но когда царь эфталитов[5] Эфталин, от которого народ получил свое название, победил Пероза [Фируза] и персов,[6] последние лишились своих владений и господами стали эфталиты. Вскоре после этого тюрки одержали в сражении победу над эфталитами и снова отняли их владения.[7] [76]

* * *

Еще в глубокой древности в Европе был известен ненастоящий шелк, носивший название «bombyx» («бомбикс»). Но о натуральном китайском шелке тогда ничего не знали. Все попытки доказать, что в древнейших литературных источниках имеются сведения о подлинном белом шелке и о Стране шелка — Китае, следует считать беспочвенными фантазиями (см. т. I, гл. 23). «Все употреблявшиеся в древнем Египте и в Вавилонии ткани изготовляли только из хлопка и льна».[8] Впервые настоящий шелк упоминается только во времена Александра Македонского, однако как товар, оплачиваемый по баснословно высоким ценам, он появился в Римской империи не ранее I в. до н.э., после того как китайский император У-ди в 115 г. до н.э. открыл сухопутную дорогу на Запад и обеспечил ее безопасность (см. т. I, гл. 30). Начиная с 127 г. н.э., после закрытия сухопутной «шелковой дороги» (см. т. I, гл. 56), подвоз шелка на протяжении столетий осуществлялся, видимо, только морским путем. Козьма Индикоплов в одном месте своего труда упоминает о торговцах, которые «не опасаются ездить в крайние пределы земли за метаксой», и подчеркивает, что шелк из «Тсинитсы» (Китай) вывозится на Цейлон морским путем.[9] Однако первоначально парфяне, а позднее достигшая высокого расцвета новая персидская империя Сасанидов почти полностью перехватывали поступавший из Китая шелк и, монополизировав посредническую торговлю, непомерно удорожили его стоимость. Во времена великого шаха Хосрова I (531—578) главной основой богатства и мощи персидского государства была приносившая громадные доходы торговля шелком. Ее почти полностью контролировала эта держава, простиравшаяся подобно заградительной стене от Инда до Красного моря. Около 275 г., при императоре Аврелиане, 1 кг шелка стоил 5157 золотых франков, но к 550 г., в правление императора Юстиниана, его цена поднялась до 17 190 франков.[10] Недаром в 409 г. Аларих I потребовал от Рима в качестве выкупа за снятие осады, кроме золота, еще 4000 шелковых одежд.

Создавшееся положение особенно тяжело отражалось на Византии. Частые войны, развязывавшиеся в том столетии между Византией и Персидской державой, каждый раз приводили к полному прекращению доставки шелка. Император Юстиниан (527—565) пытался подорвать персидскую монополию на торговлю шелком путем установления контакта с царством Аксум и с химьяритами (см. стр. 69-70), но успеха не добился. Персы, опередив химьяритов, скупили на Цейлоне все наличные запасы шелка, и прибывшим туда подданным аксумского властителя пришлось вернуться на родину с пустыми руками.

Император Юстиниан, видимо, крайне тяжело переживал этот срыв своей, несомненно, мудрой и дальновидной торговой политики. Как знать, [77] не способствовало ли вызванное этой неудачей ожесточение Юстиниана против персов тому, что заключенный им в 533 г. «вечный мир» с шахом Хосровом продержался всего лишь 7 лет и уже в 540 г. сменился новой войной, длившейся 22 года.

Какую же неслыханную сенсацию в этих условиях должна была вызвать неожиданно представившаяся в 552 г. возможность внедрить шелководство в самой Римской империи. До тех пор ни в Византии, ни в других областях Средиземноморья еще не имели ни малейшего представления о том, как собственно добывался китайский шелк. В те времена еще слишком живы были фантастические представления классической эпохи Римской империи, когда полагали, что шелк — продукт растительного происхождения или что его ткут особые пауки (см. т. I, гл. 30). Два христианских монаха, продолжительное время пробывшие где-то в «Индии»,[11] то есть в Центральной Азии и изучившие там производство шелка, явились однажды к императору и вызвались освободить его державу от персидской монополии на шелк. В такое время, когда доставка шелка в Византию была прервана в течение 12 лет и никаких перспектив на возобновление подвоза в ближайшем будущем не было, предложение монахов показалось, вероятно, императору милостью, ниспосланной небесами.

Свое обещание монахи выполнили. Предприняв вторичное путешествие в Страну шелка, они тайно доставили в Византию драгоценные грены шелкопряда и способствовали тем самым внедрению шелководства в Европе. Все, что тогда произошло, явилось событием первостепенного значения с историко-экономической точки зрения. Однако нашему рассмотрению подлежит здесь не эта сторона события, а только географическая проблема: в какой именно стране побывали монахи и где они могли «точно изучить» производство шелка.

Как правило, подобным экономико-географическим и транспортно-географическим проблемам историки уделяли слишком мало внимания. Даже такой крупный и добросовестный исследователь, как Ранке, игнорировал тот факт, что во времена императора Юстиниана связь с Китаем по суше была невозможной. Уделив рассмотрению вопроса о внедрении шелководства в Византии всего одну фразу, Ранке без каких-либо обоснований пишет о «паре монахов, которые добрались до самого Китая и там ознакомились с производством шелка».[12] Однако связь событий здесь представлена неверно.

Прокопий Кесарийский, повествуя как современник о прибытии монахов, помещает свой рассказ в самом неожиданном месте, а именно в своем знаменитом труде о войне с готами, и называет страну, откуда монахи доставили грены шелкопряда, Сериндой. В литературе того времени это название нигде больше не встречается. Очевидно, оно образовано искусственно и совершенно [78] равнозначно — не географически, а этимологически — нашему современному названию Индокитай. Ведь серами, или шелковыми людьми, называли в первую очередь китайцев, а «инда», разумеется, производное слово от «Индия». Ввиду того что понятие «Индия» в древности было крайне туманным и многозначным, мы, исходя из этимологического толкования слова «Серинда», не можем сразу же разгадать его географическое содержание и вынуждены довольствоваться крайне неопределенным указанием на то, что страна эта лежала «выше индийских народов», то есть севернее Индии.

В 1806 г. Аже пытался проводить параллель между названием «Серийская Индия» и понятием «Серийский океан» (см. гл. 67) и писал по этому поводу следующее:[13] «Равеннский географ, как последователь Исидора, весьма определенно говорит о том, что Страна серов лежит близ океана, а Восточная Азия омывается Серийским океаном, который ограничивается Серийской Индией, как ее называют бактрийцы».

Это утверждение по меньшей мере основано на непонимании. Как видно, из цитаты, приведенной в гл. 67, на стр. 37, «Равеннский географ» выразился иначе: он разделял ошибку древних авторов, будто по Индийскому, а не по Тихому океану можно плыть «до самых Каспийских Ворот», и его «Серийскую страну» отнюдь нельзя считать непременно Китаем. Это название могло относиться к любой стране в Центральной Азии, где занимались шелководством.

Если правильно не совсем надежное сообщение Равеннского географа, что название «Серийская Индия» исходит от «бактрийцев» (то есть жителей Бактрии, или Балха в Афганистане!), то не приходится больше сомневаться, что в источнике подразумевались только страна, лежавшая севернее Индии, и Индийский океан. Впрочем, вряд ли бактрийцы пользовались словами «сер» и «Индия». Возможно, им было известно понятие «Шелковая Индия»; но слово «Серинда», вероятно, византийского происхождения.

Проблема Серинды уже не раз оживленно обсуждалась, что не удивительно, принимая во внимание ее огромное значение как для географии, так и для истории экономики и религий. Прежде к решению этой проблемы пытались подойти исключительно с лингвистических позиций, и эта неудачная мысль привела только к полнейшей путанице. Так, в XVII в. Бохарт[14] высказал предположение, что Серинда тождественна с Серендибой, названием, произошедшим от древнего наименования Цейлона — Сингхала Двипа (по-гречески Σιελειβα), то есть Остров львов. Несмотря на сделанное еще Гумбольдтом решительное предупреждение против того, чтобы в исторической географии устанавливались «неопределенные связи, основанные на созвучиях слов»,[15] такое чисто филологическое решение вопроса вплоть до последнего времени пользовалось столь же большой, сколь, и незаслуженной популярностью. Даже в последние годы к этому предположению [79] присоединились Герман[16] и Уинстедт.[17] И все же нет никаких сомнений в том, что оно ошибочно.

Цейлон всегда был только страной, торговавшей шелком, и никогда не занимался его производством. Естественно, что там нельзя было «точно изучить» происхождение шелка или похитить оттуда хотя бы одну грену! По всей вероятности, на Цейлоне так же мало знали о шелководстве, как и в Византии, ибо сведения о нем хранились в глубокой тайне. И все же Герман, который также знал об этом экономико-географическом факте, так увлекся сходством названий «Серинда» и «Сереидиба», что выдвинул совершенно неправдоподобную двойную гипотезу, будто монахи побывали на Цейлоне и проведали там тайну шелка (как же им это удалось?), но грены шелкопряда доставили не они, а какой-то перс, раздобывший их в одной из стран Центральной Азии. Эту гипотезу следует отвергнуть; появление монахов в Византии и их вторичное путешествие в Серинду оказались бы совершенно излишними, если бы какой-то посторонний человек доставил в Византию грены шелкопряда из страны, оставшейся им неизвестной! Форстер тоже пытался разрешить загадку Серинды, прибегая к лингвистической эквилибристике. Он утверждал, что слово «сер» по-тибетски означает «золото»,[18] поэтому-де слово «Серинда» нужно переводить как «Золотая Индия», а «серы» — как «золотой народ» в смысле «господствующий народ». Подобное толкование представляется слишком натянутым и неприемлемым.

Эту весьма сложную историко-экономическую проблему мы можем рассматривать исключительно с географической точки зрения, а не с шатких этимологических позиций. Еще 100 лет назад Маннерт, пытаясь найти иной способ решения этой загадки, прибег к предположению, что под Сериндой, вероятно, подразумевалась какая-то страна Северной Индии, где производился шелк.[19] Подобное же мнение недавно вновь высказал Кордье. Не приводя подробной мотивировки, но и не выражая каких-либо сомнений, он писал, что монахи пришли из индийской страны (pays des Indiens).[20] Но ведь Северная Индия так же мало подходит для шелководства, как и Цейлон. Недавно Бэри, увлекшись одинаковым смысловым значением слов «Серинда» и «Индокитай», выразил мнение, что загадочную страну следует искать в Индокитае.[21] Однако там шелководством тоже никогда не занимались. Даже в Южном Китае оно никогда не было распространено, ограничиваясь только Центральным Китаем. Впрочем, гипотеза Бэри и в других отношениях представляется совершенно необоснованной. Нечего и говорить, что около 550 г. связь по суше через Центральную Азию, безусловно, была [80] невозможной. Как правильно отметил Рихтгофен: «Во все времена прямая связь на всем протяжении Центральной Азии могла поддерживаться лишь при том условии, чтобы над ее необъятной территорией господствовал один народ».[22]

Но в 550 г. этого условия не было. Такие исследователи, как Рихтгофен,[23] Юл[24] и Стейн,[25] сумевшие подойти к вопросу с экономико-географической точки зрения, уже давно утверждали, что Серинду надо искать в Восточном Туркестане, вероятнее всего в Хотане, так как в начале V в. там получило распространение шелководство, заимствованное у китайцев при очень своеобразных обстоятельствах, которые нам подробно описал Сюань Цзан (см. ниже, гл. 76). В самом деле, Туркестан вместе с Бактрией (Северный Афганистан) называли раньше «Серийской Индией». Своеобразные остатки высокой турфанской культуры, исследованные Франком,[26] вполне могут быть поставлены в связь с развитием торговли в западной части Таримской впадины и с увеличением в те времена богатства этого района благодаря шелководству.

Такое толкование представляется гораздо более приемлемым, чем рассмотренные выше, но его нельзя согласовать с сообщением Феофана Византийского, изложившего событие несколько иначе, чем Прокопий, но тоже как современник. Феофан совсем не упоминает о двух монахах, принесших ценнейший дар Византии, но приводит некоторые важные данные по истории страны, откуда были доставлены грены шелкопряда. Впрочем, расхождение между Феофаном и Прокопием не так уж существенно, как это может показаться с первого взгляда, ибо, несомненно, можно допустить, что при вторичном возвращении монахов из Серинды их сопровождал, возможно в качестве переводчика, упомянутый Феофаном перс, якобы тайно доставивший грены в выдолбленном посохе. Детали хитроумной тайной доставки грен не так важны, как сам этот факт, не вызывающий никаких сомнений.

Феофан сообщает нам, что та страна, которую Прокопий называет Сериндой, а сам он весьма неопределенно «Страной серов», то есть какой-то страной, где производили шелк, была подвластна сначала персам, затем эфталитам или белым гуннам и, наконец, тюркам. Эти исторические события и все, что о них рассказывают, можно отнести только к одной стране, а именно к той, которая будет рассмотрена в следующей главе — к Согдиане. Эта страна Двуречья находилась между реками Аму-Дарья и Сыр-Дарья, а ее столицей был Самарканд! Действительно, эта страна к середине VI в. в изобилии производила шелк, что будет доказано в следующей главе, и принадлежала сначала персам при шахе Фирузе (450—484), а затем, после его [81] поражения и гибели в бою, эфталитам и, наконец, тюркам. Итак, трудно представить себе большую согласованность фактов; поэтому даже Герман признает, что грены шелкопряда, вероятно, были доставлены в Византию из Согдианы.

Ведь Иордан также упоминает один раз о «серах», живущих неподалеку от Каспийского моря.[27] Следовательно, не остается, пожалуй, никаких сомнений относительно того, в какой стране два монаха Юстиниана точно изучили производство шелка и откуда они доставили императору грены шелкопряда: Сериндой была Согдиана, называвшаяся позднее Бухарой!

Теперь и Герман, отказавшись от своего прежнего предположения, что Сериндой был, вероятно, Цейлон, присоединяется также к этой гипотезе, о чем он письменно уведомил автора 16 марта 1944 г.

Даже через 1000 лет Бухара была главным поставщиком шелка на Руси, Так, в 1561 г. Павел Иовий писал, что «из этой страны московитам доставляется много шелковых одежд» (ab hac regione ad Moschovitas plurima vestis serica adducitur).[28]

Хронология описанных Прокопием событий установлена точно. Первый приезд монахов в Константинополь и их вторичный отъезд в Серинду Прокопий датирует 552 г. В первый раз монахи прожили в Серинде несколько лет, иначе они вряд ли сумели бы так основательно ознакомиться с шелководством, поэтому их приезд туда надо отнести примерно к 550 г. Покидая Серинду, монахи, очевидно, еще не собирались распространять шелководство в Византии. В противном случае они, разумеется, еще при первом отъезде захватили бы с собой грены шелкопряда. По всей вероятности, только оказавшись в Византии, монахи поняли, какая ценная тайна находилась в их руках. В этом случае повторное пребывание монахов в Серинде состоялось, видимо, в 553 г., а их вторичное возвращение в Византию, учитывая длительность путешествия в те времена, вряд ли можно датировать ранее чем 554 г.

Неожиданные историко-экономические последствия мирового значения, вызванные деятельностью монахов, сформулировал Рихтгофен: «Понятие трансконтинентальных шелковых дорог в последующие времена утратило свое значение».[29]

Позднее распространению шелководства из Византийской империи на Апеннинский и Пиренейский полуострова, где оно и доныне сохраняет свое значение, видимо, способствовали главным образом арабы. В Центральную и Северную Европу восточный шелк как товар проник, видимо, благодаря [82] посредничеству славян, хотя этот вопрос еще не совсем ясен. Во всяком случае, в могильниках Ютландии были найдены[30] относящиеся примерно к середине X в. ценные расшитые золотом и серебром шелковые ткани, которые могли быть доставлены только из Азии, а находящиеся в Гданьском костеле Марии тяжелые вышивки по шелку более позднего времени явно обнаруживают свое происхождение из областей, подчиненных арабам.[31]



Глава 75. Путешествие византийского посла Зимарха к тюркам на Алтай

(569—571 гг.)

В начале 4-го года правления Юстина в Византию прибыло тюркское посольство. Когда военная мощь и власть тюрок окрепли, жители Согдианы, подвластные прежде эфталитам, а ныне тюркам, обратились к кагану с просьбой направить к персам посольство, чтобы добиться разрешения ездившим туда согдийцам продавать шелк мидянам. Согласившись на их просьбу, Дизибул разрешил согдийцам самим направить посольство во главе с Маниахом. Тогда посольство отправилось к персидскому царю и попросило у него разрешения беспрепятственно вести торговлю шелком среди его подданных. Но царю персов было совсем нежелательно, чтобы согдийцы могли безнаказанно переходить границы его страны; поэтому свой ответ он перенес на ближайший день, а потом прибегал все к новым отсрочкам. Дело стало откладываться со дня на день, а согдийцы настойчиво требовали скорейшего ответа. Тогда Хосров созвал совет и начал совещаться. Но Катульф… посоветовал персидскому царю ни в коем случае не упускать шелка, а скупить его и, расплатившись, бросить затем в присутствии послов в огонь, чтобы никто не подумал, будто он поступает несправедливо или желает воспользоваться тюркским шелком. И действительно, шелк был сожжен, а огорченные послы возвратились к себе на родину.

Когда согдийцы сообщили результат Дизибулу, он приказал немедленно направить к персам другое посольство, которое постаралось бы снискать дружбу персов с его каганатом…

[Далее рассказывается о том, что персы, не желавшие вступать в переговоры о дружбе, большинство послов отравили, распустив, однако, слух, будто они погибли от жары.]

Воспользовавшись этим случаем, глава согдийцев Маниах стал уговаривать Дизибула, что тюркам было бы гораздо выгоднее поддерживать сношения с ромеями, искать их дружбы и вести с ними торговлю шелком, так как ромеи чаще других людей употребляют шелк; он сам охотно готов отправиться в это путешествие вместе с тюркским посольством, с тем чтобы на основе подобного соглашения ромеи и тюрки стали друзьями. Согласившись с этими доводами, Дизибул направил самого Маниаха и еще несколько человек послами к римскому императору, которому [84] они должны были наряду с лучшими пожеланиями и подарками, состоявшими из шелка немалой ценности, передать и письмо. Маниах взял письмо и пустился в дорогу.

Он проделал длинный путь, прошел много стран, крутые покрытые снегом горы, равнины, леса, болота и реки, перевалил Кавказ и наконец достиг Византии, где его отвели во дворец к императору. Последний повел переговоры именно так, как обычно принято между дружественными народами, передал письмо и подарки тем, кому надлежало этим ведать, и высказал пожелание, чтобы труд, затраченный на столь дальнее странствие, не оказался тщетным. Ознакомившись с помощью переводчика с написанным скифской грамотой письмом, император весьма благосклонно обратился к посольству. Он осведомился у послов относительно организации власти у тюрок и их местожительстве. Послы ответили, что у них существует четыре управления (ἡγεμονίας), но верховная власть над всем народом принадлежит только одному Дизибулу. Затем послы сказали, что эфталиты завоеваны тюрками и должны платить дань. «Значит, — сказал император, — власть эфталитов была вами полностью свергнута?» Послы подтвердили это. Император спросил: «Живут ли эфталиты в городах или рассеяны по деревням?» — «Эфталиты — городское племя, повелитель». — «Отсюда явствует, что вы теперь хозяева тех городов, которые принадлежали эфталитам?» — «Дело обстоит именно так, император», — ответили послы. «Так сообщите нам еще, какое количество аваров уклонилось от подчинения вашему государству и осталась ли какая-нибудь их часть еще подвластной вам?» — «Некоторые авары все еще подчиняются нашей власти. Отошло же от нас, я полагаю, около 20 000 человек». Наконец, послы перечислили императору покоренные тюрками народы и просили его, чтобы между ромеями и тюрками было установлено соглашение о мире и военном союзе. Послы добавили, что они охотно готовы сражаться против всех, кто будет враждебен римской власти и вторгнется в пределы империи. Таким образом, народ тюрок стал дружествен ромеям…

Когда тюрки, называвшиеся прежде саками, прислали посольство с предложением о мире, Юстин решил тоже направить к ним послов. Приготовиться к этому он повелел киликийцу Зимарху, бывшему тогда стратигом восточных городов. Запасшись всем, что требовалось для длительного путешествия, Зимарх выступил из Византии в конце 4-го года правления императора Юстина, во втором индикте, в начале месяца, называемого по-латински августом, и вместе с Маниахом и его спутниками пустился в путь.

После длившегося много дней путешествия Зимарх и его спутники прибыли в Страну согдийцев. Сойдя с коней, они увидели перед собой несколько присланных туда тюрок, которые предлагали купить у них железо… [Следует описание местных железных [85] рудников и церемонии заклинания против злых духов.] Когда все это было закончено, послы, сопровождаемые теми, на ком лежала эта обязанность, отправились в путь к тому месту, где пребывал хан, на горе, называемой у них Эктеле [Алтай], что значит «Золотая гора». Там в котловине находилась тогда ставка Дизибула. По прибытии туда послов сразу провели к хану. Он сидел в своей палатке на кресле, к которому были приделаны два колеса, чтобы в случае необходимости его могла везти лошадь. Послы приветствовали хана и, согласно обычаю, разложили подарки, которые приняли назначенные на то лица. Тогда Зимарх сказал: «О властелин такого множества народов, так как ты почитаешь ромеев и их дела тебя занимают, то их великий император повелел мне за него пожелать тебе, чтобы счастье всегда сопутствовало тебе и благосклонной была к тебе судьба… Будьте же и вы исполнены подобным же расположением к нам!»

После произнесения Зимархом этой речи Дизибул ответствовал в подобном же духе. Затем они удалились на трапезу и остаток дня провели, развлекаясь, в той же палатке. Та палатка, однако, была обита шелковыми обоями и весьма искусно раскрашена разноцветными красками. Послам поднесли вино, изготовленное, однако, не из винограда, ибо в их стране виноград не родится и тюрки к подобному напитку не привычны, а другой вид варварского питья, похожий на виноградный сок, который подают для угощения; угостившись этим напитком, они затем вернулись в свои покои.

На следующий день они также собрались в другой палатке, украшенной подобными же шелковыми обоями и где можно было увидеть разного рода изображения. Сам же Дизибул сидел на ложе, сделанном из чистого золота, а посреди покоев стояли урны, сосуды для воды и бочки — все золотые. После новой совместной трапезы, поговорив за напитками и послушав, как подобало сотрапезникам, они разошлись.

На следующий день они собрались в другой палатке, в которой стояли позолоченные деревянные колонны. Ложе тоже было золотое и поддерживалось четырьмя золотыми павлинами. На площади того места, где происходили сборища, были расставлены повозки, на которых лежало много серебряной утвари, метательных дисков и копий, а также в большом количестве золотые изваяния животных, красотой и вкусом не уступавшие нашим произведениям искусства. Так велико было богатство правителя тюрок.

Во время пребывания там Зимарха и его спутников Дизибул изъявил желание, чтобы Зимарх вместе с 20 обслуживающими посла спутниками сопровождал его в военном походе против персов, остальные же члены ромейского посольства тем временем должны были ждать возвращения Зимарха в Стране холиатов [86] [хвалисов[1]]. Перед их отъездом Дизибул вручил им подарки и затем отпустил. Зимарху Дизибул подарил также наложницу, захваченную в плен у киргизов. Так сопровождал Зимарх Дизибула в походе против персов.

На пути они сделали остановку в местности, называемой Талас… [Следует описание встречи Дизибула с персидским послом и продолжения похода.]… Призвав к себе Зимарха и его спутников, Дизибул заверил их в своем расположении к ромеям и затем разрешил им вернуться на родину. Вместе с ними Дизибул отправил к ромеям нового посла, ибо вышеупомянутый Маниах умер. Этого посла звали Тагма…

Когда до соседних с тюрками племен дошел слух, что прибыли ромейские посланцы и что вместе с тюркскими послами они возвращаются в Византию, эгемон страны стал умолять Дизибула разрешить и ему послать с ними своих послов для обозрения Ромейского государства. Дизибул разрешил ему это сделать. Но когда того же стали просить и эгемоны других племен, Дизибул отказал всем, кроме эгемона холиатов. Ромен разрешили ему присоединиться к ним.

Проделав немалую часть пути, послы переправились через реку Ойх (Ώήχ) и подошли к огромному и широкому морю [Аральское море]. Здесь Зимарх пробыл три дня, а Георгия послал вперед, поручив ему спешно доставить краткое письмо, уведомлявшее императора о возвращении послов от тюрок. Георгий вместе с 12 тюрками избрал кратчайший путь в Византию через пустынный и безводный край; Зимарх же проделал в течение 12 дней путь по песчаной местности вдоль моря, миновал глубокие ущелья и достиг не только берегов реки Ик (Ἴχ) [то есть Эмба], но и реки Дайк [Урал], через болота снова вышел к Атилю [Волга], а затем к уйгурам, которые предупредили ромеев, что на реке Кофен [Кубань] в густо поросших деревьями местах 4000 персов устроили засаду с целью захватить в плен послов, когда они будут проходить мимо.

Вождь уйгуров, правивший там от имени Дизибула, наполнил бурдюки водой и передал их Зимарху и его спутникам, чтобы в дороге через пустыни они были обеспечены питьем. Послы нашли озеро и, перебравшись через большое болото, пришли к тем озерам, в которые, не смешиваясь, впадает река Кофен. Отсюда они послали вперед лазутчиков выяснить, верно ли, что персы устроили засаду. Обойдя всю местность, лазутчики донесли, что никого не видели. Тем не менее послы ускорили переход в страну Аланию [Осетия], продвигаясь с большим опасением, так как страшились племени оромошей. [87]

Прибыв в Страну аланов, послы вместе с тюрками посетили правителя Сародия, который благосклонно и дружественно принял Зимарха и его спутников, однако тюркским послам разрешил предстать перед собой только после того, как они снимут оружие… Сародий не советовал Зимарху ехать через Страну миндимианов [миссимианов, в Мамисонской долине], так как близ Свании [на Кавказе, западнее реки Риони] персы устроили засаду; он считал более благоразумным возвращаться послам домой по так называемой Даринской дороге [Дариан]. Узнав об этом, Зимарх послал 10 навьюченных шелком лошадей через страну миндимианов, чтобы ввести персов в заблуждение, будто шелк только послан вперед и сами они идут тем же путем, из чего персы могли бы заключить, что и Зимарх будет там па следующий день. И те действительно отправились в путь. Зимарх же прошел в Апсилию [Апсили в Мингрелии] через Дарин, оставив страну миндимианов по левую сторону, ибо имелось подозрение, что персы собирались его там преследовать. Зимарх прибыл в Рогаторий, оттуда дошел до Черного моря и на судах прибыл в Фазис [Риони] и далее в Трапезунд. Отсюда Зимарх на казенных почтовых лошадях поехал к императору в Византию и доложил ему обо всем. Здесь кончилось посольство Зимарха к тюркам и его возвращение на родину.[2]

* * *

Юстин отправил к тюркам послом Зимарха, коему тюрки оказали блестящий прием. Чрезвычайно дружественно принятый тюрками, Зимарх затем вернулся в Византию.[3]

* * *

Какую бы огромную ценность ни представляло для жителей Восточной Римской империи рассмотренное в предшествующей главе введение шелководства в их собственной стране, все же нельзя не признать, что, естественно, потребовалось еще очень много времени, прежде чем начатое производство щелка хоть мало-мальски обеспечило удовлетворение потребностей. Это тем более верно, что кормом для шелкопряда служили только листья тутового дерева Morus nigra, а более подходящий для этой цели вид шелковицы Morus [88] alba распространился в Европе только в XIII в. Правда, в Сирии, на острове Кос и кое-где в других местах вскоре начали производить шелк, однако зависимость от его ввоза все еще была значительной. Торговая монополия Ирана уже не была такой обременительной, как прежде, но ощущалась еще достаточно тяжело. Правда, с 562 г. между Византией и Ираном воцарился мир, но отношения всегда оставались напряженными и уже в 571 г. между обеими державами развязались новые затяжные военные столкновения. И вот, вскоре после смерти императора Юстиниана (14 ноября 565 г.) опять совсем неожиданно представился случай избавиться от торгового посредничества Ирана.

Дело в том, что севернее Ирана совсем нежданно-негаданно возникло огромное государство тюрок, столь же обширное, сколько и недолговечное. Подобно тому как в XIII и XIV вв. чуть ли не за одну ночь вырастали гигантские монгольские державы Чингисхана и Тимур-ленга, так и вождь одной тюркской орды — тукюэ — создал с 553 г. в Центральной Азии огромную державу, которая одно время простиралась от Кавказа и Азовского моря до Тихого океана, в районе современного Владивостока, и от Великой Китайской стены, переходя далеко за северные границы Байкала, до реки Витим. Клапрот полагает, что «Центральная Азия почти целиком была им [тукюэ] подвластна».[4] Имя основателя и властителя этой державы сообщается по-разному: Дизибул, Сизабул, Силзибул и т.д. Штейн называет его Истэми.[5] Этот могущественный завоеватель правил с 553 по 572 г. Империя Дизибула только немногим его пережила; уже в 581 г. она распалась на четыре государства диадохов, которые в течение последующих 50 лет стали легкой добычей Китая, быстро поднимавшегося тогда вновь до положения мощной державы.

И вот, под влиянием определенных экономических и политических событий, обстоятельно излагаемых в отчете Менандра, упомянутый тюркский каган Дизибул задумал установить дружественные отношения с тогдашним правителем Восточной Римской империи Юстином II (565—578).[6] Если толчок к такому политическому шагу и дали экономические условия в подвластной тогда тюркам Согдиане, то главную роль, несомненно, сыграли политические соображения. Случилось так, что незадолго перед тем Дизибул завоевал аваров, обитавших раньше в Центральной Азии, а в ту пору живших между Волгой и Доном, и завладел их страной. В результате подавляющее большинство аваров устремилось в Европу, в истории которой [89] впоследствии, с VIII по X в., этому народу суждено было сыграть такую большую роль. С разрешения император а Юстиниана авары осели в Паннонии, но оказались соседями весьма беспокойными и опасными из-за грабительских набегов. Уже в 562 г., следовательно еще при жизни Юстиниана, Дизибул снарядил в Византию первое посольство, возглавлявшееся Аскелем,[7] который, вероятно, был наместником одной из западных провинций каганата Дизибула. За первым контактом между тюрками и византийцами последовал в 568 г. второй, поводом для которого в значительной мере послужило желание согдийцев расширить сбыт своего шелка. Поэтому и руководство вторым посольством было возложено также на знатного согдийца Маниаха. Политические соображения и надежда получить новый источник снабжения шелком побудили императора Юстина оказать тюркскому посольству чрезвычайно хороший прием. При этом он весьма предусмотрительно не преминул сообщить послам, что в его империи тоже умеют изготовлять шелк и, следовательно, в состоянии противостоять непомерным запросам при установлении цен. Прежде чем связать себя твердыми обязательствами, Юстин, очевидно, хотел собрать более точные сведения о новых друзьях, относительно которых раньше он вряд ли многое знал. С этой целью он решил в свою очередь направить посольство к тюркскому кагану. Во главе этого посольства, которое должно было совместно с тюрками отправиться на их родину, был поставлен тогдашний Magister militum per Orientera [стратиг Востока. — Ред.] Зимарх, выходец из Киликии, еще с юношеских лет, видимо, связанный дружбой с императором Юстином.[8]

Обилие шелка в Согдиане, давшее толчок к политическим переговорам, служит лучшим доказательством того, что нам не приходится искать слишком далеко, чтобы решить проблему о нахождении Серинды, которой была посвящена предыдущая глава. Ответ на вопрос, чем же объясняется обилие шелка в Согдиане, не может вызвать сомнений: только собственным производством! В тех областях, где занимаются посреднической торговлей, почти никогда не бывает товарных излишков, так как там торговый оборот жестко определяется спросом и предложением. Посредникам не так-то просто закупать какой-либо товар в большем количестве, чем обусловлено шансами на его сбыт. Затоваривание наблюдается почти исключительно в производящих странах!

Не считаясь с этим фактом, Штейн выдвинул странную гипотезу для объяснения имевшихся тогда в Согдиане излишков шелка. Он утверждает, что Согдиана в ту пору, вероятно, «попала в косвенную зависимость от китайцев». Мало того, Штейн заимствует совершенно фантастическую гипотезу француза Каэна, когда пишет следующее: «Китайские императоры, на чьей службе состояли тюрки, обычно платили жалованье этим наемным войскам шелком, потребности в котором были у них, разумеется, ограничены. Согдийцы, возможно, и получали в большом количестве шелк от этих тюрок».[9] [90]

Вот что говорится по этому вопросу в малонадежном труде Каэна: «Путь шелка ясно обозначен. Тюрки получали драгоценную ткань на китайских границах как жалованье за ведение войн или, рассорившись со своими хозяевами, отнимали ее силой и грабили «знаменитую нацию». Большую часть этого шелка тюрки предоставляли своим союзникам и чужеземным подданным, а некоторую долю Сугдаку (Согдиане) в Трансоксании и Хорасану, а те стремились сбыть его на западе, в римском Дацине, по дороге через Иран».[10]

С экономической, да и с любой другой точки зрения это объяснение представляется сущим вздором! Гипотеза о вознаграждении наемников шелком, усвоенная, к сожалению, Штейном в его прекрасном во всех других отношениях труде, видимо, была просто выдумкой Каэна, к тому же высказанной только в виде предположения. Вот что сказано по этому поводу у Каэна: «Не расплачивались ли они [китайские императоры] со своими солдатами красивыми кусками шелка?»[11]

В такое время, когда государство тюрок было мощной воинственной державой, а Китай — ослабленной, раздираемой внутренними распрями страной, поступать наемниками на службу к китайским императорам могло, вероятно, только ничтожное число тюрок. И уж эти-то наемники, безусловно, стали бы принимать шелк в качестве жалованья лишь до тех пор, пока могли рассчитывать на его продажу с большой для себя выгодой! Объяснять появление излишков шелка в Согдиане такой гипотезой — вероятно, никогда не производившейся выплатой жалованья шелком — просто наивно. Некоторый избыток шелка, возникший якобы благодаря подобным вознаграждениям, мог бы в крайнем случае временно дать о себе знать только в расположенных поблизости к Китаю пограничных областях, но уж никак не перекинулся бы в самые отдаленные от этой страны земли, соседствующие с Ираном!

Эта гипотеза так же неосновательна, как и предположение Штейна относительно якобы существовавшей в то время косвенной зависимости Согдианы от Китая. Правда, после 630 г. Согдиана подпала под власть Китая, но около середины VI в. она еще никакого отношения к нему не имела. Да и независимо от этого, как мог вообще благодаря тюркам образоваться избыток шелка в Согдиане? Могли ли согдийцы приобретать у тюрок чужой шелк в большем количестве, чем они были в состоянии сбыть где-либо в другом месте? И с каких это пор так повелось, чтобы покупатель сначала скупал у продавца в неограниченном количестве какой-нибудь товар, а затем просил, чтобы тот организовал сбыт? Все это совершенно неправдоподобные гипотезы! Неизмеримо проще и естественнее объяснение, согласно которому сама Согдиана производила слишком много шелка и в то время старалась при помощи своих хозяев-тюрок найти сбыт для излишков продукции.

Штейн, несомненно, допускает ошибку и в определении конечного пункта путешествия византийского посла Зимарха. Он полагает, что ставка тюркского [91] кагана, которую посетил Зимарх, находилась на Тянь-Шане, «между реками Текес и Юлдус».[12] Между тем Менандр определенно и вполне правдоподобно указывает, что гора, где находилась ставка, называлась Эктеле, то есть Золотая гора. Этим названием всегда обозначался только Алтай, а не Тянь-Шань, где, вероятно, также никогда не добывалось золота. Итак, ставка Дизибула, очевидно, находилась на севере, а не на юге от Джунгарских Ворот. Позднее резиденция кагана была переведена в Таласс, близ нынешнего Джамбула, следовательно, в современный Казахстан на западных отрогах Киргизского хребта. Однако с политической точки зрения это перемещение резиденции кагана из центра державы на периферию было ошибкой и, как отметил Рихтгофен, могло немало способствовать последовавшему вскоре распаду и без того лишь слабо спаянной гигантской державы Дизибула.[13] Во всяком случае, резиденция Дизибула могла находиться только в районе Алтая. Это единодушно подчеркивали еще более ранние исследователи.[14]

Нам неизвестно, какой путь избрало посольство, выехав из Константинополя в августе 569 г. Но, по всей вероятности, оно в основном прошло теми же местами, которыми в 571 г. возвращалось на родину. Видимо, маршрут был примерно таким: от Трапезунда (Трабзон) к реке Риони, через Кавказский хребет к Кубани, затем вдоль северных берегов Каспийского и Аральского морей к Сыр-Дарье и, после заезда в Согдиану, — на Алтай. Очевидно, посольство прибыло туда летом, ибо тюрок оно застало расположившихся лагерем в палатках. Значит, в дороге посольство где-нибудь перезимовало.

В последующие века путь из Константинополя проходил севернее — Азовским морем, по низовьям Дона и по Волге к Каспийскому морю, по древней торговой дороге, проложенной еще до нашей эры, о чем свидетельствуют найденные в северной части западного Тянь-Шаня боспорские монеты, относящиеся примерно к 400 г. до н.э.,[15] а также обнаруженные при раскопках в Дунбэе (Маньчжурия) три монеты Адриана, ныне хранящиеся в Харбинском музее.[16] Ездили ли по этой дороге уже в греко-римское время также сами купцы или туда попадали только их товары и монеты, установить невозможно. Во всяком случае, эта трасса еще тогда, видимо, давно заброшенная, во времена Зимарха была неизвестной или непроходимой. Иначе непонятно, почему предпочтение было отдано более длинному, тяжелому и опасному маршруту. Ведь персы, которым, разумеется, было крайне нежелательно установление связей между византийцами и тюрками, устраивали засады возвращавшемуся на родину посольству Зимарха как на Кубани, [92] так и на Кавказе, и избежать их послу удалось только благодаря своевременному предупреждению!

Попытка императора Юстина открыть новые источники снабжения шелком и приобрести новых союзников к практическим результатам не привела. Правда, в Константинополе тогда возникла тюркская колония,[17] а в последующие годы к тюркам еще неоднократно направлялись византийские посольства. Так, в 571—575 гг. у них побывали посольства, возглавлявшиеся Евтихием, Иродианом и Павлом Киликийцем. Последнее посольство, прибывшее к тюркам в 580 г., возглавлялось Валентином. Однако ему тогдашний тюркский каган Тардухан, сын умершего в 572 г. Дизибула, оказал такой плохой прием, что всякие дальнейшие сношения прекратились.[18] К тому же с установлением дружественных отношений между тюрками и персами эти связи стали для Византии совершенно бесполезными. В довершение всего начавшийся с 581 г. распад державы Дизибула и внезапное возрождение политической мощи Китая при Суйской династии (581—619) направили ход политических событий по совершенно новому руслу.

Огромная держава Дизибула, ослабленная и распавшаяся из-за междоусобиц и крайне неудачно воевавшая с Китаем в 583 г., уже в 586 г. была вынуждена подчиниться китайскому владычеству.[19] Китай, дотоле раздробленный и расчлененный на многочисленные государства, в 589 г., при императоре Вэнь-ди (581—604), после длившегося свыше 400 лет упадка вновь восстановил свое государственное единство[20] и необычайно быстро превратился в самую могущественную империю Азии (см. гл. 78), власть которой простиралась до самого Каспийского моря. Византия теперь могла бы свободно покрывать свою потребность в шелке непосредственно из страны, являвшейся главным его производителем. Но как раз к этому времени Византия благодаря развитию собственного шелководства становилась все более независимой от зарубежных стран. Она, наконец, избавилась и от своей самой опасной соперницы, после того как в 636—642 гг. нашествие победоносных сарацин сокрушило Иранскую империю Сасанидов.

Итак, результат грандиозного самого по себе путешествия Зимарха практически почти свелся к нулю. Но с исторической точки зрения особый интерес все же вызывает тот факт, что в 569 г. византийский император завязал дружественные отношения с народом, который через 884 года принес гибель его великой империи.



Глава 76. Вторичное открытие Тайваня китайцами

(около 608 г.)

В первый год Да-е [605 г.] правления династии Суй капитан корабля Хэ-мань и некоторые другие китайцы той же профессии сообщили следующее: «Если смотреть вдаль на восток, то, как только прояснится небо и море станет спокойным, можно заметить туман и дым над населенными городами». В это время император Ян-ди[1] приказал военному советнику Чу Гуаню отправиться в плавание по морям и высматривать неведомые страны. Чу Гуань вспомнил сообщение Хэ-маня и взял с собой этого моряка. Они вместе прибыли в царство Люцю. Понять разговорный язык жителей они не могли и, захватив с собой одного туземца, вернулись в Китай.

На следующий год Чу Гуань получил приказ вернуться в Люцю и побудить властителя страны посетить императора для принесения присяги на верность, что, однако, царь Голатоу отказался исполнить...

Император приказал Чэн Лину собрать войска и повести их против царя, отказавшего ему в повиновении. Чэн Лин выступил из Юнъаня, проплыл по морю и высадился на небольшом острове Гохуа, затем продолжил свое плавание на восток, стал на два дня на якорь возле островка Юаньпэй и на следующий день прибыл в царство Люцю.

Китайские войска стремительно атаковали солдат этого царства, перебили их и, проникнув до самого города, где была резиденция царя, подожгли дворец и дома, захватили в плен несколько тысяч мужчин и женщин, а затем снова сели на свои корабли. С тех пор всякие связи со страной Люцю прекратились.[2]

* * *

Только в редких случаях узнаем мы из древнейших летописей, когда и при каких обстоятельствах удавалось совершать какие-нибудь второстепенные географические открытия. Случайно в одной китайской летописи содержится описание такого открытия острова Тайвань. Этот отчет, не имеющий в остальном большого значения, заслуживает особого внимания. Во-первых, [94] в нем определенно подчеркивается, что по приказу императора надлежало «высматривать неведомые страны»; во-вторых, он дает описание китайских плаваний по ранее неизвестным морям. То, что жителей вновь открытой, страны, очевидно, немедленно принуждали присягать на верность китайскому императору, вполне соответствовало тогдашним представлениям китайцев, согласно которым правивший ими император был верховным повелителем мира и «властителем всего человечества».[3] Нам предстоит еще, рассматривая события XIII в., столкнуться со своеобразными примерами такой концепции (см. т. III, гл. 119).

В заморских странах китайцы вели войны только случайно. Тем более примечательна поэтому успешная заморская экспедиция, предпринятая против «отказавшего в повиновении» правителя Тайваня и увенчавшаяся быстрой и полной победой китайцев. По данным Клапрота, этот поход против Тайваня состоялся в 610 г.[4]

В отчете Ma Туань-линя завоеванная островная страна называется Люцю. Китайцы, не произнося букву «р» и всегда заменяя ее буквой «л», теперь называют так острова Рюкю, длинной цепью протянувшиеся между Тайванем и Японией. Однако прежде, вплоть до Минской эпохи (1368—1644), Люцю назывался сам остров Тайвань. На этот факт особое внимание обратил д'Эрве де Сен-Дени, переводчик Ma Туань-линя.[5] Итак, Тайвань был открыт китайцами только около 608 г.

Однако к сказанному следует добавить еще несколько слов. Тайвань находится на небольшом расстоянии от материка. Трудно поверить, чтобы этот остров вплоть до 600 г. н.э. мог оставаться совершенно неизвестным китайцам, тем более что мореплавание, хотя и осуществляемое преимущественно из южных гаваней, временами, особенно в I в. н.э. (см. т. I, гл. 44 и 58), было уже довольно хорошо развито в Китае. Филиппины, почти наверное, были известны древним китайским мореходам (см. т. I, гл. 58). Представляется несомненным, что они в те времена уже знали кое-что и о Тайване, ибо главное течение Великого океана Куро-Сиво (см. гл. 85), беря начало у Филиппин, проходит затем как раз между Тайванем и островами Рюкю.

Еще в течение VII в., когда необычайно возросла политическая мощь Китая (см. гл. 78 и 81), судоходство в водах, омывающих Тайвань, должно было сильно оживиться. Во всяком случае, во времена китайского путешественника И Цзина, деятельность которого протекала в три последних десятилетия VII в. (см. гл. 69), положение вещей было таково, что Такакусу, современный издатель И Цзина, мог заявить следующее: «Во времена И Цзина [95] между Ираном, Индией, Малайскими островами и Китаем существовало регулярное судоходство».[6]

Итак, восстановилось положение, подобное тому, которое существовало в I и II вв. н.э. Трудно себе представить, чтобы Тайвань, расположенный на главном морском пути, мог быть открыт китайцами только в начале VII в.

Поэтому автор полагает, что в 605 г. произошло, вероятно, только вторичное открытие страны, мало привлекавшей внимание. Сведения о ней, возможно, были утрачены в те столетия, когда наблюдался упадок морского судоходства в Китае. Подтвердить справедливость этой гипотезы не представляется возможным.



Глава 77. Путешествие Сюань Цзана по Центральной Азии и Индии

(629—645 гг.)

(Том II, стр. 64-71.) …Железными Воротами называют узкое ущелье между двумя параллельными горными цепями, которые справа и слева поднимаются до необычайной высоты. Между ними над пропастями проходит тропа. Горы образуют по обе стороны высокие каменные стены, цветом подобные железу. Там сделали кованную железом дверь с двумя створками, на которые подвесили железные колокольчики. Так как пройти этим проходом трудно и он очень хорошо охраняется, то ему и дали указанное название… К востоку от этого озера Сюань Цзан вступил в леса и ущелья огромных гор и, пройдя приблизительно 200 ли,[1] прибыл в царство Иланьнабофато [Хираньяпаравата]. Это царство достигает свыше 3000 ли в окружности. Окружность столицы составляет более 20 ли. К северу поблизости течет река Цзиньцзя [Ганг]. Земля эта родит в изобилии хлебные злаки, цветы и фрукты. Климат умеренный, обычаи просты и пристойны. Здесь более 10 монастырей, насчитывающих свыше 4000 монахов, большинство которых следует учению школы Чаньляна, исповедующей «Малую колесницу». Сверх того, здесь насчитывается около 20 храмов, в которых совместно проживают приверженцы сект различных исповеданий.

Недавно соседний царь сверг с престола властителя этого царства, передал его столицу монашеской общине и построил там два монастыря, в каждом из которых насчитывается почти до 1000 монахов. Эти монахи следуют школе Чуицзиу [Сарвастивады], примыкающей к «Малой колеснице».

Возле этой столицы, совсем рядом с Гангом, возвышается гора Иланьня [Хиранья], из которой поднимаются вверх, затемняя солнце и луну, облака испарений и тумана. С незапамятных времен на эту гору приходили один за другим святые отшельники и мудрецы, чтобы найти здесь успокоение своей душе. Теперь там стоит храм, где следуют правилам, которым научились у них. Когда-то на этой горе жил также Юлай [Татхагата] и разъяснял там в честь богов Великий закон. Южнее столицы стоит ступа.[2] [97] На этом месте Юлай в течение трех месяцев разъяснял закон в честь богов.

К югу от Ганга на западной границе царства можно подойти к небольшой горе с двумя вершинами, достигающими необычайной высоты. Здесь некогда в течение трех месяцев жил отшельником Будда и обуздал демона Бокуло [Вакула]. На юго-западном склоне горы в глубине пещеры на широком камне видны следы, которые оставил сидевший там Будда; глубина следов около 1 дюйма, длина — 5 футов 2 дюйма и ширина 2 фута 1 дюйм. Над этими следами воздвигли ступу. Дальше к югу на камне видны следы кувшина, который там ставил Будда…

К западу от этого места есть 6 или 7 горячих источников с необычайно теплой водой.

На юге царство ограничено высокими горами. В растущих на этих горах лесах водится множество диких слонов необычайно больших размеров.

Покинув это царство, Сюань Цзан остановился по пути на южном берегу Ганга и, пройдя приблизительно 300 ли, достиг царства Ченьдо [Чампа]…

(Том II, стр. 169-172.) Покинув это царство [Махьяварапура], Сюань Цзан снова пришел в царство Цючжоло [Гуджара] и направился на север. Пройдя 1900 ли по безлюдным равнинам и страшным пустыням, он переправился через широкую реку Синьту [Инд] и прибыл в одноименное царство.

Это царство достигает приблизительно 7000 ли в окружности; столица, по имени Бичаньбопуло [Витшавапура?], достигает более 30 ли в окружности. Земля здесь хорошо подходит для выращивания хлебных злаков, родит в изобилии просо и пшеницу, и здесь добывают также золото, серебро и медь. В стране занимаются разведением крупного рогатого скота, баранов, верблюдов, мулов и т.д. Верблюды низкорослые и только одногорбые. Добывают там в большом количестве красную, как киноварь, соль, а также белую, черную каменную соль и т.д. Народы, живущие дальше, и чужеземцы употребляют эту соль как лекарство. Жители от природы суровы и жестоки, но в душе просты и справедливы. Между собой они часто ссорятся, бранясь и затевая драки, очень склонны к сквернословию и клевете. Они исследуют природу, не стремясь, однако, к большим знаниям, и глубоко чтут закон Будды. Там насчитывается сотни две монастырей, монахи которых, числом приблизительно до 10 000, исповедуют учение школы Ченлянпу [Самматья], примыкающей к «Малой колеснице». Эти монахи в большинстве ленивы и склонны к распутству. Кто из них охвачен рьяным усердием и предан мудрости, уединяется и живет в горах или в лесах. Там днем и ночью эти отшельники проявляют неутомимое усердие; многие из них снискивают священный плод Будды [звание архата]. [98] В стране насчитывается около 30 языческих храмов. В них живут, смешавшись между собой, приверженцы сект различных вероисповеданий. Царь страны принадлежит к касте Сюдоло [шудра]; он справедлив по натуре и чтит закон Будды… Великий алохань [архат] Упоцюто [Упагупта] часто посещал это царство и разъяснял закон, просвещая и наставляя людей па путь истинный. В тех местах, где он побывал, всюду строили монастыри и воздвигали ступы, чтобы так отметить оставленные им следы.

На берегу реки Синту, на изобилующих прудами и болотами землях протяжением в 1000 ли, поселилось огромное количество семейств. Эти люди дики по природе и, кроме убийств и резни, не знают никаких других занятий. Они живут разведением крупного рогатого скота и не признают никаких хозяев. Мужчины бреют бороды, а женщины волосы на голове, и все независимо от общественного положения носят монашеское одеяние… Покинув эту страну, Сюань Цзан прошел около 900 ли в восточном направлении, переправился через восточный рукав Инда и прибыл в царство Мулосаньпулу [Мултан]…

После того как Сюань Цзан покинул это царство [Яркенд], он перешел на востоке высокие горные перевалы и пересек долины. Пройдя около 600 ли, Сюань Цзан пришел в царство Чжусатана [Хотан].

Царство Чжусатана достигает около 4000 ли в окружности. Больше половины страны — лишь безводная пустыня, и пахотной земли здесь совсем мало. Земля эта пригодна для выращивания хлебных злаков и родит в изобилии всевозможные фрукты. В этой стране вырабатывают ковры, войлок высокого качества и легкие шелка искусной выделки. Еще добывают здесь белый и черный нефрит. Климат приятный и мягкий, но случаются сильные бури, несущие столбы пыли. Обычаи проникнуты пристойностью и справедливостью. Жители мягки по природе и почтительны, они любят заниматься науками и славятся своим мастерством и прилежанием. Народ живет зажиточно, предается развлечениям и доволен своей участью. В этой стране очень ценят музыку и любят песни и танцы. Лишь немногие носят льняные одежды или звериные шкуры, большинство же одевается в легкие шелка и белые платки. Обращение здесь весьма учтивое, а обычаи регулируются предписаниями закона. Их письмена сходны с индийскими. Формы последних несколько изменены, и в них внесены некоторые несущественные поправки. Говорят здесь на языке, отличном от языков других стран; закон Будды высоко почитается. Там насчитывается около сотни монастырей, в которых живет 5000 монахов, исповедующих учение «Большой колесницы». Царь страны храбрый и воинственный и высоко чтит и уважает закон Будды. Он похваляется, что ведет свое происхождение от бога Би Ша-мыня [Вайшраваны]. [99]

Некогда страна была пустынна и необитаема. Там поселился бог Би Ша-мынь. Когда старшому сыну царя Вую [Ашока] вырвали глаза в царстве Тачашило [Таксила], разгневанный царь-отец послал туда своего министра с приказом переселить людей из знатных семейств на север в пустынную долину, что лежит по ту сторону покрытых снегом гор. Изгнанные таким образом люди дошли до западных границ этой страны, назначили одного из своих родовых вождей верховным правителем и присвоили ему титул царя. В то время в восточной части той же страны жил в изгнании сын императора Восточной страны [Китай]. Подвластные ему жители возвели его во время состязаний в самый высокий ранг, и он также присвоил себе титул царя…

В 50-60 ли южнее столицы стоит построенный супругой первого царя страны монастырь, называемый Люшисянцзялань. Никогда в той страна не знали ни тутовых деревьев, ни шелкопрядов. Услышав, что Восточная страна обладает ими, царь направил туда посланца с поручением добыть их. Однако в те времена властитель Восточной страны хранил их в тайне и никому не давал, а также строжайше запретил пограничным стражам пропускать за пределы страны семена тутового дерева и грены шелкопряда. Тогда царь Хотана в самых смиренных и почтительных выражениях стал просить руки китайской принцессы. Властитель Восточной страны, благосклонно настроенный к народам дальних стран, немедленно дал согласие на это предложение. Между тем царь Хотана приказал послу отправиться к его невесте и передать ей следующее: «Скажи принцессе Восточной империи так: наша страна никогда не располагала собственным шелком. Поэтому ты должна привезти с собой сюда семена тутового дерева и грены шелкопряда. Тем самым ты обеспечишь себя драгоценными одеждами».

Услышав эти слова, принцесса тайно раздобыла семена тутового дерева, а также грены шелкопряда и спрятала их в ватной подбивке своей шляпы. Когда она прибыла на границу, начальник стражи обыскал все, кроме головного убора принцессы, который он не осмелился осматривать. Вскоре затем принцесса прибыла в царство Хотан и остановилась в той части страны, где стоит монастырь Люшисянцзялань. Принцессу встретила большая свита и проводила ее в царский дворец. На том месте принцесса оставила грены шелкопряда и семена тутового дерева. С наступлением весны были посеяны семена тутового дерева, а когда пришло время вывестись шелковичным червям, для их кормления собрали листья… Тогда царица приказала высечь на камне закон, который гласил: «Воспрещается убивать шелковичных червей. Когда все бабочки шелкопряда разлетятся, тогда пусть приступают к обработке коконов. Кто нарушит этот закон, тот лишится помощи богов». В то же время царица распорядилась [100] построить монастырь в честь богов. В этом царстве можно еще видеть несколько высохших пней тутовых деревьев, появившихся будто бы из тех первых ростков.[3]

Вот почему царство это располагает ныне шелкопрядами, и никто не отважится умертвить ни одного из них. Кто украдет у другого шелк, тому воспрещается разводить шелкопрядов…

К западу от долины Бимо [Бхима] Сюань Цзан пришел в пустыню и, пройдя 200 ли, достиг города Ниян. Город этот достигает 3-4 ли в окружности и лежит посреди большого болота. В этой заболоченной местности так жарко и сыро, что продвигаться по ней приходится с большим трудом. Она покрыта густыми зарослями тростника и диких растений, и нет там ни дорог, ни троп. Пользоваться можно только той дорогой, которая ведет в город. Поэтому путники никак не могут миновать города. Царь Хотана оставил там пограничные знаки своего восточного рубежа.

Покинув эту страну, Сюань Цзан направился на восток и пришел в большую пустыню с зыбучими песками. Пески расстилаются на необозримое пространство; по прихоти ветра они то нагромождаются в одном месте, то вновь разметаются. Путники не находят там никаких следов человека, и многие из них сбиваются с дороги. Со всех сторон до самого горизонта простирается эта пустыня, и никто не знает, в каком направлении нужно идти. Поэтому странники отмечают дорогу, собирая в кучи кости животных. Там нет нигде ни воды, ни растительности и часто дуют жгучие ветры. Когда поднимаются эти ветры, люди и животные падают в изнеможении и заболевают. Временами слышатся то пение и свист, то болезненные стоны, но если прислушиваться к этим звукам, то сознание помутится и потеряешь способность передвигаться. Вот почему там часто гибнут путники. Эти миражи — наваждение демонов.[4]

Мы повидали горы и реки, исследовали страны, описали мягкие или суровые нравы их жителей, упомянули также о свойствах климата и почвы. Обычаи людей не везде одинаковы, их вкусы и склонности не всегда совпадают. Некоторым фактам трудно найти объяснение, а пользуясь одними воспоминаниями о них нельзя подробно рассказать. Он [Сюань Цзан] составил общее [101] описание всех стран, где ему довелось побывать, собрал о них сведения понаслышке и от очевидцев и точно перечислил народы, которые хотели покориться [китайскому императору!].

В тех странах, где Сюань Цзан подавал пример своим благородным поведением, все восхищались его многочисленными добродетелями. Можно ли сравнивать его с тем, кто отправлялся в путешествие с одной-единственной повозкой или кто проехал расстояние в 1000 ли с почтой?[5]

* * *

Среди многочисленных пилигримов-буддистов из Китая, совершавших паломничества в святую страну своей религии — Индию (см. гл. 69), первое место занимает, пожалуй, живший в VII в. Сюань Цзан. И не только потому, что, интересуясь географией, он совершил путешествие значительно большего размаха, чем все его предшественники и последователи, но прежде всего благодаря оставленному им труду. Это произведение можно смело причислить к величайшим шедеврам географической литературы раннего средневековья. Правда, с нашей точки зрения, в труде Сюань Цзана слишком много места отводится буддизму, и отдельные узкоспециальные вопросы нередко с утомительными подробностями повторяются в каждой главе. Кроме того, все изложение щедро пересыпано незначительными анекдотами, фантастическими историями и легендами, сообразно вкусам того времени. И все же в целом труд Сюань Цзана достоин глубокого уважения как выдающееся достижение. Местами он поражает нас своей вполне современной строгой объективностью и обстоятельностью изложения. Из цитат, приведенных в начале главы, можно убедиться, что каждая из 138 глав труда Сюань Цзана посвящается характеристике отдельной страны и начинается с указания окружности страны и ее столицы, описания полезных ископаемых, климата, нравов населения и прочих подробностей. Каждой главе предпосылается стереотипное введение, в котором указывается, какое расстояние должен пройти путешественник, чтобы попасть из одной страны в другую, и с какими природными условиями он встретится по дороге. Имеются и главы, посвященные странам, где сам Сюань Цзан не был, но относительно которых он наводил справки.

Путешествие китайского паломника длилось по меньшей мере 16 лет. Началось оно в августе 629 г. из расположенного в Северо-Западном Китае города Сиань (Чанъань) и завершилось в 645 г. Спустя примерно 3 года великий путешественник написал свой труд, чрезвычайно ценный для ознакомления [102] с Азией того времени и особенно с Индией. Саму Индию Сюань Цзан исходил во всех направлениях и обследовал все ее районы. Не побывал он только на Цейлоне, который как раз в то время был охвачен сильными волнениями. Вот почему гл. 94 его труда, посвященная Цейлону, получилась, к сожалению, несколько краткой и не подкреплена личными наблюдениями.

Долгое время оценить по достоинству труд китайского путешественника было почти невозможно, так как зачастую искаженные до неузнаваемости, китаизированные санскритские названия местностей и стран препятствовали их идентификации. Только благодаря тщательной работе великолепного переводчика Жюльена[6] и его консультанта по вопросам географии Вивьен де Сен-Мартена[7] удалось достичь безупречного толкования большинства важнейших названий.

Позднее заслуживающие признательности комментарии к труду о путешествии Сюань Цзана дали: к разделу об Индии — Каннингэм,[8] о Центральной Азии — Юл,[9] о Китае и Центральной Азии — Рихтгофен.[10] Итак, теперь маршрут путешествия Сюань Цзана в значительной части установлен точно. Ввиду того что для характеристики способа изложения Сюань Цзана в приведенном выше источнике сообщаются только немногие выдержки, то, пользуясь современными названиями местностей, маршрут путешествия можно наметить нижеследующим образом.

В 629 г. Сюань Цзан, в возрасте 26 лет,[11] отправился из Сианя через пустыню Гоби к Хами, Куче и Аксу и, перевалив через Тянь-Шань, достиг озера Иссык-Куль; затем он посетил Токмак, Таласс, Исфиджаб, Таш [Ташкент] (древняя столица Туркестана), Фергану, Самарканд, Бухару и, переправившись возле Термеза через Аму-Дарью, направился далее через Каш и Железные Ворота в Тохаристан и Балх. Там Сюань Цзан пробыл довольно долго, неоднократно совершая поездки в различные соседние районы. Затем путь шел по Бамиану и Кабулу к Мандаравару и Пешавару, через Хайберский перевал. Сначала Сюань Цзан пересек расположенную к западу от Инда страну в районе реки Сват, затем возле Утакханды переправился через Инд и проник в Пятиречье [Пенджаб. — Ред.]. Здесь он посетил Такшашилу (Таксилу времен Александра Македонского), потом Джелам на одноименной реке (на сказочном Гидаспе Горация). Затем Сюань Цзан вернулся в Кашмир, где провел целых два года, вероятно главным образом в столице Кашмира — Сринагаре. Далее через перевал Барамула паломник отправился на Пунч, Раджавар, к Чинабу и в царство Чека. Дальнейший маршрут до [103] самого Сатледжа не вполне ясен. На другой стороне этой реки путь шел на Матхуру, в район современного Дели, и затем в подлинную обетованную страну буддистов — бассейн Ганга. Сюань Цзан обошел святую землю во всех направлениях, проник в район истоков Ганга и, пробравшись в Непал, надолго задержался в Магадхе, этом центре буддийского паломничества. В одном только большом и богатом монастыре Наланда Сюань Цзан провел целых пять лет.

Продолженный, наконец, маршрут путешествия ведет сначала в восточном направлении к Брахмапутре и в западный Ассам, затем в Тамлук, расположенный на одном из рукавов Ганга — Хугли. Отсюда Сюань Цзан намеревался отплыть на корабле на Цейлон, но, последовав совету одного монаха, отправился сухопутьем в Южную Индию. Он прошел по Декану, по самой южной оконечности Индии, вышел к Малабарскому побережью, затем снова поднялся на север к устью Инда и побывал сверх того в районе Карачи и в Белуджистане. Вернувшись к Инду, Сюань Цзан отправился через Газну, Кабул и Хавакский перевал Гиндукуша в Тохаристан, затем направился в сторону Памира, миновал озеро Сарыколь и, наконец, через Кашгар, Яркенд, Хотан, Таримскую впадину и область пустынь возвратился в Китай. Один из пройденных Сюань Цзаном в пустыне Такла-Макан населенных пунктов, который он называет Пу-цзай, видимо, был обнаружен Эмилем Тринклером в виде развалин древних строений.[12]

Итак, если само по себе это путешествие представляется выдающимся достижением, то еще большее значение оно приобретает благодаря тому, что Сюань Цзан оставил хотя местами и несколько сухое, но весьма поучительное описание своих приключений и наблюдений. В приведенных цитатах из источника два отрывка имеют с культурно-исторической точки зрения особенно большое значение. В одном из них содержится крайне важный рассказ о том, как благодаря женскому тщеславию, а именно желанию всегда наряжаться в красивые шелковые платья, и женской хитрости была подорвана монополия Китая на производство шелка, которую ему удавалось сохранить вплоть до V в.[13] В другом отрывке рассказывается о том, что в страшной Такла-Макан в те времена, как и в наши дни, людям слышались «голоса пустыни», которые приписывались, сообразно воззрениям той эпохи, козням демонов. Для сравнения процитируем то, что сообщает Каталонская карта мира 1375 г. об этих «голосах пустыни». «Нередки случаи, когда путник слышит раздающиеся в воздухе голоса многочисленных дьяволов, подобные [104] голосам его спутников; они зовут путника по имени; в конце концов, дьяволы начинают кружить его по пустыне во всех направлениях, и он уже больше не может найти своих спутников».

Хотя Сюань Цзан не побывал ни в одной неведомой стране, его 16-летнее странствование все же принадлежит к числу величайших достижений средневековья, и прежде всего потому, что благочестивый паломник, проявляя подлинный интерес к географии, внимательно наблюдал и изучал все пройденные им «138 царств».

Во времена Сюань Цзана буддизм был так широко распространен в Китае, что там насчитывалось около 13 тыс. буддийских храмов.[14] Когда в 845 г. враждебно относившийся ко всему чужеземному император У-цзун наряду с христианством и исламом запретил также буддизм и подверг гонениям его последователей, в Китае было одновременно разрушено 44 тыс. буддийских храмов (см. гл. 78).

Самое основательное исследование о путешествиях и достижениях Сюань Цзана принадлежит Билу.[15]



Глава 78. Путешествие христианского миссионера Олопёна в Китай

(636 г.)

В то время как светлейший император Тай-цзун во славе и блеске начал свое счастливое царствование, просвещая свой народ и мудро управляя им, в царстве Великий Цинь [Сирия] жил человек высокой добродетели, по имени Олопён; прорицая по светлым облакам, он принес сюда священные рукописи и, наблюдая за гармонией ветров, преодолел трудности и опасности [путешествия],

В 9-й год Чжэн-гуань[1] Олопён прибыл в Чанъань. Император послал своего министра — военачальника Фан Сюань-лина во главе эскорта в западное предместье, чтобы встретить и сопровождать гостя. Его рукописи были переведены в библиотеке. После того как в [императорских] частных покоях учения эти были проверены, император признал их справедливыми и истинными и приказал проповедовать их и распространять.[2]

* * *

Прошло много времени с тех пор, как в Срединной империи распространилась религия священных персидских книг, проповедь которой исходила из Сирии. Когда [проповедники] впервые построили храмы, они назвали их персидскими. В целях распознания их происхождения персидские храмы обеих столиц должны впредь именоваться храмами Дациня,[3] и так надлежит поступить со всеми храмами, воздвигнутыми в различных провинциях.[4]

* * *

Около середины VII в., когда Китаем правила династия Тан (618—907), страна была весьма близка к принятию христианства. Знаменитый император [106] Тай-цзун (626—649) — одна из самых выдающихся личностей в истории Срединной империи — питал глубокое пристрастие к христианской религии, которую он, очевидно, считал «справедливой и истинной», оказывая ей всяческое содействие в своей огромной державе. Если бы император зашел так далеко, что сам принял крещение, то трудно даже представить себе, какие всемирно-исторические последствия повлекло бы за собой это событие![5] Именно в такой стране, как Китай, примеру Сына неба, вероятно, очень скоро последовало бы подавляющее большинство подданных. На особо недоступной для христианства территории Азии к этой религии, возможно, приобщилась бы самая большая держава.

Почему же дело до этого не дошло, почему император не сделал из своего покровительства христианству последнего, решающего вывода? Это нам неизвестно. Даже без принятия такой меры христианство в Китае за период, предшествовавший 650 г., и позднее быстро добилось беспримерно огромных успехов: «Во всех городах стояли церкви». В Синъане, в частности, по приказу императора в 638 г. была построена великолепная христианская церковь. Этот период процветания христианства в Китае продолжался целых 200 лет.

Человек, которому едва не удалось христианизировать Китай, был сирийским монахом, чье имя точно не установлено. Написание его имени дается по-разному: Олопён, Олопун, Алопен. Как раз в период его деятельности сухопутная связь между Китаем и Западом после 500-летнего перерыва совершенно неожиданно возобновилась, а гениальный человек, сидевший на китайском престоле, сумел поднять мощь империи на такую высоту, какой она никогда не достигала ни раньше, ни позднее. Этому предшествовали следующие исторические события.

Как уже упоминалось выше (конец гл. 56), сухопутные сношения между Западом и Востоком после двух периодов блестящего расцвета — с 115 по 48 г. до н.э. и с 87 по 105 г. н.э., начиная примерно с 127 г. почти полностью прекратились на целых 500 лет. Вероятно, и в то время драгоценный шелк продолжали переправлять в западные страны по сухопутью, хотя и крайне нерегулярно. Однако сначала парфяне, а позднее персы эпохи Сасанидов ревниво охраняли свое положение торговых посредников и запрещали чужеземным купцам проезд через свои страны. Правда, сами они, после того как в Таримской впадине снова установилось сравнительно безопасное положение, неоднократно посылали по сухопутным дорогам посольства к китайскому двору, например в 519, 555, 567 и 638 гг.[6] Степень интенсивности заморской торговли, которая велась из южнокитайских гаваней с Индией, Цейлоном, Ираном и т.д., также сильно колебалась, но торговые связи поддерживались довольно регулярно. Однако Китай, как это, впрочем, нередко бывало в его истории, раздирался непрерывными гражданскими войнами, почти не прекращавшимися в то время па протяжении 500 лет. Вполне естественно, что [вклейка]

Неведомые земли. Том 2

Рис. 2. Несторианская стела из Синъаня, относящаяся к 781 г. [107]

такие периоды междоусобиц всегда крайне неблагоприятно отражались на внешнеполитическом положении мощной державы.

И вот, около 589 г. могущественному императору Вэнь-ди все же удалось, наконец, восстановить политическое единство Китая (см. стр. 92) и в связи с этим необычайно усилить политическую мощь государства. За несколько десятилетий Китай покорил почти весь каганат Дизибула (см. гл. 75). Вступивший на престол в сентябре 626 г. великий император Тай-цзун, носивший ранее имя Ли Ши-минь,[7] в 630 г. подавил последнее сопротивление тюрок: в этом году сначала были покорены северные, а вскоре затем и западные тюрки. Укреплению китайского могущества чрезвычайно благоприятствовала сложившаяся тогда международная обстановка. После смерти Мухаммеда (8 июня 632 г.) из Юго-Западной Азии внезапно и быстро надвинулась опасность вторжения сарацин, грозившая захватить и Центральную Азию. В 636 г. в битве при Ярмуке (20 августа) победоносные арабы отторгли у византийцев Сирию. Одновременно полчища фанатических мусульман обрушились на Иран, который после двух генеральных сражений при Кадезии (636 г.) и при Нихавенде (642 г.) был ими завоеван.

Итак, уже спустя 10 лет после смерти пророка власть ислама простиралась до самой Аму-Дарьи. Все многочисленные мелкие правители Центральной Азии, стоявшие перед угрозой нашествия сарацин, добровольно подчинились власти китайского императора Тай-цзуна. Даже после смерти этого могущественного властителя (15 июля 649 г.) его дело оставалось нерушимым. Окраинные земли Китая простирались тогда почти до самой Волги. Никогда еще ни раньше, ни позднее территориальные владения Китая не были столь обширными.[8] С 659 г. власть Китая над окраинными землями укрепилась достаточно прочно и обеспечивалась там главным образом военными гарнизонами. Примерно около 700 г. Китайская империя непосредственно граничила на Сыр-Дарье с молодой стремительно расцветающей мировой державой арабов! В ее состав входила даже часть территории Хорасана.[9]

Таким образом, сложившаяся обстановка чрезвычайно благоприятствовала возобновлению мирных сношений между Востоком и Западом. Иранская заградительная стена была разрушена, а Китай надежно охранял безопасность движения по Таримской впадине и еще дальше. Вот что пишет Стейн по этому поводу: «Около 659 г. китайцы достигли политического верховенства и главным образом военного господства над огромными территориями Центральной Азии, соответствующими, в нашем современном понимании, примерно Китайскому Туркестану… Благодаря прекрасно организованной системе военных гарнизонов, но в гораздо большей степени прибегая к ловкой [108] дипломатии, китайская администрация оказалась вполне способной держать их в повиновении».[10]

Около 660 г. свою систему управления китайцы пытались распространить даже на страны, расположенные на берегах Сыр-Дарьи, в верховьях Аму-Дарьи и до самого южного подножия Гиндукуша.[11]

В своей политике китайцы достигли значительных успехов. Безопасность, с какой Сюань Цзан (см. гл. 77) мог именно в то время дважды пройти через Центральную Азию, достаточно ясно свидетельствует о том, как основательно изменилось положение. Как и 500 лет назад, интерес китайцев к странам дальнего запада в этот период чрезвычайно возрос. Показательно в этом отношении то, что в 666 г. император Гао-цзун (649—683) сам написал труд, носивший название «Сиюйтюцзи» («Описание западных стран»[12]). Весьма, оживленные сношения с ними поддерживались в течение целых 125 лет. Насколько они усилились явствует из того, что в это время ко двору китайского императора нередко прибывали византийские посольства, например в 643, 711, 719, 742 и 744 гг.,[13] причем император Тай-цзун перенес столицу из Лояна обратно в Чанъань на реке Вэйхэ, где она находилась еще при Ханьской династии.[14]

В переходное, еще несколько беспокойное время перед окончательным разгромом сарацинами иранской державы Сасанидов христианский монах Олопён, вероятно, проник в Китай из Сирии. В источнике не сообщается, направился ли он в Китай по собственной инициативе или по вызову оттуда. Совершенно необычный почетный прием, оказанный этому простому человеку, и его крайне быстрый успех при дворе императора позволяют, пожалуй, сделать вывод, что император Тай-цзун чрезвычайно благосклонно относился к христианской религии и пригласил Олопёна проповедовать ее в Срединной империи. Обычный миссионер, действовавший на свой страх и риск или по поручению высших европейских чинов, никогда не смог бы так быстро и решительно упрочить свое положение.

Об этих религиозных течениях китайские летописи сообщают весьма скупо. Мы знаем о них только из одного замечательного документа, относящегося к 781 г., так называемой Несторианской стелы. Эта надпись, составленная на сирийском и китайском языках, была найдена в земле близ Синъаня одним китайским кули при рытье котлована для постройки дома в 1625 г. или, как в последнее время считает вероятным Пеллио, в 1623 г.[15] Это произошло как раз в то время, когда в страну, казалось бы никогда раньше не затронутую христианством, снова пришли христианские миссионеры, главным образом иезуиты. Иезуитскому патеру Триго мы обязаны тем, что большая важность этой находки была сразу же признана. [109]

Разумеется, находка стелы и расшифровка ее текста, состоящего из 1789 слов, размещенных в 82 строках, была неслыханной сенсацией. Все, что христианский мир узнал из нее о необычайно широком распространении своего вероучения в Китае в VII и VIII вв., казалось настолько невероятным, что в Европе Несторианскую стелу долгое время считали подлогом иезуитов. Такого мнения придерживались, например, Вольтер и некоторые другие знаменитые деятели XVIII в.[16] Только в 1826 г. тщательное исследование, произведенное Клапротом, сделало подлинность стелы вероятной,[17] а затем в 1857 г. специальным изучением Потье[18] это было окончательно доказано. Автор текста надписи Мар-изд бузид был христианским священником из Кумдана, сыном прибывшего из Балха в Афганистан христианского священника. Как сообщается в стеле, она выполнена в то время, когда Адам был «священником, епископом и законоведом Цинистана [Китай]». Разумеется, речь в ней шла не о римско-католическом, а о несторианском христианстве, утвердившемся в Китае при Олопёне.[19] Впрочем, в самом Китае Несторианская стела пользовалась таким глубоким уважением, что после ее открытия хранилась в одном китайском храме в провинции Шэньси.[20] В октябре 1907 г. она была передана в музой Иэйлинь в Синъане; высота стелы — 236 см, ширина — 86 см и толщина — 25 см.

Обстоятельства, при которых была обнаружена в земле стела, ее необычно длинный текст, крайне длительный спор ученых относительно ее подлинности, окончательное разрешение всех сомнений и неизбежно вытекающие отсюда сенсационные выводы — все это чрезвычайно напоминает в деталях аналогичные дебаты по поводу открытого в Кенсингтоне (Миннесота; см. т. III, гл. 150) камня с руническими знаками от 1362 г.

О самом Олопёне ничего неизвестно, кроме того, что о нем сообщается в стеле 781 г. Мы не знаем ни дат его рождения и смерти, ни причины его прибытия в Китай, ни маршрута путешествия. Неизвестна также и его родина. Только потому, что текст стелы составлен на сирийском языке, полагают, что Олопён прибыл из Сирии. Но этот довод ничем не подтверждается. Ренодо даже решительно утверждает, что «имя Олопён не сирийское и никакого отношения к этому языку не имеет».[21]

Как нередко бывает при переводе китайцами иностранных имен, сама форма имени Олопён искажена до неузнаваемости. Не представляется возможным установить, какое собственное имя западного народа было фонетически [110] превращено в Олопёна. Хирт высказал предположение, что такое преобразование претерпело имя Рубен,[22] тогда как Юл считает, что Олопён — это перерод сирийского имени Раббан.[23] Во всяком случае, автором надписи был названный в ней Адам, которого китайцы именуют Цин Цзином.[24]

Олопён был лишь первым известным по имени христианином, по навряд ли первым проникшим в Китай. Еще около 610 г. христианин Феофилакт Симоката сообщал об «идолопоклонстве» китайцев, что вряд ли могло быть ему известно, если бы христиане-очевидцы еще раньше не побывали в этой стране. Все же и теперь остается в силе утверждение Ренодо, написанное более 200 лет назад, что «бесспорно, нет никаких данных о распространении христианства [в Китае] до этой эпохи [636 г.]».[25]

До нас дошло известие, что в те времена китайская императрица как-то, при неизвестных обстоятельствах, «получила некоторые сведения о христианстве».[26] Возможно, что именно по ее инициативе в Китай был приглашен христианский миссионер. Разумеется, это всего лишь смутная догадка. К сожалению, императрица умерла спустя год после появления Олопёна при дворе. Но даже без ее покровительства христианскому проповеднику неожиданно была предоставлена широкая арена деятельности.

Еще в течение всего VIII в. христианство сохраняло свое влияние в Китае. Правда, согласно сообщению стелы, уже в 699 и 713 гг. в отдельных местах христиане подвергались гонениям, вызванным подстрекательством отдельных китайских бонз; но эти мелкие эпизоды не имели дальнейших последствий. В 747 г. в Китае снова появился прибывший из Ирана христианский священник, но никаких подробностей о нем не сообщается. Тем не менее этот священник вновь оживил миссионерскую деятельность в Китае. После 750 г. в правление слабых и недалеких императоров Сюань-цзуна (713—755) и Су-цзуна (756—762) мощь империи катастрофически пала; в результате непрерывных войн и восстаний население страны за короткий срок сократилось на одну треть. Но именно эти два императора чрезвычайно покровительствовали христианству,[27] да и их преемники некоторое время продолжали еще относиться к этой религии вполне благосклонно. Поэтому Несторианская стела от 781 г. могла сообщать о необычайном процветании христианства, в Китае. Однако положение недолго оставалось столь благоприятным. Наивысшего расцвета христианство достигло примерно около 840 г. В то время в Китае проживало что-нибудь около 260,5 тыс. христиан, среди которых было немало министров.[28] Перелом произошел при фанатичном императоре У-цзуне (841—846), издавшем в 845 г. эдикт, направленный против всех чужеземных священнослужителей и религий: в 843 г. было запрещено [111] манихейство, а в 845 г. — христианство и буддизм.[29] За этим последовали жестокие гонения на христиан, и все их церкви были разрушены. В 845 г. в Китае насчитывалось около 3 тыс. чужеземных священнослужителей;[30] но когда в 980 г. один христианский монах приехал туда с Запада морским путем, он не застал там больше ни одной церкви и встретил всего лишь одного единоверца.[31] Таким же гонениям подвергался буддизм: па основании эдикта от 845 г. в городах было разрушено 4600 буддийских храмов, а по всей стране — 40 тыс.[32]

В настоящее время изучению истории христианства в средневековом Китае посвящены многочисленные исследования.[33] Позднее за первым расцветом христианства, продолжавшимся с VII по IX в., последовал второй, наблюдавшийся в XIII и XIV вв., с которым нам предстоит еще познакомиться в III томе этого труда. Разумеется, итальянский монах Карпини сильно преувеличивал, когда около середины XIII в. писал о «китаях» [северные китайцы], будто «они чтут одного Бога, уважают Господа Иисуса Христа и веруют в вечную жизнь».[34] То же самое можно сказать о Семпаде, брате царя Армении Хайтума II, который примерно в то же время (1247 г.) передавал в письме из Самарканда такой слух: «Жители той страны [Кашгара, Тангута] стали христианами, и вся страна Катай [Китай] верует в Святую Троицу».[35]

Еще в XV и XVI вв. в Европе ходили слухи, будто китайцы исповедуют христианство.[36] Это заблуждение, видимо, объяснялось тем, что посещавшие Китай чужеземцы-магометане ошибочно смешивали буддизм с христианством.

Если с VII по IX в. в Китае получило распространение только христианство несторианского толка, то при господстве монголов, в XIII и XIV вв., [112] в Срединной империи существовало как несторианское, так и римско-католическое вероисповедания. Однако обе эти разновидности христианства взаимно враждовали и даже нередко с большим ожесточением. Первыми христианами римско-католического толка, вступившими на китайскую землю, видимо были братья Поло (около 1263 г.). Огромное влияние, которым пользовались эти венецианцы при дворе великого хана Хубилая, чрезвычайно дружелюбное отношение этого правителя к христианам и последовавшая вскоре посылка в Пекин католического архиепископа привели к тому, что около 1300 г. надежды на возможное обращение всего Китая в христианство снова сильно оживились (см. т. III, гл. 126). Однако великий переворот 1368 г. — низвержение монгольской династии и приход к власти национальной, явно враждебной всему чужеземному династии Мин, — рассеял все эти надежды и вторично уничтожил начатки зародившегося в стране христианства. Иезуитским миссионерам, прибывшим в Китай в XVII в., пришлось начинать все сызнова.[37]

В других странах Восточной и Центральной Азии христианство также почти повсеместно было снова искоренено. Тем не менее следы его сохранялись необычайно долго. Как бы то ни было, эпизод с распространением христианства в Китае после появления там Олопёна чрезвычайно интересен с точки зрения истории культуры. Выдающийся знаток той эпохи японский ученый проф. Саёки после тщательного изучения всех шести памятников несторианства, найденных в Японии и Китае, пришел к следующему, весьма примечательному убеждению: «Китай Танской династии, правда не де-юре, но де-факто находился под влиянием христианства».[38]



Глава 79. Ирландские мореплаватели и открытие Фарерских островов

(около 670 г.)

Они повернули направо, и ветер погнал их на северо-запад в крайний океан. После трехдневного голодания их охватила сильная жажда, которая стала невыносимой. И Христос, сжалившись над ними, выносит их на поток, вкусом подобный теплому молоку; и они насыщаются от этого потока.[1]

* * *

Они приплыли к другому большому острову. Одна половина его представляла собой лес из тисов и больших дубов, другая — равнину с маленьким озером посреди нее. На равнине паслись большие стада баранов. Путники заметили маленькую церковь и замок. Они направились в церковь. Там был старый клирик, весь окутанный собственными волосами.

— Откуда ты? — спросил его Майль-Дуйн.

— Я последний из пятнадцати спутников Брендана из Бирра. Мы отправились в паломничество по океану и прибыли на этот остров. Все мои спутники умерли, и я остался один.

И он показал им таблички Брендана, которые они взяли с собой в паломничество.

Все склонили колени перед ними, и Майль-Дуйн облобызал таблички.[2]

* * *

На утро четвертого дня после этого завидели они другой остров, с медной изгородью, разделявшей его пополам. Там были огромные стада овец: по одну сторону изгороди — черных, по другую — белых овец.[3] [114]

* * *

Когда тот же Кормак в третий раз терпел невзгоды в открытом море, ему грозила смертельная опасность. И так как корабль его плыл от земли па всех парусах 14 летних дней и столько же ночей при юго-западном ветре прямо на север, то казалось, что такое плавание превосходит меру человеческих возможностей и вряд ли может повториться… Южный ветер прекратился, тогда начал дуть много дней подряд северный ветер, и корабль Кормака снова отнесло обратно к земле.[4]

* * *

В северном океане Британии находится еще много островов, которых при неизменно попутном ветре можно достичь с британских островов, плывя на всех парусах в течение двух дней и двух ночей. Один благочестивый пресвитер рассказывал мне, что он плыл два летних дня и одну разделяющую их ночь в маленькой, с двумя скамьями лодке и высадился на берег одного из этих островов. В большинстве своем острова эти мелкие; почти все они отделены друг от друга проливами, а отшельники, приплывшие из нашей Ирландии, жили там приблизительно в течение 100 лет. Но равно как с сотворения мира эти острова всегда были пустынными, так и ныне на них нет клириков из-за норманских разбойников, однако они наполнены бесчисленными стадами овец (plenae innumerabilibus ovibus), a также весьма многочисленными видами морских птиц. В трудах писателей мы нигде не нашли упоминания об этих островах.[5]

* * *

«Тот же дух, который в начале IV в. властно влек некоторых людей в одиночку или вместе с единомышленниками в египетскую пустыню, а в V в. привел к основанию монастырей в Италии и Франции, с особой силой царил в древнейшей ирландской церковной общине. Море для ирландцев было том же, чем для египтян и сирийцев пустыня. Вот почему уже в древнейшие времена, в V и VI вв., анахореты и монастыри появились на островах в водах, омывающих Ирландию, а среди членов ирландской религиозной общины господствовало стремление удаляться на многочисленные более мелкие острова, находящиеся на большем или меньшом расстоянии от страны и окружающие [115] ее преимущественно с юго-запада, запада и северо-запада, чтобы вести там праведный образ жизни. Чем больше заселялись эти острова, тем сильнее росло у некоторых людей желание уехать еще дальше. Так, в VI, VII и VIII вв. добирались они уже до Гебридских, Оркнейских, Шетландских, Фарерских островов и даже до Исландии».[6]

Так описывает Циммер один из самых своеобразных в истории христианства фактов — появление в начале средних веков ирландских морских отшельников. Ирландия, как известно, на протяжении многих веков занимала лишь крайне незначительное место в европейской культуре и вряд ли играла заметную роль в европейском мореплавании. Это объяснялось постоянным и бесцеремонным вытеснением ее Англией, преследовавшей интересы собственного судоходства и торговли. Тем большего внимания заслуживает та крайне своеобразная, выдающаяся роль, которую в течение первых столетий средневековья играл «Изумрудный остров» в европейской миссионерской деятельности и в христианизации Европы. В самой Ирландии христианство утвердилось очень рано, уже в V в., и именно ирландское монашество оказалось в течение VII и VIII вв. тем рассадником христианства, который снабжал Европу миссионерами.

В то времена особенно религиозные люди верили, как это случалось и прежде, особенно на Востоке, что, отрешившись всецело от греховного мира и удалившись ради служения богу в полное одиночество, они тем самым могут снискать особую божью благодать. В силу этого убеждения начиная приблизительно с VI в. благочестивые иноки и мирские собратья стали отправляться и море, чтобы вести жизнь отшельников на необитаемых островах, посвятив себя благочестивым размышлениям.[7] Этот уход от мирской суеты в море и за море, «всегда коренившаяся в ирландцах страсть к путешествиям, которая влекла на отдаленные острова меньшие или большие группы людей, первоначально стремившихся к отшельничеству»,[8] способствовали тому, «что ирландские отшельники нашли дорогу к Гебридским, Шетландским, Фарерским островам и в Исландию.[9] Покорный, один из самых глубоких знатоков древней истории Ирландии, допускает даже, что в своих поисках островов ирландцы добирались, «возможно, и до берегов Северной Америки».[10]

Охваченные стремлением к уединению, ирландские отшельники вынуждены были уходить все дальше и дальше в неизведанные морские просторы. Несмотря на то что этим до фанатизма религиозным людям был совершенно чужд какой-либо интерес к географии, они тем не менее необычайно способствовали открытию новых, неизвестных островов и помогли проложить пути, которые позднее привели к открытию Нового света. [116]

Древнеирландские саги и эпос чрезвычайно часто повествуют о подобных плаваниях по океану. В них много фантастических, сказочных элементов, причем истина и вымысел неразрывно переплетаются. Однако не приходится сомневаться в том, что зерно истинных событий лежит в основе всех этих повествований о приключениях Майль-Дуйна, Кормака, Баринта, Мернока, Брандана, Макхута, Кондла, Ойсина, Снерхгуса, Мак-Рингайла, сыновей Уа Корра и многих других.

Среди ирландских эпических сказании о мореплавателях, в которых, как в Одиссее и странствиях Синдбада из «1001 ночи», повествуется о морских приключениях, зачастую самого невероятного характера, наибольшее значение и популярность приобрели предания о святом Брандане, изложенные в так называемом «Navigatio Sancti Brandani»[11] («Плавание святого Брандана»). Хотя сохранившаяся до нас редакция восходит только примерно к 1120 г., в своих главных чертах этот эпос, несомненно, сложился на 4-6 веков раньше, как это доказано исследованиями, проведенными за последние 100 лет.[12] Во всех этих сказочных историях центральное место в событиях занимает океан, что ярко отражает страстную любовь древних ирландцев к морю и то наслаждение, которое оно им доставляло. К сожалению, фантазия так сильно преобладает в этих рассказах, что им нельзя придавать никакого исторического значения, хотя по некоторым признакам можно судить, что они, очевидно, отражают вполне реальные географические открытия. Глубокий знаток эпоса о Брандане, шотландец Скип, считает, что эти повествования основаны тем не менее на историческом событии.[13] Ирландец О'Кэрри расценивает историческое значение всех этих ирландских о мореплавателях и морских легенд следующим образом: «Этим весьма древним повествованиям недостает точности, и они перегружены обилием поэтических и романтических элементов. Нельзя, однако, сомневаться, что они основаны на фактах. Эти факты, вероятно, имели бы огромную ценность, будь они переданы нам в своем подлинном виде. Но эти истории, пройдя через уста сказителей, одаренных богатым воображением, с течением времени утратили большей частью свою первоначальную простоту и становились все более и более фантастичными и гиперболическими».[14] [117]

Лучший в Германии знаток этого эпоса Циммер также считает, что речь идет о «реальных приключениях ирландских рыбаков и анахоретов, преувеличенных до крайности и фантастики».[15]

Весьма ценное географическое содержание, которое первоначально, несомненно, заключалось в этих историях, было позднее полностью затушевано обильными фантастическими вымыслами. Однако даже из нескольких приведенных выше цитат можно сделать вывод, что в них отражены наблюдения реальных явлений. Так, «поток, вкусом подобный теплому молоку», согласно Циммеру, бесспорно, является Гольфстримом. Вот что пишет Циммер по этому поводу: «Можно ли сомневаться, что в отрывках 2-5 нам дается поэтическое описание путешествия ирландских клириков, когда, снесенные с курса сильным северо-западным ветром, они попали в Гольфстрим и достигли благодаря этому Фарерских островов?»

Похоже на то, что ирландским анахоретам удалось впервые открыть Фарерские острова приблизительно в 670 г. Позднее в одиночку или небольшими группами отшельники в течение целых 130-150 лет населяли этот обширный архипелаг, состоящий из 21 острова более крупных размеров и многочисленных мелких скалистых островков, пока появившиеся викинги норманны снова не вытеснили их оттуда.[16] Острова, изобилующие бесчисленными стадами овец, играют чрезвычайно важную роль не только в ирландских сагах, но и во всей более поздней средневековой географии Атлантического океана (см. гл. 112).

Нансен высказал предположение, что первые ирландские клирики, достигшие Фарерских островов, уже могли застать там коренное кельтское население и, возможно, «посещали острова, не только руководимые жаждой отшельничества, но и для обращения в христианство коренного кельтского населения».[17] Сам по себе такой стимул правдоподобен, но доказать его нельзя, да и для наших целей это вряд ли имеет значение. Если бы первые пришельцы действительно уже застали овец на Фарерских островах, то это свидетельствовало бы о какой-то более древней их колонизации. Естественно, что только люди могли завезти овец на отдаленные острова. В саге о Брандане также упоминаются острова, на которых мореплаватели достают пасхального агнца. Впрочем, вполне вероятно также, что клирики захватили с собой овец для удовлетворения собственных нужд, а позднее за несколько столетий, в исключительно благоприятных для них климатических условиях, овцы [118] размножились, составив огромные стада. Для Фарерских островов овца и теперь еще самое типичное животное. Здесь на 20 тыс. жителей приходится 100 тыс. овец.[18]

Вопрос о том, были ли Фарерские острова совсем безлюдными или уже местами редко заселены, когда там появились первые ирландские клирики, имеет второстепенное значение.

Ирландским отшельникам, разумеется, было достаточно найти один необитаемый остров, а то, что происходило на каких-либо соседних островах, их нисколько не интересовало. В районе Фарерских островов еще и теперь есть много необитаемых островков. Даже из более крупных по сей день остаются безлюдными четыре острова.

Брун установил, «что обитатели южных Фарерских островов смуглые, черноглазые и темноволосые резко отличаются от относящихся к германскому типу жителей северных островов».[19] Итак, здесь, очевидно, представлены кельтские этнические элементы. Совершенно ясно, что кельты не могли появиться на архипелаге после того, как там закрепились норманны. Однако столь же очевидно, что кельтское население не может вести свое происхождение от ирландских анахоретов, которые ведь не занимались продолжением рода. Поэтому представляется правдоподобным предположение, что до прибытия клириков из Ирландии на южных Фарерских островах уже обитало несколько кельтских семейств, поддерживавших свое существование овцеводством, рыболовством и охотой на птиц. Этой гипотезе едва ли противоречит указание Дикуила на безлюдность островов «с сотворения мира», так как совсем не обязательно относить его ко всем островам без исключения. Оно распространяется только на те, которые отшельники избрали полем своей деятельности.

Точно не установлено, когда именно до Фарерских островов впервые добрались норвежские норманны, от которых постепенно уходили ирландские отшельники. Можно предположить, что временно викинги появились там еще до 800 г. Циммер датирует это событие 770 г.[20] Однако длительная колонизация островов мореплавателями германской расы состоялась, вероятно, только в 865 или 866 г.[21] Если Форстер относит открытие Фарерских островов к 868 г.,[22] то он, очевидно, смешивает дату их длительной колонизации со временем их открытия. В общей сложности отшельники вполне могли [119] населять Фарерские острова примерно в течение 150 лет. Поскольку Дикуил указывает, что эти острова до открытия их норманнами в точение 100 лет были населены ирландскими святыми отцами, то дата около 670 г., которую Циммер тоже считает правдоподобной, хорошо согласуется с первым прибытием ирландских анахоретов. Саги вскользь сообщают, что изгнание отшельников с Фарерских островов викингом Гримом Камбаном произошло в 800 г.[23] Это не поддается проверке, но вполне возможно. Во всяком случае, во времена Дикуила, около 825 г., ирландцы уже покинули Фарерские острова, хотя некоторые связи с ними еще поддерживались. Так, еще незадолго до написания Дикуилом его труда один «благочестивый пресвитер» (presbyter religiosus) по неизвестному поводу предпринял плавание на острова. Отсюда следует, что там уже были христиане, которые, наверняка, еще не могли встречаться среди норманнов. Именно Фарерские острова под названием Fao ia фигурируют не только в составленной в 834 г. императором Людовиком Благочестивым грамоте об учреждении Гамбургской епархии,[24] но также и в булле папы Сергия II, где жители этих островов упоминаются как Farriae gentes [фарские племена — Ред. ]. Следовательно, утверждение Дикуила о безлюдности островов следует толковать сит grano salis [«со щепоткой соли», то есть не буквально, а смотря по обстоятельствам. — Ред.].

В конце средних веков иногда наблюдалось какое-то неясное отождествление Фарерских островов с островами Блаженных (см. т. IV, гл. 190). Возможно, это объяснялось тем отмеченным Рудольфи обстоятельством,[25] что название «Фарерские» смешивали с созвучным наименованием Ферро.

Установлено, что в VI, VII и VIII вв. ирландские отшельники и рыбаки уходили в открытый океан еще гораздо дальше Фарерских островов. Не подлежит сомнению, что около 795 г. они открыли Исландию (см. гл. 83). О том, какими предприимчивыми и полными жажды приключений были в те времена ирландские мореплаватели, свидетельствует приведенный в начале главы текст о плавании Кормака. Представьте себе только, что значило около 600 г. плыть 14 дней под парусами без компаса, наугад, в северных морях! Пусть даже этот рассказ о плавании нельзя считать историческим документом, все же он позволяет догадываться, на что иногда отваживались ирландские мореходы, полагаясь только на удачу.

Такое же впечатление производит и уже упоминавшийся выше знаменитый ирландский национальный эпос, прославляющий плавание святого Брандана. Мы не собираемся здесь вдаваться в подробности[26] этой «монашеской Одиссеи»,[27] чрезмерно насыщенной поэзией и фантастикой. Правда, святой Брандан был исторической личностью и носил сан священника. Родился он в 484 г. в Керри и 16 мая 577 г. умер в преклонном возрасте в Аннагдауне [120] в сане настоятеля Клуэн-Фирты (графство Голуэй).[28] Божественный глас якобы побудил его посетить неведомую страну по ту сторону океана, чтобы проповедовать там слово божие, и предпринять длившееся 9 лет богатое приключениями плавание по морю. Вполне возможно, что подлинный Брандан в море вообще никогда не ходил и только случайно был превращен в ирландского Одиссея, которому в многолетних скитаниях по морской стихии довелось пережить самые невероятные приключения. Циммор предполагает, что лишь упоминание Брандана в дровней саге о мореплавателе Майль-Дуйне (см. цитату в начале главы) породило вообще всю легенду о приключениях этого святого. «В ошибочном понимании этого места об Имраме Майль-Дуйне надо искать объяснение, почему в IX или X в. … Брандана превратили в благочестивого мореплавателя».[29]

Однако Брандан был только как бы своего рода «собирательным образом», в котором воплотились подвиги многих людей и которому приписывались все действительные или мнимые приключения, пережитые ирландскими мореплавателями.[30] То же самое произошло в Древней Элладе с Одиссеем, в Арабском халифате с Синдбадом, в германском народном эпосе с герцогом Эрнстом Швабским. Последний погиб 17 августа 1030 г. как зачинщик мятежа против своего отчима императора Конрада II и никогда даже не видел моря. Тем не менее благодаря странному стечению обстоятельств именно он был запечатлен в легенде как образ отважного авантюриста-мореплавателя. Так же, возможно, обстояло дело и со святым Бранданом. Гораздо больше, чем сам легендарный мореплаватель Брандан, нас интересует здесь то, что говорится в этих сагах о его плаваниях. Сквозь нагромождение нелепых выдумок все же слабо просвечивает историческое зерно, позволяющее нам догадываться об успехах, которых иногда удавалось добиваться отважным ирландским мореходам еще в начале средних веков.

Теоретически вполне можно допустить, что побуждения, приписываемые сагой Брандану, очень рано заставили благочестивых ирландцев пускаться в плавание наугад по неведомым водам Западного океана.[31] В самом деле, именно благодаря таким стремлениям была впервые открыта Исландия (см. гл. 83). Нам следует раз и навсегда отрешиться от возникающих каждый раз принципиальных сомнений в том, предпринимались ли уже в глубокой древности дальние плавания в открытом море при благоприятных метеорологических условиях. Исследователи доисторических времен приводят нам более чем достаточное количество доказательств о весьма давнем судоходстве вдали от берегов различных океанов. А в Южных морях, еще вплоть до совсем недавнего прошлого, совершались поразительные плавания на крайне [121] примитивных туземных суденышках. Тёйбер совершенно справедливо предупреждал против «чрезмерной боязни преувеличить искусство мореплавания древнейших народов».[32]

Важным побуждением для ирландских разведывательных плаваний по океану, возможно, послужило одно отмеченное Нансеном ирландское сказание:

Есть трижды пятьдесят островов

Средь океана от нас на запад.

Больше Ирландии вдвое

Каждый из них или втрое.[33]

Все же одна причина, прямо названная в «Плавании святого Брандана» наряду с другими, возможно, не раз побуждала предпринимать подобные разведывательные плавания в неизвестных водах — надежда найти библейский рай на земле (что якобы удалось святому Брандану). Неоднократно отмечалось, что некоторые черты эпоса создают твердое впечатление, будто ко времени ого появления уже были известны некоторые особенности восточного побережья Северной Америки. Так, например, наряду с прочим в нем упоминается об Insula uvarwn, острове Винограда, который густо порос кустарником, обильно покрытым гроздьями, «так что все ветви склонялись под тяжестью к земле». Возле побережья Америки действительно было немало таких островов (см. гл. 104), следовательно, маловероятно, что эта деталь эпоса порождена только игрой воображения. Скорее всего она основана на каком-то весьма раннем соприкосновении с Новым светом.

Что же касается якобы открытого Бранданом знаменитого острова, поиски которого не прекращались в течение ряда столетий и который в XVI в. португальская корона даже безоговорочно «подарила» авантюристу Пердигону (см. т. IV, гл. 189-190),[34] то, по всей вероятности, он был плодом воображения. Возможно, в легенде и кроется географическое зерно, в том смысле, что неизвестный ирландский мореплаватель открыл в океане какой-то не поддающимся более точному определению остров, однако идентифицировать его пока еще не удалось. Как бы то ни было, «остров Брандана» с течением времени стал легендарным.

Как ни странно, раньше полагали, что этот остров расположен не в англо-ирландских водах, а значительно дальше к югу. На глобусе Мартина Бехайма от 1492 г. он помещен совсем близко к экватору в северном полушарии (см. т. IV), а рядом с ним приложено следующее весьма странное пояснение: «В год 565-й после Р. X. на этот остров прибыл на своем корабле святой Брандан, много узрел там чудес и затем через 7 лет возвратился к себе на родину». [122]

Разумеется, остров Брандана вместе с другими многочисленными вымыслами об ирландских мореплавателях следует считать сказкой. Однако в этих легендах нашло чрезвычайно точное отражение «мировоззрение благочестивых монахов первого тысячелетия» (Циммер), широко распространенное в Ирландии. Соблюдая необходимую осторожность, отсюда можно сделать некоторые исторические выводы (см. гл. 83).

Итак, вполне возможно, что ирландцы задолго до норманнов достигли Америки и вступили на ее землю. Разумеется, об этом нельзя говорить как о достоверном факте, между тем это неоднократно случалось даже на заседаниях Международного конгресса американистов.[35] Однако основания для такого утверждения слишком шатки и ненадежны. При ответе на вопрос, достигли ли ирландцы в I тысячелетии н.э. Северной Америки и были ли там их колонии, следует пока ограничиваться словами: non liquet [не ясно. — Ред.].


[Дополнения к II тому, данные автором в 1953 г. в конце III тома]

Вскоре после выхода в свет второго издания «Неведомых земель» в журнале «Петерманс миттейлунтен» появилась странная статья. Автор этой статьи Кренн делает заведомо безнадежную попытку дать географическое толкование туманной легенды о плавании св. Браyдаyа, изложенной в «Navigatio Sti Brandani».[36]

Хотя в этом источнике оговаривается, что многие высказанные в нем догадки представляют собой лишь попытку дать некоторое пояснение, Кренн все же использует их для построения картосхемы, на которой нанесены два маршрута плаваний св. Брандана, состоявшихся предположительно в 545—550 и 551—555 гг. Один из них ведет от Фарерских или Шетландских островов к водам Гренландии, а второй — от Ирландии прямо через Атлантический океан к Багамским островам и к Флориде.

Достойно удивления, что автор статьи не сделал никакой попытки обосновать свои предположения старыми источниками, а пользуется исключительно новейшими работами. Эта литература опубликована главным образом на Фарерских островах и потому мало известна или совсем не известна в Германии.

Понятно, что Фарерские острова, которые якобы были впервые обнаружены св. Бранданом, насадившим там христианство, не могут служить вполне надежной отправной точкой для решения вопроса. Поэтому появившаяся в 1945 г. работа Сверре Патурссона,[37] которой Кренн пользовался как важнейшим источником, построена на весьма сомнительных гипотезах, представляющихся автору этих строк не основательными и произвольными предпосылками.

«Navigatio Sti Brandani», как показал перевод этой легенды на немецкий язык, сделанный Венцем,[38] содержит так много типичных для саг сказочных элементов, что автору ни на минуту не пришла в голову мысль дать ей хотя бы частично географическое толкование или разъяснить такое толкование картосхемой. Но именно так и поступил Кренн. Он выдергивает из источника отдельные куски, отбрасывая в сторону большую его часть, а затем толкует их совершенно произвольно, не подкрепляя никакими доказательствами. [478] Кренн даже набрасывает маршрут плавания св. Брандана по бурным водам Атлантики, причем оно не только протекает в общем благополучно, но и заканчивается даже возвращением в Ирландию. Вероятно, ни у кого не вызывает сомнений, что в VI в. ничего подобного произойти еще не могло. Автор этих строк в различных местах своей книги присоединился к мнению, что еще задолго до открытия Америки, в 1000 г. норманном Лейфом, сыном Эйрика Рыжего, в незапамятные времена туда же попали европейцы, которые, возможно, выполняли роль носителей культуры. Именно поэтому он хочет со всей решительностью подчеркнуть, что в ту пору, когда еще не был известен компас, возвращение к начальному пункту плавания было невозможно. Особенно это относится к набожным отшельникам, совсем не искушенным в кораблевождении и плававшим на судах, о которых никак нельзя сказать, что они отличались высокими мореходными качествами.

От этих непреодолимых трудностей Кренн попросту отмахивается. Многие современные авторы, пренебрегая трудностями, строят нелепые гипотезы и публикуют их. Это не ново и не вызывает удивления. Но поразительно, как авторитетный, более того, ведущий научный журнал нашего времени мог пойти на то, чтобы напечатать такие сказки.

Ко всему сказанному остается еще добавить следующее. Допустим, что в саге о св. Брандане отражены действительные приключения ирландских набожных отшельников (что отнюдь не обязательно, но возможно). Но ведь в этом случае у аскетов не было ни малейшего основания покидать достигнутый ими в каком-то месте Американский материк, чтобы вернуться на родину, откуда они стремились удалиться, да еще проделывать все это два раза. Насколько известно автору, нигде не упоминается о том, что какие-нибудь благочестивые отшельники позднее возвращались в Ирландию.

Почему же св. Брандан должен был составить исключение, даже если он и совершил плавание по океану? Однако и само это плавание подтверждается только сагой и не засвидетельствовано историческими источниками. К тому же непостижимо, почему св. Брандан начал заниматься мореплаванием, только достигнув 63 лет, как это утверждает Кренн. Такую отвагу проявляют, как правило, в значительно более молодом возрасте. Неправдоподобно, чтобы человек, находящийся на пороге глубокой старости, вдруг почувствовал страсть к приключениям. Еще менее вероятно, чтобы человек столь преклонного возраста посвятил 10 лет своей жизни морским приключениям и не потерпел бы при этом кораблекрушения.

Тот факт, что Кренн не приводит никаких древних источников, которые могли бы подкрепить его утверждения, наводят на мысль, что этот автор пользовался старой легендарной «Католической традицией» и дал ей весьма фантастическое толкование. Никакой исторической ценности ни его рассуждения, ни тем более его картосхема не представляют.

Как мало была, впрочем, известна Ирландия еще в XII в., хотя она уже за 1000 лет до этого считалась главной Страной золота, можно судить по одному замечанию Шпренгеля. Согласно этому исследователю, живший в XII в. Гаральд Камбрен все еще рассказывал об Ирландии, что там на деревьях [479] растут утки, водятся рыбы с золотыми зубами и встречаются диковинные существа полулюди-полузвери.[39]



Глава 80. Св. Виллиброрд и Св. Людгер в «Стране Фосите»

(около 690 и 770 гг.)

Во время этого путешествия благочестивый проповедник Господний достиг на границе между датчанами и фризами острова, который, по имени почитаемого там бога Фосите, назывался жителями страной Фосите, ибо на острове были воздвигнуты святилища этого бога. Язычники столь высоко почитали это место, что никто из них не отваживался покушаться на пасущийся там скот или дотронуться до других предметов, а воду из бьющего там источника черпали, только сохраняя полное молчание. К этому острову благочестивый муж был прибит бурей и пробыл там много дней, пока не прекратился шторм и не наступила вновь благоприятная для плавания погода. Он, однако, пренебрег суеверным ужасом пред неприкосновенностью этого места и не устрашился свирепого нрава властителя, обычно предававшего всякого оскорбителя местных святынь самой мучительной смерти, а крестил, во имя Святой Троицы, трех человек в источнике и дозволил заколоть для употребления в пищу животных из пасущегося там стада. Увидев все это, язычники подумали, что те люди или впадут в безумие, или будут поражены внезапной смертью. Но когда они узнали, что никакой беды не последовало, прониклись страхом и удивлением.[1]

* * *

Когда Виллиброрд, намереваясь отправиться в Рим для защиты своего дела пред апостольским престолом, сел на корабль, поднялся сильный западный ветер и отнес его в Фрисландию. Однако варвары и их король Альдгильсо приняли его с почестями. Виллиброрд проповедовал им христианство.[2] [124]

* * *

Людгер стремился к тому, чтобы распространять потоки веры еще дальше. Поэтому по совету императора он отправился морским путем к лежавшему на границе между фризами и датчанами (in confinio Fresonum atque Danorum) острову, который назывался по имени их ложного идола Фосете, страной Фосете.

Приблизившись на корабле к острову, Людгер с крестом в руке начал воссылать свои молитвы и хвалы Всевышнему и прочел 67-й псалом. Находившиеся на корабле люди увидели глубокий мрак, покрывавший страну, который, однако, стал рассеиваться, уступив место яркому свету. И тогда воскликнул благочестивый: муж: «Вы видите, как по милости Божией бежит враг, державший доселе сей остров во тьме». Высадившись на остров, они разрушили, все святилища, построенные там для Фосете, а на их месте воздвигли христианскую церковь. Наставив жителей страны в Христовой вере, Людгер окрестил их во имя Святой Троицы в водах изливающегося там источника, где уже раньше Святой Виллиброрд крестил трех человек. Прежде никто не осмеливался черпать воду из этого источника иначе, как в глубоком молчании. В этом источнике Людгер окрестил также сына одного из вождей, по имени Ландрих, наставил его в Священном писании и рукоположил в священники. Позднее тот в течение многих лет был епископом фризского народа.[3]

…Сокровища, которые Людгер нашел в святилищах, он взял с собой. Император Карл приказал, чтобы сам он получил из этих сокровищ две трети, а одна треть была передана на хранение Утрехтской епархии.[4]

* * *

Архиепископ [Адальберт] рукоположил в сан для фюнов одного из своих клириков — Эйльберта, наставленного на путь истинный пирата, который впервые обнаружил уединенный остров Фарию, что лежит далеко в открытом море перед устьем Эльбы против Хадельна. Длина острова составляет почти 8 миль, а ширина его равна 4 милям.[5] Чтобы развести огонь, жители пользуются соломой [125] и обломками кораблей. Говорят, что пираты, осмелившиеся унести оттуда хотя бы самую незначительную добычу, вскоре погибают от кораблекрушения или от руки врага: никто из них безнаказанно не возвратился домой. А посему пираты обычно с большим благоговением отдают живущим там отшельникам десятую часть добычи.

Остров этот родит в изобилии хлебные злаки и является самой щедрой кормилицей для птиц и для скота. На нем возвышается один-единственный холм, деревьев совсем нет, и окружают его самые острые скалы. Нет к острову других подходов, кроме одного, возле которого есть пресная вода. Все мореплаватели, и особенно пираты, считают этот остров священным. Отсюда он и получил свое название, а именно зовется он Хейлигланд [Святая страна]. Из жития Святого Виллиброрда явствует, что этот остров назывался раньше страной Фосите и что расположен он на границе между фризами и датчанами. Против Фрисландии и Дании лежат еще другие острова, но ли один из них не является столь примечательным.[6]

* * *

Кроме знаменитого Бонифация, миссионерской деятельностью среди фризов занимались еще св. Виллиброрд и св. Людгер. Первый из них умер еще в 739 г., за 16 лет до мученической смерти св. Бонифация, между тем как Людгер, любимый ученик Алкуина, учителя Карла Великого, родился и 744 г. и умер в 809 г. Относительно обоих проповедников сообщалось, что они ездили миссионерами в «страну Фосите». Как бог фризов Фосите, так и названная его именем страна дали повод для многочисленных догадок. Впрочем, в настоящее время на эту запутанную проблему пролит некоторый свет.

Фосите было именем древнефризского божества мужского пола, которое, по мнению Гримма, скорее всего соответствовало Форсети, фигурирующему в «Эдде»,[7] где последний называется сыном Бальдура и Нанны, верховным [126] законодателем и судьей,[8] а также и судьей умерших.[9] Первоначально Форсети было, видимо, только прозвищем бога Тиу, который в качества верховного законодателя тинга считался и его председателем (Forsitta). Но Тиу был также богом войны, как это утверждал Ноккель: «Тацит, называя Циу (древнескандинавский Тир, древневерхненемецкий Тиу) также Марсом, характеризует его, таким образом, как бога войны».[10]

Отождествление Тиу с Марсом сохранилось еще в чередовании этих имен в названиях посвященного данному божеству дня недели на разных, языках: Dienstag и Tuesday, mardi и marzo.

Этот бог обладал двойственной природой. Он был одновременно богом войны и правосудия, а поэтому и пользовался самым высоким почетом, особенно у фризов.

Центром культа[11] этого бога была его собственная страна Фосите. Там находились резиденция последнего короля фризов Радбода (ум. в 719 г.) и его замок. Облик «страны Фосите» рисуется в неясных, трудно поддающихся, идентификации чертах, и мнения относительно ее местонахождения крайне противоречивы. Ранний голландский историограф Винсеми полагал, что «страна Фосите», возможно, была тождественна с известным островом Нерфой, упоминаемым Тацитом.[12] Герман, прибегая к совершенно фантастическому толкованию, подлинной «страной Фосите» считал остров Тессел, где и возникла пресловутая хроника «Ура Линда», якобы представляющая собой древнейший свод законов.[13] Вирт был склонен отождествлять с таинственной страной даже затонувший остров Доггер, находившийся, вероятно, в дохристианские времена на месте отмели Доггер-Банка.[14] Швед Шверин, напротив, «страной Фосите» считал область Вурстен,[15] Зибс — Тессел или Кинхем,[16] другие авторы — Амеланд или даже Фарерские острова.[17] Но чаще [127] всего, основываясь на приведенной выше цитате из Адама Бременского, «страной Фосите» вплоть до наших дней продолжали считать Гельголанд.[18] Исходя из недвусмысленного указания Адама Бременского, автор в первом издании настоящей книги тоже безоговорочно признал такое толкование вполне правильным и дал соответствующие комментарии.

Однако позднее, благодаря превосходному специальному исследованию Шпанута,[19] тождество «страны Фосите» с Гельголандом стало весьма сомнительным. Шпанут справедливо указывает на то, что ряд приведенных Адамом Бременским данных, позволяющих судить о местонахождении «Фосите», никогда — ни теперь, ни прежде — нельзя было относить к Гельголанду.

Гельголанд никогда не мог «родить в изобилии хлебные злаки» и быть «самой щедрой кормилицей для скота». Сообщение о том, что в «Фосите» жили только отшельники, тоже не согласуется с развитием земледелия и скотоводства, поскольку это предполагает наличие значительного крестьянского населения. Но последнее никогда не могло проживать на рыбачьем и овцеводческом Гельголанде. Так же маловероятно и существование на этом острове защищенной гавани, где св. Виллиброрд мог бы в течение многих дней укрываться от шторма. Еще гораздо менее правдоподобно, чтобы Гельголанд был когда-либо резиденцией короля фризов Радбода и тем местом, где он собрал войско, с которым в 714 г. будто бы вновь отвоевал часть подвластных ему территорий, отторгнутую франкским майордомом Пипином. Вряд ли также можно было говорить о Гельголанде как об острове, лежащем на границе между фризами и датчанами.

Похоже на то, что Адам Бременский, смещал воедино два сообщения, породил тем самым имеющую и доныне широкое хождение легенду, будто именно Гельголанд и был «страной Фосите».

Итак, Фогель[20] и Вёбкен[21] были совершенно правы, когда они сомневались в тождестве «страны Фосите» с Гельголандом. Шпапут, пожалуй, окончательно доказал невозможность этого тождества. Еще в XVII в., живший в Голландии Винсеми, как раз в связи с миссионерским путешествием св. Людгера, подчеркивал, что граница между фризами и датчанами лежала «по ту сторону Эльбы».[22] При этом речь, должно быть, шла о современной Фрисландии, о полосе гестов,[23] которая, согласно данным Заха,[24] уже около [128] 800 г. входила, очевидно, в состав фризских владений. Но о Гельголанде никто не мог бы сказать, что он лежит «по ту сторону Эльбы». В 689 г. король фризов Радбод, после поражения при Дорестаде в битве против майордома Папина Геристальского, потери своей резиденции Медемблик и всей западной Фрисландии, обратившись в бегство, отступил в «страну Фосите». Согласно «Житпю св. Виллиброрда», последняя отстояла от западной Фрисландии па расстоянии «весьма дальнего плавания» (propter pericula longissimi navigii). Именно это сообщение и способствовало тому, что «страну Фосите» начали отождествлять с Гельголандом. Однако под подобным определением могла подразумеваться также и Северная Фрисландия, так как связь между западной и северной Фрисландией, разумеется, старались поддерживать морским путем.

Между тем еще со времени Хеймрейха[25] большинство исследователей, изучавших историю Фрисландии, ужо указывали на то, что на месте современной церкви в Ворделуме (северная Фрисландия), очевидно, некогда стоял храм Марса. Здесь и находились «страна Фосите», а также резиденция короля Радбода, относительно которой Хеймрейх сообщает следующее: «В 690 г. резиденция Радбода и его двор находились в Фостенланде, в построенной им крепости Ротенбурге, называвшейся иначе Фостенбургом. Тот же Радбод собрал из северных фризов войско и с ним… победил, наконец, Карла Мартелла».[26]

Что касается «храма Марса», то, разумеется, речь может идти только о фризском Марсе, то есть о Марсе Цине, или Фосите. На карте Шлезвига, составленной Данквертом в 1649 г., в Борделуме также помещен «templum Martis» (храм Марса). Народное предание еще и поныне хранит память о языческом храме, стоявшем на месте теперешней церкви. Поблизости от церкви тоже протекает священный источник, все еще прославляемый легендой и особо почитаемый окрестными жителями. Само название этого места — Борделум — произошло, видимо, от древнефризского слова borle — бить ключом.[27] Здесь, вероятно, выходил на поверхность «vitae fons» (источник жизни), в котором Виллиброрд и Людгер совершали обряд крещения язычников. А на расстоянии всего лишь 1 км от источника еще сохранилась площадка, на которой вплоть до 1629 г. возвышался древний замок Борнебург, служивший, по всей вероятности, в еще более отдаленные времена резиденцией королю Радбоду.

Эти данные и многие другие доказательства побудили Шпанута выдвинуть новую, убедительно аргументированную гипотезу, которую он сформулировал следующим образом: «Страна Фосите — это Штолльбергский останец гестов, а святилище Фосите находилось на Штолльберге на том же самом месте, где теперь стоит Борделумская церковь».[28] [129]

С подробной аргументацией этого положения можно ознакомиться в труде самого Шпанута. Как бы то ни было, автор считает доказанным, что «страна Фосите» находилась именно в Северной Фрисландии.

Указание Адама Бременского, что остров Фосите достигал 11,8 км в длину и 6 км в ширину, вызвавшее совершенно ложное представление, будто размеры Гельголанда были некогда гораздо более значительными, вполне соответствует Штолльбергскому останцу гестов.

Ко всему прочему присоединяется еще то доказательство, что часть храмовых сокровищ из древнего святилища Фосите, привезенных Людгером в западную Фрисландию и переданных Утрехтской епархии, очевидно, еще и поныне хранится в Амстердамском государственном музее. Две бронзовые статуи, находящиеся в музее, описываются в каталоге за 1915 г., как «фигуры рыцарей из бронзы, сломанные посредине, в боевых доспехах, голова покрыта коническим шлемом с обломанным забралом. Возможно, фрагменты монументального церковного канделябра». Эти фигуры, очевидно, тождественны двум бронзовым идолам (duo ydola erea), которые еще в 1525 г. были внесены в список инвентаря капитула св. Марии в Утрехте. В 1592 г. Эрнут Бушель писал о них как об изваяниях «Фоста и Вода», то есть Фосите и Водана.[29] О тех же статуях упоминает в 1587 г. Корнелий Кемпий из Доккума[30] и, несколько фантастически толкуя их имена, добавляет, что они «почитались в фоситанской (Fosetanea) стране, называемой Гельголандом». Корнелий описывает их: «С панцирем на груди, надетым на голову шлемом и обнаженными руками и ногами; за спиной крылья, при помощи которых они якобы летали по воздуху. После принятия фризами крещения эти идолы в правление Карла Великого были низвергнуты, и в память на вечные времена об этом событии по сей день хранятся, как идолы фризов в Утрехте, в архиве коллегии св. Марии». Это описание полностью подходит к двум скульптурам, хранящимся в Амстердамском государственном музее, которым каталог музея дал чрезвычайно фантастическое толкование. Изображения этих изваяний приводит Шпанут[31] и с присущей ему убедительностью доказывает, что оба они изображают Фосите: одно — богом войны, другое — богом правосудия.[32]

Итак, надо пересмотреть еще широко распространенную и объясняющуюся ошибкой Адама Бременского гипотезу, будто Гельголанд был древней «страной Фосите». Эта гипотеза считается теперь настолько бесспорной, что перешла даже в энциклопедические словари.[33] Пересмотра, в частности, требует и толкование путешествия Виллиброрда в первом издании настоящего труда. Гельголанд не был ни Янтарным островом древности, ни «страной Фосите» раннего средневековья. Вполне прав был Фогель, когда еще [130] в 1915 г. утверждал, что «вопреки Адаму Бременскому остров Фосите, бесспорно, нельзя отождествлять с Гельголандом».[34]

Нам следует искать «страну Фосите» в северной Фрисландии. Тем местом, где некогда стоял замок, служивший резиденцией Радбоду, где около 690 г., еще до св. Бонифация, св. Виллиброрд занимался самой ранней среди фризов миссионерской деятельностью и где спустя 70-80 лет Людгер посвятил в сан (согласно ирландско-шотландскому обычаю) первого фризского епископа, была маленькая деревушка Борделум и возвышающийся над ней холм, называемый Штолльбергом.[35]

Следует выяснить еще один пункт. Как в «Житии св. Виллиброрда», так и в «Житии св. Людгера» сообщается о плаваниях с миссионерскими целями «ad quondam insulam» [к некоему острову. — Ред.], называвшемуся Фосите. Между тем Борделум и Штолльберг отнюдь нельзя считать островами. Однако в VIII в., когда залитые водой и заболоченные территории в этой местности были значительно обширнее, чем теперь, Штолльбергский холм соединялся с материком только узкой полосой возвышенности в районе Хёгеля и, следовательно, являлся «практически островом».[36] Через 300 лет, когда природные условия уже изменились, Адам Бременский, вероятно, был введен в заблуждение именно словом «остров» и потому искал «страну Фосите» на Гельголанде.



Глава 81. Поход китайской армии в бассейн Инда через Памир и Гиндукуш

(747 г.)[1]

В конце периода Кай-юань [713—741 гг.] он [Гао Сянь-чжи] был назначен помощником правителя Наньси, а также командующим войсками и кавалерией четырех гарнизонов [в Карачаре, Куче, Кашгаре и Хотане]. Тибетцы склонили на свою сторону царя Малого Пулю, выдав за него замуж одну из своих дочерей. Свыше 20 северо-западных государств стали все подвластны тибетцам. Дань и подарки [во дворец императора] больше от них не поступали. Поэтому цзедуши[2] Тянь Жень-вань и Кай Ця-юнь одновременно с Лин-чжа неоднократно предпринимали против них наступление, но одержать победы не могли. Сюань-цзун[3] специально приказал Гао Сянь-чжи выступить против тибетцев во главе 10 000 всадников и пехотинцев в чине цзедуши. В те времена все пехотинцы имели в своем распоряжении лошадей. Выступив в поход из Наньси, они шли 15 дней… Войска достигли города Боми, а затем, спустя более 20 дней, они пришли в долину Толеман, которая является не чем иным, как царством 5 Шини. Тогда Гао Сянь-чжи разделил свою армию на три отряда. Чжао Чжун-пиню, начальнику военного поста в Суле, он поручил принять командование над 3000 всадников и вести наступление против тибетской крепости Ляньюнь, двигаясь через Бэйку. Ця Чжун-гуаню, начальнику военного поста в Богуане, он приказал вести наступление в направлении через проход Чжифотан. Гао Сянь-чжи и императорский генерал-губернатор Нянь Лин-чжен вели наступление, двигаясь через царство Хуми. Осуществить операцию по соединению войсковых частей они условились возле тибетской [132] крепости Ляньюнь в 13-й день 7-го месяца, между 7 и 9 часами утра. В этой крепости насчитывалось 1000 солдат. Кроме того, в 15 ли к югу от этого бастиона горы были использованы для устройства палисадов, за которыми укрывалось 8000-9000 солдат. У подошвы крепостного вала текла очень широкая река долины Боле, через которую нельзя было переправиться. Гао Сянь-чжи совершил три жертвоприношения этой реке и приказал своим командирам отобрать лучших людей и лошадей. Каждый солдат получил сухой паек на три дня. Утром все собрались на берегу реки. Так как перейти ее вброд было почти невозможно, все офицеры и солдаты считали это предприятие безрассудным. Но когда переправа состоялась, то оказалось, что ни люди не замочили своих знамен, ни лошади — своих седельных ковров. Когда все войска переправились и построились, довольный Гао Сянь-чжи сказал Пянь Лин-чжену: «Во время нашей переправы был такой момент, когда мы были бы разбиты, если бы пришел враг. Теперь же, когда мы переправились и построились, это служит доказательством, что небо отдает врага в наши руки». Он приказал немедленно штурмовать гору и завязал сражение, которое длилось с часа чжень (7-9 часов) вплоть до часа се (9-11 часов). Гао Сянь-чжи нанес врагам тяжелое поражение, и с наступлением ночи они обратились в бегство.

Преследуя их, Гао Сянь-чжи уничтожил 5000 человек, в плен захватил 1000 человек, остальные же рассеялись. В добычу ему досталось свыше 1000 лошадей и бесчисленное количество военных припасов и оружия.

Для составления ежедневного гороскопа Сюань-цзун послал вместе с Гао Сянь-чжи прорицателя Хань Ли-пина. Последний испытывал страх и не хотел идти дальше. Пянь Лин-чжен тоже боялся. Поэтому Гао Сянь-чжи оставил Пянь Лин-чжена и остальных воинов, среди которых насчитывалось свыше 3000 человек истощенных, больных и слабых, для охраны этого города. Гао Сянь-чжи продолжал свой путь. Через 3 дня он пришел к горе Таньцю. В горе были отвесные пропасти глубиной свыше 40 ли. Гао Сянь-чжи высказал такое мнение: «Если варвары из Аную немедленно выйдут нам навстречу, то это будет доказательством того, что они хорошо к нам расположены». Опасаясь, кроме того, что его солдаты откажутся проделать спуск, Гао Сянь-чжи послал вперед 20 всадников, дав им указание переодеться варварами города Аную и выйти навстречу войску на вершине горного перевала. И действительно, солдаты, взобравшись на гору Тяньцю, стали отказываться спускаться, говоря: «Что еще задумал главнокомандующий, куда должны мы идти?» Не успели они это произнести, как навстречу им вышли посланные вперед 20 человек и заявили: «Все варвары города Аную расположены в вашу пользу и торопятся выйти вам навстречу. Разрушение тростникового моста через [133] Сои завершено». Гао Сянь-чжи сделал вид, будто обрадован сообщением, и когда отдал приказ, все отряды стали спускаться.

Река Сои — не что иное, как «Слабая река» древности [Жошуй]. Эта река не может унести с собой ни травинки, ни горчичного семени, ни перышка, ни волоска. Через 3 дня после спуска с горы навстречу войску действительно вышли варвары из Аную. На следующий день достигли города Аную. В этот же день Гао Сянь-чжи отдал приказ генералам Си Юань-цину и Холоу Ю-джуну выступить вперед и подготовить мосты и дороги; на следующий день Гао Сянь-чжи двинул свое войско. Он приказал, кроме того, Си Юань-цину поскорее выехать с 1000 всадниками вперед и передать царю Малого Пулю следующее: «Мы не собираемся брать ваш город и разрушать ваши мосты. Мы хотим только воспользоваться вашей дорогой, чтобы пройти в Большое Пулю». В городе было 5 или 6 сановников, весьма преданных тибетцам. Гао Сянь-чжи заранее условился с Си Юань-цином о том, как последнему надлежало вести себя, сказав ему: «Когда прибудет армия, вожди и народ, наверное, убегут в горы. Заманите их к себе, посулив передать, согласно императорскому приказу, шелка и разные подарки. Когда придут вожди, наденьте на них оковы и ждите меня». По прибытии туда Си Юань-цин, точно следуя во всем приказу Гао Сянь-чжи, заковал вождей в цепи. Царь и его супруга, принцесса, бежали в пещеру, и их нельзя было найти. Прибыв на место, Гао Сянь-чжи приказал обезглавить 5 или 6 сторонников тибетцев и велел Си Юань-цину спешно разрушить мост, что отстоял от столицы Пулю на расстоянии 60 ли. Едва мост был разрушен, как к вечеру прибыла многочисленная тибетская пехота и кавалерия, но было уже слишком поздно, и они не смогли достичь своей цели. Ширина этого тростникового моста была равна полету, стрелы из лука. На его сооружение ушел целый год. Некогда Пулю поддался обману тибетцев, которые пользовались его дорогой, и тогда был построен этот мост.

После этого Гао Сянь-чжи путем увещеваний, не применяя насилия, предложил царю Пулю и его супруге, принцессе, выйти из своего укрытия и покориться. Гао Сянь-чжи усмирил все это царство. В 8-м месяце 6-го года Тянь-бао [747 г.] Гао Сянь-чжи выступил в обратный путь через перевал Чжифотан, взяв с собой пленниками царя Пулю и принцессу, его супругу. В 9-й месяц он снова пришел к крепости Ляньюнь, где встретился с Пянь Лин-чженом и со своими. В конце этого месяца Гао Сянь-чжи вернулся в долину Боми. Он приказал Лю Таню составить письмо с извещением о своей победе, а вперед послал чжуншипаньгуаня Ван Тин-фана возвестить о своей победе.[4] [134]

* * *

Спустя некоторое время тибетцы отторгли у него 9 городов [в 722 г.]. Моциньман просил помощи. Императорский цзедуши в Бэйтине Чжан Сяо-сун поручил заместителю уполномоченного в Суле Чжан Си-ли выступить форсированным маршем, возглавив войско из 4000 отборных солдат. Воспользовавшись этим подкреплением, Моциньман приказал выступить своим войскам, которые нанесли тибетцам тяжелое поражение, уничтожили десятки тысяч человек и вновь отвоевали 9 городов. Императорским эдиктом Моциньману был присвоен титул царя Малого Пулю. Моциньман послал знатного сановника Чжачжонасимомошена выразить свою благодарность двору… [В 737 г. последовало новое нападение тибетцев на Малое Пулю. Китай требует прекращения военных действий.]

Моциньман умер. Его сын Наньни пришел к власти. Он умер. Его старший брат Молайси пришел к власти. Он умер. Сушиличжи пришел к власти. Тибетцы тайно склонили его на свою сторону, выдав за него замуж одну из своих дочерей. В результате свыше 20 северо-западных царств стали все подвластны тибетцам. Дань и подарки больше не поступали ко двору. Правитель Наньси трижды предпринимал военные экспедиции против [Малого Пулю], но одержать победы не мог.

В 6-й год Тянь-бао [747 г.] императорским указом было предписано помощнику наместника Гао Сянь-чжи выступить против Малого Пулю. Гао Сянь-чжи послал вперед генерала Си Юань-цина, чтобы тот вместе с 1000 всадников как можно скорее отправился к Сушиличжи и сказал ему: «Мы требуем от вас предоставить нам ваши дороги, дабы мы могли пройти в Большое Пулю». В городе было 5 или 6 знатных вождей, всей душой преданных тибетцам. Гао Сянь-чжи условился с Си Юань-пином [о его поведении], сказав ему: «При приближении наших войск [эти вожди], наверное, скроются в горах. Тогда, чтобы заманить и успокоить людей, огласите императорский эдикт, будто им будут поднесены в дар шелка. Затем свяжите вождей и ждите меня». Си Юань-цин сделал так, как было условлено. Сушиличжи бежал, взяв с собой свою супругу; нельзя было обнаружить, где они находились. Прибыл Гао Сянь-чжи и приказал обезглавить приверженцев тибетцев. Он снес мост на реке Сои, и прибывшие в тот же вечер тибетцы не могли оказать никакой помощи [своим сторонникам]. Гао Сянь-чжи обязался водворить мир в этом царстве, если царь сдастся. Тогда объятые страхом Фулинь, Таши и 72 царства различных народов ху — все ему покорились.

Гао Сянь-чжи вернулся в столицу и привел с собой пленными царя Малого Пулю и его супругу. Императорским указом название его царства было переименовано в Гуйчжен. Было организовано [135] военное управление Гуйчжен и поставлен гарнизон в 1000 человек. Император помиловал Сушиличжи и сохранил ему жизнь; он пожаловал Сушиличжи титулом генерала грозной гвардии правой руки, даровал ему лиловое платье и золотой пояс, а также принял его в свою личную охрану.[5]

* * *

Как уже говорилось в гл. 77, в VII в., в правление великих императоров Тай-цзуна (626—649) и Гао-цзуна (649—683), Китай распространил свое господство далеко по ту сторону гигантских стыков горных систем Центральной Азии: за Сыр-Дарью — вплоть до южной окраины Каспийского моря,[6] а также за верховья Аму-Дарьи и Гиндукуш — вплоть до восточного Афганистана. Здесь, однако, китайскому владычеству угрожали различные опасности, частично со стороны обрушивавшихся, подобно лавине, арабов, частично со стороны тибетцев. Последним удалось в конце VII в. значительно усилить и увеличить свое государство. Так, например, в 677 г. тибетцы подчинили своей власти Кашгарию.[7]

Примерно к этому времени арабы завоевали большую часть Афганистана, где стали соседями китайцев, а в 705—715 гг. они утвердились в древней Согдиане, стране Двуречья, между Аму-Дарьей и Сыр-Дарьей. Со своей стороны тибетцы вторглись в 715 г. в Фергану,[8] несколько позднее — в Кашмир, а в 722 г. — в лежащую в верховьях Инда область Балтистан, фигурирующую в китайских летописях под названием «Большой Пулю». Отсюда тибетцы стремились продвинуться через высокогорные перевалы в расположенную у одного из истоков Аму-Дарьи область Вахан, соответствующую примерно современному узкому выступу на северо-востоке Афганистана. Там тибетцы хотели установить контакт с арабами, чтобы соединенными усилиями изгнать китайцев из этих горных районов. Властитель Вахана Чандрапида был в хороших отношениях с китайским императором, который присвоил ему в 720 г. титул царя.[9] Чандрапида и его преемник трижды направляли посольства к императору,[10] предлагая ему даже заключить союз против тибетцев. Чандрапиде удавалось противостоять тибетцам, но в 741 г. новый властитель Вахана, именуемый в китайских источниках Сушиличжи, был вынужден вступить с ними в соглашение и жениться на тибетской принцессе.[11] Тогда и многие другие страны, лежавшие далее к северо-западу от Вахана, покорились тибетцам. [136]

Китайцы стремились сорвать предполагавшееся объединение тибетцев с арабами. Китайский цзедуши западных провинций трижды предпринимал военные походы в высокогорный район, пытаясь преградить единственный доступный перевал между Балтистаном и Ваханом (в современном северном Кашмире), но успеха не достиг. Слишком велики были трудности, связанные с передвижением войск и снабжением их продовольствием и бездорожных высокогорных районах.

Тогда китайский император Сюань-цзун отдал в 747 г. приказ главнокомандующему гарнизонов, размещенных в Таримской впадине, Гао Сянь-чжи, корейцу по происхождению, попытаться решить эту задачу. И попытка удалась Гао Сянь-чжи. Его поход следует причислить к самым поразительным проявлениям человеческой энергии, а по своей грандиозности он значительно превосходит знаменитый переход Ганнибала через Альпы. Вот как описывает Стейн первые этапы похода Гао Сянь-чжи: «Весной 747 г. Гао Сянь-чжи с армией численностью в 10 000 кавалеристов и пехотинцев выступил из Аньси, столицы тогдашнего китайского протектората в Таримской впадине, соответствовавшего современным городу и оазису Куча. За 35 дней Гао Сянь-чжи достиг Суле, или Кашгара, следуя через Аксу и по великому караванному пути вдоль подножия Тянь-Шаня. 20 дней спустя его войско подошло к военному посту в горах Цзунлин, находившемуся на месте современного Ташкургана в Сарыколе. Оттуда после 20-дпевного перехода они достигли долины Боми, то есть Памира, а еще через 20 дней Гао Сянь-чжи пришел в царство пяти Шини, то есть в нынешний Шугнан на Оксе.[12]

Совершенно непостижимо, как китайский генерал сумел при этом переходе через труднодоступную высокогорную местность продвинуть с такой быстротой свое огромное войско и обеспечить его продовольствием, хотя китайские летописи и сообщают, что «в те времена все пехотинцы имели в своем распоряжении лошадей». Однако китайские войска уже совершали такие переходы через Памир (см. т. I, гл. 56), и эта часть операции Гао Сянь-чжи вряд ли заслуживает особого упоминания. Еще в 646 г., при императоре Тай-цзуне, китайцы предприняли военную кампанию против Индии,[13] правда в другом месте — в бассейне Ганга. Но тогда сами китайцы были только полководцами, а солдат приходилось вербовать из Непала и Турфана.[14]

Разделив свои войска на три отряда, китайский полководец повел наступление по трем проходам через горные хребты против одного из занятых тибетцами пунктов — Ляньюня, расположенного на реке Боле. Как указал Шаванн, вряд ли может возникнуть какое-либо сомнение в том, что эта местность тождественна с современным Сархади-Ваханом на Аби-Пяндже, истоке Аму-Дарьи в северо-восточном выступе Афганистана. Этот населенный [137] пункт находится на высоте 3190 м над уровнем моря, тогда как высота перевалов в его окрестностях достигает примерно 4600-5000 м. В середине августа китайские войска, ведя наступление с трех сторон, стремительно атаковали тибетцев у Сархади-Вахана и в двухчасовом бою одержали над ними полную победу. В битве пало 5 тыс. тибетцев, в плен было взято 1 тыс. человек, а остальные рассеялись, причем победителям в добычу досталась 1 тыс. лошадей.

Но этим дело не ограничилось. Китайский полководец продолжал свой победоносный поход дальше по направлению к югу и за три дня достиг горы Тяньцю, под которой, согласно Стейну, бесспорно, следует подразумевать Даркотский перевал, ведущий в Дардистан.

Этот переход с многочисленным войском через Даркотский перевал следует признать непревзойденным достижением. Вероятно, уже и раньше какому-нибудь отряду случалось переходить через Гиндукуш, как перешел его Александр Македонский (см. т. I, гл. 21). Но отряд Александра преодолел только перевал Хавак на высоте 3548 м, находящийся дальше к западу. Между тем перевал Даркот, проходящий на уровне 4572 м, поднимаясь вверх между одетыми в сплошную ледниковую броню горными гигантами высотой 6000 м, остается даже в разгаре лета в состоянии значительного обледенения и примерно па расстоянии 8 км круто обрывается вниз приблизительно на 1500 м.[15] Стейн, сам совершивший переход через этот перевал в 1913 г. в конце августа, в то же время года, когда его форсировала китайская армия, достаточно убедительно описывает все связанные с этим трудности.

«Трудности, с которыми мне пришлось столкнуться на вершине перевала в глубоких снегах фирновых бассейнов, на огромном, испещренном многочисленными трещинами леднике, сползающем по северному склону, на гигантских боковых моренах, по которым идет спуск, вызвали во мне чувство глубочайшего уважения к величию альпийского подвига Гао Сянь-чжи, который провел военный отряд через Даркот».[16]

Форсировав перевал Даркот, китайские войска через три дня достигли города Аную, под которым следует понимать Ясин. Пройдя еще 60 ли, войска достигли реки Сою, в которой нетрудно узнать Гилгит, и оказались в бассейне Инда. Чтобы затруднить отступление потерпевшим поражение тибетцам, мост через реку был разрушен.

Стратегическая цель похода была достигнута: с преграждением пути к верховьям Аму-Дарьи тибетцы уже не могли соединиться с арабами для совместного нападения на китайские гарнизоны, размещенные в Таримской впадине. И действительно, на протяжении нескольких десятков лет тибетцы никогда, не делали попыток угрожать с верховьев Аму-Дарьи китайским позициям в бассейне Тарима. На реке Гилгит Гао Сянь-чжи сделал [138] остановку. Идти дальше к находившемуся неподалеку Инду у Гао Сянь-чжи не было повода, ибо он, разумеется, преследовал не географические, а военные цели, а поставленная перед ним задача была разрешена. Как предполагает Стейн, Гао Сянь-чжи, вероятно, посетил еще город Гилгит, главный центр этого района, а затем возвратился обратно.

Возвращение состоялось в сентябре по дороге, названной в источнике Чжифотан (Ларец красного Будды). Не вполне ясно, какой проход подразумевался под этим названием. По данным Стейна, по всей вероятности, речь идет о проходе Иршад. Как бы то ни было, Гао Сянь-чжи снова прибыл в Сархади-Вахаи, где ранее одержал победу над тибетцами. Это произошло в октябре, в весьма позднее для тех мест время года. В конце октября Гао Сянь-чжи снова перешел через Памир и, увенчанный победой, благополучно вернулся в Китай.

Завоеванный Гао Сянь-чжи Малый Пулю, соответствовавший примерно современному Дардистану в Кашмире, стал китайским военным округом, под названием Гуйчжен. Здесь был размещен гарнизон, состоявший из 1 тыс. человек. Успех Гао Сянь-чжи, разумеется, не имевший примера в военной истории, должен был произвести на современников огромное впечатление. Никогда прежде не совершался такой многомесячный поход на огромных высотах над уровнем моря, сопровождавшийся к тому же боями. Явно преувеличивая, китайские летописи Танской династии так описывают этот поход: «Тогда объятые страхом Фулинь (Сирия), Таши (арабы) и 72 царства различных народов — все ему покорились». Однако Стейн с полным основанием отмечает: «Громада естественных преград, преодоленная в победоносном походе Гао Сянь-чжи через негостеприимный Памир и скованный льдами Гиндукущ, была причиной далеко разнесшейся славы о последнем успехе танского оружия в Центральной Азии».[17]

Правда, слава о военном подвиге китайцев слишком скоро померкла. Увенчанному победой полководцу Гао Сянь-чжи изменило счастье. В 750 г. ему удался, видимо, следующий поход в Читрал, граничащий на западе с Дардистаном, и в Тохаристан. Но спустя год, выступив в Ташкент для подавления поднятого местным населением и поддержанного арабами восстания, Гао Сянь-чжи потерпел полное поражение в ожесточенном сражении при Атлахе на Таласе в июле 751 г. и сумел ускользнуть лишь с небольшой горсткой своих войск.[18] Гао Сянь-чжи удалился в Наньси и отстранился от дел.[19] Его роль была сыграна, но одновременно Китай навсегда утратил власть над странами, расположенными по ту сторону Памира. Спустя 40 лет тибетцы (туфани) снова отторгли у китайцев в кровопролитном бою также [139] и большую часть Таримской впадины.[20] Между тем предшествующее завоевание тибетцами Чанъаня (18 ноября 763 г.) опять создало весьма серьезную помеху для беспрепятственного движения по «шелковой дороге».[21]

Поход Гао Сянь-чжи особенно хорошо подтверждает слова Пешеля: «Войны и завоевания всегда способствовали расширению географических познаний».[22]



Глава 82. Ирландский монах Фиделий в «Суэцком канале» и в Суэцком заливе

(около 764 г.)

Хотя нигде в сочинениях какого-либо писателя мне не приходилось читать, что часть реки Нила впадает в Красное море,[1] сие все же подтвердил монах Фиделий учителю моему Снибнею и в моем присутствии рассказал ему (если я и достиг чего-либо, то тем обязан, после Господа, прежде всего ему), что клирики и миряне, в целях паломничества в граде Иерусалиме… пребывавшие, плыли под парусами к Нилу. Долгое время плывя по Нилу… они узрели 7 житниц… уготованных Святым Иосифом, кои издали с виду горам подобны:[2] в одном месте — четыре, в другом — три…

Затем они сели на стоявшие на Ниле корабли и плыли до самого места впадения реки в Красное море. Расстояние от той гавани, до восточного берега и до пути Моисеева через Красное море весьма незначительное… Оттуда, подгоняемые ветром, они плыли на всех парусах по западной части Красного моря, то есть gj простирающемуся далеко к северу морскому заливу…[3]

* * *

Во все времена, несомненно, совершались многочисленные замечательные путешествия, о которых до нас не дошло никаких сведений. Такое убеждение складывается на основании сохранившихся литературных источников, иногда вскользь упоминающих о каком-нибудь событии, более подробное описание которого, вероятно, представляло бы огромный интерес. К сожалению, такого описания не было сделано. Так, например, мы совершенно случайно узнали от Григория Турского, что один его современник, Феодор, добрался до самой Индии (см. гл. 72). Адам Бременский как-то мимоходом сообщил (гл. 116), что в его время некий монах трижды совершил паломничество в Иерусалим, а однажды добрался даже до Двуречья.[4] Подобно этому, из краткой записи Дикуила мы узнаем о путешествии к Красному морю [141] ирландского монаха Фиделия, совершавшего паломничество в Иерусалим. Цель и маршрут этого путешествия, несомненно, бывшего выдающимся достижением для VIII в., покрыты мраком неизвестности. Ведь Египет и страны побережья Красного моря входили в то время в состав мировой арабской державы. Следовательно, мы имеем здесь дело со случаем проникновения христианского монаха в сферу влияния ислама, что вдвойне поразительно.

Дата путешествия монаха Фиделия не указана, но ее можно установить приблизительно. Самое существенное значение имеет то обстоятельство, что ирландец Дикуил уже кое-что знал о судоходном канале, соединявшем тогда временами Нил с Красным морем. Этот канал он ошибочно принял за устье Нила в Красном море, из чего можно сделать определенные выводы.

Древнейший канал между Нилом и Суэцким заливом был прорыт еще Рамсесом Великим в XIII в. до н.э. После того как этот водный путь был засыпан песками, фараон Нехо приступил около 600 г. до н.э. к сооружению нового канала, строительство которого, однако, было завершено только при Дарии, около 500 г. до н.э. Позднее канал был значительно расширен Птолемеями. Незадолго до начала нашей эры этот канал из-за песчаных заносов, видимо, стал опять несудоходным. Иначе нельзя было бы объяснить сообщение Плутарха о том, что царица Клеопатра после морского сражения у мыса Акций, спасаясь от преследования римлян, была вынуждена переправить свои суда волоком через перешеек в Красное море. Будь канал в те времена судоходным, эта изнурительная работа оказалась бы излишней. Вот что пишет Плутарх:

«После этого Антоний отплыл в Александрию, где он застал Клеопатру занятой осуществлением великого и смелого замысла. Как известно, Красное море отделяется от омывающего Египет моря перешейком, который одновременно образует границу между Азией и Ливией. Так вот, в том месте, где эти моря больше всего наступают на перешеек и где ширина его наименьшая, а именно всего 300 стадий,[5] Клеопатра намеревалась вытянуть свои корабли из моря и, перетащив через перешеек, снова спустить в Арабский залив (Суэцкий залив), обильно нагрузив сокровищами и войсками, чтобы, избежав порабощения и войны, поселиться там, за границей. Но так как арабы Петры сожгли первые вытащенные на сушу суда… она отказалась от этого предприятия и пыталась только преградить доступ в Египет».[6]

Император Траян как будто пытался восстановить судоходство разрушенного капала между Нилом и Красным морем, о чем свидетельствует дошедшее до пас случайное упоминание о какой-то реке Траяна (amnis Trajani) в Египте. Однако этой попытке, скорее всего, не суждено было увенчаться успехом, так как нигде ни слова не говорится о ее результатах.

Однако Амр-ибн-ал-Ас, полководец халифа Омара, подчинив в 640 г. Египет исламской державе, восстановил канал между восточным рукавом [142] Нила и Суэцким заливом. В немалой степени им руководили стратегические соображения, а именно желание облегчить Аравии военное управление страной. Этот третий предшественник современного Суэцкого канала использовался свыше 100 лет, так что в VIII в. монах Фиделий, безусловно, мог по нему проплыть. Но в 767 г. халиф Абу Джафар эль-Мансур приказал снова засыпать этот водный путь, чтобы лишить возможности арабского мятежника Мухаммеда ибн-Абу Талиба вторгнуться в Египет на своих судах.[7] С той поры на протяжении 1100 лет никакого водного сообщения между Средиземным и Красным морями не существовало, пока в 1869 г. не был открыт Суэцкий капал.

Следовательно, 767 г. представляется наиболее вероятной предельной датой, до которой состоялось путешествие Фиделия к Суэцкому каналу. Дикуил сообщает, что рассказ монаха Фиделия о его приключениях на Востоке он слышал в давно прошедшие времена. Отсюда, безусловно, можно предположить, что путешествие состоялось еще за 60 лет до того, как был написан труд Дикуила (825 г.). Ведь почти на 100 лет раньше галльский епископ Аркульф, о котором рассказывает Беда Достопочтенный, «ходил на поклонение ко святым местам в Иерусалим и, обойдя всю Святую землю, побывал еще в Дамаске и Константинополе, a также в Александрии и на многих островах в море».[8]


[Дополнения к II тому, данные автором в 1953 г. в конце III тома]

К гл. 82 (Суэцкий канал)

О занесенном песками древнем канале рассказывал еще в конце XV в. некий французский монах Франческо Суриано, долго подвизавшийся в Каире. Вот что он пишет:

«Чтобы добраться от Каира до Синайских гор, нужно затратить 10-12 дней на поездку к каналу. Столько времени и длилось мое путешествие. На 12-й день после отправления из Каира увидели мы Красное море и большой канал, который приказал прорыть египетский фараон Сезострис, а позднее персидский царь Дарий и Птолемей. Достигая 100 футов, то есть 35 шагов в ширину и 30 футов в глубину, он соединял Красное море со Средиземным, но, поскольку уровень Индийского океана был выше, чем Средиземного моря, эти цари не захотели закончить канал, чтобы соединение двух морей не привело к затоплению Египта. Сохранившиеся следы теперь скрыты пылью, а также переносимыми самумом песками, которые наполовину засыпали их».[9]

В этой цитате нашли отражение некоторые часто рассказывавшиеся в те времена сказки. К их числу относится утверждение, что еще фараон Сезострис приказал соорудить канал, а также ложное представление о разных уровнях двух морей. Это ошибочное мнение господствовало еще во времена наполеоновского похода в Египет (1798 г.) и в течение нескольких десятилетий мешало сооружению Суэцкого канала.



Глава 83. Открытие Исландии ирландскими отшельниками и проблема страны Хвитраманналанд

(около 795 г.)

Тридцать лет тому назад [trigesimus nunc annus est] несколько клириков, находившихся на этом острове с 1 февраля до 1 августа, сообщили мне, что там не только во время летнего солнцестояния, но и в предшествующие и последующие дни заходящее солнце как бы только прячется за небольшой холм, так что там даже на самое короткое время не бывает темно. Как будто солнце всегда стоит на небе и можно заниматься какой угодно работой, даже вылавливанием вшей из своей рубашки. Если бы клирики жили на высоких горах этого острова, то солнце, возможно, совсем не скрывалось бы от них.

Я считаю, что лгут или заблуждаются те, кто писал, будто Туле окружает застывшее [concretum] море, а равным образом и те, кто писал, что со дня весеннего до дня осеннего равноденствия там царит сплошной день без ночи и, напротив, со дня осеннего до дня весеннего равноденствия — непрерывная ночь. Добравшиеся туда, клирики прибыли в страну в обычный сезон сильных холодов и тем не менее, пока они там жили, дни всегда сменялись ночами, кроме периода летнего солнцестояния, однако на расстоянии одного дня пути дальше к северу они обнаружили замерзшее [congelatum] море.[1]

* * *

В те времена Исландия от гор до берега была покрыта лесами, и жили там христиане, которых норвежцы называли папарами. Но позднее эти люди, не желая общаться с язычниками, ушли оттуда, оставив после себя ирландские книги, колокольчики и посохи; из этого видно, что они были ирландцами.[2] [144]

* * *

В книге «Дух времени», составленной священником Бедой, упоминается остров, называемый Туле, и говорится, что он лежит в 6 днях плавания к северу от Британии. Там, по словам Беды, зимой не бывает дня, а летом, когда день самый длинный, не наступает ночи. Поэтому ученые мужи полагают, что под Туле разумелась Исландия, так как в одной части этой страны по ночам светит солнце, когда день бывает самым длинным, и долго совсем не видно солнца, когда ночь бывает самой длинной.

Священник Беда, как записано, умер в 735 г. по воплощении Господа нашего, и более чем за 100 лет до заселения Исландии норманнами там жили люди, которых норманны называют паппа [священники]. Эти люди были христианами, и полагают, что они приплыли с запада [kristnir menn ok komnir til vestan um haf], ибо после их отъезда остались ирландские книги, колокольчики, посохи и еще много других вещей, по которым можно было судить, что это были западные люди. Такие вещи находились на востоке — на Папее и Папили. И в английских книгах упоминается, что в те времена между этими землями существовала связь.[3]

* * *

Морское течение отнесло [Ари] в Страну белых людей [Хвитраманналанд], которую многие называют Большой Ирландией. Эта страна находится в море на западе близ Славного Винланда. Сообщается, что она лежит в 6 днях плавания к западу от Ирландии.[4] Из этой страны Ари не смог вернуться и был там крещен. Впервые об этом рассказал лимерикский мореплаватель Храфн, долгое время живший в Лимерике, в Ирландии. Как сообщил [145] Торкель сын Геллирса, люди из Исландии говорили, со слов ярла Торфина с Оркнейских островов, что Ари опознали в Стране белых людей и уехать оттуда он не мог, но пользовался там большим уважением.[5]

* * *

Плывя из Винланда при южном ветре, они попали в Маркланд. Там они встретили пять скрелингов: одного бородатого мужчину, двух женщин и двух детей. Люди Карлсефни схватили мальчиков, остальные же скрелинги убежали и скрылись под землей. Мореплаватели увезли с собой обоих мальчиков, обучили своему языку и окрестили их. Мальчики называли свою мать «фетхильди», а своего отца — «уфеги». Они говорили, что в стране скрелингов правили короли: одного зовут Афальдамон, другого — Афальдида. Мальчики рассказывали, что там нет домов, а люди живут в пещерах или норах.

Они говорили, что против страны скрелингов лежит другая земля. Там жили люди, которые ходили в белых одеждах, громко кричали и носили шесты с привязанными к ним флагами. Полагали, что это была Страна белых людей, или Большая Ирландия.[6]

* * *

В гл. 79 мы уже познакомились с одним из самых своеобразных фактов в истории культуры — со страстным стремлением к отшельничеству благочестивых ирландских христиан, побуждавшим их к постоянным поискам необитаемых океанских островов. Исследователи последнего времени неоднократно указывали на это примечательное явление как на «всегда коренившуюся в ирландцах страсть к путешествиям, которая влекла на отдаленные острова меньшие или большие группы людей, первоначально стремившихся к отшельничеству».[7] Лучший знаток истории Ирландии Покорный высказывает по этому поводу следующее мнение: «Когда Ирландия стала для них слишком тесной, они заселили Гебридские, Оркнейские и Шетландские острова; более того, на своих утлых суденышках ирландцы отваживались отправляться в плавание по безграничным просторам океана и в 795 г. достигли Исландии, далее Гренландии (?) и, возможно, даже берегов Северной Америки».[8] [146]

Важнейшим из сделанных ирландцами открытий новых земель было, несомненно, открытие Исландии, состоявшееся примерно за 75 лет до того, как норманны достигли этого острова.

Согласно сообщению Дикуила, ирландские клирики (отшельники) были первыми мореплавателями, добравшимися до далекой Исландии еще в VIII в.

Неоднократно отстаивавшаяся прежде, да и теперь еще не оставленная гипотеза о том, что Пифей из Массилии побывал в Исландии и что этот остров следует считать его знаменитым Туле, исходит от Дикуила. Тем не менее это предположение, безусловно, нельзя поддерживать. Оно легко опровергается тем, что ряд признаков, характерных для Туле Пифея, совсем не подходит к Исландии древнего времени: прежде всего заселенность острова, наличие хлебных злаков, пчел и т.д. (см. т. I, гл. 20). В настоящее время, очевидно, уже не подлежит никакому сомнению, что Пифей мог найти Туле только в Центральной Норвегии.

Плавание клириков в Исландию, о котором сообщил Дикуил, было первым, которое можно доказать. Но было ли оно действительно первым из всех, очевидно, еще остается под сомнением. Если можно было бы полагаться на сообщение «Ланднамабока», что «более чем за 100 лет» до открытия Исландии норманнами там уже жили отшельники-христиане, то путь к «ледяной скале в океане» (Шеффель) первые ирландцы должны были проложить не позднее середины VIII в. Ведь открытие Исландии норманнами состоялось, вероятно, около 863 г. (см. гл. 90).

Дикуил не говорит о том, что его осведомители-клирики открыли Исландию. Он только сообщает, что они «находились» там в течение полугода. Почему клирики Дикуила отправились в Исландию? По своей ли воле поплыли они к уже известной земле или, направляясь на Фарерские острова, были отброшены туда бурей? Почему, далее, для плавания по Северной Атлантике избрали они именно разгар зимы, когда там часто свирепствуют жестокие штормы? Почему, наконец, пробыв в Исландии полгода, они затем вернулись на родину? Обо всем этом мы, к сожалению, от Дикуила ничего не узнаем. Если клирики отплыли в Исландию, стремясь убежать от мирской суеты, то как же обосновать их возвращение? Остается, пожалуй, только предположить, что они сопровождали какого-нибудь жаждавшего уединения благочестивого инока или нескольких своих собратьев и, после оказания помощи при постройке хижины, были затем предоставлены самим себе. Такое толкование внесло бы некоторую ясность, но при этом пришлось бы еще предположить, что об острове имелись уже более ранние сведения, да и загадка зимнего плавания осталась бы нерешенной. Чрезвычайно точное указание Дикуила, что клирики прибыли на остров 1 февраля, вряд ли позволяет сомневаться в том, что плавание действительно состоялось в январе и было, следовательно, исключительно рискованным.

Нет никаких оснований подвергать сомнению искренний рассказ Дикуила, да это, видимо, никогда и не делалось. Осведомители Дикуила были поражены тем, что в течение нескольких недель в Исландии не наступает темноты в период летнего солнцестояния, хотя возникшие в древности и воспроизведенные еще Бедой Достопочтенным (около 730 г.) рассказы о том, [147] что ночь и день в Туле длятся по полгода, не нашли там своего подтверждения.[9] Все это достаточно убедительно доказывает, что Дикуил записал личные впечатления клириков.

Неясными остаются подробности плавания, но само оно бесспорно, и можно приблизительно установить его дату. Дикуил закончил свой труд в 825 г.[10] Ровно за 30 лет до этого он узнал о приключениях клириков в Исландии. Их плавание, очевидно, тогда только что завершилось. Отсюда можно сделать вывод, что оно состоялось примерно зимой 794 или 795 г. Следовательно, не позднее этой даты ирландские отшельники постоянно проживали в Исландии[11] и покинули ее только после 863 г.

Вполне вероятно, что еще до этих клириков путь в Исландию проложили другие ирландские анахореты. Но надежных доказательств на этот счет нет.

Неоднократно высказывалось предположение, что Исландия была известна еще Беде Достопочтенному, умершему в 735 г. Но это неверно. В своих трудах Беда об Исландии не упоминает. Правда, он мельком говорит об отстоящем в 6 днях плавания от Британии острове Туле,[12] но это сообщение он заимствует из античной литературы и из представлений Пифея. Отсюда нельзя делать никаких выводов в пользу Исландии, которую ошибочно отождествили с Туле только из-за Дикуила.

Необходимо слегка коснуться еще одного странного обстоятельства. Немало толков прежде вызывал тот факт, что название «Исландия» будто бы уже фигурирует в папской булле от 834 г. Между тем в то время на острове определенно еще никто не жил, кроме ирландских анахоретов, а они, разумеется, не вели никакой переписки. Итак, оставалось совершенно непонятным, как мог папа Григорий IV, занимавший престол св. Петра, знать об Исландии или даже подчинить ее ведению только что созданного Гамбургского архиепископства, если на острове не было никакой общины, нуждавшейся в попечительстве и в миссионерской деятельности. Дословный текст этой папской буллы приведен в гл. 100, и там же убедительно доказано [148] что этот документ подложный и что в подлиннике буллы Исландия не упоминается. Следовательно, не подлежит сомнению, что в 834 г. ни в Риме, ни в другом месте на Европейском континенте не было известно типично скандинавское название «Исландия», которое могло быть присвоено острову только после открытия его норманнами в 863 г.

Правда, Нансен, тоже не принимавший во внимание мнимую папскую буллу, высказал предположение, что кельты, возможно, жили в Исландии еще с первобытных времен.[13] В отношении Фарерских островов, как нам известно (гл. 78), подобная гипотеза еще отчасти может быть как-то подтверждена. Что же касается Исландии, то здесь мы не имеем никаких доказательств. В Исландии не обнаружено никаких доисторических находок, позволяющих заключить о заселении острова до VIII в. Трудно также представить себе, чтобы люди могли когда-нибудь отправляться в такие далекие районы океана без особых побудительных причин, вроде поисков неизвестных, необитаемых островов ирландскими отшельниками или стремления норманнов IX в. посетить Фарерские острова. Вероятно, совсем безлюдная Исландия, с ее все же еще сравнительно умеренным климатом, была идеальной обителью для набожных мужей, решивших навсегда порвать с греховным миром и вести спокойную жизнь, предаваясь благочестивым размышлениям.

Если ирландские отшельники действительно были первооткрывателями Исландии, то нельзя априорно отрицать вероятности того, что в отважных плаваниях по океану они совершали открытия необитаемых земель, расположенных гораздо дальше к западу. Возможно также, что ирландские анахореты не только опередили норманнов в открытии Оркнейских и Фарерских островов,[14] а также Исландии, но и достигли Северной Америки гораздо раньше 1000 г., когда состоялось первое плавание норманнов к этому континенту (см. гл. 104). Заметим кстати, что речь здесь идет только о теоретических возможностях; доказательств, что именно так оно и было, нет, не считая лишь некоторых весьма скудных отправных точек.

Таинственная страна Хвитраманналанд (Страна белых людей) или Большая Ирландия упоминается в саге как раз в связи с рассказом о первом плавании норманнов в Винланд (см. гл. 104). Что же это за страна? Вопрос неясный и крайне спорный.[15] Попытка Нансена представить все предание ирландской сагой[16] представляется малоубедительной.

Нельзя согласиться с таким поверхностным толкованием, какое хочет дать этому преданию Нансен. Ведь «Ланднамабок», труд Снорри Стурлусона (около 1241 г.), который признается всеми сочинением строго историческим, тоже сообщает о Хвитраманналанде, или Большой Ирландии. [149] Со своей стороны Штехе весьма определенно заявляет: «Все, о чем сообщает Ари Мудрый или «Ланднамабок» или что переписано оттуда, можно считать надежным историческим свидетельством». Итак, в основе рассказа по меньшей мере заключено историческое зерно.

Но если эта история заслуживает доверия и понимать се нужно так, как она изложена, то отсюда следует, что ирландцы еще до норманнов достигли восточного побережья Америки и основали там поселение. Позволительно ли делать подобное заключение, — это еще вопрос. Но, безусловно, примечателен тот факт, что в ирландских сагах о мореплавателях (а они, несомненно, весьма древнего происхождения) отмечается чрезвычайно много черт, соответствующих особенностям природных условий стран восточного побережья Америки. Мы уже говорили об упоминании «Виноградного острова» в саге о св. Брандане (гл. 79). Не менее интересны рассказы об островах Птиц и Птичьих яиц, а также о густых туманах, с которыми встретились в океане на неведомом Западе эти легендарные мореплаватели. Правда, все эти особенности нельзя считать достаточно надежным доказательством того, что ирландцы достигли Америки раньше норманнов. Нельзя, однако, отрицать, что в совокупности их можно рассматривать как вескую «улику».

Больше всего, несомненно, нас поражает крайне своеобразное название страны, упоминаемой в скандинавских сагах, — Хвитраманналанд. Оно ставит психологическую проблему. Представляется совершенно невероятным, чтобы люди белой расы могли когда-либо присвоить вновь открытой ими земле название Страны белых людей. Зачастую исследователи прибегали к весьма надуманной гипотезе, неоднократно выдвигавшейся еще до самого последнего времени,[17] но, по существу, лишенной всякого правдоподобия. Они утверждали, что в названии страны нашли отражение люди, одетые в белые одеяния, и что при этом, возможно, речь шла о монахах, облаченных в белые рясы своего ордена. В связи с этим неоднократно высказывалось мнение, что названием «Хвитраманналанд» норманны обозначали только расположенные в западной Ирландии монастырские острова Аранмор и Инишмор. Такую догадку высказал Некель.[18] Подхваченная Эркесом, она упорно отстаивалась им против выдвинутых автором этих строк весьма веских возражений.[19] Между тем подобная гипотеза во всех отношениях не только неправдоподобна, но и недоказуема.

Прежде всего в скандинавской саге об Эйрике Рыжем, отрывок из которой приведен на стр. 145, говорится о том, что сообщение о Стране белых людей исходило вовсе не от норманнов, а от «скрелингов». Мальчики в Маркланде впервые рассказали всю историю о людях в белых одеждах и об их процессиях. Под мальчиками-скрелингами, почти бесспорно, следует подразумевать отнюдь не индейцев, а эскимосов, так как приведенные в саге [150] слова из их родного языка, согласно данным Тальбитцера, явно заимствованы у эскимосов.[20] Логически рассуждая, европейское название «Большая Ирландия» могло быть дано только стране, которая по своим размерам была больше Ирландии, и, следовательно, его нельзя относить к такому незначительному островку у западного побережья Ирландии, как Аранмор. По мнению автора, Сторм совершение справедливо указал на то, что такое типичное название, как «Большая Ирландия», по аналогии с «Великой Грецией», «Великобританией», «Великой Швецией», могло быть присвоено только колониальной стране, действительно превосходившей своими размерами родину переселенцев.[21] Но прежде всего в истории присвоения географических названий, кроме как у Геродота, положительно не найти примера, чтобы цвет одежды жителей, без более подробной характеристики, послужил бы основанием для названия страны. Единственное исключение — меланхлены (то есть «черные плащи») Геродота.[22] Но из этого названия можно хотя бы ясно понять, что действительно одежда жителей была черной. Можно ли, однако, серьезно предполагать, что местность, где обитало это скифское племя, Геродот мог бы назвать «Страной черных» или что ту часть Аравии, жители которой носят белые бурнусы, могли когда-либо назвать «Страной белых людей»?

Географические и этнические названия, связанные с каким-либо цветом, встречаются нередко. Предположение Эркеса, что подобные названия обычно давались только в течение последних столетий, глубоко ошибочно; они известны издавна. В трудах древних авторов мы встречаем названия «левкоэфиопы» (белые эфиопы),[23] «левкосирийцы» (белые сирийцы),[24] «меланогетулы» (черные гетулы),[25] Αιϑίοπες πυρραῖοι (эфиопы огнецветные)[26] и др. В соответствующую эпоху такие названия всегда служили для характеристики необычайно светлого или темного цвета кожи, свойственного определенным племенам. Кроме того, у древних индийцев мы встречаем название племени панду, у египтян — тамаху. Это были племена, которые их темнокожие соседи единодушно называли «белыми».[27] Дальнейшие поучительные примеры приводит в разных местах русский монах-летописец [151] Нестор,[28] живший в XI в. Он говорит о «белых (светловолосых?) хорватах» (то есть о кроатах), о «белых венграх», которых следует отождествлять с хазарами. Последних еще Приск называл «белыми гуннами», в отличие от «черных гуннов», которых, согласно Шлёцеру, надо отождествлять с мадьярами. К этой категории относятся также и разнообразные тюркские названия народов древности, с входившим в их состав словом «кара» (черный), например кара-китаи и т.д. В конце средних веков португалец Азурара случайно упоминает даже о «белых маврах».[29] В наше время весьма распространены такие названия, как белорусы и т.п. Однако во всех приведенных примерах и во многих других случаях основанием для присвоения названия всегда служил необычный цвет кожи или волос, а никак не одежды. Точно так же и «белого Мессию» индейцев Центральной Америки следует считать светлокожим богом, а не божеством, облаченным в белую одежду.

Основываясь на этих фактах и исходя из соображений культурно-исторических и психологических, автор с полной уверенностью утверждает, что характерное название Страны белых людей должны, были дать стране либо представители цветной расы, либо белые для выделения особо светлого племени, находившегося среди темнокожего населения. Другого объяснения найти нельзя. Совершенно исключается, чтобы такое крайне своеобразное название было придумано белыми людьми с тем, чтобы отразить в нем белые одежды, которые к тому же надевались только во время религиозных обрядов.

Нет никакого основания также относить целиком название и понятие страны Хвитраманналанд к области фантастики, что подчеркивает и Неккель. Ведь это название встречается даже в бесспорно подлинном историческом труде. Высказанное Эркесом предположение, что тождественная Стране белых людей Большая Ирландия является не чем иным, как самой Ирландией, не выдерживает критики.[30] В цитированном выше отрывке из «Ланднамабока» собственно Ирландия и Большая Ирландия названы одна за другой как две совершенно различные страны. Еще более неправдоподобным представляется мнение Штехе, будто Исландия первоначально была названа открывшими остров ирландцами Большой Ирландией, а исландцы позднее, уверенные в существовании такой страны, не подозревали, что под этим названием подразумевался их родной остров.[31]

Хвитраманналанд назывался по-ирландски Tir-na-Fer-Finn, то есть Страна белых людей. Следовательно, ирландцам тоже было известно, что там [152] жили или белокожие, или белокурые люди. Если название страны намекало на цвет кожи ее обитателей, то весьма возможно, что речь шла о Большой Ирландии, но если имелся в виду светлый цвет волос, то ирландцы-кельты исключаются как темноволосые. О лежащей на западе Стране белых людей было известно в Ирландии, на Оркнейских островах, в Исландии и Гренландии. Следовательно, и по этой причине нельзя признать правильным излюбленное Нансеном толкование, будто дело идет только о «пересказе древней легенды об островах Блаженных, расположенных на западе», или о белых одеяниях, которые носили на «острове Анахоретов».[32] Подобное толкование не учитывает значения психологии в присвоении названий. Кроме того, Хвитраманналанд, как название реально существующей страны, встречается не только в саге, по и в таком чрезвычайно ценном и весьма надежном древнем историческом источнике, как «Ланднамабок», и притом рядом с Большой Ирландией.

Возражение Эркеса, что ирландец Дикуил тем не менее ни слова не сообщает о Хвитраманналанде, совершенно неубедительно.[33] Дикуил жил в начале IX в. и потому еще ничего не знал даже о плаваниях св. Брандана, зафиксированных в письменных источниках только в течение XI и XII вв. Первые сведения о Хвитраманналанде появились не ранее конца X в., а возможно, только в XI в. Поэтому из молчания Дикуила нельзя делать никаких заключений.

Совершенно неправдоподобной представляется также и догадка, высказанная в XVIII в. Шёнингом, будто Хвитраманналанд надо искать на Азорских островах.[34] Похоже на то, что эта странная догадка основывалась на том месте из саги, в котором говорится, что жители восточного побережья Америки помещали таинственную страну «против страны скрелингов». Азорские острова ко времени их открытия в 1431/32 г. были совершенно безлюдными (см. т. III, гл. 165) и, стало быть, вряд ли могли раньше служить приютом для белых людей. Да и вообще гипотеза Шёнинга не выдерживает никакой критики и относится к домыслам, типичным для кабинетного ученого.

Безусловно, правдоподобным представляется толкование, согласно которому эпитет «белый» относился, вероятно, к цвету волос. Вот что сообщил по этому поводу проф. Штехов в письме к автору от 18 мая 1946 г.: «Смуглые от непогод викинги не очень заметно отличались цветом кожи от индейцев Северной Америки. Медно-красный цвет кожи коренного населения Америки особенно характерен для жителей тропических областей континента, по не так сильно бросается в глаза в Северной Америке, и меньше всего на ее северо-востоке. Здесь, очевидно, из-за более древней примеси северо-европейской крови наблюдаются типичный бледный цвет кожи и даже орлиные носы жителей Северной Европы. В северо-восточной Америке главным признаком различия между викингами и индейцами служил прежде всего цвет [153] волос; белокурые викинги и темноволосые индейцы!» Поэтому Штехов предпочитал бы переводить слово «Хвитраманналанд» как «Страна белокурых людей» и полагает, что оно образовалось так же, как название «белорусы». Догадка эта, по мнению автора, заслуживает внимания.

Впрочем, следует задуматься над тем, что волосы, которые мы называли бы светлыми, темноволосые люди гораздо чаще считали рыжими или рыжеватыми. Это относится, например, к арабам и маврам (см. гл. 113), а также к итальянцам (Барбаросса!).

В рассказе о Стране белых людей, переданном норманнам детьми маркландских скрелингов, можно узнать описание христианской процессии (люди в белых одеждах, шествующие с пением и хоругвями). Детская наивность этого описания как раз и вселяет уверенность в том, что язычники, дети природы, для которых подобная процессия была совершенно непонятным зрелищем, действительно ее наблюдали. Нельзя себе представить, чтобы христиане могли так наивно описывать широко распространенный и привычный для них обряд!

Возражение Неккеля, будто «процессия и церковное песнопение весьма определенно указывают на Европу»,[35] необоснованно, хотя бы потому, что вместе с ирландцами-христианами в страну по ту сторону океана весьма рано должно было проникнуть и христианское вероучение, что вполне укладывается в границы возможного. Мотивировка Неккеля, что «ирландцы никогда не были народом мореплавателей», в высшей степени ошибочна. Нельзя выступать с подобным утверждением в отношении народа, который, безусловно, дал первооткрывателей Фарерских островов и Исландии. Кроме того, исследованиями Циммера убедительно доказано, что на заре средневековья древние ирландцы были первоклассными мореходами (см. гл. 78). Итак, нет никаких оснований искать Большую Ирландию в Европе.

Тем большее значение приобретает тот весьма знаменательный факт, что страна Хвитраманналанд была известна даже арабам. Во всяком случае, великий Идриси хорошо знал название «Хвитраманналанд», которое он, возможно, слыхал во время своего случайного пребывания в Англии.[36]

Рафн был убежден в том, что страна Хвитраманналанд находилась во Флориде. На этом основании он безоговорочно утверждает, что Ари, сын Марса, прибыл во Флориду «около 983 г.»[37] Джонсон также связывает с этим предположением приведенное выше индейское сказание. Хотя гипотеза Рафна и допустима, она совершенно недоказуема и отчасти неправдоподобна, так как Флорида лежит весьма далеко на юге. Автор придерживается того мнения, что если за названием «Хвитраманналанд» действительно стоит реальная страна, то она, видимо, находилась значительно севернее, в непосредственной близости к Винланду или Маркланду.

Кстати сказать, гипотеза о тождестве Хвитраманналанда с монастырским островом Аранмор позднее была отвергнута тем же исследователем, который [154] впервые ее выдвинул, а именно германистом Неккелем. Еще до Неккеля, в 1890 г. Гельцих в ходе крайне неудачных умозаключений, изложенных в гл. 104, высказал мысль, что рассказ о Хвитраманналанде, пожалуй, надо отнести к Ирландии. Автор не знает, не побудил ли Неккеля опубликовать его гипотезу об Аранморе именно этот домысел Гельциха. Во всяком случае, Некель считал это положение лишь рабочей гипотезой и не придавал ей, как он письменно уведомил автора, никакого значения, ибо она случайно пришла ему на ум. Ознакомившись с очерком автора о Хвитраманналанде от 1928 г., опубликованном в «Петерманнс Миттейлунген», Hеккель заявил, что он «совсем не прочь» признать правильность того, что название страны могло быть придумано только цветным населением, и, следовательно, можно предположить, что таинственная земля действительно находилась только на Американском материке. «Название «Страна белых людей» и легенда о Брандане с ее Виноградным островом наводят на серьезные размышления». В опубликованном в 1934 г. втором издании своего труда Неккель, действительно, отказался от гипотезы об острове Аранморе. И все же она была позднее подхвачена Штехе, оставаясь по-прежнему лишенной правдоподобия в географическом, культурно-историческом и психологическом отношениях. Автор хотел бы упомянуть о том, что и Шеллгас, великолепный знаток древней Америки, исследователь культуры майя, после появления работы о Хвитраманналанде писал 19 мая 1928 г.: «Я полностью присоединяюсь к вашей аргументации».

Рафн сообщает, что на Фарерских островах, вплоть до его времени, «имела широкое хождение молва, будто Винланд впервые открыли добравшиеся туда на своих судах ирландцы, которые вели там войны».[38] В таких древних народных преданиях исторического характера большей частью таится зерно истины. В опубликованном Рафном древнем народном эпосе «Carmen Faeroeicum» («Фарерская песня») события разыгрываются главным образом в Винланде. Это свидетельствует по меньшей мере о том, что жители Фарерских островов никогда не сомневались в реальности земель, находящихся по ту сторону океана. К ним относилась и загадочная Большая Ирландия.

Как бы мы ни ухищрялись в различных домыслах, все же приходится допустить, что Большая Ирландия, или Хвитраманналанд, должны были находиться только в Новом свете, в окружении цветного населения, которое позднее создало аналогичное по смыслу понятие «бледнолицых». Во всяком случае, не исключается вероятность того, что в Северной Америке в течение некоторого времени существовала колония ирландских христиан, возникновению которой на неизвестном месте и в неизвестное время было связано с плаваниями по океану благочестивых ирландских клириков. Довольно определенное указание Гумбольдта, что Хвитраманналанд должен был находиться на «южном побережье между Виргинией и Флоридой»,[39] разумеется, лишено оснований и недоказуемо, если только, вопреки всем ожиданиям, какая-нибудь археологическая находка не подтвердит этой гипотезы. [155]

Гумбольдт, видимо, выдвинул такую гипотезу на основании сообщения Джонстона от 1819 г. о распространении среди индейцев предания, будто во Флориде некогда жили белые люди, владевшие железными орудиями труда.[40]

В «Ланднамабоке» (надежном историческом источнике) приводится рассказ об Ари, сыне Марса, который долго жил в Хвитраманналанде, принял там крещение, но по неизвестной причине не смог покинуть эту страну. Здесь будет уместно поставить вопрос: можно ли представить себе, чтобы Ари, находясь на крохотном островке Аранмор, лежащем на виду ирландского побережья, «не смог уехать» оттуда и чтобы этот воинственный викинг позволил безоружным, презренным клирикам диктовать ему свои условия? В качестве свидетелей, знавших по слухам Хвитраманналанд, упоминаются исторические личности, которые можно опознать. Так, Храфн, лимерикский мореплаватель, согласно Нансену, был «исландским купцом-путешественником начала XI в.»,[41] а в Торфинне, которому Храфн рассказывал всю эту историю, по данным Рафна,[42] можно узнать ярла Оркнейских островов — Торфинна, сына Сигурда (1008—1064). Последний в свою очередь, говорят, сообщил этот рассказ Торкелю, сыну Геллирса, который был не кем иным, как дядей исландского историка Ари Фроде. Итак, можно, несомненно, считать, что эту необыкновенную историю «Ланднамабок» заимствовал из утраченного труда Ари Фроде. Этот автор, подобно тому как принято в «Ланднамабоке», нередко указывает на источники своих сведений. Ари подробно описывает от случая к случаю, какой свидетель доставил ему материал и как тот в свою очередь узнал о сообщенном факте.

Итак, на основании самых надежных исландских исторических источников можно, видимо, считать установленным, что уже около середины XI в. на Оркнейских островах ходили рассказы о Стране белых людей. Совершенно очевидно, что эта страна не могла находиться около Ирландии и Оркнейских островов и что ее название не имело отношения к процессии облаченных в белые одеяния священнослужителей. Страну Хвитраманналанд мы должны искать только на дальнем западе, где «белые люди» казались исключением. Привести неопровержимые доказательства в пользу этой гипотезы нельзя. Но если не отрицать априорно наличия в саге о Хвитраманналанде зерна исторической правды и не принимать ее за чистейший вымысел (против чего есть серьезные возражения), то исключается возможность любого иного толкования. Приходится делать выбор между предположением, что все предание — простая сказка, и гипотезой о существовании христианской колонии е Северной Америке еще до норманнов.

Если, по единодушному мнению специалистов, в ирландских сагах о плаваниях, несмотря на все сказочные черты, все же имеется историческое ядро (см. гл. 79), то почему же рассказ о заморской стране на западе, который был известен в Ирландии, на Оркнейских островах, в Исландии [156] и Гренландии, должен считаться лишенным всякого реального основания. Во всяком случае, тот факт, что «белые люди», или «бледнолицые», были замечены на Американском материке, когда они с пением и «флагами» на «шестах» принимали участие в ритуальном шествии, представляется неизмеримо более правдоподобным, чем маловразумительное предположение, будто христианская процессия могла показаться в Европе необычной и диковинной, вызвав толки во всем европейском мире от Ирландии до Гренландии.

Но прежде всего страна, где в белые одежды облачались только во время процессий (стало быть, редко), никогда не могла называться Страной белых людей.

Против такого объяснения говорят соображения психологического порядка, и обходить их нельзя.

Исландский полярный исследователь Стефанссон в своем докладе на заседании Пенсильванского исторического общества в Питтсбурге 19 апреля 1935 г. высказал мнение, что «Туле» Дикуила была также Северной Америкой, а не Исландией. Отождествляя Туле с Хвитраманналандом, Стефанссон утверждает даже, что с 1120 по 1528 г. там находилась резиденция епископа! В Европе оригинал доклада Стефанссона, видимо, остался неизвестным, хотя его смелая догадка дословно записана.[43] Гипотеза Стефанссона не имеет под собой твердой основы, поскольку она аргументируется совершенно ложными предпосылками: «Открытие Исландии было одновременно открытием Северной Америки, так как из Исландии можно видеть Гренландию, а из Гренландии — следующий остров и так далее, пока взору не откроется материк».

Это утверждение не соответствует истине, и гипотезу Стефанссона следует отвергнуть. Автор не видит никаких оснований толковать на свой лад ясное сообщение Дикуила.

В заключение следует сказать несколько слов по вопросу о том, могли ли ирландские суда в эпоху раннего средневековья совершать дальние плавания по океану. Один американский ученый на основании тщательного изучения вопроса высказал по этому поводу следующее мнение: «Ирландские суда того периода имели достаточный тоннаж, чтобы успешно совершить подобное путешествие [в Ньюфаундленд!]. Они были даже лучше приспособлены для дальнего плавания под парусами, нежели суда Колумба».[44]

Итак, имелись, пожалуй, предпосылки для основания ирландской колонии в Америке, но не для ее длительного существования. Пополнение колонии переселенцами с родины было невозможно, особенно после 1171 г., когда начался захват Ирландии Англией.


[Дополнения к II тому, данные автором в 1953 г. в конце III тома]

К гл. 83 (Норманны в Америке)

[479]

[…]

Друг автора проф. Штехов (Мюнхен) неоднократно обращал его внимание на очень важное значение одного упущенного им обстоятельства. Сага об Эйрике Рыжем рассказывает о «бородатом мужчине», которого нашли викинги в достигнутой ими Западной стране.[45] В этом Штехов усматривает весьма веское этнографическое доказательство того, что встреченные там коренные жители не принадлежали к монголоидной расе, так как у всех монголоидов, в том числе и у эскимосов, волосяной покров на лице развит слабо. «Бородатый мужчина» на восточном побережье Америки мог быть только европейцем по происхождению, возможно ирландцем, потомком какого-то более раннего переселенца и «скрелингов».

Если это место из саги нельзя истолковать как-то иначе и более убедительно, то оно представляется самым надежным доказательством того, что другие европейцы попали в Северную Америку еще до норманнов. [480]

Как бы то ни было, автору это доказательство представляется весьма характерным.

Однако к такому толкованию надо подходить с большой осторожностью. Ведь и на острове Пасхи, когда он был впервые открыт в 1722 г., тоже как будто бы были обнаружены белые бородатые люди.[46] Однако извлекать из этого какие-нибудь выводы в духе, рекомендованном проф. Штеховом, вряд ли допустимо, во всяком случае в свете тех научных данных, которыми мы располагаем на сегодняшний день.

Известно, что экспедиция Торфинна Карлсефни открыла в каком-то другом месте Америки реку, перед устьем которой были расположены большие песчаные банки.[47] Профессор Штехов полагает, что ее правильнее всего отождествлять с рекой Гудзон, поскольку описание того места, где перезимовал Карлсефни, хорошо согласуется с таким предположением.

Согласно ненадежной и ничем не обоснованной справки в энциклопедии Эрша и Грубера[48] Лейф, сын Эйрика Рыжего, якобы умер в 1021 г.



Глава 84. Обмен посольствами между Карлом Великим и Харун-ар-Рашидом

(797—807 гг.)

Карл находился в столь дружественных отношениях с царем персов Аароном [Харуном], правившим почти всем Востоком, за исключением Индии, что тот предпочитал благосклонность Карла дружбе всех царей и властителей Земного круга и считал своим долгом одному ему воздавать высокие почести и подносить дары. Когда посланцы Карла, направленные с дарами ко святому гробу Господа нашего и Спасителя и к месту его воскресения, прибыли также к Аарону и доложили ему о желании своего повелителя, то Аарон не только дал согласие на просимое, но и предоставил в полное распоряжение короля указанные святые и приносящие исцеление места. Когда послы возвращались па родину, Аарон направил вместе с ними своих посланцев и, кроме одежд, благовоний и прочих драгоценностей Востока, послал королю особо богатые подарки; а за несколько лет до этого он, по просьбе короля, отослал ему единственного бывшего тогда в его распоряжении слона.[1]

* * *

Находясь в Павии, император Карл получил, известие, что послы царя Аарона прибыли из Персии в гавань Пизы. Карл распорядился встретить посланцев и приказал им представиться ему между Верчелли и Эпорегией [Ивреа]. Один из них, перс с Востока, был послом упомянутого царя, другой — ибо их было двое — африканский сарацин, был послом эмира Абрахама, властителя Фоссате [Фес], граничащего с Африкой. Сарацин доложил, что иудей Исаак, направленный императором 4 года назад вместе с послами Лаутфридом и Зигмундом к царю персов, находится на обратном пути. Лаутфрид и Зигмунд оба умерли по дороге. Ввиду этого император послал в Лигурию нотариуса Эрканбальда, [158] чтобы распорядиться об отправке флотилии для оказания помощи в перевозке слона и всего того, что вообще еще ожидалось… В октябре сего года [801 г.] иудей Исаак вернулся со слоном из Африки и вошел на корабле в гавань Венеры [Порте-Венере, между Генуей и Ливорно]. Но так как перейти через Альпы Исаак уже не мог из-за снегов, то он перезимовал в Верчелли…

19 июля сего года [802 г.] Исаак со слоном и прочими дарами царя персов прибыл в [Ахен] и передал их императору. Слон носил имя Абулабаз…

…Посол императора Радберт умер на обратном пути с Востока [807 г.]. Посол царя персов, по имени Абделла [Абдулла], явился к императору вместе с монахами, прибывшими из Иерусалима по поручению патриарха. Одного монаха звали Григорием, другого — Феликсом. Абделла привез подарки, которые упомянутый царь приказал передать императору: потешную палатку и занавеси для преддверия необычайной величины и красоты. Все 12 занавесей, как и шнуры, были пестро раскрашены. Кроме того, императору было преподнесено множество драгоценных шелковых одежд, благовоний и мазей, а также бальзам. Среди подарков были и бронзовые часы чрезвычайно искусного устройства. Ход 12 часов приводился в движение водяным механизмом с таким же числом железных шариков, которые по истечении каждого часа опускались вниз, звонко ударяясь о прикрепленный под ними металлический тазик. В конце каждого часа 12 рыцарей выезжали из 12 окошечек и, передвигаясь, открывали такое же число закрытых до этого окошечек. Много было еще и других диковинок в тех часах, которые пересказать было бы трудно. Кроме того, среди подарков было два бронзовых подсвечника, необычайных размеров и формы. Все это было доставлено императору в Ахенский дворец. Император держал некоторое время посла и монахов у себя при дворе, а затем позволил им уехать в Италию, где они должны были дождаться удобного для переезда времени…

…Во время пребывания там [в Липпехаме, в 810 г.] императора неожиданно пал слон, присланный ему царем сарацинов Аароном.[2]

* * *

Посол царя персов, по имени Абдалла, и Георгий, настоятель, монастыря на горе Оливети [Масличная гора] прибыли вместе с монахами из Иерусалима к императору Карлу и принесли ему дары.[3] [159]

* * *

Персы же поднесли императору в дар слона, а сверх того обезьян, бальзам, нард, различные мази, красители, меха, всякие лекарства — все в таком изобилии, словно они хотели опустошить Восток и наполнить Запад.

Неутомимый Карл послал царю персов еще гирканских лошадей и мулов, фризские платки белой, серой, пестрой и голубой расцветки, которые, как он слышал, в тех краях считаются редкостью и очень высоко ценятся, а также необычайно быстрых и свирепых собак, которых тот царь сам изъявил желание иметь для охоты на львов и тигров.[4]

* * *

Путешествия в дальние страны, предпринимавшиеся в дипломатических и политических целях, были нередким явлением еще в древности и в раннем средневековье (см. т. I, гл. 44 и 48). Император Карл Великий неоднократно направлял своих послов в довольно отдаленные края. Так, по свидетельству Эйнгарда, он «часто» обменивался посольствами с восточноримским императором в Константинополе.[5] Особый интерес для истории культурных связей представляют две миссии, посланные в Багдад ко двору правившего в те времена знаменитого халифа Харун-ар-Рашида (786—809). Ответное посольство халифа, которое прибыло в июле 802 г. в Ахен и доставило много невиданных даров, в том числе живого слона, было для тогдашнего Запада необычайной сенсацией. Авторы популярных исторических книг любят приводить это событие в доказательство того, что слава императора Карла донеслась даже до далекого халифата. Такое мнение, действительно, не лишено оснований, хотя в интересах истины следует подчеркнуть, что инициатива в обмене посольствами и установлении дружественных отношений исходила от императора Карла, а не от Харун-ар-Рашида.

Изложение событий у Эйнгарда страдает, к сожалению, известным схематизмом, взаимосвязь показана лишь в общих чертах, а не в деталях. Видимо, император франков отправил в 797 г. двух своих приближенных — Лаутфрида и Зигмунда — в Иерусалим, а оттуда в Багдад, чтобы просить государя, властвующего над Святой землей, обеспечить особую охрану гроба господня. Послов сопровождал — вероятно, в качестве переводчика — иудей Исаак. Владевшие иностранными языками иудеи нередко использовались в те времена как переводчики (см. гл. 98). Они, очевидно, знали и арабский язык, который могли изучить во время своих торговых поездок в восточные страны (см. гл. 114). Оба посла умерли в пути, но Исааку удалось вернуться в Европу и доставить императору дары халифа, среди которых был знаменитый Абулабаз — первый слон, попавший в страну франков.

Последствия посольства в Иерусалим и в Багдад ощущались еще в течение 4 лет (799—802 гг.). Сначала из Иерусалима прибыли монахи, якобы [160] привезшие императору реликвии, о которых он просил.[6] В ответ на эту любезность патриарха Иерусалимского император направил к нему некоего священника Иоанна, который возвратился уже в 800 г., когда Карл Великий находился в Риме.

Что же касается ответа из Багдада, то его пришлось ждать целых 4 года. Лишь в 801 г., когда император находился в Ломбардии, ему стало известно, что его послы скончались и что Исаак возвращается по Средиземному морю, везя в дар слона. Одновременно он смог приветствовать и ответных послов халифа. Карл Великий вернулся в Ахен, прежде чем корабли, высланные им для сопровождения посольства и даров, возвратились в Пизу. Кстати сказать, перевозка слона по морю была значительным достижением для того периода. Начавшаяся зима не позволила переправить это животное через Альпы. Поэтому прошло еще 9 месяцев, прежде чем ценные дары наконец были преподнесены императору в Ахене. Появление там слона, конечно, было делом неслыханным. О последовавшей через 8 лет смерти животного Эйнгард сообщает как о важном государственном событии. Даже через 25 лет после прибытия слона монах Дикуил в далекой Ирландии все еще рассказывает об этом происшествии.[7]

Удовлетворительный исход обмена посольствами побудил императора отправить вторую миссию в Багдад к своему новообретенному «другу» Харун-ар-Рашиду. Посольству этому предстояло осуществить старую мечту императора — добиться прав владения гробом господним в Иерусалиме. По мнению Ранке, речь шла не о «территориальных» уступках в собственном смысле слова, а о том, чтобы «императору было разрешено свободное сообщение с Иерусалимом без контроля со стороны арабского суверена эмира ал-Муминина».[8] Халиф, которому были преподнесены весьма редкостные и ценные дары, исполнил просьбу императора и ответил еще более богатыми подарками. Глава второго императорского посольства Радберт тоже скончался в дороге.

Связь между миссией в Багдад и обстановкой в Иерусалиме при втором обмене посольствами становится еще более ясной, чем при первом. Уполномоченные Карла прежде отправились к патриарху в Иерусалим и уж от него к халифу в Багдад, а ответное посольство Харун-ар-Рашида даже сопровождалось иерусалимскими монахами, которые должны были доставить к императорскому двору послание патриарха.

Так сложились в этот период дружественные отношения между могущественнейшими и известнейшими повелителями христианского и мусульманского миров, которые, к сожалению, не получили никакого развития в дальнейшем из-за последовавшей вскоре смерти Харун-ар-Рашида (24 марта 809 г.). Наоборот, отношения между христианством и исламом стали все более обостряться, а начиная с XI в. крестовые походы на много столетий разделили их глухой стеной ненависти и вражды. [161]

Поучительно проследить за тем, как в скором времени связи императора Карла с Востоком нашли свое отражение в народном творчестве. Через 80 лет после рассмотренных событий некий безымянный монах из Санкт-Галлена написал в 883 г. свою летопись, основываясь на рассказах бывшего воина императора Карла — престарелого Варимберта. Этот хронист привносит уже некоторые сугубо легендарные элементы: император Карл якобы сам мечтал отправиться к гробу господнему, а халиф-де хотел подарить эму всю Святую землю, чтобы он правил ею по своему усмотрению

В цитатах из оригинальных текстов приводится лишь один абзац из Санкт-Галленской хроники, представляющийся исторически достоверным. Через 100 лет это событие приобретает более легендарный характер и мы узнаем, что Карл Великий предпринял путешествие в Иерусалим, встретился там с Харун-ар-Рашидом и затем оба государя отправились в Александрию![9]

Вот какое смятение в умах последующих поколений вызвали отношения, завязанные императором с легендарными странами Востока,

Присылка слона в подарок чужеземному повелителю находит себе параллель в прибытии такого же животного из Индии в Византию в 554 г. в виде дара императору Юстиниану. Однако в противоположность мирному ахенскому Абулабазу индийский слон причинил своей второй родине серьезные неприятности: однажды весенней ночью он вырвался из клетки и перебил множество людей.[10]

В прошлом делались попытки без достаточных на то оснований отрицать историческую достоверность данных Эйнгарда, поскольку в летописях халифата ни единым словом не упоминается об императоре Карле и его дружбе с Харун-ар-Рашидом. Подобное недоверие явно неоправданно. Вайль дает убедительное объяснение причин, по которым в арабских летописях замалчивались связи между Харун-ар-Рашидом и Карлом Великим: «Видимо, они [мусульманские летописцы] боялись упоминать о союзе между славившимся своей правоверностью халифом и одним из злейших врагов ислама».[11]

Если дело обстояло именно так, то Харун-ар-Рашид доказал этим союзом, что он был не просто халифом, то есть духовным главой мусульман, но и поистине крупным политическим деятелем, отличавшимся дальновидностью.

Его дальновидность проявилась в том, что, направляя своих послов на запад до Ахена, он в то же время поддерживал дипломатические отношения с двором китайского императора. В китайских государственных летописях за 798 г. отмечено прибытие посольства «Галуна» [Харуна].[12]



Глава 85. Индийский купец в Японии

(799 г.)

В этом месяце [то есть в 7-м месяце XVIII г. Энряку, или в августе 799 г.] море принесло к берегу провинции Микава человека, потерпевшего кораблекрушение. Спину его покрывал кусок полотна, и была на нем набедренная повязка. Кимоно у него не было. Через левое плечо был переброшен кусок синего полотна, напоминающий перевязь священнослужителя. Ему было около 20 лет, рост его достигал 5,5 фута. Длина ушей превышала 3 дюйма. Чужестранец не мог объясняться на нашем языке, и нельзя было узнать, из какой он страны. Все китайские гости говорили, что этот человек из Конрона.[1] Впоследствии он научился хорошо разговаривать по-китайски. Сам он называл себя человеком из Тэндзику.[2] Он умел играть на однострунной цитре, в песнях его звучали грусть и тоска. Когда осматривали его вещи, нашли нечто вроде семян травы. Он сказал, что это семена хлопчатника. Согласно его желанию, ему разрешили поселиться в Сэнгэндзи (?). Он продал свое имущество и поставил дом вблизи дороги на западной окраине. Там он давал приют нуждавшимся и заботился о них. Позднее он переселился в кокубундзи[3] провинции Оми.[4]

* * *

Хотя индийские миссионеры начиная с VI в. много раз искали и находили путь в Японию (гл. 73), эта островная страна, видимо, еще долго оставалась закрытой для чужеземных купцов. Впрочем, иногда иностранцы все же попадали на Японские острова — почти всегда помимо своей воли — как потерпевшие крушение. Муссоны, тайфуны и аналогичное нашему Гольфстриму морское течение Куро-Сиво [Черное течение], очевидно, нередко забрасывали в Японию мореплавателей, державших курс в Китай или возвращавшихся оттуда, тем более что Куро-Сиво берет начало к востоку от Филиппин, [163] неподалеку от острова Лусон, то есть в непосредственной близости от издревле освоенных морских путей в Китай.

Так, например, японские хроники сообщают, что еще в 654 г. в Японии однажды высадилось четыре человека, потерпевших кораблекрушение.[5] Подобный же случай был отмечен и в 657 г., причем говорится,[6] что «выброшенных на берег волнами и ветром чужеземцев» доставили в столицу к самому императору «на почтовых лошадях». Далее, в 753 г. в Японию якобы прибыл человек из какой-то не поддающейся идентификации области Индокитая.[7] Итак, подобные происшествия случались, очевидно, нередко.

Однако одно из них выделяется среди других тем, что благодаря ему японцы познакомились с хлопком. Вот что пишет по этому поводу историк индийского мореплавания Мукерджи:

«Индия внесла свой вклад не только в религиозную жизнь Японии, но и в ее индустриализацию. В официальных японских документах сообщается, как 1100 лет назад хлопок был привезен в Японию двумя индийцами. В VIII томе «Нихон-Коки» сообщается о том, что в июле 799 г. к южному берегу японской провинции Микава прибило небольшую лодку с чужестранцем. Сам он назвал себя человеком из Тэндзику, как называли тогда в Японии Индию. Среди его товаров нашли нечто, напоминавшее семена травы, которые при проверке оказались не чем иным, как семенами хлопчатника. Далее, в 199-й главе «Руйдзукокуси» (другая официальная хроника) сообщается, что в апреле 800 г. к берегам Японии принесло человека из Куньлуня и что привезенные им семена хлопчатника были посеяны в провинциях Кии, Авадзи, Сануки, Дзийо, Тоса и Кюсю. Этих двух записей достаточно, чтобы убедиться, что хлопок был завезен в Японию индийцами, которых Черное течение, к их несчастью, пригнало в эту страну».[8]

В связи с этим следует заметить, что упомянутый выше сборник «Руйдзукокуси» до сих пор недоступен европейским исследователям, не переведен ни на один европейский язык и поэтому не мог быть использован автором. Второй сборник «Нихон-Коки» с недавних пор имеется в Берлинской государственной библиотеке. Проф. Рамминг из Института японоведения оказал автору очень большую услугу, просмотрев эти документы по его просьбе и сделав приведенный выше перевод. Пользуясь случаем, автор выражает свою глубочайшую признательность за оказанную помощь.

«Нихон-Коки» («Новые японские летописи») — это древняя японская хроника, написанная в 841 г. Фудзикарой; «Руйдзукокуси» («Национальная история, изложенная по категориям») составлена Сугахарой в 893 г.[9] Предположение Мукерджи, что индийские купцы, потерпевшие кораблекрушение дважды (в июле 799 г. и в апреле 800 г.) попадали в Японию, нуждается в [164] поправке. Речь, несомненно, идет об одном и том же случае, причем следует уточнить и называемые Мукерджи месяцы, поскольку 7-му месяцу японского календаря соответствует не июль, а август. По тем же соображениям апрель 800 г. нужно исправить на май. Согласно разъяснению, любезно присланному автору 11 июля 1936 г. из Института японоведения, расхождение в датах может быть истолковано на основе «Кокуси Дайнэмпё» («Большая хронологическая таблица истории Японии») следующим образом: в 799 г. к берегам Японии прибило потерпевших крушение индийцев, а через 9 месяцев «привезенные семена хлопчатника были подарены провинциям Кии, Авадзи, Ава и Тоса».

Остается неизвестным, был ли то первый индийский купец, попавший в Японию против своей воли и обосновавшийся затем в этой стране.

Событие 799 г. имело большое значение для Японских островов, так как семена, привезенные потерпевшим кораблекрушение купцом, послужили первым толчком к распространению хлопководства.[10] Впрочем, эти ранние контакты двух различных культур не привели к установлению постоянных торговых, связей между Индией и Японией.



Глава 86. Св. Ансгар в Швеции

(830/31 и 849—852 гг.)

Затем случилось так, что на короля Гериольда, правившего одной частью Дании, напали охваченные ненавистью и враждой остальные властители этой страны и изгнали его из королевства. Тогда он отправился к благородному императору Людовику и просил того оказать ему содействие в возвращении престола. Император оставил Гериольда при своей особе, причем непосредственно и через других лиц уговаривал его принять христианство, давая понять, что между ними возможны более тесные узы дружбы и что христиане гораздо охотнее придут на помощь ему и его роду, если все они будут поклоняться одному богу… [Над королем совершается обряд крещения.] Желая помочь ему вернуться на родину и вновь занять свой престол, император приложил старания, чтобы найти крепкого верой, готового на мученический подвиг мужа, который отправился бы вместе с Гериольдом и постоянно состоял бы при нем, дабы провозглашать святое христианское вероучение, укреплять в вере его самого и его род, просвещать и наставлять их… [Настоятель Корвейского монастыря Вала рекомендует императору монаха Ансгара, к которому присоединяется в качестве добровольного спутника брат Аутберт.]

Обоих привели к императору. Тому весьма понравилось их рвение и добрая воля, и он дал им церковную утварь, алтари, шатры и другие средства, в которых они нуждались для столь дальнего путешествия. Затем он поручил им сопровождать Гериольда и неустанно печься о его вере… С ними не было сподвижников, ибо никто из братьев по обители не пожелал добровольно отправиться в путь, а настоятель не захотел никого принуждать. Гериольд же, попечению которого их вверили, был обращен в христианскую веру совсем недавно, а потому не знал, как подобает обходиться со слугами господними. Свита короля также мало заботилась о них, ибо она тоже лишь недавно приняла христианство и была воспитана в совсем ином духе. Преодолевая на пути своем большие трудности, они добрались до Кёльна, где высокопреподобный епископ Гадебальд, сжалившись над их бедственным положением, подарил им прекрасный корабль, дабы они разместили на нем все свое имущество. На корабле были оборудованы две удобные каюты. Когда Гериольд увидел корабль, он решил, что [166] сам воспользуется им и поедет вместе с монахами; он занял одну каюту, а они — другую.

…Выехав из Кёльна, они миновали Дорестад[1] и соседнюю Фрисландию и оказались в краях, расположенных вблизи датской границы. Поскольку король Гериольд не чувствовал себя в полной безопасности в своих владениях, император даровал ему земли по эту сторону Эльбы,[2] чтобы он мог в случае надобности найти там убежище… [Ансгар и Аутберт в течение трех месяцев подвизаются в качестве миссионеров в Дании. Слабый здоровьем Аутберт возвращается затем в Корвей, где вскоре и умирает (в 829 г.); Ансгар остается один в Дании.]

Меж том прибыли к императору Людовику послы, имевшие к этому милосерднейшему из всех государей различные поручения, и среди них следующее. По их словам, многие из их народа жаждут воспринять христианское вероучение. Король их также настроен к христианству отнюдь не враждебно и готов разрешить пребывание христианских священнослужителей в своей стране. Поэтому просят они, чтобы император оказал милость и направил к ним священников, которые удовлетворили бы их стремления… По императорскому приказу Ансгар был вызван ко двору, и было ему велено не стричь бороды, пока не явится к императору… [Император посылает Ансгара миссионером в Швецию. Монах Витмар вызывается сопровождать его.]

О том, каких тяжких страданий натерпелся Ансгар, лучше может рассказать отец Витмар, который, как уже было сказано, сам участвовал в этом плавании. Я же ограничусь сообщением, что примерно посредине пути они столкнулись с морскими разбойниками. И хотя торговые люди, плывшие вместе с ними, храбро защищались и поначалу даже одержали победу, все же во второй стычке разбойники их разгромили, так что они лишились своих кораблей со всем добром и с великим трудом добрались до берега, чтобы спастись там бегством. При этом они утратили императорские дары, которые намеревались привезти в Швецию, а также почти все свое имущество…

После того совершили они весьма долгий и трудный пеший переход, переплывая на лодках встречавшиеся на пути моря [внутренние озера], и прибыли наконец в портовый город шведского королевства, называющийся Бирка.[3] Здесь их милостиво принял король Берн [Бьёрн], которому вернувшиеся послы доложили о причинах появления священников. Узнав о целях их путешествия и посовещавшись со своими приближенными, [167] король со всеобщего согласия разрешил им остаться в стране и проповедовать евангелие…

Пробыв у шведов полтора года, оба слуги господни возвратились к великому императору в убеждении, что своей миссией они заложили прочные основы веры, и привезли письменное послание, собственноручно составленное королем по обычаю его страны…[4]

Ансгар не упускал случая навестить Горика [Эйрика], правившего тогда всей Данией, и старался расположить его к себе подарками и всяческими услугами, дабы тот разрешил им проповедовать христианство в этой стране. Несколько раз он ездил к нему и как посол короля [Германии]…

В то время овладело господином и отцом нашим Ансгаром сострадание к народу Швеции, оставшемуся вовсе без духовного пастыря, и стал он просить короля Горика, своего близкого друга, чтобы тот помог ему перейти границы страны. Король весьма благожелательно принял его просьбу и обещал ему всяческую поддержку… [Поскольку не удается найти другого миссионера для Швеции, Ансгар сам решается вторично отправиться в эту страну, причем король Людовик Немецкий дает ему поручения, а датский король — письмо к королю Швеции.] Он совершил эту поездку и после 20-дневного плавания по морю прибыл в Бирку, застав короля и народ погрязшими в заблуждениях и предрассудках. Находясь в крайне стесненном положении, он последовал полученному им совету и пригласил короля в свое пристанище. Здесь он устроил пиршество, преподнес ему богатые дары и поведал о цели своего приезда… Королю Олафу понравились его искренность и доброта, а также полученные подарки, и он заявил, что охотно выполнит его желания.[5]

* * *

В то же время прибыл Гериольд со своею супругой и множеством датчан; он принял крещение вместе со своей свитой в соборе св. Альбана в Майнце, и император щедро одарил его, после чего он возвратился в свои земли, снова избрав путь через Фрисландию.[6] [168]

* * *

Упомянутому сыну нашему Ансгару и преемникам ого предоставляем мы право публично проповедовать слово Божие среди всех народов шведских и датских, но не славянских, и во всех землях, принадлежащих им, если проявится там Божия милость…[7]

* * *

Король Дании Гаральд Клак в 814 г. был изгнан из своих владений сыновьями его предшественника по престолу Готфрида. В поисках помощи он в 826 г. явился в Ингельгейм к императору Людовику Благочестивому и встретил там дружеский прием. Вместе с тем были приложены всяческие старания обратить Гаральда в христианство. Поскольку нельзя было добиться поддержки иным способом, датский король принял христианство по сугубо политическим соображениям, и в июне над ним был совершен в близлежащем Майнце обряд крещения. Впрочем, религиозное рвение Гаральда, по всей вероятности, внушало серьезные опасения. Поэтому и велись поиски постоянного духовного наставника для короля, который и был найден в лице корвейского монаха Ансгара, добровольно вызвавшегося отправиться с Гаральдом в Данию и проповедовать там христианскую веру. Сначала король отнюдь не был в восторге от того, что к нему приставили духовного надзирателя, и обращался с Ансгаром крайне неуважительно. Гаральд не мог отказаться от двух навязанных ему в спутники монахов, поскольку такова была воля императора, от которого он надеялся получить помощь. Однако король так мало заботился о подобающем устройстве монахов в своей свите, что архиепископу города Кёльна пришлось принять меры, чтобы обеспечить своим братьям по вере приличествующие их сану условия передвижения. Это произошло, когда датчане во время обратного плавания по Рейну остановились в Кёльне. Остается, впрочем, неясным, почему император сам не позаботился об организации поездки назначенных им духовных спутников Гаральда.

Ансгар родился 9 сентября 801 г.,[8] и ему, следовательно, в то время было уже 25 лет. Он добрался вместе со свитой Гаральда от Нижнего Рейна по суше через Фрисландию в Шлезвиг, тогдашнюю столицу Дании. Однако проповеднику не удалось обосноваться надолго в этой стране, так как уже в 827 г. Гаральд Клак вновь был изгнан, и Ансгару поневоле пришлось уйти вместе с королем во фризскую область Риустри [Рюстринген], уступленную датскому королю императором Людовиком.[9] Однако Ансгар, видимо, постоянно опекал возникшую тем временем в Дании христианскую общину и сам продолжал вести миссионерскую деятельность в этой стране. [169]

Как бы то ни было, Ансгар так прекрасно зарекомендовал себя, что в 831 г. император избрал его для выполнения еще более важной миссии, благодаря чему он, собственно, и вошел в историю. Монаху предстояло отправиться в качестве миссионера в Швецию и возвестить там учение Христа. Он решил отплыть на купеческом корабле в тогдашнюю столицу Швеции, «гордую старинной славой»[10] Бирку, которая одновременно была крупнейшим торговым центром.[11] Бирка находилась на острове Бьёркё посреди озера Меларен и, как показали недавние раскопки, была обнесена большим валом.[12] В этих целях около 10 ноября 831 г. в Диденхофене архиепископ Дрого Майнцский рукоположил Ансгара в епископский сан.[13] Вскоре епископ совершил намеченное путешествие, во время которого ему угрожала смертельная опасность, так как корабль подвергся нападению пиратов и был захвачен ими. Ансгар и его спутник с трудом выбрались на берег и лишились всего имущества, но им все же удалось дойти до Бирки по суше, переправившись через озера Веттерн и Веперн. Там епископ оставался в течение полутора лет, добился значительных успехов и в 832 г. возвратился в Германию.

Здесь Ансгара ожидали заслуженные почести. С согласия всего высшего духовенства император Людовик назначил его первым архиепископом во вновь учрежденное архиепископство Гамбургское. 15 мая 834 г. папа Григорий IV (827—844) утвердил Ансгара в сане и одновременно назначил его папским легатом во всей Северной Европе, включая Скандинавские страны. Чтобы не оставлять молодую христианскую общину в Бирке без священника, туда был послан епископом некий Гаузберт. Он добился сначала заметных успехов и построил церковь в Сигтуне, ставшей впоследствии столицей страны; однако по неизвестной причине и без ведома короля епископ был изгнан простонародьем из страны. Это произошло в том же 837 г., когда Гамбург был разграблен и дотла сожжен норманнами, после чего Ансгару пришлось перенести свою резиденцию в Бремен.

Чтобы дать нового духовного пастыря осиротевшей и близкой к гибели христианской общине, Ансгар в 839 г. послал в Швецию благочестивого отшельника Ардгара, который, однако, оставался там лишь несколько лет и затем возвратился в Германию. Тогда Ансгар решил, что необходимо его личное вмешательство, и в 849 г. снова отправился в Швецию морским путем. На это решение его подвигли прежде всего слова Исайи: [170]

«Слушайте Меня, острова, и внимайте народы дальние: Господь произвел Меня от чрева, от утробы матери Моей называл имя Мое».[14]

Разделяя общепринятое в те времена ошибочное представление, якобы Скандинавия является огромным островом в океане, Ансгар отнес это библейское изречение на свой счет. Он полагал, что обязан еще раз лично позаботиться о насаждении христианства в Швеции.

На этот раз плавание прошло без всяких осложнений. Однако в самой Бирке он столкнулся с гораздо большими трудностями, чем в свой первый приезд, так как новый король Эйрик Сегерселл держался сначала недружелюбно. Как известно, правители Швеции до 1008 г. были язычниками. Только благодаря подаркам Людовика Немецкого и его собственноручному посланию шведский король сменил гнев на милость. К тому же произошло несколько счастливых случайностей, которые помогли Ансгару укрепить свое влияние в народе и получить разрешение проповедовать христианство и строить новые церкви.

Хотя точных сообщений о продолжительности вторичного пребывания Ансгара в Швеции нет, можно полагать, что он находился там около трех лет, то есть дольше, чем в первый раз. Когда епископ в 852 г. возвратился в Бремен, в Бирку направили священника Арнфрида, который подвизался там не менее трех лет, но заболел и вынужден был вернуться в Германию. Преемником Арнфрида был назначен пресвитер Рагемберт. Однако еще по пути в Шлезвиг, «где находились корабли купцов, которые должны были его сопровождать», пресвитер подвергся нападению датских пиратов и был убит. Вместо него в Швецию отправился некий Римберт, которого не следует отождествлять с носившим то же имя биографом и преемником Ансгара на архиепископском престоле. Римберт провел там много лет и добился больших успехов. В последующие годы Ансгар по мере возможности поддерживал связи со Швецией. Сохранилось, например, послание, направленное им в 862 г. шведскому королю Олафу.[15]

В преклонном возрасте Ансгар, видимо, уже не выезжал из своей резиденции. Он скончался 3 февраля 865 г., на 64-м году жизни.

Преемник Ансгара Римберт написал прекрасную биографию «северного апостола». Значение этого труда выходит далеко за рамки его основной задачи. Наряду с рассказом о путешествии Вульфстана (см. гл. 94), несколькими краткими записями Эйнгарда и скандинавскими сагами биография Ансгара является единственным документом, из которого можно черпать важные сведения о судоходстве на Балтийском море и об условиях на его побережье в IX в.[16] Из отдельных брошенных вскользь замечаний биографа зачастую можно вывести чрезвычайно важные исторические факты, которые оставались бы неизвестными, не будь этой работы. Так, например, мы узнаем из нее следующее: [171]

1. Когда в 826 г. Ансгар впервые отправился в Данию, путешествие туда из Рейнской области считалось еще столь опасным, что в эту страну никого не посылали без добровольного согласия (гл. 8 источника). Но через 20 лет Ансгар «часто» ездил в Данию из Гамбурга и Бремена (гл. 24 источника). Тем не менее торговля между Западной Европой и Биркой, очевидно, к тому времени уже велась в течение продолжительного периода, так как еще за 100 лот до Ансгара фризские торговцы ездили через Шлезвиг в шведскую столицу.[17] Эллингштедт на реке Трене был крайним пунктом, до которого, пересекая перешеек, могли доходить мелкие суда тех времен, плававшие по Северному морю. Еще в IX в. Эллингштедт служил складочным пунктом для английских товаров и был связан со Шлезвигом хорошей дорогой.[18]

2. О Шлезвиге, этом предшественнике более позднего Хайтабю, порта на крайнем западе Балтийского моря, мы узнаем, что туда «съезжались купцы со всех сторон» (гл. 24 источника) и что миссионерам тоже приходилось пользоваться услугами торговых судов, чтобы добраться до Швеции (гл. 9 источника) .

3. Во время своего первого пребывания в Бирке Ансгар застал там много военнопленных христиан, которые горячо приветствовали приезд своего священника (гл. 11 источника). Остается загадкой, откуда взялись эти военнопленные, поскольку до прибытия Ансгара в Шлезвиг (826 г.) берега Балтийского моря, Каттегата и Скагеррака были населены исключительно язычниками.

4. Посетив Бирку вторично, Ансгар узнал от местных единоверцев, что в Дорестаде им приходилось встречаться с другими христианами и священниками, но что «сейчас по дороге в Дорестад путешественника поджидают опасности и из-за нападений морских разбойников поездки туда стали для нас слишком рискованными». Отсюда вытекает то важное для истории культурных связей обстоятельство, что шведские купцы регулярно ездили в Голландию. Сообщение это, видимо, относится к периоду до 834 г., так как в 834 г. норманны полностью разорили Дорестад и за последующие 30 лет еще 7 раз совершали на него набеги, навсегда положив конец процветанию города. Об оживленной торговле Дорестада со Швецией и Норвегией в период, предшествовавший миссии Ансгара, свидетельствует немалое количество монет дорестадской чеканки, найденных на побережье обеих стран![19]

5. Далее мы узнаем о христианских купцах, сопровождавших около 854 г. шведское войско в походе в Курляндию [территория современной Латвийской ССР. — Ред.], чтобы на место скупать у воинов ценные трофеи. К сожалению, в соответствующей главе (30-й) не указывается, какой национальности были эти христианские купцы. Как бы то ни было, благодаря этому сообщению и другим приведенным выше фактам становится очевидной вся необоснованность высказывания Болльнова, утверждавшего, что в западной [172] части Балтийского моря ранее XI в. не могло быть никаких портов, поскольку-де там не велось никакой торговли.[20] Биография св. Ансгара, а также сообщение о путешествии Вульфстана в Трусо (гл. 94) убедительно опровергают это утверждение.

6. Гл. 19 источника проливает яркий свет на объем балтийской торговли в те времена и на связанный с этим рост благосостояния. В этой главе рассказывается, что около 845 г. датское войско предприняло неожиданный набег на Бирку, жители которой, застигнутые врасплох, предложили врагу выкуп в 100 фунтов серебра. Но датчане отклонили это предложение со следующей весьма показательной мотивировкой: «Каждый купец в отдельности имеет больше, чем было нам предложено». Аналогичное значение имеет и рассказ о походе шведов в Курляндию, где говорится о восьмидневной осаде укрепленного города Апулия (Пилтеие на роке Венте]. Защитники Апулии откупились от осаждавших, уплатив по 1/2 фунта серебра с каждого жителя и выдав захваченную ранее у датчан богатую добычу (гл. 30 источника). Итак, на побережье Балтики уже в IX в. были довольно богатые города, что убедительно свидетельствует о широком развитии торговли. Упоминаемая Римбертом морская крепость Курляндии, вероятно, находилась в районе Шкеде. Наконец, раскопки близ Зеленоградска [Калининградская область. — Ред.] доказали существование в тот период тесных связей между Скандинавскими странами и юго-восточным побережьем Балтийского моря. Об этом же свидетельствуют обнаруженные в районе Эльблонга доисторические захоронения викингов.[21] Древний характер этих культурных связей между Швецией и восточным побережьем Балтийского моря подтверждается данными археологии, согласно которым еще с 50 по 450 г. н.э. в Прибалтике и Финляндии развилась высокая культура, носившая заметные следы готского влияния.[22] Относящееся к IX в. и, видимо, исторически достоверное стихотворное произведение Тьёдольва из Хвина упоминает о шведском походе против населявших Восточную Пруссию «эстов» (см. т. I, гл. 51 и т. II, гл. 94), состоявшемся, очевидно, около 600 г.[23]

Большое значение путешествий, предпринятых Ансгаром, и биографии, написанной Римбертом, было подчеркнуто Риттером, заявившим по этому поводу следующее:

«Только благодаря апостольским странствиям Ансгара по Гольштинии, Шлезвигу и Ютландии выясняется загадка Херсонеса Кимврийского. С этого времени Ютландский полуостров становится доступным географии».[24] [173]

Первое специальное исследование, написанное в новое время о путешествиях Ансгара, принадлежит Крафту.[25]

Благодаря Ансгару, наряду с Ютландским полуостровом взорам христианских народов впервые открылось и Балтийское море. Правда, известна еще так называемая грамота Карла Великого от 29 июня 786 г., в которой уже содержится указание на Балтийское море: ubi Pene fluvius currit in mare barbarum[26] [где река Пене впадает в Море Варваров. — Ред.] Однако грамота эта — не подлинный документ, а подделка более позднего происхождения.[27] Эйнгард, правда, немногим позже упоминает о «заливе, простирающемся от западного океана на неизвестное расстояние к востоку и насчитывающем в ширину не более 100 000 шагов, а во многих местах и того меньше».[28] Этот автор называет даже свой залив «Остарсалтом» (Восточным морем). Однако из цифры «100 000 шагов» можно заключить, что Эйнгард имел в виду только проливы между Северным и Балтийским морями, то есть Скагеррак и Каттегат, а не само Балтийское море. Итак, действительно можно считать, что Ансгар был первым христианином, открывшим Балтийское море для науки и литературы. Непосредственно за его первым возвращением из Швеции Балтийское море впервые упоминается в подлинном документе — папской булле от 15 мая 834 г. Этой буллой папа Григорий IV учредил Гамбургское архиепископство, включавшее весь север Европы, и назначил Ансгара его архиепископом. В булле Балтийское море названо «mare, quod orientale dicitur»[29] [море, которое называют Восточным. — Ред.].

В связи с этими географическими названиями нужно иметь в виду следующее: немцам названия обоих их морей вообще должны казаться неверными — ведь Северное море находится к западу, а Балтийское море [по-немецки Ostsee, то есть Восточное море. — Перев.] — к северу от Германии. Однако наименование «Северное море» дано фризами, а «Восточное море» — датчанами, и с их точки зрения оба этих названия географически правомерны. По отношению к Гамбургу Балтийское море тоже является «Восточным».

В течение почти 300 лет Гамбург оставался резиденцией архиепископа всех Скандинавских стран. Лишь в XIII в. были созданы новые архиепископства — Тронхеймское, Лундское и Упсальское (см. т. III, гл. 157).



Глава 87. Первое плавание норманнов в Африку

(844 г.)

Норманские магусы дважды высаживались в порту [Арсила]. В свой первый приезд они выдавали себя за обычных гостей и утверждали, что в этих местах они когда-то запрятали богатые сокровища. Увидев, что берберы собрались для сражения, норманны обратились к ним с такими словами: «Мы прибыли сюда не с враждебными намерениями, но потому, что в этом месте зарыты принадлежащие нам сокровища. Удалитесь отсюда: вырыв их, мы поделимся с вами». Берберы согласились с этим и увидели издали, как магусы разрыли землю и извлекли из нее большое количество гнилого проса [dokhn]. Поскольку зерна были желтого цвета, берберы решили, что это золото, бросились туда, чтобы овладеть им, и прогнали чужеземцев на их корабли. Когда же берберы поняли, что захваченная ими добыча — всего лишь просо, они раскаялись в своем поступке и пригласили магусов вновь высадиться на сушу и продолжать поиски своих сокровищ. «Нет, — ответили те, — мы не сделаем этого. Вы нарушили свое слово, и мы не верим вашим извинениям». Затем они отплыли в Андалузию, где совершили набег на район Севильи. Случилось это в 229 г.,[1] в правление имама Абд-ар-Рахмана-ибн-ал-Хакима.[2]

* * *

Важные данные о первом проникновении норманнов на побережье Африки изложены у арабского географа ал-Бакри (ум. в 1094 г.) как анекдот, которому он не придает особого значения. Между тем это происшествие и его датировка очень удачно вписываются в ряд исторических событий, относящихся, как известно, к тому же году. Мы имеем в виду норманский набег на Севилью и отправленное сразу же после него посольство Абд-ар-Рахмана II ко двору датского короля. По всей вероятности, перед нападением на Севилью в Африку направилась лишь небольшая часть норманского флота, которая и произвела высадку па крайнем севере Марокко, несколько южнее мыса Эспартель, в районе Арсилы.

История, рассказанная ал-Бакри, сама по себе весьма туманная. Если норманны действительно, как они утверждали, еще раньше зарыли в этих [175] местах какие-то сокровища, то есть побывали на берегах Марокко до 844 г. то непонятно, почему они выкопали вместо сокровищ гнилое просо. Столь же неясно, почему берберы не стали сами, без помощи норманнов, разыскивать скрытые сокровища в известном им отныне районе. И уж совсем непонятно, почему норманны, только чтобы наказать берберов, с такой легкостью отказались от своих сокровищ и не предпринимали больше никаких попыток завладеть ими. Если же зарытые сокровища были только предлогом для достижения иных целей, то и в этом случае остается загадкой, почему прибывшие норманны были так немногочисленны, что собравшиеся берберы тотчас обратили их в бегство.

Итак, в сообщении ал-Бакри немало темных мест, и поэтому детали его вряд ли заслуживают доверия. Впрочем, все эти подробности настолько несущественны, что нет смысла ломать над ними голову. Важное значение имеет лишь сообщение о том, что в 844 г. норманны достигли северо-западного побережья Африки.

За первым проникновением скандинавских викингов на «Черный континент» вскоре последовали другие, менее безобидные вторжения. Сам ал-Бакри сообщает о нападении норманнов в 244 г. хиджры (858/59 г.) на расположенный восточнее Танжера город Нокур (Вилья-Алусемас), который был ими взят и разграблен. Впоследствии норманны, по непроверенным данным, расширили сферу своих походов до самого Египта. Им пришлось против воли еще раз побывать и в Арсиле, куда их занесло бурей от берегов Испании (дата этого события не сообщается). Впрочем, никаких существенных последствий это происшествие не имело. Во всяком случае, уже в IX в. норманны неоднократно проходили через Гибралтарский пролив, который они называли Норфасунд.

Благодаря прихотливой игре случая мусульмане Испании и Северной Африки впервые столкнулись со скандинавскими «магусами» в том самом году, когда и на Востоке была предпринята первая попытка узнать что-нибудь о «Гоге и Магоге» (см. гл. 89).

О набегах норманнов на территории Марокко и Испании в 844 и 859 гг. упоминает также араб Абу-л-Фида.[3] Создается впечатление, что они принимали грандиозный размах. Большое количество захваченных в тот период монет было, видимо, некоторое время спустя привезено норманнами в Россию. В 1822 г. в Могилевской губернии был найден один из великолепнейших кладов средневековых арабских монет, в том числе 300 чрезвычайно редких, которые были затем переданы в Азиатский музей при Петербургской академии наук. Среди них оказалось много монет правившей в Испании династии Омейядов, а также ливийские и мавританские, относящиеся к IX в. И хотя нельзя доказать, что они были захвачены во время набегов 844 и 859 гг., все же вероятность этого не так уж мала. X.Д. Френ, опубликовавший материалы о могилевском кладе, пришел к следующему заключению: [176]

«А потому найденные там в прошлом году арабские монеты, особенно монеты испанской и африканской чеканки, являются, видимо, остатками добычи, захваченной норманнами на берегах этих стран в середине IX в. и привезенной сюда в Россию».[4]



Глава 88. Посольство мавров в Скандинавии

(844/45 г.)

Прибыли к эмиру Абд-ар-Рахману[1] послы норманского короля и стали просить у него мира после того, как норманны, выйдя из Севильи, напали на ого земли, потерпели там поражение и потеряли своего флотоводца. Решил эмир отнестись к их просьбе благосклонно; приказал он ал-Газалю возглавить посольство и пуститься в путь вместе с послами короля норманнов…

Тогда он отправился в город Шильб,[2] где для них обоих уже был снаряжен корабль… Первым владением норманнов, которого он достиг, был остров. Тут они пробыли несколько дней, починили свои суда и отдохнули. Норманский корабль отплыл раньше, чтобы сообщить королю, что прибыли послы, и король был этим весьма обрадован. Он послал своих людей им навстречу, и послы отправились к нему в королевскую резиденцию. Это большой остров в Мировом океане, на котором есть проточная вода и растут сады. От материка тот остров отделен тремя проливами… Вблизи того острова находится множество других островов, малых и больших. Населены они одними норманнами, которым принадлежит также и вся близлежащая суша на много дневных переходов. Они были язычниками, теперь же исповедуют христианскую веру.[3]

* * *

В 843 г. в районе Хихона норманны впервые вторглись на Пиренейский полуостров и в 844 г. захватили Севилью.[4] Крупное сражение между маврами и норманнами не принесло, видимо, победы ни одной из сторон, но заставило викингов отступить. Арабские источники утверждают, что норманны потерпели поражение и вскоре запросили мира. Бесспорно лишь, что некий скандинавский король направил посольство к Абд-ар-Рахману II, чтобы установить [178] с ним дружеские отношения. Абд-ар-Рахман охотно пошел на это предложение и в свою очередь направил в Скандинавию в сопровождении норманского посольства своего доверенного, поэта ал-Газаля, снарядив ему специальный корабль.

Остается не совсем ясным, в каком из Скандинавских государств побывало посольство мавров. К сожалению, в донесении посла не упоминается никаких географических названий. Вместо этого обстоятельно и со вкусом описывается любовная интрига между ал-Газалем и скандинавской королевой, которой посвящена и приведенная в донесении любовная песнь. Указание на то, что резиденция короля находилась на острове, по мнению Якоба, не заслуживает доверия, так как арабы, подобно древним эллинам, не отличали островов от полуостровов.[5] Поскольку в те времена Шлезвиг был главной резиденцией датских королей, обычно высказывается мнение, что арабское посольство как и в 973 г. (гл. 99), в основном находилось именно там. Шлезвиг и соседний Хайтабю занимали в тот период чрезвычайно выгодное положение на торговом пути между Балтийским и Северным морями, поскольку приблизительно до 1200 г. прямая судоходная связь между этими морями не поддерживалась из-за опасного «железного берега» Западной Ютландии.[6] Товары перевозились исключительно по суше с рек Эйдер и Трене к заливу Шлей. По этой причине самая западная точка залива Шлей была в то же время крайним пунктом на западе, до которого могли доходить корабли с Балтики. Итак, Ла-Бом имел все основания назвать Хайтабю (Шлезвиг) «скандинавским Коринфом».[7] Абсолютно неприемлемым представляется мнение Нансена, согласно которому мавры побывали не в Дании, а в Ирландии.[8] Ирландия к тому времени уже в течение 4-5 веков была цитаделью христианства, и к ней никак не может относиться весьма характерное сообщение о том, что население страны было языческим и лишь недавно приняло крещение.

В 1927 г. норвежский ученый Квален высказал предположение, что посольство мавров было направлено не к датскому королю Гаральду Клаку, а к норвежскому королю Хъёрлейфру, поскольку набеги на Испанию могли совершать только норвежские норманны.[9] Поэтому местом пребывания посольства следует, по его мнению, считать остров Стейнсё вблизи Ставангера. Проф. Якоб сообщил автору в письме от 12 января 1937 г., что такая трактовка кажется ему весьма убедительной. Однако автор не может с ней согласиться по двум причинам. Во-первых, на скандинавском острове, где побывали мавры, имелась, по их словам, «проточная вода», которой, конечно, не могло быть ни на одном из мелких норвежских островков. Во-вторых, трудно себе представить, чтобы в Норвегии уже тогда могло происходить сколько-[179]нибудь заметное обращение населения в христианство. В Дании, напротив, как раз в тот период христианство начало широко распространяться благодаря миссионерской деятельности Ансгара. Впрочем, окончательную победу эта религия одержала в Дании лишь после 966 г., когда крещение принял король Гаральд Синезубый (935—985).[10]

Содержащееся в донесении посла упоминание о «проточной воде» позволяет заключить, что речь идет о Ютландии. Следует иметь в виду, что в те времена из Северного моря в Шлезвиг можно было добраться только одним путем (если не считать пути из Норвегии), а именно на судах через устье Эйдера, затем по реке Трене и далее волоком небольшое расстояние от Трене до реки Шлей. Приток Эйдера, рока Трене, был судоходным до Эллингштедта, где у англичан имелся складочный пункт. Оттуда до Шлезвига либо ехали по суше, либо плыли на малых судах по реке Рейдер-Ay до пунктов Грос-Реде и Клейн-Реде и тащили оттуда суда по семикилометровому волоку до Хаддебю-Нор, то есть в бассейн Балтийского моря.[11] Совершенно фантастическим представляется высказываемое иногда предположение, что в средние века здесь еще существовал постоянный судоходный путь между Северным и Балтийским морями.[12] Ученые, плохо знакомые с конкретными условиями местности, не раз принимали волоки за сплошные водные пути. Сам Шлезвиг носил вначале название Слисторп; после разрушения датчанами Рерика (в районе Висмара) в 808 г. он стал главным торговым центром в юго-западной части Балтийского моря.

После 20-месячного отсутствия посольство благополучно возвратилось к Абд-ар-Рахману. Повелитель мавров, видимо, был удовлетворен результатами путешествия, так как вскоре по его указанию было отправлено другое посольство — к королю франков; о приеме, оказанном ему под Реймсом в 847 г., сообщают «Annalos Bertiniani».[13]

Отчет о путешествии ал-Газаля был продиктован им владевшему грамотой Таммаму-ибн-Алькамо (ум. в 896 г.). Позднейшие поколения познакомились с ним благодаря трудам Ибн-Дихйи (ум. в 1235 г.).



Глава 89. Саллам Переводчик у «Стены Гога и Магога»

(около 845 г.)

Халиф Васик увидел во сне, что открыт проход в построенной Зулькарнейном стене на границе наших земель с Гогом и Магогом, и стал искать человека, который мог бы поехать в те края, где она находится, и проверить, в каком она состоянии. Ашнас сказал ему: «Никому не под силу справиться с этим делом, кроме Саллама Переводчика, который говорит на 30 языках». Поэтому Васик призвал меня и сказал: «Желаю я, чтобы ты отправился к стене, осмотрел ее и представил мне отчет обо всем, что увидишь». Он назначил сопровождать меня 50 сильных юношей и дал мне 5000 динаров на расходы, а также 1000 дирхемов для меня лично. Каждый из моей охраны получил по 1000 дирхемов и жалованье за год вперед…

Из Самарры мы поехали к правившему Арменией Исхаку-ибн-Исмаилу, резиденция которого была в Тифлисе, с письменным приказом Васика оказывать нам содействие в нашем путешествии. Исхак дал нам послание к «повелителю вершин». Этот написал о нашем деле королю аланов; последний в свою очередь — Филан-шаху, а тот — хазарскому царю Tap-хану. Прибыв к Тар-хану, мы провели у него один день и одну ночь. Затем мы вновь пустились в путь, сопровождаемые 5 проводниками, которых послал с нами царь.

После 26-дневного пути наш караван достиг местности, где почва была черной и источала отвратительное зловоние. К счастью, мы соблюли предосторожность и запаслись уксусом для борьбы со зловонием. 10 дней мы ехали по этой стране, а затем еще 20 дней по местности, где все селения были разрушены. Нам сказали, что это остатки поселений, которые подверглись нападению Гога и Магога и были совершенно ими опустошены. Наконец мы добрались до укрепленных районов поблизости от горных цепей, на одной из которых находится стена. Там мы нашли людей, говорящих на арабском и персидском языках. Они мусульмане, читают Коран, и у них есть школы и мечети. Они спросили у нас, откуда мы держим путь. Услыхав, что мы — послы повелителя правоверных, они воскликнули в изумлении: «Повелителя правоверных?» — «Да», — отвечали мы. «Молод он или стар?» — «Он молод». Удивление их еще более возросло. И еще они спросили: «А где его столица?» — [181] «В Ираке, в городе, именуемом Самарра». — «Мы впервые слышим об этом», — ответили они.

Укрепления расположены в 1-2 фарсахах [5,5-11 км] друг от друга. Затем мы прибыли в город Ика, имеющий 10 фарсахов в окружности. Ворота в этом городе железные, и закрывают их, опуская вниз. Вокруг этого города поля, и на них мулы… Оттуда до стены еще 3 дня пути. Минуя укрепления и небольшие селения с базарами, на третий день мы приблизились к стене… Затем мы достигли высокой горы, на которой расположены укрепления. Это стена Гога и Магога. Там находится ущелье, достигающее 150 локтей в ширину, через которое некогда проходили эти племена, совершая опустошительные набеги на страну, пока Зулькарнейн не закрыл его… [Следует подробное описание стены.]

Комендант крепости, в роду которого должность хранителя ворот передается по наследству, словно титул халифа, отправляется каждый понедельник и четверг ранним утром к воротам в сопровождении еще трех всадников, вооруженных молотками. Один из них поднимается по лестнице, которая находится у ворот, и, взобравшись на верхнюю ступеньку, бьет молотом по металлу. Приложив затем ухо к воротам, он слышит гул, подобный исходящему из осиного гнезда. Вскоре опять становится тихо. Около полудня второй раз ударяют молотом, и слышен такой же гул, но несколько более сильный. К вечеру бьют в ворота третий раз, и с тем же результатом. Лишь к заходу солнца возвращается комендант. Цель этих ударов — показать людям по ту сторону стены, что охрана настороже и следит, чтобы Гог и Магог не проникли к воротам… Общий вид этого сооружения весьма необычен благодаря чередованию желтых слоев меди и темных слоев железа, пересеченных почти повсюду поперечными полосами…

На обратном пути нас сопровождали проводники, доставившие нас в Хорасан. Мы проехали по стране, царя которой зовут ал-Лоб, затем по владениям князя Табанояна, платящего дань повелителю Хорасана. В резиденции этого князя мы провели несколько дней. Затем мы продолжали наше путешествие и по истечении 8 месяцев прибыли в Самарканд… Когда мы добрались до Нишапура, нас было 14 человек; по дороге к стене погибло от болезней и несчастных случаев 22 человека, а на обратном пути — 14.

Когда мы возвратились в Самарру, я отправился к Васику, доложил ему о наших приключениях и показал железную полосу, вынутую мной из ворот в стене. Халиф возблагодарил Аллаха и велел раздать в вознаграждение большую сумму денег. Каждый из сопровождавших меня получил в подарок 1000 динаров. Путешествие к стене отняло у нас 16 месяцев, а обратный путь — немногим более 12 месяцев.[1] [182]

* * *

После того Он дал ему [Зулькарнейну] способ идти, покуда не достиг промежутка между двумя стенами. Он увидел, что при них был народ, едва понимавший какую-либо речь. Он сказал: «Зулькарнейн! Гог и Магог причиняют беды на этой земле; не представить ли нам какую плату тебе на то, чтобы ты поставил стену между нами и ними?» Он сказал: «…Вы ревностно помогайте мне: поставлю преграду между вами и ими. Носите ко мне столько кусков железа, чтобы ими заровнять промежуток между скалами этих гор…» И они [Гог и Магог] не могли влезть на стену и не могли пробить ее.[2]

* * *

Как скоро заклятье было на какой-либо город, Мы погубляли его, потому что они не обратились бы дотоле, покуда не явятся [из-за стены] Гог и Магог, покуда они со всех холмов не устремятся.[3]

* * *

Гог и Магог — дети Яфета, сына Ноева. Рассказывают, что эти народы собрались вокруг Зулькарнейна, когда он пришел в их страну, и жаловались, что за горами живет многочисленный народ, который часто совершает набеги на их земли. Они просили его выстроить высокую стену, чтобы преградить им путь, и князь исполнил их желание.[4]

* * *

Самые окраинные цивилизованные области на востоке — это пограничные земли Китая и Силы [Кореи и Японии]. Они простираются [183] до гор, между которыми в долинах возведена стена. Оттуда делают на них набеги [Гог и Магог]. Начало стены находится вдали от возделываемых земель… Затем она поворачивает на юг и идет по прямой линии, достигая, наконец, Океана тьмы.[5]

* * *

В древности и в средние вока выражение «Гог и Магог» имело широкое хождение в странах Передней Азии, однако значение его весьма туманно и с течением времени менялось. Авторы Ветхого и Нового заветов, в которых часто встречаются эти слова, вкладывали в них совсем иное содержание, нежели арабские писатели со времен Мухаммеда, но и арабы в свою очередь придавали этому понятию то один, то другой смысл. Пожалуй, мы ближе всего подойдем к истинному пониманию странного словосочетания «Гог и Магог», если скажем, что оно было собирательным названием для всех нецивилизованных народностей малознакомого или совсем неизвестного Севера.

Остановимся вкратце на происхождении сочетания «Гог и Магог». Сначала мы встречаемся с одним лишь «Магогом», упоминаемым в своеобразной родословпой пародов в гл. 10 «Книги Бытия»,[6] где среди «сынов Иафета» названы Гомер, Магог, Мадай и Иаван. Это названия основных индоевропейских племен, которые были известны в Святой земле. Иаван — по всей вероятности, эллины (ионийцы), Мадай — мидяне, Гомер — скифские киммерийцы, а Магог — вероятно, народности, населявшие Лидию и Фригию.[7]

Соединение слов «Гог» и «Магог» впервые появляется в «Книге Иезекииля» в следующем контексте: «Сын человеческий! Обрати лице твое к Гогу в земле Магог».[8] Поскольку, как уже указывалось, землю Магог считали идентичной Лидии и Фригии, то предпринимались попытки отождествлять [184] Гога с лидийским царем Гигесом,[9] прославившимся благодаря Геббелю. Однако это толкование, основанное только на случайном созвучии, оказывается совершенно неправдоподобным по существу. Царь Гигес никогда не проводил захватнической, агрессивной политики по отношению к странам, граничившим с его владениями на юге, более того, он сам погиб, пытаясь отразить нападение северных племен во время захвата города Сарды киммерийцами (652 г. до н.э.). Как же мог он стать одним из грозных северных завоевателей? Такая трактовка исключается, тем более что еще за 700 лет до Гигеса выражение «Гагая» (Гог) было употреблено в таблицах, хранящихся в египетском Тель-Амарнском архиве, для обозначения северных варваров.[10]

Именно мрачное пророчество Иезекииля создало впервые понятие «Гог и Магог». Внешним поводом, безусловно, послужило опустошительное вторжение «киммерийцев» в южные страны, бывшее для Передней Азии самым важным событием VII в. до н.э.[11] Основной движущей силой этого переселения народов были скифы с юга России. Населявшие этот район гомеры, известные нам под названием киммерийцев, необоснованно заимствованным у Гомера,[12] в начале VII в. покинули под нажимом скифов свои становища и, поройдя Кавказ, вторглись в Армению. В 678 г. до н.э. киммерийцы опустошили Месопотамию, затем двинулись на Малую Азию, где они, как уже говорилось, захватили в 652 г. город Сарды, после чего нанесли удары по Сирии и Палестине, ставшей вскоре после 630 г. жертвой их страшного набега. Волна эта докатилась до границ Египта, но здесь остановилась, так как захватчикам не улыбалась перспектива пересечения пустыни.

Упоминание об этих киммерийцах, именуемых «гомерами», обнаруживается также в не вошедшей в библию древнееврейской «Книге Юбилеев», которую Герман называет «прабиблией» и относит в основном к X в. до н.э.,[13] хотя большинство исследователей считает, что она значительно более позднего происхождения. Поскольку некоторые части этой прабиблии, по признанию самого Германа, дополнительно включены в нее около 625 г. до н.э., возникает подозрение, что и те разделы, в которых упоминаются гомеры, населявшие северное побережье Черного моря, созданы не ранее VII в. до н.э. В самом деле, маловероятно, что израильтяне около 950 г. до н.э., то есть в период, когда даже грекам было известно только южное побережье Черного моря,[14] уже располагали сведениями об Азовском море, Доне, крымских [185] гомерах, или киммерийцах, и тем более о народах Поволжья и Прикамья, которые, по мнению Германа, и фигурируют в прабиблии под названием «Гог». Предположение Германа, конечно, неправдоподобно.[15] Такая осведомленность представляется возможной и даже вероятной для VII в., но не для X в. А то, что рассказывается о гомерах, Гоге и т.п. в «Книге Юбилеев», автор решительно считает результатом позднейших добавлений. Вполне вероятно, что начиная примерно с VII в. «Магог», как предполагает Гамбургер, становится собирательным названием для всех тех племен, которых греки именовали «скифами».[16]

Вторжение северных племен в Палестину, происшедшее примерно в одно время с созданием дополнений к прабиблии, видимо, привело местное население в панический ужас. Этим ужасом веет на нас со страниц «Книги Иезекииля». «От пределов севера» рпнутся на Израиль несметные полчища азиатских, европейских и африканских народов,[17] встав на клич: «Поднимусь я на землю неогражденную».[18] Особое внимание следует обратить на выражение «земля неогражденная», поскольку на нем основывается в значительной степени дальнейшее повествование.

Пророчество Иезекииля нашло пеобычайно широкий отклик как в ранней христианской, так и в мусульманской, особенно в арабской, литературе. В «Откровении Иоанна» страх перед «Гогом и Магогом» проявляется в словах «число их как песок морской».[19] В гл. 18 Корана содержится приведенная выше цитата со своеобразным изложением событий. По поводу этой цитаты следует заметить, что слово «Зулькарнейн» означает «двурогий» и встречается в арабских легендах только как прозвище Александра Македонского (см. отрывок из Масуди), личность которого в течение всего средневековья привлекала к себе самое пристальное внимание и возбуждала живейший интерес даже у мусульманских авторов.[20]

Зловещие слова «Гог и Магог» со временем превратились в «неопределенное по своему содержанию собирательное название»,[21] служившее для обозначения всех воинственных племен, обитавших где-то на севере Европы и Азии. Так, в середине VI в. Иордан несколько раз упоминает народ «Магог».[22] Особенно часто название «Гог и Магог» или просто «Магус» (Магуш) присваивалось норвежским норманнам, набеги которых на берега Испании и побережье Средиземного моря зачастую несли разорение захваченным арабами [186] районам Европы и Африки.[23] Подчас словами «Гог и Магог» называли всех язычников, не придерживавшихся ни христианской, ни мусульманской, ни иудейской веры.[24] От арабов, среди которых это выражение имело особенно широкое хождение, оно вновь перекочевало в позднем средневековье к христианским народам и до этого знакомым с ним по Библии. Так, например, на так называемой Эбсторфской карте, относящейся примерно к 1284 г., Гог и Магог занимают районы Крайнего севера.[25] Делались попытки поставить название «Магог» в связь с греческим словом «магия»,[26] но это была этимологическая ошибка, которая не заслуживает дальнейшего рассмотрения.

Обилие фантастических историй, которыми с течением времени обрастало название «Гог и Магог», может служить прекрасной иллюстрацией к словам Шлёцера: «История географии — наука, неизвестная древним, — дала бесчисленное множество примеров того, как складываются и изменяются легенды вокруг географических понятий».[27]

После этих предварительных замечаний обратимся к вопросу о том, что представляла собой «стена», сооруженная якобы для защиты от «Гога и Магога» (как об этом рассказывается в приведенном выше отрывке из Корана) и часто упоминаемая в литературе.

Связь между различными представлениями восходит, разумеется, к цитировавшимся словам из книги пророка Иезекииля, где говорится о «земле неогражденной». В истории не так уж редки случаи, когда народы действительно пытались оградить себя от нападений агрессивных соседей, создавая стены и валы большой протяженности. Наиболее известным сооружением такого рода в Европе является Римский вал на границе с Германией — Limes, тянувшийся от района Нёйвида на Рейне до Кельгейма на Дунае и защищавший пограничные провинции Римской империи от оставшихся непокоренными германцев. В Британии римская провинция была также отделена Пиктским, или Адриановым, валом от неподвластных Риму северных племен, а в Добрудже для охраны границ был воздвигнут Траянов вал. Еще в раннем средневековье была создана сохранившаяся в значительной степени до наших дней Кавказская стена, называемая также Дербентскими Железными Воротами. Эта стена, видимо, перекрывала все важные долины и перевалы Кавказа между Каспийским и Черным морями, и в первую очередь главный проход — Албанские Ворота.[28] В средние века, а отчасти и до последнего времени эту стену считали творением Александра Македонского [187] и иногда даже прямо называли ее Александровой стеной. В связь с этой стеной пытались поставить и предания о Гоге и Магоге.[29] Однако это произошло под влиянием легенды. Особенно сильно влияние легенды сказывается на Моденской круговой карте (около 1450 г.), поскольку тут примешивается еще легенда о воздвигнутых на краю Земли бронзовых предостерегающих статуях (см. т. I, гл. 19, т. IV, гл. 177 и 182). О так называемых Дербентских Железных Воротах круговая карта сообщает следующую легенду:

«Эти статуи отлил из металла Александр, когда пришел в Каспийские горы, и сделал он их так искусно, что они могли скрежетать зубами. Так оградил он народы «Гог и Магог».[30]

Крупнейшей и известнейшей из всех пограничных стен, безусловно, была сохранившаяся до наших дней Великая Китайская стена. Это грандиознейшее сооружение всех времен, протянувшееся на 3000 км вдоль всей северной границы Китая от Желтого моря и заходившее далеко в глубь пустынь Центральной Азии, охраняло Китай своей неприступной каменной громадой от набегов гуннов и других воинственных племен. Стена представляет собой значительное препятствие даже для современных армий; в этом неоднократно имели случай убедиться японцы во время вторжения в провинции Северного Китая в 1932—1935 гг.

Бросается в глаза то странное обстоятельство, что все без исключения перечисленные выше пограничные валы и стены действительно были сооружены для защиты от нападения с севера (Римский вал — с северо-востока). Мы не можем здесь заняться выяснением, было ли это случайным совпадением или диктовалось особыми причинами. На территории Азии известно несколько таких искусственных пограничных стен, возведение которых предания всегда охотно причисляли к легендарным подвигам непобедимого Александра Македонского. Это относится, в частности, к «Александрову валу» в упоминавшихся Дербентских Железных Воротах — пограничной стене длиной 150 км, которую в действительности построил Сасанид Хосров I (531—578) для обороны своих владений от хазар.[31] Александру приписывалось и возведение Великой Китайской степы, которая наряду с Римским валом принадлежит к числу самых известных пограничных укреплений такого рода, и т.д. Возникновение Великой Китайской стены относится примерно к эпохе Александра, поскольку основная се часть была воздвигнута по приказу китайского императора Цинь Ши-хуанди около 214—205 гг. до н.э., то есть всего через какие-нибудь 100 лет после смерти великого македонского полководца. Предназначалось это сооружение для защиты страны от непрерывных вторжений кочевых племен из пустыни. Другое подобное укрепление, так называемая Мидийская стена, или стена Семирамиды, о которой [188] говорится у Ксенофонта и у Страбона,[32] была построена еще до Александра: ее соорудил Навуходоносор для обороны от набегов мидян.

С этими древними легендами связано также необычайное путешествие, которое совершил около 844—846 гг. к «стене Гога и Магога» владевший 30 языками толмач Саллам Алтарджеман по приказу халифа Васика (842—847). О целях и значении этого путешествия высказывались самые различные мнения. Отчет о поездке был записан современником, который, это можно утверждать с почти полной уверенностью, получил все сведения лично от Саллама. Речь идет о занимавшем в те времена должность главного почтмейстера халифата знаменитом персе Ибн-Хордадбехе. Он дословно воспроизводит отчет о путешествии Саллама в своем выдающемся труде о дорогах в арабских владениях. Работа Ибн-Хордадбеха была написана в 846 г., а через 40 лет, в 885 г., автор переработал ее, основываясь на новых данных, Заглавие «Китаб ал-Масалик ва'л Мамалик» означает «Книга путей и царств»» Лучшее издание, перевод и комментарии осуществлены крупным голландским арабистом де Гуе.[33]

Несколько странный, по в целом вполне правдоподобный рассказ Саллама с трудом поддается истолкованию и поэтому стал объектом научных споров. Остается неизвестным, какое сновидение привело в беспокойство царствовавшего в Самарре[34] халифа. Безусловно, сон произвел на халифа весьма сильное впечатление, раз он не пожалел значительных затрат, чтобы достоверно выяснить, насколько прочна «стена Гога и Магога», о существовании которой ему, как правоверному мусульманину, очевидно, было известно из гл. 18 Корана. Вряд ли халиф представлял себе, в каких землях следует искать эту таинственную стену. Поэтому-то Саллам получил задание разыскать стену и проверить, способна ли она еще выдерживать натиск «Гога и Магога».

Среди ученых нет единого мнения относительно того, где побывал Саллам за 2 1/2 года странствий. Ближайшей к Двуречью пограничной стеной были Дербентские Железные Ворота. Поэтому востоковед Хаммер-Пургшталль склонен был считать эту выстроенную Хосровом стену конечным пунктом путешествия Саллама.[35] Но такая точка зрения не выдерживает критики. Ведь в отчете ясно сказано, что уже на первом этапе путешествия Саллам находился гораздо севернее этой стены, у хазар, которые примерно с 730 г. создали [189] в устье Волги сильное государство с главным городом Итиль (недалеко от Астрахани). До того они обитали в Центральной Азии, где были известны как «белые гунны» (гл. 75). Ну а если Саллам в самом начале своего путешествия побывал в устье Волги, то целью его поездки никак не мог быть Кавказ!

Путь от Самарры на Тигре до Волги идет в основном с юга на север. Поэтому высказывалось мнение, что «стену Гога и Магога» следует искать на продолжении этого пути к северу. Риттер полагал, что Саллам днигался «по ту сторону Аксу до Алтая».[36] По мнению Френа, Саллам добрался до башкиров;[37] к этой точке зрения присоединился Миллер, известный своим изданием древних карт.[38] Френ и Миллер считают, что Саллам побывал в бассейне Оби — возможно, у хакана Онгиша в Сибири — и что «стена Гога и Магога» не что иное, как теснина Иртыша в юго-западном Алтае. Однако такая трактовка представляется слишком натянутой, да и не совсем логичной. Ведь даже через 40 лет после путешествия Саддама арабы не знали, что находится севернее устья Волги (Ибн-Хордадбех), и лишь 80 лет спустя в Месопотамии впервые услышали о царстве волжских болгар. Как же можно допустить, что Саллам еще в первой половине IX в. побывал далеко за Болгаром и даже за Уралом (путь к которому проходил тогда только по Волге и Каме, а не по реке Урал), в бассейне Оби? Такое предположение совершенно невероятно. Каким образом, возвращаясь с Оби в Месопотамию, Саллам мог попасть по пути в Хорасан и Самарканд? И наконец, что могло понадобиться Салламу в районе Оби и Иртыша? Теснины рек в горах не были такой редкостью, ради которой стоило бы пускаться в странствие на 2 1/2 года! Кроме того, не следует забывать, что «стена», которую разыскивал Саллам, должна была быть делом рук человеческих, а не творением природы! Толкованию Миллера явно недостает убедительности. Утверждение этого автора, что не может быть «никаких сомнений» в верности его трактовки, представляется слишком смелым. Напротив, не так-то легко будет найти специалиста, который согласился бы с Миллером.

Другие более ранние, а также и современные попытки объясняются значительно правдоподобнее, чем не очень удачная гипотеза Миллера. Риттер искал «стену Гога и Магога» на Тянь-Шане,[39] Рейно — на Алтае или на Урале,[40] Пешель — «несколько восточнее Сыр-Дарьи».[41] Но во всех этих районах никогда не было пограничных стен, да они и не были там нужны. Однако великий путешественник марроканец Ибн-Батутта еще в XIV в. утверждал, что Саллам, безусловно, побывал у Великой Китайской стены.[42] К аналогичным выводам приходит и переводчик путевых записей Саллама, выдающийся [190] голландский арабист де Гуе,[43] хотя он скорее склонен считать, что переводчик халифа побывал не у самой Великой Китайской стены, а у Нефритовых Ворот, то есть у Юймыньского прохода.

Как разобраться в этой путанице различных толкований? Попробуем найти отправные пункты, позволяющие твердо ориентироваться при дальнейших рассуждениях!

Прежде всего следует подчеркнуть, что представляется неоправданным какое-либо недоверие к путевым записям Саддама, которым присущ весьма трезвый взгляд на вещи и отсутствие каких бы то ни было вымыслов. Когда толкование источника представляет трудности, всегда находятся исследователи, которые ищут спасения в самом простом средстве — объявить все вымыслом. Такой способ расправляться с древними, трудно поддающимися объяснению источниками очень удобен, но и чрезвычайно опасен, а поэтому к нему не следовало бы прибегать без веских на то оснований. Что же касается рассматриваемого здесь случая, то уже Пешель считал, что Саллам привез на родину «богатый набор сказок».[44] Маркварт еще резче отзывается о «россказнях Саллама Переводчика»,[45] и ему вторит Миллер. Последний полагает, что «этот мошенник Саллам»[46] не мог сообщить ничего интересного о стране башкиров, в которой он, по мнению Миллера, побывал, а потому просто наплел халифу небылиц:

«Не смея вернуться без всяких результатов, он пустился в измышления, которые Идриси счел подлинной правдой и включил в свою карту».[47]

Такое толкование представляет собой, на взгляд автора этих строк, типичное применение метода «что не укладывается в схему, отбрасывается прочь»: раз имеющееся описание полностью противоречит сложившемуся у меня предвзятому мнению о ходе и целях путешествия, значит, само это описание — плод фантазии.

Автор не видит никаких оснований сомневаться в правдивости отчета Саллама. Ведь Переводчика сопровождало значительное число людей, и хотя многие из них погибли в пути, все же 14 человек возвратилось в Самарру. Было бы крайне легкомысленно, более того, глупо при таком количестве свидетелей преподносить халифу наглую ложь, разоблачение которой, наверняка, не заставило бы себя ждать. К тому же опыт показывает, что вымышленные описания путешествий никогда не бывают выдержаны в таком деловом, трезвом и отнюдь не бьющем на сенсацию тоне, каким, бесспорно, отличается рассказ Саллама. В нем нет ни одного увлекательного приключения и ни одной, из столь популярных в те времена легенд. Ни разу не преувеличиваются тяготы [191] и страдания, не превозносятся героические подвиги путешественников, и даже о самой стене сообщаются лишь довольно скудные сведения. Рассказ явно не расцвечен поэтическими вымыслами, зато в нем содержится ряд деталей, которые не могли быть придуманы, так как прекрасно согласуются с некоторыми фактами, относящимися к тому же периоду. Высказанное нами положение заслуживает более подробного рассмотрения.

Поскольку путешествие через устье Волги отняло 16 месяцев, а обратный путь через Хорасан и Самарканд — лишь 12 месяцев, можно a priori утверждать, что до стены Саллам добирался окольными путями, а возвращался более прямой дорогой. В этом случае конечный пункт путешествия следовало бы искать примерно к северо-востоку от Месопотамии — в 8 месяцах пути за Самаркандом.

Из путевых записей с очевидностью вытекает, что «стена», у которой побывал Саллам, принадлежала сильному в военном отношении и, видимо, богатому государству с четкой организацией управления и хорошим административным аппаратом. Описание ворот в стене, украшенных железными и медными полосами, не вяжется с бытом таких бедных народностей, какими были башкиры и другие кочевые племена. А поскольку стена явно служила для защиты от набегов кочевников, то и по этой причине никак нельзя искать ее, как делает Миллер, в районах расселения кочевых племен.

Ход рассуждений все ближе подводит нас к самому крупному и известному сооружению такого рода — к Великой Китайской стене. Такое предположение отлично согласуется с тем, что Саллам проезжал через Самарканд. Но не противоречит ли нашей гипотезе странный маршрут через Итиль, избранный по пути к стене? Думается, что такого противоречия не окажется, если мы примем во внимание следующие обстоятельства.

Древняя «шелковая дорога», по которой осуществлялись сухопутные связи между западной частью Азии и Китаем, в IX в. была отрезана.[48] В VII в. и в первой половине VIII в. оживленная торговля еще велась через перевалы Памира и Таримскую впадину; поддерживались также дипломатические и культурные связи между Западом и Востоком. В 713 г. халиф даже направил в новую столицу Китая Чанъань свое посольство, возвратившееся оттуда с богатыми дарами.[49] Однако после того, как тибетцы захватили и разграбили Чанъань (18 ноября 768 г.),[50] сухопутные дороги пришли в полное запустение. Связь с Китаем по суше была прервана для Передней Азии с 763 до 938 г., а для Индии — с 750 до 986 г. Во времена Саллама Переводчика халифат поддерживал очень оживленную и процветавшую морскую торговлю с Китаем, которой, впрочем, тоже на долгие годы был причинен тяжкий урон после того, [192] как в 878 г. вспыхнуло мощное восстание, возглавляемое Хуан Чао и направленное против деятельности чужеземцев в Китае. Что же касается сухопутных дорог через Центральную Азию, то в IX в. они почти совсем не использовались. В тот период арабские купцы вряд ли могли добираться до Великой Китайской стены, и арабы располагали «чрезвычайно скудными сведениями о внутренних районах Китая».[51] Сведения эти они не могли приобрести и из более ранних записей, ибо древнейший из известных нам арабских авторов, Хешам бен Мухаммед Кельби, умер в 819 г.[52] Следовательно, в сознательном возрасте он не был свидетелем сухопутного сообщения с Китаем и к тому же вообще не проявлял интереса к географии.

Отсюда следует, что в годы правления халифа Васика арабам могли быть известны лишь какие-то отрывки старинных изустных преданий о Китае и о Великой Китайской стене. Вероятнее всего, сохранились туманные сведения о чудесной стене огромных размеров, предназначенной для защиты от набегов варваров. Можно предположить, что некоторую роль здесь сыграл Коран (см. гл. 18 и 21), но не менее вероятно и знакомство арабов с трудами великого Птолемея, который также упоминает о некоем таинственном сооружении в связи со столицей Тины: «Говорят, что она не окружена медными стенами».[53]

Значительно точнее выражается Аммиан Марцеллин (IV в.), который, впрочем, не был известен арабским ученым: «Через становища обитающих по обе стороны скифов проходят на восток высокие, соединенные друг с другом валы (celsorum aggerum summitates), окружающие Страну серов».[54]

Во всяком случае, нельзя отрицать, что халиф Васик мог располагать смутными сведениями о том, что где-то в дальних странах действительно стоит диковинная «стена Гога и Магога», о которой говорится в Коране. Однако в IX в. никто в Месопотамии не мог твердо сказать, как до нее добраться. Пользоваться старыми дорогами через Памир и Таримскую впадину было невозможно. Поэтому вполне вероятно, что Саллам, пустившийся в поиски [193] этой стены, сначала отправился в Итиль к хазарам, которые лучше арабов знали остававшиеся доступными пути на Дальний Восток. В IX в. еще пользовались древним торговым путем, проходившим от устья Волги мимо северных берегов Аральского моря к Джунгарским Воротам.[55] Этой дорогой еще в 569 г. прошел византиец Зимарх, а позднее, в XIII в., добрались до Монголии Карпини, Рубрук и другие путешественники. Это был «торговый путь всемирного значения, соединявший Волгу с Или, а Или — с Хамийской впадиной в пустыне Гоби».[56] Понятно, что сведения об этом пути легче всего было получить именно в Итиле.

Предположение, что Саллам избрал такой маршрут, чтобы попасть к Великой Китайской стене, подтверждается в значительной степени самим текстом путевых записей. Более того, на наш взгляд, в цепи фактов, доказывающих, что интересующая нас «стена Тога и Магога» действительно могла быть только Великой Китайской стеной, нет ни одного недостающего звена.

Как видно из текста, за Итилем Саллам сначала проезжал по зловонным землям, а затем в течение 20 дней по «местности, где все селения были разрушены». Зловонные земли — это, по всей вероятности, те самые заболоченные районы к северу от Каспийского и Аральского морей, которые, как свидетельствуют и другие путешественники, источали вонь и мешали движению. «Местность, где все селения были разрушены», следует, видимо, искать на землях западных уйгуров, ставших около 840 г., то есть незадолго до поездки Саллама, жертвой опустошительного вторжения хакассов (киргизов).[57] Именно эта часть путевых записей решительно опровергает точку зрения Миллера, согласно которой Саллам совершил путешествие к землям башкиров. Ведь даже через 400 лет Рубрук особо отмечал полное отсутствие каких-либо селений в стране кочевников-башкиров.[58] Откуда же там могли появиться разрушенные селения?

Еще более вескими оказываются следующие три соображения. Если согласиться с высказанными выше взглядами на маршрут путешествия, то можно предположить, что Саллам воспользовался обычным караванным путем на Сыр-Дарью и проехал вдоль северных отрогов Тянь-Шаня по дороге Алоколь — Баркуль. Затем он перешел через главный перевал восточного Тянь-Шаня и попал в Хами, а оттуда, очевидно, в Аньси. В записях Саллама назван город Ика (Юка), который миновали путешественники. Еще де Гуе, по соображениям географического характера, пришел к убеждению, что этот не поддающийся никакому другому определению город Ика, очевидно, тождествен [194] городу Хами.[59] Впрочем, голландский ученый ничем не обосновал своей точки зрения. Еще один шаг вперед удается сделать, когда выясняется, что неподалеку от Хами находилась бывшая столица уйгуров Игу,[60] центр упоминавшегося китайским паломником VII в. Сюань Цзаном «царства Игу».[61] Некоторое фонетическое различие между названиями Игу и Ика представляется несущественным, тем более если учесть, что арабское «а», видимо, произносилось очень закрыто. В те времена на земле уйгуров, возможно, обосновалось большое количество их сородичей мусульманского вероисповедания, бежавших из более западных областей во время вторжения киргизов. Впрочем, и в самом Китае мусульмане не были в тот период таким уж редким явлением. Во всяком случае, вполне вероятно, что именно в этом районе произошла описанная Салламом встреча с его единоверцами, которые никогда и не слыхивали о повелителе правоверных.

Тот факт, что монгольские кочевые племена Центральной Азии подчас получали наименование «Гог и Магог», явствует также из замечания Лемке относительно страны, которую Марко Поло называл «Тендук».[62] Страна эта, вероятно, была княжеством Тяньтецюнь, основанным около 750 г. в верхнем течении Хуанхэ. Вот что пишет по этому поводу Лемке: «В средние века страну Тендук, которой правили потомки «царя-священника» Иоанна, называли в Европе «Гогом и Магогом», а в Азии — «Унгом и Мунгулом», то есть страной подданных князя кереитов».[63]

Однако самым веским доводом в пользу того, что Саллам действительно совершил путешествие к Великой Китайской стене, служит тот факт, что как раз в более поздней арабской литературе именно это сооружение фигурирует под названием «стены Гога и Магога». Миллер утверждает, что даже Идриси, величайший из арабских географов, еще ничего не знал о Великой Китайской стене,[64] так как в противном случае он не перенес бы «вал Гога и Магога» на северо-восток Азии. Но тот же самый Идриси, утверждавший, как это [вклейка]

Неведомые земли. Том 2

Рис. 3. Фрагмент Каталонской карты мира от 1375 г.

На карте изображены «стена Гога и Магога», ее мнимый строитель «царь Александр» и слева у края — «башни Камбалека [Пекина]»

(«chanbalech magni canis catayo»), столицы великого хана Катан [Китая].

[195] ни странно, что арабы называют «Гогом и Магогом» тюркские племена,[65] пишет в другом месте, что «море Син», то есть Китайское, «омывает земли Гога и Магога». А Масуди еще за 200 лет до Идриси, около 950 г., совершенно недвусмысленно говорит о Великой Китайской стене, называя ее «стеной Гога и Магога». Приведенная выше цитата из Масуди, которого Риттер называл «Геродотом Востока»,[66] содержит неопровержимое доказательство того, что по имевшимся у арабов сведениям «стена Гога и Магога» доходила до Тихого океана. Итак, не остается никаких сомнений в том, что под этим названием подразумевалась Великая Китайская стена. Иби-Батутта совершенно определенно употреблял его в этом смысле[67] и к тому же считал, что «стена Гога и Магога» была творением великого Александра.[68] Даже на Каталонской карте мира (1375 г.) «стена Гога и Магога» нанесена к северо-востоку от Лобнора (см. рис. 3)!

После всего сказанного можно не сомневаться, где побывал Саллам, не говоря уж о том, что во всей Азии не было другого столь же важного и известного сооружения для защиты от воинственных кочевников, которое могло бы потревожить сон могущественного халифа в Двуречье.

Существует всего лишь один не очень существенный аргумент против Великой Китайской стены. После выхода из города Ика Салламу потребовалось, по его словам, затратить 3 дня, чтобы добраться до «стены Гога и Магога». Между тем ближайшие ответвления Великой Китайской стены удалены от Хами на 300-400 км. Чтобы преодолеть такое расстояние, нужно было ехать от этого города еще около 10-12 дней. Здесь мы встречаемся с одним противоречием, которое, впрочем, не имеет большого значения и не может поколебать чрезвычайно веских доводов в пользу тождества Великой Китайской стены и описанной Салламом «стены Гога и Магога».

Если изложенные выше рассуждения верпы, то обратный путь Саллама из района Аньси примерно до Таласса совпадал с маршрутом его путешествия к стене. Однако затем он, видимо, свернул на юго-запад и, проехав через Самарканд, быстрее достиг исходной точки своего путешествия — Самарры, чем если бы снова избрал путь через Итиль. Впечатления Саллама о путешествии, очевидно, были записаны немедленно после возвращения. Весьма вероятно, что Саллам вернулся на родину в том же году (846 г.?), когда Ибн-Хордадбех работал над своим превосходным географическим трудом. В таком случае естественно было бы желание этого географа тотчас же использовать новые сведения, привезенные Саддамом. Васик умер 10 августа 847 г. Поскольку Саллам еще успел доложить халифу о результатах путешествия, возвращение, очевидно, относится к 846 г., а может быть, и к 845 г. Если принять во внимание, что поездка длилась 2 1/2 года, а Васик начал царствовать в 842 г., то такая датировка событий окажется единственно возможной. [196]

Итак, в путевых записях Саллама содержатся указания, отметающие всякие сомнения в их правдивости: зловонная местность, разрушенные селения, город Хами, мусульманские общины недалеко от «стены Гога и Магога». Во всяком случае, автор этих строк не видит ни малейшего повода сомневаться в достоверности рассказа, которая так же велика, как и его значение для истории культуры.

Давая оценку путешествию Саддама, благодаря которому мусульманская культура обогатилась сведениями о неизвестных ей до тех пор областях Центральной Азии, не следует забывать, что география считалась у арабов, по словам Якута (XIII в.), богоугодной наукой.[69] Поэтому любое расширение географических знаний было своего рода благочестивым деянием.

В заключение нужно отметить, что Лолевель дал перечень всех старых карт, на которых фигурирует название «Гог и Магог» или нанесена одноименная стена.[70] Особенно подробное исследование посвятил этому понятию Вивьен де Сан-Мартен.[71] Самая ранняя из известных автору научных работ нового времени, посвященных «стене Гога и Магога», — это часть лекции, прочитанной д'Анвиллем 22 мая 1761 г.[72]

Суеверный страх перед таинственными «Гогом и Магогом» сохранялся кое-где среди населения в Центральной Азии вплоть до нового времени. Это видно из заметки Беллью о беседе с афганской знатью, состоявшейся в 1860 г.[73]


[Дополнения к II тому, данные автором в 1953 г. в конце III тома]

[480]

[…]

К гл. 89 (Саллам Переводчик)

Д-р Бахман подверг сомнению толкования автора, согласно которым Саллам Переводчик в IX в. добрался до Великой Китайской стены.

Он опирается на тот довод, что житель Востока, каким был Саллам, не мог так скоро совершить все путешествие. Ведь Саллам затратил, по предположениям автора, на то, чтобы добраться от Месопотамии до Великой Китайской стелы, 12 месяцев (с возвращением назад — 16 месяцев).

Д-р Бахман прожил 10 лет в Иране, Месопотамии и Армении. К тому же он специалист по археологии и хороший знаток психологии мусульман. Все это заставляет нас считаться с его замечаниями. По мнению Бахмана, «стену Гога и Магога», или «стену Александра», следует искать только в районе, расположенном гораздо ближе к Двуречью, так как «просто нельзя себе представить», чтобы мусульманин мог совершить столь быстрое передвижение. «Стеной Александра» назывался ряд заградительных стен, возведенных в Азии. Бахман считает, что в данном случае речь может идти о стене, исследованной и описанной Вамбери.[74] Эта стена находится несколько севернее современной границы между СССР и Ираном, на советской территории, и проходит к югу от закаспийской железной дороги Красноводск — Мары через ворота между горами Большой и Малый Балхан к городу Кизыл-Арват. Она некогда преграждала пересохшее русло Узбоя, мешая кочевникам с берегов Аральского моря проникнуть на север Ирана и к южному побережью Каспийского моря. [481]

Следовательно, эта степа имела также очень важное стратегическое значение. Д-р Бахман тем решительнее выступает за это гораздо более простое толкование, что в приведенном на стр. 180 отчете о путешествии Саддама речь идет только о посещении им тифлисского наместника Исаака и о последовавшей за этим встрече с хазарским царем Тар-ханом.

В отчете ничего не говорится ни о посещении Итиля, ни о переправе через Волгу, ни о пересечении огромных безводных территорий вокруг Аральского моря. Д-р Бахман предполагает поэтому, что Саллам встретился и беседовал с хазарским царем не в Итиле, а в каком-нибудь месте на Кавказе, расположенном к югу от его государства. После этого Саллам якобы поехал дальше по южному побережью Каспийского моря, к закаспийской стене Александра. Только здесь, поблизости от этой стены, Саллам мог встретить людей, которые, как указано в источнике (см. стр. 180), умели говорить как на арабском, так и на персидском языке. У Великой Китайской стелы ничего подобного произойти не могло.

Автор примет к сведению возражения д-ра Бахмана и не будет больше высказываться по этому поводу. Если такой хороший знаток Востока, учитывая психологию парода, заявляет, что в 1100 г. мусульманин, едущий в сопровождении многочисленной свиты, не мог за 2 1/2 года добраться из Месопотамии до Великой Китайской степы и вернуться обратно, то автор должен с этим согласиться. Возможно, что на более близком расстоянии от месопотамского халифата находилась другая столь же прославленная заградительная стона. Однако это не опровергает догадки автора, что Масуди, Идриси и Ибн-Баттута называли Великую Китайскую стену «Стеной Гога и Магога», приписывая со сооружение Александру Македонскому.

По мнению д-ра Бахмана, «Железные Ворота», которые искал Саллам и о которых уже упоминалось на стр. 96 и 102 этого тома и будет еще говориться в гл. 118 следующего тома в связи с путешествием Чан Чуня, находились примерно в 60 км к северу от Аму-Дарьи, у Ширабада, на старой дороге из Самарканда в Кабул. Они описаны в древнем труде китайского путешественника Сюань Цзана, который был использован русским исследователем И.Л. Яворским при описании одного посольства в Афганистан и Бухару:

«[«Железные Ворота»] — это теснина между двух гор, которые поднимаются параллельно, справа и слева, до изумительной высоты... Две горы образуют с двух сторон громадные стены цвета железа. Проход запирается створчатыми воротами, обитыми железом, и к воротам привязано много колоколов...»[75] [482]

В своем письме от 8 апреля 1951 г. д-р Бахман любезно сообщил автору, что сам он тоже нашел на подступах к древнему арабскому городу Петра остатки подобных двойных ворот на скалах и описал их.[76]



Глава 90. Открытие Исландии норманнами

(около 860 г.)

Ингоульвом звался тот норвежец, о котором верные люди говорят, что он впервые отправился из Норвегии в Исландию, когда Гаральду Прекрасноволосому было 16 лет, и через несколько лет второй раз совершил это плавание. Он поселился на юге, в Рейкьявике. Место, где он сначала высадился на землю, называется Ингоульвсёвд, восточнее Минтаксейра, а место, где он затем построил себе жилье, — Ингоульвсфелль, западнее Оэльфусы. В те времена Исландия от гор до берега была покрыта лесами, и жили там христиане, которых норманны называли папарами. Но позднее эти люди, не желая общаться с язычниками, ушли оттуда, оставив после себя ирландские книги, колокольчики и посохи; из этого видно, что они были ирландцами.[1]

* * *

На 9-м или, как полагают некоторые, на 10-м году царствования Гаральда несколько купцов отплыло к островам, которые мы называем Фарие [Фарерские]. В море их застигла буря, долго трепавшая их и, наконец, забросившая к берегам далекой страны, о которой кое-кто думает, что это был остров Туле. Я же не решаюсь ни утверждать, ни отрицать этого, ибо мне неведомо, как обстоит дело в действительности. Купцы сошли с кораблей на берег и прошли по этой земле. Но, несмотря на то, что они даже взобрались на горы, нигде не было обнаружено следов человеческого жилья.

Вернувшись в Норвегию, купцы рассказали о земле, которую нашли. И, поскольку они весьма ее хвалили, многие решили отправиться туда, и среди них особенно выделялся вождь по имени Ингоульв… В небольшом числе люди побывали там еще и раньше, что видно по книгам и различным вещам, оставленным ими и найденным норвежцами… До Ингоульва отправилось двое других. Первого звали Гардар, и сначала всю землю называли его именем — [198] Гардарсхольм, второго же звали Флоки. Того, что я сообщил об этом деле, будет вполне достаточно.[2]

* * *

Рассказывают, что люди из Норвегии собрались плыть на Фареры; некоторые называют среди них викинга Наддода. Однако их отнесло на запад, в море, и там они нашли большую землю. Войдя в восточные фьорды, они поднялись на высокую гору и огляделись по сторонам, не видать ли где-нибудь дыма или еще каких-либо признаков, что земля эта обитаема; однако они ничего не заметили. Осенью они вернулись на Фарерские острова. Когда они уходили в море, на горах уже лежало много снега. Поэтому они назвали эту страну Снежной землей. Они очень хвалили эту землю. Место, где они причалили к берегу, зовется теперь Рейдарфьялль,[3] в восточных фьордах. Так рассказывал премудрый священник Сэмунд.[4] Одного из этих людей звали Гардаром, сыном Свавара, и был он родом из Швеции. Он совершил плавание вокруг этой земли и установил, что это остров… Гардар отправился в Норвегию и там очень хвалил эту землю… С тех пор ее стали называть Гардарсхольм.[5]

* * *

Содержащееся в приведенных выше источниках сообщение об открытии Исландии норманнами вполне понятно и без всяких комментариев. Заслуживает внимания, что здесь находят подтверждение данные, содержащиеся в более древних (на 300-400 лет) записях ирландца Дикуила (гл. 83). Согласно этим записям, раньше всех добрались до Исландии благочестивые ирландские отшельники, покинувшие остров сразу после появления на нем норманнов. Видимо, им пришлось спасаться бегством, так как в противном случае они вряд ли бросили бы дорогие им «книги, колокольчики и посохи».

Точная дата открытия Исландии норманнами столь же мало известна, как и имя ее первооткрывателя. Указание Тьодрика на то, что событие это случилось на 9-м или на 10-м году правления короля Гаральда Прекрасноволосого (865—932), ничего нам не дает, так как на 9-м году произошло заселение Исландии, а не ее открытие. Честь открытия приписывается обычно Наддоду, но справедливо ли это, остается под вопросом. Скончавшийся 1 апреля 1932 г. директор Кёльнской библиотеки Эркес, бывший одним из [199] лучших знатоков исландской истории, в своем письме к автору от 19 ноября 1927 г. сообщил по этому поводу следующее:

 «Достоверные источники не упоминают о Наддоде; в них либо никто не называется, либо речь идет о Гардаре. Вероятнее всего, отдельные норманны попадали в Исландию и ранее 860 г., но их имена не сохранились. Лишь при повторном открытии в качестве первооткрывателя стали называть имя Гардара. Однако было известно, что кто-то обнаружил Исландию еще до Гардара, и эти смутные воспоминания о первом плавании в Исландию задним числом поставили в связь с именем некоего Наддода. В действительности же Наддод, судя по его имени, был не норманном, а бритом, переселившимся из Британии на Фарерские острова. Оттуда он совершил поездку в Норвегию и хотел возвратиться вместе с норвежскими викингами на Фарерские острова, но был заброшен бурей в Исландию».

Норманн Гардар, возможно, и не был первым человеком, увидевшим Исландию, но он сыграл важнейшую роль в ее открытии. Ведь, обойдя вокруг Исландии на корабле, Гардар установил ее островной характер и размеры. Это, очевидно, произошло вскоре после первого обнаружения острова и, во всяком случае, еще до окончательного заселения его норманнами, которое, видимо, относится к 874 г. В «Ланднамабоке» даже говорится, что Гардар первым открыл остров, а Наддод повторил это открытие.[6] Да и не так уж важно, как звали первого норманна, увидевшего берега Исландии, раз нам все равно ничего более о нем неизвестно.

Зато мы знаем имя первого норманского колониста в Исландии — это был Ингоульв, сын Арнара. Создание норманской колонии в Исландии, расцвеченное вымыслами многочисленных саг,[7] сыграло важную роль в истории культуры и, как известно, имело особенно большое значение для сохранения древнескандинавской литературы. Ирландские монахи после появления норманнов сразу ушли с восточного побережья, но, видимо, в течение ряда лет обитали на западном и южном берегах, в частности в обнаруженных недавно пещерах. Очевидно, они особенно долго удерживались на островах Вестманнаэйяр, расположенных к югу от главного острова. Судя по скандинавскому названию этих островов, норманнам в течение долгого времени было известно, что их населяют «вестманна» (западные люди), то есть ирландцы. Когда же в Исландию стало прибывать все больше норманнов, отшельники окончательно отсюда удалились.



Глава 91. Плавание Гунбьёрна к «Гунбьёрновым шхерам»

(около 870 г.)

Эйрик Рыжий сказал, что он намерен найти землю, которую видел Гунбьёрн, сын Ульва Крако, когда он дрейфовал в море западнее Исландии и открыл Гунбьёрновы шхеры.[1]

* * *

Прибывшие сюда недавно знающие и опытные люди родом из Гренландии говорят, что от Стада в Норвегии до восточного берега Исландии нужно 7 дней идти под парусами в западном направлении. От Снайфедльснеса в Исландии, который находится на наименьшем расстоянии от Гренландии, 2 дня и 2 ночи плавания до Гунбьёрновых шхер, находящихся на полпути между Гренландией и Исландией.[2]

* * *

Эйрик Рыжий отправился в Гренландию по той лишь причине, что старики помнили и говорили о том, что Гунбьёрн, сын Ульва Крака, как будто видел в одно и то же время ледники в Западном море и ледник Снайфедль здесь [то есть в Исландии], когда он отплыл от острова Гардара [Исландия] и его несло по морю на запад. В то время Исландия была совсем необитаема, ее лишь незадолго до того открыл Гардар, который обошел ее на корабле, двигаясь от одного мыса к другому, и назвал Гардарсхольмом. Гунбьёрн же, прибывший позже, обогнул остров на гораздо большем расстоянии от него, хотя и не терял земли из виду. Поэтому он назвал те острова шхерами, а не хольмом.[3]

* * *

Разведывательное плавание, которое предпринял в водах Исландии норманн Гунбьёрн, подобно своему предшественнику Гардару, вскоре после [201] открытия острова, само по себе не заслуживало бы даже упоминания. Но оно послужило косвенным поводом к одному из важнейших географических открытий, совершенных норманнами через 100 с липшим лет, а именно к открытию Гренландии (гл. 99).

Похоже на то, что Гунбьёрн, сын Улъва, как в свое время Гардар, стремился лишь совершить плавание вокруг Исландии, хотя и на большем расстоянии от берега. При этом он якобы обнаружил одну или несколько шхер или даже первым увидел издали гренландские ледники. Сейчас нельзя точно установить, где именно побывал Гунбьёрн и что за «Гунбьёрновы шхеры» он открыл. Начиная с 1838 г. ученые пытаются решить эту задачу,[4] по и по сей день не добились ясности в этом вопросе.

Нансен полагал, что Гунбьёрн, возможно, достиг мелких островов либо у мыса Фарволь, либо у Ангмагсалика, но ограничился осмотром их с корабля, и, «вероятно, немедленно отправился дальше, увидев, что обнаруженная им земля была мало привлекательной и не подходила для зимовки».[5] Мюллер, напротив, считал, что «Гунбьёрновыми шхерами» были острова Данелс.[6] Наконец, Могк думал, что речь шла о некоем не существующем ныне острове,[7] который карта Рейса (1508 г.) помещает на полпути между Исландией и Гренландией и снабжает следующим примечанием: «Остров сей полностью сгорел в 1456 г.»

Нам не известно, что кроется за этим примечанием. Ни в одном из более ранних источников ни слова не говорится о каком-либо острове, расположенном на середине пути между Гренландией и Исландией; ни в одной летописи не сообщается о каком-либо извержении вулкана в 1456 г. Правда, в районе вулканической Исландии нередко возникали новые острова, которые впоследствии вновь исчезали (например, в 1240, 1422[8] и 1783[9] гг.). Итак, не исключено, что в 1456 г. в результате вулканической деятельности исчез какой-то остров. Однако кажется невероятным, чтобы никто никогда ни единым словом не обмолвился об этом острове, хотя с X по XV в. между Исландией и Гренландией совершались многочисленные плавания. Поэтому примечание Рейса представляется мало достоверным и, видимо, было плодом вымысла, отнюдь не чуждого некоторым фантазерам-картографам в те века. Кроме того, в соответствии с измерениями, произведенными немецкой экспедицией на судне «Метеор», глубины в интересующих нас районах так значительны, что существование там какого-либо острова менее чем за 500 лет до наших дней исключается.[10] Поэтому у нас есть основания давать рассказу [202] о «Гунбьёрновых шхерах» совсем иную трактовку, чем это сделал Могк.

Если верить сообщению Бьёрна Йонссона о том, что, плывя вокруг Исландии, Гунбьёрн ни разу «не терял земли из виду», то едва ли он мог увидеть саму Гренландию или прибрежные острова, разве что то был мираж, возникающий иногда в тех водах. По словам Нансена, в море нет такого пункта, с которого можно было бы одновременно увидеть самые высокие горы Исландии и Гренландии.[11] Правда, мореплавателям удается увидеть исландский глетчер Снайфедль,[12] а затем всего через несколько часов плавания — Ингоульвберг в Гренландии. Итак, эти самые выдающиеся возвышенности можно заметить в один и тот же день, но не одновременно. Впрочем, специалист по Гренландии Хаммерих утверждает, что в отдельных редких случаях, при совершенно ясной погоде, на самом узком участке Датского пролива (160 морских миль), между исландским мысом Ходи и гренландским мысом Гриволь, «с обеих сторон видна земля».[13] Более того, проф. Данимайер (Гамбург) уверяет, что он лично увидел Гренландию с западного берега Ирландии. Здесь, конечно, имел место мираж, объясняющийся преломлением лучей и связанный с инверсией температуры воздуха на высоте 1000-1500 м. Благодаря этому именно в полярных районах становятся видимыми предметы в вертикальном положении на расстоянии свыше 300 км, а подчас и 400 км.[14]

Загадка «Гунбьёрновых шхер» имеет только два решения. Первое из них — Гунбьёрна ввели в заблуждение фата-моргана и низкая гряда облаков, которую в открытом море легко принять за землю. Но в таком случае трудно понять, почему он рассказывал, что видел именно шхеры, то есть скалы. Ведь мираж, безусловно, показал бы Гунбьёрну высокие горы Гренландии, которые никак нельзя спутать со шхерами, да и гряду облаков можно принять за плоские острова, но не за шхеры. Впрочем, можно иначе истолковать рассказ Гунбьёрна.

Севернее Исландии, на расстоянии 104 км от главного острова, то есть в таком месте, с которого еще видны горы Исландии, посреди моря стоит небольшая одинокая скала Мевенсклинт, которая во времена поздних норманнов, видимо, носила название «Кольбейнси». Если Гунбьёрн действительно плыл с таким расчетом, чтобы максимально удалиться от Исландии, но все же не терять ее полностью из виду, то ему неминуемо пришлось пройти в виду Мевенсклинта. Его сообщение о «Гунбьёрновых шхерах», возможно, и основывалось на том, что он увидел эту скалу. Такое предположение, впервые высказанное Йонссоном,[15] поддержал Нансен.[16] [203]

Дату экспедиции можно определить лишь приблизительно. Вильгельм[17] относил ее к 876—877 гг., Мунх — к 870 г.,[18] Риттер — к 877 г.,[19] Нансен — примерно к 900 г.,[20] Мюллер — к 874 г.[21] Поскольку Йонссон в цитированной работе утверждает, что Гунбьёрн, безусловно, совершил свое плавание еще до колонизации Исландии, происшедшей в 874 г., автор считает этот год предельной датой. Плавание Гунбьёрна последовало, на его взгляд, вскоре за экспедицией Гардара. Поэтому самой близкой к истине представляется точка зрения Мунха, относящего плавание Гунбьёрна к 870 г.


[Дополнения к II тому, данные автором в 1953 г. в конце III тома]

[482]

[…]

К гл. 91 (можно ли увидеть Гренландию, находясь в Исландии?)

Д-р Данимейер (Гамбург) 10 октября 1950 г. любезно прислал автору дополнительные сведения в связи с его сообщением о том, что из Исландии он видел Гренландские горы. Это произошло во время германской экспедиции в Исландию в 1926/27 г. С исландской горы Ритур высотой 482 м Данимейер увидел тогда через Датский пролив гренландские горы во «всем их великолепии», правда в виде миража, как об этом и писал автор этих строк.

Однако такие миражи, видимо, очень часто наблюдаются в этих областях, что подчеркивается в «Руководство морской службы для парусных судов».[22]

Итак, отрицание Нансеном возможности видеть одновременно Гренландию и Исландию при нахождении в Датском проливе объясняется недооценкой явления фата-морганы в этом районе. Поэтому вполне вероятно, что жители Исландии уже имели известия о Гренландии еще до того, как туда приплыл Эйрик Рыжий.



Глава 92. Ибн-Вахаб в Нанкине

(около 874 г.)

Что же касается тех мест, откуда отплывают корабли, и тех, к которым они пристают, то, по свидетельству различных лиц, судоходство осуществляется следующим образом. Большая часть китайских кораблей принимает груз в Сирафе, где они берут товары, привозимые туда из Бальсоры [Бассоры. — Ред.], Омана и других мест… Когда погрузка товаров в Сирафе заканчивается, они пополняют запасы воды и идут под парусами в Маскат, расположенный в самой крайней части провинции Оман, в 200 часах плавания от Сирафа… Оттуда корабли держат путь в Индию и сначала заходят в Каукаммели [Куилон]. При попутном ветре плавание от Маската до Каукаммели продолжается месяц… Набрав в Каукаммели воды, они выходят в Херкендское море [Бенгальский залив]. Миновав его, корабли пристают к берегу у города Легебалус, жители которого не понимают ни арабского, ни какого-либо иного языка, известного купцам. Они ходят без одежды; кожа у них белая, и они плохо держатся на ногах… Оттуда корабли плывут в Калабар… Приблизительно в месяце пути от Калабара находится город Каукам… После 10-дневного плавания корабли прибывают в место, именуемое Бетума, где можно набрать воды, если она нужна. Отсюда они за 10 дней добираются до Сенефа… Набрав здесь воды, они 10 дней плывут до Сендерфулата — острова, на котором есть пресная вода. Затем корабли сворачивают в море Сенги и плывут по нему до границ Китая. Чтобы доехать от Сендерфулата до Китая, требуется месяц.

…За страной Китай находится Страна тагазгазов, которые относятся к тюркам. Земли Китая, граничащие с землями тюрок, называются Тибетом. У той же части Китая, которая омывается морем, расположены острова Сила. На них обитает светлокожий народ, живущий в мире с китайским императором, и там считают, что небо не пошлет их земле дождя, если они не принесут ему даров. Однако люди из наших стран еще не бывали там, а потому никто не может рассказать о них. В этой стране встречаются белые соколы…

Однажды жил в Бальсоре человек из рода Корейх, по имени Ибн-Вахаб. Когда город Бальсора подвергся разграблению, он бежал оттуда, добрался до Сирафа и там нашел корабль, который [205] должен был вскоре отплыть в Китай. Ему захотелось отправиться в плавание на этом корабле, и так его привезли в Китай. Там он ощутил желание взглянуть на императорский двор; он выехал из города Ханьфу и через 2 месяца прибыл в Кумдан. Долгое время он оставался при дворе императора… Император дал ему аудиенцию и щедро наградил подарками, с которыми он вернулся в Ирак. Мы видели этого человека, когда он уже был в весьма преклонном возрасте.[1]

* * *

Около 900 г. н.э. или немногим позднее Абу Саид ал-Хасан, который был родом из города Сираф на берегу Персидского залива, написал ценный труд «Акбар ал-Син ва'л Хинд» («Сведения о Китае и Индии»), содержащий чрезвычайно важные сообщения о широком развитии арабского торгового судоходства в IX в. и о связях арабов с Китаем. Этот труд, ставший объектом самого пристального внимания в научной литературе,[2] опирается на два более ранних отчета о путешествиях. Первый из них, как прямо указано в вводной части, был написан в 851 г. иудейским купцом Солиманом из Андалузии, который, видимо, объездил мусульманские страны Передней Азии вплоть до границ Индии. Сам Солиман восточнее Индии не бывал, хоть Рейно и придерживался мнения, что этот купец неоднократно совершал плавания в Индию и Китай.[3] Как бы то ни было, мы должны быть благодарны ему за то, что он собрал и записал сообщения о дальних странах, сведя воедино рассказы побывавших в Китае мусульман, о которых мы без его помощи ничего не знали бы.[4] Насколько хорошо был информирован Солиман, видно из того, что он уже упоминает о китайском фарфоре:

«Есть у них чудесная земля, из которой они изготавливают вазы, столь хрупкие, словно они из стекла, и совершенно прозрачные».[5] [206]

Первым Солиман рассказывает и о вине, получаемом в Китае из риса. Это «древнейшие сведения о китайской водке».[6]

Что касается второй части труда Абу Саида, то в ней содержится сообщение о путешествиях в Китай после 870 г. Оно отличается от прочих чисто торговых плаваний в китайские порты том, что было продолжено во внутренние районы страны, а закончилось в Нанкине, тогдашней резиденции императора. Автором этого сообщения был арабский купец Ибн-Вахаб, который покинул свой родной город Бассору, после того как его разграбили в 871 г. восставшие зинджы,[7] и отправился через Индию в Китай.

Именно в IX в. арабская морская торговля с Китаем достигла расцвета. В VII и VIII вв., когда широко использовались сухопутные дороги, морские перевозки, очевидно, отступили на задний план. Но в 763 г. наземные дороги были перерезаны и роль судоходства вновь возросла. Между тем IX в. (век «1001 ночи») стал свидетелем небывалого развития судоходства в Индийском океане и омывающих Китай морях, пока в 878 г. положение резко и надолго не изменилось к худшему по причинам, на которых мы остановимся ниже. Для всей истории культурных связей в древности характерна беспрерывная смена подъема и упадка дальневосточных коммуникаций и поочередное преобладание то сухопутного, то морского сообщения.

Ко временам Ибн-Вахаба и Солимана торговля между Двуречьем и Китаем велась уже в течение ряда столетий. Еще до 300 г. н.э. в Китай был привезен жасмин, родиной которого считается Персия. Об этом свидетельствует упоминание этого растения в написанном около 300 г. труде «Наньфанцаомучжуян».[8] Согласно преданиям, учение Мухаммеда (Магомета) стало известно в Китае не то между 622 и 626 гг., то есть благодаря четырем его ученикам еще при жизни самого основателя мусульманской религии, не то немногим позже в результате видения, ниспосланного свыше великому императору Тай-цзуну.[9] Плавания китайских судов в район Двуречья, а также арабских кораблей в Китай приняли в VIII и IX вв. удивительный размах. По данным, Рихтгофена, на Евфрате из года в год появлялось множество китайских кораблей,[10] а между 785 и 805 гг. китаец Цзя Тань даже написал подробную [207] инструкцию для парусных судов о плавании от Гуанчжоу до Персидского залива.[11] Уже в 763 г. в южнокитайских портах подвизалось огромное число чужеземных купцов, среди которых главную роль играли арабы и персы. В этом году они предприняли успешное нападение на Гуанчжоу и разграбили там склады с товарами. Обстановка в Гуанчжоу в то время, видимо, напоминала положение, сложившееся в XIV и XV вв. в норвежском порту Бергене, где немецкие купцы-ганзейцы обладали такой силой, что в 1455 г. безнаказанно убили норвежского наместника, епископа и 60 горожан.

В IX в. господству чужеземных купцов в Китае, которое пробудило народный гнев, одним ударом был положен конец: в 875 г. под руководством Хуан Чао (по-арабски — Банчао) вспыхнуло грозное восстание, вызванное порочной политикой императора И-цзуна (859—874) и в течение ряда лет опустошавшее Китай.[12] Восстание это было направлено также против всех чужеземцев, и в 878 г. многие из них лишились жизни в нынешнем Ханчжоу. Жертвой народного гнева пали мусульмане, христиане, иудеи, буддисты и другие последователи чужих религий, в первую очередь все иностранные купцы. В источниках приводятся весьма различные цифры убитых в Ханчжоу чужестранцев — от 26 тыс. до 200 тыс. Это избиение наряду с резко отрицательным отношением к дальнейшим связям с иноземцами позднее было причиной повсеместной вырубки необходимых для производства шелка тутовых деревьев и неоднократного разграбления купеческих судов. Все это привело к тому, что морские торговые связи с арабами оказались прерванными на века. «Арабы не плавали больше в Китай, ибо одержавшие победу мятежники подвергали избиению команды судов и конфисковывали корабли вместе с грузом».[13] С этих пор арабские торговые суда стали ходить только до Каликута [Кожикоде] на Малабарском береге Индостана[14] или до Галле на юго-западе острова Цейлона.[15] Китайцам приходилось самим посылать свои корабли в эти гавани, если они не хотели полностью отказаться от всякого обмена товарами. Впрочем, они и раньше лишь в том случае ходили в плавание, если иностранцы не прибывали к ним сами. Масуди подчеркивает, что в его время (X в.) арабские и китайские купцы обычно встречались в Галла (то есть в Галле). С точки зрения истории культурных связей наибольшее значение имеет, конечно, то, что в IX в. в китайских портах собиралось такое огромное количество иностранных купцов.

Путешествие Ибн-Вахаба, очевидно, состоялось незадолго до катастрофы 878 г., когда в Китае было еще спокойно. Точно определить время путешествия нельзя. Но, поскольку разрушение Бассоры относится к 871 г. (после чего плавание могло состояться), а избиение в Халчжоу — к 878 г. — дата, [208] до которой оно должно было завершиться, можно, пожалуй, согласиться с Краузе, считавшим, что Ибн-Вахаб находился в Китае в 874 г.[16]

Итак, Солиман и Ибн-Вахаб описывают как раз тот период, когда морская торговля арабов с Китаем достигла своего высшего расцвета. Поэтому по их рассказам мы можем, как отмечает Хирт, «изучить положение на важнейшем торговом пути, который вел от Багдада, Басры и Сирафа через Малабарский берег, Цейлон и Яву в Китай».[17] Следует особо подчеркнуть, что расположенный на севере Суматры Палембанг (Сривиджайя) долгое время был очень важным центром торговли и буддийской религии, где «купцы обычно останавливались и закупали пряности для Гуанчжоу».[18]

Приблизительно к той же культурной среде и к тому же периоду, что и сообщения Солимана и Ибн-Вахаба, относятся известные рассказы о мореплавателях из «1001 ночи», истории Синдбада Мореход,[19] приключения «третьего календера и царского сына», принца Аджиба у Магнитной горы, а также «Книга чудес».[20] Впрочем, автор полагает, что все эти расцвеченные фантастическими вымыслами произведения все же возникли несколькими десятилетиями позже, чем сообщения, записанные Абу Саидом. Так, Синдбад в своих странствиях ни разу не попадает дальше Суматры, а о Китае в его рассказах вообще не говорится ни слова. Если бы в тот период, когда создавались эти сказки, поездка в Китай все еще была обычным делом, то неизвестный автор наверняка отправил бы своих героев и в эту страну. Рейно полагает, что Синдбад из «1001 ночи» был историческим лицом, совершившим ряд плаваний в Индию.[21] Однако в таком случае он жил не в VIII или IX в., как думает Рейно, а не раньше X в., то есть по крайней мере через несколько десятилетий после катастрофы 878 г. Впрочем, автор не решается утверждать, означает ли отсутствие каких-либо упоминаний о Китае в «1001 ночи», что это знаменитое произведение было создано позже 878 г. Для нас эта проблема не представляет особого интереса, но на нее следует обратить внимание востоковедов. Во всяком случае, если сказки «1001 ночи» были сочинены позже 878 г., то это полностью соответствует утверждениям Мжика:

«Поскольку прямое сообщение с Китаем по морю в X в. было нарушено из-за внутренних беспорядков, арабские корабли ходили только до Калаха [на Малакке], куда прибывали и китайские суда. Впоследствии моряки из западных стран стали распространять небылицы о том, что за Калахом мореплавание вообще невозможно».[22] [209]

Как бы то ни было, книга о Синдбаде создана ранее 950 г., так как Масуди был уже знаком с ней.[23] Знаменитый географический труд Масуди был написан между 943 и 947 гг. и подвергался переработке в 956—957 гг.[24]

Острова Сила, которые названы у Абу Саида, но были известны и многим другим арабам того времени, считались у мусульман Передней Азии самыми окраинными землями Восточной Азии. Иногда их также называли «страной Шюла», или «эс-Сила».[25] Различные ученые пытались выяснить, что кроется за этим названием. Лелевель, основывавшийся только на созвучии, отождествлял их с островами Сулу,[26] Рейно, издатель Абу Саида, — с Японией;[27] Рихтгофен — с Южной Кореей.[28] С Рихтгофеном соглашался и де Гуе, впрочем с оговоркой, что подчас под этим названием могли выступать и районы Японии.[29] Флюкигер считает Силой остров Хайнань и близлежащее побережье материка.[30]

К правильным выводам можно, очевидно, прийти, если принять во внимание, что в ближайшей к Японии части Кореи с давних времен существовало государство Силла (см. гл. 113). Поэтому Рихтгофен и де Гуе, видимо, ближе других подошли к истине. Возможно, что первоначально под названием «Сила» действительно подразумевалась только Корея. По данным Лонгфорда, в этом районе еще около 50 г. до н.э. возникло государство Симло, называвшееся также Силла или Шюла, а по-японски — Сираги.[31] Правда, не исключено, что понятие это не имело постоянного содержания и временами распространялось также на часть Японских островов. Впрочем, у корейского побережья тоже разбросано бесчисленное множество мелких островов, которым царь страны Силлы был обязан титулом «повелителя 10 000 островов».[32] Среди немногих арабов, располагавших более или менее точными сведениями о Дальнем Востоке, Япония именовалась Ваквак, что, видимо, было искажением японского названия (см. гл. 101). Ибн-Хордадбех четко различает Силу и Ваквак.[33] Что же до большинства других авторов, то они употребляют слово «Сила» как собирательное название для всех земель и островов, расположенных восточнее Китая. Следует иметь в виду, что Корея [210] в те времена легко могла сойти за остров, так как из Китая до нее, очевидно, добирались только морем. Итак, ничто не мешает нам толковать название «острова Сила» в самом общем понимании, относя к ним и Корею и Японские острова, и не пытаться проводить более точные границы.

Встречающуюся у Иби-Вахаба «Страну тагазгазов, которые относятся к тюркам», правильнее называть «Тагузгуз», что и сделал около 903 г. Ибн-Русте.[34] Это слово в свою очередь является сокращением от «Тохуз-Огуз», то есть «9 огузов».[35] Тюркские племена огузов примерно соответствуют современным туркменам. Главные районы их расселения находились в бассейне Сыр-Дарьи. Об этих племенах упоминается также в Орхонских надписях VIII в.

После осуществленного Ренодо первого издания труда Абу Саида, который знакомит нас с Восточной Азией IX в., подлинность его подвергалась сомнению. Но в 1764 г. де Гинь сообщил, что ему удалось обнаружить в Парижской королевской библиотеке среди оставшихся после Ренодо материалов рукопись арабского оригинала.[36] Позднейшие исследования[37] рассеяли всякие сомнения в высокой ценности для истории культуры рассказов о путешествиях, записанных Абу Саидом.[38]

Хочется воспользоваться случаем, чтобы подчеркнуть одно обстоятельство, которое придется учитывать еще в ряде глав и которое зачастую неоправданно упускается из виду. В столетия, предшествовавшие крестовым походам, география у арабов стояла на несравненно более высоком уровне, чем у большинства европейских народов. До Марко Поло ни у кого в Европе не было таких широких географических знаний, какими располагали Ибн-Хордадбех, Масуди и особенно великий Идриси. Минорский справедливо отметил, что «за 300 лет до Марко Поло мусульмане обладали весьма точным описанием стран, народов, дорог и товаров, встречавшихся на территории от Испании и Марокко до земель, которые находились за Китаем и Тибетом».[39]



Глава 93. Отер в Белом море

(около 875 г.)

Отер рассказал своему господину, королю Альфреду, что его родина — самая северная из всех норманских земель. Он поведал, как плыл на север вдоль берега по Западному морю, и сообщил, что к северу суша простирается на далекое расстояние, но совершенно безлюдна, если не считать нескольких мест, где разбросаны поселения финнов, занимающихся зимой охотой, а летом рыбной ловлей.

Однажды он, по его словам, захотел установить, как далеко на север простирается суша и что находится на севере этой пустынной местности. Вот он и поплыл вдоль берега, держа курс точно на север. В течение трех дней безлюдный берег был у него с правого борта, а открытое море — с левого, и он оказался в тех северных водах, в которые обычно заходят китобои. Но он продолжал свой путь на север в течение еще трех дней. Тут берег поворачивал на восток или море вторгалось в сушу — этого он не знал. Зато он точно помнил, что в этом месте ему пришлось ожидать западного или запад-северо-западного ветра. Затем он поплыл вблизи берега на юго-восток[1] и придерживался этого направления в течение четырех дней, пока не пришлось снова задержаться, на этот раз в ожидании северного ветра. В этом месте берег отклонялся к югу или море вдавалось в сушу — этого он не знал. Затем он повернул на юг и плыл вдоль берега в течение 5 дней, пока не достиг устья большой реки. Он вошел в реку, потому что не рисковал продолжать плавание дальше, опасаясь столкновений с жителями побережья, которое по ту сторону устья было густо населено. С того дня, как они покинули родную гавань, им еще не встречалась обработанная земля, потому что берег, видневшийся с правого борта, населяли лишь финны — рыбаки, птицеловы и охотники, а с левого борта все время простиралось открытое море. [212]

Биармия[2] оказалась страной искусно возделанных пашен, жители которой, однако, воспротивились их высадке на берег. Земля терфиннов была совершенно пустынной; там можно было встретить лишь охотников, рыбаков и птицеловов. Жители Биармии рассказали Отеру о своей стране, а также и о соседних с ней землях. Но что в их рассказе правда, а что нет, он не знает. Ему показалось, что финны и жители Биармии говорят на одном и том же языке. Он завязал с ними отношения главным образом потому, что, во-первых, хотел исследовать их страну, а во-вторых, также из-за китов и моржей, ибо бивни последних дают превосходную кость. Несколько бивней он привез в дар своему королю. Кроме того, из их шкур получаются великолепные корабельные тросы. Тамошние киты намного мельче обычных. Они не превышают 7 локтей в длину. На его же собственной родине охота на китов куда богаче: киты достигают 48 локтей в длину, а самые крупные из них — даже 50 локтей. Отер сказал, что вшестером они за два дня убили 60 штук [очевидно, моржей].

Он сообщил, что Страна норманнов очень длинная и узкая. Все пастбища и пахотные земли расположены вдоль берега моря. В некоторых же местах местность совсем гористая, а за полоской обработанной земли повсюду вздымаются пустынные, дикие вершины. В горах обитают финны [лопари]. Полоса возделанной земли достигает наибольшей ширины к востоку, а к северу суживается. В восточной части ширина ее доходит до 60 миль и более, в середине — до 30 миль и более, а на севере она суживается до 3 миль. В глубь суши пустынные земли местами простираются так далеко, что их пересечь можно лишь за две недели, зато в других местах на это потребовалось бы не более шести дней. По ту сторону пустынных земель со Страной норманнов соседствует Свеаланд [Швеция], а далее к северу — Квенланд [Страна финнов]…

Отер сообщил, что та часть страны, где он живет, называется Халогаланд [Хельгеланн]; севернее его родины нет населенных людьми [норманнами] земель. Далее на юге страны имеется гавань, носящая имя «Sciringes heale» [примерно в Осло-фьорде].

По его словам, плавание туда займет больше месяца, при условии, что ночью придется стоять на якоре, а днем плыть при попутном ветре; все плавание проходит вдоль берега. С правого борта будет сначала Ирландия, затем острова, расположенные между [213] Ирландией и нашей страной, потом наша страна и, наконец, Сцирингсаль. А с левого борта все время будет видна Норвегия. Южнее Сцирингсаля в сушу вдается огромное море, просторы которого не охватить человеческим глазом. А по другую сторону расположены на берегу Ютландия, а далее вглубь — Силленде [примерно Шлезвиг]. Это море вдается на многие сотни миль в глубь суши.

Неведомые земли. Том 2

Рис. 4. Факсимиле англосаксонской рукописи короля Альфреда Великого о плавании Отера в IX в. (Библиотека Британского музея, Лондон).

По его словам, из Сцирингсаля он плыл еще пять дней и достиг гавани, именуемой ат-Хетум.[3] Эта гавань расположена между землями венедов, саксов и англов и принадлежит датскому королю. По пути из Сцирингсаля с левого борта у него, была Дания [Сконе, бывший в то время датским владением], а с правого борта — море шириной в три дня пути. А в течение последних двух дней плавания до Хетума с правого борта были Ютландия, Силленде и множество островов. В этих местностях жили англы, прежде чем они попали в нашу страну. С левого же борта в эти последние дни плавания он видел острова, принадлежащие Дании…[4]

* * *

[От берегов Биармии на Белом море] поплыли они, дождавшись попутного ветра, в дальние области Биармии. Климат там [214] суровый, земля скрыта под толстым слоем снега и лишена тепла летнего солнца. Страна покрыта непроходимыми лесами, бесплодна и изобилует невиданными зверями. Там множество рек, русла которых так усеяны скалами, что течение их напоминает сплошной бурлящий водоворот.[5]

* * *

Английский король Альфред Великий (871—901) был не только одним из самых выдающихся и одаренных правителей, но и храбрым воином, крупным полководцем, человеком, проявлявшим чрезвычайно живой и разносторонний интерес к литературе. В мирные годы он сам занимался сочинительством и всячески содействовал развитию наук. Альфред Великий принадлежал к числу тех немногих средневековых государей, которые поощряли географические исследования. Возможно, что интерес к наукам, характеризующий Альфреда как человека исключительно прогрессивного для своего времени, пробудился в нем в то время, когда его 5-летним мальчиком отвезли из Англии в Рим, где папа Лев IV (847—855) помазал его королем Уэссекса. Там Альфред общался с выдающимися учеными и сам постепенно приобрел такие глубокие знания, что стал «одним из крупнейших писателей своего времени».[6] Его пристрастием к географии объясняется появление ценных дополнений к хронике Орозия, пользовавшейся необычно большим авторитетом в средние века. Альфред, вероятно, сам перевел эту хронику с латыни на древнеанглийский язык и добавил к переводу два чрезвычайно важных описания плаваний по морю, состоявшихся лишь при его жизни и открывших совершенно новые области земного шара. Только из этих добавлений мы и узнали о двух необычайно интересных и уникальных с точки зрения истории культуры плаваниях, предпринятых норманнами того века; нигде более о них не говорится ни слова.

Оба плавания состоялись почти одновременно, но никак не связаны друг с другом. В одном сообщении говорится об Отере, норманне из Северной Норвегии, который совершил плавание из залива Шлей мимо Нордкапа до Белого моря; другое повествует о путешествии норманна Вульфстана, добравшегося по Балтийскому морю, в то время малоизвестному христианским народам, до Вислинского залива.

Мы не знаем, как король Альфред встретился с обоими норманнами. Вероятно, они попали в Англию по торговым делам и были приглашены ко двору королем, который был заинтересован в том, чтобы познакомить своих подданных, в то время еще слабо разбиравшихся в мореходстве, с тайнами морских просторов. Во всяком случае, Отер поступил к Альфреду на временную службу, вероятно, в качестве преподавателя мореходного искусства. Весьма правдоподобным кажется также предположение о том, что [215] и Отер и Вульфстан прибыли в Англию ко двору короля по настоятельной просьбе самого Альфреда. Ведь о короле Альфреде известно, что он «отовсюду приглашал к себе различных людей»,[7] а об Отере сообщается, что «он прибыл в страну не случайно, а с определенной целью и намерением». Отер играл в Англии IX в., вероятно, ту же роль, что Мартин Бехайм в Португалии XV в.

Очевидно, Отер в ответ на расспросы короля рассказал ему о своих прежних морских плаваниях, сообщения о которых не проникли в литературу того времени. Его рассказ был записан либо самим королем, либо каким-то писцом. Так дошел до нас этот великолепный образчик страсти к исследованиям у людей средневековья, первый достоверный источник сведений о морях Крайнего севера, о Нордкапе, Северном Ледовитом океане и Белом море.

Обычно утверждают, что Отер предпринял свое плавание по морям Крайнего севера по поручению короля Альфреда и что оно было чисто исследовательской экспедицией. Еще Спелман придерживался этой точки зрения, отдавая, вероятно, дань преклонению англичан перед королем Альфредом. Вот что он писал: «Некий Отер [Октерус], кимвр, предпринял морское путешествие, по поручению короля Альфреда».

Еще совсем недавно в одной английской статье высказывалось мнение, что плавание Отера состоялось «по просьбе короля Альфреда».[8] Введенный в заблуждение подобными решительными заявлениями, автор также раньше считал, что Отер пустился в плавание, «очевидно, по поручению короля».[9] Вот почему теперь автор особенно хочет подчеркнуть, что, на его взгляд, не может быть и речи о какой-либо «заранее обдуманной исследовательской экспедиции»,[10] предпринятой по инициативе короля, и что, наоборот, Отер скорее всего совершил свое интересное плавание еще до того, как он впервые был принят королем. Поэтому Хаклюйту, впервые опубликовавшему этот ценный исторический документ,[11] строго говоря, не полагалось включать морской поход Отера в свой перечень выдающихся морских экспедиций английской нации!

Все авторы, считавшие, что плавание Отера было предпринято по приказу короля Альфреда, исходили из того, что в начале сообщения этот государь назван «господином» (hlaforde). Но такое заключение находят весьма спорным. Ведь с тех пор как Отер поступил на службу к Альфреду, вероятно, в качестве преподавателя искусства кораблевождения, король имел все основания называть себя «господином» норманна. В этом случае отпадают [216] и все дальнейшие выводы. Зато следующие соображения весьма убедительно свидетельствуют против того, что плавание состоялось по поручению короля. Если бы и впрямь инициатором и организатором экспедиции Отера был сам Альфред, то совершенно невероятно, чтобы в описании, принадлежащем перу того же короля, об этом ничего не упоминалось. Однако в сообщении о плавании таких намеков нет. Кроме того, из самого описания явствует, что путешествие началось не в Англии, где, естественно, оно должно было бы начаться, если бы его организовали Альфред, а в Хельгеланне, то есть на севере Скандинавии, на родине Отера. Если все же остаются какие-то сомнения в правильности высказанных соображений, то они должны исчезнуть перед лицом абсолютно достоверной аргументации самого Отера, который говорит, что «однажды он захотел установить, как далеко на север простирается суша». Эти бесхитростные слова были бы бессмыслицей, если бы Отер пустился в плавание не по доброй воле, а по приказу короля.

К тому же Отер был весьма состоятельным, более того, очень богатым человеком, которому не было никакой нужды поступать на службу к королю ради заработка. Отеру принадлежало не менее 600 оленей, а также много другого скота. Совершенно очевидно, что норманн стал обладателем всех этих богатств благодаря прибыльной заморской торговле с дальними странами и необычайно удачной охоте на китов, моржей и тюленей еще до того, как он прибыл ко двору английского короля. Отер, несомненно, был одним из опытнейших мореходов своего времени, и, вероятно, именно поэтому король Альфред избрал его в качестве наставника в искусстве кораблевождения.

Дату путешествия Отера к берегам Биармии можно определить лишь весьма приблизительно. В сообщении не указывается, когда именно этот норманн жил в Англии. Лишь на основании некоторых исторических фактов можно предположительно установить хронологию всех событий. Как сообщает биограф и ученый советник Альфреда Ассер, позднее ставший епископом Шерборнским, король Англии начал заниматься литературной деятельностью в 887 г.;[12] его первой работой был перевод Боэция. Как показывает Босуорт, перевод из Орозия, о котором в данном случае идет речь, мог быть выполнен Альфредом между 890 и 893 гг., поскольку лишь в течение шести мирных лет, с 887 по 893 г., король имел досуг для занятий науками.[13] Поэтому 890 г. можно рассматривать как дату, до которой Отер прибыл в Англию.

Однако Отер, вероятно, уже за несколько лет до этого находился на службе у короля. Представляется вполне правдоподобной гипотеза английских исследователей этого вопроса, считающих что Отер приехал к Альфреду, «вероятно, вскоре после заключения мира в Уэдморе».[14] Уэдморский мир с норманнами был заключен Альфредом в 878 г. Возможно, английский король уже тогда понял, что следует ожидать новых нападений со стороны норманнов, и поэтому загорелся желанием вывести свой народ на море, [217] где только и можно было рассчитывать на успешный отпор их разбойничьим набегам. Первую изнурительную войну с датчанами король счастливо, закончил блестящей победой под Эдингтоном (май 878 г.). Известно, что уже с 882 г. Альфред «увеличил флот, прибавив к нему много новых кораблей, которые он построил в несметном количестве, затратив на это огромные усилия».[15] Этой боеспособной эскадрой он действительно вскоре нанес сокрушительный удар датскому флоту. Отсюда следует, что превращение английского народа в морскую нацию началось между 878 и 882 гг.[16] Предположение, что в подготовке событий принимал активное участие норвежец Отер, можно считать почти доказанным. В этом случае его пребывание и деятельность в Англии следует отнести к 880 г. Если дальние морские плавания Отера, поразившие воображение короля, состоялись за несколько лет до этого, то они могут относиться лишь к периоду между 870 (Плишке[17]) и 880 гг. (Рейтер[18]). Следовательно, самой вероятной датой плавания Отера представляется середина 70-х годов IX в.

Бросается в глаза, что среди упоминаемых Отером северных животных и товаров еще не фигурируют белые медведи и их шкуры. Трудно поверить, что они были неизвестны столь опытному кормчему северных морей. Во всяком случае, следует напомнить, что именно около 880 г. в Норвегии, как известно, впервые увидели белого медведя (см. т. I, гл. 20).

Как уже указывалось, сообщение короля Альфреда о путешествиях Отера и Вульфстана впервые было переведено на новоанглийский язык и опубликовано Хаклюйтом в 1598 г. В 1678 г. Спелман обнародовал древнеанглийский текст вместе с переводом на латынь и английский. Впоследствии появилось еще несколько изданий в других редакциях (главным образом в Англии). Из них самое обстоятельное — уже упоминавшееся исследование Босуорта. Последнее прекрасное издание Орозия в переводе короля Альфреда принадлежит Суиту.[19] Гейдель посвятил специальное исследование роли короля Альфреда в географической науке.[20]

Полная достоверность сообщения о плавании Отера никогда не подвергалась сомнению, тем более что его оригинал сохранился.[21] Даже человек, поверхностно знакомый с береговой линией Северной Европы, не может не признать, что ее описание сделано точно и со знанием дела, отличающими рассказ Отера, лишенный малейшего налета фантастики, от почти всех сочинений подобного рода, относящихся к раннему средневековью. [218]

И тем не менее в одном вопросе сообщение это представляется спорным. Из текста следует, что Отер якобы руководствовался лишь своим желанием, когда он «захотел установить, как далеко на север простирается суша», и что он был, вероятно, первым жителем Западной Европы, проникшим до мыса Нордкап и даже в Белое море. Автору кажется весьма сомнительным, что все плавание порождено случайностью. Он полагает, что экспедиция к Северной Двине была организована преднамеренно. Отер и его спутники, несмотря на довольно холодный прием, смогли беседовать с жителями Биармии, причем о вещах, не относящихся к кругу самых необходимых и актуальных дел. Это свидетельствует о том, что норманны находились в стране, которая по крайней мере некоторым из них была известна раньше. При первом знакомстве с дикими, неведомыми доселе народностями не ведут таких обстоятельных бесед!

И действительно, плавание Отера к берегам Биармии предстает в совершенно новом свете, если учесть следующие соображения. Как раз для того периода, когда жил Отер, плавания в Биармию изображаются в скандинавской «Хеймскрингле» как нечто не слишком новое и необычное. Правда, эти «Истории о норвежских королях» нельзя рассматривать как исторический труд в строгом смысле этого слова. В них чувствуется явный налет вымысла, и их нельзя считать достоверными во всех деталях. Все же нет ни малейшего сомнения в том, что дух эпохи они передают правильно. И если в «Хеймскрингле» говорится, что во второй половине IX в. было совершено несколько плаваний к берегам Биармии, то это сообщение нельзя воспринимать как вымысел.

Как бы то ни было, плавания Отера были совершены в необычайно длительное правление норвежского короля Гаральда Прекрасноволосого (865—932). Но именно об этом государе в «Историях о королях»[22] говорится, что он послал своего ближайшего друга Хаука Длинные Штаны сначала в Новгород, чтобы «закупить там дорогие товары», а затем в Биармию на берегах Северной Двины для «закупки мехов». В обоих случаях речь шла о путешествиях в страны, с которыми издавна поддерживались торговые связи. Более того, сообщается, что сопровождавшие Хаука норвежцы затеяли в Биармии драку со шведами, тоже прибывшими туда для закупки мехов. Мимоходом упоминается и о том, что Хаук Длинные Штаны привез приемной матери короля Гаральда Прекрасноволосого, по имени Хейд, «жившей на берегу Белого моря», подарки от ее приемного сына. Все это свидетельствует о том, что во времена Отера Белое море, Северния Двина и Биармия были давно известны в Скандинавии.

В пользу такого вывода говорит еще одно обстоятельство, на которое обратил внимание Бугге.[23] В названиях самих северных фьордов Европы до настоящего времени сохранило окончание «ангер» (например, Варангер-фьорд). Однако уже в период открытия Исландии (863 г.) этот суффикс не [219] использовался в географических названиях. Следовательно, северные фьорды получили свое наименование в более древние времена. Если это так, а авторитет Бугге не оставляет места для сомнений, то мы имеем неопровержимое доказательство, что норвежцы задолго до Отера были знакомы с водным путем, ведущим к устью Северной Двины. Один скандинавский исследователь еще 100 лет назад писал, что викинги «часто совершали плавания» к берегам Биармии.[24] Поэтому, думается, можно считать установленным, что Отера, как и других норманнов, привлекала к Белому морю торговля мехами, а не желание исследовать неведомые земли и не приказ короля Альфреда.

Почему же Отер изложил королю Альфреду положение дел не так, как оно фактически должно было выглядеть? И почему в его сообщении, в целом, видимо, достоверном, ничего не говорится о важнейшем богатстве Биармии — о пушнине?

Автор полагает, что норманн сделал это не без тайного умысла. Ведь король интересовался лишь географическими деталями путешествия в неизведанные районы самой северной части Европы, и Отер добросовестно рассказал Альфреду все, что ему было известно об этой стороне дела. Но ему вовсе не хотелось, чтобы иноземный правитель узнал, какие богатейшие возможности для торговли таятся в негостеприимных дальних странах и какие барыши сулят они мореплавателям. Поэтому для объяснения своего знакомства с самыми северными землями и морями Отер привел явно вымышленную причину своего плавания, облачившись в тогу человека, интересующегося лишь чисто географическими исследованиями. Автору кажется, что просто невозможно как-то иначе объяснить очевидное противоречие между утверждением Отера, что он первым достиг мыса Нордкап, а также Биармии, и тем фактом, что в его времена эти воды и их побережья были давно известны норвежцам.

Имеются даже некоторые основания предполагать, что сам Отер не один, а несколько раз совершал плавания по Северному Ледовитому океану, а, возможно, также и по Белому морю. Его искренний рассказ никак не походит на хвастовство. Поэтому можно с полным доверием отнестись к сообщению о том, что он со своими спутниками однажды всего за два дня убил 60 моржей. Однако, как доказал Нансен, такая богатая добыча могла выпасть на долю охотника только в том случае, если на помощь удаче приходили умение и опыт.[25] А поскольку моржи водятся в больших количествах только в Северном Ледовитом океане, то из этого следует, что Отер и его спутники не раз заплывали севернее Нордкапа, благодаря чему и стали искусными охотниками. Правда, убедительность этого самого по себе очень веского довода значительно снижается тем обстоятельством, что 1000 лет назад районы распространения моржей были гораздо обширнее, чем теперь. Брем сообщает, что во времена древнего Рима моржи «населяли» даже побережье [220] Шотландии.[26] Во времена Отера, то есть в IX в., они, разумеется, встречались в достаточно большем количестве у берегов Финляндии, поскольку их наличие в тех водах засвидетельствовано даже в XIII в.[27] Между тем в настоящее время этих животных там уже нет. Итак, не исключено, что Отер и другие его спутники приобрели свои промысловые навыки, охотясь на моржей у берегов своей родины.

Тем не менее, даже если нет оснований рассматривать необычайно удачную охоту Отера как неопровержимое доказательство его неоднократных плаваний в районы, расположенные севернее Нордкапа, все же множество признаков указывает на то, что этот норманн не был первооткрывателем северных морей.

Как следует из всех приведенных выше фактов, плавание Отера не было в тот век необычайным событием. Нансен полагает,[28] что и в саге об Эгиле, сыне Скаллагрима, рассматривающей о походе некоего Торольва, сыне Квельдульва, который отправился в 874 г. в страну Кирьяланд, расположенную намного восточнее Финляндии, также говорится о плавании к берегам Биармии.[29] Совершенно очевидно, что под Кирьяландом надо понимать Карелию. Нансен высказывает предположение, что в тот период карелы жили в Биармии, так что поход сына Квельдульва мог иметь конечной целью эту страну.[30] Впрочем, предположение Нансена так и остается гипотезой, поскольку мы не располагаем никакими доказательствами в его пользу. Во всяком случае, Нансен вполне определенно заявляет: «Приходится сделать вывод, что норвежские охотники за моржами уже очень давно занялись поисками лучших, сулящих более богатую добычу лежбищей и направились с этой целью в восточные районы Северного Ледовитого океана, изобиловавшие этими животными. В этом направлении плыл и Отер… Вполне вероятно, что уже задолго до него охотники за моржами бывали в этих водах».[31]

Торфеус полагает, что норманны еще в III в. открыли путь в Биармию. Этот исследователь даже перечисляет все древнейшие плавания, которые, по его мнению, были туда совершены.[32] И хотя некоторые из этих предполагаемых плаваний носят явно легендарный характер, а утверждения Торфеуса в значительной степени недоказуемы, все же нельзя безоговорочно отрицать, что по крайней мере частично они соответствуют действительности. В конечном счете не так уж важно, на столетия или лишь на десятилетия опередили Отера другие мореходы, раньше его посетившие Биармию. Ясно одно, не он был первооткрывателем пути к устью Северной Двины. В связи с этим приведем предположение Коля, высказанное им еще в 1869 г.: «Норвежцы [221] с древнейших времен охотились на моржей в Северном Ледовитом океане».[33]

Как бы то ни было, но все сказанное выше не оставляет никаких сомнений в том, что экспедиция Отера была предпринята не по поручению короля Альфреда.

Плавание норманна состоялось, разумеется, в начале или в конце лета. Вот что пишет по этому поводу Рейтер: «Отер, несомненно, воспользовался для своего плавания длинным полярным днем; по его словам, 15 дней ушло на путь до устья Северной Двины, и, вероятно, столько же длилась стоянка у Нордкапа и Святого Носа в ожидании погоды. Обратный путь занял не меньше времени; за два месяца Отер не видел ни одной звезды, а следовательно, и Полярной».[34]

Тот факт, что в сообщении Отера дважды подчеркивается необходимость ожидания попутного ветра, приводит нас к заключению, очень важному в навигационном и культурно-историческом отношениях. Суда викингов более позднего времени могли плыть, «не заботясь о том, в каком направлении дует ветер».[35] Соответствующая установка парусов давала возможность почти в любом случае плыть в бейдевинд, то есть обеспечивала поступательное движение при 20 из 32 румбов, что соответствует сектору в 225°. Совершенно очевидно, что Отеру этот прием был неизвестен.

Разумеется, и после Отера норманны неоднократно совершали плавания к устью Северной Двины, правда отделенные друг от друга десятилетиями.[36] Так, Эйрик Бодёк предпринял плавание к Белому морю в 920 г., Гаральд Серый Плащ — в 965 г., Торе Хунд с Карли и Гуннстейном — в 1026 г., Хакон, сын Магнуса, — в 1090 г. и т.д. Кроме того, плавания в Биармию вплетены в ткань датской саги о Горме и исландской саги о Херранде и Боси. Конечно, в сагах использованы лишь некоторые эпизоды подлинных событий. Существующий до настоящего времени населенный пункт Холмогоры на Северной Двине назывался раньше, по очень убедительно аргументированной гипотезе Даниэля, Хольмгард,[37] то есть так же, как и крупнейший когда-то торговый центр норманнов на берегу Ильмень-озера — Новгород. Вместе с Холмогорами он был для норманнов важнейшим восточным рынком по торговле пушниной.

Последние плавания норвежцев в Биармию, которые, правда, вылились в кровавые стычки с коренным населением, произошли в 1217 и 1222 гг.[38] В 1236 г. древняя Биармия пала под натиском монголов (см. гл. 98).[39] Да и новгородцы, ставшие хозяевами богатых пушным зверем земель на побережье Белого моря, препятствовали дальнейшим плаваниям норманнов [222] по следам Отера. С XIII в. скандинавские мореходы лишь изредка огибали Нордкап, пока в 1553 г. англичане не напали случайно на водный путь к устью Северной Двины, который Отер постарался скрыть от них.[40]

По мнению автора, нет никаких оснований сомневаться, что Отер действительно побывал в устье Северной Двины, то есть примерно там, где в XVI в. вырос Архангельск. Именно здесь с давних пор находилось то единственное место, которое обладало огромной притягательной силой для заморских купцов. Это были самые доступные для мореходов ворота в страну, богатую драгоценным северным пушным зверем. Только здесь, в устье Северной Двины, мог увидеть Отер «обработанную землю» и «большую реку». Непонятно, как мог Нансен не обратить внимания на все эти факты. Из рассказа Отера он сделал вывод, будто, войдя в Белое море, норманн все время плыл «вдоль берега», держа курс на юг, и поэтому никак не мог попасть к устью Северной Двины, ибо пролив, соединяющий Белое море с Северным Ледовитым океаном, настолько широк, что берега его теряются из виду. Отсюда Нансен делает вывод, что Отер добрался лишь до устья небольшой реки Варзуги или в крайнем случае до Кандалакши, но никак не до района Архангельска и Холмогор.[41]

Автор не может согласиться с предположением Нансена. Дело не только в том, что на берегах Варзуги никогда не было «обработанной земли», такая поездка была бы бесцельна и с точки зрения торговых интересов: ведь эта местность поныне пустынна и бесплодна. Делать такие далеко идущие выводы из слов «вдоль берега», к каким приходит Нансен, нельзя хотя бы потому, что подобные заключения противоречили бы данным по истории культуры и путей сообщения. В рассказе Отера совсем не обязательно должно было, найти отражение кратковременное пересечение пролива, а в остальном плавание к устью Северной Двины действительно проходило «вдоль берега». Несравненно важнее указание Отера на то, что от берега Мурмана он плыл в течение пяти дней все время «на юг» [sudrihte belande]. Такой курс действительно мог привести его только к устью Северной Двины. Чтобы попасть к Варзуге, а тем более в Кандалакшскую губу, ему пришлось бы вскоре изменить курс на западный, о чем, однако, в сообщении Отера, обычно очень скрупулезно отмечавшего каждое изменение курса, не говорится ни слова. Чересчур педантичный подход к отдельным словам («вдоль берега») представляется нам казуистикой в тех случаях, когда все данные по истории торговых связей свидетельствуют в пользу совершенно однозначного географического толкования текста, как это наблюдается в данном случае. Последнее тщательное исследование этого вопроса, сделанное Рейтером, привело его к следующим выводам: «Южный курс приводит к устью Двины и Архангельску, расположенным в областях, которые и позже называли Биармией».[42] [223]

Название «Биармия», часто встречающееся в скандинавских сагах, фонетически связано с современным наименованием «Пермь». Древняя Пермь (Биармия), столицей которой была нынешняя Чердынь,[43] достигла высокого уровня культуры и значительного благосостояния, что объяснялось прибыльной торговлей мехами. Влияние этого государства распространялось вплоть до берегов Белого моря,[44] где в тот период уровень культуры был, по всей вероятности, выше, чем в более поздний период, после вторжения на русскую землю полчищ Золотой Орды. Это государство Пермь еще в VIII в., то есть, за 100 лет до Отера, поддерживало товарообмен с северной частью Скандинавии. Об этом свидетельствует обнаруженный на полуострове Варангер клад, относящийся к раннему периоду железного века в истории Перми.[45]

Если принять во внимание, какое сравнительно большое значение имели земли вокруг Чердыни на Колве для развития торговли в раннее средневековье, то, по мнению автора, не останется никаких сомнений относительно того, какая именно область носила название «Bjarma ulterior» [«более отдаленная Биармия». — Ред.], которое встречается в оригинальных текстах Саксона Грамматика, Нансен и в этом случае, как и в других, к сожалению, слишком многих случаях, полагает, что речь идет о легендарной стране. В своем труде «Родина туманов», в остальном, несомненно, представляющем ценный вклад в науку, он называет сообщение Отера «фантастическим»,[46] хотя сам признает, что «норвежские мореплаватели тех времен заходили в воды Северного Ледовитого океана значительно восточнее Отера».

Автор не видит ни малейшего повода рассматривать сообщение о «Bjarma ulterior» как вымышленное. Он не может также согласиться с тем, что под этим названием надо понимать в самом крайнем случае Новую Землю. Ведь хорошо известно, что на двух островах, объединенных этим названием, нет пи рек, ни больших лесов, которые, как это настойчиво подчеркивается в источниках, характерны для «Bjarma ulterior». С точки зрения истории культуры наиболее вероятной остается гипотеза о том, что название «Bjarma ulterior» было собирательным для земель в бассейне Печоры и Колвы вплоть до Урала, то есть для богатейшего в Европе пушного района, который арабские купцы, торговавшие мехами, называли Югрой. Это понятие включало не только более отдаленную Биармию, но и области, покрытые дремучими лесами, а также крупные реки. В то время эти земли были чрезвычайно лакомым куском как для предприимчивых арабских купцов, так и не в меньшей степени для норманнов (см. гл. 98). Ведь вполне авторитетным ученым высказывалось даже предположение, что уже в XII в. холмогорские и новгородские купцы пересекли полуостров Ямал и вышли к нижнему течению Оби.[47] Так что весьма раннее проникновение европейских и арабских купцов, [224] торговавших мехами, в богатые пушным зверем северные районы вплоть до Оби представляется вполне вероятным.

В свете этих фактов должны исчезнуть последние сомнения по поводу коночной цели плавания Отера. Безусловно, здесь не может быть и речи о географической экспедиции с чисто исследовательскими целями; Отер, скорее всего, с некоторыми умолчаниями рассказал королю Альфреду о своем прежнем торговом плавании к устью Северной Двины. Такое толкование ничуть не снижает ценности его сообщений.



Глава 94. Плавание Вульфстана в Вислинский залив

(около 880 г.)

Рассказывал Вульфстан, что отплыл он из Хетума [Хайтабю] и через семь дней и ночей достиг Трусо. Корабль его все плавание шел под парусами. С правого борта находилась земля венедов, с левого же борта — Лангеланд, Лоланд, Фальстер и Зеландия, а принадлежат те земли Дании. Затем был по левой стороне Бургундаланд [Борнхольм], и там у них свой король. За Бургундаландом оставили с левого борта Блекинген, Меоре, Эланд и Готланд; а принадлежат те земли Швеции. Земля же венедов во время всего плавания до устья Вислы [Wislemudan] была у нас с правого борта. Висла очень большая река, и протекает она по землям виттов и венедов. Земля виттов входит в земли эстов, а Висла вытекает из земли венедов и впадает в Море эстов [Вислинский залив]. А шириной то море не менее 15 миль. С востока в Море эстов впадает река Эльбинг [Эльблонгская Висла], берущая начало в озере, на берегу которого находится Трусо. И так в Море эстов сходятся Эльбинг с востока, из земли эстов, и Висла с юга, из страны венедов. И Эльбинг отдает свое имя Висле, которая уходит из того моря [Вислинского залива] на северо-запад в [Балтийское] море. Потому место это называется устьем Вислы.

Земля эстов очень обширна. В ней много городов, и в каждом городе сидит свой король. Много там варят меду и ловят рыбы. Король и богатые люди пьют молоко кобылиц: бедняки и рабы — мед. И часто они воюют друг с другом. Пива эсты не варят, меда же у них довольно…

А еще владеют эсты особым искусством делать холод. Поэтому мертвецы у них лежат долго и не разлагаются, ибо они охлаждают их. Если же поставить два сосуда с пивом или водой, то они могут заморозить их и зимой, и летом.[1]

* * *

[Скандинавия находится] напротив устья Вислы, которая берет начало в сарматских горах и вблизи Скандинавии тремя рукавами [226] впадает в Северный океан [septentrionali Oceano trisulcus inlabitur], отделяя Германию от скифских земель…

[Земля видивариев] на побережье океана, куда впадает Висла, разделенная на три потока [ad litus oceani ubi tribus faucibus fluenta Vistulae fluminis ebibuntur].[2]

* * *

Если мы осведомлены о родине и некоторых обстоятельствах жизни Отера, то о другом мореходе, Вульфстане, рассказ о плавании которого также был записан королем Альфредом, вообще ничего не сообщается. Обычно и Вульфстана считают норманном,[3] хотя Вальтер Фогель, например, говорит о нем как о «саксе, жившем в Шлезвиге».[4] Нам ничего неизвестно об этом мореплавателе, кроме того, что однажды он совершил безостановочный переход от реки Шлей до Вислы и тогда же побывал в важном торговом центре того времени Трусо, расположенном у озера Друзно на месте современного Эльблонга. Однако из рассказа Вульфстана можно заключить, что он хорошо знал южную часть Балтики, то есть, видимо, уже раньше не раз плавал по этому морю.

Очевидно, Вульфстан, подобно Отеру, прибыл в Англию в торговых целях, и любознательный король подробно расспросил его о наблюдениях, сделанных им в дальних странах и морях, почти неизвестных в Англии О специальной исследовательской экспедиции, снаряженной по приказу короля, не может быть речи хотя бы потому, что воды, в которых побывал Вульфстан, к тому времени уже давно были знакомы норманским и особенно датским и шведским мореходам, о чем со всей очевидностью свидетельствует «Житие св. Ансгара».[5] Есть все основания предполагать, что плавание Вульфстана по южной части Балтийского моря в то время отнюдь не было единичным явлением. Доктор Нёйгебауэр (Эльблонг) любезно сообщил автору 4 сентября 1944 г., что незадолго перед тем в Эльблонгской Висле было найдено два железных наконечника копья, относящихся, очевидно, к VI—VIII вв. и подтверждающих наличие связей между районом устья Вислы и западом Германии еще до эпохи викингов. «Таким образом, у участников экспедиции Вульфстана в Трусо, вероятно, были предшественники».

Раньше обычно считали, что Вульфстан получил от короля Альфреда наказ предпринять исследовательское плавание по почти неизвестному Балтийскому морю, а возможно, даже составить «Periplus maris Baltici» [описание берегов Балтийского моря. — Ред.]. Автор тоже находился под влиянием этих устаревших доводов и высказывал подобную точку зрения.[6] Именно [227] поэтому он считает необходимым подчеркнуть здесь, что эта гипотеза не находит никакого подтверждения. Сообщение Вульфстана относится только к самым южным районам Балтийского моря. В нем не упоминаются даже прибрежные воды бывшей Восточной Пруссии и Прибалтики, не говоря уж о более северных участках моря и портах, в первую очередь о Бирке. Между тем Бирка была очень важной шведской гаванью, которую уже описал Ансгар за 50 лет до плавания Вульфстана, и никак не могла бы быть пропущена в перипле. Вне поля зрения Вульфстана оказался и Финский залив, по которому во времена Рюрика, безусловно, часто ходили корабли. Данное Вульфстаном описание Балтийского моря ограничено островом Готланд на севере и Вислинским заливом на востоке. Отсюда, очевидно, можно сделать вывод, что он не знал других, более отдаленных частей моря, ибо иначе нельзя объяснить, почему он ничего не сообщил о них королю. Как установлено, все те прибрежные районы Балтийского моря, которые посетил Вульфстан, уже были известны в Западной Германии, а также в Скандинавии.

Что же касается Скандинавии, то Нерман[7] утверждал, будто переселение значительной части жителей Готланда в Прибалтику, о котором повествует сложенная в XIV в. готландская Гутасага,[8] очевидно, произошло около 475—500 гг. Это предположение подтверждается также археологическими данными. Военный поход шведского короля Ингвара из Упсалы через Балтийское море, воспетый в IX в. скальдом Тьодольвом из Хвина, видимо, был подлинным событием и относился примерно к 600 г. Снорри Стурлусон позаимствовал этот сюжет для своей «Хеймскринглы». Впрочем, немецкий переводчик Ниднер ошибается, полагая, что целью похода Ингвара была Эстония,[9] поскольку у Тьодольва сказано: «У камня напало войско эстов на светловолосого короля». Между тем речь здесь, несомненно, идет об эстах, обитавших на берегах Вислинского залива еще во времена императора Нерона (см. т. I, гл. 51). Следовательно, король Ингвар совершил набег на земли в устье Вислы, где потерпел поражение и погиб. Именно в этих районах был обнаружен ряд кладов, подтверждающих существование оживленной торговли со Скандинавией в течение всей эпохи викингов. Да и оставленные Ансгаром описания (см. гл. 86) показывают, что в IX в. между западным и юго-восточным побережьями Балтийского моря активно поддерживались как мирные, так и военные отношения. В те времена, очевидно, существовали целые колонии викингов в устьях рек Восточной Германии и Прибалтики. Особенно интересное поселение такого рода, основанное викингами в конце VIII в., было обнаружено неподалеку от современного Зеленоградска.[10] [228]

Возникновение «тесных» связей между викингами и землями в устье Вислы, где побывал Вульфстан, относится еще к VI в.[11] Крупное захоронение викингов, открытое 31 декабря 1936 г. в юго-западной части Эльблонга, доказывает, что в VIII в. здесь находилась готландская колония, и северные германцы «оказали влияние на древних пруссов, переселившихся в район Эльблонга после ухода большей части готов и гепидов».[12]

Именно эти древние пруссы тождественны с эстами Тьодольва и Вульфстана. Они не имеют ничего общего с современными эстонцами, но имеют отношение к эстам Тацита[13] и к переселившимся на «Висулу» (Вислу) айстам Эйнгарда.[14] Об этом народе, появившемся в той области еще около 500 г. до н.э., уже говорилось в гл. 71. И если в VI в. у них хватило предприимчивости направить свое посольство к Теодориху Великому в Равенну, чтобы обеспечить новые рынки сбыта для своего янтаря, то надо полагать, что и через 350 лет они были неплохими купцами. Следовательно, плавание Вульфстана в их главный порт Трусо, находившийся в районе современного Эльблонга, безусловно, не было первым в своем роде и отличается от целого ряда других таких же экспедиций только тем, что о нем случайно сохранилось письменное сообщение. Дело обстоит здесь, видимо, точно так же, как и с плаванием Отера в Белое море.

Исходный пункт морского путешествия Вульфстана — Хайтабю, называвшийся также Хедабю или Гаддибю, а по-латински — Хедум, был предшественником Шлезвига либо близким его соседом. А если верить словам Адама Бременского,[15] то Хайтабю — это одно из названий Шлезвига. Хайтабю с древних времен был важнейшим портом в западной части Балтики и посредником в торговле между странами Северного и Балтийского морей. Этот город, носивший также некоторое время название «Ольденбург»,[16] был связывавшим два мира «северным Коринфом»,[17] откуда «корабли ходили в славянские земли, в Швецию, к Земландскому полуострову и даже в Византию»[18] (in Greciam, то есть по русским рекам!). Огромное значение Хайтабю было оценено лишь в новое время и получило подтверждение в результате весьма интересных раскопок.[19] [229]

В IX в. такую же роль, как Хайтабю в юго-западной части Балтийского моря, играл в юго-восточной части этого бассейна город Трусо. Риттер характеризует Трусо как «крупный порт и торговый центр прусских и славянских народностей, стекавшихся туда, как скандинавы в Сигтуну и Бирку».[20]

Местоположение этого древнего морского порта, бывшего конечной целью плавания Вульфстана, раньше служило поводом для длительных и горячих научных споров. Из самого рассказа вытекало, что порт находился в дельте Вислы; ни у кого не вызывало сомнения и то обстоятельство, что его название находится в тесной связи с современным наименованием озера Друзно. И тем не менее в свое время выдвигались гипотезы, которые теперь кажутся довольно нелепыми. Хаклюйт, который первым опубликовал сообщение Вульфстана,[21] полагал, что Трусо был расположен примерно на месте современного Гданьска. Форстер даже искал его у Балтийска, так как там находится в настоящее время проход в залив.[22] При этом он упустил из виду, что проход в районе Балтийска начал намечаться лишь в XV в.[23] и окончательно образовался в результате урагана 10 сентября 1511 г. Тем не менее и точка зрения Форстера нашла сторонников. Более тщательное изучение вопроса в XIX в. ограничило местоположение Трусо ближайшими окрестностями озера Друзно, название которого еще в 1765 г. поставил в связь с древним портом работавший в Гёттингене Муррей.[24] Нёйман в 1854 г. пытался перенести Трусо на восток от Друзно.[25] Основываясь на том, что в этом районе часто находили римские монеты и украшения[26] (которые, впрочем, свидетельствуют только о проходившей здесь во времена Римской империи «дороге янтаря»), Кольберг в 1875 г. в своем ценном исследовании счел гипотезу Нёймана установленным фактом.[27] Со временем сложилась обширная литература [230] о Трусо, перечень которой по состоянию на 1910 г. составил Карстенн.[28] Затем в 1926 г. Эберт указал на Мысленьцин, находящийся юго-восточное озера Друзно, как на место, где был расположен Трусо,[29] так как он нашел там следы древнегерманских и древнепрусских деревянных строений. Этим предположением он возродил гипотезу, которую сформулировал еще Ангер 3 января 1878 г. в докладе на заседании Эльблонгского общества изучения древности и от которой сам докладчик впоследствии отказался. Ангер счел более вероятным, что Трусо находился в городской черте современного Эльблонга. После того как в 1929 г. вблизи бывшего Бенкенштейна было обнаружено древнепрусское захоронение, сначала пытались искать Трусо и в этом районе. Впрочем, в 1932 г. Эрдих, отказавшись от своих прежних взглядов на этот вопрос, заявил, что и Мысленьцин, и Бенкенштейн исключаются и речь может идти только о городской территории самого Эльблонга.[30] Уже упоминавшееся обнаружение Эльблонгского древнего захоронения в 1936 г., видимо, способствовало тому, что эта гипотеза окончательно восторжествовала. Она тем более правдоподобна, что Эльблонг еще 1000 лет назад находился «в том месте, где Эльблонгская Висла вытекает из озера Друзно, где была великолепная пристань и открывались широкие возможности для торговли».[31] Само озеро, которое сейчас находится южнее Эльблонга, занимало тогда часть современной территории города, а долгое время было даже бухтой в Вислинском заливе.[32] У Трусо [Эльблонга] проходила не только граница между населенными районами и дельтой реки, но и граница между пруссами (эстами) и обитавшими западное славянами.[33] Район Гданьска, лишившего позднее Трусо его ведущей роли, во времена Вульфстана еще не был пригоден для заселения и но мог стать портом. Мы впервые встречаемся с упоминанием о нем на целое столетие позже, в связи с путешествием Адальберта в Страну пруссов (гл. 103).[34] Благодаря удачному местоположению Гданьск быстро обогнал в своем развитии более древний Трусо. Однако Эльблонг и позднее в течение длительного периода играл важную роль, уступая только Гданьску.

Чтобы правильно истолковать сообщение Вульфстана, необходимо также принять во внимание следующие новейшие научные данные.

Вислинский залив, в который сейчас впадает лишь один рукав Вислы, в прошлом был значительно больше. Еще Нейман в середине прошлого века высказал предположение, что в те времена этот залив, вероятно, простирался [231] до современного Гданьска.[35] Сейчас правильность догадки Нёймана доказана.[36] Мы должны иметь в виду, что в IX в. Висла впадала в одноименный залив на участке между головной частью Гданьской бухты[37] и Осташевым у Гданьска. Таким образом, Эльблонгская Висла действительно вливалась в залив восточнее Вислы, как и сообщает Вульфстан. На юго-западе воды Вислинского залива достигали Любешева в районе бывшего Мариенбургер-Вердер.[38]

В свете этих данных нужно рассматривать сообщение Вульфстана об «устье Вислы» (Wislemudan), местоположение которого также вызвало в свое время много споров, но сейчас установлено с достаточной точностью.

Вульфстан упоминает, что устье реки, по которой он вошел в Вислинский залив, направляясь в Трусо, находилось «северо-западнее» (west у nordon) того места, где в него впадает Эльблонгская Висла. Вопреки этому совершенно ясному описанию, некоторые ученые указывали на проход в косе, то есть на север или северо-восток от Эльблонгской Вислы. Карстенн, а также Эберт и Эрлих полагали, что речь идет о проходе, существовавшем в прошлом неподалеку от Блотника. Автор еще до появления новейших данных по этому вопросу утверждал, что для толкования рассказа Вульфстана надо принять в качестве предпосылки, отвечающей географии путей сообщения, существование «прямого, вполне судоходного водного пути, ведущего в Вислинский залив и к Эльблонгу-Трусо» из района Гданьска.[39]

Эта трактовка, основанная лишь на анализе литературного источника, получила теперь полное подтверждение. Еще более 30 лет назад Зоннтаг доказывал,[40] что в IX—X вв. существовал рукав между устьем Вислы вблизи Гданьска и основной частью Вислинского залива, примерно в районе современной Эльблонгской Вислы. Сейчас благодаря уже упоминавшимся недавним исследованиям Кайзера и Уля приходится признать, что Вислинский залив простирался в тот период на запад до самого Гданьска и что «во времена Вульфстана дельта Вислы еще не достигала Балтийской косы».[41] Кайзер высказал эту мысль коротко и ясно:

«Суда могли беспрепятственно ходить от современного устья Вислы до современного Эльблонга».[42]

В 1933 и 1934 гг. в районе Гданьска были найдены три большие старинные лодки. Эта важная находка подтвердила справедливость рассмотренной выше гипотезы, доказав, что из района Гданьска по Вислинскому заливу к озеру Друзно проходил внутренний водный путь, нигде не соприкасавшийся с открытым морем, и по этому пути, очевидно, поддерживалось «интенсивное [232] судоходство».[43] Следовательно, «самое простое толкование, какое можно дать рассказу старого мореплавателя (Вульфстана)»,[44] не требует ни уточнения, ни переосмысления. Рассказ нужно понимать именно так, как он зафиксирован в дошедшем до нас тексте. В настоящее время эта трактовка общепризнана.

Итак, восточную часть маршрута Вульфстана можно считать окончательно установленной. Самостоятельный интерес представляет вопрос о том, сколько же рукавов Вислы и проходов в Вислинский залив имелось в тот период. Главное русло реки выходило в открытое море неподалеку от того места, где в ночь на 1 февраля 1840 г. Висла прорвалась восточней Гданьска, создав новый фарватер, который затем был искусственно превращен в главное русло. За предшествовавший период западная часть Вислинского залива, заполненная речными наносами, превратилась в сушу и дельта Вислы заняла всю площадь до Балтийской косы. После образования нового фарватера давно захиревшее старое устье Вислы, о котором упоминает Вульфстан, было в 1847 г. перекрыто плотиной.

Цитаты из Иордана, приведенные в начале главы, свидетельствуют о том, что в VI в. Висла уже впадала в Балтийское море тремя рукавами, неся свои воды не только в Вислинский залив, но и в открытое море.[45] Можно предположить, что наряду с главным руслом в районе устья имелись два прохода: вблизи Приморска и еще на одном участке косы, местоположение которого в настоящее время установить невозможно.[46] Итак, в то время район устья Вислы чрезвычайно напоминал современное устье Одера: три рукава устья выходили из залива в море, причем самый западный из них («Wislemudan») Вульфстана, как и пролив Пене, был главным естественным руслом, а остальные — второстепенными. Лишь после того, как дельта Вислы распространилась до самой косы, западный рукав постепенно утратил свое значение; в связи с этим возросла роль проходов в косе. Важнейшим из них до XIII в. был проход в районе Приморска, затем до XV в. — против Веселого и с 1510 г. — в районе Балтийска.[47]

Впрочем, для правильного понимания рассказа Вульфстана совсем несущественно, сколько проходов имелось в косе 1000 лет назад и где они располагались. Неоспорим тот вывод, к которому 100 лет назад пришел чисто интуитивно Гизеброхт, а именно, что Вульфстан побывал лишь в самых западных частях залива и не видел нынешней косы Земландского полуострова, реки Преголи и т.д.[48]

Время экспедиции Вульфстана можно установить лишь ориентировочно. Как указывалось в гл. 93, король Альфред начал заниматься переводом [233] хроники Орозия около 890 г. и включил в нее сообщения о плаваниях Отера и Вульфстана. Следовательно, Вульфстан был в Англии раньше 890 г. и, возможно, даже значительно раньше. Его плавание в Трусо следует, разумеется, отнести к еще более раннему времени — примерно к 880 г., и, во всяком случае, к периоду между 870 и 890 гг.

Отер сообщил английскому королю о морях на севере Европы, а Вульфстан — о южной части Балтийского моря, которое с древних времен считалось заливом, врезающимся с севера в Европейский континент. В результате у короля Альфреда, видимо, возникло ошибочное представление, что Белое море Отера и Балтийское море Вульфстана непосредственно соединяются друг с другом и что Скандинавия представляет собой остров в западной части предполагаемого огромного залива. Только так можно объяснить его слова о том, что Балтийское море является «проливом» (fretum). Это неправильное представление, согласно которому Балтийское море переходит на севере в океан, причем Скандинавия полностью отделена от материка, сохранялось кое-где до XV в.[49]

Сообщения Отера и Вульфстана, включенные королем Альфредом в переведенную им хронику Орозия, относятся, несмотря на их краткость, к самым ценным и своеобразным памятникам средневековой географии.[50]



Глава 95. Английский епископ Сигельм в Южной Индии

(около 884 г.)

[Король Альфред] послал множество даров за море в Рим и Святому Фоме в Индию. Миссия эта была поручена епископу Сигельму Шерборнскому [Scriburnensis], который благополучно достиг берегов Индии, что в нынешний век не может не вызвать восхищения. Возвратясь из Индии, он поразил своих соотечественников вывезенными оттуда диковинными драгоценными каменьями и благовониями. Но драгоценнее всех этих сокровищ был дар папы Марина королю Альфреду — обломок креста Господня.[1]

* * *

Папа Марин послал часть креста Спасителя королю Альфреду. В тот же год Сигельм и Этельстан доставили в Рим дары короля Альфреда, которые тот дал обет преподнести папе Римскому, а также Святому Фоме и Святому Варфоломею в Индии.[2]

* * *

Запись монаха-летописца XII в. Вильгельма Maльмсберийского (ум. около 1143), к сожалению, слишком лаконичная, но, дополненная и подтвержденная «Англосаксонской хроникой» (Chronicon Anglo-Saxonicum), сообщает нам об удивительном для того времени путешествии епископа Сигельма Шерборнского. Сигельм отправился в 883 г. по поручению короля Англии Альфреда Великого в Рим к папе, а позднее достиг Индии. Король захотел установить связь с обитавшими там христианами — последователями св. Фомы. Однако, поскольку святой престол, видимо, никогда не предпринимал каких-либо [235] попыток к сближению с этой сектой, слывшей в Риме еретической, трудно понять, почему у английского короля появилось такое желание. Том не менее сам факт не вызывает никаких сомнений.

Крайняя лаконичность скупых записей, сообщающих о путешествии Сигельма, дала простор буйному воображению позднейших комментаторов. Вот почему и в наше время имеют хождение многочисленные, совершенно фантастические толкования этого источника. Так, например, упоминавшийся уже в гл. 93 биограф короля Альфреда Спелман поставил в связь путешествие Сигельма в Индию с экспедицией Отера в Биармию. Этот исследователь утверждал, что Альфред послал Отера в плавание, чтобы выяснить, не открывается ли в сторону Индии тот океан, по которому плывут на север.[3] Это, конечно, чистейшая нелепица: мысль о возможности попасть в Индию, огибая Европу с севера, возникла лишь в XVI в. и не могла появиться ранее. Спелман представлял себе путешествие в Индию непременно в виде морского плавания, а потому и утверждал, что Сигельм достиг Индии на корабле. Однако в IX в. такое плавание, безусловно, нельзя было осуществить. За 125 лет до этого такая возможность еще существовала, поскольку тогда не был разрушен Суэцкий канал, которым воспользовался монах Фиделий (см. гл. 82). Но после того, как в 767 г. канал уничтожили, морское плавание из Европы в Индию по морю оставалось невозможным вплоть до подвига Васко да Гамы в 1498 г. Сигельм, разумеется, достиг Индии, используя как наземные, так и морские пути, то есть способом, обычным для магометанского мира периода средневековья. Вероятно, маршрут его путешествия проходил через Египет.

В «Англосаксонской хронике» в качестве мотива, побудившего Альфреда к столь необычному поступку, назван обет, данный этим королем предположительно в связи с изнурительной войной против датчан. Поэтому Спелман, возможно, недалек от истины, когда пишет:

«Во исполнение данного им обета король Альфред послал корабли с подаянием[4] в Восточную Индию — путешествие, которое не только для того времени представляется необычным, но даже и в наш век вызывает восхищение. Посланцы привезли оттуда драгоценные камни, благовония и другие дотоле неизвестные европейцам сокровища Востока, которые они приобрели в обмен на свои товары».

Остается все же невыясненным, как осуществлялось само путешествие. Мы узнаем лишь, что путь Сигельма проходил через Рим и что окончилась поездка благополучно. И это все! Не сообщается даже, каким образом епископ достиг Рима. Сказано лишь, что он будто бы отправился туда «по морю» (trans mare). Однако это указание вряд ли следует понимать буквально — как только морское плавание из Англии в Италию. Прежде всего мореплавание у англичан в то время еще только зарождалось, да и итальянские корабли [236] до XIII в. вряд ли ходили до берегов Англии. Кроме того, в тот период мавры старались не допускать прохода чужих торговых судов через Гибралтар, и, пожалуй, лишь норманским викингам удавалось иногда прорываться сквозь их кордоны. Выражение «по морю» может, очевидно, означать лишь, что епископ переправился через п