Book: Неведомые земли. Том 1



Неведомые земли. Том 1

Рихард Хенниг

Неведомые земли. Том 1

[5] – начало страницы

Постраничная нумерация сносок заменена поглавной

Разрядка заменена жирным

Дополнения из следующих томов и следующих изданий

присоединены к соответствующим главам


Москва. Издательство иностранной литературы



Дитмар А., Магидович И. Предисловие редакции

Этой книгой, предлагаемой вниманию советских читателей, начинается издание русского перевода четырехтомного труда немецкого ученого д-ра Рихарда Хеннига «Неведомые земли».

Фундаментальное критическое исследование Хеннига, посвященное анализу источников по истории важнейших географических открытий, совершенных до Колумба, обладает своеобразными особенностями, резко отличающими его от других работ в этой области.

Книгу немецкого исследователя нельзя назвать историей географии древнего периода и средневековья, систематически излагающей процесс накопления и развития географических знаний человечеством. Еще меньше походит она на обычную историю географических открытий и исследований. Есть как будто основания охарактеризовать ее как хрестоматию по истории географической науки, посвященную широкой теме открытия «неведомых земель» нашей планеты. Но комментарии автора к отдельным документам настолько выходят за рамки обычных примечаний, так полно и часто по-новому освещают цели, ход и результаты географических экспедиций, что превращаются в глубокие критические исследования, представляющие сами по себе большую научную ценность.

Чем же объясняется такое своеобразие труда Хеннига?

Работая над различными проблемами древней и средневековой географии, Хенниг, по его собственному заявлению в предисловии к первому изданию, столкнулся с трудностями, связанными с нахождением первоисточников — записок самих первооткрывателей, свидетельств их современников, трудов античных и средневековых авторов, доказательств, основанных на новейших археологических находках. Это побудило автора взять на себя огромный труд по составлению сводки таких источников, их систематизации в хронологической последовательности и критической оценке.

Вот почему каждая глава книги Хеннига, посвященная действительному или мифическому путешествию, начинается с подборки цитат из исторических документов, за которой следует критический анализ, сопоставление и оценка различных источников [6] в свете современных археологических, историко-географических и лингвистических исследований.

В подборе и систематизации исторических документов, разбросанных по различным специальным и зачастую труднодоступным изданиям, в их кропотливом анализе, проведенном на высоком научном уровне, и заключается главное достоинство книги.

Получив широкое признание специалистов после выпуска в свет (в городе Лейдене, Нидерланды) первого издания (1936—1939 гг.), труд Хеннига превратился в ценнейшее пособие, к которому прибегают все авторы серьезных работ по истории древних и средневековых географических открытий и исследований.

Вторым не менее важным достоинством книги следует признать тот факт, что Хенниг первым из западноевропейских ученых отказался от «средиземноморской» точки зрения, совсем игнорирующей или умаляющей географические достижения народов Азии и Африки. Их открытиям и исследованиям Хенниг отводит подобающее место во всех томах своего труда.

Пользуясь переводами лингвистов, Хенниг, не знавший сам восточных языков, сделал больше для освещения путешествий и плаваний, совершенных египтянами, китайцами, арабами, персами, индийцами и представителями других восточных народов, чем любой западноевропейский автор, работавший по всеобщей истории открытий.

В этом отношении книга Хеннига послужила образцом для других исследователей, которые начали поспешно вносить в свои труды соответствующие дополнения и приложения.[1]

К сожалению, вне поля зрения Хеннига, не знавшего также и русского языка, остались открытия и исследования русскими в средние века Северной и Северо-Восточной Европы и северозападной окраины Азии.

Перечисляя несомненные достоинства книги, побудившие редакцию организовать перевод и издание ее на русском языке, хотелось бы особенно подчеркнуть большую научную добросовестность и исследовательскую пытливость ее автора. Хенниг не только подвергает переоценке и критическому анализу традиционные версии и гипотезы, выдвинутые общепризнанными в западной литературе авторитетами, но и смело отвергает свои собственные догадки и предположения в тех случаях, когда они противоречат данным, полученным в результате позднейших археологических находок, исторических и лингвистических исследований.

Разумеется, не со всеми положениями Хеннига могут согласиться советские ученые. Ряд источников, которыми он пользуется, [7] устарел. На некоторые проблемы проливают новый свет исследования советских археологов, историков, этнографов, географов.

Многие переводы древних источников, выполненные русскими и советскими египтологами, китаеведами и другими специалистами, гораздо точнее и ближе к оригиналу по сравнению с теми, которые были сделаны в прошлом веке французскими, английскими или немецкими учеными.

Но эти мелкие недостатки, оговоренные в редакционных примечаниях и предисловиях к отдельным томам, не отнимают у книги ее основных достоинств. Она, несомненно, будет ценным пособием для широкого круга научных работников и интересной книгой для чтения, привлекающей учащуюся молодежь.

* * *

Ограничившись этой краткой характеристикой труда Хеннига в целом, перейдем к разбору I тома.

В этот том вошли материалы, относящиеся к путешествиям, совершенным в древности, начиная с полулегендарной морской экспедиции в страну Пунт, организованной египетской царицей Хатшепсут в XV в. до н.э., и кончая мнимым посольством римского императора Марка Аврелия, побывавшим в Китае во II в. н.э. Такому огромному по своей длительности историческому периоду посвящено 65 глав, которые по их содержанию можно сгруппировать в несколько разделов.

В первом разделе (гл. 1-5) рассказывается о древнейших путешествиях, совершенных примерно в XV—X вв. до н.э., сведения о которых сохранились либо в народных мифах греков и иудеев, либо в египетских храмовых надписях и в древнейших китайских летописях. Во втором разделе (гл. 6-19) рассматриваются путешествия греков, финикиян и карфагенян на основании сообщений древнегреческих авторов, и прежде всего Геродота. Описываемые в нем события относятся к периоду ранней и «классической» Греции, а также к эпохе Персидского господства (IX—V вв. до н.э.). Главы 20-27, посвященные путешествиям эпохи эллинизма, примерно с середины IV по середину III в. до н.э., составляют третий раздел. Четвертый раздел включает гл. 28-36, в которых рассматриваются главным образом походы римских полководцев (Сципиона, Красса, Юлия Цезаря и др.) и «открытие Запада» китайским дипломатом и полководцем Чжан Цянем. Наконец, к пятому разделу можно отнести все последующие главы (37-65), в которых анализируются походы, путешествия и плавания в различных частях Европы, Азии и Африки (I в. до н.э. — середина II в. н.э.).

В комментариях к I тому автор, помимо огромного количества оригинальных источников на древнегреческом и латинском [8] языках, использовал обширную литературу на большинстве западноевропейских языков — германских и романских.

В первом разеле Хенниг опирается главным образом на собрания египетских надписей известных немецких египтологов XIX в. Бругша и Дюмихена, на монументальные труды американского ученого Брэстеда, отдельные «книги» библии и собрания древних китайских источников Дж. Легге и А. Форке, а также на труд французского китаеведа Шаванна. В большинстве случаев эти материалы на русский язык еще не переведены и хотя бы поэтому представляют значительный интерес.

Среди древнегреческих мифов особое внимание советских читателей, несомненно, привлечет глава о походе аргонавтов к берегам Черного моря. Ведь в мифе о плавании Ясона на корабле «Арго» в Колхиду содержится едва ли не первое упоминание о территории нашей родины. Очень интересна также глава о путешествии китайского императора My Вана в пустыню Гоби и к озеру Кукунор, имевшем очень важное значение для расширения географического кругозора древних китайцев. Автор правильно критикует гипотезы Потье и Форке о мнимой встрече My Вана с библейской царицей Савской в Южной Аравии, убедительно доказывая, что попасть в эту область китайцы X в. до н.э. не могли.

В главах второго раздела Хенниг использует преимущественно труды древнегреческих писателей, особенно Геродота. В большинстве случаев они переведены на русский язык. С точки зрения исторической географии территории СССР здесь наибольший интерес представляет гл. 10 — о путешествии Аристея к аримаспам. Анализируя сказание об Аристее и «стерегущих золото грифах», автор привлекает материалы экспедиции русского путешественника П. К. Козлова, открывшего в 1924—1925 гг. в северной Монголии древние курганы, и ссылается также на статью о древних уральских дорогах, ведущих в глубинные районы Азии, написанную русским академиком К. М. Бэром в 1873 г. Весьма любопытно предположение Хеннига о знакомстве древних народов Центральной Азии и Сибири со свойствами намагниченной стрелки.

В разделе третьем, где автор также опирается преимущественно на сочинения греческих писателей (Диодора Сицилийского, Полибия, Арриана и др.), особого внимания заслуживают главы, посвященные плаванию Пифея из Массалии в страны олова и янтаря и к острову Туле, а также плаванию Патрокла по Каспийскому морю. Весьма интересна и гл. 23, повествующая о древних связях между Индией и Южным Китаем. Эту проблему Хенниг рассматривает, основываясь на трактате «Артхашастра», автором которого, согласно индийскому преданию, был ученый брахман Каутилья Вишнугупта. Здесь следует отметить, что датировка автором периода установления древнейших морских связей между [9] Индией и Китаем представляется спорной, ибо большинство современных индологов склонны относить создание «Артхашастры» не к 300 г. до н.э., как это делает Хенниг, а к III в. н.э.

Центральное место в четвертом разделе занимает гл. 30, повествующая о путешествии китайского посла Чжан Цяня в западные области Центральной Азии, во время которого были установлены связи между Римом и Китаем. Здесь Хенниг использует гл. 123 «Исторических записок» знаменитого китайского географа и историка Сыма Цяня (II в. до н.э.). К сожалению, автор опирался на неполный и неточный французский перевод Броссе. Редакция сочла необходимым привести отрывок из гл. 123 «Исторических записок» в переводе известного русского китаеведа Н. Я. Бичурина.

В разделе пятом особенно интересны гл. 44, 48, 56, 58, 63 и 65. Здесь автор привлекает материалы, содержащиеся в исторических китайских хрониках I—V вв. н.э. «Цяньханьшу» и «Хоуханьшу», а также в «Географическом руководстве» александрийского ученого Клавдия Птолемея и «Естественной истории» римского ученого Гая Плиния Старшего. На основе этих источников Хенниг рассматривает проблемы установления экономических связей между Китаем, Индией, Индонезией и Передней Азией, с одной стороны, и Римом, Цейлоном, Индокитаем и Китаем — с другой. Анализируя карты Юго-Восточной Азии Марина Тирского и Птолемея, автор убедительно доказывает, что в них нашли отражение реальные сведения, собранные путешественниками греко-римского мира об этих областях тогдашней «Ойкумены».

Излишней, на наш взгляд, представляется гл. 52 — о первых еврейских колонистах в Китае. Прежде всего сам автор оговаривается, что вопрос о времени появления евреев в Китае остается спорным и отдельные исследователи относят это событие к различным эпохам (начиная от походов Александра Македонского и кончая покорением Иерусалима римлянами). К тому же прибытие еврейских колонистов в Китай вряд ли можно отнести к «важнейшим» путешествиям, которым автор посвятил свой труд, и едва ли оно способствовало расширению географического кругозора народов Европы и Азии.

Хочется также отметить, что автор уделяет мало места развитию физико-географических представлений и формированию физико-географических теорий. Между тем этот процесс шел параллельно с накоплением сведений о различных странах и их природных особенностях.

* * *

Как уже отмечалось выше, первое издание книги «Неведомые земли» было осуществлено в 1936—1939 гг. Продолжая работать над проблемами истории географической науки, Хенниг решил [10] подготовить к печати новое переработанное и расширенное издание своего труда с учетом полученных им критических замечаний и данных новейших исследований в области языкознания, археологии и других дисциплин. Автор начал эту работу в 40-х годах и продолжал ее до своей смерти, последовавшей в 1951 г. За это время он успел переработать и частично дополнить нуждающиеся в этом разделы всех четырех томов. Его душеприказчики — проф. Э. Штехов и Э. Хенниг — только держали корректуру посмертно изданных III и IV томов.

Русский перевод сделан со второго издания 1944—1956 гг., без сокращений. Сохранен также весь иллюстративный материал.

В тех случаях, когда цитаты, приведенные Хеннигом, имелись в хорошо выполненных русских переводах, библиографические ссылки автора заменены указаниями на русские источники. В отдельных местах, несмотря на наличие русских переводов, текст переводился с немецкого. Вызывалось это либо крайним архаизмом русского перевода XVIII в., либо его неточностью по сравнению с греческим оригиналом. Все подобные случаи оговорены в редакционных примечаниях.

В работе над книгой в качестве консультанта по вопросам древней истории принимал участие доцент Д.Г. Редер.





Предисловие автора к первому изданию

Многочисленные исследования по истории географии, которыми автор занимался почти 12 лет и результаты которых неоднократно печатались в научных журналах, привели к тому, что в 1929 г. у него появилось желание написать обзор важнейших путешествий древних открывателей земель. О послеколумбовом периоде написано немало таких обзоров, и желанию автора создать нечто подобное о времени, предшествовавшем открытиям Колумба, немало способствовало обнаруженное при посещении Германского музея в Мюнхене 2 июня 1929 г. превосходное изображение на глобусе более поздних путешествий.

Однако вскоре выяснилось, что предварительные работы, проводившиеся ранее в этой области, не только изобиловали пробелами, но и противоречили друг другу. Едва ли можно было надеяться достичь удовлетворительных результатов без обращения к оригинальным источникам и их критической оценки. И вот тут-то оказалось, что сами эти источники разрознены и во многих случаях труднодоступны. Поэтому у автора созрел план сделать выборку из важнейших оригинальных описаний путешествий и соответствующих графических материалов и только после этого подвергнуть их критической оценке.

Так возник этот труд, который автор начал писать 1 сентября 1930 г., посвятив ему 5 лет. При этом приходилось пользоваться полезными советами и сотрудничеством столь многих специалистов, что назвать их всех, к сожалению, не представляется возможным. Тем не менее автор приносит свою искреннюю благодарность всем, кто поделился с ним своими знаниями и тем самым сделал возможным выполнение задуманной работы.

Особенно хочется выделить проф. Шультена (Эрланген), который не только принимал постоянное участие в самой работе, но и разделил с автором большой труд по чтению всех корректур и всегда давал ценные советы.

Чрезмерное количество специальных дисциплин, которые пришлось затронуть в этой работе, не позволяют автору обольщаться надеждой на то, что все его положения и новые толкования выдержат любую критику. С течением времени неизбежно потребуются отдельные поправки, так как исторические исследования [12] постоянно идут вперед. Все же автор надеется, что тот новый свет, который пролит им на некоторые исторические события, в какой-то мере прочно войдет в науку.

Мировая история так часто писалась кровью и так насыщена безрадостными событиями, что это дает нам основание приветствовать каждую новую светлую страницу в описании духовного и культурного развития человечества. Именно поэтому, как кажется автору, исследователи будут приветствовать самый факт подбора оригинальных источников, который потребовал особенно больших усилий.

За I томом, посвященным открытиям древнего времени до Птолемея, последует больший по объему II том, где предметом исследования будут средние века до открытия Америки. Рукопись этого тома в основном уже готова. Когда она будет опубликована, сказать еще трудно.

Если I том получит одобрение, то, вероятно, можно будет рассчитывать, что выход II тома последует через 1-2 года. Работа над ним продолжается.


Дюссельдорф, 24 октября 1935 г.

Д-р Рихард Хенниг


Предисловие автора к второму изданию

Четырехтомный труд автора «Неведомые земли» (опубликован в 1936—1939 гг.), I том которого уже давно разошелся и предлагается здесь в пересмотренном и улучшенном варианте, получил в общем вполне благосклонную оценку научных кругов.

Переработка и выпуск в свет нового издания I тома значительно задержались из-за тяжелой войны, которая все еще тяготеет над Европой. В настоящее время нельзя точно определить, когда будут выпущены после переработки следующие три тома, которые также распроданы. Подготовительная работа над ними продвинулась уже довольно далеко.

Превосходное оформление первого издания книги нельзя было сохранить из-за ограничений, связанных с войной. Особенно это сказалось на иллюстрациях, которые пришлось оформить более скромно. Автор вынужден был отказаться от своего намерения дополнить книгу новыми интересными иллюстрациями. По сравнению с первым изданием, при том же расположении материала, некоторые главы значительно расширены и переработаны. Это относится особенно к гл. 7, 13, 19, 20, 44.

Порядок и нумерация глав сохранены, за исключением перестановки трех глав (49-51), которая была вызвана хронологическим уточнением гл. 51 в ее новой редакции. Так же следовало бы поступить и с гл. 19-22, поскольку гл. 19 в связи с новыми хронологическими изысканиями нумизматов можно было бы датировать точнее. Впрочем, в этом случае все же пришлось отказаться от перестановки, чтобы не разрывать гл. 21-25, во многих отношениях связанные между собой.

Автор выражает глубокую благодарность за проявленный интерес и ценную помощь своим бесчисленным любезным помощникам, которые либо в ответ на его запросы, либо по собственному побуждению давали ему ценные указания. Выявившиеся в результате этого точки зрения и обширная специальная литература, появившаяся после 1936 г., вызвали необходимость в многочисленных новых критических исследованиях, что привело к увеличению объема I тома на 70 страниц.

Работая над вторым изданием, автор постарался учесть обоснованные фактами возражения и дополнения, но это не вызвало [14] коренного изменения его точки зрения по основным вопросам по сравнению с первым изданием.

Тем не менее автор не сомневается в том, что с течением времени документы, содержащиеся в книге, будут толковаться в свете новых данных.

К такого рода исследованиям можно с полным основанием отнести мысль Ганса Людендорфа, высказанную в 1936 г. по поводу его замечательных изысканий по астрономии племени майя:

«При проникновении в дотоле неизвестную область науки, как правило, нельзя обойтись без заблуждений».

Впрочем, всем, кто засвидетельствовал автору свой интерес любезными письмами или, как он надеется, сделает это в будущем, он отвечает словами Пешеля, одного из первых исследователей истории географии, который 26 сентября 1866 г. писал Трошке:

«Если каждый специалист, подобно Вам, обратит мое внимание на еще не исследованные области, то, возможно, второе издание будет уже гораздо ближе к цели… хотя я сознаю, что мои преемники найдут многое такое, что потребует исправления».[1]


Дрезден. 8 августа 1944 г.

Д-р Рихард Хенниг



Введение

О путешествиях в неведомые земли на заре истории мы узнаем, естественно, лишь тогда и только там, где важные события сохранились для последующих поколений в изображениях или письменах, будь то в виде высеченных на камне надписей и других свидетельств или записей, сделанных поэтами и учеными, владевшими искусством письма. Впрочем, само собой разумеется, что как добровольные, так и вынужденные путешествия совершались уже задолго до этого времени, возможно на заре человеческой истории.

Даже на самых низших ступенях культуры существовала известная, весьма ограниченная потребность в обмене, а следовательно, и в торговле, преимущественно для получения необходимых минералов: камня, хорошо поддающегося обработке и пригодного для изготовления орудий труда и оружия (особенно кремния, ограниченная «торговля» которым велась еще за 12 тыс. лет до н.э.). Торговали также солью, раковинами и всевозможными украшениями. Около 4 тыс. раковин моллюска Columhella rustica, встречающегося только в Средиземном море, было обнаружено в качестве украшений погребенных женщин в захоронениях среднекаменного века, относящихся к 7000—3000 гг. до н.э., в Офнетских пещерах вблизи города Нёрдлингена.[1]

Раковины каури[2] из Индийского океана были найдены в захоронениях, отнесенных ко времени после 1000 г. до н.э., на южном побережье Балтийского моря и т.д.

Позднее потребность в металлах, преимущественно в меди, бронзе, олове, железе, золоте и серебре, вызвала торговый обмен, порой поражающий дальностью охватываемого им расстояния. Орудия труда, оружие, украшения, гончарные изделия, сосуды, различные предметы обихода оживляли эти связи. Даже самые отсталые племена не могли устоять против соблазна иметь эти удивительные и оказавшиеся такими полезными товары. Тем [16] самым они инстинктивно, по мере своих возможностей, способствовали развитию торговли.

Но торговля предполагает наличие хотя бы временного мирного контакта с соседними странами и, следовательно, вынуждает к изучению чужих земель и людей.

Чудесная молодая наука археология, о которой до конца XIX в. история культуры, признававшая лишь литературные источники, ничего не знала, поразительно расширила наши знания о прошлом. Она позволила нам заглянуть в эпохи, считавшиеся навсегда погруженными во мрак забвения, эпохи, о которых ничего не рассказывает ни одна народная легенда.

Теперь мы знаем, что люди замечательной галльштатской культуры,[3] обитавшие в 1000—500 гг. до н.э. в современном Зальцкаммергуте, пользовались благодаря богатым месторождениям соли значительным благосостоянием, которое в течение столетий не нарушалось войнами. Это позволяло им путем обмена получать как янтарь с севера, так и слоновую кость с юга. Эти материалы сочетались в прекрасных украшениях или рукоятках мечей.

В настоящее время уже установлен ряд интересных фактов. Так, у жителей свайных построек той же эпохи творения трудолюбивых этрусских мастеров встречались с великолепными бронзовыми изделиями скандинавского происхождения. Вскоре после 2000 г. до н.э. янтарь с южных берегов Балтийского моря и камень из Финляндии проникли в область распространения фатьяновской культуры (вблизи станции Уткино, на нынешней линии железной дороги Вологда — Ярославль).[4] В бронзовом веке около 1000 г. до н.э. на востоке современной территории СССР торговые связи простирались от центра, расположенного у впадения Камы в Волгу, на запад — до озера Меларен, на восток — до района Томска и на юг — до богатого металлическими рудами Кавказа. [17] На Кубани развилась другая чрезвычайно высокая культура, подобная галльштатской.[5]

Все эти и многие другие открытия последних десятилетий показывают, каких поразительных размеров достигали перевозки на дальние расстояния у доисторических народов.

Ни одна песня, ни один героический эпос ничего не рассказывают нам об этом. Но ничто чудеснее не подтверждает слова Иисуса «где молчат люди, заговорят камни», чем такие открытия при исследовании доисторического общества.

На протяжении тысячелетий никто не ощущал потребности описать для грядущих поколений успехи торговли с дальними странами как достопамятные дела. Менее всего к этому стремились сами купцы, которые на несколько более высоких ступенях развития культуры в погоне за наживой довольно рано разъезжали по чужим странам. Впрочем, и на протяжении значительной части исторического периода они почти всегда оставались людьми необразованными, нисколько не интересовавшимися наукой, людьми, «которые не в состоянии дать описание местностей».[6]

Даже самые примитивные народы, видимо, понимали благодатность мирной торговли, и поэтому с древнейших времен чужеземный купец всегда считался лицом священным и неприкосновенным. Он находился под благосклонной защитой богов, как и особенно важные торговые пути, подобные используемой с 2500 г. до н.э. «янтарной дороге», идущей от нижней Эльбы через Бреннерский перевал к Адриатике. Этот путь почитался всеми живущими поблизости племенами как «Священная дорога».[7]

Следовательно, уже на заре развития человеческой культуры как на суше, так и на море совершались географические открытия, которые и в исторической перспективе остаются великими деяниями.

Египтяне уже в дни I династии, то есть примерно в V тысячелетии до н.э. (по расчетам Борхардта), плавали на своих судах от устья Нила в богатый кедром Ливан за корабельным лесом. Немного позднее начались плавания египтян по Красному морю в южную страну благовоний — Пунт (см. гл. 1). Сухопутные экспедиции на Синайский полуостров для разработки месторождений меди [18] совершались в IV тысячелетии до н.э. как египтянами, так и вавилонянами.

В начале того же тысячелетия особая горная порода — липарит — попала с Липарских островов, единственного места, где она распространена, через море в Египет и там нашла себе применение. Несколько позже на Мальту пришел с материка неизвестный народ с высокой культурой, создавший на этом острове великолепные строения, следы которых сохранились до наших дней.

В начале III тысячелетия на Крите начался блестящий расцвет «минойской» культуры. Оттуда задолго до 2000 г. до н.э. велась торговля с Египтом, Троей и Испанией, а около 1700 г. до н.э. торговые связи простирались уже до Южной Англии.[8]

Как устанавливались все эти торговые связи? Какие путешествия для открытия новых земель приходилось для этого предпринимать? Сколько разнообразных испытаний и приключений, какое тщательное обдумывание и подготовка, какое дерзание и стремление в неведомые дали должны были предшествовать таким деяниям!

Около 2000 г. до н.э. довольно тесные культурные связи установились между Пиренейским полуостровом и Ирландией. Британское олово попадает на Пиренейский полуостров и становится там основой для выплавки бронзы, искусство изготовления которой превращается в достояние всего Средиземноморья. Лишь немногим позднее ирландское золото стали привозить по морю в Скандинавию и Германию.

Какое бесчисленное множество попыток установить транспортные связи нужно было предпринять, чтобы открыть путь такой внушительной торговле! Сколько для этого потребовалось могучей воли к развитию торговли, упорных поисков малых и больших барышей при товарообмене, разведывательных путешествий, отважной жажды приключений, дерзкой предприимчивости. И все это задолго до Троянской войны, которая когда-то в гуманитарных науках считалась началом мировой истории.[9] От некогда «придуманного варварства доклассической эпохи» (Бругш) наша современная наука почти ничего не оставила.

Только около 1500 г. до н.э. появляются первые туманные сообщения, повествующие о преднамеренных и невольных путешествиях в неведомые страны. Спустя 500 лет возникают легенды о приключениях Геракла, Одиссея и аргонавтов, предпринимавших свои странствия отчасти для грабежа и торговли, отчасти поневоле, но отнюдь не из стремления к географическим исследованиям. [19]

Расцвеченные всякого рода чудесами и сказками, преображенные зачастую до неузнаваемости, предстают перед нами первые литературные сообщения, содержащие некоторые крупицы сведений но истории торговли.[10] Так, например, в сказании о странствиях аргонавтов содержатся явные отголоски плавания в богатую золотом кавказскую страну (см. гл. 3).

Как только становилось известно, из каких примерно стран поступают особо ценившиеся и самые дорогие товары, так для купцов, естественно, возникал великий соблазн по возможности самим посетить эти края, чтобы избежать удорожающего посредничества. Они решались на большой риск, предпринимая торговое путешествие, которое в случае удачи обеспечило бы им благосостояние до конца жизни. Весьма показательно, что из первых пяти рассматриваемых ниже разведывательных и торговых путешествий три были предприняты, чтобы раздобыть золото, благовония, мирру и другие ценные тропические товары.

Исследования, которым посвящена эта книга, убеждают нас в том, что самые замечательные открытия, как правило, совершались благодаря особенно ценным товарам, доставлявшимся в Средиземноморье со всех направлений розы ветров, и часто от границ Ойкумены.[11] Золото поступало преимущественно с юга и северо-востока, янтарь — с севера, олово — с северо-запада, бронза и серебро — с запада, благовония и слоновая кость — с юга, пряности и драгоценные камни — с юго-востока и шелк (несколько позднее) — с востока.

Исследования доисторических захоронений и находок позволяют нам правильно понять исторические связи (см. гл. 10 и 19), но, естественно, многие загадки остаются неразрешенными. При каких обстоятельствах, скажем, произошли самые ранние открытия северного побережья Черного моря, обоих Сиртов, Гибралтарского пролива, Северной Адриатики, Альп, Рейна и многих других областей земного шара, остается совершенно неизвестным.

В дальнейшем нами рассматриваются лишь достоверные, хотя отчасти расцвеченные вымыслом путешествия, которые либо преследовали чисто исследовательские цели, либо сочетались с торговыми предприятиями, посольствами и военными походами, либо были совершены сбившимися с пути мореплавателями, сделавшими случайные открытия. Все они способствовали обогащению географических знаний своей эпохи.


Глава 1. Морская экспедиция египетской царицы Хатшепсут в Пунт

(около 1493/92 г. до н.э.)

Отрывок из надписи в храме Дейр-эль-Бахри[1]

Путешествие по морю. Счастливое отплытие в Та-Нутер [«страну бога», вероятно, «восток»]. Благополучное прибытие воинов владыки обеих земель [Верхнего и Нижнего Египта] в страну Пунт, согласно повелению владыки богов Амона, повелителя Карнака [главного храма в Фивах], чтобы доставить чудесные вещи всякой чужеземной страны ради великой любви его [Амона] к своей дочери Макара [тронное имя царицы Хатшепсут], больше чем к прежним царям. Не случалось этого при других царях, бывших в стране этой [Египте] издавна, но только при ее величестве совершилось это… Обширная область, которую египтяне знали только понаслышке.



Прибытие к горным террасам мирры. Взяли они мирры сколько захотели. Нагружают они корабли, пока не удовлетворится сердце их, живыми мирровыми деревцами и всякими прекрасными произведениями этой чужеземной страны…

Жители Пунта ничего не знали о египтянах. При прежних царях, со времен бога солнца Ра, продукты его [Пунта] передавались от одного к другому…

[Жители Пунта спрашивают]: «Каким образом достигли вы этой страны, неведомой египтянам? Спустились ли вы по небесным путям или плыли вы по воде, по неизведанному пространству страны бога, ступали ли вы там, где сам Ра, царь Та-мери» [любимой страны, то есть Египта?]…

Устройство лагеря для царского посла с его воинами на горных террасах мирры, расположенных в Пунте, по обе стороны моря, чтобы принимать вождей этой страны.

Доставлены им хлеб, пиво, виноградное вино, мясо, фрукты и всевозможные другие вещи, имеющиеся в стране Та-мери [Египте], соответственно приказу царского двора.

Прибыл вождь Пунта и принес с собой дань к берегу моря…

Пришли вожди Пунта и склонились главами своими, чтобы принять царских воинов. Воздали они хвалу владыке богов Амону-Ра… [22]

Нагружаются корабли до отказа чудесными произведениями страны Пунт, всевозможными прекрасными древесными материалами страны бога, грудами мирровой смолы и лживыми мирровыми деревцами, черным деревом и настоящей слоновой костью, необработанным золотом из страны Аму [азиатские области], благовонными деревьями «тишепс» и «хесит», ароматной смолой, ладаном, черной краской для глаз, павианами, мартышками, борзыми собаками, шкурами леопардов и рабами вместе с детьми их…

Неведомые земли. Том 1

Рис. 1. Одно из изображений кораблей на фресках в храме Дейр-эль-Бахри, прославляющих экспедицию царицы Хатшепсут в страну Пунт.

Путешествие по морю и благополучное прибытие и радостное причаливание к Карнаку воинов владыки обеих земель в сопровождении вождей Пунта. То, что несут они, никогда не приносилось никакому другому царю…

Вожди Пунта говорят: мы просим милости у ее величества. Привет тебе, царица Та-мери, ты солнце, сияющее подобно небесному диску, владычица обширного Пунта, дочь Амона, царица…

Надпись над изображением весов

Точные и правильные весы Техути [бога мудрости Тота], сделанные царицей Верхнего и Нижнего Египта Макара для своего отца Амона-Ра, владыки Карнака, чтобы взвешивать серебро, золото, лазурит, малахит, всевозможные драгоценные камни, чтобы ее величество было живо, невредимо и здорово…

Доставлены чудесные произведения Пунта и драгоценности страны бога в качестве приношений южных стран Амону, владыке Карнака.[23]

* * *

Самым древним путешествием с разведывательными целями, которое именно так и называлось в древних письменах, мы можем считать представленную многократно в изображениях храма Дейр-эль-Бахри морскую экспедицию, снаряженную царицей Хатшепсут (1501—1484 гг. до н.э.), в знаменитую Страну благовоний — Пунт.[2]

Впрочем, путешествием с разведывательными целями это плавание было только в том смысле, что его участникам поручили разузнать, можно ли вообще и в какой мере восстановить порванные 300 лет назад торговые связи с благодатной, изобилующей всевозможными тропическими сокровищами Страной благовоний.

Под Пунтом древние египтяне подразумевали, в чем теперь уже вряд ли можно сомневаться, в первую очередь современное Сомали, самую восточную оконечность Африки, то есть полосу земли на южном побережье Красного моря и Аденского залива.[3]

Здесь следует иметь в виду преимущественно «берег, названный впоследствии древними Троглодитика» (Бругш). Впрочем, юго-восточная Аравия включалась в это понятие.

Ведь приведенная выше надпись в храме Дейр-эль-Бахри ясно говорит о «лежащей по обе стороны моря стране Пунт».[4]

Глазер, вероятно, прав, заявляя, что «Пунт в египетских надписях — это общее обозначение для всех южноарабских племен и их африканских поселений».[5]

Неоднократно высказывалось мнение, что Пунт можно идентифицировать с Офиром царя Соломона.[6] Но такое утверждение необоснованно. Пунт всегда был страной, производящей прежде всего благовония, а Офир — Страной золота. Идентичность их поэтому невероятна. Жан Жак Гесс в 1936 г. высказал мнение,[7] что упоминаемую дважды Птолемеем[8] Πουάνου πολις, следует [24] связывать с Пунтом, а эта страна должна была находиться к северу от Гизана в Аравии, на месте Атра.

Оставим вопрос о том, можно ли вообще принять это утверждение и в какой мере.

Главная часть подлинной страны Пунт могла, несомненно, находиться только на Африканском материке. На этот счет имеется очень своеобразное, но убедительное доказательство. На скульптурах в храме Дейр-эль-Бахри жена повелителя Пунта изображена с типичными тучными (готтентотскими) ягодицами, которые всегда были характерны только для женщин африканских народностей, а также для населения Сомали. Эта скульптура служит неопровержимым доказательством того, что обнаруженную флотом царицы Хатшепсут страну Пунт следует искать в Восточной Африке. Мейер также считал это положение «доказанным».[9]

Как и когда египтяне нашли дорогу в Пунт, совсем неизвестно. Разумеется, для этого нужны были «исследовательские путешествия» и даже весьма многочисленные, о которых, однако, не осталось никаких сведений. Такие экспедиции должны были предприниматься очень давно, вероятно уже вначале IV тысячелетия до н.э., во всяком случае, задолго до эпохи V династии, к которой относят первые документы о путешествиях в страну Пунт.

Брэстед категорически утверждает,[10] что путешествия в Пунт предпринимались задолго до V династии, но когда эта династия властвовала в Египте, точно неизвестно. У египтологов нет единого мнения по этому вопросу. В то время как Брэстед и другие ученые длительность правления V династии измеряют 125 годами, с 2750 по 2625 г. до н.э., а некоторые предполагают еще более поздние сроки, Борхардт,[11] опираясь на весьма обоснованные соображения, пришел к выводу, что конец V династии относится, вероятно, уже к XXXII или самое позднее XXXI в. до н.э.[12]

Предположение Борхардта прекрасно подтверждается следующим фактом. Сильный уклон старого «входа» (вентиляционного канала?) в большую пирамиду Хеопса, построенную при IV династии, позволяет предполагать по астрономическим соображениям, что он был сооружен около 3380 г. до н.э. Иначе совершенно необъяснимо, почему направление этого входа точно указывает на ту точку неба, где в том году видна была тогдашняя Полярная звезда (Альфа Дракона) в своей нижней кульминации.[13] [25]

Впрочем, точная датировка древнейших путешествий в Пунт не имеет значения для нашего исследования.

Мы знаем об особенно важном путешествии в Пунт при втором фараоне V династии — Сахуре. Этой экспедиции должны были предшествовать многие другие.[14] Она закончилась доставкой в Египет почти невероятного количества ценных товаров: 80 тыс. мер мирры, 6 тыс. весовых единиц электрума (сплава золота и серебра) и 2600 кусков ценного дерева, главным образом, вероятно, черного. О том, какая оживленная торговля велась в эти века с Пунтом, свидетельствует относящаяся ко времени VI династии надгробная надпись, посвященная кормчему Хнемхотепу, родом из Элефантины. Покойный прославлялся за то, что будто бы не менее 11 раз плавал с кормчием Хви в страну Пунт.[15]

В связи с политическим упадком Египта, который начался в 1790 г. до н.э. волнениями внутри страны и позднее привел к победоносному вторжению гиксосов, обычай предпринимать плавания в Пунт был забыт примерно на три столетия.

Около 1580 г. до и. з. владычеству гиксосов пришел конец. Вскоре после этого мощь Египта при великом фараоне Тутмосе I (1555—1501 гг. до н.э.)[16] необычайно усилилась. Этот основатель великой египетской державы значительно раздвинул ее границы и тем самым расширил географический горизонт. Нет ничего удивительного в том, что вскоре пробудилось и желание восстановить выгодную торговлю с Пунтом. Разумеется, к этому времени уже не было людей, имевших опыт плавания в Пунт. Вот почему пришлось предпринять разведывательное путешествие, чтобы вновь обрести утраченную для торговли область.

На долю «первой великой женщины, которую мы встречаем в истории»,[17] выпала честь провести эту самую раннюю и смелую исследовательскую экспедицию. Хатшепсут, дочь Тутмоса I, единственная правящая царица [26] в истории древнего Египта, была той, которая выдвинула и осуществила идею о путешествии в Пунт.[18]

Со стороны матери Хатшепсут была последним отпрыском древнего фиванского княжеского рода фараона Яхмоса I, который изгнал из страны гиксосов. Наряду со знатным происхождением она унаследовала политический гений отца. Этой «египетской Семирамиде»[19] с помощью сильных приверженцев удалось добиться того, что в качестве последнего отпрыска Яхмоса она действительно правила страной. До самой смерти царицы «вся государственная власть» находилась в ее руках.[20] Отношения царицы с младшими сводными братьями Тутмосом II и Тутмосом III[21] не совсем ясны. Мейер предполагает, что она состояла в браке с первым из них и, возможно, избавилась от мужа. Зете также считает этот брак между братом и сестрой вполне вероятным.[22]

Видимо, позднее Хатшепсут состояла в браке со своим младшим сводным братом Тутмосом III, который вначале супружества был почти мальчиком. Царица назначила своего мужа соправителем, но «без какой бы то ни было действительной власти». Тутмос вплоть до смерти Хатшепсут около 1482 или 1481 г. играл подчиненную роль, от которой он все же избавился, возможно, применив насилие. По всей вероятности, Тутмос считал свою сестру и супругу узурпатором престола. Он уничтожил имя Хатшепсут на памятниках, где только мог, и датировал свое правление днем ее восхождения на престол. Не исключено, что царица при жизни была согласна с таким счетом времени от совместного восхождения супругов на престол. Этот день Брэстед датирует 3 мая 1501 г. до н.э.[23]

Тутмос III наряду с Рамсесом II (1292—1225 гг. до н.э.) был величайшим военачальником и могущественнейшим властителем Египта, вполне заслужившим эпитет «Великий». В политическом отношении он поднял Египет как великую державу на небывалую высоту и умер после правления, продолжавшегося 53 года 11 месяцев и 1 день, примерно 4 апреля 1447 г. до н.э.

Что касается путешествия в Пунт, организованного царицей Хатшепсут, то оно относится примерно к середине ее правления. Руководили ею, видимо, следующие побуждения.

Царица любила роскошные строения. Самым величественным из возведенных при ней сооружений был храм Дейр-эль-Бахри на западе Фив, построенный в честь бога Аммона. Многочисленные прекрасные и в высшей степени ценные с точки зрения истории культуры барельефы и надписи в храме [27] прославляют деяния царицы.[24] На террасе этого храма Хатшепсут пожелала посадить мирру, известное из библии, но не встречающееся в Египте растение. Между тем мирру из-за ее благоухания более чем за 1500 лет до царствования Хатшепсут доставляли в большом количестве из Пунта, как следует из приведенных выше сообщений о путешествиях в эту страну при фараоне Сахуре. Оракул бога Аммона повелел немедленно исполнить волю царицы и потребовал «разведать дороги в Пунт» и привезти оттуда мирру. Для плавания в Пунт снарядили 5 больших 30-весельных кораблей — «самый большой караван в эту страну, о котором мы имеем сведения».[25] Цель путешествия лежала, видимо, вблизи мыса Гвардафуй. В плавании принимал участие царский посол. Египетские товары обменивались на восточно-африканские и индийские. В соответствии с высокомерным обычаем многих древних народов собственные товары, предназначавшиеся для обмена, называли «подарками», а товары другого народа — «данью».

Самым привлекательным из приобретенных товаров была мирра. 31 дерево, посаженное в деревянные кадки, — старейшее свидетельство «попытки акклиматизации растений», сделанном в древности.[26] Египтяне, как это ни странно, воздвигли в Пунте статую своей царицы, а затем благополучно вернулись на родину. Властителя Пунта, как определенно сообщают записи, звали Париху, а его жену — Ари. Кадки с деревьями были в определенном порядке расставлены на «террасах мирры» храма Дейр-эль-Бахри. Храм этот царица строила как усыпальницу для себя и своего отца Тутмоса I. Хатшепсут была вправе гордиться организованной ею экспедицией в Пунт и радовалась успеху. Надпись в храме гласит: «Я устроила ему Пунт в его саду, как он повелел мне. Он достаточно велик, он мог по нему гулять».[27]

Морская экспедиция в Пунт была довольно типичной для того периода «оживленного материального подъема»[28] развивающегося Египетского государства.

Время путешествия можно установить с необычной для древней истории точностью. Путешествие в Пунт последовало на 9-м году правления царицы.[29] Если правильно исчисление Брэстеда и вступление на престол последовало 3 мая 1501 г. (сомнения в отношении этой даты весьма незначительны), то 9-й год правления длился с 3 мая 1493 до 2 мая 1492 г. до н.э. Мы можем предположить, что при этой экспедиции был хотя бы частично использован древний опыт трудных плаваний под парусами по Красному морю, о чем свидетельствует исключительно удачное путешествие. В этом случае плавание на юг могло быть проведено летом 1493 г. В июне на Красном море начинают дуть ветры, самые благоприятные для кораблей, плывущих на юг. До сентября, во всяком [28] случае, путешествие должно было закончиться.[30] При хорошей погоде до страны Сомали можно было доплыть за 2-3 месяца. Впрочем, «надписи не сообщают, сколько времени длилось плавание».[31] Все расстояние составляло примерно 2000 км, но в Красном море с давних пор корабли могли продвигаться только очень медленно. Обратное плавание на север могло быть совершено лишь с октября по декабрь, так как в это время до 20-й параллели преобладают юго-восточные ветры. Пройти через Баб-эль-Мандебский пролив лучше всего было в конце октября. Севернее 20-й параллели уже нельзя было пользоваться парусами, а на веслах продвигались крайне медленно. Чаще всего Кусейра достигали в конце января — начале февраля, и оттуда, как правило, начинались все путешествия. До весны 1492 г. до н.э. экспедиция царицы, если она началась в 1493 г., не могла закончиться. Но в случае, если корабли зашли дальше мыса Гвардафуй (что весьма неправдоподобно) или если торговые операции продолжались в течение ряда месяцев, возвращение на родину могло состояться только годом позже, то есть в 1491 г. до н.э.

Против плавания на Сомали Мориц выдвигает принципиальное возражение. Он указывает на то, что корабли, изображенные на храме Дейр-эль-Бахри, можно было использовать только для каботажного плавания, так как они едва ли годились для выхода в Индийский океан и неспокойный Аденский залив.[32] Поэтому Пунт должен был находиться в пределах Красного моря, вероятно в юго-западной части его побережья. Вследствие этого Мориц склонен искать Пунт в современном Сеппаре.

Автор не берется судить, оправдывает ли мнение Морица ссылка на недостаточную пригодность египетских судов для плавания в открытом море. Но следует принять во внимание, что требования, предъявляемые к качеству кораблей много тысячелетий назад, были совсем иными, чем теперь. Ведь еще на заре истории предпринимались плавания вдали от берегов по Атлантическому и Индийскому океанам. Да и по бурным северным водам плавали на утлых судах, на которых мы в настоящее время вряд ли решились бы следовать вдоль берегов. Поэтому возражение Морица едва ли можно считать убедительным. Высказано слишком много других точек зрения, согласно которым только Сомали можно рассматривать как местонахождение древнего Пунта.

Точно определить место высадки в Пунте и гавань, из которой вышли египетские корабли, невозможно. Одно из изображений кораблей в храме Дейр-эль-Бахри подписано словами команды «держать налево!». Поскольку у египтян «лево» всегда означало восток, Мейер полагал,[33] что Пунт находился в современном Йемене. Население Пунта он считал «предками впоследствии столь прославленных сабеян».[34] Заключение Мейера весьма натянуто. [29]

Главная «область благовоний» (regio thurifera) всегда находилась в Сомали. Команда «держать налево» не противоречит тому, что путешественники именно туда и направлялись, ибо, дойдя до Аденского залива, корабли должны были в любом случае повернуть на восток, чтобы достигнуть мыса Гвардафуй. Предположение Брэстеда, что египтяне высадились в Пунте несколько севернее этого мыса, представляется более правдоподобным, чем утверждение Мейера.

Напротив, Брэстед определенно заблуждается, допуская, что корабли вышли из Фив по Нилу и возвратились тем же путем, пользуясь при этом каналом между Нилом и Красным морем.[35] Такого канала, который соединял бы Верхний Египет, где находятся Фивы, с Красным морем, вообще никогда не было, да и в Нижнем Египте он мог появиться не ранее XIII в. до н.э. Следовательно, неправдоподобно, что корабли направлялись в плавание прямо из Фив. Вероятно, Мейер прав, когда считает, «пожалуй, несомненным», что участники экспедиции сначала добирались от Нила до Красного моря но суше и далее следовали, «как издавна из Копта к Красному морю», по караванному пути, чтобы у современного Кусейра погрузиться на корабли.[36] Копт лежал в той части долины Нила, где она ближе всего подходит к берегу Красного моря.[37] Путешествие по суше из Копта в Левкос-Лимен (Кусейр) могло при благоприятных обстоятельствах занять всего 5 дней. После завершения плавания участники экспедиции должны были вернуться тем же путем. Автор хочет подчеркнуть свое твердое убеждение в том, что эти экспедиции не могли происходить иначе.

Трудно судить, правильна ли мысль Мейера о том, что можно предположить потомственную связь между жителями Пунта и сабеянами. Готтентотские ягодицы жены властителя Пунта ставят под сомнение родство с арабскими сабеянами. И уже совсем ошибочна мысль Навилля, который считает Пунт древней родиной финикиян.[38]

Вниманию читателей! В хронологии древнейшего Египта, данной на стр. 24, сохранена датировка первого издания. Правда, автору известна попытка Шарффа[39] омолодить всю египетскую хронологию на период Сотиса, длившийся 1460 лет, и передвинуть начало с 4241—4236 гг. на 2781—2776 гг. до н.э.[40] Но он считает эту гипотезу несостоятельной по астрономическим соображениям.

Начало вавилонской культуры, несомненно, относится к тому времени, когда точка летнего солнцестояния находилась в созвездии Девы, то есть к V тысячелетию до н.э.[41] Начало культуры Мохенджо-Даро[42] датируется примерно 4000 г. до н.э.[43] Знаменитый Дендерский Зодиак,[44] если даже он был создан лишь во времена Птолемея, ясно указывает на созвездие Близнецов как на первое созвездие, в котором находилась точка весеннего равноденствия, что соответствует вавилонскому летнему солнцестоянию в созвездии Девы, то есть [30] времени до 4300—4400 гг. до н.э. Автор не в состоянии представить себе, что политическая история египетского народа началась почти через 2000 лет после зарождения астрономии, достигшей к тому времени высокого уровня развития. Между тем сам Шарфф подчеркивает, что «хронология пока еще твердо не установлена».[45] Поэтому не следует постоянно и пренебрежительно игнорировать, как это издавна делают египтологи, опорные точки астрономии, которые все-таки довольно точны.[46]

Древнейшие находки открытой в 1911—1929 гг. культуры в Телль-Халафе (Верхняя Месопотамия) восходят к V тысячелетию до н.э. Из пяти слоев, обнаруженных при великолепных раскопках Рас-Шамра, уже четвертый сверху относится ко времени, предшествовавшему 4000 г. до н.э., а самый нижний [31] датируется еще более ранним периодом.[47] Вряд ли египтологи собираются утверждать, что некоторые культуры Передней Азии древнее египетской.


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[445]

К гл. 1 (Пунт), стр. 23-24.

Правда, автор и раньше почти с полной уверенностью высказал мнение, что целью экспедиции царицы Хатшепсут в Пунт был полуостров Сомали, а не Южная Аравия. Надежным доказательством, подтверждающим это предположение, послужил тот факт, что среди вымененных там товаров упоминается слоновая кость. Между тем в Аравии слоны никогда не водились. Это обстоятельство, на которое обратил внимание автора его друг и консультант по зоологии проф. Штехов, имело такое же решающее значение для его выводов, как и готтентотские ягодицы царицы Пунта. Ведь родиной готтентотов, несомненно, была только Африка. Кроме того, на фресках в храме Дейр-эль-Бахри изображены ульеобразные хижины аборигенов Пунта,[48] в которые можно проникнуть только ползком. Такие хижины типичны для южноафриканских народностей, находящихся на низком уровне развития. По мнению мюнхенского антрополога проф. Моллисона, в древнейшие времена территория расселения «бушменской расы» почти наверняка заходила гораздо дальше на север, чем теперь, и, возможно, достигала Сомали. Давно уже известно, что у готтентотов и бушменов резко выражены семитические черты, которые, однако, возникли в глубокой древности и поэтому значительно стерлись. Теперь уже нельзя установить, дали ли толчок к этому смешению рас египтяне, финикияне, арабы или какие-нибудь другие семитические народы.

Квиринг согласен с тем, что мирровые деревья царицы Хатшепсут могли быть привезены только из Сомали.[49] Одновременно он призывает подумать [446] над тем, не относилось ли название «Пунт» ко всей Восточной Африке. Квиринг допускает, что египтяне уже в III тысячелетии до н.э. действовали в Стране золота на реках Замбези и Саби (см. гл. 5), и высказывает предположение, что: «Страна золота Пунт включала территорию от Аденского залива до бухты Делагоа и даже до южной оконечности Африки».

Квиринг считает также, что употреблявшаяся египтянами с древнейших времен сурьма доставлялась из района Замбези. Однако автору представляется слишком смелым предположение Клиринга, что географический кругозор египтян распространялся на южную оконечность Африки и что египетские корабли совершали плавание вокруг этого материка еще при фараоне Тутмосе I (1540—1503 гг. до н.э.),[50] если даже не при Сенусерте I (1970—1934 гг. до н.э.). Напротив, Квиринг, видимо, прав, полагая, что название «Пунт» относилось ко всему известному в те времена египтянам побережью Восточной Африки.


[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[475]

К гл. 1 (Пунт)

Проблема Пунта еще далека от разрешения. На приведенное автором высказывание Квиринга (см. приложение 1), опубликованное в 1947 г., через год был получен ответ от египтолога Биссинга.[72] С этим ответом автору удалось ознакомиться только в 1951 г., поэтому он и не смог включить его в приложение 1. Биссинг полагает, что группу иероглифов, которая до настоящего времени читалась как «Пунт», правильнее произносить как «Пиене». Такое чтение было предложено еще Краллем[73] и позднее признано правильным также Шпигельбергом.[74] Автор не может следовать[75] за египтологами в их лингвистических изысканиях. Хотя ему и кажется, что «Пиене» по созвучию ближе к греческому языку, чем к египетскому, он должен склониться перед авторитетом специалистов.

Далее Биссинг пишет о том, что страну Пиене различные египтологи по-разному отодвигали то на север, то на юг. Он считает, что египтяне Древнего царства не могли еще совершать дальние плавания вплоть до Индии и далее до Китая и к тому же предпринимать экспедиции вокруг Африки. Биссинг полагает также, что гипотеза Квиринга относительно сурьмы необоснованна, ибо этот минерал впервые начали употреблять для косметики в Новом царстве, а вавилоняне могли «очень рано» узнать о таком обычае от египтян.[76] Он приходит к выводу, что искомая страна скорее всего находилась на побережье Сомали, ибо «маловероятно, что египтяне доэллинских времен совершали регулярные плавания по Красному морю, выходя даже за пределы Аденского залива». Во всяком случае, «Зимбабве и Родезия» в целом никак не были связаны с историей Египта».[77] К тому же, по мнению Биссинга, египтяне до Нового царства не могли еще знать о сурьме и ее применении. «Ни одно из предположений Квиринга нельзя признать обоснованным».[78] [476]

Многократные попытки разрешить эту проблему с географической точки зрения при помощи зоологических и ботанических исследований на основе списка товаров, привезенных из Пиене, также, видимо, не дали существенных результатов. Согласились как будто только на том, что страну Пиене следует искать не южнее 9° с.ш.

По этому поводу друг автора, проф. Штехов из Радебейля, написал ему 18 января 1951 г., что Биссинг, видимо, не обратил внимания на отчетливо выраженный бушменский тип царицы Пунта с ее несомненно готтентотскими ягодицами. Между тем некогда бушмены были, видимо, расселены на значительно более обширной территории, несомненно, доходившей по крайней мере до озера Бангвеоло, которое находится у 10° ю.ш. Ульеобразные хижины аборигенов Пиене, изображенные на египетских фресках, тоже явно обнаруживают черты, свойственные бушменским жилищам. Следовательно, эту таинственную страну все же нужно искать к югу от экватора.

Перед лицом столь резко противоречивых доводов за и против предполагаемого местоположения страны Пунт-Пиене автор признает свою неспособность прийти к недвусмысленному решению и соглашается с утверждением, что здесь все «неясно».

В 1950 г. гамбургская газета поместила интересную заметку о том, что в Родезии якобы найдены наскальные рисунки, на которых можно распознать белокожих людей, изображенных в той же манере, что и на египетских фресках.[79] Обнаружил эти рисунки выдающийся французский археолог аббат Анри Брёйль.


Глава 2. Открытие страны золота в нубийской пустыне Рамсесом Великим

(около 1282 г. до н.э.)

Надпись Рамсеса II на Кубавском камне (испорченная)[1]

…в один из этих дней случилось, что Его Величество восседал на великом троне из электрона, увенчанный короной с двойным убором из перьев, чтобы подумать о землях, из которых доставляется золото и чтобы обсудить планы сооружения колодцев на безводной дороге, ибо он слышал, что в земле Акита встречается много золота, однако путь туда совершенно лишен воды. Если много караванов направляется туда для промывки золота, то лишь половина доходит — они умирают от жажды на дороге вместе с ослами, которых они гонят перед собой. Нужное им на пути туда и обратно количество воды нельзя найти в бурдюках. Поэтому из этой земли из-за недостатка воды не доставляется золото.

Тогда Его Величество говорил хранителю царской печати, стоящему подле него: «Позови принцев двора сюда, Его Величество желает держать с ними совет об этой земле, я хочу принять необходимые меры». Они немедленно предстали перед Добрым Духом, с протянутой к его главе рукой, соглашаясь с ним, целуя землю перед его чудесным ликом. И он доложил им о характере этой земли и обсудил с ними план заложить колодец на пути туда… [Следует подробное описание царского совета.]

То, о чем идет речь, да будет исполнено в отношении земли Акита, говорил наместник фараона в жалкой стране Куш,[2] который докладывал Его Величеству, что со времен бога она всегда была безводна. В ней умирали от жажды, и каждый из прежних царей желал открыть в ней колодец, но у них не было удачи. Царь Менмара[3] сделал то же самое, он повелел копать [33] колодец в 120 локтей в глубину в свое время, но он был заброшен на дороге, не вышла вода из него. Но если ты сам скажешь отцу своему Хапи (бог Нила), отцу богов: «Сделай, чтобы вода пришла в горы», то все свершится, что ты скажешь, также и все твои планы, что нам только что изложил, хотя это и не слыхано в беседе.

…они прославляли своего господина, целовали землю, падали перед ним на животы и величали его до высоты небесной. Тогда Его Величество говорил главному писцу: «— в путь в Акиту. Пусть пройдет месяц и один день, когда ты пошлешь — —» — — во исполнение своего поручения. Он [писец. — Ред.] произвел смотр отряда для — — это то, что должен делать наместник фараона? Должна вода — — на пути к земле Акита. Никогда подобного не совершалось со времен древних царей. — — Он пустил рыб в пруды местностей — — болот дельты, что радовало его сердце при создании — — как рулевое весло при ветре.

Прибыл человек и привез письмо от наместника жалкой страны Куш и доложил: — — Что Твое Величество изрек своими устами, выполнено. Вода из него забила на 12 локтей и стоит, было 4 локтя глубины — — внешняя сторона, как это делает бог, услаждая сердце тем, чего ты желаешь. Никогда не свершалось — Акита ликует в великой радости отдаленная — — владыку. Вода, находившаяся в глубине, послушна ему, когда он открыл воду на горе — — к нему от наместника и оповестил о том, что он свершил. Они были рады — — превосходный в плане, хороший в — — этот колодец: «Источник Мериамона, Рамсеса Могущественного».

* * *

История Древнего царства (III тысячелетие до н.э.) носит преимущественно мирный характер и свидетельствует об умеренности народа и его властителей. Затем после нескольких мрачных столетий, как уже упоминалось в предыдущей главе, начался подъем, который привел к героической эпохе. Со времен Тутмоса III в результате частых войн границы государства были необычайно расширены на юг, восток и северо-восток. Победоносные войска фараона вторгались в Сирию и неоднократно даже в Двуречье (впервые в 1468 г. до н.э.).[4] [34] Около 1400 г. до н.э. фараоны овладели также богатой золотом Нубией. Характерно, что на протяжении многих столетий, вплоть до XVIII династии, серебро, которое доставлялось из Испании, ценилось выше золота.[5]

Египет, как великая держава, достигает вершины своего могущества при XVIII и XIX династиях. Особенно при 67-летнем правлении Рамсеса Великого, 1292—1225 гг. до н.э.[6] Других великих деяний этого поистине гениального властителя мы касаться не будем.

Еще отец Рамсеса, фараон Сети I (1313—1292 гг. до н.э.), пытался прорыть артезианский колодец восточнее Эдфу,[7] на расстоянии 55 км от Нила, чтобы сделать доступнее до того времени почти неисследованные месторождения золота в Джебель-Зебаре. Это ему удалось, но последующая попытка путем бурения колодца открыть дорогу в важные золотоносные области, лежащие в глубине пустыни еще южнее, в Вади-Аллаки (Оллаки),[8] оказалась напрасной. Заслуга великого Рамсеса заключается в том, что он сделал доступной богатую Страну золота — Акиту.

Мы должны искать эту Страну золота на крайнем востоке большого Вади-Аллаки (Оллаки), примерно на широте Вади-Хальфа, по направлению к Красному морю. В Вади-Аллаки были также залежи меди, которые разрабатывались с давних пор, вероятно еще в IV тысячелетии до н.э.[9] До настоящего времени здесь добывается золото, но некогда огромные запасы этого месторождения и большинства других нубийских рудников уже исчерпаны.

Дорога на Акиту начиналась у современной нильской деревни Кубав (Кобан), лежащей на 1° южнее Асуана. В южной части этой деревни Присс д’Авенн[10] нашел надпись на камне, выдержка из которой приведена в начале главы. Она рассказывает нам о том, как фараон на 10-м году своего царствования открыл Страну золота. Раньше можно было добраться до золотых рудников, только неся тяжелейшие потери в людях и животных, но после прорытия хорошего колодца путешествие стало значительно легче и безопасней.[11] [35]

Сам камень из Кубава находится теперь в Урьяже, под Греноблем, во дворце графа Сант-Феррьоль. Текст испорчен, и в нем, к сожалению, имеются заметные пробелы. Впрочем, смысл надписи совершенно ясен. Следует предположить, что открытие дороги в Страну золота принесло богатые плоды. Энергично и удачно проведенные работы, вероятно, весьма порадовали великого фараона.

Золото создало основное условие для того, чтобы Египет поднялся до положения великой державы уже начиная с XVI в. до н.э. Фараон Тутмос I (1555—1501 гг. до н.э.) уже получал ежегодно со своих золотых разработок 40 т золота.[12] Такого количества не добывалось во всем мире вплоть до 1840 г. н.э. Видимо, некоторые из этих запасов золота были вскоре исчерпаны, и поэтому непрестанно продолжались поиски новых месторождений. Этим, возможно, объясняется тяга в Вади-Аллаки. Что вопрос об Офире тоже связан с проблемой золота, мы покажем в гл. 5. Даже спустя 2500 лет величайший арабский географ Эдризи (около 1150 г. н.э.) превозносил золотые богатства Вади-Аллаки: «В этой стране есть золотые и серебряные рудники и многие люди занимаются поисками этих металлов».[13] Систематическая добыча золота в Вади-Аллаки продолжалась еще в XV в., до конца средневековья.[14]


Глава 3. Миф о походе аргонавтов как символ открытия греками Черного моря

(1150—1000 гг. до н.э.)

Согласно очень древнему греческому мифу, Ясон, сын Эсона из Иолка, был послан своим дядей Пелием в Колхиду за Золотым руном.[1] Этот миф с многочисленными подробностями можно считать общеизвестным. С течением времени он претерпел необычайно много изменений и преобразований, которые здесь не должны нас интересовать. Достаточно выявить вероятный первоначальный географический центр распространения мифа, что, видимо, должно открыть нам некое важное событие из истории торговли. По этой причине, в частности, Вивьен де Сен-Мартен в своей «Истории географии» уделил мифу об аргонавтах необычайно много места.[2]

Поводом для похода аргонавтов послужило стремление раздобыть золото. В пределах греческого мира ощущался недостаток в этом металле. На островах Сифнос и Фасос имелись небольшие, давно истощенные месторождения,[3] в Македонии — скудные залежи Бермиона и Пибериона, во Фракии — несколько более богатые рудники в Скаптесиле, открытые финикиянами. Назовем еще месторождения у города Дата, у реки Гебр в горах Пангал и, наконец, у города Филиппы.[4] Но все эти месторождения золота не шли ни в какое сравнение с богатыми залежами Малой Азии. Поэтому греки, как все занимавшиеся торговлей народы, живо устремлялись по любому следу в надежде найти золото (см. гл. 10). Так, они, вероятно, в свое время обратили внимание на богатую золотом страну Колхиду, расположенную на юго-восточном побережье Черного моря, и попытались установить с ней [37] связь. Возможно даже, что вся легендарная Троянская война, если рассматривать ее с историко-экономической точки зрения, была лишь борьбой греков за открытие проливов[5] и за выход в Черное море, доступ к которому был прежде якобы закрыт легендарными Симплегадами. Можно согласиться с Бурром, который утверждает:

«Мы теперь уже не можем установить, шли ли эллины по следам финикиян или достигли Понта случайно. Во мраке веков скрыт от нас тот день, когда первый корабль эллинов вошел в воды Понта».[6]

Имена и названия из мифа об аргонавтах частично уже упоминаются в поэмах Гомера.[7] Например, герой Ясон («Илиада», VII, 469; «Одиссея», XII, 72), царь Эет («Одиссея» X, 137; XII, 70), корабль «Арго» («Одиссея», XII, 70), Пелий («Одиссея», XI, 256) и т.д. Однако не встречается имени Медеи, названий «Колхида» и «Золотое руно». Последние два понятия, которые здесь особенно для нас интересны, незнакомы еще и Гесиоду (VIII в. до н.э.),[8] который, однако, в отличие от Гомера, уже упоминает Фасис, реку колхидян (современный Риони). Название «Колхида» впервые встречается только у Эсхила.[9]

Итак, очевидно, что миф об аргонавтах создавался постепенно и свою отличительную особенность — похищение Золотого руна — приобрел позднее. В самом деле, сведения Гомера о Черном море были еще весьма скудными. Поэту, видимо, была известна лишь Пафлагония, прибрежные города которой Амасра (Сесам или Амастрида) и Кромны (западнее Китора) упоминаются в «Илиаде» (II, 853). Река Партений — это Бартин-Чайе (II, 854).[10] Можно ли отождествить упоминаемую всего один раз далекую страну серебра Алибе (II, 857), «откуда происходит серебро», с местностью, расположенной за Трапезундом (Трабзон), по меньшей мере сомнительно! О Колхиде и Фасисе Гомер, во всяком случае, не имел представления, как и об Истре (Дунае). Тем [38] более не знал поэт о северном побережье Черного моря, хотя один толкователь не географ постоянно пытался ошибочно приписать ему знакомство с Крымом. Лишь Гесиод впервые обнаруживает кое-какие знания о Дунае и реке Риони.[11] Историки твердо установили, что ко временам Гесиода колонизация греками района Понта только начиналась. В VIII в. до н.э. греческие колонии появились на юге (Синоп и Трапезунд, около 750 г.), в VII в. — на северо-западе (Истр и Ольвия, около 650 г.) и с VI по V в. — на севере (Танаис и Пантикапей, около 550 г.).[12] Отсюда следует, что открытия происходили за 100—200 лет до колонизации.

Высказывалось мнение,[13] что в разные времена названием «Колхида» обозначались различные страны, лежавшие на побережье Черного моря, и что лишь позднее оно закрепилось за его юго-восточным берегом. Сам по себе такой факт возможен, но миф о Золотом руне с самого начала ни к какой другой области, кроме страны у Фасиса (Риони), не мог относиться. Ведь только в этой местности был распространен упоминаемый Страбоном[14] своеобразный обычай погружать в проточную воду бараньи шкуры, чтобы несомые течением крупинки золота застревали в густой шерсти.

Догадка Страбона, будто из этого обычая «возник миф о Золотом руне», тем основательнее, что народы, находившиеся на низком уровне развития и жившие у берегов золотоносных рек, до недавнего времени следовали этому обычаю, например цыгане в Трансильвании и узбеки на Аму-Дарье.[15]

Каков был первоначальный миф, известный Гомеру и Гесиоду, до того как ему были приданы характерные и важные для нас особенности, установить невозможно. Видимо, Колхида и Золотое руно были вплетены в древнее предание лишь тогда, когда поход греков к реке Фасис для разведки и захвата добычи уже состоялся. Это произошло, очевидно, в VIII в. до н.э. Выше уже упоминалось, что Гесиод имел лишь поверхностное представление о реке Фасис; известно также, что Синоп возник около 750 г. до н.э. как [39] милетская колония. Оба эти факта довольно хорошо согласуются и дают, вероятно, право предполагать, что примерно в середине VIII в. мифу были приданы его последние своеобразные особенности. Такая догадка, разумеется, ничем не подтверждается, но с точки зрения истории культуры она вполне реальна.

Поэтому, хотя и с оговоркой, можно сказать, что первоначальный миф о Ясоне описывал лишь первое проникновение эллинов в Черное море. Рассказ о том, как разошлись и остановились недвижимо Симплегады, прежде якобы закрывавшие собой северный выход из Босфора, как бы символизировал свободу судоходства, на что указывал еще Пиндар.[16] Поэт во всех подробностях донес до нас древнейшее содержание общеизвестного мифа. Не ранее VIII в. могли быть вплетены в миф об аргонавтах все его известные характерные особенности — поход в Колхиду, похищение Золотого руна и весь поэтический вымысел, которым овеян образ Медеи.

В процессе развития миф о Колхиде претерпел позднее некоторые изменения. Согласно более древнему варианту мифа об аргонавтах, как он был передан Гекатеем,[17] мореплаватели на обратном пути достигли океана по реке Фасис, которую в 500 г. до н.э. считали стоком Каспийского моря.[18] Легко понять психологические предпосылки подобного представления, ибо со времен ионийских географов Каспийское море рассматривалось как залив мирового моря — Океана.[19] Тогда аргонавты, для которых естественный путь возвращения в Средиземное море через Босфор был закрыт преследовавшим их царем Эетом (Пиндар),[20] должны были якобы возвратиться, совершив фантастическое путешествие от Каспийского моря к [40] Индийскому океану, а затем по Нилу и Тритонову озеру[21] или же, обогнув Европу с севера, попасть в Средиземное море через Гибралтарский пролив.

У Диодора, которому, очевидно, было известно, что нелегко достигнуть Каспийского моря на корабле через Фасис, даже прибегая к волоку судна через перевал Сарапана, приводится еще один путь.[22] Он заставляет аргонавтов плыть по Азовскому морю и Дону через издавна знаменитое место волока — Царицынский перешеек,[23] откуда они попадают на Волгу и по ней — в Каспийское море. Из этого мнимого «океанского залива» мореплаватели, огибая затем Европу, плывут в Гадес[24] и отсюда возвращаются в Грецию.

Совсем по-иному представляет события Аполлоний Родосский в своей поэме об аргонавтах. Поэту, жившему около 250 г. до н.э., обратный путь аргонавтов представляется идущим по Дунаю и далее в Адриатику, с которой эта река должна быть где-то связана (см. ниже, гл. 34). Из Адриатики отнесенные бурей аргонавты Аполлония попадают неким загадочным, фантастическим путем в Эридан, а через него каким-то образом к Роне и, наконец, в Средиземное море. [41]

Превращения мифа об аргонавтах, по поводу которых можно еще кое-что добавить,[25] неплохо отражают изменения географических представлений древних греков на протяжении веков.

Во всем эллинском мире легенда об аргонавтах была едва ли менее популярна, чем поэмы Гомера. Так, на реке Фасис, как сообщает Арриан,[26] хранился якорь, якобы принадлежавший кораблю «Арго». Впрочем, Арриан с присущим ему здравым смыслом замечает по этому поводу, учитывая, видимо, каким дорогим и редким было железо в догомеровские времена: «Ввиду того что он все же из железа, он не казался мне древним… И они показывали также древние осколки другого каменного якоря для того, чтобы ты мог поверить, что это остатки якоря «Арго».

Но мы здесь лишены возможности пространно останавливаться на деталях этого мифа. Наша цель извлечь из него указания на культурно-исторические и географические связи. Поэтому сказание об аргонавтах в его окончательном виде, который оно получило после Гомера, может рассматриваться нами как облеченное в легендарную форму свидетельство первых попыток греков установить непосредственную связь со Страной золота у Понта.[27] Именно Золотое руно, как правильно подчеркивает Иессен, было, по существу, «центральным пунктом мифа».[28] Ювенал тоже несколько иронически, но точно подмечает первоначальный весьма материалистический и трезвый фон мифа, говоря о «Mercator Jason» [купце Ясоне. — Ред.].[29]

Попытка определить время этого события была бы бессмысленной, так как мифы трудно датировать.

Если мы датируем покорение Трои в соответствии с общепринятым предположением 1184 г. до н.э., то естественно предположить, что историческое событие, вызвавшее поход аргонавтов, произошло вскоре после Троянской войны. Гумбольдт тоже относит «проникновение на восток»,[30] каким он считал поход аргонавтов, «приблизительно к XII в. до н.э., на 150 лет [42] после Рамсеса Миамена (Сезострис II)», а Рихтгофен — даже «к XIV в. до н.э.»[31] Но эта дата представляется слишком ранней даже для начала самого древнего вторжения в район Понта, ибо эллины не могли пройти через Дарданеллы до разрушения Трои. В древние времена не Симплегады мешали проникновению эллинов в Черное море, а морская держава, господствовавшая над входом в Дарданеллы.[32]


Глава 4. Путешествия китайского царя Му Вана в пустыню Гоби и область озера Кукунор

(около 985—980 гг. до н.э.)

На семнадцатом году своего правления государь предпринял экспедицию к горам Куньлунь и посетил Сиванму на западе.[1]

* * *

My хотел следовать своему сердечному влечению и путешествовать повсюду. Весь мир должен был носить следы колес его повозки и следы копыт его коней.[2]

* * *

Затем царь был гостеприимно принят Сиванму. За столом из яшмы был дан банкет, на котором Сиванму спела царю песню. Царь ответил тем же. Стихи были элегические.[3]

* * *

Ши-чи говорит: царь My получил благородных коней, Черного, Зеленоухого и пятнистую лисицу. Он повелел Цза Ту править ими и совершил разведывательное путешествие на запад. Там он посетил Сиванму, где ему так понравилось, что он забыл о возвращении.[4]

* * *

Царь проехал во время своей экспедиции к северу 1000 ли через страну летучих песков и 1000 ли через страну скопления перьев. Потом он покорил орды гуаней и возвратился на восток [44] с их пятью царями, взятыми в плен. На запад он направил свою экспедицию до того места, где зеленые птицы сбрасывают свои перья. В этом путешествии он проделал 190000 ли.[5]

* * *

Любовь к путешествиям, по понятным причинам, стала всеобщей лишь в новое время. Разумеется, она не была чужда и древним. В первые два века нашей эры далекие путешествия для отдыха и удовольствия не были чем-то необычным.[6] «Странствующий император» Адриан[7] дает нам самый яркий пример любви к таким путешествиям. Впрочем, уже Гекатей (около 500 г. до н.э.), видимо, пускался в странствия из любви к науке и для расширения своего кругозора. Несомненно, «отец истории» Геродот совершал свои замечательные путешествия, чтобы узнать страны и народы, не преследуя каких-либо материальных целей, что было, разумеется, свойственно странствовавшим купцам.

Впрочем, такие путешествия ради удовольствия, естественно, совершались в уже известные, часто ранее посещавшиеся и освоенные страны. Разведыванием неизвестных областей занимались только редкие исследователи, например Пифей[8] (самый блестящий их представитель), да еще, возможно, искатели приключений, которых влекло к себе все необычное и опасное.

Первым человеком, о котором мы узнаем, что он сознательно разведывал неизвестные области земли без свойственных обычному купцу намерений, был китайский царь My Ван, живший в X в. до н.э. [45]

Историческая достоверность событий, произошедших во времена этого царя, в основном несомненна. Правда, большая часть ранних китайских исторических источников для нас потеряна в результате бессмысленного сожжения книг императором Цинь Ши-хуанди (213 г. до н.э.), а сохранившиеся сообщения о самых древних временах представляют почти сплошной вымысел, даже когда в основе их лежат подлинные события. Но к «Бамбуковым книгам», рассказывающим о путешествии царя My Вана, можно отнестись с доверием. Согласно Легге[9] и Рихтгофену,[10] эти летописи были написаны еще в 769 г. до н.э. Из многих сотен подобных летописей, которые в те времена хранились у мелких князей для частного пользования, «Бамбуковые книги» — единственный сохранившийся экземпляр. Они уцелели при уничтожении книг в 213 г. до н.э., так как находились в гробнице князя вэя, по имени Сян (умершего в 295 г. до н.э.), где и были обнаружены в 279 г. н.э. По мнению Рихтгофена, это «в высшей степени ценный» источник, проливающий свет на исторические события древнейшего Китая. «Комментарий» следует расценивать как более позднее добавление, в котором допущено некоторое преувеличение. Но по отношению к самим «Бамбуковым книгам» скептицизм, проявляемый, например, Краузе,[11] явно неуместен.

Сообщения о деяниях «любящего путешествия»[12] царя My Вана следует считать настолько надежными, насколько это вообще возможно при подобных обстоятельствах.

«Путешествия» My Вана были отчасти обычными военными походами. Но, кроме того, царем, видимо, в значительной степени руководила подлинная страсть к исследованию неизвестных стран.

К сожалению, на основании имеющихся данных трудно заключить, куда именно направился My Ван. Страна «летучих песков» — это, конечно, пустыня на севере от царской резиденции, которая уже тогда находилась в долине Вэйхэ, древнем «центре китайской культуры».[13] «Скопления перьев», видимо, означает снежный покров, что, однако, не позволяет уточнить географическое положение местности. Остальные названия нельзя толковать с уверенностью. Куньлунь, вероятно, идентичен горному хребту Куньлуню. Рихтгофен полагает, что путешественники не могли выходить за пределы гор у озера Кукунор, но не обосновывает своей точки зрения.[14] [46] Био предполагает, что царь был в районе Кашгара. Обладавший богатой фантазией Потье,[15] которому привиделось египетское посольство в Китай около 1200 г. до н.э., придумал маршрут путешествия My Вана вплоть до Персеполя и Ниневии[16] и даже встречу царя с его современницей, знаменитой царицей Савской!

Как ни странно, но это невероятное утверждение повторяется в исследовании Форке, которое в остальном является обоснованным научным трудом.[17] В 1904 г. Форке пытался доказать, что царь My из династии Чжоу (1001—946 гг. до н.э.) в 985 г. до н.э. действительно совершил путешествие, которое привело его через Центральную Азию, Персию и Сирию в Южную Аравию. Там в Маребе (Мариаба), столице Савского государства, царь якобы гостил в течение целых трех лет, увидел страусов и попугаев, а затем опять-таки по суше вернулся в 978 г. в Китай. Здесь он повелел писцам запечатлеть события, связанные с его путешествием. Владычицей Савы, обществом которой наслаждался My Ван, была якобы хорошо известная по библии царица Савская, Билкис. Последняя в китайских летописях будто бы упоминается в дальнейшем как «Царица — мать Запада» и как Сиванму. Позднее легенда превратила царицу в божество.

Эта выдумка Форке, несмотря на искусно построенное доказательство, не выдерживает никакой критики. Если даже можно признать «страстную любовь к странствиям» (Форке) My Вана за исторический факт, а большое путешествие в страны неведомого Запада считать действительно состоявшимся в 985 г., то все же совершенно исключается, что экспедиция дошла до Аравии или хотя бы до Западной Азии.

Даже спустя 2000 лет, во времена Марко Поло, обычное сухопутное путешествие из Сирии в Китай продолжалось около 3 лет, следовательно, чтобы совершить путь туда и обратно, требовалось не менее 6 лет. Мог ли царь My Ван во времена Соломона совершить путешествие на значительно большее расстояние до Южной Аравии и вернуться обратно за 2 года?

С фантастической картиной, нарисованной Форке, нельзя согласиться даже с хронологической точки зрения. Что же касается Сиванму, которую посетил царь, то это весьма неопределенное брезжущее в тумане полумифическое создание. Нельзя даже точно утверждать, что понималось под Сиванму — человеческое существо, богиня или географическая область. Так, например, средневековый китайский комментатор Эр-я писал:

«Ку-чу, Пей-ху, Си-ван-му и Йи-ся называются четыре пустыни».[18] [47]

Указание на царицу Савскую, Билкис, совершенно произвольно и противоречит хронологии. Форке исходил еще из старого представления, что царь Соломон правил примерно с 1015 до 975 г. до н.э. и что царица Савская посетила его приблизительно в 980 г. В этом случае царь My Ван оказался бы современником царицы. Но как будет показано в следующей главе, согласно современному и заслуживающему большего доверия исследованию, Соломон родился лишь около 992 г. до н.э. и правил с 972 по 939 г. Итак, путешествие царицы Савской в Иерусалим могло состояться лишь около 940 г. до н.э. Если же царь отправился в свое большое путешествие уже около 985 г. до н.э. (что представляется вполне правдоподобным), то он не мог встретиться с царицей Билкис.

Полная вымыслов работа Форке должна быть поэтому отвергнута целиком. Детали путешествия My Вана, вероятно, исторически достоверны, но позднее были приукрашены. Эта пользующаяся в Китае большим почетом история в конечном счете, как утверждает Шаван, превратилась в легенду провинции Шэньси…[19]

Туманному понятию западной Ванму (Сиванму), которую якобы видел царь My Ван, Герман посвятил специальное исследование.[20] Он предполагает, что это название следует отнести к «какой-нибудь местности или древнему правителю на дальнем западе», но нельзя уточнить, какое из противоречивых указаний «на Тибет, Туркестан, Персию и Южную Аравию» может претендовать на достоверность. По мнению Германа, нет никаких оснований предполагать, что «Ванму вообще лежало далеко за пределами западной границы империи». Это утверждение тем вероятнее, что китайцы, долго считали, будто к западу от границы их империи мир вообще кончается, поэтому следующее толкование Германа весьма правдоподобно[21]:

«По понятиям того времени царь, вероятно, мог считаться путешественником, даже если он никогда не выезжал за пределы своего государства».

В более позднем китайском документе «Му тянь цзе чжуань»[22] сообщается, будто все странствие My Вана продолжалось только 643 дня, то есть немногим более полутора лет. Это усиливает подозрение, что о настоящем путешествии по дальним странам не может быть и речи. Утверждая, что путешествие вряд ли могло выйти за пределы провинции Ганьсу, Гермая существенно умаляет его значение по сравнению с китайским источником.[23] Это хорошо согласуется с аналогичным взглядом Рихтгофена, что путешествие было совершено примерно до гор западнее озера Кукунор. Но за 1000 лет до н.э. такое путешествие было тоже большим достижением. Мы можем спокойно опустить все прочие толкования. [48]

Указания на расстояния, содержащиеся в сообщении, вообще не позволяют о чем-либо судить: 1000 ли равны 577 км. Приведенная цифра общего расстояния в 190 тыс. ли составила бы около 100 тыс. км. Это, разумеется, неправдоподобно. Но, как будет показано в другом месте (гл. 44), именно в китайских сообщениях такие большие числа следует рассматривать как не представляющие никакой ценности. Поэтому нет оснований воздерживаться от желания зачеркнуть один-два нуля.

Если даже не представляется возможным определить цель экспедиции Му Вана, то живой интерес, с которым китайцы на протяжении многих веков относились к повествованиям о нем, доказывает, каким «неслыханным» (Рихтгофен) представлялось в то время подобное путешествие. И хотя теперь уже нельзя точно установить, куда отправился царь My Ван, все же сообщения о его путешествии с точки зрения истории культуры заслуживают внимания. В те же времена и даже значительно раньше в западных странах тоже происходили переселения народов, совершались торговые путешествия и военные походы, организовывались посольские миссии и т.д. Но снаряжение экспедиций без особого повода и практической цели началось на Западе лишь спустя несколько столетий. Древнего китайского царя можно, пожалуй, назвать первым «туристом», которого знала история.


[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[476]

[…]

К гл. 4, стр. 47, 48

Герман в 1922 г. высказал предположение, что путешествие Му Вана на запад вряд ли выходило за пределы восточной части Ганьсу. Такую же точку зрения и в том же году выразил также Свен Гедин.[24] Последний утверждал, что сообщение об этом путешествии в том виде, в каком оно передано древнекитайскими хронистами, цитированными нами на стр. 43, является вымыслом. «Автор, помимо своей воли, находился под влиянием той картины, которая могла наблюдаться на 900 лет позже (предполагаемого путешествия) в Ханьскую эпоху».[25] Поскольку китайцы даже значительно позже были все еще убеждены в том, что на западе их страны мир вообще кончается, то позволительно усомниться в том, действительно ли «Му Ван зашел далеко за западную границу своего государства».[26]


Глава 5. Морская экспедиция царя Соломона в Офир

(около 945 г. до н.э.)

Царь Соломон также сделал корабль в Эцион-Гебере, что при Элафе, на берегу Чермнаго моря, в земле Идумейской. И послал Хирам на корабле своих подданных корабельщиков, знающих море, с подданными Соломоновыми; и отправились они в Офир, и взяли оттуда золота четыреста двадцать талантов и привезли царю Соломону… Вдобавок к этому корабли Хирама, доставившие из Офира золото, привезли также много эбенового дерева и драгоценных камней… Ибо у царя был на море Фарсисский корабль с кораблем Хирамовым; в три года раз приходил Фарсисский корабль, привозивший золото, и серебро, и слоновую кость, и обезьян, и павлинов.[1]

* * *

[Царь] Иосафат сделал корабли на море, чтобы ходить в Офир за золотом; но они не дошли, ибо разбились в Эцион-Гебере.[2] [50]

* * *

На протяжении столетий в бесчисленных научных трудах делались попытки разгадать, где могла быть расположена Страна золота — Офир, откуда, согласно библии, царь Соломон в результате трехлетней морской экспедиции привез неслыханно огромную массу золота. Эту загадочную Страну золота разные толкователи различных времен помещали буквально во всех частях света, включая Океанию и Америку. До сих пор, впрочем, не удалось найти удовлетворительного ответа на этот вопрос.

Согласно библии, израильтяне совершили эту экспедицию совместно с финикиянами. Она началась в заливе Эцион-Гебер (современная Акаба, на северо-восточном побережье Красного моря). Кроме 420 или 450 талантов золота, мореплаватели привезли на родину обезьян, павлинов, слоновую кость и серебро. Этим исчерпываются довольно скудные указания. Достоверно лишь, что экспедиция должна была направиться к Индийскому океану, ибо иначе она не началась бы в заливе Эцион-Гебер.

Библия ничего не сообщает о каких-либо товарах, взятых путешественниками для обмена на золото. Поэтому Сётбер[3] и Вегенер[4] предположили, что израильтяне и финикияне добыли это золото из собственных рудников или россыпей. Ведь во всем Израиле вряд ли имелось столько товаров, чтобы приобрести такое огромное количество золота путем торговли. Согласно утверждению Гуте,[5] 1 талант равен примерно 44 кг, следовательно, 450 талантов составляли почти 20 т золота. Как объяснить нечто подобное?

Предположить приобретение золота путем торговли так же трудно, как и допустить, что оно было добыто при необычайно счастливом стечении обстоятельств в собственных рудниках. Ведь и горное дело требует изучения, а рабочие, занятые на золотых рудниках или на промывке золота, должны по крайней мере овладеть техникой своей профессии. Но где же занимавшиеся преимущественно земледелием израильтяне могли обучиться этому делу в своей лишенной металлических ископаемых стране?

Финикияне, обитавшие в Ливане, правда, могли научиться добывать железную руду, но месторождения золота вряд ли имелись где-либо в сфере их торговой деятельности. Почему финикияне, так ревностно оберегавшие секрет своих важнейших торговых связей, вопреки обычаю взяли с собой в экспедицию в Офир представителей соседнего народа, совсем неискушенных в мореплавании? Где могло находиться это чрезвычайно богатое месторождение золота, на которое, видимо, натолкнулись участники объединенной экспедиции двух народов?

Вопросы нагромождаются на вопросы, но до сих пор ясного ответа на них дать нельзя! [51]

Все они остаются открытыми, если пытаться разрешить загадочную проблему Офира старыми методами или, чего доброго, определять возможное местоположение этой страны при помощи созвучных современных географических названий. Созвучий в языках можно найти сколько угодно. Оперируя ими, можно доказать все, то есть ничего. Были попытки связать с Офиром название индийского племени абхира (Лассеп) или местности Дхофар в Аравии (Кеан). Но игра словами нас ни к чему не приводит!

Вопросу об Офире были посвящены весьма основательные критические исследования Лассена,[6] Риттера[7] и др. Однако удовлетворительного решения вопроса, где могла находиться эта страна, найдено не было. Как велико всегда было замешательство при толковании понятия Офир, особенно ясно показывает неуверенное разъяснение Бохарта.[8] Он высказал предположение, что, видимо, существовало два Офира: один в Аравии, а другой в Индии — и что флот Соломона предпринял плавание на Цейлон. Большинство новейших толкователей также неуверенно блуждает во тьме.

Бартон принимает за Офир местность Мидиап, находившуюся у залива Акаба. Но если цель путешествия располагалась рядом с портом отправления, зачем же было предпринимать морскую экспедицию? Кеан пытался найти Офир в Савейском царстве, Б. Мориц искал его между Йеменом и Хиджазом.[9] Но ведь туда ведут древнейшие караванные пути через Аравию! Для чего же понадобилась морская экспедиция? Леман-Гаупт отвечает на это следующим возражением:[10] «Известно, как опасны и поныне такие караванные пути».

Это возражение, впрочем, едва ли основательно. Ведь лишь немногим позже именно по этому караванному пути отправилась в Иерусалим царица Савская, чувствуя себя в полной безопасности с большими сокровищами.[11] А многочисленная группа хорошо вооруженных мужчин будто бы испугалась опасности и вместо этого предприняла утомительный морской поход, для которого пришлось строить суда! Этому действительно трудно поверить!

Картина, однако, предстает в другом свете, если верно утверждение Морица, будто во времена царя Соломона савеи еще не населяли Южную Аравию, а жили в ее северной части, в районе Дедана.[12] В этом случае легче [52] поверить, что поход в Офир был морской экспедицией в Южную Аравию, а позднее царица Савская отправилась из Северной Аравии в Иерусалим, чтобы полюбоваться приобретенными сокровищами. Но Мориц сам утверждает, будто существовал очень древний караванный путь длиной 2500 км от Газы до Томны в Южной Аравии,[13] который можно было при нормальных условиях пройти за 65 дней. Тогда трудно понять, почему царь Соломон не воспользовался этим путем и взял на себя тяготы судостроения, чтобы достигнуть цели путешествия, расположенной в Южной Аравии.

Другие исследователи склонны искать страну Офир на аравийском побережье Персидского залива. Но не говоря уже о том, что нам ничего не известно о каких-либо месторождениях золота в этих местах, как можно предположить, что в страну, связанную караванными путями большой протяженности с Сирией и Палестиной, отправились труднейшим, опасным и неизмеримо более длинным морским путем вокруг всей Аравии! Даже через 600 лет такое путешествие казалось весьма отважным предприятием. О том, что караванами можно было перевозить значительные грузы, в том числе и золото, свидетельствует рассказ из библии, согласно которому царица Савская якобы привезла в Иерусалим в подарок царю Соломону 120 талантов золота.[14] Позднейшее указание,[15] будто Офир — это арабский Вабар, исключается, ибо совершенно очевидно, что и туда ходили из Палестины караванными путями, а не морем.

До экспедиции в Офир израильтяне совершенно не знали ни мореплавания, ни судостроения. Поэтому следует считать доказанным, что в страну Офир можно было попасть только морским, а не караванным путем. Таким образом, все части Аравии при розысках местоположения Офира отпадают. Но и об Индии не может идти речь. Жители этой страны, с относительно высокоразвитой культурой, по меньшей мере с 1500 г. до н.э. умели обрабатывать металлы.[16] Вряд ли здесь могли разрешить каким-либо иноземным морякам заниматься разработкой залежей и запросто вывозить из страны богатейшие сокровища. Кроме того, хотя в Индии имеются богатые месторождения золота, эта страна во все периоды истории всегда только ввозила, но не вывозила благородный металл. Нельзя представить себе, что финикияне и израильтяне в глубине страны нашли и разработали месторождения золота, не встретив сопротивления со стороны индийцев. Некоторые исследователи высказали предположение о «Золотом Херсонесе», то есть полуострове Малакка. Еще Иосиф Флавий[17] поддерживал эту версию; позже ее разделял Колумб. Совершая свой исторический подвиг, имевший всемирное значение, он в немалой степени вдохновлялся надеждой, плывя на запад [53] через океан, добраться до «восточной Индии», страны Офир. Но и это объяснение отнюдь нельзя считать обоснованным. В X в. до н.э. нельзя было совершить поход от Красного моря до Малакки и обратно, затратив только 3 года. Ведь в течение этого времени еще нужно было длительно заниматься торговлей или разработкой месторождений. Тогда еще мореходы не умели пользоваться муссонами и вынуждены были следовать всем изгибам береговой линии. Экспедиция на Малакку и обратно должна была длиться не менее 5-6 лет. При этом нет ни малейшего основания считать, что до нашей эры жители Средиземноморья доходили до каких-либо стран, расположенных восточнее Индии. Даже сама Индия в V в. была для великого Геродота лишь малоизвестной страной, находившейся на севере. Поэтому трудно представить, чтобы за 500 лет до этого ученого такие типичные «сухопутные крысы», какими были древние израильтяне, могли уверенно преодолевать морские просторы и дойти до Индокитая.

Некоторые толкователи, которым критические сомнения совсем незнакомы, доходят до еще более фантастических утверждений. Неоднократно, например, высказывалось предположение, будто корабли Соломона, плывя по Индийскому и Тихому океанам, достигли Перу,[18] ибо в библии в одном месте говорится, что «золото же было Парваимское».[19] Этого оказалось достаточно, чтобы в Парваиме распознать по созвучию Перу. Все другие очевидные доказательства того, что подобное толкование неверно, попросту должны были отступить перед языковым «доводом». Соломоновы острова в Тихом океане и по сей день охотно отождествляются со страной Офир, особенно в Южной Америке. Между тем эта группа островов никогда не имела ничего общего с царем Соломоном, и золота там никогда не находили. Соломоновым островам дал их название открывший их в 1568 г. Альваро Менданья, который, видимо, оказал этим честь одному из своих спутников.[20] Но что из этого? Самого названия «Соломоновы острова» было достаточно, чтобы до наших дней[21] поддерживать убеждение, будто именно отсюда царь Соломон привез свое золото. Характерным примером того, каким безответственным легкомыслием иногда отличаются даже строго научные труды, если речь идет «всего лишь» о географических фактах, может служить «Церковный словарь» Каулена. Автор этого словаря, не долго думая, отождествляет страну Офир с пиренейским Тартесом (где никогда не торговали золотом!) и высказывает мнение, будто израильтяне из Эцион-Гебера отправились туда «либо в объезд Африки (!), [54] либо через судоходный в то время Суэцкий канал»(!).[22] Разве в этом случае не было бы намного проще и быстрее начать путешествие в одном из восточных портов Средиземного моря?

Опперт высказывает предположение,[23] что во времена древних израильтян Офир мог быть собирательным названием, охватывающим, кроме арабских, также и восточноафриканские страны, богатые золотом. Впрочем, он признает, что морская экспедиция царя Соломона не могла направиться в арабские страны, до которых можно было добраться по суше, и Офир следует искать лишь в Восточной Африке.[24]

Согласно всему сказанному выше, ни в Индии, ни в Аравии Офир находиться не мог. Если экспедиция все же отправилась в Офир с северного побережья Красного моря, то, по убеждению автора этих строк, ясно одно: Офир мог быть только африканской страной.

На основании труда Козьмы Индикоплова[25] был сделан ошибочный вывод, будто страну Офир следует искать в южной части Восточной Африки. Марокканский путешественник Ибн-Баттута,[26] посетивший побережье Софалы (примерно около 1335 г.), сообщал, что на территории, расположенной за этой областью, лежит богатая золотом страна под названием Йоуфи (в котором можно найти созвучие с Офиром).[27] Предположение о том, что Офир царя Соломона мог находиться в глубине Юго-Восточной Африки, особенно распространилось, когда немецкий исследователь и путешественник Карл Маух 5 сентября 1871 г. открыл в Машоналенде знаменитые и поныне еще весьма загадочные развалины Зимбабве. Маух первым поднял вопрос, не могут ли быть эти циклопические постройки финикийского происхождения.[28] Позднее Карл Петерс особенно усердно поддерживал гипотезу о том, что развалины Зимбабве, вероятно, связаны с путешествиями израильтян и финикиян в Офир. Можно, видимо, считать доказанным, что сооружения эти весьма древние. Высказываемое порой предположение,[29] будто они воздвигнуты [55] лишь за последние столетия, неосновательно. Фробениус на месте определил, что возраст этих строений измеряется одним, а возможно, и несколькими тысячелетиями. Но остается еще неясным, кто именно их построил, — финикияне, арабы, негры или какие-либо другие народы. Неизвестно также, каким целям, собственно, могли служить эти своеобразные постройки. В Стране золота на Замбези найдена глиняная статуэтка египетского происхождения с именем фараона Тутмоса III (1501—1447 гг. до н.э.). Петерс видел в этом веское доказательство в пользу своего предположения о пребывании финикиян в этих областях.[30] Такая единичная находка, однако, ничего не доказывает. Да и Тутмос III жил за 200 лет до того, как финикияне начали совершать более дальние морские плавания.

Версия о нахождении соломоновой страны Офир в Юго-Восточной Африке не приводит к таким логическим и географическим противоречиям, как предположение, что она была расположена в Индии или Аравии. Среди всех старинных толкований она определенно самая правдоподобная. Автор тоже в свое время поддерживал эту догадку,[31] хотя и не соглашался с тем, что мореплаватели достигли Зимбабве или другого пункта, расположенного в глубине «Черного континента». Теперь автор уже не решается назвать эту версию правильной, ибо она тоже приводит к неразрешимым загадкам.

Даже спустя 1000—1100 лет после царя Соломона побережье Софалы было еще совсем неизвестно лучшим знатокам Индийского океана — автору «Перипла Эритрейского моря»[32] и великому Птолемею. Лучшие географы древности знали Восточную Африку немногим дальше района Дар-эс-Салама (см. гл. 59). Объясняется это тем, что суда того времени не могли еще преодолеть сильного течения Мозамбикского пролива на юге и поэтому тщательно избегали его. Трудно представить себе, чтобы совсем неопытные в мореплавании израильтяне или даже более искусные финикияне легче справились с этим течением, чем лучшие моряки первых столетий нашей эры. Следовательно, Офир не мог находиться на побережье Софалы или на прилегающей территории.

Но это еще не все. Если побережье Мозамбика действительно когда-либо поставляло любителям торговли финикиянам и другим древним народам большие количества золота, то трудно поверить, что такая важная торговая область позже была забыта. То обстоятельство, что Птолемей и автор «Перипла Эритрейского моря» ничего не знали о побережье Софалы, по мнению автора, убедительно доказывает, что эти области до них никому не были известны. Многое говорит за то, что Офир находился не в Юго-Восточной Африке, а значительно ближе к стране иудеев. Таблица стран и родов в «Первой [56] книге Моисеевой»,[33] которую следует рассматривать как чисто географический перечень, упоминает Офир среди сыновей Иоктана непосредственно рядом с Шебой [то есть Савой. — Ред.], с которым, следовательно, эта страна была как-то связана. Кроме того, финикияне ездили в Офир неоднократно. Золото из Офира упоминается еще в связи с царствованием Давида, правившего до Соломона,[34] но только при царе Соломоне благородные металлы начали поступать в бедную до того Палестину в таком количестве, что это позволило с небывалой роскошью отделать Иерусалимский храм и «серебро вменялось ни во что».[35] В библии еще один раз упоминается о готовившемся плавании в Офир в царствование Иосафата (в 860 г.). Впрочем, этот поход не состоялся, так как еще в Эцион-Гебере готовый к отплытию флот был разбит штормом.[36] Только экспедиция при царе Соломоне принесла неисчислимые богатства; о других плаваниях ничего похожего не сообщается. Экспедиция эта, видимо, была чем-то необычайным.

Но где же все-таки искать страну Офир, если отпадают три главные золотоносные области в западной части Индийского океана — Аравия, Индия и Юго-Восточная Африка? Где в те времена имелись богатые месторождения золота на западном побережье Индийского океана и его окраинных морей?

Как представляется автору, здесь возможно только одно решение. В Нубии и странах, расположенных между средним течением Нила и Красным морем, и теперь добывается довольно значительное количество золота. В древности месторождения этих стран должны были быть гораздо богаче. Для древних египтян завоеванная ими Нубия была прежде всего «Страной золота». Между тем некогда богатые месторождения между Асуаном и Донголой в настоящее время совсем истощились. Однако страны, расположенные восточнее Нила и никогда не подчинявшиеся фараонам, тоже были богаты золотом. Геродот, Страбон и Плиний особенно подчеркивают, что в этой местности, кроме слонов и черного дерева, имеется «много золота».[37] Когда Египет был в расцвете своего могущества (около 1500—1200 гг. до н.э.), золото из этих областей, наверное, шло главным образом в страну фараонов. Но к тому времени, когда был предпринят поход в Офир, Египет уже давно стал немощным государством, и поступление золота туда наверняка прекратилось. Вскоре после 1100 г. Нубия обрела государственную независимость и позднее даже сама пыталась завоевать Египет. В это время фараоны, естественно, уже не могли распоряжаться сокровищами богатых золотом стран, [57] не говоря уже о том, что географические познания египтян вряд ли когда-либо простирались на более восточные области вплоть до Абиссинского нагорья. Искусством добычи золота раньше всех овладели, видимо, предки современной народности бега, жившие между Эфиопией, Голубым Нилом и Атбарой, которые пользовались этим металлом при торговле во времена могущества Египта. Еще Страбон подчеркивал, что у этих народов было очень много золота.[38] Говоря о роли торговли Египта с этими политически независимыми народами, Шефер[39] отмечает, что город Напата, в Нубии, имел большое значение для египтян как начало судоходства по Нилу и важный перевалочный пункт. Это объяснялось главным образом тем, что туда стекалась «большая часть богатств, ради которых Египет так дорожил неплодородной Нубией, — благовония и золото из района Массауа, слоновая кость и рабы из Судана». И поныне восточная часть Судана так богата золотом, что коренное население пользуется золотым песком как мелкой разменной монетой. Между тем в древности золота здесь, бесспорно, было значительно больше.

Итак, когда после 1100 г. до н.э. Египет уже не мог грабить сокровища этой важнейшей Страны золота, она должна была сильно «затовариться» желтым металлом. Вместо прекратившегося вывоза на запад и северо-запад золото, возможно, стали отправлять на восток и юго-восток. Но поскольку не были еще установлены связи с другими культурными народами, богатства могли накапливаться у аборигенных племен, находившихся на низком уровне развития. Как много золота при подобных обстоятельствах может скопиться у народа, едва знакомого с внешней торговлей, показывает история государства инков, существовавшего в XVI в. В качестве выкупа за плененного вождя Атауальпу испанцы за короткий срок получили от инков столько золота, что цена его, по Гарсиласо де ла Вега, составляла 3838 тыс. золотых дукатов.[40] Как будет показано в другом месте (см. гл. 10), есть основания предполагать также, что у нецивилизованных чудских племен Сибири в далекой древности были значительные запасы золота. Следовательно, около 1000 г. до н.э. большим количеством золота могли располагать также коренные жители района нубийского Нила и южного побережья Красного моря. Известно же нам, что почти 500 лет спустя разведчики Камбиза (см. гл. 14) якобы видели примерно в тех же странах, как «долголетние эфиопы» использовали золото в качестве обычного общеупотребительного металла, даже [58] для кандалов, между тем как медь (χαλκός) считалась у них «самым редким и дорогим металлом»[41] (см. гл. 14).

Не эта ли Страна золота была Офиром? А вместе с ней и изобилующее золотом побережье Красного моря? Тогда мы приходим к удовлетворительному решению!

Автор предполагает, что финикийские мореходы во время своих плаваний в страны благовоний на Красном море при каких-то обстоятельствах обнаружили, что на юге западного побережья имеется много золота, и, воспользовавшись этим для своих торговых целей, привезли оттуда на родину «офирское золото». Постепенно у них созрело желание шире использовать золотоносный район, что легче было осуществить во время военного или пиратского похода, чем при обычной торговой поездке. Итак, поход в Офир, о котором сообщает библия, возможно, в действительности был самым доходным морским предприятием всех времен.

Такое грубое толкование овеянного библейскими легендами путешествия в Офир, возможно, кое-кому не понравится. Но нужно принять во внимание, что в те времена добывание сокровищ в чужих странах военными походами и разбойничьими налетами считалось таким же честным ремеслом, как торговля. Автор не видит никакой другой возможности объяснить библейскую легенду. Если бы сокровища, полученные от этого в высшей степени выгодного путешествия в Офир, были добыты торговлей или самостоятельной разработкой залежей, то, естественно, такое предприятие должно было бы вскоре неоднократно повторяться. Об этом мы, однако, ничего не знаем, если не считать попытки, предпринятой при царе Иосафате 100 лет спустя и закончившейся столь неудачно. Путешествие в Офир вообще нельзя было бы понять, если не толковать его именно как военный или разбойничий поход, который, разумеется, на протяжении длительного времени должен был оставаться единственным в своем роде.

Приведенное выше новое решение загадки Офира впервые было дано автором в голландском исправленном издании его труда «Загадочные страны».[42] Это решение представляется ему более обоснованным, чем одобренное им ранее толкование, будто страна Офир находилась за побережьем Софалы. Теперь отпадает необходимость в предположении, что финикияне и израильтяне побывали в областях, совсем неизвестных даже 1000 лет спустя. Этим самым вся проблема в целом значительно упрощается. Новое решение не следует рассматривать как окончательное, но оно кажется более удовлетворительным, чем все прежние объяснения, и поэтому ставится здесь на обсуждение. Соседство «Шебы» (Савы) и «Офира» в таблице народов «Книги Моисеевой» тоже становится понятным, если эти страны находились рядом.

Лишь после того, как автор в результате многолетних попыток разрешить эту проблему пришел к новому толкованию вопроса об Офире, ему [59] стало известно, что уже в 1860 г. Крапф высказал такое же предположение.[43] Оно подтверждается и языковыми данными, ибо представители народности, населяющей побережье менаду Массауа и Баб-эль-Мандебским проливом и носящей ныне название адал, или данакиль, издавна именуют себя афер. Такую же точку зрения, которую автор в настоящее время определенно назвал бы самой убедительной и правдоподобной, поддерживал в 1929 г. Герман.[44] Автор согласен с предположением Германа, что гавань Офира могла находиться недалеко от Массауа и что сам Офир вовсе не обязательно был страной, в которой добывалось золото. Впрочем, Герман, видимо, ошибается, считая экспедицию Соломона торговым предприятием, имевшим, возможно, целью исключить посредничество Египта. В X в. до н.э. Египет уже не был в состоянии заниматься посредничеством в торговле нубийским золотом, как это, возможно, имело место во времена его могущества. Между тем, как уже отмечалось выше, огромное количество золота, раздобытое экспедицией в Офире, никак нельзя было получить в результате торговли. Кроме того, подобную операцию финикияне наверняка совершили бы сами, если бы не нуждались в непременном участии израильтян, хотя бы для того, чтобы воспользоваться принадлежащим царю Соломону портом отправления — Эцион-Гебером. Даже если Мориц прав, что в тексте библии упоминается лишь один построенный Соломоном и один финикийский корабль,[45] это предположение остается в силе. В истории довольно часты случаи, когда достаточно было двух кораблей для удачных разбойничьих походов.

Пиратский набег за добычей, каким мы представляем себе экспедицию в Офир, разумеется, мог распространиться на любое расстояние в глубь страны и продолжаться сколько угодно. Корабли финикиян и израильтян, успешно завершив свой грабительский поход за золотом, возможно, посетили еще гавани лежащего напротив Савейского царства, чтобы закупить там различные чужеземные, главным образом индийские, редкости и сокровища, которые они якобы привезли на родину. В этом случае вполне возможно, что вся экспедиция продолжалась 3 года, ибо, как мы знаем, финикийские купцы часто и подолгу, порой по целому году, оставались в чужеземных гаванях.[46] Кроме того, плавание в оба конца по Красному морю, с его частыми штилями, особенно если порт отправления и прибытия находился далеко на северо-востоке, несомненно, продолжалось много месяцев. Возможно также, что в эти же 3 года включили время, затраченное на постройку кораблей. Впрочем, если верно, что финикияне и израильтяне совершили совместный разбойничий и военный набег на Офир, то этим доказывается и правильность предложения Нибура, которое Глазер[47] приветствовал как «спасительное». В списке привезенных сокровищ, приведенном в библейском тексте [60] рассказа об Офире, Нибур предлагает вместо «тукиим», что означает павлины (а по мнению Катремера[48] — попугаи (?) или цесарки), читать «сукиим», то есть рабы.[49] Поскольку, по всем данным, слово из библии, переведенное как «обезьяны», правильнее перевести как «благовония» или «ладан», следует отказаться от предположения, будто из поездки в Офир были привезены индийские товары.[50] Поэтому более правдоподобно, что Офир находился в Восточной Африке, где была расположена также и главная Страна благовоний — Сомали. Итак, все факты, видимо, хорошо согласуются и подтверждают приведенное выше предположение.

Впрочем, для полноты картины следует привести и мнение Морица, который совершенно иначе объясняет причины похода в Офир царя Соломона и почему подобное предприятие никогда не повторялось.

Прежде всего Мориц, возможно не без основания, ставит под сомнение большое количество золота, якобы привезенного из Офира,[51] учитывая, что в преданиях древних народов повсюду встречаются хвастливые преувеличения. Мориц считает, что сооружение роскошного храма привело царя Соломона к значительным финансовым затруднениям. Свой вывод Мориц делает из сообщения библии о том, что царь Соломон вынужден был уступить или отдать под залог Хираму, царю Тира, 20 городов в земле Галилейской.[52] Путешествие в Офир якобы было попыткой выйти из финансовых затруднений. Мориц полагает, что попытка не достигла цели. Она оказалась «неудачной затеей»,[53] и по этой причине ее никогда не повторяли. Что же касается всего предприятия в целом, то на него потребовалось не больше полугода.

Не исключено, что дело могло обстоять именно так. Но ведь в этом случае все библейское предание ставится на голову, и с таким же успехом можно объявить его целиком неправдоподобным и легендарным, к чему нет оснований. Автору представляется, что Мориц слишком многое прибавил от себя. Библейское предание о том, как царица Савская отправилась в Иерусалим только для того, чтобы полюбоваться огромным количеством золота, привезенным из Офира, с таким толкованием, во всяком случае, никак не вяжется.

Согласно сообщениям газет от начала 1934 г., в Эфиопии были найдены следы очень древних разработок золота, которые кое-кто склонен был связать с экспедицией царя Соломона. С сообщениями такого рода считаться, [61] разумеется, не приходится, ибо, как уже подчеркивалось, нельзя предположить, чтобы израильтяне в чужеземных странах сами разрабатывали месторождения золота. Тем не менее это сообщение значительно подкрепляет развитое выше предположение об Офире. Египтяне наверняка никогда не добывали золота в Эфиопии, ибо даже много столетий спустя после царствования Соломона Голубой Нил был для них «водой из тьмы»,[54] то есть вытекал из совершенно неизвестной им страны. Поэтому, видимо, коренное население само разрабатывало месторождения золота, и вполне вероятно, что добывавшийся желтый металл во времена упадка Египта вывозился через Красное море.

Дата путешествия в Офир может быть определена с точностью в 2-3 десятилетия. Согласно новейшим и надежнейшим предположениям, Соломон родился в 992 г. до н.э.[55] и царствовал с 972 по 939 г. Основываясь на этом, хотя и не совсем надежном промежутке времени, мы получим следующий расчет. На 4-м году своего царствования Соломон начал строить «оба здания», то есть свой дворец и Иерусалимский храм. Этим он был занят 20 лет.[56] Экспедиция в Офир состоялась лишь немногим позднее, предположительно с 25-го по 30-й год царствования. Следовательно, датой этого важнейшего предприятия можно считать примерно 945 г. до н.э.

Такая датировка хорошо согласуется с временем царствования царя Хирама, которое с уверенностью можно отнести к 969—936 гг. до н.э.


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[446]

[…]

К гл. 5 (Офир), стр. 55 (и след.)

Высказанная автором в первом и втором изданиях настоящего труда догадка о том, что название Офир распространялось на область, расположенную за юго-западным побережьем Красного моря, не подтвердилась, о чем он заявляет со всей решительностью.

Выдвигая это предположение в качестве рабочей гипотезы (на большее никто и не претендовал), автор все же испытывал некоторое сомнение. Он счел необходимым принять такую гипотезу потому, что ранее высказанная им догадка,[57] якобы Офир был областью, расположенной за побережьем Софалы в Мозамбике, казалась ему несостоятельной. Против нее говорили следующие соображения:

1. Сильное течение в Мозамбикском проливе должно было затруднять плавание к побережью Софалы или по крайней мере безопасное возвращение оттуда на север коптинента,

2. Птолемей ничего не знал о побережье Софалы, и это, по мнению автора, исключало возможность того, что оно играло важную роль в торговле за 1000 лет до греческого географа.

Однако эти сомнения оказались не совсем правомерными. Ряд дружеских писем, за которые автор весьма признателен, обратил его внимание на то, что местоположение Офира в районе верхнего течения Замбези и Саби представляется более вероятным.

Прежде всего достижение побережья Софалы с севера не грозило особыми трудностями при возвращении, так как только южнее этого района Мозамбикское течение становится настолько сильным, что мешает плаванию в обратном направлении. Что же касается незнания Птолемеем побережья Софалы, то оно объясняется следующим фактом. Примерно с VI в. до н.э. [447] какие бы то ни было торговые связи с Южноафриканской Страной золота были прерваны и не возобновлялись вплоть до эпохи арабского владычества.

Наконец, в своем весьма содержательном и ценном письме от 18 июля 1946 г. проф. Квиринг привел такие веские доказательства, что автор снова готов защищать гипотезу о нахождении Офира в Машоналенде. Сюда помещал эту библейскую страну еще Козьма Индикоплов в VI в. н.э.,[58] и здесь ее хотели искать также в XVI в.[59] Среди многочисленных новых трактовок проблемы Офира автору хотелось бы сослаться на сходные теории Херена,[60] Катремера,[61] Бенфея,[62] Мауха[63] и Петерса[64] как на самые убедительные.

Проблема Офира, видимо, тесно связана со все еще загадочным во многих отношениях вопросом о культуре Зимбабве, который, правда, теперь постепенно проясняется. Важные исследования Феррана,[65] с выводами которого согласились немецкие специалисты Фробениус, Вестерман, Шебеста и др.,[66] делают весьма правдоподобным предположение о том, что в очень глубокой древности эти богатые золотоносные районы разрабатывались каким-то североафриканским или азиатским народом. Между тем циклопические сооружения в Зимбабве появились еще в более глубокой древности и, возможно, были возведены даже неграми.[67]

Древнейшими золотоискателями в Машоналенде были, видимо, представители семитической расы. Ведь современные бушмены и готтентоты Южной Африки, несомненно, произошли от смешения древних племен пигмеев с каким-то семитическим народом, которым могли быть египтяне, финикияне, сабеи и минойцы. Однако смешение различных рас здесь происходило так давно, что все их признаки сгладились, и проследить их сейчас невозможно. Старые сообщения о том, что на строениях в Зимбабве были якобы найдены неизвестные надписи, которые не могли прочесть даже арабы,[68] не заслуживают доверия. Об этом любезно сообщил автору в письме от 29 июня 1947 г. проф. Мжик. [448]

Не следует придавать также значения словам Шурца, который пишет: «Недавно были найдены и такие [письмена], которые носят признаки семитического происхождения».[69]

Еще в 1911 г. Пёх заявил: «Несомненно, орнамент, отверстия и линии, которые были высечены на камне неграми, а возможно, и бушменами, принимались за финикийские письмена… Ни в одной из обследованных развалин до настоящего времени никаких письменных знаков не обнаружено».[70]

Привезенные в свое время Петерсом мнимые египетские находки в Машоналенде оказались подделкой, что было выявлено Шефером.[71] Штульман в письме, адресованном автору, подтверждает, что никаких подлинных находок подобного рода не обнаружено.

Скорее могла быть правильной газетная заметка,[72] в которой незадолго до начала второй мировой войны сообщалось, что около Зимбабве обнаружена опока из жирной глины для отливки золотых слитков. По форме она напоминала излюбленные в минойском Крите слитки в виде двойного топора. Такие золотые слитки изображены на фресках в храме Мединет-Абу вблизи Фив и относятся к эпохе Рамсеса III (около 1200 г. до н.э.). Обстоятельства, связанные с этой находкой, выяснить не удалось, так как разразилась война.

В упомянутом выше письме Квиринг в общих чертах восстановил исторические взаимосвязи, вытекающие из этой находки.

«Еще в эпоху Древнего царства знакомство с золотом и методами его промывки распространилось из Египта вплоть до главной Страны золота на реках Саби и Замбези. На протяжении целого тысячелетия египтяне довольствовались промывкой золота, используя для этого коренных жителей — негров. Однако после того, как при XIX династии (фараон Сети) начались разработки рудного золота, то есть стало развиваться горное дело, Рамсес III, видимо, задумал начать поиски и добычу золотой руды в местности, расположенной за побережьем Софалы. Поскольку в связи с разработкой рудных месторождений потребовались квалифицированные горняки… то это обстоятельство проливает свет на великолепную экспедицию Рамсеса III в Пунт (около 1180 г. до н.э.), в которой приняли участие 1000 человек. Хорошо изученный с технической стороны древний рудник к западу от Зимбабве относится к 500 г. раннего периода железного века. Вначале употреблялись лишь каменные и бронзовые орудия. Ямный способ разработки свидетельствует о том, что добычей занимались в большинстве случаев низкорослые люди, использование железных орудий относится, видимо, к финикийскому периоду разработки южноафриканских месторождений золота, олова и меди.

В Стране золота на Замбези мы должны выделить следующие периоды в горном деле: [449]

1. Промывка золота египетскими золотоискателями при фараонах V династии.

2. Разработка рудного золота шахтерами-колонистами, введенная Рамсесом III около 1180 г. до н.э.

3. Разработка рудного золота финикиянами в эпоху расцвета их культуры (950—750 гг. до н.э.). После этого наступил период быстрого упадка горного дела и рассеивания населения, занимавшегося горным промыслом. Оставшиеся горняки, согласно Лепсиусу, продолжали жить среди хамитов-бушменов Южной Африки.

4. Промывка золота туземным негритянским населением, как и до Рамсеса III».

В это весьма ценное разъяснение Квиринга Штехов внес поправку, указав на то, что негры не могли быть первыми золотоискателями. Ведь они первоначально населяли территорию к северу от девственных лесов Конго и впервые проникли в Южную Африку гораздо позднее экспедиции в Офир. Отсюда следует, что первыми занялись промывкой золота и разработкой рудных месторождений не негры, а бушмены.

Необычайно мелкие размеры старых ям позволяют сделать вывод, что разработкой золота занимались пигмеи, принадлежавшие к тому низкорослому древнейшему народу, который населял «всю Центральную, Восточную и Южную Африку» (Штехов).

Как бы то ни было, теперь уже не приходится сомневаться в том, что золото добывалось в Машоналенде еще в глубокой древности. Фробениус исследовал подземные выработки на горе Руйберг, начиная с самых древних, и с уверенностью заявил, что они относятся к «бронзовому веку дохристианской эры». Согласно Шурцу, археологические работы в этой местности при вели к следующим результатам:

«Повсюду рядом с выработками мы находили плавильные печи, шлаки, обломки руды, черепки сосудов для плавки, а на некоторых из этих осколков еще мерцал налет желтого блестящего металла, который в новое время был обнаружен в Машоналенде в таком потрясающем количестве и некогда привлек в эту страну мощный поток иммигрантов».[73]

Когда в 1924 г. ирландец О’Келли утверждал, что к югу от озера Танганьика им обнаружены финикийские золотые рудники,[74] то оставался неясным только вопрос, какого они происхождения — финикийского или египетского. Сам факт как таковой уже не вызывал сомнений.

Со своей стороны Квиринг привел совсем другое, весьма убедительное доказательство того, что древним египтянам была известна Страна золота на Замбези.[75] Египтяне добывали сурьму в середине III тысячелетия до н.э. Между тем залежи сурьмяной руды в Малой Азии и Персии были открыты [450] задолго до этого времени, а месторождения в Алжире, Марокко и на Береге Слоновой Кости определенно не были известны египтянам. Но в Африке и Передней Азии, кроме упомянутых месторождений, сурьма имеется только на севере Трансвааля, около Питерсбурга и Лейдсдорпа, а также в золотоносных районах на Замбези около Кве-Кве, Гвело и Селукве. Только на том последнем месторождении могли египтяне добывать свою первую сурьмяную руду. Это доказательство почти исключает сомнения в том, что египтяне появились в районе Замбези в очень отдаленные времена. Вместе с тем и значительной мере повышается вероятность нахождения Офира именно в этом районе.

Сюда, пожалуй, как ни в какое другое место на земном шаре, финикияне проникли первыми в те времена, когда первооткрыватели и зачинатели горного дела были вынуждены покинуть свою родину из-за изменений в соотношении политических сил.

Период расцвета финикийской культуры, приходящийся на 950—750 гг., о котором говорит Квиринг, очевидно, был и временем наивысшего подъема хозяйственной активности финикиян на территории современной Родезии. К тому же он соответствует и эпохе, к которой мы должны приурочить экспедицию царя Соломона в Офир.

Ответ на вопрос, почему израильтянам было один раз разрешено участвовать в очень прибыльной торговле с Офиром, заключается, видимо, в следующем. Финикиянам было необходимо использовать в качестве порта отправления чужеземную гавань на Красном море. Плавание в страну Офир, согласно библии, было предпринято из Эцион-Гебера, современной Акабы. Местность, в которой она находилась (библейский Эдом), попала под иудейское господство при царе Давиде, в первой четверти X в. до н.э. Она оставалась во владении иудеев до 730 г., когда сирийцы захватили гавань. Итак, в течение 200 лет, совпадающих с эпохой расцвета финикийской культуры, Эцион-Гебер оставался иудейской гаванью. Не мог ли царь Соломон добиться участия своих подданных в офирской экспедиции в виде платы за использование гавани?

В свете новых данных о разработке финикиянами месторождений в Машоналенде отпадает необходимость в догадке, высказанной автором этих строк еще в 1925 г.[76] Он считал тогда, что, поскольку финикияне ревностно хранили свои торговые тайны, они могли захватить с собой израильтян в офирскую экспедицию только для того, чтобы обеспечить себе военную помощь в заранее задуманном пиратском набеге широких масштабов. Это казалось правдоподобным, ибо иначе нельзя было понять, почему израильтяне в скором времени не повторили такой исключительно прибыльной экспедиции. Ведь только по истечении более 100 лет, около 860 г. до н.э., предприняли они новую попытку совершить плавание в Офир (см. стр. 56).

Но и деятельность финикиян в Офире продлилась, видимо, не слишком долго. Плавания финикиян к побережью Софалы должны были прекратиться [451] в VII в. до н.э., самое позднее в начале VI в. Ведь пророк Иезекииль, перечисляя области, с которыми вел торговлю Тир,[77] не упоминает об Офире. Эта Страна золота, видимо, была предана забвению. Отсюда становится понятным, почему о ней ничего не знал Птолемей. В песнях Гомера как будто еще есть неясные намеки на плавание финикиян по Индийскому океану, например когда сообщается понаслышке о каком-то восточном море, которое даже птицы не могут перелететь за год, так оно обширно и опасно.[78] Не считая этого сообщения, все сведения о южноафриканской Стране золота, видимо, были утеряны, и только основание арабами города Килвы в 975 г. н.э. как будто позволяет сделать вывод, что золотая сокровищница за побережьем Софалы была открыта заново.[79]

В свете новых данных вероятность нахождения Офира в Машоналенде, разумеется, очень велика.

Такое предположение можно подкрепить также лингвистическими доводами. Это, правда, в меньшей степени относится к ссылке Петерса на современное название населенного пункта — Фура, которое он связывает с Офиром, чем к доказательству, приведенному автором в 1925 г.[80] Он указал тогда на то, что южноафриканская Страна золота за побережьем Софалы в XIV в. упоминалась Ибн-Баттутой под созвучным с Офиром названием Йоуфи.[81]

Впрочем, другие соображения автора по поводу того, что экспедиция царя Соломона в страну Офир была первоначально задумана как совместный с финикиянами пиратский набег, не опровергаются новыми данными. Ведь не могли же финикияне пригласить неискушенных в горном деле израильтян для оказания им помощи в разработке золотых месторождений. Автор не берется судить о том, прав ли Квиринг, утверждая, что название Пунт, первоначально относившееся только к сомалийской Стране благовоний, позднее распространилось на Юго-Восточную Африку, включая Офир. Этот вопрос должны разрешить египтологи.

Строения, напоминающие те, которые обнаружены в Зимбабве, можно найти в ряде местностей Южной Африки. По сообщениям Пёха, насчитывается примерно 200 мест, где сохранились руины. Они распылены на площади в 1200 тыс. кв. км, причем очень немногие из них были исследованы.[82] На языке негров слово «Зимбабве» означает «Резиденция вождя». Поэтому не исключается, что сами строения были также воздвигнуты неграми и относятся к средневековью.[83] Правда, предположение Рора, что некоторые из них появились в XVIII в., представляется неправдоподобным,[84] и его можно считать опровергнутым исследованиями на месте. Но древние горные [452] разработки вряд ли стояли в какой-либо связи во времени или в других отношениях с циклопическими сооружениями. Их очень древний возраст не может ставиться под сомнение в связи с новейшими разъяснениями.

Остается еще добавить, что и в настоящее время негры племени мака-яанга, населяющие этот золотоносный район, занимаются промывкой золота, У них также, несомненно, обнаруживаются признаки семитической расы. Но эти признаки можно объяснить смешением с арабами, появившимися здесь в средневековье.

Вопрос о том, какой семитический народ во времена царя Соломона и до него играл главную роль в разработке золотых месторождений в Машоналенде, этим не разрешается.


[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[476]

[…]

К гл. 5 (Офир)

Развитая автором на стр. 58 (и след.) точка зрения, согласно которой Офир находился на красноморском побережье Африки, была им позднее отвергнута.[85] [477] Ему казалось, что выводы Квиринга о происхождении египетской сурьмы, несомненно, свидетельствуют о знакомстве древних египтян с местностью, находящейся за побережьем Софалы, в Мозамбике. Между тем появилась цитированная выше специальная работа Биссинга с возражениями против выводов Квиринга. Сомнения Биссинга по поводу того, могли ли египтяне доэллинской эпохи выходить на своих судах за пределы Аденского залива, совпадают не только с первоначальными соображениями автора, но и с вы оказываниями Готье[86] и Шпренгера. Первый из них считает, что даже Пунт был расположен на западном побережье Красного моря между Кеной и Асуаном. Шпренгер, правда, переносит Офир на восточное побережье Красного моря, к югу от Аур-Хаулана, что автор считает невероятным, но зато приводит очень важное, по нашему мнению, возражение: египетские суда, изображенные на фресках в храме Дейр-эль-Бахри, годились только для каботажного плавания и не могли выходить в открытое море. Отсюда он делает вывод, что Пунт находился на юге Красного моря, правда на юге его западного побережья.[87]

И все же, вероятно, понадобится гораздо более тщательная проверка специалистами ботанических и зоологических доводов, выдвинутых Биссингом, прежде чем можно будет прийти к окончательному решению.


Глава 6. Открытие финикиянами Канарских островов и Мадейры

(до 800 г. до н.э.)

В середине океана против Африки находится остров, отличающийся своей величиной. Он находится от Африки лишь на расстоянии нескольких дней морского пути. …финикияне, обследовавшие по приведенным выше причинам побережье по ту сторону Столбов и плывшие на парусах вдоль побережья Африки, были сильными ветрами отнесены далеко в океан. После многих дней блуждания они достигли наконец названного острова.[1]

* * *

Говорят, будто по ту сторону Столбов Геракла карфагеняне обнаружили в океане необитаемый остров, богатый множеством лесов и судоходными реками и обладающий в изобилии плодами. Он находится на расстоянии нескольких дней пути от материка. Но когда карфагеняне стали часто (!) посещать его и некоторые из них из-за плодородия почвы поселились там, то суфеты Карфагена запретили под страхом смерти ездить к этому острову. Они истребили жителей, чтобы весть об острове не распространилась и толпа не могла бы устроить заговор против них самих, захватить остров и лишить карфагенян счастья владеть им.[2]

* * *

…с островов Атлантического океана. Их два. Они отделены один от другого очень узким проливом, лежат в десяти тысячах стадиях от африканского берега и называются островами Блаженных (ὀνομάζονται Μακάρων νῆσοι). Редко на них идут, да и то небольшие, дожди — в большинстве случаев их освежают тихие ветры, приносящие с собой росу, вследствие чего прекрасная, тучная почва становится не только возможной для паханья и посева, но даже приносит сама собою плоды. Их очень много; они вкусны и могут без труда и забот кормить праздное население. Острова пользуются приятным климатом благодаря своей [63] температуре и отсутствию резких перемен во временах года. Дующие от нас северные и восточные ветры должны пронестись огромное пространство, вследствие чего, если можно выразиться, рассеиваются и теряют свою силу. Напротив, морские ветры, южный и западный, нередко приносят с моря небольшие дожди, слегка освежают влагою землю, при ясной погоде, и питают почти всю растительность. Вот почему даже среди туземцев успело распространиться занесенное извне верование, что здесь должны находиться Елисейские поля, местопребывание праведных, воспетое Гомером.[3]

* * *

Против выжженной солнцем части побережья лежат острова, принадлежавшие, по рассказам, гесперидам.[4]

* * *

Установлено, что, отправляясь от противоположного берега Автололов, Юба открыл острова, на которых он устроил красильню, где применялся гетульский пурпур.[5]

* * *

Ты за пределы земли, на поля Елисейские будешь

Послан богами — туда, где живет Радамант[6] златовласый

(Где пробегают светло беспечальные дни человека,

Где ни метелей, ни ливней, ни хладов зимы не бывает;

Где сладко шумно летающий веет зефир, Океаном

С легкой прохладой туда посылаемый людям блаженным)…[7]

* * *

Есть (вероятно, ты ведаешь) остров, по имени Сира,[8]

Выше Ортигии, где поворот совершает свой солнце;

Он необильно людьми населен, но удобен для жизни,

Тучен, приволен стадам, виноградом богат и пшеницей; [64]

Там никогда не бывает губящего холода, люди

Там никакой не страшатся заразы…[9]

* * *

…на острове волнообъятом,

Пупе широкого моря, лесистом, где властвует нимфа,

Дочь кознодея Атланта, которому ведомы моря

Все глубины и который один подпирает громаду

Длинноогромных столбов, раздвигающих небо и землю.[10]

* * *

А дальше в море лежит остров; он богат травами и посвящен Сатурну. Столь неистовы его природы силы, что если кто, плывя мимо него, к нему приблизится, то море взволнуется у острова, сам он сотрясается, все открытое море вздымается, глубоко содрогаясь, в то время как остальная часть моря остается спокойной, как пруд (quatiatur ipsa et omne subsiliat salum alte intremescens cetero ad stagni vicem pelago silente).[11]

* * *

Можно с уверенностью сказать, что финикияне были далеки от того, чтобы совершать все те значительные мореходные подвиги, которые им приписывались раньше и часто приписываются теперь. Делалось это, чтобы объяснить некоторые примечательные факты из истории торговли, главным образом появление задолго до Гомера северного янтаря в Средиземноморье. Теперь мы знаем, что предполагавшиеся прежде регулярные морские торговые рейсы финикиян к Северному и Балтийскому морям, то есть в страны олова и янтаря, в Норвегию, Индию и т.д. должны расцениваться как чистейшая фантазия. Финикияне, по-видимому, плавали и вели торговлю в основном лишь в тех водах, которые еще до них исследовали критяне, египтяне и, возможно, карийцы.[12]

Мореходство начало развиваться у финикиян только в XV в. до н.э., когда приближалась к концу эпоха морского владычества Крита. Лишь при [65] Тутмосе III (1501—1447 гг. до н.э.) впервые упоминается о захвате нескольких финикийских кораблей.[13] Впрочем, в этом сообщении одновременно говорится, что финикияне не смогли переправить через море войско фараона и египтяне были вынуждены сами справиться с этой задачей.[14] Финикияне, видимо, без необходимости или специального задания (см. гл. 9) вообще никогда не посещали незнакомых берегов и морей. И они, пожалуй, были далеки от того, чтобы проявлять исследовательский интерес, в отличие от их дочерней колонии Карфагена, который в этом отношении кое-чего достиг (см. гл. 10 и 11). Финикияне действительно были хорошими моряками, лучшими в 1200—500 гг. до н.э., однако в блеске гомеровских поэм они предстали в слишком выгодном свете. В настоящее время можно утверждать, что в Атлантический океан финикияне проникали недалеко за Гибралтарский пролив. На протяжении многих веков крайней целью их путешествий на запад был город Тартес, достигший расцвета благодаря своим богатым запасам металлов. Под названием Таршиш этот город часто упоминается в библии. Для торговли с Тартесом финикияне в XII в. до н.э. основали Гадес (Кадис), старейший из всех современных городов Европы. Постепенно они создали между двумя городами морской путь, на отдельных этапах которого основали колонии. На этом пути важными колониями были город Утика, возле устья Баграды, основанный, по данным Мейера,[15] в 1101 г. до н.э., и Карфаген, построенный в 814 г. до н.э.

И вот во время своих плаваний в Гадес или, если прав Диодор, путешествуя вдоль побережья Марокко, финикияне якобы были однажды отнесены непогодой в океан и обнаружили там большой остров на расстоянии «нескольких дней пути». Согласно исследованиям Банбери,[16] это могла быть только Мадейра. Такое предположение превращается в уверенность, если для толкования скупых указаний Диодора привлечь подробные сведения Аристотеля. Лесистость, плодородие, реки — все это описание прекрасно подходит теперь, как подходило и в древности, к вновь открытому в XIV в. итальянцами, а в 1419 г. португальцами острову Мадейре и только к нему одному.[17] Еще до Банбери Мюлленгоф подчеркивал, что вряд ли приходится сомневаться в «раннем» знакомстве финикиян с группой Мадейры и с частью [66] Канарских островов.[18] Вивиен де Сен-Мартен писал даже о «достоверном» знакомстве финикиян с Канарскими островами.[19]

Несмотря на это, некоторые исследователи сомневались в том, действительно ли древние народы знали Канарские острова и Мадейру. Ведь эти группы островов на протяжении целого тысячелетия — с III по XIII в. — были совершенно неизвестны, если не считать нескольких упоминаний их названий у Птолемея. Такие сомнения совершенно необоснованны. Еще Гумбольдт неоднократно указывал, что Мадейра, Тенерифе и другие острова Атлантического океана упоминаются в древних литературных источниках.[20] Но не только приведенные выше цитаты из античных авторов свидетельствуют о том, что сведения об упомянутых островах имелись уже со времен Гомера. Можно привести еще много других примеров из древних трудов.[21]

Посещение восточных и центральных Канарских островов и группы островов Мадейра — это, видимо, единственное географическое открытие, которое довольно достоверно можно приписать финикиянам (не считая плавания вокруг Африки по поручению фараона Нехо) (см. гл. 9). Возможно, впрочем, что и это открытие было сделано уже критянами, морские походы которых еще за 2000 лет до финикиян простирались на всю западную часть Средиземного моря,[22] вплоть до океана. Если финикияне достигли этих островов, то весьма убедительно предположение Киперта,[23] что позднейшее греческое название μακάρων νῆσοι, то есть острова Блаженных (Insulae Fortunatae), — это лишь эллинская перефразировка финикийского названия островов Макара (или Мелькарта, бога города Тира). Специалисты по древним языкам отрицательно отнеслись к такому толкованию, но оно психологически весьма вероятно. Мюлленгоф также считает название μακάρων νῆσοι «древнефиникийским».[24]

Но если финикияне хоть раз попали на Канарские острова, то постоянные плавания туда должны были стать для них особенно заманчивыми. Ведь [67] в древности было мало хороших красителей, а на этих островах представлялась особенно удобная и столь желанная возможность получения устойчивых лакмусовых красителей. Производство славившегося в древности тирского пурпура всегда было окружено тайной, по сей день не раскрытой. При помощи одной пурпурницы (Purpura haemastoma), известной и доступной другим средиземноморским народам, финикияне не смогли бы производить свои прекрасные в техническом отношении и славившиеся повсюду пурпурные ткани. Между тем на Канарских островах имелся лишайник, так называемый орсель (Roccella tinctoria), содержащий краситель весьма высокого качества и в очень большом количестве. Даже в технике крашения средневековья этот лишайник под названием «трава оризелло» играл большую роль как ценный товар. Еще раньше высказывалась мысль,[25] что лишайник с Канарских островов, содержащий высококачественный краситель, как-то связан с секретом тирского пурпура. Следует добавить, что Канарские острова, кроме орселя, поставляли еще один, хотя и менее ценный краситель — «кровь дракона», представлявший собой смолу своеобразного драконова дерева (Dracaena draco). Даже значительно позже древние придавали большое значение красителям с океанских островов. Это особенно подтверждается тем, что любитель торговли высокообразованный мавританский царь Юба II незадолго до нашей эры основал на Канарских островах собственную пурпурокрасильню[26] и что эту группу при Юбе и Плинии прямо называли «Пурпурными островами» («Purpurariae»).[27] Одновременно сообщается, что царь Юба не нашел на островах жителей, но обнаружил там остатки старинных строений. Это также подтверждает освоение в древности Канарских островов финикиянами и карфагенянами.

Гесиоду[28] и Гомеру,[29] кроме того, был известен горный великан (Атлант) на крайнем западе, о котором Гесиод говорит, что он стоял «прямо против Гесперид». Геспериды, как известно, упоминаются еще в мифе о Геракле, более древнем, чем эпос Гомера. Они охраняли на дальнем западе золотые яблоки, добывая которые Геракл совершил один из своих 12 подвигов. Геспериды всегда связывались с океаническими островами на западе. Плиний один раз[30] упоминает даже собственно Hesperidum insulae [острова Гесперид. — Ред.]. Убедительным кажется предположение Шультена,[31] что основанием к возникновению легенды о «яблоках» гесперид могли дать замечательные по виду и вкусу плоды Канарского земляничного дерева (Arbutus canariensis). Эти оранжево-желтые плоды величиной с мелкую сливу похожи [68] на кизил (Achras sapota). Вблизи гесперид, согласно легенде, находится поддерживающий небо, то есть особенно высокий,[32] Атлант, которому «ведомы моря все глубины»[33] (видимо, он поднимается непосредственно из моря). Очень убедительна версия специалиста по древним языкам Иделера, поддержанная Гумбольдтом,[34] что древний Атлант — это вершина Пик-де-Тейде на острове Тенерифе, которая как бы поднимается прямо из моря на огромную высоту (3710 м). Согласно Гумбольдту,[35] в ясные дни эта гора видна даже с береговых холмов материка близ мыса Бохадор. Атлант, таким образом, был якобы самым западным из столбов, которые, согласно представлению древних египтян, позже перенятому семитами[36] и эллинами, поддерживают небесный свод у края земного диска «вокруг» (ἀμΦίς),[37] то есть во всех направлениях розы ветров. Но это толкование, получившее, видимо, всеобщее признание географов и историков,[38] отрицается большинством филологов,[39] хотя и без особо убедительных доводов.

Стихи «Одиссеи» об Атланте считаются позднейшей вставкой. Но и в этом случае приведенное выше доказательство остается в силе. Как показывает обзор отрывков, и в «Одиссее» и в других произведениях упоминаются прекрасные острова на западе с пышной растительностью и превосходным климатом. Правда, наличие очень ранних сведений об островах в океане к западу от Гибралтарского пролива нельзя доказать совершенно безоговорочно, но оно достаточно правдоподобно.[40] [69]

С полной уверенностью автор присоединяется к следующему весьма решительному высказыванию Шультена: «На принципиальный вопрос, известен ли был западный океан грекам времен Гомера и Гесиода, нужно, безусловно, ответить утвердительно, так же как на него отвечали и в древности… Около 1000 г. до н.э. сведения об океане должны были дойти и до греков, ибо такие открытия нельзя утаить».[41]

Что же касается того, что под островом Огигия понималась Мадейра, то это толкование было одобрено еще Хереном[42] и Гумбольдтом.[43] Такое толкование неоднократно подтверждалось географическими, историческими, языковыми, навигационными и общими культурно-историческими данными. Оно представляется весьма правдоподобным.[44] Действительно, мы вряд ли можем отказаться от предположения, что певец «Одиссеи» за 700 лет до нашей эры имел некоторые сведения о прекрасных островах на западе. В то время финикиянам уже были известны эти острова, а также древний Атлант на острове Тенерифе, который, по-видимому, упоминается и Гесиодом.[45] Так как Гесиод писал в VIII в. до н.э., то это время следует считать terminus ante quern [датой, до которой. — Ред.] финикияне достигли Канарских островов, а также и Мадейры. Впрочем, к тому времени острова, по всей вероятности, были уже давно открыты. На это указывает древность легенды о путешествии Геракла к гесперидам. Возможно, что острова были обнаружены еще задолго до 1000 г. до н.э. Несмотря на то, что летом море там обычно спокойно, это открытие было большим достижением. Оно представляется особенно значительным, если учесть, что и в средние века эти острова были открыты вторично лишь в первой половине XIV в. (см. гл. 134). В свете современных исследований доисторического периода совершенно непонятно, почему специалисты по древним языкам и археологи в течение ряда веков не хотели поверить в знакомство древних греков и их современников с Западным Средиземноморьем и граничащей с ним частью океана. Прежняя точка зрения ex oriente lux [свет с Востока. — Ред.], согласно которой все завоевания культуры пришли с Востока, совершенно несостоятельна, хотя она еще и теперь иногда находит защитников.[46] [70]

В настоящее время особую значимость приобретают следующие слова Шухгардта:

«Не Восток, как многие еще хотят верить, а Запад, древние культуры палеолита Франции и Испании, дали Средиземноморью основные импульсы для развития».[47]

В свете современного представления нам следует наконец признать, что знакомство финикиян, а возможно, и критян с островами в Атлантическом океане близ Гибралтарского пролива весьма вероятно.

Правда, еще Мейер незадолго до своей смерти высказал сомнение в том, что критские корабли когда-либо доходили до Пиренейского полуострова.[48] Но ведь бронза, которая могла появиться только оттуда (см. гл. 13), имелась в Египте уже с VI династии (статуя фараона Пепи), то есть примерно с 2700 г. до н.э., а доставить ее в Египет могли только критские корабли.[49] К тому же на Крите найден бронзовый клинок[50] от кинжала, относящийся к тому же времени. Все это сводит на нет утверждение Мейера.

Чтобы разрешить этот важный вопрос, автор спросил мнение Шультена, который ответил 1 июля 1943 г.: «Мейер, как это с ним часто бывало, ошибся, утверждая, что критяне не достигли Испании».

Шультен собирается подробно доказать это в первой главе нового издания его прекрасного труда о Тартесе. Кроме того, в Испании найдены критские синие стеклянные бусы и древнекритский поильник, что свидетельствует о торговле Крита с Пиренейским полуостровом. Торговля, видимо, началась еще в ранней стадии владычества Крита на море. Квиринг[51], например, установил, что пиренейские рудники уже около 3000 г. до н.э. разрабатывались людьми, пришедшими с Востока, которые, по всем данным, могли быть только критянами.

Последнюю из приведенных выше цитат (Авиен) можно также условно отнести к Канарским островам, а именно к острову Тенерифе, на котором вулканическая деятельность в те времена была активнее, чем теперь. Такое предположение было высказано уже Хереном,[52] однако Гумбольдт с ним не согласился.[53] Шультен[54] недавно отнес это описание к небольшому острову [71] Берленге у мыса Корвейро, где обычный для рассматриваемого побережья порывистый северный ветер часто вызывает сильный прибой. Впрочем, еще Мюлленгоф метко подчеркивал, что сильный прибой «легко можно встретить в тех краях и у других островов»,[55] о которых, однако, не рассказывают таких странных вещей, как об «острове Сатурна».

Слова «pelago silente» [«море спокойно». — Ред.] особенно говорят о том, что описанные сотрясения острова были вызваны не волнами прибоя, а другими причинами. Географическое сочинение Авиена отличается полным отсутствием последовательности в чередовании описываемых местностей. Поэтому внезапный переход Авиена от описания северо-западного побережья Пиренейского полуострова к острову Тенерифе вряд ли может показаться странным. Само же описание больше всего подходит именно к этому острову, где вулканическая деятельность некогда была, вероятно, еще активнее. Шо совсем не думал об этом указании Авиена на остров в океане, сотрясаемый вулканическими извержениями, когда недавно выдвинул остроумное, на взгляд автора, и достойное внимания предложение объяснить десятый подвиг Геракла (коровы Гериона) вулканической деятельностью. Имя Герион происходит от греческого γηρύω [я реву — Ред.], то есть оно означает «ревун». Кроме того, собака Гериона, Орт, так же как и ее брат, адский пес Цербер, произошли от Тифона и Ехидны, так что ее следует считать «лающей пастью вулкана».[56] Шо развил дальше эту мысль и привел достойные внимания, хотя и смелые доводы.

Здесь нет возможности останавливаться на всех подробностях. Впрочем, не менее чем на трех Канарских островах — Тенерифе, Лансароте и Пальме — в исторические времена происходили довольно сильные извержения. Это придает правдоподобность догадке, что в греческих мифах здесь, как и в других случаях, в поэтической форме отражены внушающие ужас природные явления. Новое толкование убедительно подтверждается и следующим обстоятельством. Остров, на котором якобы проживал Герион, назывался Эритея (Красный), а главная причина посещения Канарских островов древними торговцами заключалась в чрезвычайном их богатстве высоко ценившимися красными красителями.

Так как одна из гесперид, охранявших золотые яблоки на дальнем западе, называлась, как и остров Гериона, Эритея, то автор считает убедительным объяснение Шо: «Геспериду Эритею следует рассматривать как остров Тенерифе».[57]

Можно ли принять дальнейшие сомнительные выводы Шо, будто других двух гесперид — Эритузу и Гесперу — следует рассматривать как острова Пальма и Ферро, остается нерешенным. Многое говорит за то, что два самых западных Канарских острова вообще никогда не были известны древним грекам. Впрочем, это вопрос второстепенный и в данном случае значения [72] не имеет. Но странная легенда о том, что великан Герион был похоронен[58] под деревьями, из коры которых капала кровь, возможно, тесно связана с Канарскими красными красителями. Ибо «драконова кровь» в действительности была красной смолой, добываемой из коры драцены (Dracaena drago).

В наше время, впрочем, приведены убедительные, достойные внимания доводы в пользу того, что важнейшие острова из групп Канарской и Мадейры открыты не финикиянами, а критянами.[59] Казавшаяся некогда столь гордой слава финикиян все больше меркнет. Похоже на то, что финикияне везде шли лишь по следам более древних мореплавателей и сами вообще не были открывателями новых стран и морей. Во всяком случае, Гибралтарский пролив только после 530 г. до н.э. вследствие политических ограничений превратился в западный «конец света» (см. гл. 11, 13, 18). Раньше он служил путем сообщения и не был барьером для мореплавателей. Это подтверждается и тем обстоятельством, что до V в. до н.э. этот пролив никогда не связывали с пограничными «Геракловыми столбами». Напротив, у семитических народов его попросту называли «проливом»,[60] да и Гесиоду[61] он был известен как «Пролив океана». Часто обсуждавшийся вопрос о том, были ли Канарские острова заселены еще в далекой древности, не решен окончательно и по сей день. Поэтому здесь достаточно будет коснуться его лишь вкратце. Согласно исследованиям Верно,[62] коренными жителями островов были в основном гуанчи кроманьонской расы.[63] Но еще до гуанчей там, видимо, обитал малорослый и темнокожий народ. После них в древности туда переселились представители другой расы, вероятно семитической. Возможно, это были финикияне или карфагеняне. Почему же эти острова и их жители на протяжении более 1000 лет, до XIV в., были совсем забыты? Вероятно, это произошло потому, что гуанчи перестали заниматься мореплаванием. Саппер, очевидно, прав, утверждая, что «древнейшие жители Канарских островов, несомненно, приплыли на кораблях с Африканского материка. Но так как побережье не благоприятствовало судоходству, а территория островов удовлетворяла все потребности жителей, то они, не испытывая крайней необходимости во внешних сношениях, забыли мореходное искусство».[64]


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[452]

[…]

К гл. 6 (изготовление пурпура и знакомство с островом Ферро)

Квиринг признал тот факт, что «пурпурные краски в древности изготовляли не только из пурпурной улитки, поскольку последняя придает тканям лиловатый, а не красный оттенок».[65] Среди различных видов сырья называли некий камень «укну». Раньше полагали, что это был либо рубин, либо ляпис-лазурь. Квиринг недавно доказал, что «укну» мог быть только реальгаром.[66] Этот полудрагоценный камень довольно часто встречается в Передней Азии. Он добывался в Ассирии, главным образом в простирающихся вдоль внутриматериковой границы горах Бикини (Эльвенд). До настоящего времени реальгар пользуется большим спросом на главном рынке в Хомдане. Сандараха, или, как его называет Плиний, камень из драконовой крови, несомненно, был реальгаром. Это тем более вероятно, что «драконова кровь» с Канарских островов, то есть смола драконова дерева, и произрастающая там орселла также охотно использовались финикиянами, посещавшими эти острова для производства пурпурных красок.

Когда были открыты древними острова Ферро и Пальма, теперь установить нельзя. В конце древнего времени западные острова Канарской группы, несомненно, были уже известны. Это вытекает из того, что меридиан Ферро, который еще в XIX в. считался нулевым, видимо, был впервые упомянут Марином Тирским и заимствован у него Птолемеем. Благодаря последнему он и получил повсеместное признание.

Так следует понимать указание Риттера на то, что меридиан острова Ферро «финикийского происхождения».[67]


Глава 7. Колей — первый греческий мореплаватель в океане

(около 860 г. до н.э.)

…После этого корабль, принадлежавший самосцу Колею, на пути в Египет занесен был на этот самый остров Платею[1] [севернее Кирены]… затем они снялись с острова и пустились в море по направлению к Египту, но восточным ветром были отнесены в сторону; ветер не унимался, так что они прошли Геракловы Столбы и прибыли по указанию божества в Тартес. В то время этот торговый пункт был еще не тронут никем, благодаря чему самосцы по возвращении назад извлекли такую прибыль из продажи товаров, как никто из эллинов, насколько мы знаем, за исключением, правда, Сострата, Лаодамантова сына, из Эгины. С этим последним не может поспорить никто. Десятину своей прибыли в сумме шести талантов самосцы употребили на медную чашу, похожую на аргивскую; кругом она была украшена выдающимися над краями головами грифов. Чаша пожертвована в храм Геры, а подставкой ей служили три коленопреклоненных колосса из меди в семь локтей вышиною.[2]

* * *

Есть в Олимпии так называемая сокровищница сикионян, дар Мирона, бывшего тираном в Сикионе. Мирон выстроил ее, одержав победу в состязании колесниц в 33-ю олимпиаду…[3] но тартессийская ли это медь, как говорят элейцы, — этого я не знаю. Говорят, что Тартесом называется река в области Иберии, [74] вливающаяся в море двумя устьями. Посреди, между устьями реки, лежит город, одноименный с рекою.[4]

* * *

Мидакрит первый привез олово с Касситерид.[5]

* * *

При изучении древности в течение многих веков (и часто до наших дней) считалось, что географические познания древних эллинов эпохи Гомера не простирались на западе дальше острова Корфу или в крайнем случае Сицилии. Такое представление, само по себе мало вероятное, в настоящее время можно с полной уверенностью назвать предрассудком. Благодаря исследованиям, посвященным доисторическим временам, с такими неверными представлениями совсем покончено. Теперь доказано, что уже в микенскую эпоху (1650—1200 гг. до н.э.),[6] то есть на протяжении многих столетий до Гомера, эллины не только установили «прочные» культурные и торговые связи с Сицилией,[7] но и поддерживали сношения с западной Италией[8] и Сардинией.[9] Более того, влияние микенской культуры можно проследить вплоть до современной Португалии.[10] Возможно, однако, что в древнейшие века сами эллины еще не плавали в западной части Средиземного моря, иначе географические представления Гомера об этом районе и прилегающих к нему водах Атлантики не были бы искажены фантазией. Греки, очевидно, долгое время вели торговлю с названными странами при посредничестве критян или финикиян. Положение изменилось лишь после одного примечательного события, случившегося в VII в. до н.э.

Длительные восточные штормовые ветры вынесли корабль Колея, судовладельца с острова Самос, через Гибралтарский пролив в океан. Так Колей первым из греков оказался в открытом океане. Благодаря этой случайности он стал инициатором важнейших торговых сношений эллинов с изобиловавшим [75] металлами Тартесом. До этого греки вели с ним торговлю через Гадес, пользуясь посредничеством финикиян. Раньше иногда высказывались сомнения в том, был ли Тартес городом.[11] Это, однако, неопровержимо доказывается обозначением πόλις, [город, государство. — Ред.], которое в применении к данному месту[12] встречается у Геродота, Эфора, Страбона и Павсания. Но главным образом это доказано весьма авторитетным описанием очевидца и путешественника в Тартес. Ибо в этом описании, послужившем основанием для стихотворного произведения Авиена «Морские берега», определенно упоминаются даже стены (moenia) города.[13] Долго Тартес ошибочно считали финикийской колонией, так как его часто путали и даже отождествляли с городом Гадесом. В действительности Тартес первоначально мог быть этрусской колонией, как недавно утверждал Шультен;[14] Филипп присоединяется к этому мнению:[15]

«Вполне возможно, что покорители морей турша[16] и властители Тирренского моря, пираты Гомера, заняли побережье восточной Испании и Андалузии».

Во всяком случае, до VI в. до н.э. Тартес был самым богатым торговым городом Европы, «воплощением богатства металлами».[17] В этом качестве он был центром Средиземноморья по добыче руд и по торговле металлами. Сам чрезвычайно богатый серебром, медью, свинцом, которые в больших количествах добывались в горах Сьерра-Морена, Тартес, кроме того, вместе со своим безыменным предшественником на протяжении почти 1500 лет был главным посредником при вывозе олова из Британии и при изготовлении бронзы для всех стран Средиземноморья.[18] При этом в дофиникийские времена, то есть до 1400 г. до н.э., единственными торговыми посредниками были критяне. Исторический Тартес был основан, согласно Шультену, около 1150 г. до н.э., после неудачного нападения этрусков и союзных им морских [76] народов на Египет. Это большое поражение этруски, жители Сардинии, и сицилийцы потерпели в 1221 г. до н.э. у города Просописа, возле западного устья Нила.[19]

Если считать, что этруски затем повернули на запад и между 1200 и 1150 гг. основали Тартес, то это точно согласуется с основанием в XII в. до н.э. финикийского города Гадес (Кадис). Поразительное богатство Тартеса отражено не только в рассказе Платона[20] об Атлантиде, но, возможно, и в нарисованной Гомером радостной картине страны изобилия феакийцев на западной окраине населенного мира.[21]

Можно предположить, что финикияне, лучшие мореплаватели своего времени, оказывали этому порту особое предпочтение. Полные ужасов легенды гомеровской «Одиссеи» о кораблекрушениях и других несчастьях, подстерегающих мореплавателей в западной части Средиземного моря, свидетельствуют лишь о том, с каким коварством хитрые финикийские купцы всеми средствами стремились отпугнуть любых нежелательных конкурентов-чужестранцев от своей особенно прибыльной торговли пиренейским металлом.

Тартес находился на острове, в устье реки Гвадалквивир, которая прежде впадала в море несколькими рукавами. Точное местоположение города еще не установлено. Повторные раскопки Шультена указывают, правда что искомое место было где-то поблизости, но оно еще не найдено. Шультен и его сотрудники, особенно Йессен, считают, что город мог находиться на северном берегу теперешнего Гвадалквивира, напротив Сан-Лукара — порта отплытия Магеллана.

Этому противоречат приведенные недавно достойные внимания доводы в пользу того, что старая гавань была расположена южнее теперешней реки. Ибо, согласно исследованиям одного испанского геолога,[22] место в Марисмасе,[23] указанное Шультеном, в то время еще не было доступно для заселения и, возможно, даже находилось под водой. Неоднократно высказывалась [77] мысль,[24] также достойная внимания, что Таршиш (эллинское — Тартес) было названием страны, где находился знаменитый город. Это предположение тем основательнее, что в трудах Стефана Византийского речь идет о городах в государстве.[25] В этом случае самый город мог носить другое название. Ведь главная река этого государства, современный Гвадалквивир, называвшаяся в древности Бетисом, часто обозначалась как «Тартес», а в Перипле Авиена упоминается только под таким названием. Подобно этому и главный торговый город страны мог у других народов получить название повсюду знаменитого государства Тартес, в то время как местные жители называли его по-другому. Мартин считает, что местное название города было Карпия.[26] Мейер отождествляет его с Астой.[27] Астой, или Эстой, в старину называли город, известный в римскую эпоху как Hasta regia, а в настоящее время как Херес-де-ла-Фронтера. Это место прославилось после победы, одержанной здесь арабами над вестготами в июле 711 г. Теперь оно расположено на расстоянии 3,5 км от ближайшей реки Гуадалете. Впрочем, еще в римскую эпоху это место находилось у границы приливной зоны Гвадалквивира, как подтверждает Плиний, согласно которому оно лежит «inter aestuaria Baetis» [«в устье реки Бетис». — Ред.].[28] В самом деле, Мартин и Мейер утверждают, будто большой торговый город тартесцев находился на месте теперешнего Хереса. Йессен возражает против этого утверждения, исходя из географических соображений.[29] В остальном он считает, что новую догадку Мартина и Мейера «следует приветствовать и она достойна внимания». Шультен тоже заявил, что будет рад, если древний Тартес окажется городом Астой. Недавно на этом месте начались раскопки. Шультен совершенно прав, говоря, что не так важно, где будет найден Тартес, «главное, чтобы его нашли».[30] Испанские исследователи также поддерживают новое предположение Мартина и Мейера, что Тартес находился в так называемой Меса-де-Аста, то есть у Хереса[31] (ср. стр. 82). [78]

Новое толкование тем более достойно внимания, что Страбон в одном месте подтверждает,[32] будто в древности существовал эстуарий (άνάχυσις, то есть место, заполненное водой) от моря вверх до Асты, предположительно совпадающий с руслом теперешнего Альбадалехоса, рукава Гвадалквивира. Еще Мюлленгоф высказывал предположение,[33] что река Гуадалете была прежде рукавом в устье Гвадалквивира, тем более что Птолемей упоминает об эстуарии Асты.[34] В этой связи особенно примечательно, что недавно именно в Гуадалете, в 20 км выше устья, был найден греческий шлем VII в. до н.э. Согласно Шультену,[35] эту находку следует расценивать как «вещественное доказательство» плаваний древних эллинов в Тартес.

Еще одно замечание по поводу новой гипотезы об Асте. Нетрудно понять, почему древние эллины всегда упоминали только Тартес и, возможно, переносили иногда название страны на город. Римляне переделали название Аста на более им близкое Hasta, и под этим именем город упоминается у всех латинских авторов.[36] Между тем грек Страбон называет его правильнее Астой. Древние эллины тоже могли спутать название Аста со своим ἄστυ (асти) и поэтому постарались найти или изобрести новое имя для гавани. Для этого им могло послужить название самой страны, которое они переделали из семитского Таршиш, часто упоминавшегося в Ветхом завете. Если принять это предположение, то становится понятным, почему после 530 г. до н.э. ни единым словом не упоминается о Тартесе и сообщается только о городе Гадесе. По предположению Шультена, карфагеняне захватили Тартес и разрушили его до основания.

В первом издании своего труда автор также рассматривал это предположение как доказанное. Но он допускает, что многое говорит в пользу гипотезы Мейера, согласно которой древний торговый город не был разрушен, а лишь все больше оттеснялся Гадесом, пока окончательно не потерял свою мощь и значение. В более поздний период древности широко распространилось мнение, что Гадес и Тартес идентичны. Это легко понять, ведь вся страна тоже называлась Тартесом (Тартессис), что определенно доказано.[37] [79]

Согласно другим новым толкованиям вопроса о Тартесе, которые, однако, представляются малоубедительными, древняя торговая метрополия находилась возле Севильи[38] или возле Уэльвы,[39] которая теперь используется как порт для экспорта металла из района Рио-Тинто. К северо-западу от этого порта и теперь еще есть небольшой населенный пункт, носящий название Тарсис.

Герман выдвинул единственное в своем роде предположение, утверждая даже, будто Тартес находился у временного озера Шотт-Джерид за Тунисом. Однако эта странная идея,[40] которой он настойчиво придерживается, никем больше не разделяется. Прежде всего Герман упускает из виду данные исследований доисторического периода, неопровержимо доказывающие, какое исключительное значение имела юго-западная часть Испании и весь район Гвадалквивира для культуры Средиземноморья уже во второй половине III тысячелетия до н.э. Несомненно, что Тартес мог находиться только в устье Гвадалквивира, тем более что сам Гвадалквивир (Бетис древних) неоднократно фигурировал под названием реки Тартес.[41]

Те места, о которых эллины раньше знали лишь по искаженным и расцвеченным вымыслами сообщениям финикийских моряков, они благодаря путешествию Колея увидели собственными глазами и оценили сами. Из своей непредвиденной счастливой поездки Колей якобы привез 30 ц. серебра, которое на юге Испании ценилось невысоко.[42] Десятая часть его торговой прибыли составляла 6 талантов. Первым греком, привезшим британское олово, Плиний в приведенном отрывке называет неизвестного Мидакрита. По предположению Мюлленгофа,[43] Плиний переделал имя Мидакрит из Melikartes-Melkart, и приведенная цитата означает лишь, что финикияне первые привезли олово. Это предположение смело, но не лишено вероятности. Выдвинутое недавно английским исследователем[44] положение, что, возможно, «какой-то греческий путешественник Мидакритий в поисках олова до 500 г. до н.э. достиг Британии или Корнуэлла», автор считает [80] ошибочным. Такое предположение ничем не обосновано. Более убедительна догадка Шультена, что Мидакрит (кстати, он мог зваться только Мидокрит), «возможно, было именем фокейского моряка, который первый привез олово из Тартеса».[45] Впрочем, эта проблема для нашего исследования не имеет значения.

Несущественны также возражения против описания путешествия Колея, сделанного Геродотом. Они сводятся к тому, что моряк, отправившийся в Египет и попавший в шторм в восточной части Средиземного моря, возле острова Платея, близ Кирены, якобы не мог быть отнесен бурей в океан. С этим, несомненно, можно согласиться, но было бы неправильно пытаться рассчитать, куда именно мог быть отнесен Колей, и делать отсюда вывод, что там-то и находился Тартес. Именно такая попытка была недавно сделана Германом.[46] Нетрудно догадаться, как появляются подобные версии исторических сообщений: либо это толкование географического открытия возникло в последующие столетия, либо сам Колей привел такое объяснение, чтобы скрыть преднамеренный характер своего путешествия. Побудительные мотивы, по существу, никакого значения не имеют. Важен лишь самый факт путешествия.

Вполне можно допустить, что Колей с самого начала поставил перед собой цель попасть в Тартес. Это подтверждается приведенными недавно убедительными доказательствами, что Колей был не первым греком, достигшим Тартеса, а лишь первым из тех, имена которых стали нам известны. Испанец Гарсия Беллидо в своем весьма основательном исследовании, опирающемся на археологические данные, довольно убедительно доказал, что греки еще задолго до Колея установили связь с испанским «раем металлов». Этот исследователь приходит к достойному внимания выводу.

«Установлено с неопровержимой ясностью, что греки поддерживали торговые связи с далекими западными странами по крайней мере с первой половины VIII в. до н.э.».[47]

Мейер в своем весьма обоснованном и глубоком исследовании этого вопроса присоединяется к точке зрения испанского ученого и заявляет по поводу плавания Колея: «По нашему мнению, это было лишь одно, возможно наиболее успешное, из многочисленных плаваний в Тартес в течение VII в., в которых участвовали фокейцы, родосцы, халкидяне, самосцы и другие греки».[48]

Колея могли представить Геродоту как первооткрывателя Тартеса для греческого мира из местного самосского патриотизма. Возможно также, что Колею легенда приписала подвиги, совершенные несколькими греческими мореходами. Здесь дело могло обстоять так же, как при путешествиях [81] в IX в. н.э. в страну Биарму, где также первооткрывателем был представлен только один человек, норманн Отер, хотя он прибыл туда по давно открытым морским путям (см. гл. 93).

После путешествия Колея в Тартес греки установили довольно оживленную морскую торговлю с этим городом, продолжавшуюся 120 лет. Греков в городе принимали весьма приветливо, и долголетний царь Тартеса, Арганфоний, правивший якобы 80 лет (около 630—550 гг. до н.э.) и достигшие 120-летнего возраста, богато одаривал греческих купцов,[49] стараясь, чтобы они почаще гостили г. Тартесе. Найденный недавно в районе устья Гвадалквивира греческий шлем, изготовление которого датируется примерно 625 г. до н.э., относится, возможно, уже к началу царствования Арганфония.[50] В торговых связях этот правитель отдавал предпочтение эллинам перед финикиянами, уже в то время опасаясь захватнического нападения карфагенян и надеясь на военную поддержку эллинов. Вскоре после смерти Арганфония такая война действительно разразилась вслед за уничтожением фокейского владычества на море карфагенянами и этрусками в морском сражении при Алалие (около 537 г. до н.э.). Это положило конец плаваниям эллинов в Тартес, и вскоре южная часть Испании и Тартес стали добычей победителей-карфагенян. О захвате в то время города Гадеса карфагенянами упоминает Юстин.[51] Его более крупный сосед Тартес вряд ли избежал подобной участи, хотя ни в одном источнике об этом ничего не сообщается. Использованный Авиеном перипл, относящийся к той же эпохе, ясно указывает, что первое время Тартес еще продолжал свое существование. Вскоре, однако, по предположению Шультена, карфагеняне разрушили его до основания.

Важнейшей основой торговых связей эллинов с Тартесом было его богатство металлами, и особенно возможность получить там пользовавшуюся большим спросом бронзу, и установить связь со Страной олова (Британией) (см. гл. 13), минуя торговое посредничество финикиян.

Дата путешествия Колея до нас не дошла, но ее можно примерно высчитать. В XIX в. полагали, что Колей прибыл в Тартес около 640 г. до н.э.; Лелевель указывает 639 г.,[52] а Вивиен де Сен-Мартен — 642 или 641 г.[53] Однако уже во время 33-й олимпиады (648—645 гг. до н.э.) Мирон преподнес для сикионской сокровищницы ценные дары из «тартесской руды», то есть из бронзы (см. текст Павсания). Отсюда следует вывод, к которому пришел [82] Шультен,[54] что греки уже в те времена установили непосредственную связь с Тартесом, освободившись от удорожавшего товары торгового посредничества финикиян. Самой вероятной датой плавания Колея поэтому следует считать примерно 600 г. до н.э. С этого времени греки в течение V—IV вв. поддерживали выгодные дружественные торговые сношения с Тартесом, который восхвалялся библией, как богатый город Таршиш. После захвата Тира Навуходоносором (586 г.) греки в основном освободились также от финикийского соперничества и в течение полувека были почти монополистами в области торговли, пока карфагенская держава не преградила им доступ в богатые металлами иберийские страны. Лишь легендарная память об исчезнувшем с лица земли великолепии этих стран и об окружающих их морях, «переставших быть судоходными», сохранилась, очевидно, в прекрасном мифе Платона об Атлантиде.[55]

Дополнения

После завершения корректуры этой главы появилась новая, очень важная статья Йессена,[56] посвященная вопросу о местонахождении Тартеса. В основном она касается того, что новая гипотеза Мартина, Мейера и Немана об Асте неверна, если Тартес действительно находился у старого рукава устья Гвадалквивира. Но это толкование тотчас же становится приемлемым, если предположить, что древние ошибочно принимали Гуадалете за устье Бетиса — Гвадалквивира. Тогда «дело принимает совершенно другой оборот» и «многое говорит в пользу выдвинутого Неманом положения», согласно которому остатки Тартеса следует искать у Меса-де-Аста (или у Хереса).


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[453]

К гл. 7 (сопоставление Тартеса с Атлантидой)

Гипотеза, выдвинутая Шультеном в 1922 г., что Тартес мог быть прообразом для Атлантиды Платона, как стало известно автору, высказана испанцем Франсиско Фернаядес-и-Гонсалес еще в 1891 г.[57]

В защиту своего положения Шультен в 1939 г. привел 21 весьма веское доказательство,[58] число которых автор этих строк может увеличить еще на два убедительных довода.

К гл. 7, стр. 79 и след., к гл. 13, стр. 118 и след. (самое раннее знакомство с металлами и их использованием)

Когда первое издание I тома этой книги, вышедшее в 1943 г., было переработано для выпуска в свет в 1944 г., Квиринг опубликовал две весьма ценные статьи. К сожалению, автор узнал о них после того, как работа над корректурами была уже закончена.

Эти статьи назывались «Старый бронзовый век»[59] и «Древнейшая история меди».[60]

Если бы автор раньше ознакомился с этими исследованиями, он мог бы обрисовать культурные связи, о которых говорилось в гл. 7 и 13, гораздо более выпукло.

В одном из адресованных автору заключений от 29 июня 1934 г. покойный Вгост, директор Научно-исследовательского института железа в Дюссельдорфе, сообщил по поводу самого древнего использования металла следующие сведения:

«Можно с уверенностью утверждать, что золото было первым металлом, которым научился пользоваться человек. Россыпное золото легко поддается чеканке, ему можно придать нужную форму в холодном состоянии, и его легко ковать. Человек каменного века не мог на основе наблюдений над метеорным железом научиться использовать земное железо… Технолог должен прийти к неопровержимому выводу, что железо было первым металлом, использовавшимся в быту».

В противоположность этому Квиринг считает, что медь повсеместно была древнейшим металлом, которым научился пользоваться человек наряду с отдельными случаями применения метеорного железа.

Английские исследователи также сообщили, что маленькие медные резцы применялись в Египте еще примерно в 5000 г. до н.э.[61] Между тем страны Передней Азии смогли получить их впервые только в начале IV тысячелетия до н.э. из Армении и с Южного Кавказа. [454]

Об этом свидетельствует необычайно высокое содержание мышьяковистых соединений в металле.[62]

Согласно Квирингу, картина использования железа в древнейшие времена по важнейшим странам представляется в следующем виде.

Египет. По мнению Шарффа, египтяне, видимо, установили связи с Малой Азией и Испанией еще около 4000 г. до н.э.[63] Золото и медь использовались уже в додинастическом Египте, в так называемую эпоху Бадари (4500—4200 гг. до н.э.), но подвергались только холодной обработке.[64] Однако в начале IV тысячелетия до н.э. стали уже выплавлять медь из руды. Последнюю раньше завозили с Синайского полуострова и Кипра, а позднее из Испании. Уже примерно в 3900 г. до н.э. возникло «оживленное судоходство в Средиземном море». Один из самых выдающихся исследователей доисторической Испании Шмидт еще в 1907 г. заявил, что испанские металлы, видимо, в глубокой древности вывозились в Египет и другие страны Восточного Средиземноморья.

К 2800 г. до н.э. египетские разведчики металлов должны были появиться не только в Стране золота на Замбези (см. стр. 448 и след.), но и в Испании, где они искали россыпное золото. Это позволило им открыть несколько позднее в реках Тахо, Дуэро, Силь и Миньо первое россыпное олово, которое они вначале приняли за серебро. В это же время были открыты испанские месторождения медной руды в районе Рио-Тинто, возле Калы, Альхустреля и Руи-Гомеса. По «инициативе египтян или критян» началась их разработка.

Первоначально повышение твердости меди достигалось присадкой серебра. Позднее был открыт сплав меди и олова, или бронза. Через довольно продолжительное время нашли самое целесообразное соотношение сплава: 10% олова и 90% меди. Самые древние изделия из несомненно испанской бронзы, в которой содержится еще слишком много олова (около 20%), были найдены в Египте и относятся к эпохе IV династии. Это бронзовый посох из Медума, кольцо из Дашура и бронзовая бритва. Между 2350 и 2100 гг. бронза временно исчезает из Египта. Возможно, это было связано с пиратскими набегами царя Саргона из Аккада, которые привели к расстройству судоходства критян, служивших посредниками при вывозе металла. Только при XI династии, правление которой приходится примерно на XXI в. до н.э., начался главный бронзовый век египетской культуры, что почти тотчас же привело к развитию «интенсивной торговли между Иберией и Востоком».[65] [455] Произошло это примерно в то время, которое Шультен называет «дотартесской эпохой».[66]

Передняя Азия. По знакомству с металлами и их использованием древнейшая эпоха походила здесь на египетскую. В течение более 1000 лет медь наряду с метеорным железом была единственным металлом, который использовался человеком. Медный век продолжался в Месопотамии с 3900 до 2750 г. до н.э. Медь привозилась главным образом с Южного Кавказа и из Армении,[67] причем этот металл уже примерно к 3700 г. использовался как платежное средство. Медь эта отличалась высоким содержанием мышьяковистых соединений. Первая бронза, которая, как и в Египте, содержала слишком большой процент олова, появилась около 2600 г. до н.э., при II династии Ура. Олово и медь привозили из Испании, или Страны олова, известной под названием Анаку. Так же как и в Египте, бронза полностью исчезает между 2350 и 2100 или 2050 гг., когда морские связи с Испанией, очевидно, были прерваны.

Крит. Древнейший «раннеминойский» Крит приобщился к средиземноморской культуре и торговле около 2900 г. до н.э.[68] Не считая перерыва, длившегося 250–300 лет, с XXIV по XXI в., когда Крит был захвачен царем Саргоном, этот остров был самой древней морской державой на Средиземном море и играл важнейшую посредническую роль в морской торговле между Востоком и Западом. Квиринг высказал предположение, что критские разведчики золота проникали даже во внутриматериковые области Европы вплоть до Восточной Германии. Автор пока еще считает эту точку зрения слишком смелой и по меньшей мере не подкрепленной доказательствами.

Испания. Это была единственная страна, где одновременно встречались золотоносные и оловянные россыпи. Разработка месторождений олова на юге страны, в провинции Хаэн, у истоков Гвадалквивира, восходит, вероятно, к IV тысячелетию до н.э. Важнейшие, хотя и не очень богатые месторождения олова на северо-западе страны были открыты впервые около 2750 г. Юго-западная Испания с ее «Предтартесом» и Тартесом была в течение бронзового века европейским центром выплавки бронзы и торговли металлами. После того, как от использования россыпей перешли к разработке руд, месторождения металла вскрывались до глубины 125 м. Главную роль в выплавке бронзы играли переселившиеся из Африки иберийцы и этруски, которые, согласно Шультену, пришли сюда с Востока.[69] Кроме Испании, где месторождения олова были рассеяны по большой территории, залежи этого металла в начале II тысячелетия до н.э. были обнаружены в Британии и в Центральной Франции (см. гл. 13). Несколько позднее были обнаружены чрезвычайно богатые британские месторождения Корнуэлла.[70] Испания сохраняла [456] свое господствующее положение на рынке металлов до тех пор, пока около 537 г. до н.э. ее не захватили карфагеняне. Следует предположить, что в течение всего этого периода поддерживались «оживленные торговые связи между Иберией и Востоком». Посредником в этой торговле с XII в. до н.э. стал Тартес и находившийся поблизости от него Гадес, основанный финикиянами.

Германия. Виттер, о работе которого уже упоминалось ранее (см. гл. 13), предполагает, что добыча и переработка металлов начались в Фогтланде еще в глубокой древности. Думается, что здесь он подпал под влияние национал-социалистской идеологии, которая все культурные достижения человечества приписывала нордической расе. Во всяком случае, Квиринг отмечает что на территории Германии не обнаружено никаких находок металла, относящихся к периоду до 2350 г., а до 2150 г. здесь не было ничего, кроме меди. Бронзовый век на германской территории начался только около 1375 г. Знакомство с металлами пришло, видимо, с Востока. Об этом свидетельствует тот факт, что все древние слова, служившие для обозначения металлических изделий, были заимствованы из кавказских и переднеазиатских языков.[71] Древнейшие находки металлических изделий у Иордансмюле в Судетах обнаружили, что какой-то чужеземный народ, представители которого было низкорослыми мезо- и брахицефалами с выдающимися челюстями, впервые показал здесь знакомство с металлами. «Да и позднее, в бронзовом веке, разведкой полезных ископаемых на территории современной Германии занимались балканские и карпатские горняки, вероятно, по инициативе критян. Об этом свидетельствуют найденные горные инструменты. Этот важнейший вывод сделан новейшими исследователями истории горного дела».

Китай. Хотя современные китайцы вправе гордиться своей древней культурой, не подлежит сомнению, что металлы начали добывать в Китае позже, чем в Средиземноморье и Передней Азии. Медь стали применять в Китае только с III тысячелетия, а бронзу — со II тысячелетия до н.э.

[456]

[…]

К гл. 7 (раскопки около Асты)

В письме из Таррагоны от 30 апреля 1948 г. проф. Шультен сообщил автору, что недавно были произведены раскопки около Асты, в результате которых все же не удалось обнаружить никаких следов древнего Тартеса.


[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[477]

[…]

К гл. 7 (начало)

По мнению Шульца, путь к Британским островам впервые указали птицы своими перелетами.[80]

Гумбольдт как-то очень удачно назвал Тартес «Потоси древнего семитического или финикийского мира».[81]

Два греческих шлема, из которых один был обнаружен возле Уэльвы в 1931 г., а другой — в районе Гуадалете на год позже, по мнению Шультена, являются «вещественными доказательствами того, что греки в VII и VI вв. до н.э. торговали с Тартесом, так как обе находки относятся к этому времени.[82]


Глава 8. Открытие области верхнего Нила египетскими перебежчиками

(около 650 г. до н.э.)

Идя дальше от этого города (Мероэ), мы спустя такое же время, пятьдесят шесть дней, в какое от Элефантины[1] дошли до метрополии эфиопов, приходим к «Перебежчикам». Перебежчики эти называются «Асмах» — египетское слово, по-эллински означающее «стоящие по левую руку царя». Это были египетские военные люди, в числе двухсот сорока тысяч отложившиеся от египтян и перешедшие к эфиопам по следующей причине: при царе Псамметихе они составляли в городе Элефантине гарнизон против эфиопов… Египтяне прослужили было три года в гарнизоне, и никто не сменял их, тогда они обсудили свое положение, по общему решению отложились от Псамметиха и перешли в Эфиопию… Затем они пришли в Эфиопию и передались во власть эфиопскому царю, а тот наградил их так: некоторые из эфиопов были с царем во вражде, он предоставил египтянам изгнать их, а землю заселить самим. С переселением египтян к эфиопам эти последние стали более благодушны, усвоив себе египетские нравы. Итак, Нил известен, сверх своего течения в Египте, на четыре месяца пути, отчасти водного, отчасти по суше; столько именно месяцев получится, если сложить все дни пути от Элефантины до «Перебежчиков».[2]

* * *

Аристокреон упоминает город Толле, лежащий на расстоянии 5 дней пути от Мероэ, и другой — на 12 дней пути дальше, под названием Эзар, населенный египтянами, бежавшими от Псамметиха. Когда он писал, еще 300 человек из них жило там. Напротив, на аравийской стороне, они населяли город Дарон. Однако Бион называет город Эзар — Сапе и считает уже это название признаком того, что здесь живут пришельцы. Их столица Самбобитаи расположена на острове, третья — Синат — в Аравии… Бион, однако, называет еще другие города на островах и указывает, что расстояние от Самбобитаи до Мероэ составляет 20 дней пути.[3] [84]

* * *

В XVI в. до н.э. господство египетских фараонов распространялось на юге страны до «острова Мероэ», области двуречья между Голубым Нилом и Атбарой.[4] После периода могущества Египетской державы с XVI по XIII в. до н.э. начинается заметный упадок, и временами страна оказывалась даже в зависимости от Эфиопии: XXV династия (712—663 гг. до н.э.) была эфиопского происхождения! Около 670 г. до н.э. ассирийцы начали завоевывать Египет, вытесняя эфиопов, войска которых временами доходили даже до Нижнего Египта, и отражая их повторные попытки вторжения. Однако в 663 г. большая часть ассирийских войск была выведена из Египта для усмирения волнений в собственной стране. Этим воспользовался Псамметих — номарх города Саиса, чтобы поднять восстание против чужестранного господства. Завоевав свободу для Египта, Псамметих стал фараоном.

Псамметих I (663—609 гг. до н.э.) был энергичным и деятельным властелином, но своим покровительством иноземным, особенно греческим, наемникам вызвал недовольство египетской военной касты.[5] Пограничные войска, расположенные в Элефантине, численностью якобы в 240 тыс. человек, восстали, покинули страну и отправились вверх по течению Нила в Судан, где и обосновались, смешавшись с местным населением. Египетские воины перенесли туда культуру и обычаи своей страны, чем способствовали проявившемуся позднее стремлению Египта распространить свое влияние на Эфиопию и юг Красного моря.

Вопрос о месте обитания и деятельности переселенцев остается спорным и вряд ли может быть точно разрешен. По предположению Маннерта,[6] переселенцы, двигаясь вверх по Голубому Нилу, достигли Эфиопии и, возможно, даже стали основателями царства аксумитов.[7] Этот взгляд был поддержан рядом других ученых XIX в., и среди них осторожным Кипертом.[8] Однако Дильман, особенно основательно изучавший возникновение царства аксумитов, исключает такую возможность. Он считает, что эти наемники не ушли далеко от острова Мероэ и поселились где-то между Голубым Нилом и Атбарой.[9] Во всяком случае, подчеркивает Дильман, «об Эфиопии не может быть и речи».[10] [85]

Переселенцев назвали «себритаями» (перебежчиками). Их столица Самбобитаи, расположенная на расстоянии 20 дней пути за Мероэ, названа якобы именем перебежчиков и, возможно, даже ими основана. Однако географические названия неясны, а указания Плиния представляются несколько путаными. Особенно трудно поверить его сообщению, что некоторые из этих поселений находились на аравийской земле.[11] Рассматривая сообщения Плиния, часто неясные и противоречивые, следует помнить слова исследователя Урлихса, специально занимавшегося изучением текстов этого древнего писателя[12]:

«Для успеха его труда ему не хватало двух необходимых качеств: основательного знания предмета и острой критичности. Он прежде всего смотрел, что сказано по данному поводу в книгах, и часто этим ограничивался».

Если в источнике говорится, что столица себритаев находилась на острове, это еще не дает ни малейшего основания думать, что то был настоящий остров, который когда-то надеялись найти на озере Тана в Эфиопии. В древности едва ли проводили различие между островом и полуостровом. Мероэ тоже считался «островом», хотя речь шла о похожем на полуостров участке суши между двумя реками. Несомненно, можно допустить, как и предполагает Дильман, что «остров», на котором была расположена столица Самбобитаи, в действительности представляет собой участок суши между двумя реками — Атбарой и Голубым Нилом.


Глава 9. Плавание финикиян вокруг Африки по поручению фараона Нехо

(около 596—594 гг. до н.э.)

…Ливия,[1] оказывается, кругом омываема водою, за исключением той части, где она граничит с Азией; первый доказал это, насколько мы знаем, египетский царь Нехо. Приостановивши прорытие канала из Нила в Аравийский залив,[2] он отправил финикиян на судах в море с приказанием плыть обратно через Геракловы столбы, пока не войдут в северное море [Средиземное море] и не прибудут в Египет. Финикияне отплыли из Эритрейского моря и вошли в южное море.[3] При наступлении осени они приставали к берегу и, в каком бы месте Ливии ни высаживались, засевали землю и дожидались жатвы; по уборке хлеба плыли дальше. Так прошло в плавании два года, и только на третий год они обогнули Геракловы столбы и возвратились в Египет. Рассказывали также, чему я не верю, а другой кто-нибудь, может быть, и поверит, что во время плавания кругом Ливии финикияне имели солнце с правой стороны.[4]

* * *

Упомянувши о тех, которые считаются объехавшими кругом Ливию, он [Посидоний] говорит, что, по мнению Геродота, некоторые лица посланы были Дарием[5] совершить это плавание.[6]

* * *

Некоторые утверждают, будто место обитания эфиопов простирается оттуда [западное побережье Ливии] вплоть до Египта. Это море, следовательно, соединяется [с другими?], и Ливия является полуостровом.[7] [87]

* * *

Рассказ Геродота о первом плавании вокруг Африки, совершенном якобы финикийскими моряками по поручению египетского фараона Нехо (609—595 гг. до н.э.), чаще вызывал сомнение, чем доверие, и не только в древности, но даже и в наше время. Примечательно, что древние считали убедительным доказательством легендарности рассказа именно ту часть, которую теперь следует рассматривать как веский аргумент в пользу исторической подлинности. Имеется в виду сообщение о том, что путешественники, плывшие на запад, видели солнце справа, то есть на севере. Это сообщение с достоверностью доказывает, чего не могут отрицать даже наиболее скептически настроенные современные критики, что финикияне в своем плавании зашли далеко на юг. Но именно это бесспорно правильное наблюдение достигших южного полушария мореходов дало повод самому Геродоту и всем прочим античным авторам подвергнуть сомнению весь рассказ. Более того, они игнорировали это сообщение как заведомо ложное, ибо видеть солнце на северной части неба казалось невероятным.

Новейшие исследователи, разумеется, ничего не могут возразить против этой части рассказа. Все же они, как, например, Лелевель,[8] Вивиен де Сен-Мартен,[9] Бергер[10] и Зиглин,[11] не склонны верить сообщению Геродота. Объясняется это тем, что он ни словом не обмолвился о таких характерных особенностях африканской природы, как тропическая растительность, большие реки, смена времен года. С другой стороны, казалось неправдоподобным, что финикиянам с первого раза удался такой мореходный подвиг, для осуществления которого искусным морякам средневековья начиная с 1291 г понадобилось круглым счетом 200 лет.

Несмотря на это, Гумбольдт, например, считает рассказ Геродота «довольно правдоподобным».[12] То же мнение высказывают Херен, подчеркивающий «убедительные внутренние причины» достоверности этого сообщения,[13] Риттер,[14] Шпренгель, Катремер и многие другие, а также Мюллер в основательном специальном исследовании.[15] По сравнению с мнением этих авторитетов возражения скептиков, разумеется, кажутся не слишком вескими. Неоднократно повторявшийся аргумент, что даже в древности эта история «редко упоминалась и принималась во внимание»,[16] больше того, считалась [88] неправдоподобной, основывается на недоразумении. Ведь главной причиной, вызвавшей недоверие древних, было утверждение о солнце, стоявшем на северном небе, то есть безусловно правильное наблюдение. Недоверию способствовало также высказанное позже и основанное на древних ошибочных теоретических умозаключениях представление Птолемея, будто Индийский океан — внутреннее море, не связанное с Атлантикой. Именно из-за Птолемея это неправильное предположение стало типичным заблуждением, хотя такой надежный труд, как «Перипл Эритрейского моря», уже раньше категорически подчеркивал связь обоих океанов на юге Африки[17] (см. гл. 55).

Возражения, выдвигаемые в настоящее время, также неубедительны. В своем докладе Немецкому археологическому обществу в Берлине 2 ноября 1909 г. Зиглин привел как доказательство недостоверности рассказа Геродота то, что последний не упоминает о тропической растительности, больших реках и т.д. На это Шухгардт возразил ему, что такой argumentum ex silenito [аргумент, основанный на умолчании. — Ред.] нельзя считать достаточным основанием для отклонения версии Геродота. Автор подчеркнул это возражение Шухгардта в своем новейшем исследовании.[18] Он поставил также вопрос о том, что поскольку Геродот в своем труде нигде не упоминает Массалию и Рим, то не следует ли отсюда заключить, что этих городов тогда (то есть в 450 г. до н.э.) еще не было. К тому же Геродот, естественно, мог записать лишь то, о чем ему спустя 150 лет рассказывали в Египте как о свершившемся событии.

В 1903 г. шведский исследователь Шверин в специальной работе пришел к заключению, что против рассказа Геродота нельзя выдвинуть каких-либо возражений.[19] Впрочем, Руге во время обсуждения этого труда привел возражение, которое заслуживает внимания.[20] По мнению Руге, невероятно, чтобы мореплаватели осенью сеяли зерно, а на следующую весну снимали урожай, как это описывает Геродот. Если это было возможно, то почему же к такому средству не прибегали другие путешественники. Между тем ни о чем подобном никогда больше не сообщалось.[21] Прав ли Руге в своем сомнении, автор судить не берется. Оно не представляется основательным, ибо то, что рассказывал Геродот о событии спустя 150 лет после его свершения весьма вероятно, было приукрашено легендарными вымыслами. Но правдивость всего рассказа в целом вряд ли этим умаляется.

Другие соображения говорят за его достоверность. Нельзя, разумеется, отрицать, что финикияне видели солнце на севере. Как уже отмечалось выше (гл. 1), в Красное море корабли всегда выходили в июне — июле. Мыс Гвардафуй можно было обогнуть лишь при северо-восточном муссоне, который [89] начинается не раньше октября. Поэтому мореплаватели должны были пережидать зимние месяцы на тропическом побережье Восточной Африки. Итак, раньше следующей весны они не могли увидеть солнце «справа». Такое наблюдение едва ли можно было сделать, например, севернее устья Замбези; скорее всего, мореплаватели зашли дальше на юг. Но если они уже оказались в этих водах, то вряд ли могли вернуться в Египет тем же путем. Ведь не зная особенностей местных течений, моряки не смогли бы на обратном пути преодолеть сильное течение Мозамбикского пролива. По навигационным условиям проще было вернуться в Египет через Гибралтарский пролив, чем через Красное море! Следовательно, предположение Бергера,[22] будто финикийские мореплаватели хотя и заплыли далеко на юг, но вернулись тем же путем, следует признать маловероятным. Само по себе плавание на расстояние более 25 тыс. км нельзя считать невозможным, если учесть, что суда неизменно держались вблизи берега. Первые мореходы, плававшие в Индию и обратно, огибая в непосредственной близости от берега всю огромную дугу Аравийского залива, проходили в общей сложности не меньшее расстояние. И если вспомнить, какие огромные расстояния часто преодолевали малайцы в Тихом океане на самых примитивных судах, то не приходится сомневаться в возможности плавания вокруг Африки, тем более что речь идет о благоприятных для судоходства спокойных морях.

Сведения, сообщенные Геродотом об Африке, всегда считались вполне надежными. И даже те сообщения, которые раньше представлялись совсем неправдоподобными, позднее оказывались в общем правильными и достойными доверия. Нет основания делать исключение для сообщения об экспедиции фараона Нехо. В рассказе Геродота нет ничего неправдоподобного и тем более невозможного, но и правильность его нельзя с уверенностью доказать. Случайные сведения, которые могли бы служить доказательством, не подтвердились. Во Франции в 1908 г. утверждали, будто найдены египетские источники, повторявшие рассказ Геродота.[23] Однако позднее было доказано,[24] что эти мнимые свидетельства оказались современной подделкой. Не подтвердилось также и сообщение, будто возле Кейптауна найдены остатки финикийского корабля.[25] Непостижимые исторические домыслы в остальном высокозаслуженного ученого, утверждавшего, будто плавание вокруг Африки было столь обычным делом для древнегреческих и финикийских мореплавателей, что это даже «хорошо было известно творцу Одиссеи»,[26] не заслуживают даже критического обсуждения. Но не менее странной, чем эти преувеличения Дёрпфельда, представляется и недооценка фактов [90] Германом,[27] утверждавшим, будто посланные фараоном Нехо финикияне в своем плавании достигли только Малого Сирта и Туниса. Такое ничтожное достижение, которое в течение столетий неоднократно и значительно превзошли мореплаватели, ходившие в Тартес и Гадес, Геродот определенно не посчитал бы достойным описания. Не говоря уже о том, что в Сиртах нельзя было увидеть солнце на севере! Весьма возможно, что фараон Нехо, как это ему приписывают, приказал совершить плавание вокруг Африки. Херен правильно утверждает:

«У государя, приказавшего строить флот на Средиземном и Красном морях, пытавшегося соединить эти моря каналом и тем самым превратить Африку в остров, вторгшегося в Азию и завоевавшего ее до Евфрата, — разве у него не могла возникнуть мысль отдать приказание определить очертания и величину Африканского материка».[28]

Поэтому рассказ Геродота кажется автору в общем вполне правдоподобным.[29] Тем не менее неоправданное недоверие, с которым к нему раньше часто относились, видимо, обрекало на неудачу любую попытку древних мореходов повторить это путешествие, если не считать нескольких плаваний, прерванных в самом начале (см. гл. 18, 22, 31). Никогда другой корабль древних жителей Средиземноморья не достигал южной оконечности Африки!

Плавание моряков Нехо вокруг Африки могло быть совершено, по мнению Брэстеда,[30] лишь после завоевания Иерусалима Навуходоносором (597 г. до н.э.), то есть не раньше 597—595 гг., а скорее всего в 596—594 гг. до н.э. Так как Нехо умер в 595 г., следует предположить, что он не дожил до возвращения своей экспедиции.


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[456]

[…]

К гл. 9 (плавания вокруг Африки)

Как уже упоминалось выше, Квиринг недавно высказал предположение, что плавания вокруг Африки с востока на запад предпринимались древними египтянами еще при фараоне Тутмосе I, а возможно, даже при Сенусерте.[31] Автор считает это совершенно невероятным. Предположим даже, что уже доказано, будто египтяне проявляли гораздо большую любовь к морю, чем [457] это полагали прежде. Даже в этом случае они не могли все же осуществить такие грандиозные морские экспедиции, какие им приписывает Квиринг. Ведь он склонен допустить, что египтяне плавали чуть ли не поблизости от Южного полярного круга. К тому же экспедиция фараона Нехо потеряла бы всякий смысл, если бы более ранние морские походы доказали, что можно плавать вокруг «Черного материка».


[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[477]

[…]

К гл. 9 (Нехо)

Квиринг выдвинул слишком смелую гипотезу относительно мореходных достижений древних египтян, считая, что они совершали плавания вокруг Африки еще во II тысячелетии до н.э. Возражая ему, Биссинг правильно отмечает: «Тот факт, что Нехо, организуя плавание вокруг Африки, пригласил [478] финикиян, дает нам право отнестись по меньшей мере с недоверием к достижениям египетского морского флота».[32]

Недопустимой в настоящее время ошибкой представляется автору точка зрения английского ученого Томсона, высказанная в его в остальных отношениях хорошей книге по истории географии. Томсон подвергает сомнению историческую правдоподобность всего рассказа Геродота об экспедиции Нехо.[33]


Глава 10. «Аристей» в Западной Сибири

(около VI в. до н.э.)

Исседоны, чванящиеся длинными волосами (собственно гривами). — Эти люди живут вверху, в соседстве с Бореем, многочисленные и очень доблестные воины, богатые конями и стадами овец и быков. — Каждый из них имеет один глаз на прелестном челе; они носят косматые волосы и являются самыми могучими из всех мужей.[1]

* * *

Берегись остроклювых, безгласных псов Зевса, грифов, и одноглазой конной рати аримаспов, которые живут у златоносного Плутонова потока.[2]

* * *

Сын Каистробия Аристей, уроженец Проконнеса,[3] говорил в своей поэме, что по вдохновению Аполлона он прибыл к исседонам, что над исседонами живут одноглазые люди, аримаспы, над аримаспами — стерегущие золото грифы, а еще выше — гипербореи,[4] простирающиеся до моря. За исключением гипербореев, все эти народы, начиная с аримаспов, постоянно воюют с соседями, так что исседоны вытеснены из своей земли аримаспами, исседонами вытеснены скифы, а киммериане, жившие у южного моря,[5] покинули свою страну под натиском скифов… Впоследствии, на седьмом году после этого явился он… в [92] Проконнес, составил здесь ту поэму, которая у эллинов называется Аримасповой, и по составлении ее исчез вторично… Даже он [Аристей] выражался в своей поэме, что не проникал дальше исседонов; о землях, выше лежащих, он говорил по слухам, утверждая, что так передавали ему исседоны.[6]

* * *

…выше Скифов живут исседоны, еще выше этих — аримаспы, за аримаспами находятся Рипейские горы, с которых дует Борей и никогда не сходит снег, а за этими горами живут Гипербореи до другого моря.[7]

* * *

Может быть, что одноглазых киклопов он (Гомер) заимствовал из истории Скифов. Говорят, что таковы (одноглазые) некие аримаспы, о которых впервые заявил Аристей Проконнийский, в т.н. Аримасповой поэме.[8]

* * *

Затем идут Рипейские горы и области, из-за постоянных снегопадов и сходства с перьями получившие название переносные. Эта часть света, отверженная природой и окутанная тьмой, служит лишь образованию льда и холодным обиталищем северовосточного ветра.[9]

* * *

…недалеко от места возникновения Аквилона и так называемой его пещеры, называемой Гекмитрон (то есть «земная дверь» или «земной запор»), обитают уже упомянутые аримаспы, отличающиеся одним глазом по средине лба; они будто бы постоянно воюют из-за рудников с грифами, которых предание представляет в виде крылатых зверей, выкапывающих в подземных шахтах золото, причем и звери с удивительной алчностью берегут золото и аримаспы похищают; об этом писали многие, а особенно знаменитые Геродот и Аристей Проконнесский.[10]

* * *

В Северной Монголии, южнее озера Байкал, в 100 км на север от Улан-Батора (прежняя Урга), столицы страны, и в 10 км к востоку от тракта Кяхта — Урга, в 1924—1925 гг. было [93] вскрыто несколько курганов. В них сделаны необычайно богатые находки, которые будут иметь большое значение для дальнеазиатской и скифско-сибирской археологии, а также для решения проблемы о распространении влияния античной культуры. В настоящее время об этом имеются лишь предварительные краткие сообщения… Еще более неожиданно обнаружение в районе Байкала древних тканей, несомненно происходящих из греческих понтийских колоний. Примечательно, что Байкал был неизвестен грекам даже по названию, а ткани такого же происхождения до сих пор встречались лишь в виде ничтожных обрывков. Особенно хороши изображения скифских всадников в их характерной одежде, весьма живо нарисованы лошади. Трудно представить себе более убедительное доказательство того влияния, которое оказывало прикладное искусство на самые далекие окраинные области скифско-сибирской культуры вплоть до Китая.[11]

* * *

…не стану передавать басни об Абариде, который считается гипербореем и о котором рассказывают, как он носил по всей земле стрелу и при этом ничего не употреблял в пищу.[12]

* * *

С именем легендарного Аристея из Проконнеса связан сохранившийся лишь в отрывках отчет о путешествии, исторической основой которого было раннее соприкосновение греческих купцов с жителями восточных областей Урала.[13]

Аристей — мифическая, хотя, возможно, первоначально и действительно существовавшая личность, которой приписывалось множество чудесных качеств и поступков. Если Аристей вообще существовал, то должен был жить еще до 800 г. до н.э. Геродот рассказывает, что через 340 лет после смерти он будто бы появился вновь.[14] Реальность этой личности не должна нас здесь интересовать. Аристею приписывают составленный в стихах отчет о путешествии (поэма «Аримаспея»). В ней описывается торговля с народами далекого северо-востока. Но поскольку греческие колонии на севере Понта были основаны лишь между VII и V вв. до н.э. (см. гл. 3),[15] а в поэме «Аримаспея» якобы уже упоминается большое вторжение скифов в Малую Азию, то предполагаемый исторический Аристей, конечно, не мог быть автором этой поэмы. Вполне законной является точка зрения Бета, который пишет: [94]

«Так как в этом произведении, известном Геродоту, описывается вторжение киммерийцев в Азию, то эпос, видимо, возник в Азии в VI в. до н.э.».[16]

Неизвестного автора эпоса, поскольку имя его установить невозможно, мы в дальнейшем будем называть Аристеем. Как сообщает Геродот, Аристей в этом утерянном стихотворном произведении рассказывает, будто, пройдя далекий путь от Понта, он достиг племени исседонов, которые сообщили ему ряд географических сведений о еще более далеких странах. Сообщения исседонов явно расцвечены вымыслами, порой весьма страшными. Можно считать доказанными, что эти вымыслы, как не раз уже случалось (ср. рассказы финикиян в «Одиссее», а также гл. 11 и 16), имели целью отпугнуть чужеземных купцов от поездок в области, особенно выгодные для торговли. За исключением этих сказочных сообщений исседонов, поэма «Аримаспея», видимо, не содержит каких-либо неправдоподобных сведений. Несмотря на стихотворную форму и частично легендарный характер, эпос основан на надежных географических и исторических фактах. Насколько известно автору, это положение никогда не оспаривалось. Фосс тоже говорит о «заслуживающем доверия путешествии Аристея из Проконнеса».[17] Во всяком случае, те сообщения Аристея, которые основаны на личных наблюдениях, можно, видимо, считать вполне надежными.

Как сказано у Стефана Византийского,[18] исседоны (или эсседоны) упоминались якобы еще поэтом Алкманом, жившим около 690 г. до н.э. Если это верно, то греческие торговые связи с Уралом должны были получить сильное развитие уже около 700 г. до н.э., что вовсе не так уж неправдоподобно, хотя тогда еще не существовало греческих колоний на северном берегу Понта.[19] С этим предположением хорошо согласуются результаты археологических исследований, которыми установлено, что еще около 1000 г. до н.э. у места впадения Камы в Волгу находился значительный торговый и культурный центр, бывший основой «восточнорусского бронзового века».[20]

Какова была цель путешествия Псевдо-Аристея, можно лишь предполагать. Вероятно, он, по собственному почину или по поручению эллинских купцов из Ольвии, решил лично ознакомиться с прибыльными для торговли областями, как это сделал 200 лет спустя Пифей из Массилии. Хотя вопрос о том, куда привело Аристея его путешествие, спорен, все же, прибегая к некоторым сопоставлениям, эту проблему можно довольно точно разрешить. [95]

Исходной точкой всей дискуссии является вопрос о том, где жили исседоны, к которым прибыл Аристей. Птолемей запутал этот вопрос,[21] указав, что два города — Исседон Серикский и Исседон Скифский — находились примерно в теперешнем Восточном Туркестане. Из этого указания сделали совершенно неверный с точки зрения истории культуры и торговли вывод. Тем не менее таких взглядов придерживались еще в XVIII в., и они до сих пор имеют сторонников. Даже Рихтгофен[22] искал исседонов в Центральной Азии. Томашек[23] принимал исседонов за жителей Тибета, а аримаспов — за гуннские племена. Он видел «подлинную Страну золота» аримаспов в золотоносной области вокруг озера Манасаровар, откуда берут начало реки Брахмапутра и Сатледж. Такое предположение, однако, неосновательно, ибо добываемое в этой области золото всегда вывозили только в Индию и Бактрию и оно никогда не попадало к берегам Понта или в Ольвию, подле устья Днепра. Геродот, видимо, имеет в виду «истоки Цангио» в своем странном рассказе о «добывающих золото муравьях»,[24] под которыми, вероятно, следует подразумевать центральноазиатского сурка, носящего название бобак.[25] Сведения об этом проникли позднее даже в фантастические рассказы арабов («Книга чудес»). Однако область «стерегущих золото грифов» и их соседей аримаспов, видимо, находилась значительно севернее.

Ошибку Птолемея весьма удовлетворительно объяснил Герман[26] в своем новейшем исследовании. Герман также хорошо разъяснил и все остальные вопросы. Поэтому теперь уже нет места для сомнений, тем более, что археологические исследования полностью подтвердили выводы Германа. Предположение, что Ольвия, самая отдаленная от Азии колония на побережье Черного моря, могла установить торговые связи с Туркестаном с точки зрения географии торговых путей попросту нелепо. Тем более невероятно, чтобы такая связь осуществлялась по путям, указанным Мейером, — через Урал, Алтай, Джунгарские Ворота и Тянь-Шань вплоть до Таримской впадины.[27] О локализации исседонов в Туркестане или тем более в Тибете отныне вообще [96] не может быть речи. Возражая против этой прежде столь популярной гипотезы, Герман отмечает, что она толкует Геродота с позиций Птолемея и, кроме того, ищет исседонов и аримаспов в той местности, которая была «открыта для греческого мира» лишь около 100 г. до н.э. Следовательно, за 600-700 лет до этого она не могла быть целью весьма оживленных греко-скифских торговых сношений. Герман пишет об этой гипотезе: «Для разрешения вопроса о подлинном месте обитания исседонов она не имеет никакой ценности».

Уже Гумбольдт настолько освободился от влияния Птолемея, что перенес посещаемую аримаспами Страну золота, где якобы обитали стерегущие этот металл грифы, на Алтай, в самые богатые металлическими рудами горы мира.[28] Нейман согласился с этим толкованием,[29] однако допускал, что вместо Алтая можно предположить Урал. Одновременно Мюллер[30] со всей решительностью заявил, что эпос «Аримаспея» якобы «содержит сведения и слухи о северных народах». Бек тоже высказал мнение, что здесь речь идет об Алтае и золотоносной области верхнего Енисея.[31] Что же касается исседонов, выступавших, по Аристею, в качестве посредников в торговле золотом, то уже Мюллер[32] считал их жителями Урала. Эта гипотеза в настоящее время получила столь веские подтверждения, что у Германа были все основания говорить об «окончательном» решении проблемы исседонов.[33]

Что Аристей в своем путешествии от Понта направился не на восток, а далеко на северо-восток, доказывает упоминание Геродотом[34] национального напитка казанских татар, называемого у них «аши». Геродот несколько на греческий лад называет этот напиток ἄσχυ («асхи») и точно его описывает.[35] Еще убедительней представляется лингвистический вывод Мюллера, вполне одобренный Германом. Мюллер считает, что слово «исседоны» лежит в основе названия древнего государства Иссетии и сохраняется поныне в названии [вклейка]

Неведомые земли. Том 1

Рис. 2. Из находок в Ноин-Уле (материалы экспедиции П.К. Козлова).

Греческая вышивка шерстью, изображающая скифских всадников

[97] уральской реки Исеть (бассейн Оби).[36] Согласно Мюллеру, кочующие исседоны в основном обитали в Западной Сибири, у самого Урала. С таким решением вопроса прекрасно согласуется описание маршрута путешествия Псевдо-Аристея. Ведь Геродот сообщает, что путь сначала пролегал по бескрайним равнинам до места жительства аргиппеев, обитавших «у подножья высоких гор», а по другую сторону этих гор на востоке жили исседоны, которых якобы достиг Аристей. Торговые пути к высоким горам (которые могли быть только Уралом), как сообщает Геродот, были «общеизвестны» (πολλὴ περιΦανειη)[37] скифским и эллинским купцам Северного Понта, и в Ольвии в любое время можно было узнать подробности о них. Отсюда можно заключить, что здесь велась оживленная торговля, имевшая большое значение.

Торговые города на северном побережье Понта, видимо, в первую очередь ставили перед собой задачу использовать русские реки для ведения торговли с северными странами Европы и Азии. Это предположение с точки зрения размещения торговых путей с самого начала наиболее убедительное, в последнее время получило веское подтверждение благодаря археологическим исследованиям. Последние представили в совершенно неожиданном свете интенсивность и распространение понтийской торговли до нашей эры. По-видимому, существовал большой торговый путь в Центральную Азию через Урал вдоль Камы.[38] О землях между Енисеем и озером Байкал говорится:

«В этот период (I тысячелетие до н.э.) Минусинская область находилась в тесной связи со Скифией; оттуда она многое заимствовала и развила дальше».[39] Но самым поразительным доказательством существования до нашей эры торговых связей между Северной Монголией и Черным морем дают сделанные в 1924—1925 гг. раскопки в курганах Ноин-Улы в 100 км к северу от Улан-Батора.[40] Наряду с весьма ценными китайскими изделиями ханьской эпохи (начиная с 206 г. до н.э.) там были найдены греческие вышивки шерстью (см. приведенные отрывки древних текстов).

Находки в Ноин-Уле подтвердили правильность гипотезы Неймана и Германа, склонных считать, что исседоны жили за восточным склоном Уральского хребта, хотя сами эти ученые основывали свои догадки на совсем других соображениях. Итак, путь, проделанный Аристеем, видимо, совпадал с той торговой дорогой, которая и в средние века, в период расцвета византийской и арабской торговли в Восточной Европе, играла такую необычайно [98] важную роль. Дорога эта проходила от устья Дона, через упоминаемый Диодором[41] перешеек у Сталинграда возле излучины Дона, к Волге, затем следовала вдоль этой реки (или по ней) и ее притоку Каме и удобным перевалом через Уральский хребет у современного Свердловска выходила непосредственно в район Иссетии. В этом районе исседоны хотя и не жили постоянно, но, видимо, вели регулярную торговлю. Итак, мы имеем дело с той же областью, где в средние века и в новое время приобрели такое выдающееся значение Тюмень и Ирбит — центры сибирской торговли мехами. Еще 100 лет назад Маннерт обнаружил в рассказе Геродота об Аристее некоторые сведения о Сибири. Хотя Маннерт ошибочно искал исседонов на Сыр-Дарье и считал, что существовал торговый путь через Памир, он все же указывал, что «греки получали меха из Сибири».[42]

В большинстве скифские и греческие купцы, очевидно, не проникали дальше западного склона Уральских гор, ибо уже в область аргиппеев они вынуждены были брать с собой 7 переводчиков.[43] Ведь и в настоящее время центр торговли сибирскими товарами находится к западу от Уральских гор — в Перми и Горьком. Так же, видимо, обстояло дело и в древности, ибо из-за трудности передвижения в горах переход через Урал отнюдь не привлекал чужеземных купцов.[44] Но Аристей отважно проник дальше на восток, и, очевидно, продолжительное время гостил у исседонов. У них он получил сведения о расположенных еще дальше на восток странах, где добывалось золото. Эти сведения не лишены известной легендарности, но именно поэтому позволяют доказать правильность гипотезы Неймана — Германа об исседонах.

Именно странный, вначале совершенно непонятный рассказ о «стерегущих золото грифах», живших якобы в соседстве с исседонами и отделенных от последних только аримаспами, позволяет относительно надежно установить место обитания этих народностей. Бек указывает,[45] что в погребениях некогда весьма деятельной, бесследно исчезнувшей народности «чудь», в большом количестве встречающихся на территории от Волги до Амура и относящихся к периоду до 150 г. до н.э., очень часто встречаются изображения [99] легендарных грифов. Занимавшиеся добычей полезных ископаемых чудские племена, в основном населявшие юг Сибири, вели через посредников, а местами даже непосредственно торговлю с понтийскими греками, как настойчиво подчеркивает Бек. Особенно это относится к «богатым рудами областям между Иртышом и Енисеем, в частности у верхнего Енисея». Именно «чудесное изображение грифа неоднократно находили в могилах чуди». Так обнаруживается связь между символом грифа и добычей золота чудью. И если Бек «стерегущих золото грифов» Геродота помещает преимущественно в область «богатейшего рудного месторождения древнего мира» — Алтай, где еще Гумбольдт склонен был их искать и где находились «древнейшие разработки металлов», то остается лишь с этим согласиться.[46] Беккерс также признает,[47] что легенда о стерегущих золото грифах, по-видимому, содержит ясное указание на район Алтая. Жадных на золото аримаспов, мнимая одноглазость которых для географического исследования значения не имеет. Бек помещает у Енисея, что довольно убедительно. В таком случае кочующие исседоны населяли бассейны Оби и Иртыша и доходили до долины реки Исеть, где у современного Свердловска находился важнейший перевал через Уральский хребет, открывающий путь к рекам, текущим в Черное море.

Довод, хотя и слабый, в пользу такого толкования содержится, возможно, в некоторых стихах Эсхила, написанных около 475 г. до н.э., то есть еще до Геродота. Совершенно очевидно, что Эсхил тоже почерпнул свои сведения из поэмы «Аримаспея». Согласно стихам Эсхила, аримаспы жили у золотоносной реки, у потока Плутона [бог богатства]. Это прекрасно подошло бы к Енисею, на берегах которого еще по сей день намывают много золота.[48]

Итак, у нас теперь есть прочная географическая основа, которую можно [100] подвести под сообщения Геродота об эпосе «Аримаспея». Неизвестный автор, которому приписывается имя Аристея, видимо, сумел перебраться через Урал и проникнуть в Западную Сибирь. Стимулом для такого путешествия послужило, вероятно, стремление найти месторождение золота, которое, как предполагалось, было расположено на крайнем северо-востоке. В рассказе Аристея золото играет настолько большую роль, что такой вывод можно считать оправданным. Страну золота Аристею найти не удалось, и он вынужден был довольствоваться тем, что пожелали сообщить ему исседоны, игравшие роль торговых посредников. Как всегда, в этих сообщениях дело не обошлось без причудливых преувеличений и изобилующих ужасами вымыслов. «Стерегущие золото грифы» живо напоминают охраняющих ладан «крылатых змей», о которых Геродот сообщает в другом месте.[49]

Весьма вероятно, что наряду с золотом, бесспорно игравшим главную роль в торговле, на описанном Геродотом пути сообщения с Уралом имелся и другой товар — лечебный ревень, в древности, во всяком случае в более поздние столетия, поступавший в Грецию по той же торговой дороге. Гален[50] считал, что прибывавший с Понта ревень (Rheum raponticum) с медицинской точки зрения был самым лучшим. Его родиной были преимущественно Урал, Сибирь и Алтай. Аммиан Марцеллин[51] сообщает, что ревень якобы растет в районах по течению Волги, но в этом он ошибался. Волга служила только главным путем, по которому привозили это пользовавшееся большим спросом растение. В более поздние времена эту реку называли Ра,[52] и по ней лечебная трава получила свое название Rha bаrbarum.

Привозили ли эллинские купцы, воплощенные в образ Псевдо-Аристея, также северные меха, которые в средние века были главным стимулом развития торговли в этих областях, установить невозможно. Но это предположение весьма вероятно, тем более что еще Геродот упоминает о богатстве севера бобрами, речными выдрами и «животными с квадратной мордой» (куница).[53] В Приднепровье русский север был известен лишь в пределах 14 дней пути от устья вверх по течению.[54] Торговый путь шел главным образом на северо-восток от Азовского моря, через Дон, Волгу и Каму, по направлению к Уралу и крайним областям севера, где можно было достать самые ценные и красивые меха. По мнению автора, беглое упоминание о далеких племенах «у северного моря», произвольно названных «гипербореями», оправдывает вывод, что уже тогда, как в средние века и новое время, местные купцы закупали у охотничьих народов, живших в районе Печоры и Оби, [101] добываемые ими меха для перепродажи на юг. Впрочем, этот вопрос не имеет для нас значения. Возможно, что «северное море» Геродота и «другое море» на севере Азии, упоминаемое Дамастом,[55] появились лишь в результате теоретических умозаключений, основанных на предположении, что река-Океан окружает всю землю. Но не менее вероятно, что подлинные, хотя и туманные сведения о северном Ледовитом океане уже в древности достигли Скифии и оттуда проникли к эллинам.[56] Более поздние толкования, согласно которым под «северным морем» Геродота в этом месте его труда следует понимать Балтийское море,[57] не заслуживают внимания, ибо в описании торгового пути совершенно определенно указан крайний северо-восток Европы.

Упомянем здесь вскользь, что стерегущие золото грифы Геродота, аримаспы и добывающие золото муравьи проникли и в немецкую литературу. В классической «Вальпургиевой ночи» второй части «Фауста» Гёте перед нами выступают хор «гигантских» муравьев, грифы и аримаспы, которые связаны с золотом. Аримаспы упоминаются и в легенде о герцоге Эрнсте.

Несомненно, проблема торгового пути к «скифам» севернее Понта таит еще много интересных и важных научных проблем. Ведь «скифы» было собирательным понятием, включавшим различные народы Северной и Центральной Азии, а также Восточной Европы, причем первоначально и северной части Центральной Европы. Все эти народы относились к разным расам и культурам. Между скифами, гетами, массагетами, готами, чудью и юэчжи[58] китайских летописей можно предположить расовое и языковое родство, а частично и тождество. Прокопий[59] прямо заявляет, что современные ему готы прежде назывались скифами. Это же название слышится и в часто встречающемся в китайских летописях наименовании юэчжи, что доказано еще Гумбольдтом[60] и позднее Рихтгофеном. Эти светловолосые и голубоглазые скифские племена иногда называли «серами»[61] и поэтому их принимали за китайцев (см. гл. 48).

Те скифы, о которых пишет Геродот, основываясь на сообщениях Аристея, дают ученым много пищи для размышлений. Археологическими исследованиями установлено, что именно в области культуры, особенно в обработке металлов, эти народы Восточной Европы уже тогда достигли значительных успехов. Находки в Ноин-Уле доказали, что через Сибирь и Монголию народы Скифии и Китая, с одной стороны, и Греции — с другой, оказывали [102] взаимное влияние друг на друга. Поэтому теперь нет никаких препятствий к тому, чтобы пристальнее рассмотреть некоторые ранее высказанные гипотезы. В частности, некоторые специальные знания могли перейти к китайцам от скифов Центральной Азии, занимавшихся добычей полезных ископаемых, или, наоборот, от китайцев к скифам. Особенно это относится (хотя здесь и не подлежит подробному рассмотрению и доказательству) к возможному, но не доказанному заимствованию «указателя юга»,[62] имевшего жизненно важное значение при путешествиях в пустынях и степях. Здесь имеется в виду знание магнитных свойств свободно вращающейся стрелки, изготовленной из магнитного железа. Эту стрелку китайцы знали уже во времена своего великого мыслителя Конфуция (Кун-фы-цзы, 551—479 гг. до н.э.), а может быть, гораздо раньше и пользовались ею при путешествиях по пустыне. С таким же успехом магнитная стрелка благодаря незначительной случайности могла стать известной и другим народам, добывавшим магнитный железняк на своей территории.

Согласно предположению Барроу,[63] впервые высказанному им, насколько известно автору, в 1804 г., туманные сведения о скифской магнитной стрелке содержатся уже в упоминании Геродота[64] о мистической «стрелке» Абарида, таинственного жреца бога Аполлона. С этой стрелкой жрец приехал с крайнего севера страны скифов в Элладу. Согласно более поздней версии,[65] Абарид получил стрелку в подарок от «Пифагора, чтобы она помогла ему в преодолении всех препятствий, с которыми он может встретиться в долгих скитаниях». Это предположение Барроу нельзя попросту отвергнуть как вздорное ибо на территории скифов имелись богатые залежи магнитного железняка, которые разрабатывались с глубокой древности. Современные специалисты по истории магнитной стрелки — Венер и Ниппольдт — также считают возможным, что «древние жители Центральной Азии изобрели ее одновременно».[66]

Автор хотел бы сослаться на свое специальное исследование по ранней истории магнитной стрелки.[67] Он убежден в том, что важнейшим, если не единственным источником сведений о полярности магнитной стрелки в древности с одинаковым успехом можно считать как Китай, так и древних скифов Азии — этого все еще загадочного народа, о котором сообщает эпос Аристея и мимоходом упоминает Геродот. Попытка Липпмана отрицать раннее знакомство китайцев с магнитной стрелкой и приписать открытие магнетизма германской расе,[68] по мнению автора, неосновательна и, насколько ему известно, ни одним специалистом не одобрялась.


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[457]

[…]

К гл. 10 (Грифы)

Странный образ мистических грифов, согласно сообщению проф. Прелля от марта 1946 г., возник в результате придания ягнятнику некоторых признаков каменного орла.


[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[478]

[…]

К гл. 10 (аримаспы и аргиппеи)

Письмо д-ра Гейна из Гамбурга помогло автору понять столь загадочную одноглазость аримаспов из поэмы Аристея. Гейн указывает на то, что в таких холодных областях, как киргизские степи, жители защищаются от снежной слепоты тем, что пользуются только одним глазом. Другой они прикрывают повязкой. Согласно Векселю, прикрывая то одну, то другую сторону лица, местные жители могут видеть хотя бы одним глазом. «Лысоголовость» живущих у подножия высоких гор (Урал) аргиппеев Гейн толкует как средство предохранения от вшей. Ведь обычай брить головы с этой же целью был распространен также в Египте, и даже среди цариц. Слово «аргиппеи» Гейн считает финикийским. По-финикийски «арр гшга» означало, видимо, «холмистая страна».

При правильном толковании 4-й книги Геродота отпадает как ошибочное предположение Пешеля, высказанное им в 1865 г., якобы «Финский залив считался [в древности] крайней границей известной части Северо-Восточной Европы».[69]

«Будет ли лежать его путь по знойным

Африки пескам, или в глуши Кавказа,

Или в стране чудес, где прибрежье лижет

Волной Гидасп…».

Гораций, Оды; кн. 1, ода 22, строки 5-8. Гидасп — современный Джелам, приток Инда. — Ред.]


Глава 11. Плавания Эвтимена по океану

(около 530 г. до н.э.)

Я совершил плавание по Атлантическому морю. Оттуда течет Нил, река, наиболее полноводная в период пассатных ветров, так как они нагнетают морскую воду. Когда же пассатные ветры утихают, море успокаивается, и вследствие этого сила течения Нила уменьшается. Впрочем, морская вода здесь пресна на вкус, а водяные животные напоминают нильских.[1]

* * *

Эвтимен из Массилии считал, что из океана и из лежащего против него внешнего пресноводного моря вытекает река.[2]

* * *

…колонны Геркулеса [то есть остров Уэссан как цель путешествия тартесцев]… Шумит вокруг них могучий ветер севера, они ж незыблемо стоят. Выдаваясь вперед, высокий горный кряж здесь к небу поднимает свою главу — Эстримнидой она звалась в более древние времена. Вздымаясь вверх, громада каменных вершин вся главным образом на юг обращена, к дыханью Нота теплого. Внизу же этих гор, у самого подножия, где выступает мыс, перед глазами жителей широко открыт залив [104] Эстримнидийский. В нем лежат те острова, которые зовутся Эстримнидами: широко раскинувшись, богаты они металлами, свинцом и оловом. Народу много тут живет, по духу гордого, настойчивый и ловкий он; им всем прирождена любовь к торговле. На сшитых своих судах они широко бороздят и море бурное, и бездны океана, чудищ полные. Не из сосны они сбивают корабли, и не из клена, не из ели, как обычно, они сгибают кили челноков, но — чудное дело — они готовят себе корабли из сшитых шкур, и часто на таких судах из твердой кожи[3] они переплывают широкие моря.

Отсюда до острова «Священного» [Hierne — Ирландия]… лежит двухдневный путь для кораблей. Средь вод он поднимается широкою поверхностью, и на большом пространстве живет на нем и трудится Гиерново племя. Поблизости от него открывается остров племени альбионов. Обычно было для жителей Тартесса вести торговлю в пределах Эстримнид… Если кто затем свой челн от Эстримнидских островов дерзнет направить в те воды, где дочь Ликаона морозит воздух осью, он встретит там лигуров землю; жители покинули ее: отряды кельтов частыми набегами уже давно внесли сюда опустошение. Изгнанные из родины лигуры… прибыли в данные места, покрытые по большей части колючим терном.[4]

* * *

…и высоты крепости Геронта… Тут широко лежит прибрежье Тартессийского залива… Река Тартесс [Гвадалквивир], после того как вытечет из Лигустинского озера,[5] разольется по широким полям этой местности, со всех сторон она омывает своим течением остров. Эта река катится не одним простым потоком, и не одним своим руслом бороздит она прилегающие к ней земли; три протока идут по полям с той стороны, где свет с востока появляется, четырьмя другими она омывает город с юга… Эта же река в своем течении катит крупицы тяжелого олова и подгоняет к городу этот дорогой металл.[6]

* * *

Эвтимен из Массилии, о котором нам больше ничего не известно, предпринял значительное морское путешествие в исследовательских целях вдоль побережья Северной Африки и, возможно, побывал в других водах Атлантического [105] океана. Его отчет о плавании не сохранился. Мы узнаем о нем лишь из одного источника. Живший во II в. н.э. Марциан Гераклейский упоминает Эвтимена среди авторов, составивших периплы: «одни — для некоторых областей, другие — для всего Средиземного моря, третьи — для внешнего океана».[7] Однако перипл — это руководство для мореплавателей, и написать его мог только человек, прекрасно знающий все особенности описываемого моря.

Вопрос о том, в какую эпоху жил Эвтимен, остается спорным; неизвестны и цели его путешествия. Исследователи предполагают, что Эвтимен был современником Пифея, то есть жил в IV в. до н.э.,[8] другие относят его к концу VI в.[9] Если действительно речь идет о «попытке жителей Массилии поселиться на побережье Африки, попытке, которой вскоре воспротивились карфагеняне»,[10] то правильной может быть лишь более ранняя дата.

Эвтимен, видимо, заплыл довольно далеко на юг, хотя он вряд ли достиг Сенегала, как это предполагает Якоби. Правда, Марциан указывает, будто Эвтимен открыл реку, в которой водились крокодилы и бегемоты. Если взять за основу современные условия, то такой рекой, конечно, мог быть только Сенегал. Но 2500 лет назад крокодилы и бегемоты водились во многих других, а возможно, и во всех реках Северной Африки, так как всю эту часть материка, и особенно горы, покрывали тогда густые леса. Так, например, стекающая с Атласских гор Уэд-Дра, русло которой в наши дни только изредка наполняется водой, некогда, по-видимому, была постоянной полноводной рекой, и в ней, как и в Сегиет-эль-Хамре,[11] водились бегемоты. Эссен, прекрасный знаток истории животного мира, писал автору 16 января 1944 г. по вопросу о распространении в древности крокодилов и бегемотов:

«В Уэд-Дра, в долине которой ныне возделывается ячмень и которая лишь раз в 15 лет в виде маленького ручейка достигает Атлантического океана, находят остатки скелетов не только крокодилов, но и бегемотов. Это было мне известно еще в 1899 г.

…Если еще в Новом царстве Египта в районе Фив могли обитать жирафы, почему бы не водиться в Уэд-Дра крокодилам и бегемотам?»

Возможно, что Эвтимен действительно достиг Сенегала, ведь через несколько лет было предпринято еще более далекое плавание на юг по океану (см. следующую главу), но нет необходимости предполагать, что он попал так далеко.

Обнаружение крокодилов в какой-то западноафриканской реке неизбежно должно было вызвать предположение, что она связана с Нилом. Ведь еще во времена Александра Македонского считалось, что крокодилы водятся [106] только в Ниле. Принял же Александр Инд, в котором тоже обитают крокодилы, за верхнее течение Нила.[12] Поэтому вполне вероятно, что именно Эвтимен был автором остроумной, хотя и ошибочной гипотезы о причинах загадочного летнего паводка на Ниле. Согласно этой гипотезе, о которой упоминает Геродот,[13] паводок вызывается пассатами, которые гонят огромные массы морской воды в мифический рукав Нила, впадающий в Атлантический океан. Убеждение в том, что Нил направляет свои воды в Атлантический океан через какой-то рукав, сохранилось до позднего средневековья; еще арабы предполагали, что Нигер — это «Нил негров»[14] (см. гл. 15).

Упомянутую гипотезу о паводке на Ниле, по-видимому, развил Гекатей, основываясь на открытиях Эвтимена.[15] Еще Геродот был знаком с этой теорией. Следовательно, сомнение Хонигмана, действительно ли Эвтимен жил раньше Геродота, лишено всякого основания.[16] Напротив, следует согласиться с предположением Якоби,[17] что Эвтимен жил в VI в. до н.э. Важнейшее плавание Эвтимена при всех обстоятельствах могло состояться только до того, как карфагеняне на целых 300 лет закрыли чужеземным кораблям доступ в Гибралтарский пролив (см. стр. 155). Позже греки уже были лишены возможности плавать в тех водах, на которых господствовал Карфаген. Мы не знаем, когда был закрыт Гибралтарский пролив. Самой ранней датой могло быть морское сражение при Алалии (около 537 г. до н.э.),[18] в результате которого карфагеняне завоевали господство над Западным Средиземноморьем и Испанией, самой поздней — договор о мореплавании 509 г. до н.э. между Карфагеном и Римом, по которому последний признал закрытие Гибралтара. [107] Весьма обоснованно предположение Филиппа, что Эвтимен совершил свое путешествие примерно около 530 г. до н.э.[19]

Шультен высказал предположение,[20] что плавания Эвтимена по Атлантическому океану легли в основу прекрасного и весьма важного описания древнего каботажного судоходства между Уэссаном и Массилией. На этом описании основано созданное 900 лет спустя суховатое, но весьма ценное географическое стихотворное произведение Авиена «Морские берега», цитаты из которого приведены в начале главы. Автор не названного Авиеном источника хорошо знал побережья и дал точные сведения. Однако они были частично испорчены некоторыми добавлениями самого Авиена. Перипл, которым пользовался Авиен, был последним источником, где Тартес упоминался как неразрушенный город; его автору уже ничего не известно о судоходстве по Гибралтарскому проливу. Напротив, он говорит о сухопутной дороге по Испании между Тартесом и Майнакой.[21] Следовательно, этот перипл, видимо, действительно относится к тому периоду, когда жил Эвтимен, и весьма вероятно, что последний объехал как европейское, так и африканское побережье океана. Итак, в своем упомянутом Марцианом перипле он мог описать побережья обеих частей света. В таком случае его труд по праву заслужил бы название «περὶπλους τῆς ἔξω θαλάσσης»[22] [«Плавание по внешнему морю». — Ред.]. Однако в этих предположениях много спорного, и, несмотря на все старания,[23] нелегко будет получить более надежные сведения о подвигах Эвтимена. Во всяком случае, весьма вероятно, что автором безымянного перипла, использованного Авиеном, также был Эвтимен. Слишком велико совпадение во времени с его периплом по Африке. Если это толкование верно, то можно предположить, что плавание вдоль побережья Африки было предпринято незадолго до закрытия Гибралтарского пролива, а вдоль побережья Европы — вскоре после этого.

Упомянутой Авиеном «колонне Геркулеса» Ηорден[24] и Шультен[25] посвятили специальные исследования. В языке древних словом «колонны» обозначали пределы пути или сферы господства, как показано в другом труде автора.[26] Так, например, остров Уэссан, которым пользовались тартесцы как главным [108] рынком для торговли британским оловом, тоже назывался «колонной севера». Тартесцы, как правило, не заплывали на этот самый северный остров. Поскольку остров поднимается на 42 м над уровнем моря, то сравнение с колонной на крайний случай может быть расценено как чисто зрительное восприятие.

Зиглин считает, что первоначальным автором перипла был «земляк и современник Пифея».[27] Он относит использованный Авиеном перипл к 380 г. до н.э., ибо в нем галлы уже выступают в качестве обладателей Северной Италии.[28] Но так как знаменитое вторжение в Италию через Бреннерский перевал произошло лишь после 400 г. до н.э., то Зиглин считает это событие самой ранней датой для перипла в стихах Авиена. Но этот вывод неоснователен, ибо еще в VI в. до н.э. галлы уже однажды вторглись в Северную Италию.[29] Теория Зиглина опровергается тем, что Тартес, исчезнувший до 300 г. до н.э., в перипле описывается как цветущий город, который автор видел собственными глазами. Противоречит гипотезе Зиглина и тот факт, что основанная до 500 г. до н.э. колония Массилии Эмпорий (Ampurias) на северо-востоке Испании, несмотря на ее очень большое значение, в перипле еще не упоминается.[30] Зиглин пытался опровергнуть это возражение, доказывая, что после стиха 543, в том месте, где могло находиться упоминание об Эмпории, в перипле имеется пробел. Он даже сам присочинил несколько стихов, которые, по его мнению, должны были здесь находиться! Однако предположение Зиглина, видимо, никем не было поддержано. Описание Тартеса как еще существующего города, которое Зиглин вообще не пытается объяснить, окончательно опровергает его догадки. Поэтому можно считать доказанным, что это стихотворное произведение возникло в последней четверти VI в. до н.э.


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[457]

[…]

К гл. 11 (Эвтимен в Сенегале)

В конце гл. 11 автор писал, что во время своих плаваний по океану Эвтимен мог достигнуть Сенегала, но не обязательно должен был совершать столь дальние походы. Ведь 2500 лет назад обнаруженные Эвтименом крокодилы несомненно водились еще в небольших речках на северо-западном побережье Африки. Однако проф. Штехов в своем письме обратил внимание автора на то обстоятельство, что за мнимое западное устье Нила могла быть принята только по-настоящему «великая река», а не маленькая речка на побережье, хотя бы в ней и водились крокодилы. Между тем Сенегал — это первая великая река, которую может обнаружить мореход, следующий от Марокко в западном направлении. Итак, вероятность того, что Эвтимен действительно дошел до Сенегала, все же очень велика. Автор считает это предположение весьма обоснованным.


Глава 12. Плавание Ганнона в Западную Африку к «Колеснице богов»

(около 525 г. до н.э.)

1. И решили карфагеняне послать Ганнона в плавание за Столбы Геракла, чтобы основать ливийско-финикийские поселения. И он отправился в сопровождении шестидесяти пятидесятивесельных кораблей, с 30000 мужчин и женщин, съестными и прочими припасами. 2. Отчалив и выехав за Столбы, мы плыли два дня и потом основали первый город, который назвали Тимиатерием. При нем была большая равнина. 3. Затем, направившись к западу, прибыли в Солоенту, к ливийскому мысу [мыс Гир или мыс Кантен], покрытому густым лесом.

4. Здесь, основав храм (богу моря) Посейдону, мы снова двинулись на восток, на полдня пути, пока не пришли к озеру, расположенному недалеко от моря и заросшему многочисленным и высоким тростником. Были тут и слоны и много других животных, которые паслись. 5. Мы поплыли вдоль озера на день пути и населили приморские города, называемые Каракон-Тих, Гитте, Акра, Мелита и Арамвий. 6. Отплыв отсюда, мы прибыли к большой реке Ликсу [Уэд-Дра], текущей из Ливии. У нее ликсистские номады пасли стада. У них мы пробыли некоторое время как друзья. 7. За ними живут негостеприимные эфиопы, населяющие землю, полную диких зверей и перерезанную большими горами, из которых, как говорят, вытекает Ликс. У гор живут люди разнообразных типов, называемые троглодитами;[1] ликситы говорят, что они в беге быстрее лошадей. 8. Взяв у ликситов переводчиков, мы поплыли вдоль пустыни на два дня к югу, а затем на день к востоку. Там нашли мы внутри залива небольшой остров, пяти стадий в окружности. Его мы заселили, назвав Керной.[2] Мы заключили, что он лежит соответственно Карфагену: путь от Карфагена до Столбов равняется пути от них до Керны. 9. Отсюда, проплыв мимо большой реки по имени Хрета [Хремет, или Сегиет-эль-Хамра?], мы прибыли к озеру, на котором было три острова больше Керны. Отойдя от них на [110] день пути, мы прибыли к концу озера, над которым высились огромные горы, полные диких людей, одетых в звериные шкуры. Бросая камни, они отгоняли нас, препятствуя высадиться. 10. Плывя отсюда, мы прибыли к другой реке, большой и широкой, полной крокодилов и гиппопотамов. Вернувшись отсюда, снова прибыли в Керну. 11. Отсюда поплыли на юг и через двенадцать дней прошли мимо земли, которая была вся заселена эфиопами, бежавшими от нас и не ожидавшими нас. Язык их оказался непонятным и для бывших с нами ликситов. 12. В последний день причалили к большим лесистым горам [Сьерра-Леоне?]. Стволы деревьев были разнообразные и душистые. 13. Проплыв мимо них два дня, мы очутились в неизмеримом морском заливе, на обоих берегах которого были равнины. Отсюда ночью мы заметили по всем направлениям с промежутками сверкающие огни, то бóльшие, то меньшие. 14. Запасшись водой, плыли дальше пять дней вдоль земли, пока не прибыли в большой залив, который, по словам переводчиков, называют Западным Рогом. В нем оказались большие острова. На островах — соленые озера, а на озере — другой остров. Сюда мы причалили, но целый день ничего не видели, кроме леса, а ночью — много зажженных огней; слышали звуки флейты, кимвалов и тимпанов и сильные крики. Нами овладел страх, и прорицатели велели оставить остров. 15. Поспешно отплыв, мы прошли мимо знойной страны, полной благовоний. Из нее огромные огненные потоки выливались в море. Страна недоступна вследствие жары. (ταχὺ δ’ ἐκπλεὺσαντες παρημειβομεθα χώραν διάπυρον θυμιαμάτων. μεστοὶ δ’ἁπ’ αὐτῆς πυρώδεις ρύακες ἐνέβαλον είς τῆν θάλατταν. ἡ γῆ ὑπό θέρμης ἄβατος ἠν). 16. Поспешно мы отплыли оттуда в страхе. Носились мы четыре дня и ночью увидели землю, полную пламени. В середине был весьма высокий огонь, больше, чем другие. Казалось, что он касался звезд. Днем это оказалось величайшей горой, называемой Феон-Охема, Колесница богов. 17. Через три дня, проплыв пламенные потоки, мы прибыли в залив, называемый Южным Рогом. 18. В глубине залива был остров, полный диких людей. Более многочисленны были женщины, с телами, покрытыми шерстью. Переводчики называли их гориллами. Мужчин мы преследовали, но не могли поймать, они все убежали, цепляясь за скалы, защищаясь камнями. Трех женщин мы схватили, но они, кусаясь и царапаясь, не захотели следовать за ведшими их. Убив их, мы сняли с них шкуры и привезли в Карфаген. Дальше мы не плавали. У нас не хватало припасов.[3] [111]

* * *

Ганнон, ливиец родом, двинувшись из Карфагена, выплыл в море через Геркулесовы столбы, имея слева Ливийскую землю. Он плыл по направлению к востоку (ἓστε μὲν πρὸς ἁνίσχοντα ηλιον ὁ πλόος αὑτῲ ὲγένετο) 35 дней. Когда он повернул к югу (ὡς δὲ δή ἑς μεσεμβρίην ἔξετράπετο), то встретился с большими трудностями: с недостатком воды, с палящей жарой, с потоками огня, вливающимися в море.[4]

* * *

Существовали комментарии карфагенского вождя Ганнона, который в период расцвета пунического государства получил приказание разведать очертания берегов Африки.[5]

Ганнон в эпоху могущества Карфагена прошел от Гадеса до аравийской страны и описал это плавание; в то же самое время Гимилькон был послан исследовать внешние границы Европы.[6]

* * *

…Карфагенянин Ганнон, который был послан на разведку своими соотечественниками, выйдя через пролив в океан, обогнул большую часть Африки… карфагенянин Ганнон вернулся, как он сам говорит, не потому, что прекратилось море, а потому, что ему не хватало съестных припасов.[7]

* * *

В период расцвета пунического государства Ганнон, объехав Мавританию и обогнув южную дугу материка, при благоприятных условиях совершил морское путешествие к границам Аравии.[8]

* * *

Только в единственном документе, а именно в «Codex Heidelbergensis, 398», относящемся к X в., сохранились сведения об одном из самых значительных географических исследовательских путешествий древности в виде описания морского похода карфагенского суфета Ганнона к «Колеснице богов». Это важнейшее, хотя и краткое описание впервые было опубликовано в печати в 1533 г.[9] и с тех пор, вплоть до наших дней, часто обсуждалось [112] и комментировалось.[10] Особенно ценны комментарии голландца Кана.[11] Вопрос о том, какого места на побережье Африки достиг в своем плавании Ганнон и какую гору он назвал «Колесницей богов», в настоящее время, видимо, окончательно решен. Теперь перед нами в основных чертах предстала ясная картина подвигов древних исследователей, которые за одну отважную экспедицию достигли примерно того же, на что португальским мореходам XV в. потребовалось почти 70 лет. Впрочем, отдельные детали плавания Ганнона все же остаются неясными.

Отчет о походе, по-видимому, был составлен самим Ганноном — руководителем экспедиции. На это указывает не только первое лицо «мы», в котором выдержано повествование, но и особенно тот факт, что рассказ сохранен в виде надписи в карфагенском храме Кроноса (Ваала?). Такую честь могли оказать только подлинному отчету руководителя экспедиции. О путешествии Ганнона, по-видимому, знал уже Эвдокс во II в. до н.э., между тем как Геродот в V в. не имел о нем никаких сведений.

Считается, что единственный сохранившийся греческий перевод «передан с ошибками».[12] Во всяком случае, в нем нет конца.[13] Впрочем, как будет показано ниже, утеряны, вероятно, и другие части. По своей чрезвычайной лаконичности, отсутствию фантазии и трезвости этот отчет о путешествии не знает себе равных. Остается неясным, объяснялась ли такая сжатость изложения ограниченной поверхностью стены храма, не позволявшей писать более распространенно, или Ганнон был по характеру сухим дельцом и хотел сообщить только самое необходимое с военной лаконичностью. Сомнительно также, прав ли был Плиний, не всегда сообщавший надежные сведения, когда писал,[14] будто Ганнону было поручено обследовать «очертания берегов Африки».

Мнения о том, к какому времени относится поход Ганнона, с давних пор расходились. Сохранившийся отчет не содержит никаких указаний по этому поводу. Долго считали совершенно очевидным, что плавание вряд ли могло [113] быть совершено до 450 г. до н.э., так как Геродот, писавший в 440—430 гг. до н.э., ничего о нем не сообщает. Поэтому уже Лелевель считал правильным отнести экспедицию к 450 г. до н.э.[15] Многие последовали его примеру, и прежде всего Иллинг.[16] Даже совсем недавно Дебриц[17] сделал вывод, будто «Ганнон не мог совершить свой поход до экспедиции Сатаспа». Это заключение основано на том, что Геродот, знавший об экспедиции Сатаспа (см. ниже, гл. 18), ничего не сообщает о плавании Ганнона. Впрочем, подобный вывод следует признать ошибочным.

Дело в том, что Геродот был прекрасно осведомлен обо всем, что касалось Персии, но о Западном Средиземноморье у него были очень скудные сведения. О Карфагене и карфагенянах Геродот тоже сообщает крайне мало и ни одним словом не упоминает о таких городах, как Массилия или Рим. Поэтому вывод, основанный на умолчании, будто экспедиция Ганнона не могла совершиться до Геродота, ибо иначе последний сообщил бы о ней, совершенно неоснователен. Как мы видели выше, карфагеняне хранили отчет Ганнона о его экспедиции в храме, как в архиве, и старались как можно меньше рассказывать чужеземцам о своих выгодных торговых связях. Как же можно удивляться тому, что Геродот ничего не знал об открытиях карфагенян в океане. Карфагенский храм хранил свою тайну до тех пор, пока Полибию не удалось посетить его и скопировать надпись.[18] Разумеется, Геродот не мог ничего знать о плавании Ганнона.

Умолчание Геродота немало способствовало тому, что порой подвергали сомнению даже достоверность всего отчета,[19] однако без достаточной аргументации. Во всяком случае, все новейшие авторы, занимавшиеся этим вопросом, вполне уверены в исторической надежности документа.

Впрочем, два соображения позволят, возможно, установить более точно дату плавания Ганнона. Уже в 1829 г. Клуге[20] указывал на одно важное обстоятельство: организованная при содействии правительства колониальная экспедиция, в результате которой выехало за пределы страны и поселилось в далеких колониях 30 тыс. карфагенян, ни в коем случае не могла состояться после величайшей катастрофы при Гимерах в 480 или 479 г. до н.э. В результате сражения при Гимерах в Сицилии Гелон Сиракузский полностью уничтожил карфагенское войско численностью якобы в 300 тыс. человек.[21] [114] Какому сомнению ни подвергалась бы эта огромная цифра, ясно одно: после битвы при Гимерах правители Карфагена в течение многих десятилетий не могли стремиться к расширению вывоза людей или способствовать этому. Тем самым битва при Гимерах становится датой, после которой плавание Ганнона не могло состояться. На ту же дату, до события при Гимерах, ясно указывает и сообщение Плиния,[22] который пишет, что экспедиция происходила «Karthaginis potentia florente» [в эпоху могущества Карфагена. — Ред.]. Клуге датирует плавание примерно 510 г. до н.э. Возможно, что это приблизительно верно. В таком случае весьма вероятно, что наш Ганнон и носивший то же имя отец[23] павшего при Гимерах карфагенского полководца Гимилькона одно и то же лицо.

Имеется, впрочем, еще одна отправная точка для определения даты плавания Ганнона. В перипле упоминается основание колонии Мелиты. Этот город назван еще в двух фрагментах Гекатея,[24] следовательно, он должен был существовать в его время. Большое плавание Гекатея по западной части Средиземного моря может быть отнесено лишь к 516—500 гг. до н.э.[25] О городе Мелите (Мелиссе) Гекатей услышал, видимо, в Гадесе, ибо здешние суда еще посещали его.[26] Следовательно, Мелита была основана несколько раньше, примерно в 530—520 гг. до н.э., и именно к этому времени можно с уверенностью отнести плавание Ганнона.

Фробениус, нашедший в большой дуге Нигера следы весьма древней африканской культуры, которые он в слишком смелом полете фантазии пытался даже связать с Атлантидой Платона, высказывал мнение, будто карфагеняне умышленно отправились в Гвинейский залив, чтобы разведать там области, где торговали древние финикияне.[27] По мнению автора, об этом не могло быть и речи. Ничем не доказано и совершенно невероятно, что финикияне вели торговлю так далеко на юге. Границей их плаваний по океану на юге, по-видимому, были Канарские острова, а на севере — город Тартес.[28] Автор совершенно исключает возможность того, что карфагеняне пытались проследить торговые связи финикиян, ибо в этом случае официальный отчет Ганнона упоминал бы о высадке и разведке в районе Нигера и т.д. Не следует пытаться прочесть в древних сообщениях больше того, что в них действительно написано!

Весьма вероятно, что путешествие Ганнона имело еще побочной целью найти, если это окажется возможным, новые, выгодные для торговли области. Впрочем, этих надежд экспедиция явно не оправдала, ибо карфагеняне, по-видимому, больше не посещали открытого Ганноном побережья. Места, [115] которые посетил Ганнон, не были совсем неисследованными; о той части побережья, где он побывал, имелись уже некоторые сведения. Об этом свидетельствует тот факт, что от устья Ликса были взяты переводчики. Примечательно также, что эти переводчики могли указать названия некоторых открытых экспедицией мест («Западный Рог», «Колесница богов» и т.д.). Что же касается названия «Колесница богов», то оно в единственной сохранившейся рукописи «Godex Heidelbergensis, 398», очевидно, передано неточно. Имеются серьезные основания предполагать, что в первоначальном греческом тексте было написано не θεῶν ὄχημα (Феон Охема, то есть «Колесница богов»), а θεῶν οἴκημα (Феон Ойкема, то есть «Местожительство богов, Обиталище богов» или «Гора богов»).

Это указание подводит нас к важнейшему вопросу: какого же пункта на западном побережье Африки достиг Ганнон в своем плавании? Мнения на этот счет расходятся. Местоположение «Южного Рога», откуда Ганнон повернул назад, а также находящейся на расстоянии нескольких дней пути от него к северу «Колесницы богов» ученые помещают на различных участках побережья, между Марокко и Габоном или бухтой Кориско в современном Конго. Херен принимал мыс Зеленый за «Колесницу богов»,[29] в то время как Маннерт, Риттер и Бугенвиль помещали ее между мысами Пальмас и Три-Пойнтс.[30] Гумбольдт отождествлял ее даже с пиком Тенерифе,[31] Энц — с пиком Нинго.[32] Лишь с 1863 г. толкователи решились обратить свои взоры в глубину Гвинейского залива и отнести название «Колесница богов», или «Обиталище богов», к единственной высокой горе всего западного побережья Африки, а именно к Камеруну (4075 м),[33] которую еще и теперь африканцы называют «Монго ма лоба», то есть «Гора богов».[34] Начиная с 1884 г. число сторонников этой гипотезы все увеличивается.[35] Раньше исследователи отказывались верить в возможность столь дальнего плавания Ганнона и соглашались признать за «Колесницу богов» Ганнона либо мыс Зеленый, либо гору Какулима в Сьерра-Леоне. Однако Какулима возвышается всего лишь на 918 м и вся покрыта лесом, так что проплывающему мимо нее моряку она ни в какой мере не может казаться ὄρος μέγιστον [высочайшей горой. — Ред.]. Кроме того, с проходящего парусника эта гора видна не в течение четырех, а самое большее в течение полутора дней. Несмотря на это, Уккерт, Мюллер, Вивьен де Сан-Мартен, Кан, Фишер и другие сочли возможным присоединиться к гипотезе, отождествляющей «Колесницу богов» с Какулимой, ибо в северо-западной части Африканского материка вблизи побережья [116] нигде нет более высокой горы. К тому же считалось невозможным, что Ганнон мог зайти в Гвинейский залив. Еще недавно Вестерман ошибочно, утверждал, будто Ганнон проник «никак не далее Сьерра-Леоне».[36] Главным основанием для этого вывода послужила указанная в отчете Ганнона продолжительность плавания (32 дня), которая для захода в глубь Гвинейского залива казалась совершенно недостаточной. При благоприятной погоде в знакомых водах скорость древних парусников обычно не превышала 1000-1200 стадиев, то есть 185-220 км в сутки.[37]

Ганнон, который зачастую был вынужден пользоваться окольными путями, проявлял осторожность при плавании в незнакомых ему морях и, видимо, часто останавливался ночью. Отсюда следует, что за 32 дня он вряд ли мог пройти больше 2000 км, что соответствует расстоянию между Гибралтарским проливом и входом в Гвинейский залив. Следует, однако, принять во внимание, что Ганнон во многих случаях не указывал, как долго он находился в пути. Так, не указан, например, срок плавания от Тиматериона до Солоенты и от Арамвия до Ликса. Кроме того, весьма вероятно, что в сохранившемся до нас отчете есть пробелы. То место у Арриана, которое относится к путешествию Ганнона, содержит подробности, отсутствующие в отчете. Арриан подчеркивает, что после 35 дней пути плывшие на юг мореходы повернули на восток. Это, по мнению автора, неопровержимо доказывает, что они обогнули мыс Пальмас, после которого на Африканском материке нет никакой другой высокой горы, кроме Камеруна.

В оригинале отчета ничего не говорится о 35-дневном путешествии на юг, нет и упоминания о повороте береговой линии на восток, а затем снова на юг, как это действительно наблюдается в Гвинейском заливе. Но, с другой стороны, Арриан не мог присочинить эти вполне согласующиеся с фактами подробности. Остается предположить, что Арриан имел возможность пользоваться более полным отчетом, чем тот, который дошел до нас. Вполне вероятно, что плавание продолжалось 35 дней до входа в Гвинейский залив, где поворот береговой линии вынудил мореходов «повернуть курс кораблей на восток». А затем новый поворот к югу действительно привел их в район Камеруна, находящегося как раз во внутреннем углу Гвинейского залива. Поэтому, как кажется автору, рассказ Арриана убедительно доказывает, что в своем плавании, длительность которого точно установить невозможно, но которое, несомненно, продолжалось несколько месяцев, Ганнон достиг Камеруна или даже более далекой местности. Зиглин также безоговорочно присоединяется к этому мнению.[38]

Предположение почти превращается в уверенность, если учесть, что извержение вулкана, которое, по-видимому, наблюдал Ганнон, ни в каком другом месте Западной Африки, кроме района горы Камерун, произойти не могло. Ведь никакого другого вулкана, действующего или извергавшегося в близкую к нам геологическую эпоху, на западном побережье Африки нет. [117] Нет там и никакой другой горы высотой несколько сот метров. Ганнон, конечно, видел и пожары, которые издавна вызывали туземцы зимой, когда высыхала трава, для облегчения охоты. Раньше считали, что пламя, которое наблюдали мореходы, объяснялось только этими пожарами. Однако из-за густых мангровых зарослей, покрывающих побережье, пожар никогда не доходил до залива, а возле Камеруна не спускался ниже 2000 м над уровнем моря. Такой пожар не мог бы вызвать высокого пламени, которое «касалось звезд», как наблюдалось на этой «величайшей горе». Никак не могло случиться, что из-за такого пожара страна сделалась для карфагенян «недоступной вследствие жары». Все эти данные можно объяснить лишь извержением вулкана с мощным излиянием лавы. Казавшееся ранее убедительным указание на то, что Камерун — потухший вулкан, теперь потеряло силу, ибо в 1909, 1922 и 1925 гг. происходили его извержения. К тому же в феврале и марте 1922 г. при извержении было обнаружено поразительное сходство со всеми явлениями, наблюдавшимися Ганноном, вплоть до стекающих в море потоков раскаленной лавы.[39] Итак, по-видимому, окончательно и безоговорочно доказано, что «Колесница богов» Ганнона — это гора Камерун и что карфагенянин действительно почти достиг экватора!

Обсудим еще коротко указание Плиния, будто Ганнон дошел до «границ Аравии» (см. стр. 111). Не приходится доказывать, что это сообщение нельзя понимать дословно. Древние, очевидно, считали, что Ганнон достиг южной оконечности Африки, которая якобы расположена вблизи экватора. Там он пребывал недалеко от Prasurn promonturium (мыс Прас, см. гл. 59) или в аналогичном месте на восточном побережье, которое еще раньше иногда посещали арабские корабли. С этой же ошибкой, отождествляющей южную часть Гвинейского залива с Prasum promonturium, мы встречаемся еще в конце XV в. (см. гл. 194). «Границы Аравии», о которых упоминает Плиний, находятся в тропической Западной Африке и нигде больше.[40]

Что подразумевалось под «гориллами», нельзя установить точно. Если отвлечься от современного значения этого слова, то под ним с одинаковым успехом можно подразумевать людей и обезьян. Предположение, что эти существа были людьми, опровергается их сильной волосатостью, особенно подчеркнутой в отчете Ганнона. Между тем у чистокровных негров, о которых здесь только может идти речь, волосы растут лишь на голове. Впрочем, сообщение о том, что мужчины бросали в путешественников камни, заставляет предполагать, что они встретились с людьми, ибо, согласно справке консультанта автора — зоолога Штехова (Мюнхен), — «ни одно животное не пользуется орудиями». Следовательно, одно из этих сообщений было ошибочным.


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[457]

[…]

К гл. 12 (плавание Ганнона по Гвинейскому заливу)

Друг автора проф. Штехов обратил его внимание на некоторые неточности использованного им перевода греческого текста сообщения о плавании Ганнона.

Перевод Иллинга[41] считается до настоящего времени самым лучшим, однако и в него вкрались серьезные ошибки.

Вот важнейшие из них:

1. Греческий текст φίλοι γενόμενι следует передавать не через выражение «как если бы мы с ними были друзьями», а «поскольку мы с ними были друзьями» [в русском переводе: «как друзья» — Ред]. Отсюда вытекает, что карфагеняне еще раньше познакомились с районом Уэд-Дра и с населявшими его ликсами. Возможно, мы имеем здесь дело с той же местностью, к которой относится сообщение о немой торговле карфагенян путем обмена золота из района Сенегала–Нигера.[42] [458]

2. Оставленный Гезнером греческий текст[43] τοῖςπέτροες βάλλοντες [«кидая камни». — Ред.] был переделан Иллингом на τοῖς πτεροῖς βάλλοντες [«кидая перья». — Ред.], так как «горилл» он без дальнейших рассуждений принимал за людей. Оба толкования текста в одинаковой степени сомнительны, что видно хотя бы из немотивированного применения артикля τοῖς. В единственной сохранившейся рукописи стоят слова τοῖς μειpίoις, которые трудно понять, ибо они означают «кидая подходящие предметы». Эта фраза не дает ответа на важнейший вопрос, чем же именно защищались «гориллы».

Проф. Штехов достаточно хорошо изучил текст и сделал новый во всех отношениях безупречный перевод.[44]

При переработке гл. 12 автор, к сожалению, не знал о появившейся незадолго до этого короткой статье Германа, погибшего в 1945 г. при бомбардировке. Эта статья была опубликована в научно-популярном журнале, где никому не пришло бы в голову искать новое исследование спорных проблем.[45]

Герман бросил в адрес автора этих строк упрек, который представляется ему незаслуженным. Здесь мы приведем только некоторые выдержки из его статьи. Герман высказывает некоторые вполне приемлемые предположения. Тот факт, что он датирует плавание Ганнона 530 г. до н.э., Али — 520 г.,[46] а автор этих строк — «примерно 525 г.», очевидно, не имеет существенного значения. Автор не возражает против датировки Германа. За 530 г. говорит ссылка Германа на то обстоятельство, что заложенный Ганноном крупный город Солоент и воздвигнутый им алтарь богу Посейдону упоминаются еще Скилаком,[47] который, согласно Гезингеру, жил несколько раньше Гекатея (около 517 г.).[48] С полным основанием Герман поставил под сомнение сообщение о том, что Ганнон якобы забрал с собой целых 30 тыс. колонистов, разместил их на 60 кораблях и доставил в Северо-Западную Африку. Ведь Геродот как-то отметил, что античные суда даже в военное время могли вместить только 80 человек.[49] Отсюда следует, что число переселенцев могло составить 3 тыс., а не 30 тыс. К тому же сильное преувеличение цифр было широко распространено в древних источниках.

Заслуживают внимания также попытки Германа расшифровать восточные названия географических объектов, приведенные Ганноном, во всяком случае, на отрезке его пути до Ликса. Правда, дальнейшие догадки по локализации названий представляются в большинстве случаев сомнительными. Герман и Иллинг предлагают следующее толкование: Тимиатерий — Мехдия; Солоент — мыс Гир; Ампелузия — мыс Эспардель; Каракон-Тих — Сафи; [459] Гитте — Суэра; Акра — Агадир; Лике — Уэд-Дра; Керна — в устье Сегиет-эль-Хамры; Мелита — в устье Уэд-Суса; Арамвий — в устье Нуна; Западный Рог — в устье Кестоса [Либерия. — Ред].

Предположения Германа при идентификации названий к югу от Ликса, разумеется, нас не удовлетворяют, ибо они вытекают из его petitio principii, якобы «Колесницей богов» могла быть только гора Какулима в Сьерра-Леоне. Отсюда Герман делает заключение, что Ганнон не заплывал дальше острова Шербро, предполагаемого «Южного Рога» его отчета. Точка зрения Иллинга на этот вопрос, несомненно, яснее, ибо он помешает «Южный Рог» в бухте Кориско или в бухте Габон. Герман, правда, допускает, что отчет Ганнона дошел до нас не полностью, но все же заявляет, что его плавание не могло продолжиться до Сьерра-Леоне, ибо оно длилось всего 32 дня. Очевидно, Герман не обратил внимание на доказательство автора этих строк. Ведь, согласно данным Арриана, экспедиция Ганнона, несомненно, завела его гораздо южнее, так как через 35 дней он увидел, что берег Африки уходит на восток, а «позднее» опять поворачивает на юг. Отсюда, несомненно, следует, что карфагенский мореплаватель проник далеко в Гвинейский залив.

Для того чтобы не согласиться с утверждением автора, что только вулкан Камерун соответствует описанию «Колесницы богов», Герман искажает отчет Ганнона и дает ему казуистическое толкование., неприемлемое в наши дни. Чтобы объяснить «величайшую гору», которую можно было видеть с плывущего корабля на расстоянии 4 дней пути, «весьма высокий огонь» на ее вершине и низвергающиеся «огненные потоки», Герман возвращается к старому искусственному толкованию. Он понимает под этими явлениями степные или даже лесные пожары! При этом Герман пренебрегает тем, что при степных пожарах трава только тлеет и огонь не поднимается высоко к небу, а тропические влажные леса из-за высокой влажности вообще не могут гореть. «Огненные потоки» Герман толкует еще более неправдоподобно, отрицая все накопленные этнографами знания о народностях Африки.

Он утверждает, якобы туземцы бросали в реки гигантские пылающие вязанки дров. Трудно понять, зачем понадобилось Герману придумывать такие гипотезы, противоречащие законам физики и психологии и не отвечающие культурно-историческим данным. И все это только для того, чтобы не согласиться с единственно приемлемым предположением о лавовых потоках, низвергавшихся с вулкана Камерун, то есть с картиной, наблюдавшейся также в 1922 г. Герман, как географ, должен был знать о том, что Камерун, долго считавшийся потухшим вулканом, в 1922 г. действовал весьма активно и изверг очень мощные потоки лавы. Тем не менее этот исследователь писал о «мнимом (!) вулканическом характере горы Камерун».

Еще в 1896 г. заслуженный немецкий геолог Штромер фон Рейхенбах признал тот факт, что ганноновой «Колесницей богов» мог быть только Камерун.[50] [460]

Итак, непостижимо, почему Герман продолжал настаивать на своей Какулиме, которая никогда не была вулканом. Высота Какулимы, по сообщению Банзе, составляет 910 м. Герман не согласился с этими данными и назвал цифру 1020 м. Возможно, это верно. Но что же от этого изменяется? Покрытая тропическим лесом гора с пологими склонами не могла показаться «очень высокой», и ее нельзя было видеть с проходящего мимо корабля на расстоянии 4 дней плавания. Не могла также Какулима изрыгать высокое пламя, не будучи вулканом.

В изучение плавания Ганнона недавно был сделан важный вклад новым исследованием Штехова, которое, вероятно, раз и навсегда положит конец всем догадкам о Какулиме.[51]

Штехов исходит из предположения, что Ганнон по поручению своего правительства повторил плавание Нехо вокруг Африки (гл. 9), только в обратном направлении, чтобы вернуться на родину через Египет. Это предположение недоказуемо и не обязательно, но правдоподобно. Если допустить, что так оно и было, то Штехов должен присоединиться к гипотезе, согласно которой экспедиция состоялась «между 537 и 526 гг., так как после вторжения персов в Египет в 525 г. ни о каком возвращении через эту страну нельзя было и помышлять». Впрочем, вопрос о том, состоялось ли плавание Ганнона в 530 или 525 г., имеет второстепенное значение.

Гораздо важнее высказывание Штехова по вопросу о гориллах, так как, насколько известно автору, в данном случае впервые выразил свое мнение специалист-зоолог. Штехов убедительно доказал, что под гориллами, несомненно, нужно подразумевать так называемых человекообразных обезьян. Уводящие нас в сторону толкования, снова выдвинутые Германом, якобы под гориллами следует подразумевать людей или шимпанзе и павианов, совершенно исключаются. Подчеркнутая в сообщении Ганнона сильная волосатость горилл исключает предположение о людях, ибо тело негра, кроме головы, почти лишено волосяного покрова. Что же касается шимпанзе и павианов, то встреча с ними была невозможна, и мы должны «с абсолютной уверенностью» (Штехов, Прелль) отказаться от этой догадки так как обезьяны эти слишком слабы и слишком добродушны, чтобы карфагеняне могли иметь с ними опасные стычки, о которых упоминается в источнике. Название «горилла», очевидно, произошло от искаженной передачи туземного слова «гуяла» (нгуяла), которым всегда обозначались крупнейшие обезьяны.[52] Это слово распространено только в Гане. «Если бы карфагеняне доплыли лишь до Какулимы, то они не могли бы услыхать там слово «гуяла» в применении к «диким людям», ибо там нет ни этих обезьян, ни этого слова» (Штехов). Достойно внимания и указание Штехова на то место в отчете о плавании Ганнона, где сообщается, что название «горилла», относящееся к «диким людям», карфагеняне узнали от переводчиков, которых они [461] взяли с собой с Ликса (Уэд-Дра). Отсюда Штехов заключает, что ликсы еще до Ганнона заходили далеко на юг. Переданное автором сообщение Штехова о том, что «нет такого животного, которое могло бы пользоваться орудиями», этот зоолог теперь отвергает, о чем он сообщил в письме от 20 апреля 1948 г.

«Положение, гласящее, что «нет такого животного, которое могло бы пользоваться орудиями», теперь уже не состоятельно. Мы заучили его 35 лет назад, когда были еще студентами. Тогда это считалось догмой, которая фигурировала и в объемистом учебнике по биологии Гессе Дофлейна. Я недавно консультировался по этому вопросу с проф. Гекком, опытнейшим работником зоологического сада, который в течение 20 лет наблюдал за психикой 45 шимпанзе и орангутангов, то есть работал в этой области больше чем кто-либо другой в мире. Он сказал мне, что человекообразные обезьяны очень охотно хватают камни и, защищаясь, бросаются ими, нанося удары. Иначе говоря, обезьяны все же пользуются орудиями. В том же случае, если искаженное в тексте слово metriois должно читаться как petriois (такое искажение могло быть допущено из-за сходства букв «мю» и «пи»), то возможно, что фраза означала «защищаясь камнями». Такое чтение тоже отнюдь не исключает, что карфагеняне встретились с настоящими гориллами.

В остальном все данные текста весьма убедительно свидетельствуют о том, что речь идет о настоящих гориллах, а не о пигмеях. Основываясь на этом, Гекк сообщил мне, что встреченные мореплавателями животные могли быть только гориллами. Сообщение о том, что все тело этих зверей было покрыто длинными волосами и что они кусали и царапали вооруженных карфагенян, никак не подходит к первобытным племенам пигмеев. Гекк в полном согласии со мною отвергает также версию Германа о шимпанзе».

Этим почти окончательно доказывается, что «гориллами» Ганнона были хорошо известные крупные обезьяны, а не люди. В свою очередь эти обезьяны свидетельствуют о том, что карфагеняне достигли Камеруна. После обмена мнениями с проф. Штеховым автор этих строк опубликовал статью, в которой еще раз собрал воедино все доказательства в пользу того, что карфагеняне достигли Камеруна.[53] Проф. Штехов в уже упоминавшейся статье от 1944 г. в свою очередь привел не менее 7 доводов против плавания Ганнона до Какулимы и в защиту гипотезы о достижении им Камеруна. К числу этих доводов относятся: очень высокие горы; вулканическое извержение; встреча с сильно волосатыми «дикими людьми»; название «горилла»; упоминание Сатаспом о пигмеях (гл. 18), которых сам перс ни в коем случае не должен был увидеть в Западной Африке, а мог только услышать о них от карфагенян (пигмеи же могли повстречаться только в Камеруне); очень важное сообщение Арриана (стр. 111), а также упоминание Ганнона, по существу, не разгаданное, о наличии у туземцев системы сигнализации при помощи барабанов. Все эти отличительные признаки недвусмысленно указывают на Камерун, но не один из них не подходит к Сьерра-Леоне. [462]

Далее Штехов приводит убедительные доказательства того, что плавание Ганнона до «Южного Рога» длилось по крайней мере 70 дней, а вся экспедиция туда и обратно заняла не менее 5 месяцев.

Упоминаемые в отчете Ганнона слоны, встреченные в районе Атласа, не должны вызывать сомнений. Ведь в те времена Сахара и примыкающие к ней области были гораздо богаче водой, растительностью и дикими зверями (см. ниже), чем теперь. К этому следует добавить, что француз Дульс обнаружил за Сегиет-эль-Хамрой древние рисунки на камнях с изображением слонов, жираф и бегемотов.[54]

Абсолютную надежность отчета Ганнона нельзя опровергнуть ни по одному пункту. Его трезвость и бесцветность только подтверждают наши выводы. Ведь еще Монтескье, который назвал отчет Ганнона «прекрасным обломком древности», высказал как-то очень правильную мысль: «Великие люди пишут всегда просто, потому что они больше гордятся своими делами, чем своими словами».[55]


[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[478]

[…]

К гл. 12 (Ганнон)

Прежде исследователи не имели ни малейшего представления о том, как датировать экспедицию Ганнона. По сообщению Риттера,[56] Госселин[57] (1791 г.) относил ее к 1000 г. до н.э., а Бредов[58] (1801 г.) — к 770 г. до н.э.


Глава 13. Плавание Гимилькона к Оловянным островам

(около 525 г. до н.э.)

Обычно было для жителей Тартесса вести торговлю в пределах Эстримнид.[1] Но и поселенцы Карфагена, и народ, который жил у Геркулесовых Столбов, не раз в моря езжали эти. Пуниец Гимилькон, который сообщает, что сам он на себе все это испытал на деле, с трудом доплыв сюда, говорит, что сделать такой путь возможно только в четыре месяца; тут нет течений ветра, чтобы гнать корабль; ленивая поверхность тихих вод лежит недвижно. Надо прибавить вот что еще: среди пучин растет здесь много водорослей, и не раз, как заросли в лесах, движенью кораблей они препятствуют. К тому же, по его словам, и дно морское здесь не очень глубоко, и мелкая вода едва лишь землю покрывает. Не раз встречаются здесь и стаи морских зверей, и между кораблей, ползущих очень медленно, с задержками, ныряют чудища морей.[2]

* * *

Отсюда, говорит он, мрак одевает воздух, как будто какое одеяние, всегда густой туман нависает над пучиною, и сумрачные дни не разгоняют туч над ним.[3]

* * *

Со времени выхода в свет первого издания этого тома (1936 г.) часто обсуждавшаяся проблема источников олова у древнейших цивилизованных народов получила совершенно новое толкование, подкрепленное археологическими исследованиями. Ясность в этот вопрос внесли главным образом три работы Виттера, Квиринга и Госсе.[4]

Вся проблема в целом предстает перед нами в новом свете. [119]

В течение последнего столетия исследователи по-разному пытались ответить на вопрос о древних источниках олова. В настоящее время они совсем отказались от мнения, будто олово получали из Азии, и признали полную автаркию Европы в этом отношении. Виттер в своем исследовании подвел следующий итог современных споров по этому вопросу:

«В настоящее время мы вынуждены довольствоваться тем, что нордическая культура каменного века в Центральной Германии сделала первый и древнейший шаг к использованию металла в III тысячелетии до начала нашего летосчисления. Это событие, имевшее огромное значение для европейской культуры, заложило основу для всей позднейшей добычи и обработки металлов».[5] При разработках месторождений меди было замечено, что особенно полезными оказывались случайные, естественные примеси олова. «Медные и оловянно-медные сплавы в большом количестве»[6] впервые были получены в Фогтланде у Плауэна. Но поскольку содержащие олово сплавы меди вообще не редкость, следует предположить, что это важное открытие было сделано в разных местах земного шара[7] и представляло собой первый робкий шаг к систематическому производству благородной бронзы. Когда-то богатейшие, а ныне сильно истощенные европейские запасы олова находились на Корнуэлле. Их открыли и начали разрабатывать примерно в начале II в. до н.э.[8] Впрочем, раньше для выплавки бронзы использовались, видимо, быстро истощившиеся залежи олова Бретани у Питриака и Латейедера, а также в Лиможе. Небольшие итальянские месторождения олова (у Кампильа-Мариттимы, Монте-Рамболо, Кампо-дела-Бюке, Темперино и Масса-Мариттимы), а также греческое возле Дельф были слишком незначительны и неудобны для разработки, чтобы играть сколько-нибудь заметную роль.[9] Бронза средиземноморских стран в глубокой древности, во всяком случае, была преимущественно пиренейского происхождения.

В те далекие времена олово никак нельзя было привозить из Азии. Веским доказательством этого положения служит тот факт, что в Египте, на Крите и Лесбосе бронзовый век начался уже около 2750 г. до н.э., между тем как во всей Передней Азии бронза оставалась неизвестной примерно до 2050 г. до н.э. К этому следует добавить констатацию Квиринга, что «во всей Северной Африке, Передней Азии (за исключением двух месторождений), на Кавказе, в Малой Азии, на Кипре, в Греции и на ее островах нет залежей оловянной руды».[10] [120]

Бронза, как известно, имела огромное значение в истории культуры. Железо стали ценить лишь примерно в XIV в. до н.э., когда научились посредством закалки превращать его в сталь. Подобно этому и медь, которую раньше других металлов начали применять в большом количестве для хозяйственных нужд, долго использовалась лишь в ограниченных целях, ибо она была слишком мягкой и гибкой. Только когда удалось придать меди необходимую твердость, в сплаве с другими металлами, начался бронзовый век, сыгравший такую важную роль в дальнейшем развитии культуры. Бронза представляет собой сплав меди и олова, причем наилучшей пропорцией признано 90% меди и 10% олова. Эта «классическая» пропорция, насколько известно, впервые была открыта на Пиренейском полуострове.

Возможно, что добыча металлов достигла здесь расцвета благодаря влиянию Египта. Согласно Шарффу, золото и медь употреблялись еще в додинастическом Египте, в так называемый период Амра, около 4500—4200 гг. до н.э.[11] Богатейшие месторождения этих металлов находились тогда на Пиренейском полуострове; и Шарфф считает возможным, что торговые сношения между Египтом и Испанией начались уже в ту весьма древнюю эпоху. Испанские реки были относительно богаты золотом, и могло случиться, что при его добыче было обнаружено также олово, которое встречается только в реках Испании и некоторых реках Центральной Франции.[12] В Испании главные месторождения олова встречались в Астурии, в Абланде у Саласа и в Салабе у Рибадео, а в Южной Португалии — у Ассонобы.[13] Впрочем, возможно, что разработка основных месторождений началась лишь много времени спустя после открытия россыпей. На территории, принадлежащей теперь Испании и Португалии, россыпное олово добывалось в северо-западных реках, главным образом в Тахо, Дуэро, Силе и Миньо, видимо, уже с начала III в. до н.э. Позднее постепенно открыли секрет изготовления бронзы, который, очевидно, тщательно скрывали от иноземцев. Страны Восточного Средиземноморья, вероятно, ничего о нем не знали и поэтому были вынуждены ввозить бронзу, пользовавшуюся большим спросом, с Пиренейского полуострова. Ни в Древнем Египте, ни на Крите, ни в Передней Азии — нигде не были найдены слитки олова. Это доказывает, что «египтяне и медники Передней Азии, видимо, получали только готовую бронзу».[14] Поскольку в истоках Гвадалквивира тоже имелось месторождение олова,[15] вполне возможно, что оно здесь некогда добывалось. Итак, для определенного периода были правдивы поэтические строки Авиена, будто эта река несла олово в Тартес.[16] [121]

Когда испанские месторождения оказались недостаточными, чтобы удовлетворить растущую потребность в олове людей бронзового века, древние иберийцы Андалузии, видимо, начали искать этот довольно редкий металл в других местах. Им, очевидно, удалось добиться успеха как на территории современной Франции, так и на Британских островах. Об этом, однако, можно только предполагать, ибо, естественно, никаких письменных свидетельств с тех древних времен (2000 г. до н.э.) не сохранилось. Лишь археологические находки красноречиво свидетельствуют об этом. Залежи олова в Бретани и Лимузене частично разрабатывались еще с 2100 г. до н.э.,[17] но истощились уже за много столетий до Гомера.[18] Только британские месторождения, находившиеся преимущественно в Корнуэлле, долгое время сохраняли свое значение. Разработка месторождений Корнуэлла началась еще в доисторические времена.[19] В период своего расцвета Тартес был торговым посредником, но еще до его возвышения (около 1200 г. до н.э.) эта часть Испании выполняла аналогичную роль при доставке британского олова в средиземноморские страны. Культура бронзового века, начавшегося здесь очень рано[20] (и лишь немногим позже на Крите и в Египте), могла, следовательно, развиваться главным образом благодаря олову Британии, с которой древнее население Испании поддерживало «оживленные культурные связи» до 2000 г. до н.э.[21] В том же столетии благодаря своему господствующему положению в торговле и мореходстве на Средиземном море получал британское олово и остров Крит. Доказательством может служить слиток олова, относящийся к 1700 г. до н.э., длиной 89 см, шириной 28 см, толщиной 7,6 см и весом 72 кг. Он был найден у Фалмута, на юге Англии, и имел общепринятую на Крите для таких слитков форму ласточкиного хвоста.[22] В библии сообщается (книга Иезекииля), что Восточная Азия в далекой древности тоже получала олово из Британии через Тартес.[23]

Ранние связи Пиренейского полуострова с древнейшими источниками олова — Бретанью, Лимузеном, Корнуэллом и Ирландией, с которой также в очень отдаленные времена поддерживались «оживленные торговые сношения»,[24] пока там еще были месторождения этого металла, подтверждены разносторонними доказательствами. Тем более непонятно, как Герман мог писать, будто Тартес не имел ничего общего с Оловянными островами и что «мы ничего [122] не знаем о том, добывалось ли когда-либо олово в Бретани».[25] В такое заблуждение Герман мог впасть исключительно из-за своего ошибочного предположения, будто Тартес находился вовсе не в Испании, а в Тунисе, где нет ни олова, ни меди. Это утверждение полностью опровергается хотя бы тем, что все знатоки древней истории Испании единодушно признают существование ее весьма ранних торговых связей с Британскими островами, подтверждаемое многочисленными археологическими находками. Доказано также, что обработка металлов началась на Британских островах еще в первой половине III тысячелетия до н.э.[26]

Раньше ошибочно предполагали, будто вся античная культура Средиземноморья развилась под влиянием Востока. Так, Али, например, писал еще в 1927 г.:

«Греческий полуостров всегда тяготел к Востоку… Только один раз ионийцы преодолели влияние Востока и осмелились сделать большой шаг в неизвестность, когда около 600 г. до н.э. фокейцы основали в устье Роны город Массилию».[27]

Подобный взгляд на историю ныне можно считать полностью устаревшим. Исследования Фиммена о распространении микенской культуры,[28] труды Шухгардта,[29] одного из основоположников немецкой археологии, о влиянии культуры европейского Запада на античные страны Средиземноморья (см. гл. 6), а также работы других авторов должны были как будто развеять такие односторонние представления. Теперь у нас есть все основания предполагать, что древняя Эллада подвергалась культурному влиянию Запада и Севера не в меньшей степени, чем Востока.[30] Автору представляется совершенно правильным резкое замечание Шухгардта:

«Археология… не добьется ясности, пока не сбросит шоры, закрывающие ей всю западную часть моря».[31]

В связи с этими неправильными представлениями считалось также, что во времена Гомера и до него олово привозили из Индии или Персии. Эту догадку теперь тоже можно считать опровергнутой. Персидское олово было еще не известно Геродоту и упоминается впервые у Ктесия, около 400 г. до н.э. В Индии олово было обнаружено лишь в средние века. Еще Плиний отмечал, будто в Индии нет олова и она вынуждена выменивать его на жемчуг и драгоценные камни.[32]

Специалисты по древним языкам долго отвергали, а частично и сейчас еще не принимают гипотезу о том, что в догомеровское и гомеровское времена [123] имевшееся в Греции олово было британского происхождения. Впрочем, и среди лингвистов это положение получает за последнее время все большее признание, о чем особенно ярко свидетельствует новое основательное исследование Гюбнера.[33]

В качестве убедительного доказательства того, что Греция заимствовала свои знания об олове у Индии, часто ссылались на то, что олово по-санскритски называется kastira, по-гречески — κασσίτερος. Об этом, например, пишет Гумбольдт.[34] В действительности дело, по-видимому, обстояло как раз наоборот: в санскрит это слово перешло из греческого, а в греческий — из кельтского, ибо слог «касс» — типично кельтский. Слово «касситериды» по-кельтски первоначально означало не что иное, как «очень далекие острова».[35] Кельты имели в виду Британские острова, а греки могли их отождествить с понятием Оловянные острова, которые упоминаются у многих древних авторов как Касситериды.[36] Бремер хотя и признает, что «южноазиатские залежи олова, очевидно, еще не были известны цивилизованным народам Средиземноморья»,[37] но приходит затем к выводу, по меньшей мере ненужному, будто нельзя точно установить значение понятия «Касситериды». Он пишет:

«Очевидно, мы имеем дело всего лишь с легендами о крупных месторождениях олова в Западной Европе, откуда оно через многочисленных посредников попадало в Восточное Средиземноморье. При этом у торговых посредников были все основания окутывать туманом легенд местонахождение той страны, из которой вывозилось олово».

Если даже последняя мысль и верна, то в остальном шаткая гипотеза Бремера не имеет под собой почвы. Во времена Гимилькона и Пифея вообще не было никаких других островов, кроме Британских, на которых добывалось бы олово. Поэтому действительно нет никакой причины, почему бы не отнести непосредственно понятие «Касситериды» к этим островам, которые на протяжении долгих столетий оставались единственным Эльдорадо олова. Нет никаких оснований считать, что Касситериды — понятие «совершенно легендарное», как это делал Бремер.

Твердое убеждение, что Британские острова могли быть подлинными Касситеридами, насколько известно автору, впервые было высказано в 1863 г. англичанином Смитом.[38] Последний утверждает, что в древнем Египте не обнаружено никаких следов привоза олова с Востока, но зато имеются подтверждения того, что оно поступало с Британских островов, откуда его вывозили даже [124] в Индию. Приведенное Сете и опубликованное Шультеном[39] доказательство, а именно, что на коптском языке олово называется pitran, то есть британский металл, конечно, не может считаться решающим. Согласно любезному письменному сообщению египтолога Шефера, адресованному автору 8 февраля 1943 г., это слово встречается лишь после начала нашей эры, причем первый слог «pi» («пи») следует считать прилагательным. Впрочем, в остальном утверждения Смита получили широкое признание.

Еще в 1870 г. Мюлленгоф писал: «Юго-западная Британия в древности всегда была основным источником олова… Давность британской торговли оловом не поддается исчислению».[40]

К этому весьма меткому замечанию следует лишь прибавить, что благодаря археологическим исследованиям начало британской торговли оловом можно теперь довольно точно датировать 2000 г. до н.э.

Бек, специалист по истории металлургии, также заявил, что именно Британия всегда была подлинной Страной олова,[41] а Мюллер утверждал, что древнее олово «во все времена, как в 3000, так и в 1500 г. до н.э., было английского или германского происхождения».[42]

Понятие «Оловянные острова», или «Касситериды», еще в древности затемнялось различными ошибочными толкованиями. Поэтому в более позднее время их еще долго и неуверенно искали в самых различных местах, высказывая по этому поводу иной раз совершенно фантастические предположения. Так, например, весьма склонный к ошибочным толкованиям Гаффарель заявил, будто Касситериды — это Азорские острова, так как Мартин Бехайм назвал их «azores catharides».[43] Это совсем излишняя, плохо обоснованная и неверная гипотеза, ибо на Азорских островах никогда не было олова.

Со своей стороны Обермайер еще в 1923 г. утверждал, что подлинными Касситеридами были якобы небольшие острова между устьем Миньо и мысом Финистерре, куда в 94 г. до н.э. Лициний Красс (см. гл. 33) совершил свое разведывательное путешествие.[44] Для более раннего времени это совершенно исключается, так как незначительные и «очень бедные»[45] галисийские месторождения олова тогда еще не были известны, да и позднее значительной роли не играли. Мы можем обойтись без таких шатких гипотез.

В настоящее время вопрос о Касситеридах окончательно решен. Мы утверждаем с полной уверенностью: вначале Оловянными островами по [125] преимуществу были только Британские острова, вместе с островом Уэссан.[46] Последний, хотя на нем и не было месторождений олова, считался особенно удобно расположенным перевалочным пунктом. Согласно «Морским берегам» Авиена, который описывает события примерно VI в. до н.э., британское олово сначала доставляли на остров Уэссан (Uxisame или Uxentis), где эстримнийцы продавали его тартесским купцам, регулярно приплывавшим туда на своих кораблях.

Если принять во внимание, какое огромное, хотя и признанное только за последние десятилетия значение имела Британия для развития всей древней европейской культуры в целом и средиземноморской в частности, то становится совершенно понятным, что карфагеняне, подчинив себе древний рынок олова — Тартес, захотели проникнуть в Эльдорадо олова — Британию.

Поэтому почти одновременно с плаванием Ганнона в Западную Африку состоялась морская исследовательская экспедиция в Англию и Ирландию под руководством карфагенского флотоводца Гимилькона. Последний, видимо, был братом Ганнона, и, очевидно, тоже выполнял государственное поручение. Даже после того, как был закрыт доступ в Гибралтарский пролив чужеземным кораблям,[47] связь между греками и тартесцами не прекратилась, но осуществлялась она по суше между Майнакой (Малагой) и Тартесом, минуя блокированный Гибралтар.[48] Тогда карфагеняне, вероятно, выступили против Тартеса и Майнаки и, возможно, разрушили их. Письменных документов об этом событии нет, но примерно с 530 г. до н.э. ранее такой знаменитый, богатый и часто упоминавшийся Тартес как бы исчез с лица земли. Он мог пасть только как жертва зависти карфагенских купцов, ибо его преемником стал соседний, Гадес, находившийся тогда во власти соплеменников карфагенян, а впоследствии часто принимавшийся за Тартес.

Единственный важнейший источник сведений об этих торговых связях — это часто, упоминавшееся выше стихотворное географическое произведение Авиена «Морские берега».[49] Впервые оно было напечатано в 1488 г. в Венеции и с тех пор выдержало 17 изданий, собранных недавно Бертело.[50]

В течение столетий Тартес, по-видимому, был чем-то вроде монополиста по торговле оловом. После оттеснения Тартеса в эту торговлю включились карфагеняне. Естественно, что они считали одной из своих важнейших задач захватить доходную посредническую торговлю оловом, для чего организовали [126] исследовательское путешествие на Оловянные острова, которые прежде им были не известны. Руководство этим походом было поручено Гимилькону. Его плавание датируется по-разному. Не говоря о других, часто сильно расходящихся датах, упомянем, что Гюнтер без достаточных оснований считает, что это плавание было совершено через одно поколение после Ганнона,[51] Шультен — вскоре после 500 г. до н.э.,[52] Якоби — в конце VI в.,[53] Эренберг — после 508 г. до н.э.,[54] Али — в 520 г. до н.э.[55] Но по свидетельству Плиния,[56] экспедиция Гимилькона была предпринята одновременно с плаванием Ганнона, которое по причинам, приведенным в предыдущей главе, непременно должно было состояться до 517 г. до н.э. Поэтому автор считает, что плавание Гимилькона могло совершиться только между 530 и 520 гг. до н.э. Одновременность плаваний Ганнона и Гимилькона тем вероятнее, что, как справедливо подчеркивает Эренберг, они «были вызваны одинаковыми политическими условиями и общим духом времени».[57]

Плиний, который, возможно, еще видел подлинник отчета Гимилькона, указывает,[58] что этот флотоводец был послан Карфагеном ad extern Euroрае noscenaa [исследовать внешние границы Европы. — Ред.]. Отсюда можно предположить, что Гимилькон должен был найти не только Страну олова, но и другие важные для торговли области, например Страну янтаря. Но никаких сообщений об этом нет. Пифей, открытия которого, как предполагает Бергер заставили, вероятно, забыть сообщение Гимилькона, сумел, быть может, успешно использовать сведения карфагенского флотоводца для своего исследовательского путешествия.[59]

Подлинник отчета о плавании Гимилькона, к сожалению, утерян. Несомненно, что этот флотоводец, подобно Ганнону, составил такой отчет для тех, кто послал его в плавание. Был ли он сделан в такой же торжественной форме или в ином виде, не известно. Имеются лишь весьма скудные выдержки из этого отчета, так что мы очень плохо осведомлены о ходе событий и результате экспедиции. Единственный источник, дающий некоторое представление о событиях первого плавания карфагенян к Оловянным островам, — это стихотворное произведение «Морские берега» Авиена, относящееся к позднеримской эпохе. Здесь несколько раз упоминается отчет Гимилькона. Однако в то время, когда писал Авиен (около 400 г. н.э.), карфагенскому отчету исполнилось уже круглым счетом 900 лет.[60] [127]

Гимилькон и его спутники достигли, видимо, Южной Англии и Ирландии. Как далеко они зашли и чего они при этом добились, остается неизвестным. Установлено только, что плавание заняло необычайно много времени, так как из-за неблагоприятной погоды, многочисленных штилей, туманов и плохой видимости корабли могли двигаться в незнакомых морях лишь очень медленно. В каком-то неизвестном месте мореходы имели хотя и не причинившую им вреда, но отнюдь не радостную, а скорее опасную встречу с мелями, скоплениями водорослей и многочисленными морскими животными. Впрочем, не исключено, что эти подробности — четырехмесячная продолжительность плавания и мешавшие ему разнообразные препятствия — были придуманы хитрыми карфагенянами, чтобы окончательно отбить у своих торговых конкурентов всякую охоту плыть к Оловянным островам.

Приключения Гимилькона, видимо, привели к тому, что неблагоприятные для судоходства особенности в водах между Пиренейским полуостровом и Оловянными островами, с которыми якобы столкнулся флотоводец, стали рассматривать как обычные для этого океана. Это очень напоминает историю Магеллана, который пересек Великий океан и назвал его «Тихим», так как за 4 месяца плавания случайно не разразилось ни одного шторма.[61] Как бы то ни было, карфагеняне всячески использовали описания Гимилькона, чтобы распространить среди других народов мнение, будто судоходство в западных морях невозможно или, во всяком случае, сопряжено с большими опасностями. Автор полагает, что приведенное Платоном в его рассказе об Атлантиде сообщение о несудоходности западной части Океана[62] основывается на этом источнике, ибо иначе его нельзя понять. Другая легенда о «Застывшем море» (ср. гл. 18), которая на протяжении 2000 лет потрясала воображение бесчисленных мореплавателей все новыми ужасами и с течением столетий принимала все более фантастический и зловещий характер, тоже могла возникнуть в связи с действительными или мнимыми приключениями карфагенянина Гимилькона во время его плавания в Бискайском заливе или в проливе Па-де-Кале.[63]

Легенда о «Застывшем море», которая особенно в средние века вызывала ужас у народов, занимавшихся мореплаванием, и нашла наиболее яркое выражение в стихах Мерегарто, относящихся к XI в., отнюдь не возникла из «ученых исследований преимущественно Солина», как это считает германист Вейнгольд.[64] Это была подлинно народная легенда, созданная еще карфагенянами для отпугивания торговых конкурентов и в разных вариантах известная еще в древности. Легенду эту можно встретить у Платона в его рассказе [128] об Атлантиде, в отчете Сатаспа о его мнимых приключениях в западноафриканских морях (см. гл. 18), в сказке Плутарха об Огигии,[65] у Плиния (гл. 20) и его подражателя Солина,[66] а также у Тацита (гл. 54). Позднее мы встречаем это предание у Иорнанда, Адама Бременского, в легенде о «святом Брандане» и во многих других местах.[67] Первым толчком к созданию такого страшного предания, очевидно, был отчет о путешествии Гимилькона, хотя в этом отчете о «Застывшем море» упоминается лишь как о безобидном единичном и случайном явлении. Упрек Маркса,[68] будто ужасные подробности путешествия Гимилькона преподносятся с подчеркнутой «смехотворной навязчивостью», пожалуй, неоснователен. Ведь эту навязчивость следует рассматривать как ловкий экономико-политический ход тех, кто поручил Гимилькону совершить его плавание, а вовсе не как выдумку самого флотоводца. Если справедливо предположение Эренберга, что во время плавания приходилось, вероятно, вести торговые переговоры и для этого делать длительные остановки, то становится понятным, почему оно было столь продолжительным.[69] Но отсюда ни в коем случае нельзя заключить, как это сделал Майр,[70] что Гимилькон в своем плавании достиг северных стран Европы, расположенных далеко за пределами Британии.

Впрочем, сведения, добытые Гимильконом, вероятно, были вполне удовлетворительными, ибо карфагеняне, начиная с этой экспедиции вплоть до II в. до н.э. и до падения Карфагена, по-видимому, совершали регулярные торговые плавания к рынку олова — острову Уэссану или даже к полуострову Корнуэллу.

Посылка карфагенянами собственной исследовательской экспедиции в области торговли оловом, доступные прежде лишь тартесцам, следует, собственно, рассматривать как убедительное доказательство, что карфагеняне, а также финикияне, отпрысками которых они были, никогда не плавали в водах Атлантики севернее Тартеса. Высказанные впервые Редслобом в 1855 г. сомнения в том, что финикияне совершали далекие морские плавания, в высшей [129] степени законны.[71] Экспедиция Гимилькона, видимо, была первым знакомством семитов с Бискайским заливом.

Маскируя все свои торговые связи, карфагеняне сумели сохранить втайне от других народов и контакт со Страной олова, имевший огромное хозяйственное значение. Тем самым они уподоблялись жителям Массилии. Последние, открыв новый путь через Галлию в Страну олова, так строго хранили этот секрет, что еще в середине II в. до н.э. Сципиону и Полибию ничего не удалось узнать в Массилии об этих торговых сношениях.[72] Сколь тщательно карфагеняне стремились скрыть свои сведения от других, показывает рассказ Страбона о карфагенском мореходе, который сам посадил на мель и разбил свое судно, чтобы только следовавший за ним римский корабль не обнаружил цели его плавания.[73]

Пока не найдено никаких указаний на то, что до завоевания Тартеса карфагенянами и устранения его от торговли, то есть примерно до 530 г. до н.э., какой-либо житель Средиземноморья когда-нибудь достиг Британии. Нет у нас и основания предполагать, что такой морской поход средиземноморцев мог состояться в VII в. до н.э., когда Тартес находился в некоторой политической зависимости от финикиян. Хотя теоретически это возможно, но до сих пор нет ни малейших доказательств практического осуществления такой возможности. Действительно, все указывает на то, что финикияне старались как можно меньше мешать своей «дойной корове» — Тартесу заниматься прибыльной торговлей. Раньше все исследователи были уверены в том, что финикияне совершали плавания к Британским островам, а также регулярные торговые рейсы в Финляндию, Норвегию, к Лофотенским островам, в Индию и т.д. Но это предположение необоснованно, по крайней мере до настоящего времени не удалось привести в его пользу никаких доказательств. Впрочем, как ни странно, эта гипотеза была снова выдвинута совсем недавно.[74]

Из-за боязни раскрыть секрет доходной торговли Касситериды на протяжении всей древности постоянно окружались тайной. Тартесцы, позднее карфагеняне и массилиоты и еще позже галлы[75] не были заинтересованы в том, чтобы способствовать разгадке этой тайны.

Плавание карфагенян на Оловянные острова[76] можно в известной мере считать указанием на то, что в области торговли Карфаген занял место Тартеса. С тех пор Тартес стал устаревшим понятием и мы о нем больше ничего не слышим. Именно потому, что о его дальнейшей судьбе ничего не сообщалось, Шультен предположил, будто карфагеняне разрушили Тартес. Это, [130] конечно, возможно, и автор в первом издании своего труда придерживался такого же мнения. Однако можно допустить, что Карфаген, господствовавший в южной части Испании, лишь вынудил Тартес остаться на старых, отмирающих торговых путях, перехватил торговлю своего конкурента и способствовал его окончательному вытеснению из этой сферы. Так Тартес вскоре сам по себе превратился в «мертвый город». Мейер высказал такое мнение в связи с предположением, что город Аста был морским портом тартесцев (см. гл. 7). Вот что он пишет по этому поводу: «Гадир занял место Асты, и последняя потеряла какое бы то ни было значение как торговый центр».[77]

Весьма возможно, что события именно так и разыгрались. Однако мы лишь тогда достигнем ясности, когда будут наконец обнаружены остатки тартесского порта, который почти на протяжении целого тысячелетия был важнейшим центром хозяйственной жизни Европы.


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[453]

[…]

К гл. 7, стр. 79 и след., к гл. 13, стр. 118 и след.

(самое раннее знакомство с металлами и их использованием)

Когда первое издание I тома этой книги, вышедшее в 1943 г., было переработано для выпуска в свет в 1944 г., Квиринг опубликовал две весьма ценные статьи. К сожалению, автор узнал о них после того, как работа над корректурами была уже закончена.

Эти статьи назывались «Старый бронзовый век»[78] и «Древнейшая история меди».[79]

Если бы автор раньше ознакомился с этими исследованиями, он мог бы обрисовать культурные связи, о которых говорилось в гл. 7 и 13, гораздо более выпукло.

В одном из адресованных автору заключений от 29 июня 1934 г. покойный Вгост, директор Научно-исследовательского института железа в Дюссельдорфе, сообщил по поводу самого древнего использования металла следующие сведения:

«Можно с уверенностью утверждать, что золото было первым металлом, которым научился пользоваться человек. Россыпное золото легко поддается чеканке, ему можно придать нужную форму в холодном состоянии, и его легко ковать. Человек каменного века не мог на основе наблюдений над метеорным железом научиться использовать земное железо… Технолог должен прийти к неопровержимому выводу, что железо было первым металлом, использовавшимся в быту».

В противоположность этому Квиринг считает, что медь повсеместно была древнейшим металлом, которым научился пользоваться человек наряду с отдельными случаями применения метеорного железа.

Английские исследователи также сообщили, что маленькие медные резцы применялись в Египте еще примерно в 5000 г. до н.э.[80] Между тем страны Передней Азии смогли получить их впервые только в начале IV тысячелетия до н.э. из Армении и с Южного Кавказа. [454]

Об этом свидетельствует необычайно высокое содержание мышьяковистых соединений в металле.[81]

Согласно Квирингу, картина использования железа в древнейшие времена по важнейшим странам представляется в следующем виде.

Египет. По мнению Шарффа, египтяне, видимо, установили связи с Малой Азией и Испанией еще около 4000 г. до н.э.[82] Золото и медь использовались уже в додинастическом Египте, в так называемую эпоху Бадари (4500—4200 гг. до н.э.), но подвергались только холодной обработке.[83] Однако в начале IV тысячелетия до н.э. стали уже выплавлять медь из руды. Последнюю раньше завозили с Синайского полуострова и Кипра, а позднее из Испании. Уже примерно в 3900 г. до н.э. возникло «оживленное судоходство в Средиземном море». Один из самых выдающихся исследователей доисторической Испании Шмидт еще в 1907 г. заявил, что испанские металлы, видимо, в глубокой древности вывозились в Египет и другие страны Восточного Средиземноморья.

К 2800 г. до н.э. египетские разведчики металлов должны были появиться не только в Стране золота на Замбези (см. стр. 448 и след.), но и в Испании, где они искали россыпное золото. Это позволило им открыть несколько позднее в реках Тахо, Дуэро, Силь и Миньо первое россыпное олово, которое они вначале приняли за серебро. В это же время были открыты испанские месторождения медной руды в районе Рио-Тинто, возле Калы, Альхустреля и Руи-Гомеса. По «инициативе египтян или критян» началась их разработка.

Первоначально повышение твердости меди достигалось присадкой серебра. Позднее был открыт сплав меди и олова, или бронза. Через довольно продолжительное время нашли самое целесообразное соотношение сплава: 10% олова и 90% меди. Самые древние изделия из несомненно испанской бронзы, в которой содержится еще слишком много олова (около 20%), были найдены в Египте и относятся к эпохе IV династии. Это бронзовый посох из Медума, кольцо из Дашура и бронзовая бритва. Между 2350 и 2100 гг. бронза временно исчезает из Египта. Возможно, это было связано с пиратскими набегами царя Саргона из Аккада, которые привели к расстройству судоходства критян, служивших посредниками при вывозе металла. Только при XI династии, правление которой приходится примерно на XXI в. до н.э., начался главный бронзовый век египетской культуры, что почти тотчас же привело к развитию «интенсивной торговли между Иберией и Востоком».[84] [455] Произошло это примерно в то время, которое Шультен называет «дотартесской эпохой».[85]

Передняя Азия. По знакомству с металлами и их использованием древнейшая эпоха походила здесь на египетскую. В течение более 1000 лет медь наряду с метеорным железом была единственным металлом, который использовался человеком. Медный век продолжался в Месопотамии с 3900 до 2750 г. до н.э. Медь привозилась главным образом с Южного Кавказа и из Армении,[86] причем этот металл уже примерно к 3700 г. использовался как платежное средство. Медь эта отличалась высоким содержанием мышьяковистых соединений. Первая бронза, которая, как и в Египте, содержала слишком большой процент олова, появилась около 2600 г. до н.э., при II династии Ура. Олово и медь привозили из Испании, или Страны олова, известной под названием Анаку. Так же как и в Египте, бронза полностью исчезает между 2350 и 2100 или 2050 гг., когда морские связи с Испанией, очевидно, были прерваны.

Крит. Древнейший «раннеминойский» Крит приобщился к средиземноморской культуре и торговле около 2900 г. до н.э.[87] Не считая перерыва, длившегося 250–300 лет, с XXIV по XXI в., когда Крит был захвачен царем Саргоном, этот остров был самой древней морской державой на Средиземном море и играл важнейшую посредническую роль в морской торговле между Востоком и Западом. Квиринг высказал предположение, что критские разведчики золота проникали даже во внутриматериковые области Европы вплоть до Восточной Германии. Автор пока еще считает эту точку зрения слишком смелой и по меньшей мере не подкрепленной доказательствами.

Испания. Это была единственная страна, где одновременно встречались золотоносные и оловянные россыпи. Разработка месторождений олова на юге страны, в провинции Хаэн, у истоков Гвадалквивира, восходит, вероятно, к IV тысячелетию до н.э. Важнейшие, хотя и не очень богатые месторождения олова на северо-западе страны были открыты впервые около 2750 г. Юго-западная Испания с ее «Предтартесом» и Тартесом была в течение бронзового века европейским центром выплавки бронзы и торговли металлами. После того, как от использования россыпей перешли к разработке руд, месторождения металла вскрывались до глубины 125 м. Главную роль в выплавке бронзы играли переселившиеся из Африки иберийцы и этруски, которые, согласно Шультену, пришли сюда с Востока.[88] Кроме Испании, где месторождения олова были рассеяны по большой территории, залежи этого металла в начале II тысячелетия до н.э. были обнаружены в Британии и в Центральной Франции (см. гл. 13). Несколько позднее были обнаружены чрезвычайно богатые британские месторождения Корнуэлла.[89] Испания сохраняла [456] свое господствующее положение на рынке металлов до тех пор, пока около 537 г. до н.э. ее не захватили карфагеняне. Следует предположить, что в течение всего этого периода поддерживались «оживленные торговые связи между Иберией и Востоком». Посредником в этой торговле с XII в. до н.э. стал Тартес и находившийся поблизости от него Гадес, основанный финикиянами.

Германия. Виттер, о работе которого уже упоминалось ранее (см. гл. 13), предполагает, что добыча и переработка металлов начались в Фогтланде еще в глубокой древности. Думается, что здесь он подпал под влияние национал-социалистской идеологии, которая все культурные достижения человечества приписывала нордической расе. Во всяком случае, Квиринг отмечает что на территории Германии не обнаружено никаких находок металла, относящихся к периоду до 2350 г., а до 2150 г. здесь не было ничего, кроме меди. Бронзовый век на германской территории начался только около 1375 г. Знакомство с металлами пришло, видимо, с Востока. Об этом свидетельствует тот факт, что все древние слова, служившие для обозначения металлических изделий, были заимствованы из кавказских и переднеазиатских языков.[90] Древнейшие находки металлических изделий у Иордансмюле в Судетах обнаружили, что какой-то чужеземный народ, представители которого было низкорослыми мезо- и брахицефалами с выдающимися челюстями, впервые показал здесь знакомство с металлами. «Да и позднее, в бронзовом веке, разведкой полезных ископаемых на территории современной Германии занимались балканские и карпатские горняки, вероятно, по инициативе критян. Об этом свидетельствуют найденные горные инструменты. Этот важнейший вывод сделан новейшими исследователями истории горного дела».

Китай. Хотя современные китайцы вправе гордиться своей древней культурой, не подлежит сомнению, что металлы начали добывать в Китае позже, чем в Средиземноморье и Передней Азии. Медь стали применять в Китае только с III тысячелетия, а бронзу — со II тысячелетия до н.э.


Глава 14. Экспедиции Камбиза в Эфиопию и Сиву

(524 г. до н.э.)

(17). После этого Камбиз решил совершить три военных похода: один против карфагенян, другой против аммониев и третий против долговечных эфиопов, живущих в Ливии у южного моря. Против карфагенян он решил снарядить флот, против аммониев — часть пехоты, а к эфиопам послал прежде всего соглядатаев для удостоверения в том, действительно ли там находится «солнечный стол», помещаемый в земле этих эфиопов, и вообще для осмотра страны под предлогом преподнесения подарков эфиопскому царю…

(19). [Следует несколько странный и непонятный рассказ о «солнечном столе».] Решивши послать соглядатаев, Камбиз немедленно вызвал из города Элефантины из племени ихтиофагов[1] нескольких лиц, знающих эфиопский язык. [Следует рассказ, почему военный поход против Карфагена не состоялся. Финикияне отказались направить флот против своей дочерней колонии, а «Камбиз не считал себя вправе употребить насилие по отношению к финикиянам, потому что они подчинились персам добровольно и вся морская сила персов держалась на финикиянах»…]

(20). По прибытии ихтиофагов из Элефантины Камбиз послал их к эфиопам с поручением сказать царю, что нужно, и поднести ему в дар пурпурное платье, золотую цепь на шею, браслеты, алебастровый сосуд с миррой и кувшин пальмового вина. Говорят, что эфиопы, к которым послал Камбиз, самый рослый и красивейший народ. У них существуют совершенно особенные порядки, отличающие их от прочих народов; таков, в частности выбор на царство: достойным царской власти они признают того из соплеменников, который окажется наибольшего роста и соответствующей этому силы.

(21). Однако эфиопский царь понял, что к нему явились соглядатаи, и обратился к ним с такой речью: «Персидский царь послал вас ко мне с дарами не потому, что дорожит союзом со мной; вы сами говорите неправду, потому что пришли в качестве [132] соглядатаев в мои владения, и тот человек, который послал вас, бесчестен. Если бы он был честен, то не добивался бы обладания другою страною…» [Следует продолжительная беседа между царем и разведчиками, местами весьма странная.]

(23). …от источника повели ихтиофагов в тюрьму, где все заключенные закованы были в золотые цепи. У этих эфиопов медь — редчайший и ценнейший из всех металлов…

(25). Осмотревши все, соглядатаи отправились в обратный путь. Рассказы их привели Камбиза в ярость, и он немедленно стал готовиться к походу, не сделавши даже распоряжений относительно продовольствия, вовсе не принимая во внимание, что он идет войною на край земли; словом, он выступил в поход, лишь только выслушав ихтиофагов, как безрассудный и сумасшедший человек… Прибывши во время похода в Фивы, он отделил от своего войска пятьдесят тысяч человек, поручил им поработить аммониев и сжечь прорицалище Зевса, а сам с остальным войском продолжал поход на эфиопов. Войско не прошло еще пятой части пути, когда все имевшиеся у него съестные припасы были истощены; после этого воины стали есть вьючный скот, пока и он не истощился… но он не обращал никакого внимания на препятствия и подвигался вперед. Пока солдаты могли добывать что-нибудь с полей, они питались зеленью и тем спасали себя от смерти, но по вступлении в пустыню некоторые учинили ужасное дело: съели по жребию десятого из своей среды. Узнавши об этом, Камбиз испугался, как бы все солдаты не поели друг друга; поэтому остановил поход на эфиопов и повернул назад. Но, прежде чем достигнуть Фив, он потерял множество людей…

(26). Что касается тех персов, которые отделились и пошли на аммониев, то из Фив они взяли с собой проводников; затем известно только, что они достигли города Оасиса, который населен самосцами эсхрионского колена и отстоит от Фив на семь дней пути через пустыню; по-эллински местность эта называется Островом Блаженных (Μακάρων νῆσος). Сюда-то, как говорят, и пришло войско; что было с ним после, никто не знает об этом ничего, кроме самих аммониев и тех, кому аммонии рассказывали. К аммониям войско не дошло и назад не вернулось. Сами же аммонии сообщают относительно этого следующее: когда из Оасиса персы через пустыню отправились против них и когда были почти на середине пути между ними и Оасисом, на них во время завтрака налетел внезапно сильный ветер с юга и похоронил их в пустыне в массе песку, который принесен был ветром; таков был их конец.[2]

* * *

(§ 5) …Потом Камбиз по завоевании Египта прошел с египтянами до Мероэ.

(§ 54) …Прошедши от Пселхиса через песчаные холмы, Петроний прибыл в Премнис, от природы укрепленный город; на этих холмах засыпано было войско Камбиза, застигнутое ветром.[3]

* * *

Явился К-м-б-з-у-д-н (?). Я отправил войско из Д-р. Великое поражение. (Я захватил) все его… Я пленил все корабли царя. Я нанес ему поражение. Я взял все его земли, весь скот, все, чем питаются люди, от К-р-д до Т-р-д-ф. Я предоставил червям (?) того, у которого были раны; того, который был нужен для жизни людей, я оставил в живых… Я посвятил тебе, Амон из Напаты, мой добрый отец, лампу в Т-к-т-к. Я привез добычу: 300 быков, 300 голов мелкого скота, 200 мужчин.[4]

* * *

Знаменитый рассказ Геродота о походе Камбиза против Эфиопии всегда вызывал некоторые сомнения. Описанное греческим историком предприятие представляется столь неразумным, что его мог организовать только душевнобольной человек. В самом деле, только безумец мог, не позаботившись ни о каких запасах, ринуться с огромным войском в пустыню и, несмотря на отсутствие продовольствия, пытаться проникнуть в нее дальше. Правда, следует принять во внимание, что авторитетным источником информации для Геродота были сообщения египетских жрецов, которые, преисполненные дикой ненависти к убийце их священного быка Аписа, могли представить поступки персидского царя в невыгодном свете и сильно их исказить. И все же многое остается непонятным, ибо в поступках Камбиза нельзя найти никакого смысла. Военный поход кончился весьма плачевно. Не вступив в соприкосновение с неприятелем, не добившись никаких успехов, войско с тяжелыми потерями вынуждено было повернуть обратно. Все это наводит на мысль, что руководил походом душевнобольной.

Однако благодаря одному нубийскому документу, найденному лишь несколько десятилетий назад, все событие предстает перед нами в ином свете. И хотя нельзя не признать, что поход оказался неудачным, все же от упрека царю Камбизу, будто его действия были лишены всякого смысла, следует отказаться. Вот как обстоит дело в действительности.

Еще Кир, гениальный основатель могучей персидской державы, задумал поход для захвата Египта, однако пал (529 г. до н.э.), не успев его [134] осуществить. Сыну и преемнику Кира Камбизу благодаря победе при Пелусии (525 г.) удалось покорить Египет. Вслед за этим персидский царь вознамерился завоевать Нубию. Столицей Нубийского государства ранее был город Напата (Мерауи, ниже 4-го нильского порога), однако между 625 и 560 гг. до н.э. столица была снова перенесена в более безопасное место, на так называемый «остров» Мероэ, между Атбарой и Голубым Нилом. Во времена Камбиза правителем Нубийского царства был некий Настесен (525—517 гг. до н.э.), возможно, упоминавшийся Диодором[5] под именем неизвестного царя Актисана.

Благодаря счастливой случайности сохранилась эфиопская надпись, автором которой был именно этот Настесен. Надпись эта найдена Шлиффеном в 1853 г. в Новой Донголе и упоминается Лепсиусом под названием «Стела из Донголы». С 1871 г. оригинал хранится в Египетском музее в Берлине под номером 2268. В этой надписи Настесен перечисляет свои славные подвиги, восхождение на престол, военные победы, захват трофеев и т.д.

Между прочим, описывается там и отражение вражеского нападения с севера. Речь может идти только о персидском походе Камбиза. Вражеский властелин назван там К-м-б-з-у-д-н. Первые четыре буквы, видимо, указывают на Камбиза (Камбуджия). Значение трех последних пока еще не выяснено. Шефер критически исследовал надпись и разъяснил ее в связи с рассказом Геродота. Целесообразно привести точный текст толкования Шефера:

«Если мы правильно определили дату нашей надписи и Настесен, следовательно, царствовал 8 лет с начала 525 г. до н.э., то именно он был тем царем Эфиопии, против которого был направлен поход Камбиза. Если это важное событие не упоминалось бы в сообщении Настесена, это доказывало бы, что установленная нами дата неверна. Однако в 39-46 строках речь идет об оборонительной войне против человека с очень странным именем, который приплыл с севера на кораблях. И К-м-б-з-у-д-н (?) содержит в своем начале все согласные Καμβύσης. Далее поход Камбиза следовал непосредственно за покорением Египта и должен был кончиться в августе — сентябре 524 г. Ведь именно в это время, как явствует из сохранившейся надгробной надписи, умер бык Апис, раненный Камбизом, вернувшимся из Эфиопии. Итак, если противником Настесена действительно был Камбиз, то нападение могло произойти не позже конца 1-го года царствования… Это могло случиться между октябрем 525 г. и апрелем 524 г. до н.э. … Эта война началась… до первой годовщины вступления на престол, то есть в конце 1-го года царствования…

…Настесен «отобрал землю» у врага. Это значит, что его противник владел частью Нубии, примыкавшей к государству Настесена. Последний преследовал врага за границы своего царства, за пределы Мероэ…

Трудно представить себе, что человек, упоминаемый в связи с такими необычайными обстоятельствами, был не Камбизом. Его имя созвучно имени Камбузия… Камбиз не собирался ограничиться коротким грабительским походом, напротив, он намеревался подчинить себе царство Мероэ. Однако этой цели он вряд ли мог добиться одним набегом через пустыню, который даже в случае удачи ничем не мог быть закреплен. Параллельно войскам, [135] наступавшим через пустыню, вверх по течению Нила должны были продвигаться основные части, выступившие, возможно, еще раньше. Масперо прав, утверждая, что частям, двигавшимся вдоль Нила, был придан флот. Я особенно подчеркиваю это утверждение, ибо по странному совпадению и наша надпись тоже приписывает Камбизу наличие кораблей. По Геродоту, Камбиз сам руководил более опасной частью своего предприятия: походом через пустыню. Нет никакой причины оспаривать это… Части, предводительствуемые царем не могут упоминаться в надписи Настесена, ибо они ведь не встретились с неприятелем, достигнув в своем походе только Нубийской пустыни. Настесен, следовательно, имел дело только с теми войсками, которые, сопровождаемые кораблями, двигались вверх по Нилу. Они заняли уже всю Нижнюю и часть Средней Нубии и достигли района 3-го порога. Настесен направил свои войска против них… Как сообщает Настесен, он нанес им поражение. Под давлением ли эфиопского войска или вследствие известий о том, что предводительствуемый царем поход через пустыню потерпел неудачу, но персы в районе Нила также отступили. Настесен преследовал их. При этом в руки эфиопов попала часть персидского флота, пленные, из которых 200 человек были принесены в дар Аммону, а также скот и разное продовольствие. В итоге персидское войско оказалось еще в состоянии держать в некоторой зависимости нижнюю часть Нубии, граничащую с Египтом. Задуманное же завоевание царства мероитов в целом не удалось.

Согласно строке 42, Настесен 26 хойака (апреля) 524 г. до н.э. уже был в походе, следовательно, персы выступили из Асуана примерно в январе 524 г. до н.э.[6]

Итак, мы получили весьма ценное дополнение к рассказу Геродота. Из него, в частности, можно заключить, что «Отец истории» описал лишь часть похода и, очевидно, не самую важную. Незаконченность рассказа Геродота доказывается и тем, что Птолемей называет место вблизи 3-го порога Нила Καμβύσου ταμιεῖα, то есть «складами Камбиза». Название этого места опровергает предположение о том, что Камбиз якобы не заботился о запасах продовольствия, а расположение его у 3-го порога подтверждает, что войска двигались и по Нилу и вдоль этой реки, о чем Геродот ничего не сообщает. Из толкования Шефера видно, что только благодаря надписи Настесена становится ясным весь план и проведение этого, как оказалось, хорошо продуманного военного похода. Геродот, ничего не сообщая о походе основных частей войска, следовавших вдоль Нила, занялся исключительно второстепенными частями, которые сам Камбиз вел через Нубийскую пустыню. Они шли, видимо, по направлению от Асуана к Абу-Хамиду, то есть по хорде большой дуги, описываемой Нилом. Очевидно, Камбиз собирался здесь «взять эфиопов в клещи» с двух сторон. Этот план, однако, не мог удаться, если бы одна из двух частей армии была вынуждена преждевременно повернуть обратно. Теперь понятно, почему Камбиз, несмотря на то, что его войска терпели [136] в пустыне жестокие лишения, все же не хотел отступать, а стремился при всех обстоятельствах продвигаться вперед. Ведь впереди была плодородная долина Нила, и Камбиз должен был достичь ее, чтобы не обречь на неудачу весь поход. Если же персидский царь все же решил под конец повернуть обратно, то причиной этому скорее были не опасения, приписываемые ему Геродотом, а, возможно, полученная весть, что главные силы потерпели поражение у 3-го порога. Во всяком случае, если действительно таков был план военного похода персидского царя, то ни малейших признаков «безумия» в поступках Камбиза нет.

Впрочем, военный поход Камбиза вовсе не был так безрезультатен, как это изображает Геродот. Благодаря своему походу Камбиз, видимо, все же подчинил себе часть Эфиопии, хотя основная кампания, направленная против «долговечных» эфиопов, действительно потерпела неудачу. Это, видимо, доказывается упоминанием Геродота о позднейших подарках тех эфиопов, «которые граничили с Египтом» и которых Камбиз покорил во время своего похода против «долговечных» эфиопов.[7] Во всяком случае, через три года после войны, когда в Персии правил уже царь Дарий, эфиопы посылали ему свои «дары». Каждые три года они обязаны были поставлять «2 хеника самородного золота, 200 стволов эбенового дерева, 5 эфиопских мальчиков и 20 слоновых бивней» и даже обязаны были служить в персидских войсках.[8] Нельзя, правда, с уверенностью утверждать, что это была контрибуция, возложенная на покоренный народ. Возможно, что поставки эфиопов были оговорены при заключении мирного договора взамен соответственных поставок персов. Подробности нам неизвестны. Впрочем, как видно из приведенных выше фактов, поход Камбиза против эфиопов, несомненно, принес персам весьма важные торговые привилегии.

Страбон в своих заметках о деяниях Камбиза, видимо, спутал два происходивших одновременно военных похода персов против эфиопов и против храма Юпитера Аммона в оазисе Сива. Эти два события вряд ли имели какую-либо внутреннюю связь, ибо преследовали разные цели. Впрочем, гибель персидских войск во время бури в пустыне — событие вполне правдоподобное, что особенно подтверждается исследованиями Рольфса.[9] Невероятно, однако, что здесь, как утверждает Геродот, погибло одновременно 50 тыс. человек. В числе, приведенном Геродотом, надо по меньшей мере зачеркнуть один ноль, а возможно, и два. Для чего понадобилось 50-тысячное войско, если речь шла о захвате оазиса, населенного в лучшем случае несколькими сотнями людей? Провести через пустыню 50 тыс. солдат было бы неизмеримо труднее, чем отряд в 500 человек, а добились бы они в Сиве не большего успеха. Цифру 50 тыс. мы вправе поставить под вопрос. В остальном же историческая достоверность этого события вряд ли может вызвать сомнение.[10]


Глава 15. Плавание Скилака по Индийскому океану

(примерно 518—516 гг. до н.э.)

Большая часть Азии открыта Дарием, когда он пытался узнать место впадения в море реки Инда, единственной, кроме Нила, реки, содержащей в себе крокодилов. В числе лиц, от которых он ждал правдивых сообщений и которых послал для этой цели, находился и Скилак из Карианды. Они отправились… и вниз по реке поплыли в восточном направлении к морю; через море они отправились на запад и на тридцатом месяце прибыли к тому месту, откуда египетский царь отправил упомянутых мною финикиян объехать кругом Ливию. После того как они объехали Ливию, Дарий покорил своей власти индийцев и с того времени пользовался этим морем.[1]

* * *

Скилак или Полемон пишут, будто страна [Индия] богата водой благодаря родникам и потокам, и на горах растут чертополох, шиповник и другие растения… Оттуда по обе стороны Инда тянутся горы, высокие и густо покрытые диким лесом и колючим чертополохом.[2]

* * *

Я приказал прорыть этот канал от реки Пирава [Нила], текущей в Египте, к морю, идущему из Персии. Этот канал был прорыт. Затем я приказал… Канал к Персии… Никогда не происходило подобного… Они достигли Персии.[3]

* * *

По приказанию Дария Скилак из Карианды совершил плавание по Индийскому океану. Этот поход следует рассматривать как первую попытку [138] исследовать географические условия в западной части океана. Правда, судоходство в Индийском океане было развито еще задолго до Скилака, в частности им занимались савеи Южной Аравии. Однако народы Передней Азии до Дария, а европейские даже до Александра Македонского имели весьма смутное представление об Индии и Индийском океане. Последний в древности называли Красным морем (Mare Erythraeum), в то время как современное Красное море именовалось Аравийским заливом. Гекатею, великому географу и современнику Дария, река Инд была известна как последняя река на востоке.[4]

Захватив часть Египта, Дарий возымел намерение напасть на северо-западную Индию. Чтобы в этом предприятии полнее использовать могущество персидского флота, ему нужны были точные сведения о южных морях. Поэтому Дарий поручил проведение экспедиции опытному моряку из карийцев, которые издавна славились как искусные мореходы. Выбор пал на Скилака из Карианды, «карийского капитана».[5] Скилак прекрасно выполнил поставленную перед ним задачу, и Дарий, видимо, высоко оценил и богато наградил его. Если Геродот располагал верными сведениями, то данные, добытые Скилаком, в значительной мере обусловили успех индийского похода Дария и облегчили его проведение.

Следует полагать, что путешествие Скилака состоялось раньше похода Дария[6] против скифов, относящегося к 514 г. до н.э. (см. гл. 16). По предположению Гизингера,[7] оно могло начаться не ранее 517 г. до н.э. и состоялось, видимо, между 516 и 512 гг. Зиглин, впрочем, в своем, насколько известно автору, еще не опубликованном исследовании, с которым он любезно разрешил ознакомиться, приводит доказательства, что экспедиция могла быть совершена лишь в течение короткого промежутка, когда Каспапир входил в сатрапию Пактику (Арахозия), то есть, по-видимому, весной 518 г. Летом 518 г. было уже установлено другое административное деление. Это толкование совпадает с мнением Резе,[8] что плавание Скилака было предпринято между 519 и 516 гг. до н.э.

Бергер вначале подвергал сомнению даже самый факт плавания Скилака, но его сомнения были отвергнуты как неосновательные.[9] Позднее Бергер отказался от своего мнения, утверждая, что лишь сообщение Геродота об этом событии казалось ему ошибочным и неточным.[10] [139]

Действительно, оригинал отчета Скилака, предназначавшийся якобы для Дария,[11] вряд ли мог быть известен Геродоту, ибо в противном случае последний сообщил бы больше подробностей и не допустил бы слишком грубых ошибок.

Достоверность этой грандиозной для того времени экспедиции неопровержимо доказана памятниками, найденными у Суэцкого канала. В надписях на этих памятниках, воздвигнутых, возможно, еще при Дарии, к сожалению, имеются пробелы, но в них подтверждается, что через Нил и современное Красное море можно попасть на судах в «море, которое идет из Персии». В главной части текстов речь идет об удачном плавании из канала Нила «в Персию», то есть в Персидский залив. Отсюда можно предположить, что Дарий послал две морские экспедиции: одну из Инда к Персидскому заливу и другую туда же из Суэцкого залива.

Возможно, что вначале Скилак проплыл лишь из реки Кабул до устья Евфрата, а плавание вокруг Аравии совершено либо позднее им же самим, либо одновременно другим моряком. Не совсем ясное сообщение Геродота не противоречит такому предположению, тем более что о Персидском заливе он, видимо, вообще ничего не знал. Упоминание Геродота о «других лицах, от которых он ждал правдивых сообщений», могут быть поняты как указание на несколько морских экспедиций. Впрочем, этим словам не стоит, очевидно, придавать слишком большого значения. Примечательно, что позже Александр Македонский в своем исследовании Индийского океана (см. гл. 22), видимо, точно следовал за Дарием.

При оценке плавания Скилака мы, к сожалению, вынуждены почти исключительно довольствоваться рассказом Геродота, весьма общим и местами попросту ошибочным (например, Инд у него течет на восток!). Но и предположению, будто Инд течет на восток, весьма распространенному в древности,[12] не приходится придавать особого значения. Прав, очевидно, прекрасный знаток древней истории Индии Лассея, когда он пишет:

«Как выяснено позднее, причина, легшая в основу сообщения Геродота, будто Скилак плыл на восток до самого моря, действительно несколько наивна. Геродот считал индийцев окраинной народностью на востоке и поэтому предполагал, что Инд течет на восток. Он думал также, что Истр течет с севера на юг. Это сообщение основывается отнюдь не на отчете Скилака, а на системе взглядов самого Геродота.[13]

Задачей Скилака было обследовать течение Инда, а также побережье от устья этой реки до Персидского залива или Красного моря. Скилак, видимо, отнесся к своей задаче весьма добросовестно. Он не только собрал много ценных сведений о самой Индии, что потребовало длительного пребывания в этой [140] стране,[14] но и все путешествие в целом заняло несоразмерно много времени. Это тоже указывает на тщательность проведенных исследований. Плавания торговых судов от Инда к Красному морю продолжались обычно, когда они следовали вдоль берега, менее года, а позднее, когда научились пользоваться муссонами, время сократилось примерно в 3 раза. Между тем Скилак находился в плавании 2 1/2 года, хотя возможно, что в этот отрезок времени входит его продолжительное пребывание в Индии и Персии.

Пунктом отправления Скилака в плавание Геродот считает город Каснатир. Гекатей, который, очевидно, еще мог пользоваться оригиналом отчета Скилака, называет этот город Каспапиром, что, видимо, правильнее.[15] Местоположение этого города точно не установлено. Прежде его отождествляли с Кабулом, так как у этого города приток Инда Кабул (Кофен) поворачивает на восток. Однако Кабул находится на 1917 м выше уровня моря и сильное падение реки выше Джелалабада исключает возможность судоходства. Лишь на Гандахарской равнине у Пешавара Кабул становится судоходным,[16] сохраняя свое направление на восток. Поэтому весьма вероятно, что плавание началось именно в этом месте, самом удобном с точки зрения географии путей сообщения. Странной кажется заметка Гекатея, называющего город Каспапир Σκυφῶν ακτή [Берегом скифов. — Ред.]. Непонятно, как в этих областях могли оказаться скифы. Герман[17] предполагает, что речь идет о смиргийских саках из Гиндукуша, но такое толкование кажется искусственным. Более убедительна догадка Зиглина, что эту фразу следует читать Σκυφών άντιη, то есть «сторона, противоположная скифам», что можно перевести как «ворота в страну скифов». Перевод весьма вольный, но с точки зрения истории культуры правильный. Все же местоположение города остается невыясненным. Во всяком случае, плавание Скилака могло начаться лишь вблизи места впадения Кабула в Инд. Оттуда этот Стенли[18] древнего мира поплыл по неизведанному потоку к морю, а затем и далее.

Согласно сообщениям Шпренгера,[19] судоходство между Индией и Южной Аравией было развито уже с середины II тысячелетия до н.э. Ткач[20] тоже считает, что сообщение между этими странами установилось «очень рано». В шумерских надписях последнего периода государства Ур якобы упоминается уже Саба под названием «Сабу».[21] Однако обо всем этом персам времен [141] Дария и 200 лет спустя грекам эпохи Александра Македонского, по-видимому, ничего не было известно.

Некий Скилак, автор «Periplus maris interni» [«Перипл внутреннего моря». — Ред.], с нашим Скилаком, «первым греческим путешественником в Индию»,[22] ничего общего не имеет. Перипл — это руководство по навигации для парусников, составленное, видимо, лишь в 356 г. до н.э.,[23] в котором описываются только уже известные области. «Псевдо-Скилаком» мы поэтому здесь заниматься не будем.[24]


Глава 16. Поход Дария на скифов

(514 г. до н.э.)

(89). Проплыв Кианеи, флот направился прямо к Истру и потом поднялся вверх по реке на два дня плавания от моря; шею реки там, где она разделяется на рукава, он соединил мостом. Перейдя по мосту через Боспор, Дарий двинулся далее через Фракию, прибыл к истокам реки Теара и там в течение трех дней стоял лагерем.

(93). Прежде чем дойти до Истра, Дарий покорил, во-первых, гетов, верующих в бессмертие души…

(96). Итак, геты были покорены персами, и они последовали за остальным войском…

(97). Когда Дарий со своим войском пришел к Истру, то после переправы приказал ионянам разрушить мост и следовать за ним вместе с воинами с кораблей…

[По совету Коеса мост остался неразрушенным.]

(98). После этого царь завязал на ремне шестьдесят узлов, позвал на совещание к себе ионийских тиранов и сказал им: «Прежде высказанное мною решение относительно моста, ионяне, я отменяю, теперь возьмите этот ремень и поступите так: начиная с того времени, как я пойду на скифов, развязывайте на ремне каждый день по одному узлу; если бы за этот промежуток времени я не явился назад и миновалось бы число дней, обозначенное узлами, плывите обратно на родину, а до той поры оберегайте мост, приложите всяческое старание к защите его и сохраните в целости. Этим окажете мне большую услугу». Дарий сказал это и немедленно двинулся дальше…

(101). …от Истра до Борисфенеса десять дней пути и столько же от Борисфенеса до Меотиды; с другой стороны, от моря внутрь страны до меланхленов, что живут над скифами, двадцать дней пути; дневной путь я определяю в двести стадий [около 37 км.]. Таким образом, Скифия в поперечнике имеет четыре тысячи стадий; такой же длины и те прямые стороны ее, что идут внутрь материка. Таков объем этой страны.

(120). …Скифы решили вовсе не давать настоящего открытого сражения, но, разделившись на два отряда, отступать со своими стадами, засыпать попадающиеся на пути колодцы и источники и истреблять растительность… [143]

(122). Скифский передовой отряд напал на персов дня на три пути от Истра; эти скифы расположились лагерем на расстоянии одного дня пути от врага, причем уничтожали перед собой всю растительность. Между тем персы, заметив появление скифской конницы, нападали на нее и непрерывно ее преследовали, а она все отступала; персы преследовали одну из трех частей по направлению к востоку и Танаису [Дону]. Когда скифы перешли реку Танаис, в погоню за ними последовали немедленно и персы, пока наконец не прошли землю савроматов и не достигли владений будинов.

(123). На всем пути своем через Скифию и Савроматию персы не находили ничего для истребления, так как страны эти были заранее опустошены; но, вторгшись в землю будинов, персы напали на деревянное укрепление, которое было совершенно покинуто будинами, и сожгли его. Затем они продолжали путь все дальше по следам неприятеля, прошли землю будинов и вступили в пустыню… она тянется на семь дней пути…

(124). Придя в пустыню, Дарий приостановил поход и расположился с войском у реки Оара [Волга], затем воздвиг восемь громадных стен, на одинаковом расстоянии одна от другой, приблизительно стадий на 60; обломки этих укреплений уцелели до моего времени. Пока Дарий занят был сооружением, преследуемые скифы обошли сверху эти земли и возвратились в Скифию. Так они совсем исчезли из виду и больше не показывались; тогда Дарий покинул наполовину воздвигнутые стены, повернул назад и пошел к западу; ему думалось, что это все скифы и что они все еще убегают на запад.

(125). Чрезвычайно быстрым маршем снова достиг Дарий Скифии и здесь повстречался с двумя другими частями скифов; он, гнался за ними, а скифы отступали перед ним на один день пути… [Это преследование продолжалось якобы через страны меланхленов, андрофагов (людоедов), невров и агафирсов.]

(128). Ту часть скифов с савроматами, которой командовал Скопасис, они [скифские цари] отправили к ионянам, сторожившим мост на Истре, с поручением войти с ними в переговоры. Другие, оставшиеся на месте скифы решили не водить более персов, но нападать на них всякий раз, как только те заняты будут добыванием продовольствия. [Часто происходят небольшие стычки без определенных результатов. Постепенно положение персов серьезно ухудшается. В конце концов Дарий, применив военную хитрость, ночью тайком снимается с лагеря и направляется к Истру. Скифы опережают его и хотят заставить все еще выжидающих ионийцев снести мост. Ионийцы для виду соглашаются, скифы же отправляются навстречу приближающимся персам.]

(140). …скифы искали врагов в той части своей земли, где имели пастбища для лошадей и воду, будучи уверены, что и враги [144] отступают по тем же дорогам. Однако персы шли обратно по тем следам, которые оставили раньше, и только таким путем добрались до переправы. Придя туда ночью и увидев, что мост снят, они испытали сильную тревогу при мысли, что покинуты ионянами…

(142). Так спасены были персы… Тем временем скифы искали персов, но опять не нашли их.[1]

* * *

§ 16. Дарий приказал каппадокийскому сатрапу Ариарамну перейти в Европу против скифов и взять в плен мужчин и женщин. Ариарамн, переправившись на 30 пятидесятивесельных судах, взял скифов в плен, причем захватил и брата скифского царя Марсагета, найдя его заключенным в оковы по приказанию брата за какой-то проступок. Скифский царь Скифарб [непонятое нарицательное слово «скифарх», то есть начальник скифов. — Ред.] в гневе написал Дарию дерзкое письмо, ему был дан такой же ответ. Собрав 800000 войска и построив мосты на Боспоре и Истре, Дарий переправился в Скифию, пройдя на 15 дней пути. Они послали друг другу луки; скифский лук оказался крепче. Поэтому Дарий обратился в бегство, перешел через мосты и поспешно разрушил их прежде, чем переправилось все войско. Оставленные в Европе 80000 были перебиты Скифарбом.[2]

* * *

Между Понтийским морем [и гетами] от Истра до Тиры лежит пустынная часть земли гетов, представляющая огромную безводную равнину, на которой Дарий, сын Гистаспа, принужден был терпеть голод во время перехода через Истр в область скифов, когда он рисковал погибнуть от голода со своим войском; понявши, хоть и поздно, всю затруднительность своего положения, он повернул назад.[3]

* * *

Поход Дария против скифов — одно из самых замечательных событий военной истории. Событие это хорошо известно почти каждому школьнику, ибо в связи с ним впервые упоминается имя Мильтиада, прославившегося впоследствии (10 сентября 490 г. до н.э.) своей победой под Марафоном[4] (правда, [145] в походе Дария он играл второстепенную роль). Из рассказа Геродота почти нельзя понять, в чем заключалась стратегическая цель похода и как он проходил. Мейер справедливо отмечает, что «в рассказе Геродота о походе Дария слишком много вымысла и неправдоподобностей»[5] и что события не могли происходить так, как они описаны. Сообщения Ктесия и Страбона представляются более правдоподобными.

По версии Геродота, Дарий хотел «наказать скифов за то, что они вторглись в индийскую страну».[6] Но скифы, вторгшиеся в Мидию до 600 г. до н.э. были совсем другим племенем. Они «жили во времена Геродота западнее Танаиса (Дона) и сохраняли свое национальное единство вплоть до II в. до н.э.».[7] Между тем скифы, с которыми воевал Дарий, занимали территорию между Дунаем и Днепром.[8]

Мейер разъяснил также и смысл военного похода:

«Цель похода становится ясной, если принять во внимание ту мысль, которая впоследствии руководила Александром: поскольку победить скифов лобовой атакой невозможно, следует напасть на них с тыла (со стороны Европы) и тем самым не дать им уклониться от сражения».[9]

Если эта цель действительно лежала в основе стратегии персов, то их представления о скифских землях, очевидно, были весьма смутными. Земли скифов были отделены от персидской державы большими расстояниями как по суше, так и по морю. Неплодородная почва и отсталая культура скифов вряд ли могли привлечь завоевателя. Поэтому весьма трудно понять, что, собственно говоря, искал там Дарий и какие соображения побудили его совершить этот странный поход. Берве, пожалуй, прав,[10] считая, что ложное представление, будто Дон и Сыр-Дарья одна и та же река Танаис (см. гл. 24), было главной причиной, обусловившей весь ход событий.

Можно предположить, что земли, расположенные к северу от Дуная, были тогда еще не изучены. В Причерноморье колонизаторская деятельность развернулась уже на всем побережье. С севера были открыты важнейшие торговые пути в восточную часть России и в Западную Сибирь (см. гл. 10). Из рассказа Геродота явствует, что поход, в исторической достоверности которого можно не сомневаться, не привел к ощутимым результатам. Скифы успешно оборонялись, используя свою обширную территорию. Уклоняясь от сражения и вынуждая персов наносить свои удары впустую, они тем самым изматывали превосходящие силы противника. Скифы надеялись, что им удастся захватить и уничтожить деморализованные персидские войска во время их отступления через опустошенную страну. Это была та же тактика, которую успешно применили русские в 1812 г. против «Великой армии» Наполеона. [146] Благодаря разным случайным обстоятельствам армия Дария избежала катастрофы и благополучно перешла Дунай через мост у Исакчи. Поход оказался безрезультатным и очень тяжелым.

Все остальные подробности похода, рассказанные Геродотом, ни в коем случае нельзя считать достоверными. Несмотря на все старания придерживаться исторических фактов, «отец истории» при описании военных событий часто сам оказывался жертвой легенд. Подобно тому как смерть Кира (якобы во время войны против массагетов в 529 г. до н.э.) не могла наступить при тех романтических обстоятельствах, о которых повествует Геродот (Кир, вероятно, погиб, воюя с дербиками), так и его сообщение о персидском походе в страну скифов полно явных небылиц.

Повествование Геродота как с точки зрения стратегической, так и с точки зрения географической порой совершенно бессмысленно. Поэтому уже Мюлленгоф[11] склонен был считать большую часть рассказа греческого историка вымыслом.

Мюлленгоф, пожалуй, прав, полагая, что сообщение Геродота о походе Дария в страну скифов требует очень серьезных поправок и что вряд ли персидское войско, перейдя через Дунай, могло очутиться по другую сторону Днестра. Только по своей «наивности и некритичности» мог Геродот принять за чистую монету скифские легенды, «поводом для которых послужили старые, так называемые персидские или индийские укрепления на Оаре (Волге)».

Из рассказа Геродота вытекает, будто он собственными глазами видел крепости Дария на Волге. Очевидно, именно там он и услышал легенды, которые принял на веру. Если бы Дарий действительно совершил приписываемый поход, то не понятно, почему на обратном пути он не повел свою измученную армию в милетскую колонию Танаис, расположенную в устье Дона и основанную, очевидно, за несколько десятилетий до похода, приблизительно в то же время, когда был основан Пантикапей в Крыму.

Более поздние критики идут еще дальше Мюлленгофа. Свобода, например высказывает следующее предположение:

«Едва ли Дарий продвинулся далеко на Восток. Он оказался беспомощным перед тактикой окружившей его скифской конницы и к тому же из-за недостатка питьевой воды попал в такое скверное положение», что в конце концов «экспедиция потерпела полный крах».[12]

То же самое заявляет и Эберт: «Дарий, очевидно, не продвинулся дальше бессарабской степи».[13] Возможно, прав и Герман, посвятивший походу Дария специальное исследование, предполагая, что Геродот смешал два различных события.[14] Герман считает, что сухопутное войско персов двинулось к Боспору [147] Фракийскому,[15] между тем как флот Дария отправился одновременно к Боспору Киммерийскому, то есть к Керченскому проливу. Это было сделано, чтобы продвинуться по нижнему течению Дона ближе к Волге и позднее попытаться соединиться с сухопутным войском. В настоящее время все согласны с тем, что персидское войско дошло только до Бессарабии и что поход оказался неудачным. Краткая заметка Страбона и сообщение Ктесия недвусмысленно говорят о том, что персидское войско с трудом избежало полного уничтожения.

Несмотря на греческую колонизацию северного побережья Черного моря и на проложенный в глубь России и в Сибирь торговый путь, о котором подробнее рассказано выше (гл. 10), большая часть Восточной Европы была еще покрыта мраком неизвестности. Это, очевидно, объясняется заговором молчания преуспевавших купцов, не желавших раскрывать тайн своих торговых сношений.

К Элладе и Риму в общем подходит утверждение Бекерса: «Полоса континента к северу от Понта и течения Дуная, от Кавказа до Рейна оставалась для древних неизвестной еще на протяжении нескольких лет после смерти Агриппы».[16]

Точная дата персидского похода на скифов не установлена. Речь может идти только о периоде с 514 по 510 г. до н.э. Прежде считали правильной датой 513 г. Но Бузольт привел веские доказательства в пользу того, что самым достоверным следует считать 514 г.[17] К его мнению присоединяется и Кречмер.[18]


Глава 17. Путешествие насамонов через Сахару и «исток Нила» на дальнем Западе

(начало V в. до н.э.)

Однако вот что я слышал от киренян, ходивших, по их словам, к оракулу Аммона и там беседовавших с аммонским царем Етеархом. Между прочим, речь заходила о Ниле, о том, что никто не знает его источников, тогда Етеарх заметил, что к нему приходили однажды насамоны. Это ливийский народ, занимающий земли на Сиртисе[1] и небольшую область на восток от него. Явившиеся насамоны на вопрос царя, не имеют ли они более обстоятельных сведений о пустынях Ливии, рассказали такую историю: некогда сыновья знатнейших насамонов, люди своевольные и отважные, в зрелом возрасте проделывавшие всевозможные странности, между прочим, выбрали из своей среды по жребию пятерых, которые должны были отправиться в пустыню Ливии посмотреть, не узнают ли чего-нибудь нового там, куда не проникали прежние посетители пустыни… Молодые люди, посланные своими сверстниками с достаточным запасом воды и пищи, прошли сначала населенную область, прошедши ее, вступили в землю, изобилующую дикими зверями, а оттуда проникли в пустыню, совершая по ней путь в направлении к западу. Прошедши значительную часть песчаной пустыни, они много дней спустя увидали растущие в равнине деревья, подошли к ним и ели висевшие на них плоды, в это время напали на них маленькие люди, ростом меньше обыкновенных людей, взяли их и увели с собой; языка их насамоны не понимали вовсе, а равно и уводившие их люди не знали ничего по-насамонски; молодых людей провели через обширнейшие болота, а потом они прибыли в город, все жители которого были такого же роста, как и их проводники, притом черного цвета; мимо этого города протекала большая река в направлении от запада на восток, а в реке были крокодилы… насамоны возвратились домой, как передавали киреняне…[2]

* * *

…На краю земли

Найдешь народ черный, обитающий

У солнечных ключей, где Эфиоп-река.[3] [149]

* * *

Река Хреметес, текущая в океан, и источник Нила начинаются в так называемых Аргиронских горах.[4]

* * *

Насколько мог установить царь Юба, Нил берет начало недалеко от океана, на горе Нижней Мавритании, и вскоре образует озеро, которое называют Нилидой… Было сделано наблюдение, что разлив Нила зависит от выпадения снегов и дождей в Мавритании… У реки Нигер те же самые особенности, что и у Нила. В нем встречается тростник, папирус, те же животные, и в то же самое время он разливается. Нигер берет начало между областями таррелийских и экалийских эфиопов. Некоторые полагают, что город эфиопов Магий расположен среди пустынь, недалеко от них живут атланты, полудикие эгипаты, блеммийцы, гамфасанты, сатиры и гимантоподы.[5]

* * *

Все здешние реки [Атласа] текут к Океану, и только этот поток (Нухул) уходит в глубь страны в восточном направлении. Где он прекращается — не известно. Отсюда делают заключение, что этим потоком начинается Нил, который затем на каком-то отрезке течет по непроходимым местам (поэтому здесь он скрыт от людей), после чего он снова показывается и течет на восток. Вот из-за этой-то скрытой части Нила и кажется, что река эта прекращается в одном месте и затем вновь возникает в другом.[6]

* * *

Достоверно, что большая река начинается на указанном месте [Атлас], сохраняет свое направление и из нее возникает великан Нил. Варвары называют его Дара, а остальные жители — Нухул.[7]

* * *

…Что с запада вытекает огромный Нил.[8] [150]

* * *

Египетский Нил течет с юга на север. Но другая часть Нила течет с востока к самым отдаленным границам на западе, и на этом рукаве лежат все или, во всяком случае, большинство поселений негров.[9]

* * *

И у нецивилизованных племен наблюдается иногда географическая любознательность — стремление узнать, что же творится за пределами знакомой им местности. По понятным причинам о таких попытках едва ли сохраняются какие-либо письменные свидетельства. Тем более следует приветствовать сведения, сохранившиеся благодаря Геродоту и переданные греческому историку жителями города-колонии Кирены.

Насамоны — представители североафриканского племени, жившего в пустыне и на побережье к югу от обоих Сиртов и прилегающих к ним районов. Упомянутые Геродотом насамоны жили, очевидно, в самой восточной части этой области, и их столицей был оазис Авгилы,[10] поскольку отсюда лучше всего могли развиваться связи с оазисом Сива и живущими там аммониями. Вождь этих последних был свидетелем путешествия, затеянного несколькими молодыми насамонами.

До последнего времени широкое хождение имела версия, будто пятеро предприимчивых молодых насамонов дошли до Нигера, приблизительно в районе современного Тимбукту. Ведь только здесь имеется большая река, текущая в восточном направлении, с берегами, заселенными чернокожими, и в ее водах встречаются крокодилы.[11] На этом основании делали заключение, что о существовании Нигера знали еще в древности. Такое мнение встречается также в новейшем издании энциклопедии Паули-Виссова[12] и в последнем издании Энциклопедического словаря Брокгауза.[13] Но это заключение построено на зыбком основании. Что насамоны, о которых здесь идет речь, никогда не могли появиться на берегах Нигера, доказывает весьма простое соображение.

Профессор Банзе любезно сообщил автору 19 августа 1941 г., что пересечение насамонами пустыни без вьючных животных исключается, поскольку в этих условиях путешествие не могло бы продлиться более недели. В случае же использования верблюдов можно допустить, что путешествие от Триполи до Нигера и обратно длилось бы 8 месяцев, не считая времени, проведенного в оазисах с торговыми целями.

Трейдлер уже указывал на то, что насамоны, вероятно, дошли лишь до какого-то оазиса, спорадически орошаемого водами реки, текущей к востоку.[14] [151] Поскольку они придерживались преимущественно направления на юго-запад, то значительно проще и вполне приемлемо считать оазис Авгилы отправной точкой экспедиции.

Отсюда насамоны направились, вероятно, в район Феццана. Здесь, в сердце пустыни, имеется река, местами даже полноводная, текущая на восток и названная «Восточной рекой», а именно Шотт-эш-Шерги. В ее бассейне находится большое солончаковое болото — себха, непроходимое в период половодья. Эти данные очень подходят к большому болоту, описанному Геродотом. Современный состав населения Феццана весьма разнороден. По Трейдлеру,[15] в древности здесь проживали «предки современных тиббу, жителей нагорья Тибести, поселения которых распространялись до оазиса Феццан, откуда они исчезли только в новейшее время». Поскольку в этой местности, очевидно, жили и чернокожие, то можно считать, что налицо имеются все признаки района, упомянутые в описании Геродота. Что же касается сообщения о крокодилах, которое так сильно вводило ученых в искушение считать неизвестную реку Нигером, то для решения этой загадки достаточно сослаться на первое издание настоящей книги. По предположению Брэма,[16] здесь мы имеем дело с небольшим пустынным вараном (Varanus arenarius), названным Геродотом в другом месте, как и Павсанием,[17] «земным крокодилом длиною в три локтя».[18] Известный знаток истории животных профессор зоологии Арнольд Эссен сообщил автору (9 марта 1944 г.) следующее:

«Поскольку в Сахаре и ее оазисах встречаются домашний скот, жирафы и слоны, то неудивительно и присутствие крокодилов… Очень возможно, что после того, как эта область стала совершенно безводной, здесь осталось еще несколько «последних могикан». Сахарский крокодил встречается и по сей день. Пауль Шпац, например, нашел и убил такого крокодила еще в 1929 г. у озера Джалула в Мавритании… Если еще в 1929 г. крокодилы, хотя и редко, все же встречались на западе Сахары, то почему же они не могли попадаться на востоке пустыни во времена Геродота?.. Тогда Сахара еще не была такой пустынной, как в наши дни… По моему мнению, Феццан — крупнейший оазис Сахары — наверняка был местом, где водились крокодилы…»

Кроме того, Фробениус нашел в Феццане наскальные рисунки дохристианского периода, безусловно изображающие крокодила.[19] Итак, отпадает последнее соображение, выдвигаемое против приведенного здесь толкования.

Следовательно, ни молодые насамоны, ни другие народы древности не знали подлинного Нигера.[20] Упоминаемая Плинием, Птолемеем и другими древними авторами река Нигрис, или Нигер, несомненно, находится в районе Атласа, и ее следует идентифицировать с Уэд-Гир. То обстоятельство, что это лишь периодически наполняемое водой сухое русло было названо туземцами [152] Нухул, возможно, способствовало тому, что его принимали за исток Нила. На основании языкового сходства произвольно отождествляли названия Нухул и Нилус. Уже Геродот считал, что исток Нила находится на далеком западе.[21] В результате исследований гор Атласа, проведенных нумидийским царем Юбой II, ошибочно предположили, что исток Нила находится в горах Атласа, и это убеждение сохранилось до позднего средневековья. Существовала и другая версия, согласно которой Нилу приписывалось второе устье на Западном океане (см. гл. 11).

Неведомые земли. Том 1

Рис. 3. Наскальный рисунок, изображающий крокодила (обнаружен проф. Фробениусом).

В средние века поддержанию этих заблуждений в значительной степени способствовали арабы, которые со времени Идриси хорошо знали реку Нигер и считали ее «негритянским Нилом».[22] Реки Нил, Нигер, Сенегал и Уэд-Гир некогда считались связанными друг с другом или сообщающимися посредством подземных русел. Итак, можно окончательно отказаться от взгляда, что будто подлинный Нигер был известен античному миру. До арабов никто не достигал Нигера — ни насамоны, ни какие-либо другие путешественники.

Экспедицию насамонов можно, вероятно, приурочить к началу V в. до н.э. Классический труд Геродота был в основном завершен в 445 г. К этому периоду и дальние странствия «отца истории», во время которых он собирал свои сведения, относились уже к прошлому. Царь аммониев Етеарх, которого Геродот упоминает как очевидца, вероятно, был его современником и рассказал об этом событии недавнего прошлого киренцам. Последние же в свою очередь передали сообщение царя Геродоту.

Следует отметить, что сведения об этом событии имелись, вероятно, уже около 475 г. до н.э. Именно в этом году была создана Эсхилом его величавая трагедия о Прометее. Источником для приведенных выше стихов из этой трагедии могло быть не что иное, как сообщение Геродота. Правда, слова о «народе черном», живущем на «Эфиоп-реке», нельзя еще считать достоверным доказательством. Но его связь с «солнечными ключами» едва ли допускает другое толкование. Ибо солнечные ключи находились в оазисе [153] Юпитера Аммона,[23] то есть как раз там, откуда весть о приключении молодых насамонов впервые проникла в цивилизованный мир. Учитывая все обстоятельства, можно сделать только один вывод: еще до 475 г. до н.э. известие о приключениях молодых насамонов дошло до Древней Греции, и о нем узнал Эсхил, который затем сопоставил народы, живущие на краю мира, — аримаспов у «златоносного Плутонова потока» (см. гл. 10, стр. 91) и «народ черный у Эфиоп-реки». Если такая гипотеза верна (а другой возможности истолковать это место из Эсхила автор не видит), то экспедиция насамонов, очевидно, была предпринята значительно раньше 475 г. до н.э., предположительно в начале V в. до н.э.


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[462]

[…]

К гл. 17 (климат, фауна и флора Сахары в прошлом)

По вопросу о том, каким был климат современной Сахары в доисторические времена и в глубокой древности, все еще нет единого мнения. Впрочем, общепринято считать, что величайшая из современных пустынь земного шара несколько тысячелетий назад еще отличалась более богатой растительностью, хорошо орошалась реками и в ней водилось много зверей. Отсюда следует, что в Сахаре представлялись хорошие возможности для заселения.

Лучшие разъяснения по этому вопросу нам дают многочисленные доисторические рисунки на скалах, обнаруженные в современной пустыне и отличающиеся большим разнообразием.

Из этих свидетельств можно сделать заключения, уже изложенные в гл. 17 относительно предполагаемого похода насамонских юношей по пустыне вплоть до Нигера.[24] Новые сообщения Штаффе позволяют сделать дальнейшие выводы. Он пишет, между прочим, следующее: «Рисунки на скалах, несомненно, преследовали религиозные цели». Большие наскальные изображения, достигающие нескольких метров в высоту, на которых, бесспорно, представлены дикий буйвол, дикий бык, дикий осел, слон, лев, жирафа и крокодил, по всей вероятности, выполнялись для того, чтобы украсить места культовых сборищ. В такие места направлялись, видимо, охотники, с тем чтобы до начала охоты «околдовать» наедаемую добычу».[25]

Такие изображения диких зверей восходят к старому каменному веку, поскольку на них представлены давно вымершие животные — дикий буйвол и дикий бык, но на рисунках изображены также звери влажных первобытных [463] лесов, а это свидетельствует о том, что климат тогда существенно отличался от современного. Изменение климата, вероятно, произошло в V тысячелетии до н.э., при переходе от старого к новому каменному веку. На более поздних рисунках изображены преобладавшие в то время домашние животные, в основном крупный рогатый скот, часто украшенный жертвенными лентами и с изображением солнечного диска между рогами, а также овцы. Очень редко попадаются изображения коз, на которых, предположительно, падает вина за уничтожение лесов во всем Средиземноморье, а следовательно, и за вытеснение леса степью и пустыней. Лошади и верблюды тоже изображались на рисунках задолго до времен гиксосов.

В целом же древние рисунки свидетельствуют о том, что в «этих ныне опустевших местностях некогда находился исчезнувший мир высокоразвитого скотоводства». Примерно 6700 лет назад «здесь были более цветущие ландшафты, испещренные реками, озерами и болотами, где богатые травами саванны перемежались с кустарниковыми зарослями» (Штаффе).

По поводу изложенного на стр. 150 замечания проф. Банзе относительно невозможности длительного путешествия по пустыне без верблюдов автор этих строк обратил внимание исследователей на то, что данное утверждение не подходит к глубокой древности. Для путешествия по Сахаре тогда еще совсем не нужны были верблюды. С упоминанием о них как о вьючных животных мы не встречаемся ни у одного автора до Цезаря, который захватил у Юбы I в качестве военной добычи 22 верблюда.[26] Уже одно это обстоятельство свидетельствует о том, что до нашей эры путешественники не так сильно зависели от верблюдов, как в настоящее время. Неизмеримо бóльшая часть пустыни была раньше далеко не такой безотрадной, как теперь. Растительность здесь была богаче, промыслового зверя водилось больше. «В районах, где теперь даже верблюд не найдет для себя пищи, паслись многочисленные стада крупного рогатого скота»,[27] а также овцы и козы, как показывает нам наскальная живопись. Во времена мавританского царя Юбы II даже крокодилы водились в более многоводных реках тех местностей, которые погребены теперь под песками. Горы в Сахаре были еще покрыты густыми лесами,[28] по современным вади текли реки. Ведь превращение этой страны в пустыню началось на востоке в IV тысячелетии до н.э. и не закончилось еще и в I тысячелетии.[29] Поэтому в те времена можно было пересечь Сахару без верблюдов. И все же предположение о проникновении насамонов до Нигера представляется [464] в высшей степени невероятным и к тому же ненужным. Достижение ими Шотт-эш-Шерги или другого такого же оазиса гораздо более убедительно, и этого вполне достаточно для толкования сообщений Геродота.

Впрочем, в те времена лес покрывал также Синайские горы и Канарские острова. Мадейра в 1419 г., когда здесь впервые высадились португальцы, представляла собой сплошной лесной массив (см. гл. 159), а на Тенерифе было несколько рек, «приводивших в движение до 5 мельниц, стоявших в ущельях, по которым теперь текут временные ливневые потоки».[30] Вызванное безрассудством человека (уничтожением леса!) высыхание огромных площадей привело к особенно тяжелому опустошению Средиземноморья и Северной Африки.


[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[478]

[…]

К гл. 17 (стр. 150 и след., Сахара)

За последние десятилетия уже неоднократно подчеркивалось, что 2000—3000 лет назад Сахара еще не была такой негостеприимной и [479] пустынной, как в настоящее время. Еще в 1913 г. Гзелль отметил, что там, где теперь, простирается голая пустыня, некогда росли оливковые рощи. Недавно Вёльфель еще выразительнее подчеркнул ход процесса высыхания:

«К югу от заливов Большой Сирт и Габес и к югу от современного Туниса можно было в древности пересечь Сахару пешком или по меньшей мере проникнуть далеко в глубь этой местности». И далее: «В местностях, где теперь даже верблюд не найдет для себя пищи, паслись многочисленные стада крупного рогатого скота». Горы Сахары тоже некогда были покрыты «густыми лесами».[31]


Глава 18. Версия о попытке Сатаспа совершить плавание вокруг Африки

(около 470 г. до н.э.)

…он [Сатасп] овладел насильно дочерью Зопира, Мегабизова сына, девственницей, за каковое преступление царь Ксеркс решил было распять его; однако мать Сатаспа, сестра Дария, испросила ему помилование и обещала сама наложить на него кару, более тяжкую, чем наказание царя, именно он обязан будет объехать кругом Ливию, пока на этом пути не войдет в Аравийский залив. На таком условии Ксеркс сделал уступку. Сатасп прибыл в Египет, получил здесь корабль и египетских матросов и поплыл к Геракловым столбам. Выплывши на другую сторону, он обогнул оконечность Ливии, по имени Солоент,[1] и направился дальше на юг. Так в течение многих месяцев он проплыл значительную часть моря, но так как предстояло проплыть еще больше пройденного, он повернул назад и прибыл в Египет. Оттуда он направился к царю Ксерксу и сообщил ему, что очень далеко на море им пришлось плыть мимо страны, населенной маленького роста людьми, одевающимися в пальмовое платье, и каждый раз, как только они на корабле приближались к берегу, маленькие люди покидали свои города и убегали в горы. Со своей же стороны они, вошедши в их города, никого не обижали, только забирали с собой скот. Почему не объехали всей Ливии кругом, Сатасп объяснял тем, что судно его не могло идти дальше, так как было задержано мелью. Однако Ксеркс не поверил, что тот говорит правду, и велел его, как не исполнившего возложенного на него дела, пригвоздить к столбу, подвергши его таким образом раньше объявленному наказанию.[2]

* * *

Потому и тамошнее море [по ту сторону Геракловых столбов] оказывается теперь несудоходным и неисследованным: плаванию препятствует множество окаменелой грязи, которую оставил за собой осевший остров.[3] [155]

* * *

За островом Керна плавание по морю невозможно из-за мелководья, ила и водорослей.[4]

* * *

За столбами имеются мели, образуемые илом.[5]

* * *

В море за Геракловыми столбами, рассказывают, есть водоросли удивительной величины и шириной больше, чем в ладонь.[6]

* * *

Никто не доходил до этих вод, никто на эти моря не посылал своих кораблей, потому что… нет там потоков воздуха, дующих с высот, чтобы гнать корабль вперед, никакое дыхание небес не помогает парусам.[7]

* * *

На основе карфагенских сообщений Геродот рассказал историю о персидском царевиче Сатаспе, который должен был предпринять плавание вокруг Африки, но в направлении, обратном экспедиции финикиян, совершенной более чем за 100 лет до этого. Однако Сатасп не справился с этой задачей. До настоящего времени считалось, что Сатаспу все же удалось продвинуться довольно далеко к югу вдоль атлантического побережья Африки. Автор не может согласиться с этим мнением и не видит никаких оснований проявлять к малоправдоподобному рассказу приговоренного к смерти шалопая, пустившегося в плавание не ради любви к исследованиям, а по строгому приказу, больше доверия, чем Ксеркс. У персидского царя имелись, вероятно, достаточно веские причины сомневаться в достоверности рассказа Сатаспа.

Весьма существенным аргументом против плавания Сатаспа в Атлантику может служить факт блокады Гибралтарского пролива карфагенянами. Блокада эта проводилась весьма жестко уже в течение 50 лет до царствования Ксеркса и закрыла пролив для всех некарфагенян. И действительно, неизвестно, чтобы на протяжении трех столетий был хотя бы один случай нарушения запрета, ибо такое нарушение каралось смертью.[8] Возможно ли, чтобы при этих обстоятельствах неискушенный в мореплавании перс, ни в коей мере не обладавший качествами отважного искателя приключений, прошел блокированный пролив, да еще не один, а два раза — туда и обратно? Это совершенно невероятно! И рассказ не станет более правдоподобным, даже если допустить, что якобы сами карфагеняне сообщили об этом Геродоту. Если бы [156] карфагеняне заметили корабль Сатаспа, то, несомненно, помешали бы его плаванию, а если они не заметили двукратного прорыва блокады, то откуда же узнали об этом и смогли сообщить Геродоту?

Тиль пытался рассеять сомнения автора в достоверности этой истории, указывая на то, что плавание Сатаспа не было торговым предприятием, угрожавшим конкуренцией Карфагену, а единичной экспедицией,[9] преследовавшей спортивные или научные цели. Автор не видит здесь существенной разницы. Если карфагеняне стремились воспрепятствовать любому проникновению чужестранцев к океану, то научное исследование навигационных условий иноземцами едва ли было для них желательным.

До Тиля аналогичное возражение выдвинул Клоц, ссылаясь на то, что при Ксерксе могущественная персидская держава пользовалась в Карфагене большим престижем.[10] Поэтому можно допустить, что карфагеняне удовлетворили просьбу персидского царя пропустить через Гибралтарский пролив корабль Сатаспа.

Но если даже согласиться с тем, что при указанных обстоятельствах карфагеняне сделали исключение для корабля Сатаспа, то все же едва ли он мог проплыть далеко по океану до самого Гвинейского залива. А ведь только в Западной Африке действительно обитают «низкорослые люди в одежде из пальмовых листьев», которых якобы увидел Сатасп.

Два соображения заставили автора усомниться в том, что Сатасп рассказал о своих собственных приключениях.

1. Сатасп утверждает, что он якобы увидел низкорослых людей, одетых в пальмовые листья, на далеком расстоянии с корабля. Но пигмеи Западной Африки живут в дебрях девственных лесов и настолько боязливы, что были обнаружены впервые лишь в 1867 г., хотя европейцы начиная с 1471 г. постоянно плавали вдоль побережья Гвинейского залива. Согласно любезно предоставленной автору справке проф. Плишке (Геттинген) от 4 февраля 1938 г., в девственных лесах Гвинеи вообще нет пигмеев. В Западной Африке пигмеи проживают, начиная лишь с южной части Камеруна, хотя бересов, обнаруженных Шевалье у Берега Слоновой Кости, тоже можно считать карликами.[11] Правда, возможно, что 2500 лет назад пигмеи населяли другие области. Впрочем, Плишке считает, что «нельзя доказать факт плавания перса Сатаспа к побережью Западной Африки встречей с низкорослыми народами или предположением, что раньше, вероятно, пигмеи обитали на этом побережье. Гипотеза о наличии пигмеев у берегов Гвинеи весьма не убедительна». Возможно, что карфагенянам было кое-что известно о пигмеях девственных лесов Западной Африки. Это не вызывает сомнений. Однако неправдоподобность рассказа Сатаспа заключается в его утверждении, будто он увидел пигмеев на берегу еще с корабля. [157]

2. Еще больше сомнений вызывает другое сообщение Сатаспа. Он утверждал, что был вынужден прекратить плавание, потому что «судно его не могло идти дальше, так как было задержано мелью». По мнению автора, неправдоподобность этого заявления может быть доказана в любом случае. Действительным или мнимым препятствием для дальнейшего продвижения могли быть отмели, скопления саргассовых водорослей, продолжительные неблагоприятные ветры и морские течения. Но ни одно из этих препятствий не подходит для рассматриваемого случая. Отмелью, встретившейся на пути Сатаспа, могла быть только песчаная банка у мыса Бохадор. а большие скопления саргассовых водорослей встречаются у побережья Марокко (см. гл. 19). Но в этом случае плавание должно было закончиться не дальше, чем на юге Марокко. О проникновении корабля до района Западной Африки, населенного пигмеями, не может быть и речи. Если же Сатасп дошел до Гвинейского залива, то там он не мог встретить никаких препятствий, которые «задержали» бы его корабль в море или в заливе вплоть до мыса Доброй Надежды. В этом районе нет ни отмелей, ни скопления саргассовых водорослей, ни каких-либо опасных течений и длительных встречных ветров. Лишь по другую сторону южной оконечности Африки, попав в Мозамбикское течение, корабль мог натолкнуться на препятствия, действительно способные его «задержать».

Объяснения Сатаспа, почему он не мог завершить плавание и вынужден был возвратиться, по мнению автора, при всех обстоятельствах ложны. Едва ли можно сомневаться в том, что и ко всем его прочим рассказам следует отнестись скептически. Все детали своей выдумки Сатасп превосходно мог извлечь из рассказов об Океане и западном побережье Африки, имевших широкое хождение в Карфагене.

Даже если Клоц прав в том, что карфагеняне не могли отклонить просьбу Ксеркса о снятии запрета для корабля Сатаспа, то, видимо, они вышли бы из этого положения, представляя в ярких красках все ужасы и опасности дальнейшего плавания. Именно так и поступили парфяне у Евфрата с китайским путешественником Гань Ином (см. гл. 56), когда тот направлялся в Римскую империю. Парфяне, не посмевшие задержать Гань Ина силой, пустились на хитрость. Сатасп, как и Гань Ин, очевидно, попался на эту удочку.

Следует учесть еще одно подозрительное обстоятельство. Воспроизведенный Геродотом рассказ, несомненно, содержит немало карфагенских небылиц и многое такое, чего Сатасп никогда лично не пережил и о чем мог узнать только из рассказов. Утверждение, что корабль был задержан и дальнейшее плавание оказалось невозможным, напоминает приключение Гимилькона (см. гл. 13) и легенду о «Застывшем море».[12] Эта небылица, умышленно рассказываемая всеми карфагенянами, имела хождение еще в позднем средневековье. Как сильно были заинтересованы карфагеняне в распространении неправильных слухов о невозможности плавания в открытом океане, доказывают приведенные выше цитаты из работ Платона, Скилака, Аристотеля и Авиена. В них отражены все те небылицы, которые имеются в рассказе [158] Сатаспа, хотя в последнем, вероятно, содержатся кое-какие подлинные наблюдения карфагенян.

Плавание Сатаспа датируется царствованием Ксеркса (485—465 гг. до н.э.). Вероятнее всего, оно состоялось около 470 г. в «сравнительно мирное для персов время».[13]

Весьма вероятно, что отчет Геродота в общем основан на историческом факте; но Сатасп едва ли покинул пределы Средиземного моря. Более вероятно что он в течение нескольких месяцев кружил по морским просторам и затем вернулся домой с выдуманным им отчетом, детали которого были взяты из карфагенских рассказов. При желании непременно придать реальный характер словам Сатаспа о море, «в котором невозможно плавать», его описание скорее подходит к мелководью (ваттам) залива Малого Сирта, чем к открытому морю. Но такого толкования совсем не требуется. Сатасп едва ли был человеком, который пренебрег бы лживыми рассказами, если бы он мог таким образом уклониться от нежелательного и опасного задания. Однако попытка обмана ему не удалась: Ксеркс ему не поверил. Почему же мы должны быть более доверчивы, чем персидский царь, который должен был знать своего племянника гораздо лучше! Весь этот источник сомнителен!

Многократные попытки доказать достоверность рассказа и восстановить честь Сатаспа совершенно несостоятельны. Этот шалопай не был героем, и его рассказ содержит слишком много небылиц!


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[464]

[…]

К гл. 18 (западноафриканские пигмеи)

Рассказ Сатаспа о пигмеях в той форме, в какой он изложен, был охарактеризован автором этих строк как неправдоподобный. Он и теперь настаивает на этом положении. И все же это упоминание о западноафриканских карликах свидетельствует о том, что карфагеняне, вероятно в связи с экспедицией Ганнона, смогли познакомиться с западноафриканскими племенами пигмеев. А это означает, что участники плавания Ганнона узнали о них в Южном Камеруне. «До Камеруна встреча с пигмеями так же невероятна, как и с настоящими гориллами» (Штехов).


Глава 19. Достигали ли карфагеняне Азорских островов и была ли Америка известна древним?

(около 320 г. до н.э.)[1]

Некоторые замечания о мореплавании древних, основанные на исследовании карфагенских и киренских монет, найденных в 1749 г. на одном из Азорских островов, Иоганна Подолина

В ноябре месяце 1749 г., после нескольких дней шторма, морем была размыта часть фундамента одного разрушенного каменного строения, стоявшего на берегу острова Корву. При этом был обнаружен глиняный сосуд, в котором оказалось множество монет. Вместе с сосудом они были принесены в монастырь, где монеты были розданы собравшимся любопытным жителям острова. Часть этих монет была послана в Лиссабон, а оттуда позднее патеру Флоресу в Мадрид.

Каково общее количество монет, обнаруженных в сосуде, а также сколько из них было послано в Лиссабон — неизвестно. В Мадрид попало 9 штук, а именно:

2 карфагенские золотые монеты № 1 и 2,

5 карфагенских медных монет № 3-7,

2 киренские монеты из того же металла № 8 и 9.

Патер Флорес подарил мне эти монеты во время моего посещения Мадрида в 1761 г. и рассказал, что вся находка состояла из монет того же сорта, что эти 9, и что эти монеты были отобраны как лучше сохранившиеся. Что монеты частично карфагенского происхождения, частично из Киренаики — это безусловно. Они не являются особо редкими, за исключением двух золотых.[2] Удивительно, однако, то, в каком месте они были найдены.

Известно, что Азорские острова были впервые открыты португальцами во времена Альфонса V. Нет никаких оснований предполагать, что кто-либо закопал там эти монеты в более позднее время. Следовательно, они должны были попасть туда с какими-либо пуническими кораблями. Я не решаюсь, однако, утверждать, что эти корабли попали туда преднамеренно. Их могла с таким же успехом отнести туда буря.

Карфаген и некоторые мавританские города посылали свои корабли через Гибралтарский пролив. Известна экспедиция Ганнона к западному побережью Африки. Один из таких кораблей мог быть [160]

Неведомые земли. Том 1

Рис. 4. Начало шведского текста сообщения Иоганна Подолина о находке карфагенских монет на острове Корву [161]

Неведомые земли. Том 1

Рис. 5. Карфагенские и киренские монеты, найденные на острове Корву в 1749 г.

отнесен постоянным восточным ветром к острову Корву. Фария[3] говорит в своей истории Португалии, что португальцы, которые первыми прибыли на эту землю, нашли на горе конную статую, указывавшую правой рукой на запад. Статуя стояла якобы на каменном пьедестале, который весь был испещрен неизвестными буквами.

Этот памятник был разрушен, что представляется большой потерей. Причиной разрушения была слепая ярость, ибо предполагали, что то была статуя языческого идола. Статуя подтверждает мое мнение, что острова посещались карфагенянами и финикиянами не только случайно или в результате того, что буря относила туда их корабли; видимо, они там прочно обосновались. Нельзя ведь предположить, что корабль, посланный с разведывательными [162] целями, имел на своем борту упомянутый памятник. Следует скорее заключить, что финикияне отправились туда на одном или на нескольких кораблях, совершили одно или несколько путешествий, что им понравилась эта земля и они поселились там, основав колонию. Последняя сохраняла тесную связь с родиной и достигла такого благосостояния, что могла воздвигнуть упомянутый памятник. Возможно также, что карфагеняне, известные своей предприимчивостью в торговле и мореплавании, с этого острова организовали экспедицию на запад и что статуя, указывающая на запад, связана с такой экспедицией. Возможно, что бури, землетрясения и извержения вулканов вызвали большие разрушения на этом острове и явились причиной того, что жители покинули его и при этом воздвигли памятник с указанием на запад, как на то направление, в котором они отбыли. Может быть, они знали о какой-либо стране на западе. Множество догадок и мнений может быть высказано как за, так и против этого предположения, но достаточно достоверным представляется, что острова посещались древними. Преднамеренны или случайны были эти посещения — не является существенным.[4]

* * *

С давних пор распространено мнение, будто уже карфагеняне достигли Азорских островов. В литературных памятниках древности нельзя найти никаких оснований для таких утверждений. В качестве единственного доказательства приводится находка карфагенских монет на острове Корву, которая, впрочем, тоже считалась непроверенным слухом, поскольку подлинное сообщение, очевидно, было потеряно. Гумбольдт[5] не сомневался в этой находке, Мюлленгоф[6] же относился к ней весьма скептически. Еще меньше доверия проявили новейшие исследователи. Мес, например, в своей ценной монографии по истории Азорских островов сообщение о находке монет на острове Корву считает явным вымыслом ввиду отсутствия каких бы то ни было поддающихся проверке фактов.[7] Такого же мнения придерживаются Шультен,[8] де Канто[9] и др.

Гумбольдт не сомневался в самом факте находки монет, но предполагал, что они были завезены на остров Корву норманнами или арабами в средние века. Эту же догадку высказал и Мальт-Брун,[10] но мы должны ее [163] отвергнуть. Прежде всего догадка о пребывании норманнов или арабов на Азорских островах ничем не доказана и ее следует считать маловероятной и даже ошибочной.[11] Но если и согласиться с ней, то потребуется еще установить, что иностранные монеты, обнаруженные в земле, привезены теми, для кого они служили средством обмена. Едва ли можно допустить, что арабы или норманны коллекционировали древние монеты или же возили их с собой. Правда, благодаря арабам миллионы монет попали в другие страны, в частности в район Балтийского моря,[12] но это были деньги, которые имели покупательную силу.

Более убедительно предположение, что монеты, обнаруженные на Азорских островах, завезли карфагенские мореходы. Нумизмат проф. Реглинг подтвердил это мнение автора, ответив на его запрос, что монеты «могли быть туда привезены только древними карфагенянами».

Но что сказать о самом факте находки? Сохранился лишь один подлинный отчет в старинном шведском источнике. Шведский ученый Подолин сообщил о том, что ему удалось узнать об этой находке в бытность его в Мадриде в 1761 г. от патера Флореса, известного ученого-нумизмата. Подолин приводит даже изображение монет, найденных на Азорских островах, которые ему подарил Флорес. Вероятно, эти монеты хранятся в настоящее время в одной из шведских коллекций, но автору не удалось ничего разузнать по этому поводу, несмотря на письменный запрос в Швецию.

Впрочем, оригинальный отчет Подолина автору все же удалось получить в виде фотокопии благодаря любезной помощи д-ра Норлинда и д-ра Стуре Волина из Лунда, а также других шведских ученых, которым он здесь выражает свою искреннюю признательность.

Нет основания сомневаться в факте находки монет на острове Корву. Энрике Флорес (1701—1773) считается выдающимся испанским ученым, труды которого высоко оцениваются в современных энциклопедиях. Намек Меса (не знавшего о труде Подолина) на возможность того, что патер Флорес был введен в заблуждение, лишен всякого основания, поскольку не было ни малейшей причины для обмана. К тому же нет никаких сомнений в подлинности самих монет.

Впрочем, Кречмер снова подверг сомнению факт находки монет, приводя весьма странные доводы.[13] Он признает безоговорочно добросовестность как патера Флореса, так и Подолина, но предполагает, что Флорес сам был обманут и, видимо, доверился лицам, рассказавшим ему эту сказку. Карфагенские монеты, принесенные Флоресу, могли быть украдены в Лиссабоне или в другом месте из какой-нибудь коллекции. Для сокрытия преступления [164] воры выдумали историю о находке на острове Корву, чтобы не вызвать подозрения у Флореса.

Столь вольное толкование, по мнению автора, переходит все дозволенные границы. Подобный метод положил бы конец любым исследованиям доисторического периода, поскольку возможность обмана при всех археологических находках во всем мире никогда не исключена. Насколько беспочвенно подозрение Кречмера, доказывает следующее соображение. Предположим, что в то время действительно произошла крупная кража коллекции монет (о чем Флорес, как нумизмат с европейским именем, несомненно, должен был знать). В этом случае выдумка о находке монет на острове Корву имела бы смысл только, если бы похитители хотели продать их патеру за большие деньги. Но лишь 2 из 9 карфагенских монет следует признать ценными и редкими. Разве можно предположить, что Флорес, уплатив крупную сумму за монеты, просто подарил бы их своему шведскому гостю Подолину?

Почему же должны мы поверить такому фантастическому, сложному и совершенно неправдоподобному толкованию только для того, чтобы не признать надежным простой рассказ Подолина? По мнению автора, толкование Кречмера ошибочно и его несколько высокомерный вывод о том, что «не может быть и речи о мнимом пребывании карфагенян на острове Корву», следует отвергнуть как абсолютно необоснованный. Флорес был сведущим ученым. Нет никакого основания для превратного толкования сообщения патера, ибо уже Гумбольдт считал его «простым и ясным», «не оставляющим сомнения в достоверности самого факта».[14]

Всем сомневающимся в находке монет на острове Корву, о которой сообщает Подолин, можно напомнить, что при поразительно похожих обстоятельствах была сделана представляющаяся еще более «невероятной» находка известного золотого украшения на острове Хиддензе после сильного шторма 13 ноября 1872 г. То же самое относится к крупной находке в Домбурге на острове Валхерен 5 января 1647 г., когда при сильном юго-восточном ветре и последующем мощном отливе на пляже были найдены древнейшее каменное изображение батавской богини Нехалении и 45 древнеримских памятников, в том числе много императорских монет I—III вв. н.э., до того погребенных в земле.[15] Почему же находка на острове Корву менее вероятна, чем аналогичные случаи, безупречные с точки зрения исторической достоверности?

Приведенное здесь рассуждение, содержащееся и в первом издании настоящей книги,[16] зачастую считали недостаточно обоснованным. Таково, например, мнение Плишке,[17] Алмаджии,[18] Бурра[19] и Германа.[20] Последний [165] даже выразил удивление, что автор с такой серьезностью отнесся к этой «таинственной находке карфагенских монет на острове Корву». В противоположность этому явно преувеличенному скептицизму, нумизматы вполне определенно высказались в пользу толкования автора, а их мнение в данном случае имеет решающее значение. Покойный проф. Реглинг сообщил автору свое изложенное выше заключение.

Эту дискуссию можно считать законченной разъяснением мюнхенского нумизмата, проф. Бернхардта. Разногласия, о которых он ранее ничего не слышал, были переданы ему на разрешение усердным помощником автора проф. Штеховым (Мюнхен). Бернхардт передал автору через Штехова следующее заключение:

«Высказанное некоторыми подозрение, будто патер Флорес был в свое время обманут и, следовательно, монеты получены не с Азорских островов, совершенно неосновательно: находка эта несомненно подлинная, то есть монеты были привезены карфагенянами. И это может быть доказано уже тем, что в то время (около 1760 г.) даже самый искусный мошенник не был бы в состоянии правильно подобрать столь прекрасную серию карфагенских монет, относящихся к такому ограниченному периоду (330—320 гг. до н.э.). Специалистами по этому периоду карфагенские и киренские монеты были еще весьма слабо изучены, и нумизматика далеко еще не достигла такого развития, чтобы можно было составить серию монет, относящихся к столь ограниченному периоду и найденных в Северной Африке или Испании. Если бы кто-нибудь и захотел тогда заняться таким мошенничеством, то в лучшем случае он скопил бы всевозможные монеты разных веков, ибо в то время никто не заметил бы обмана».

Это авторитетное свидетельство было опубликовано автором в 1937 г.[21] Вряд ли можно его оспаривать. Поэтому говоря о «заключении» нумизматов, автор и сделал следующий вывод:

«Подлинность находки на острове Корву доказана и этим окончательно установлено, что карфагеняне достигли Азорских островов в конце IV в. до н.э.».

Действительно, после 1937 г. благодаря веским доказательствам Бернхардта, насколько известно автору, никто больше не оспаривал того, что монеты с острова Корву могли быть привезены туда только самими карфагенянами и что мы имеем здесь дело с подлинной археологической находкой. Если монеты из обнаруженного сосуда датируются 330—320 гг. до н.э. (а патеру Флоресу был передан только отобранный полный комплект), то можно с уверенностью допустить, что карфагеняне были на острове Корву около 320 г. до н.э.

Какой-либо другой случай посещения древними Азорских островов маловероятен и не может быть доказан. В XVI в. кое-кто утверждал, что Азорские острова были открыты израильскими мореплавателями, которые, по мнению некоторых историков, обладавших богатой фантазией, дошли якобы даже до [166] Америки.[22] Об этом не может быть и речи. Израильтяне никогда не были мореходами и тем более не плавали по океанам.

Вместе с монетами на острове Корву были якобы найдены таинственные документы на неизвестном языке, с которых губернатор Педро д’Афонсека сделал восковые оттиски.[23] Но документы, как и оттиски, к сожалению, исчезли, так что истину установить уже невозможно.

Исключается также гипотеза, что сосуд с монетами попал на остров Корву вместе с остатками разрушенного и покинутого командой корабля. Морское течение проходит от Азорских островов прямо в воды около Гибралтарского пролива, по которым регулярно плавали карфагеняне. Следовательно, дрейф остатков затонувшего корабля против течения исключается. Остается лишь предположить, что до острова добрался корабль с командой. Нельзя, впрочем, с уверенностью сказать, попали ли на остров все члены экипажа или только несколько человек. Карфагенский корабль могло отнести от испанского берега в океан. Хорошо известны многие аналогичные случаи. В частности, в области пассатов и экваториальных течений наблюдались дрейфы кораблей на значительно бóльшие расстояния. Например, в 1731 г. к берегам острова Тринидад было отнесено небольшое судно с командой из 6 человек, перевозившее груз вина с Тенерифе на близлежащий остров Гомера.[24] Около 1760 г. баржа с зерном, направлявшаяся с Канарского острова Лансароте к Тенерифе, была вынесена штормом в открытое море и спасена английским судном лишь на расстоянии 2 дней пути от берегов Венесуэлы.[25] В 1504 г. бретонские рыбаки были якобы отнесены даже до берегов Канады.[26] Поэтому можно считать вполне вероятным предположение, что карфагеняне были отнесены штормом на остров Корву.

С точки зрения истории культуры особого внимания заслуживает упоминание о бронзовой статуе всадника, которая так сильно заинтересовала Подолина и дала ему повод для самых смелых гипотез.[27] Гумбольдт также упоминал об этом позднее исчезнувшем памятнике, но склонен был считать его выдумкой. По мнению Гумбольдта, очертания выступающих к западу предгорий, вероятно, напоминали человека, что и породило легенду о статуе всадника.[28]

Нет нужды останавливаться на этом мнении Гумбольдта, как и на негодовании Кречмера (см. выше), упрекавшего Подолина в невероятности его сообщения, доказанной содержащейся в нем «нелепой легендой» о статуе всадника на острове Корву. Действительно, комментарии Подолина к этой легенде кажутся довольно нелепыми, по данная часть сообщения не имеет [167] ни малейшего отношения к находке монет. Во всей этой истории, какой бы легендарной она ни казалась, скрыто глубокое и весьма интересное культурно-историческое зерно. Его действительно не так легко обнаружить, но нельзя и разделаться с ним одной фразой о «нелепой легенде». Легенда может быть исключена из дискуссии о достоверности события, но следовало бы сначала установить, каково ее происхождение.

Самым ранним источником легенды о мнимых статуях, стоящих где-то у моря или в самом море, в существование которых верили на протяжении всего средневековья и нового времени, по мнению автора, следует считать выдумку древнего сатирика Лукиана (около 175 г. н.э.), который писал: «Когда мы отошли на 3 стадии от моря через заросли, то увидели бронзовый столп со следами выветренной надписи греческими буквами «Геракл и Дионис дошли до этих мест».[29]

Здесь мы, очевидно, имеем дело с вольным поэтическим толкованием известного древнего мифа о Геракловых столбах, считавшихся во времена карфагенской блокады Гибралтарского пролива (около 530—206 гг. до н.э.) западным «краем Земли». Как известно, в античном мире скала Гибралтар и возвышающаяся на противоположном берегу скала Джебель-Муса были названы Геракловыми столбами. Как и другие представления и названия Древней Греции, это понятие перешло в мировоззрение арабов средневековья. В тех же странах, где запад Европы не был известен по личным наблюдениям, «столбы» дали простор для фантастических вымыслов. Насколько к ним причастен Лукиан с его выдумкой, выяснить не удалось. Так, например, Ибн-Хордадбех, известный персидский географ и главный почтмейстер Багдадского халифата, писал в IX в., что на западном краю Земли можно увидеть одно из четырех чудес света — «предостерегающую» статую, стоящую на испанском берегу. «Бронзовый всадник с вытянутой рукой как бы говорит: позади меня нет пути, кто посмеет следовать дальше, тот будет уничтожен муравьями».[30]

Приблизительно в то же время в «Книге чудес», происходящей также из Месопотамии, можно было прочесть, что на некоем оставшемся неизвестным острове Маджма-эль-Тураб находится якобы таинственный столб, указывающий на край доступной Земли.

В середине X в. Масуди, которому Гибралтарский пролив был известен лишь по слухам, связывает эту мифическую статую с Геракловыми столбами.

«На границе слияния двух морей, Средиземного и Океана, царем-великаном Гераклом воздвигнуты столбы из меди и камня. На этих столбах имеются надписи и фигуры, указывающие руками, что дальше продвигаться нельзя».[31] [168]

У Бируни (умер в 1049 г.), как и ранее у Масуди, есть намек на то, что легенда возникла в древности. Вот что он пишет:

«Древние установили в этом море и на его берегах знаки, которые должны были служить предостережением для тех, кто пытался бы искать приключений в этих местах».[32]

Однако в более поздние времена сознание того, что речь идет только об искаженной легенде о Геракловых столбах, еще более померкло. Идриси (XII в.) утверждал даже, что и на восточной окраине Земли встречаются предостерегающие статуи. Вот что он пишет об одном безымянном острове на востоке:

«На берегах этого острова видны разные статуи. Каждая из них держит правую руку поднятой, как бы говоря тому, кто на нее смотрит: возвращайся немедленно туда, откуда ты прибыл, ибо позади меня уже нет больше никакой страны, в которую можно было бы проникнуть».[33]

Часто в таких сообщениях заметна внутренняя связь с мотивом, встречающимся в арабских сказках «1001 ночь», а именно в сказке о Магнитной горе. На этой горе тоже стоит таинственный бронзовый всадник. В «1001 ночи» мы читаем: «У Магнитной горы — крутые склоны, а на вершине ее — медный купол, поддерживаемый медными колоннами. На куполе стоит медная лошадь со всадником, грудь которого защищена бронью, а в брони этой — талисманы. По преданию, памятник этот был главным виновником гибели многих кораблей и людей в здешних водах».[34]

«Третьему календарю», чудом спасенному во время кораблекрушения у Магнитной горы, князю Агибу, удается затем благодаря вещему сновидению сбросить медного всадника и уничтожить злые чары Магнитной горы.

Еще в XV в. араб Ибн-аль-Варди (см. гл. 189) утверждал, будто статуи на западе воздвигнуты Саадом Абукарбом, который идентичен сказочному Дхулкарнайну (ср. гл. 89). Последний же представляет собой не что иное, как арабский вариант образа Александра Македонского.

Эта странная легенда вскоре перешла из арабских книг в европейскую литературу христианского средневековья. Уже в XII в. мы встречаем первый намек на нее у Готфрида Витербосского. Вот стихи:

Посреди моря как будто бы стоит медное изваяние,

В образе героической женщины на крутом утесе,

Своими пальцами она показывает им путь.[35] [169]

(in medio marim velut aerea stabat imago,

faeminea specie, super ardua saxa, virago,

ilia suis digitis pervia monstrat eis).

Если здесь таинственной статуе придается роль друга и помощника (невольно вспоминается нью-йоркская Статуя свободы), то позднее эта фигура приобретает все более зловещее и предостерегающее значение. Вот что писал, например, Жан де Вове в XV в.:

«Имеется каменная статуя, которая держит в руках ключ, показывая этим, что позади нее нет более обитаемых земель».[36]

Поскольку в самой Испании такой статуи не нашли, была создана легенда, что она якобы уничтожена. Даже кардинал Пьер д’Айи, имевший решающее влияние на мировоззрение Колумба, сообщал около 1420 г., что статуя у Кадиса разрушена арабами в 1039—1040 г.[37]

Арабские географы, хорошо знакомые с районом Гибралтарского пролива, переняли у Ибн-Хордадбеха его рассказ, но перенесли место действия в другие края. Идриси, виднейший из арабских географов, переносит статую дальше к западу, в Атлантический океан, о котором арабы располагали поразительно скудными сведениями. Идриси писал около 1150 г.:

«Говорят, что на каждом из этих островов находится каменная колонна высотой в сто локтей. На каждой из них высится медная статуя, указывающая рукой в пространство позади себя. По имеющимся сообщениям, таких колонн шесть. Одна из них воздвигнута у Кадиса в Западной Испании. Об обитаемых землях, расположенных далее на запад, никому ничего не известно».[38]

Идриси называет два острова в Атлантическом океане: Масфахан и Лагус. Согласно мнению Дози и де Гойе, редакторов лучшего издания трудов Идриси, первый из островов — Тенерифе, а второй, — видимо, Гран-Канария. Так в XII в. возникло представление о том, что таинственные колонны, необнаруженные у Гибралтарского пролива, находятся на Канарских островах, известных в те времена лишь по мифам. А в мифах эти острова выступали как граница обитаемых стран на западном крае Земли. Статуи, обозначающие конец обитаемого мира на западе и стоящие на островах среди океана, упоминаются также в XIII в. Казвини, который называет их «Атар-ул-белади»[39] и в XV в. — Ибн-аль-Варди, перенесшим колонны на острова Халидат.[40]

Автор считает вполне возможным, что с этими утверждениями тесно связано широко распространенное в XV в. в христианском мире представление, [170] согласно которому краем Земли сначала считался мыс Нун в Марокко, а позднее находящийся далее к югу мыс Бохадор.[41] «Кто обогнет мыс Бохадор, тот никогда уже не вернется». Но легенды о предостерегающем бронзовом всаднике или о каменных колоннах, видимо, с этими мысами не связывались (см. гл. 166).

В географических трудах XV в. проводилась полная аналогия между Западом и Востоком. У Пьера д’Айи мы встречаемся с представлением о «восточном и западном Гадесе». В одном месте у этого автора есть даже упоминание об «Индийских Геркулесовых столбах».[42] Это представление, очевидно, заимствовано из арабских сказок! Можно безоговорочно доказать, что имеется непосредственная связь между упомянутыми выше легендами мусульманского и христианского миров и бронзовым всадником на Азорских островах. Связующим звеном служит карта Пицигано от 1367 г. На этой карте посреди Атлантического океана сделан рисунок со следующей надписью: «hae sunt statuae, quae stant ante ripas Atullie,[43] quarum quae in fundo ad securandos homines navigantes, quare est fusum ad ista mare sorde quo non possint intrare nautae». [Это те самые статуи, которые стоят напротив берегов Атулии, будучи отлиты ради мореплавателей, которые могут оказаться беззаботными. Оттого и отлиты они для этого застывшего моря, в которое не могут проникнуть моряки. — Ред.]

Надпись Пицигано, связывающая таинственные колонны и статуи с «застывшим морем» (mare sorde), наводившим в те времена ужас на мореплавателей, не относилась к определенной части океана. Но случайно она была вынесена на карте далеко к западу в океан, где позже, не ранее 1432 г., были открыты Азорские острова. Отсюда понятно, что в более позднее время на основании карты Пицигано заключили, будто упомянутая легенда относится к Азорским островам. Теперь можно понять дальнейшее развитие и толкование старой легенды применительно к острову Корву. Когда с 1432 г. было установлено, что Азорские острова расположены западнее всех других, «старую легенду перенесли на этот вновь открытый архипелаг с Канарских островов, на которых нигде не обнаружили следов статуи или колонн.

Итак, внесена полная ясность в «генеалогическое дерево» бронзового всадника Азорских островов.[44] Для удовлетворительного толкования всей этой истории совершенно излишне прибегать к капризам природы, создавшей возвышенность, которая напоминает по своим очертаниям всадника, или говорить о «нелепой легенде». В действительности бронзовый всадник с Азорских островов — плод метаморфозы древнегреческой легенды о Геракловых столбах в результате ее неоднократных грубых искажений. Такую связь обнаружил еще Гумбольдт, написавший по этому поводу просто и ясно: «Столбы Геракла [171] и мнимая статуя на острове Корву принадлежат к одному и тому же циклу систематически повторяющихся фантазий в области географии».[45]

Но это меткое высказывание Гумбольдта, очевидно, забыто почти всеми учеными, которые занимались проблемой бронзового всадника с острова Корву. Только Кречмер однажды правильно подчеркнул, что эта легенда представляется «последним отзвуком мифа о Геракловых столбах».[46] Тем непонятней, почему тот же Кречмер эту заслуживающую внимания сказку назвал позднее «нелепой легендой».

Особенно замечательно с психологической точки зрения следующее наблюдение. Вытянутая рука бронзового всадника, которая в свое время считалась предостерегающей и как бы говорила «позади меня нет пути», позднее, после открытия Америки, приобрела противоположное значение, приглашая плыть дальше на запад.

Рассказ о бронзовом всаднике с острова Корву служит характерным примером того, как с течением времени предания, передаваясь из уст в уста, обрастают все новыми деталями. В 1567 г. де Гес писал, что этот таинственный памятник воздвигнут норманскими пиратами (!), а в царствование португальского короля Эммануэля (1495—1521) был разрушен штормом.[47] Оба этих утверждения беспочвенны. Позже придумывали все новые подробности:

«Король Эммануэль хотел перевезти статую всадника с острова Корву в Лиссабон. Вдруг стало известно, что статуя разрушена штормом. Однако голову, правую руку и кусок шпоры всадника все же привезли и демонстрировали в Лиссабоне».[48]

В XVII в. Фария-и-Суза рассказывал эту историю в варианте, приведенном на стр. 161.[49] В 1778 г. рассказ Сузы послужил Подолину источником для его сообщения.

Призрак бронзового всадника с острова Корву до сих пор еще преследует ученых, и даже совсем недавно ему было посвящено в Португалии особое исследование.[50] На острове Корву не хотят отказаться от старой легенды.[51] Исследования, проведенные на самом острове, не выявили никаких признаков того, что там стоял такой памятник. Однако благодаря местному патриотизму легенда продолжала существовать и обрастала все новыми вымыслами. Лет 100 назад Бонд[52] воспроизвел распространенную на Корву легенду о том, что Колумб при посещении этого острова увидел северо-западное предгорье, очертания которого напоминали всадника, указывающего на запад. Это якобы побудило Колумба совершить его всемирно-историческое плавание на запад. [172] Чарам этой легенды не нанес ущерба даже тот факт, что Колумб никогда не бывал на острове Корву. Для разработки и осуществления своей грандиозной идеи Колумб отнюдь не нуждался в таких фантастических статуях с непонятным символическим значением.

Итак, рассказ о статуе всадника на острове Корву мы можем считать сказкой и не принимать его во внимание. Это, однако, не относится к остальной части сообщения Подолина: находка монет, которую нельзя оспаривать, доказывает, что карфагеняне по меньшей мере один раз побывали на острове Корву. Весьма вероятно, что их пребывание на Азорских островах не было добровольным.

На основании отдельных записей древних авторов о крупных скоплениях водорослей по ту сторону Геракловых столбов[53] часто делали выводы (даже Риттер и Пешель), что в древности уже знали о существовании Саргассова моря. Но это заключение основано на ошибочных предпосылках.

Крюммель доказал, что такие толкования не состоятельны.[54] Значительные скопления водорослей встречаются также в европейских водах, в чем убедился Гимилькон во время своего плавания в страну олова (см. гл. 13).

Аристотель и Тимей[55] упоминают о таком море с водорослями, лежащем на расстоянии 4 дней пути от Гадеса. Совершенно исключено, чтобы в данном, случае подразумевалось Саргассово море. Речь идет о скоплениях водорослей, встречающихся значительно ближе и занесенных, возможно, морскими течениями из внешнего моря во внутреннее (Средиземное), как указывает Псевдо-Аристотель.[56]

Очевидно, 2000 лет назад крупные скопления водорослей вблизи берегов Европы и Африки попадались чаще, чем теперь. По Псевдо-Скилаку такие скопления встречались непосредственно за Керной,[57] то есть у побережья Марокко. Районы скопления водорослей охотно посещались карфагенянами и жителями Гадеса, поскольку здесь в изобилии водился высоко ценившийся тунец. Вот как Брэм объясняет последующее исчезновение тунца в этих водах.[58]

«Финикияне занимались ловлей тунца главным образом у испанских берегов… Постепенно, однако, рыболовство у испанских берегов приходило в упадок, главным образом в связи с тем, что после разрушительного землетрясения в Лиссабоне в 1755 г. берега настолько изменились, что тунцы больше не находили подходящих мест для нереста».

Учитывая все эти факты, не может быть и речи о том, чтобы в древности знали о существовании Саргассова моря. Нет никаких достоверных данных о плавании древних народов западнее Азорских островов. [173]

Если тем не менее часто высказывалось мнение, что финикияне, карфагеняне или другие народы-мореплаватели достигали Америки, то это следует считать плодом чистой фантазии. Правда, в древности, как и теперь, каботажные и океанские суда относились штормами далеко на запад. Но жертвы кораблекрушений ни в коем случае не могли сами найти обратную дорогу или подать весточку о своей судьбе на родину. Поэтому посещение карфагенянами Азорских островов не нашло отклика в литературе того периода.

Впрочем, нельзя в принципе отрицать возможность того, что случайно, а не по доброй воле некоторые жители Средиземноморья могли в древности добраться до Америки и оказать культурное влияние на Новый свет. Но столь же определенно можно утверждать, что до настоящего времени нет никаких литературных источников или археологических данных, подтверждающих столь смелое предположение. Все же временами появлялись сообщения об обнаружении в Америке следов египетской, финикийской, израильской и древнегреческой культур и надписей, якобы доказывающих пребывание носителей древней средиземноморской культуры на Американском континенте. Все эти сообщения в результате тщательной проверки оказывались, однако, совершенно несостоятельными. Более или менее удачные подделки таких «доказательств» имели, к сожалению, широкое хождение в США, этой классической стране блефа и сенсаций. Поэтому, делая выводы, приходится соблюдать максимальную осторожность.

Особенно часто делались попытки доказать пребывание финикиян в Америке. В двух дополнениях к данной главе в первом издании настоящего труда[59] автор уже высказывался по этому поводу. Так, например, 16 октября 1869 г. близ Ла-Файетта[60] были якобы найдены древнефиникийские надписи, а в 1874 г. такие же надписи были обнаружены в Параибе (Бразилия) в имении сеньора Коста.[61] В 1869 г. у реки Онондаги (штат Нью-Йорк) якобы была обнаружена в земле огромная статуя с сильно стертой финикийской надписью.[62] Все эти сообщения оказались недостоверными. Огромную сенсацию вызвала «находка» в Параибе, которая специалистами долгое время считалась подлинной, пока в 1898 г. Лидзбарский не разоблачил полностью эту подделку.[63]

Но уже через год опять появилось сообщение о новой находке финикийской надписи в Южной Америке, за подлинность которой ручался д-р Владислав Нетто, директор Национального музея в Рио-де-Жанейро. Находка подробно обсуждалась в одном географическом журнале,[64] и подлинность ее была признана несомненной. Содержание надписи было воспроизведено автором [174] полностью в дополнении к настоящей главе в предыдущем издании.[65] Там говорилось, что несколько человек спаслись во время разрушения Карфагена в 146 г. до н.э. Они переправились через море и спустя 9-10 лет после смерти своих товарищей и вождя попали в безвыходное положение. Только 6 человек осталось в живых, но их подстерегала смерть из-за «невыносимой жары».

Лучший знаток финикийских надписей, проф. Литтман (Тюбинген), с которым автор установил связь по этому поводу, даже 40 лет спустя ничего не слышал о таких надписях и выразил «сильнейшее сомнение» относительно их достоверности. Не без труда автору удалось получить для Литтмана упомянутую статью Кальехи с факсимиле финикийской надписи. Вскоре Литтман прислал свое поразительное заключение. По его мнению, это была попытка возрождения в виде нового неточного перевода уже разоблаченной фальшивки, а именно надписи, якобы найденной в Параибе. Кому следует приписать эту новую попытку обмана, установить не удалось. Приведенные случаи могут только усилить недоверие ко всем американским сообщениям о подобных находках.

Принимая во внимание важность проблемы, автор приводит дословно заключение Литтмана. Оно датировано 28 июлем 1940 г. и относится к упомянутой выше статье Кальехи от 1899 г., которую автор направил Литтману:

«Очень хорошо, что вы прислали факсимиле с соответствующими замечаниями для окончательного выяснения дела. Кто может описать мое удивление, когда я обнаружил, что эти надписи не что иное, как новое издание «надписи» из Параибы. Мы имеем здесь два варианта… Следовательно, «надпись» Кальехи идентична надписи в Параибе. Лингвистические выводы Кальехи носят настолько дилетантский характер, что не заслуживают даже обсуждения».

Итак, можно считать установленным, что до сегодняшнего дня не появилось ни одного заслуживающего доверия доказательства пребывания на Американском материке представителей Старого света в античный период.


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[464]

[…]

К гл. 19 (древнефиникийские и древнееврейские колонии в Америке)

К более ранним мистификациям, которыми пытались доказать, что в Америке обнаружены следы пребывания финикиян, теперь прибавились новые.

Согласно газетной заметке, в долине реки Саскуиханны был обнаружен ряд финикийских надписей, которые якобы свидетельствуют о деятельности финикийских горняков в районе Балтимора.[66] Некий Уолтер Стронг нашел в 1940 г. не более и не менее как 400(!) камней с финикийскими письменами, которые будто бы подтверждают, что финикияне плавали в Америку начиная с 371 г. до н.э., а также «многочисленные связи между Малой Азией и Африкой, с одной стороны, и Северной Америкой — с другой». Хотя специалисты еще не высказали своего мнения об этой заметке, можно a priori с достаточной твердостью заявить, что сообщение от 1947 г. заслуживает так же мало доверия, как и его многочисленные предшественники. Различные сказки о колониях древних семитических народов на Американском континенте получили хождение уже с XVI в.[67] Всю литературу по этому вопросу приводит Винзор.[68]

Как бы то ни было, до настоящего времени ничто еще не поколебало правоту Кранау, который все финикийские и карфагенские находки в Америке заклеймил как «бессовестные фальшивки».[69]

К гл. 19 (предполагаемая надпись «Антилия» на карте Пицигано)

[465]

[…]

Много раз оспаривавшаяся и до настоящего времени еще ни разу безошибочно не расшифрованная надпись на карте Пицигано от 1367 г., по мнению автора, теперь наконец получила правильное объяснение.

По просьбе автора, хороший знаток средневековых сокращений д-р Гисслер из Дюссельдорфской городской и областной библиотеки ознакомился с этой надписью.

Посылая свой запрос, автор преднамеренно не посвятил д-ра Гисслера в содержание гл. 19, чтобы он мог вынести независимое суждение. Оригинал карты Пицигано нельзя было достать во время войны, и д-р Гисслер мог поэтому пользоваться только ее репродукцией. Вот что он написал автору 25 марта 1944 г.:

«Когда я читаю, не обращая внимания на содержание карты, то получаю следующее начало легенды:

«hoc socit (?) statuas, quae fuirant ante tenplum Arcculis (??) …».

Hoc, по-моему, прочитано правильно, но грамматически это слово не подходит к sunt statuas; отсюда вытекает, что ему хотели придать значение hoc loco (вместо hic), которое мне раньше нигде не встречалось.

Сокращение statua допускает только чтение statuas, а не statuae. Итак, hoc должно быть подлежащим, а сказуемым, видимо, был глагол действительного залога, требовавший винительного падежа… Это означает fuirant (fuerant) или fuirunt (fuerunt). Ante tenplum (то есть templum) кажется мне несомненным. Сдвоенные с (?) в слове Arcculis я не могу разъяснить».

Хотя в этом письме много оговорок, из него можно безошибочно вывести следующие три слова: ante templum Arculis. Каково бы ни было значение отдельных трудно читаемых слов, теперь уж не подлежит сомнению, что смысл надписи заключается в следующем: «Здесь стоят статуи, воздвигнутые перед храмом Геракла». Итак, предположение автора, что статуи Геракла дали толчок к появлению средневековых легенд о предостерегающих изваяниях в океане, нашло новое неожиданное подтверждение. Странная фигура на карте Пицигано, к которой дана эта подпись (см. рис. в IV томе), случайно помещена как раз в том районе океана, где находятся Азорские острова, которые в 1367 г. еще не были открыты. Это, думается нам, доказывает, что «нелепая», по мнению Кречмера, легенда о бронзовом изваянии с острова Корву действительно представляет собой позднейшее преобразование предания о статуях Геракла. Одновременно полностью разбивается долго державшееся представление, якобы в карте Пицигано имеется первый намек на [466] сказочный остров Антилию. Между тем, как выяснил автор (см. гл. 189), это название появилось на морских картах по меньшей мере на 60 лет позже.

Расшифровка легенды к карте Пицигано, сделанная Гисслером, представляется тем более убедительной, что совершенно сходное, хотя и менее ясное толкование той же надписи было предложено Вуттке еще 80 лет назад.

Этот исследователь предлагал следующее чтение: hoc sont statuae(e) q(uae) fuit at (antea?) tenps (temporibus) A(r)cules.[70]

Если бы Вуттке исправил temporibus на более верное templum, то загадка и смысл надписи Пицигано были бы расшифрованы значительно раньше.[71]


Глава 20. Путешествие Пифея в страны олова и янтаря, а также к острову Туле

(между 350 и 320 гг. до н.э.)

Варвары показали нам то место, где солнце отправляется на покой. Ибо случилось как раз, что ночь в этих областях была очень короткой и продолжалась в некоторых местах два, в других — три часа, так что через очень короткое время после захода солнце снова поднималось.[1]

* * *

Жители Британии, обитающие около мыса Белерион [современный Лэндс-Энд], весьма гостеприимны и, занимаясь торговлей с иноземными купцами, стали более цивилизованными. Они добывают олово, искусно выплавляя его из руды. Из олова они изготовляют слитки в виде кубиков и переправляют их на близлежащий остров Иктис [Сент-Майклс-Маунт, Корнуэлл]. Когда отмель при отливе обнажается, они перевозят туда большое количество олова на повозках… Там олово скупают у жителей купцы и переправляют его в Галлию. Наконец олово перевозят по суше на вьючных лошадях через Галлию, и через 30 дней оно попадает к устью Роны.[2]

* * *

Пифей из Массилии утверждает, что севернее Британии высота морского прилива равна 80 римским локтям [по-видимому, недоразумение или описка].[3]

* * *

Самой далекой из всех известных земель является Туле, где во время солнцеворота, когда солнце проходит знак Рака, как мы упоминали, нет ночей, но очень мало дневного света в зимнее время. Некоторые думают, что это продолжается без перерыва 6 месяцев подряд… Некоторые упоминают [севернее Британии] еще другие острова: Скандию, Думну, Берги и величайший из всех Беррике, с которого обычно плавают на Туле. На расстоянии одного дня [176] морского пути от Туле находится якобы застывшее море,[4] называемое некоторыми Кронийским.[5]

* * *

Пифей сообщает, что германское племя гуйонов обитает на отмели моря, называемого Метуонис, простирающейся на расстоянии 60000 стадий. Оттуда якобы один день плаванья на парусниках до острова Абалус. На этот остров волны весной выбрасывают янтарь, который является продуктом сгустившегося моря. Жители применяют его в качестве топлива вместо дров и продают соседним им тевтонам.[6]

* * *

(Эратосфен определяет ширину обитаемой земли от Борисфена) …до параллельного круга, проходящего через Туле, которая, по словам Пифея, отстоит от Британии к северу на шесть дней плавания и близко к Ледовитому морю, еще около 10500 стадий… Но кто может признать верным расстояние, установленное им от Борисфена [Днепр] до параллельного круга в Туле? Пифей в рассказах о Туле оказывается величайшим лгуном, и те, которые видели Британию и Иерну, не говорят ничего о Туле, упоминая о других небольших островах подле Британии… Что касается Этимий [Эстримнид] и местностей, лежащих по ту сторону Рейна до Скифии [Германии], все известия Пифея ложны.[7]

* * *

«Полибий, описывая страны Европы, говорит, что… разберет… Пифея, который многих ввел в заблуждение. Так, он утверждал, что всю доступную для путешественников Британию он прошел пешком (?), а окружность острова исчислял более, чем в 40000 стадий. Потом он рассказывает о Туле и о тех местностях, где нет более земли, моря или воздуха, а вместо них смесь всего этого, похожая на морское легкое (πνευμόνι θαλαττίῳ έοικός), где земля, море и вообще все висит в воздухе,[8] и эта масса служит как бы связью всего мира, по которой невозможно ни ходить пешком, ни плыть на корабле (τοῦτον ῶς άν δεσμὸν εἰναι των ὃλων, μῆτε πορευτὸν μήτε πλωτὸν ὑπάρχοντα). Что это имеет форму легкого, Пифей сам видел, как он говорит; все же остальное он сообщает по слухам.[9] [177]

* * *

Массалиец Пифей говорит, что наиболее северная область Британии, лежащая около Туле, составляет последний предел обитаемой земли, где летний тропик то же самое, что полярный круг, но никакой другой путешественник не рассказывает ничего подобного; ни того, что Туле какой-то остров, ни того, обитаема ли земля до того предела, где летний тропик совпадает с полярным кругом. Я же полагаю, что северный предел обитаемой земли лежит гораздо южнее. Современные исследователи ничего не могут сообщить о странах, лежащих далее Иерны, которая расположена на небольшом расстоянии к северу (!) от Британии и служит местом жительства народов совершенно диких, ведущих жалкий образ жизни по причине холода; поэтому я полагаю, что здесь необходимо положить предел.[10]

* * *

…все, что рассказывает об этом острове [Туле] Пифей, равно как и о других пунктах той страны, вымышлено, как видно из его известий о странах, известных нам. О них он большею частью лгал, как мы говорили выше; очевидно, о местностях отдаленных он лгал еще больше. Однако со стороны астрономических явлений и математических вычислений в местностях, близких к холодному поясу (κατεψυγμένη ζώνη), он сделал верные наблюдения… Домашних плодов и животных здесь или вовсе нет, или очень мало, и население питается просом [по Мюлленгофу — овсом] и огородными овощами, а также дикими плодами и кореньями; а где есть хлеб и мед, там приготовляется из них питье. Так как солнечных дней там не бывает, то хлеб молотят в больших строениях, предварительно снесши туда колосья,[11] открытый ток у них не употребляется по недостатку солнца и обилию дождей.[12]

* * *

Пифей из Массилии утверждает, что морской прилив вызывается прибывающей, отлив — убывающей луной. (Πυθέας ὁ Μασσαλιώτης τῆ πληρώσει τῆς σελήνης τὰς πλημμύρας γενέσθαι, τῆ δέ μειώσει τὰς ἀμπώτιδας).[13]

* * *

В небесном полюсе нет звезды, это место пустое, и вблизи него находятся три звезды, с которыми полюс образует почти [178] правильный четырехугольник![14] Это говорит и Пифей из Массилии.[15]

* * *

В этом море находятся очень большие острова, называемые Британскими, — Альбион и Иерне. Они больше названных нами, по ту сторону страны кельтов… Вокруг Британии и Иерне немало и мелких островов, окружающих венцом эту часть земли.[16]

* * *

Непосредственно к северу от Скифии, за Галлией, в океане находится остров Базилия. Волны выбрасывают на него в большом количестве так называемый янтарь, который нигде на земле больше не встречается… Янтарь на этом острове собирают, и жители доставляют его на противолежащий материк, откуда его привозят в наши края.[17]

* * *

Плавание от Оркнейских островов до Туле продолжается 5 дней и 5 ночей. Туле плодородна и богата поздно созревающими плодами. С начала весны жители там живут вместе со своим скотом и питаются кореньями и молоком; для зимы они запасают плоды деревьев.[18]

* * *

Потерю подлинного сообщения Пифея из Массилии о его путешествии в Страну олова — Британию, в Страну янтаря на берегах Гельголандской бухты и к знаменитому легендарному острову Туле можно считать самой тяжелой из всех утрат, понесенных географической литературой древности. Путешествие Пифея было самой значительной из всех древних экспедиций. Оно представляло собой явление настолько исключительное, что позднейшие греческие авторы попросту отказывались верить в правдивость отчета и в течение длительного времени совершенно необоснованно выставляли величайшего ученого древности лжецом и человеком, рассказывающим сказки. Такая [179] полная недооценка важнейшего географического достижения Пифея, по-видимому, весьма способствовала утрате этого ценнейшего отчета, ибо кому бы пришло в голову переписать рукопись автора, которого Страбон, часто высказывавший язвительные и несправедливые суждения, решился называть «отъявленным лгуном» (ἀνήρ ψευδἐστατοξ). Значительность и новизна научной работы Пифея становятся совершенно очевидными при рассмотрении тех нелепостей, которые наговорили о нем неосведомленные потомки. Классический пример этого — приведенная выше невероятная чепуха о взглядах естествоиспытателей, вычитанная якобы Аэцием в произведении Пифея или содержавшаяся в использованном им сочинении, ошибочно приписываемом Плутарху. У испанского побережья океана Пифей долго наблюдал явления прилива и отлива, совершенно неизвестные и непонятные грекам, и, видимо, первый правильно установил, что луна играет здесь решающую роль. Эту мысль он и высказал в своем труде. А теперь сравните, как ее истолковал Псевдо-Плутарх!

В настоящее время можно считать, что Пифей полностью реабилитирован. Он, несомненно, был ученым в самом высоком значении этого слова, и приходится только сожалеть, что наши сведения о жизни и исследованиях этого великого человека столь ничтожны. Сохранившиеся сообщения описывают труд всей жизни Пифея и его исследовательскую экспедицию лишь в общих чертах. Но и то немногое, что достоверно доказано, достойно восхищения. Даже в новейшее время к знаменитому путешествию Пифея пристегивали самые причудливые гипотезы. Авторы, обладавшие богатой фантазией, часто приписывали Пифею, будто он достиг Земландского полуострова, Финского залива, Исландии, Гренландии и Северного Ледовитого океана. Но даже если придерживаться только того, что действительно можно доказать, перед нами вырисовывается внушающий уважение подвиг: за весь древний период Пифей был единственным известным по имени жителем Средиземноморья, проникшим, и притом довольно далеко, за 60° с.ш. Более того, только о нем это можно уверенно сказать.[19]

Установлено, что родиной Пифея была Массилия и что он жил в IV в. до н.э. Очевидно, Пифей не был купцом, которого стремление к наживе влекло в области, производящие олово и янтарь. Судя по краткому замечанию Полибия, он был ученым со скромными средствами.[20] Можно предположить, [180] что свое грандиозное путешествие Пифей совершил по поручению богатых купцов Массилии, пожелавших, вероятно, получить надежные сведения о малоизвестных странах олова и янтаря и пославших его в качестве доверенного лица. Ведь нельзя предположить, что, безусловно, весьма значительные расходы, связанные с такой экспедицией, были покрыты Пифеем из собственных средств. Итак, перед исследователем была поставлена очень трудная задача, которую он прекрасно разрешил.

Даже дату путешествия Пифея можно установить только приблизительно. Единственным надежным источником для определения самой поздней даты является указание Страбона на то, что уже Дикеарх отказывался верить Пифею.[21] Поскольку Дикеарх из Мессаны жил около 310 г. до н.э., Пифей совершил свое путешествие несколько раньше. В труде «О вселенной», приписывавшемся Аристотелю, умершему в 322 г. до н.э., содержатся подробные сведения о Британии, Ирландии и других Британских островах. Но хотя такие сведения могли быть почерпнуты только у Пифея, в труде этом не приведено никаких дат, ибо трактат «О вселенной» написан, видимо, много времени спустя после смерти Аристотеля. Верно ли предположение Бергера,[22] будто применение в некоторых сообщениях Пифея такой меры длины, как локоть, указывает на то, что он был современником первых диадохов, автор судить не берется. Лелевель датирует путешествие Пифея 340 г. до н.э.,[23] и эта дата в XIX в. долгое время считалась самой вероятной.

Зиглин при обсуждении этого вопроса выдвинул новую точку зрения. Как указывалось выше (см. гл. 13), с конца VI в. доступ чужеземным (некарфагенским) кораблям в Гибралтарский пролив был закрыт. Если, несмотря на это, в период блокады пролива массилиот совершил такое дальнее плавание по Атлантическому океану, то отсюда напрашивался вывод,[24] будто Пифей совершил свое плавание с разрешения Карфагена, возможно даже отправился на север на корабле карфагенян, «находясь у них на службе»[25] или в качестве гостя. Это предположение, однако, совершенно невероятно, ибо во второй половине IV в. до н.э. массилиоты были главными конкурентами карфагенян и после поражения последних у Кримиссы в войне против восставших сицилийцев (339 г. до н.э.) стали «на море даже сильнее карфагенян».[26] Поэтому немыслимо, чтобы именно в такое время карфагеняне добровольно разрешили гражданину Массилии ознакомиться с одной из своих [181] важнейших торговых областей, тем более что даже гораздо позже они по возможности мешали распространению сведений о ней.[27]

Поэтому Зиглин высказал предположение, что Пифей прошел через блокированный Гибралтар на массилиотском корабле, когда морская мощь Карфагена ослабла и блокада фактически была снята.[28] Великое вторжение кельтов в IV в. до н.э. действительно на некоторое время поколебало власть Карфагена над Испанией. Пунийцы почти утратили тогда свои владения, но впоследствии захватили их вновь, по мнению Зиглина, в 348—344 гг., а согласно Мейеру — в 344—339 гг. до н.э. Отсюда Зиглин сделал вывод, будто Пифей совершил свое путешествие в период между утратой Карфагеном своей власти над Испанией и ее восстановлением, вероятнее всего в 350—348 гг. до н.э. В течение этих лет массилиоты имели возможность беспрепятственно плавать в Гибралтарском проливе.

К сожалению, этот остроумный вывод не безупречен. Его можно было бы считать безусловным, если бы было установлено, что Пифей действительно начал свое путешествие на корабле. Об этом, однако, нигде не сообщается. К тому же даже в те критические годы карфагеняне ведь не утратили своего господства на Атлантическом океане,[29] пунийцы могли воспрепятствовать чужеземным кораблям совершить нежелательное для них плавание вдоль побережья Пиренейского полуострова.

Но ведь Пифей мог попасть в Британию и вернуться обратно, минуя Пиренейский полуостров и Гибралтарский пролив, ибо массилиоты вели торговлю оловом, систематически обходя блокированный карфагенянами Гибралтар. Для достижения Ла-Манша и Страны олова они пользовались отдаленными от моря дорогами через Галлию, преимущественно по Роне и Сене или по Роне и Луаре. Ведь Массилия, видимо, была основана греками именно для того, чтобы пользоваться этим новым путем в Британию.

Какой оживленной была известная еще Диодору (см. выше) дорога, по которой проходила торговля оловом, показывает следующее сообщение: «Вдоль этого маршрута были обнаружены слитки олова, несомненно, вывезенные из английских рудников».[30] Найдены также слитки времен римского императора Септимия Севера (193—211), относящиеся к 195—199 гг. до н.э. Эти слитки, общим весом 86,3 кг, найдены в Шалоне на Соне и помечены печатью расквартированного в Британии 20-го легиона.[31] Филипп считает, что эта дорога через материк была «обычным» путем сообщения между х182ъ Массилией и Британией.[32] Отсюда действительно напрашивается предположение, что Пифей воспользовался тем же путем и, следовательно, ему не мешала карфагенская блокада Гибралтарского пролива.

Такое путешествие могло быть совершено в любое время, независимо от того, сильна ли была власть Карфагена над Пиренейским полуостровом или она уже пошатнулась. Но, допустив такое предположение, мы теряем всякую возможность точней определить время путешествия Пифея. Можно только сказать, что оно состоялось, видимо, между 350 и 310 гг. до н.э.[33]

Беккерс недавно отметил, что самой вероятной датой следует считать «время от 330 до 325 г. до н.э.»[34]

Установлено, что Пифей побывал у атлантического побережья Испании, где первым тщательно изучил и исследовал непонятные грекам явления прилива и отлива, а также подпора воды в устьях рек.[35] Но эти исследования не обязательно должны были происходить во время путешествия, которое привело его в Британию и на остров Туле. Маловероятно, чтобы подобными исследованиями, бесспорно требовавшими много времени, Пифей мог заняться на Пиренейском полуострове, когда его ждало торговое судно, получившее задание доставить путешественника в Британию. Путешествие через материк к Ла-Маншу сумели хорошо организовать и к тому же купцы из Массилии поддерживали добрососедские отношения с кельтами, жившими в Галлии. Характерно, что Массилия не пострадала от великого вторжения кельтов в IV в. до н.э. Более того, «с этих пор греческий купец находился в стране варваров под надежной защитой как гость».[36] Почему бы Пифею было не воспользоваться этим благоприятным положением, если путешествие по Галлии было для него значительно безопаснее, чем плавание по Гибралтарскому проливу? Мюлленгоф считал, что Пифей не поехал через материк, поскольку доказано, что он был знаком с условиями судоходства у северного побережья Испании, то есть знал, что с запада на восток плыть было легче, чем в обратном направлении. Впрочем, и этот вывод нельзя считать непогрешимым. Ведь если Пифей совершил свое путешествие в Испанию [183] одновременно с плаванием в Британию, то и с условиями навигации у Пиренейского полуострова он мог ознакомиться в другой период. Кроме того, Пифей мог посетить северное побережье Испании, находящееся вне сферы господства Карфагена, не проезжая через Гибралтарский пролив, а воспользовавшись дорогой через материк по Гаронне до Бискайского залива, по которой массилиоты ездили нередко.[37]

Предположение о том, что Пифей отправился к Ла-Маншу через Галлию, автор поддерживает с тем большей решительностью, что при господствовавших тогда условиях карфагеняне ни в коем случае не могли разрешить какому бы то ни было массилиоту отправиться в Страну олова. К тому же, как подчеркивает и Мюлленгоф,[38] сообщение Тимея о караване вьючных животных, отправившемся с грузом олова в 30-дневное путешествие в Массилию[39] от устья Сены к устью Роны, бесспорно, заимствовано у Пифея. Но в таком случае и сам Пифей воспользовался, видимо, той же дорогой через материк! Автор и раньше выдвигал эту гипотезу,[40] теперь же он считает нужным еще больше на ней настаивать. Ведь и Полибий[41] упоминает о том, что Пифей совершал «большие путешествия по воде и суше». Но это утверждение было бы бессмысленным, если бы весь путь был проделан на корабле. Кроме того, Страбон подчеркивает, что Пифей, отправившись с побережья материка, за 3 дня пути по морю достиг острова Уэссан, бывшего в то время центром торговли оловом.[42] Не говорится, правда, с какого пункта началось это трехдневное плавание, но так как одна только поездка от Гадеса до Священного мыса (мыса Сен-Винсент) продолжалась 5 дней,[43] то исключено, что пунктом отправления мог быть порт на побережье Испании. Скорее всего трехдневное путешествие могло начаться в устье Луары или Сены. Первое, видимо, более вероятно, ибо долины Роны и Луары были старейшей дорогой через материк. Кроме того, в устье Луары некогда находился важный торговый город Корбилон, который совместно с Нарбонном (Нарбонной) считался «лучшим» после Массилии и «древнейшим городом» намнитов.[44] Ко временам Цезаря этот город бесследно исчез. Предполагают, что его следует искать у нынешнего Меана близ Сен-Назера[45] или у современного Куэрона западнее Нанта.[46] Раньше исследователи были склонны рассматривать этот город как финикийскую (карфагенскую) колонию.[47] Более вероятно, однако, что он был колонией Массилии, ибо находился у основного подступа Массилии к рынку олова — [184] Уэссану. Мнение Зиглина, будто Корбилон был основан лишь после 350 г. до н.э., малообоснованно.[48] Гораздо правдоподобнее предположение Циммера, высказанное в 1909 г., что Корбилон был основан специально для ведения торговли с Англией и Ирландией.[49] К этой точке зрения, которая и автору кажется наиболее убедительной, безоговорочно присоединился Шаль.[50]

Местонахождение Корбилона известно лишь приблизительно. Возможно, что только в Корбилоне Пифей получил или нанял корабль и команду, благодаря чему смог совершить свое путешествие, а на Уэссане взял на борт эстримнийских переводчиков, которые ему могли понадобиться в Британии.

Основной задачей Пифея, видимо, было выяснить, следует ли рассматривать Британию как остров или как часть материка. До Пифея был известен только крайний юг Британских островов, да и то поверхностно.[51] Заинтересованные в торговле оловом купцы Массилии теперь, очевидно, захотели узнать подробности о той очень плохо известной стране, откуда привозили этот металл, пользовавшийся большим спросом. Шультен как-то упомянул о том, что «у массилиотов ни один металл не пользовался таким спросом, как олово».[52] Пифей медленно и добросовестно объехал весь остров Великобританию, для чего ему потребовалось целых 40 дней. Вот свидетельство того, как тщательно он выполнил свою задачу. Впоследствии на основании столь продолжительного плавания поверхностные критики подсчитали, что окружность Великобритании составляет якобы 40 тыс. стадий (7,4 тыс. км), ибо предполагалось, что в знакомых морях за сутки (24 часа плавания) можно было пройти 1 тыс. стадий (185 км). При этом упускалось из виду, что в незнакомых и опасных морях продвигались значительно медленнее, особенно если одновременно нужно было заниматься различными географическими наблюдениями. Основываясь на этом, критики подвергали сомнению правдивость Пифея, так как в действительности длина береговой линии Великобритании в два раза меньше той, которую они сами ошибочно подсчитали по его сообщению.

Как мало известна была Британия еще ко времени Цезаря, можно судить по заметке Диодора, что в древности никто не достигал ее, даже Геракл и Дионис.[53] Купцы из Массилии, которые, видимо, посещали иногда Британские острова, остерегались говорить об этом и хранили свои сведения в тайне.

Все, что было известно о Британии грекам и римлянам до Цезаря, они вероятно, узнали главным образом благодаря Пифею: наземные пути для торговли оловом, хороший прием, оказываемый местными жителями чужеземным купцам у мыса Белерион, где они «часто общаются с чужеземцами» (Диодор). Знакомство греков с кельтскими названиями островов, очевидно, [185] также исходит от Пифея.[54] Название «Британские острова» (νῆσοι Πρεταννικαὶ), происходящее, видимо, от кимрского слова prydain, а также термины «Иерна» (Ирландия) и «Альбион» (по-кельтски: «Белая страна», именуемая так из-за меловых прибрежных уступов[55]), видимо, первым применил Пифей.

Во время своего плавания вокруг Британии Пифей совершил также и свой замечательный подвиг, благодаря которому его имя прославилось вопреки всей неразумной и враждебной критике древних писателей. Речь идет о его шестидневном плавании по открытому Северному морю к загадочной земле Туле, которая, как «ultima Thule» — крайняя северная оконечность исследованного мира, приобрела широкую известность. Название это через песенку о короле из Туле вошло в величайшее поэтическое творение немецкой литературы.[56]

Уже 2000 лет ведется спор о том, какая из наших современных стран была пифеевой страной Туле. Шетландские острова, различные части Скандинавии, Исландия и даже Гренландия принимались за цель специальной экспедиции массилиотского ученого. Мы в этой связи не станем подробно взвешивать все доводы за и против, а сошлемся лишь на весьма обширную специальную литературу, особенно на чрезвычайно глубокое и обстоятельное исследование Нансена по этому вопросу.[57] Выводы этого ученого были подтверждены и расширены автором.[58] Нансен вполне убедительно доказал, что Туле — это Норвегия, как предполагали еще задолго до него Бух[59] и Нильссон,[60] хотя они значительно разошлись в мнениях о том, какую именно часть страны посетил Пифей. По мнению автора, данные по истории поселений, культуры и торговли говорят за то, что речь может идти только о части Норвегии в районе Тронхеймс-фьорда. Так как эта область находится у 64° с.ш., то к ней прекрасно подходит описание Пифея, что летние ночи продолжаются здесь всего 2-3 часа. То обстоятельство, что Норвегия расположена на материке, в то время как в древности Туле постоянно считался «самым северным из Британских островов», не противоречит этой гипотезе. Ведь до XI в. и позже Скандинавию всегда считали островом,[61] и никто не мог предполагать, что [186] через 6 дней пути к северу от северного Британского острова можно снова подойти к Европейскому материку.

Рейтер недавно выдвинул новую гипотезу относительно острова Туле,[62] с которой, однако, трудно согласиться. Ссылаясь на одно место из сборника исландских саг, он пишет[63]:

«Старик Лодмундр направился из Борза в Исландию, причем как раз из Тулунеса».

Рейтер утверждает, будто слово «Тулунес» означает «нагорье Туле». Поскольку Ворз, несомненно, соответствует провинции Восс в районе теперешнего Бергена, то Туле следует искать в Бю-фьорде, у Бергена. Рейтер пишет:

«Мы вправе заключить, что по крайней мере с Шетландских островов германские моряки привезли грека Пифея в свою собственную страну, в гавань современного Бергена, причем первая достигнутая ими с запада провинция называлась Тула (в греческом произношении «Туле»). Оттуда Пифей отправился «на север вдоль этой страны» до районов, расположенных за Тронхеймом».[64]

Это толкование, построенное лишь на сомнительных лингвистических умозаключениях и не подтвержденное географическими фактами, представляется весьма спорным. Даже если верно само название «Тулунес», которое появилось ведь на 1500 лет позже, то приведенное место из исландских саг, по мнению автора, вовсе не означает, что «Тулунес» следует искать непосредственно возле Ворза. Специальное указание, что пунктом отправления был Тулунес, свидетельствует, как кажется автору, как раз о том, что он находился не вблизи Ворза, а в другом месте, и что Лодмундр от Ворза (Бергена) поехал сначала вдоль берега на север до широты Исландии и лишь затем приступил к переправе. Мы ведь знаем, что норманны чаще всего плавали именно из Тронхейма. Этим они достигали возможности продвигаться в пределах одной и той же широты и, следовательно, легко ориентироваться в море даже в те времена, когда еще не пользовались компасом. Винтер, по убеждению автора, был прав, когда утверждал, что «вся древняя навигация была широтной».[65] Но в таком случае «Тулунес», или «нагорье Туле», откуда Лодмундр отправился в Исландию, скорее находилось в районе Олесунна или Кристиансунна, чем в районе Бергена. [187]

Нужно еще учесть следующее обстоятельство. От предполагаемого места отплытия у Оркнейских островов Пифей действительно мог направиться сначала в район Бергена, а затем оттуда проникнуть на север примерно до 64° с.ш. В навигационном отношении это возможно. Однако ряд соображений говорит против такого предположения:

1. Плавание Пифея от Северной Британии до Туле продолжалось (несомненно, при хорошей погоде) полных 6 дней. Для расстояния от Оркнейских островов до Бергена, которое составляет только примерно 250 км, этот срок не подходит.

2. Для плавания от Оркнейских островов к Бергену корабль Пифея должен был взять курс на восток. Но в этом случае мореплаватель вряд ли назвал бы Туле самым северным из Британских островов.

3. Достоверное указание, что «на Туле» летняя ночь продолжается только 2-3 часа, к району Бергена не подходит.

4. Если бы Пифей действительно совершил продолжительное каботажное плавание от Бергена до района Тронхейма, то в его сообщениях или в сохранившихся отрывках, вероятно, упоминалось бы об огромном количестве островов, которые он должен был увидеть, о гигантской величине открытой им страны или архипелага и, возможно, также о природе фьордов. Обо всем этом, однако, ничего не говорится. Поэтому более убедительным, чем догадка Рейтера, представляется предположение, что Пифей, отправившись от Северной Британии в свое шестидневное плавание прямо на северо-восток, достиг той области, где летняя ночь длится 2-3 часа. Чисто филологическое доказательство Рейтера, которое притом еще не отличается ясностью, отнюдь не убеждает нас в его правоте.

Относительно того, в каком месте — в Южной, Центральной или Северной Норвегии — побывал Пифей, мнения все еще значительно расходятся. Некоторые предполагают, что название «Туле», возможно, было собирательным для всех окраинных стран высоких широт.[66] Мы не будем здесь взвешивать все за и против, но пока нет никаких оснований не считать Туле определенным географическим объектом, местностью, которая, по мнению автора, могла находиться только в западной части Центральной Норвегии.

Часто высказывалось мнение, будто страна Туле находилась за полярным кругом. Следует, однако, подчеркнуть, что для этого нет никаких оснований. В сведениях о Туле, безусловно почерпнутых у Пифея, упоминается лишь удивительно короткая летняя ночь, но еще ничего не говорится о продолжительном дне или полуночном солнце. Если бы Пифей наблюдал эти явления, то упоминание о них вряд ли могло быть целиком утеряно и не встретиться в сохранившихся отрывках его записей. В более поздний период древности нередко, как, например, в приведенном выше отрывке из Плиния, говорилось о шестимесячном дне и шестимесячной ночи в высоких широтах, но, очевидно, Пифей не мог быть источником этих сведений, ибо они приводятся впервые лишь через 300 лет после его путешествия. Здесь вообще речь может идти только [188] о теоретическом расчете, а не о наблюдениях, ибо, как известно, только у полюса день и ночь длятся по 6 месяцев.

В южных странах раньше склонны были приписывать эту особенность всем северным областям. В этом отношении характерна составленная в 1450 г. в Модене круглая «карта мира», на которой показано, что даже на Оркнейских островах продолжительность дня и ночи равна 6 месяцам.[67] Однако еще в VI в. н.э. Прокопий Кесарийский, который хорошо изучил Скандинавию и не сомневался в том, что именно здесь следует искать Туле Пифея, высказал более правильное мнение, что летом солнце находится там над горизонтом 40 дней, а зимой 40 дней не появляется.[68] Тронхеймс-фьорд — единственный район, к которому подходят все указания Пифея относительно Туле. Незначительные Шетландские острова, особенно главный остров — Мейнленд — только потому принимались за Туле, что они в настоящее время стали самыми северными из Британских островов. Эта точка зрения, конечно, неверна, так как на Шетландских островах нет 2-3-часовой летней ночи. Это предположение также не способствует решению проблемы с экономической точки зрения,[69] хотя даже осторожный и проницательный Мюлленгоф выразил мнение, что Туле — это «несомненно Мейнленд».[70] Предположение о том, что Туле идентичен Исландии, впервые высказанное в 825 г. ирландским монахом Дикуилом,[71] на протяжении свыше 1100 лет имело много сторонников, и еще Вивиен де Сен-Мартен называет его «бесспорно» правильным.[72] Даже совсем недавно эта точка зрения поддерживалась некоторыми учеными. Но два безусловно решающих довода опровергают ее. Доказано, что Исландия до VIII в. н.э. оставалась безлюдной, в то время как Туле была цивилизованной страной, жители которой занимались земледелием. Кроме того, достоверно известно, что на Туле разводили пчел и добывали мед, а в Исландии это невозможно, так как в ее климатических условиях пчелы не живут. Против отождествления Туле с Исландией (которое еще и поныне имеет последователей) некоторые ученые выступали еще в 1824 г.[73] Мюлленгоф также высказывался против такого толкования.[74] Но эта гипотеза [189] принадлежит, очевидно, к числу тех исторических ошибок, которые неискоренимы.

Еще в гораздо меньшей степени, чем Исландия, истинной землей Туле может считаться Гренландия, хотя даже в наше время подобное странное мнение высказал Сфирис.[75]

Мы должны представить себе Туле издавна заселенной страной, жители которой уже давно миновали начальные ступени культурного развития, обладали известными духовными интересами и занимались морской торговлей. Ведь Пифей обсуждал с ними некоторые интересовавшие его и отнюдь не простые астрономические проблемы (о месте захода солнца зимой и т.д.). Это не только свидетельствует о том, что жители Туле имели склонность к наблюдениям над явлениями природы, но главным образом доказывает, что с ними можно было вступать в пространные объяснения через переводчиков. Между тем наличие переводчиков означает развитие торговли, в данном случае — торговля с теми странами, откуда были родом некоторые матросы Пифея. Из этого можно сделать отдельные далеко идущие выводы.

С самого начала нужно признать совершенно невероятным, что Пифей совершил свою смелую шестидневную летнюю экспедицию в открытое Северное море наобум, без всякой видимой цели. Известно, что в древности мореплаватели держались вблизи берега и добровольно отдалялись от него лишь в хорошо известных водах. Плавание наугад в неисследованные области открытого океана было бы бессмысленным, и нельзя допустить, что в древности кто-либо совершил такое безрассудство. Особенно невероятно, чтобы на такое рискованное предприятие решился выдающийся ученый, серьезный, рассудительный исследователь, целью которого было решить совершенно определенные задачи в области географии, астрономии и естествознания. Если предположить, что Пифей по поручению своих соотечественников-купцов стремился разрешить ряд географических проблем, то совершенно исключено, что он мог так глупо рисковать своей жизнью и тем самым поставить под угрозу успех экспедиции. Пифей, несомненно, был смелым человеком, но отвага у него сочеталась с рассудительностью. Короче говоря, Пифей лишь потому включил в запланированный им объезд Британии высадку на Туле, что в Северной Шотландии или на Шетландских островах до него дошли сведения об интересной стране, расположенной на расстоянии 6 дней пути. Мюлленгоф, очевидно, был прав, утверждая, что указание о 6 днях пути «почти не имеет ценности и не может быть использовано».[76] Но вывод этого исследователя, будто «Пифей бесспорно никогда не был в Норвегии», все же необоснован. Что же касается предположения Мюлленгофа, будто только остров Мейнленд можно отождествлять с Туле, вызывает, как мы показали, серьезные возражения.

О преднамеренном посещении Пифеем Туле речь может идти только в том случае, если существовали торговые сношения с этой страной. Без такой предпосылки нельзя объяснить выход в открытое море, а также беседу [190] с жителями Туле на астрономические темы. Однако единственной областью на 64° с.ш., с которой Британия могла вести торговлю, была именно Центральная Норвегия. Вполне вероятно, что в то время происходил обмен британского металла на высоко ценившиеся во все времена северные меха[77] и разные продукты. Это подтверждается также исследованиями доисторического периода и древнейшего времени. Итак, мы имеем все основания предполагать, что Пифей преднамеренно посетил не известную ему до того страну Туле, о которой он услышал впервые в торговавшей с ней Северной Британии. Фраза «с которого обычно плавают на Туле» в приведенной выше цитате из Плиния, видимо, доказывает, что экспедиция Пифея в Туле была не единственной в своем роде. Летнее путешествие на север Пифей предпринял, вероятно, в такое время, когда устойчивая погода обеспечивала ему относительную безопасность шестидневного плавания в открытом море. Ведь этим почти утраченным нами искусством, а именно умением выжидать, купцы и мореплаватели древности и средневековья владели в совершенстве.

Бельгиец Янсен недавно выдвинул предположение, к которому автор вполне присоединяется:

«Перипл Пифея доказывает… что он, видимо, получал сведения от людей, для которых это путешествие [на Туле] было легким и привычным делом, и что уже во времена Пифея Северное море больше связывало, чем разъединяло жителей окружающего его побережья».[78]

В этом же духе высказывается и Жюльен.

«Я убежден, что между Ла-Маншем, побережьем Фризских островов, устьем Темзы, рекой Хамбер, а также побережьем Бергена и Тронхейма еще в очень древние времена были прочно налажены определенные пути сообщения. Этим объясняются быстрота и безопасность плавания Пифея».[79]

Высказанное и подчеркнутое автором в 1925 г. мнение, что Пифей в своем плавании в Туле следовал по давно установившемуся северному морскому пути, как видно, постепенно получает всеобщее признание.[80]

Подробности о пребывании Пифея в Туле не известны. Оно продолжалось, видимо, только несколько дней или недель. Во всяком случае, высказанные недавно сомнения в том, действительно ли Пифей достиг Туле,[81] [191] необоснованны. Его не разделяли даже древние авторы, которые весьма критически относились к сообщениям Пифея. Очень ценная цитата из Гемина неопровержимо доказывает пребывание Пифея в Туле в разгар лета. Из слов этой цитаты «где солнце отправляется на покой» (ὅπού ὁ ᾕλιος κοιμᾶται) еще не совсем ясно, какие именно сведения получил Пифей от жителей Туле. Однако уже в VI в. н.э. Козьма Индикоплов, видимо, правильно истолковал смысл этих слов.[82] Он писал: «В странах Крайнего севера тамошние варвары показывали [Пифею] постоянно место отправления солнца на покой, которое будто бы происходит во время зимних ночей, у них наступающих» (ἐδείκνυον οί αὐτόθι βάρβαροι τὴν ἡλιου κοίτην, ώς ἐκει τῶν νυκτῶν άεὶ γενομένων παρ’ αὐτοῖς).

Нет никаких оснований предполагать, что Пифей ознакомился с какой-либо другой частью земли Туле (Норвегия), кроме пограничной зоны, где сопровождавшая его команда занималась торговлей и где в разгаре лета ночь продолжается 2-3 часа. Это был примерно район Тронхеймс-фьорда, где с давних пор находился хозяйственный и торговый центр Норвегии. Там Пифей вполне мог не увидеть ни больших фьордов юга, ни полночного солнца севера, ни тем более лапландцев, о которых он не упоминает, на основании чего Мюлленгоф сделал опрометчивое, с точки зрения автора, заключение, будто Пифей никогда не бывал в Норвегии.

Возвратившись из Норвегии в Шотландию, Пифей, видимо, совершил объезд Британии, а затем предпринял каботажное плавание вдоль материка от Ла-Манша до района добычи янтаря. Пифей, вероятно, достиг устья Эйдера, ибо еще у 54° с.ш. он заметил, что до того преимущественно северовосточное направление береговой линии изменилось на северное.[83] Вряд ли мореплаватель проникал дальше устья Эйдера. К этому у него не было оснований, ибо ту задачу, которая перед ним, по всей вероятности, была поставлена до отправления в экспедицию, а именно исследовать побережье Страны янтаря, он здесь разрешил. Это установлено, кажется, впервые Верлауффом в 1835 г.[84] и достоверно подтверждено новейшими археологическими находками. Во всяком случае, пребывание Пифея в районе Северного моря и на Фризских островах не подлежит сомнению, ибо, как подчеркивал еще Мюлленгоф,[85] такое верное и «точное описание островов и побережья Северного моря мог сделать только очевидец».

Отсюда следует, что торговля янтарем велась в весьма отдаленные времена. Это подтверждается находками северного янтаря в Кноссе[86] [192] раннеминойского времени.[87] Имеются указания[88] на то, что, по всей вероятности, во времена Пифея янтарь обменивали главным образом на драгоценное железо и что этим занимались в основном враждебные друг другу германцы и кельты, прибегая к немому обмену. Предположение весьма вероятное. Однако, когда примерно в VI в. до н.э. в эту торговлю включились греки из Массилии, она вскоре привела к личному контакту между партнерами. Можно считать исторически доказанным, что, как утверждает Диодор (см. выше, стр. 178), между тевтонами, обитавшими на территории Шлезвига, и жителями нижнерейнских областей существовали торговые связи. Это еще недавно признал Шель на основании новейших раскопок в Ходорфер-Варте:

«Германцы, жившие севернее Эльбы, обменивались товарами с нижнерейнскими странами, покоренными римлянами».[89]

Происходил ли этот контакт на нижнем Рейне или в самом Шлезвиге в местах находок янтаря, установить теперь нельзя. Поездка Пифея в Страну янтаря, во всяком случае, доказывает, что купцы Массилии были заинтересованы получить надежные сведения о той области, которая была источником янтаря, пользовавшегося большим спросом.

Поэтому Френсеп в своем романе «Отто Бабендик» весьма метко и удивительно часто затрагивал вопрос, не посетил ли Пифей западное побережье Шлезвига. Его герой «дядя Гош» даже ведет научный спор на эту тему с одним датчанином.[90]

Однако приписываемые Пифею плавания вокруг северного побережья Ютландии, в Балтийское море к Земландскому полуострову или, чего доброго, даже к Неве представляют собой фантастические вымыслы. Примерно до 1200 г. н.э. ни один плывший с юга корабль не обогнул мыс Скаген. Каботажное плавание вдоль мелководного и лишенного гаваней западного побережья Ютландии было весьма опасным предприятием. Поэтому следует считать, что моряки лишь тогда начали совершать плавание вокруг мыса Скаген, когда благодаря применению компаса корабли получили возможность выходить в открытое море.

Но и независимо от этого у нас нет ни малейшего свидетельства в пользу того, что какому-либо жителю Средиземноморья вплоть до времен императора Нерона (см. гл. 51) было хоть что-нибудь известно о Балтийском море. Прав Филипп, когда пишет о Пифее: «Его измерения доказывают, что он не плавал по Балтийскому морю, а достиг лишь Ютландии».[91]

Хотя оригинальные труды Пифея, к сожалению, утеряны, мы довольно много знаем об их содержании. Правда, наши сведения не всегда надежны. Дело в том, что Тимей и ссылавшийся на него Диодор, Эратосфен, Аполлоний [193] Родосский, Гемин и другие много заимствовали из трудов Пифея. О пребывании Пифея в районе добычи янтаря мы знаем еще меньше, чем о его нахождении в Туле. Однако в течение последующих 300 лет чуть ли не все сведения о странах янтаря и о Северном море черпались, видимо, из сообщения Пифея.

Это особенно относится к многочисленным, сохранившимся до конца древности сведениям о «янтарных островах». Прежде, когда считалось само собой разумеющимся, что Пифей достиг лишь Страны янтаря на балтийском побережье,[92] мнимые янтарные острова вызывали много недоумений. Лелевель[93] искал их «перед устьем Вислы», имея, очевидно, в виду песчаные косы — нерунги, Цёйсс[94] дошел до отождествления их с островом Сарема[95], а Вивиен де Сен-Мартен[96] даже идентифицировал их с островом Борнхольм. При этом они ничуть не смущались тем, что на их островах никогда не было янтаря. Но ведь «янтарный остров» можно искать лишь в том районе, где янтарь действительно имеется в изобилии.

Поэтому речь может идти только о Северо-Фризских островах. Во всех других местах на побережье Северного моря вплоть до Саутуолда в Восточной Англии были обнаружены лишь незначительные рассеянные месторождения янтаря, которые не могли стать основой для регулярной торговли.

В древних источниках главным образом и неоднократно упоминается один особенно важный янтарный остров, находящийся якобы на расстоянии однодневного пути от берега. Название этого острова сохранилось в шести вариантах. Его называют попеременно Абалус, Абальция, Базилия, Bayнония, Глесария и т.д. Пифей, видимо, употребил название «Абалус». Что же касается термина «Базилия», то он свидетельствует лишь о том, что этим островом управлял независимый властелин, и он был поэтому «царским». Слово «Абалус», очевидно, кельтского происхождения и, возможно, связано с кельтским названием острова — Авалун. Слово «Глесария» происходит от германского названия янтаря — «gles». Ни Глесария, ни Баунония не могли быть подлинным названием. Первое из них означает лишь «один из янтарных островов», второе — «бобовый остров». Здесь речь идет об эпитетах, а не о названиях. Жители или ближайшие соседи обычно не называют так свои острова.

Как указывает Диодор, об этом острове сообщает Тимей, который, бесспорно, черпал свои сведения из оригинальных трудов Пифея. Соответствующая цитата из Диодора приведена в оригинальных текстах. Рассказывая в 37-й книге своей «Естественной истории» о гуйонах и Ментономоне, Плиний, наверно, исказил термины, как это, к сожалению, с ним часто случалось. Мюлленгоф считает, что название «гуйоны», которое больше нигде не [194] встречается, следует читать как «тевтоны».[97] Однако с недавних пор установилось единодушное мнение, что это слово следует толковать как «ингвеоны». Согласно сообщению Детлефсена,[98] это было название «союза народов», к которому относились и тевтоны. Упоминаемое у Плиния название «Меитономон» следует, видимо, правильно читать «Метуонис»,[99] и означает оно, очевидно, «Heuland», то есть «топь». Поскольку здесь речь идет о заливе, в котором наблюдаются приливо-отливные течения (эстуарий), то непонятно, как его можно искать в Балтийском море, где, как известно, это явление не наблюдается. Мюлленгоф со всей определенностью подчеркивал, что эстуарий мог находиться только в Северном море. Поскольку в той же связи говорится о «сгустившемся море», то весьма правдоподобно мнение, что эстуарий Метуонис, простиравшийся якобы на 6000 стадий, то есть на 1100-1200 км, — это попросту отмель у Гельголандской бухты.[100] Собственно заливом в этом случае могло быть только устье Эльбы, по своей ширине сходное с морским заливом. Беккерс пишет по этому поводу следующее:

«Несомненно, что в IV в. до н.э. на германском побережье Северного моря был только один залив, и это могло быть только устье Эльбы. Геологическими данными установлено, что между гольштинской и ганноверской песчаными возвышенностями вплоть до района Лауэнбурга, где в то время Эльба впадала в море, некогда простирался 18-мильный морской залив, который исчез лишь в XIII в. Огромное устье Эльбы и сегодня еще достигает 15 км в ширину».[101]

Как бы ни назывался этот эстуарий, можно считать доказанным, что речь идет об устье Эльбы и окружающих его отмелях.

Если остров Абалус находился на расстоянии одного дня плавания от этого эстуария, то, принимая за основу современную карту Северного моря, такое местоположение можно считать доказательством того, что только Гельголанд мог быть островом янтаря. Ведь Гельголанд — единственный остров Северного моря, отдаленный от материка. Поэтому исследователи неоднократно и настойчиво утверждали, что древний Абалус идентичен Гельголанду.[102] То же самое утверждал и автор в первом издании своего труда.[103]

И все же такое утверждение было ошибочным. Геологические данные показали, что Гельголанд, где теперь лишь изредка встречается незначительное количество янтаря, и в прежние времена не мог быть его крупным источником. Дело в том, что янтарь связан с отложениями третичного возраста, [195] которых на Гельголанде нет и никогда не было.[104] На эти новые данные уже указывалось в дополнении к III тому первого издания настоящего труда.[105]

Васмунд и Ветцель высказали предположение, что древней землей янтаря был ныне исчезнувший, но часто упоминавшийся в древних источниках остров Зюдштранд, лежавший западнее Ойдерштедта[106] и представлявший подобие Нордштранду. Такое предположение основывалось на том, что Зюдштранд тоже находился в районе, особенно богатом янтарем.[107] Однако и эта точка зрения неосновательна. Согласно так называемой «Вальдемарской книге земли», остров Зюдштранд еще в 1231 г. находился в непосредственной близости от материка,[108] а не на расстоянии одного дня плавания от него, а за 1500 лет до того наверняка сам еще был частью континента. Недавно была высказана мысль, что весь Эйдерштедт когда-то был Зюдштрандом,[109] но по тем же причинам это не может относиться к пифееву острову Абалусу. Буш, замечательный нордштрандский крестьянин, прекрасно знающий историю Северного моря в районе Северо-Фризских островов, привел по этому поводу в письме от 22 февраля 1942 г. следующие весьма важные соображения:

«Названия Зюдштранд и Нордштранд могли появиться лишь после того, как возник проток Хевер, то есть в X в. До тех пор в этих районах не могло быть островов… Так как с начала нашей эры у этого побережья постоянно наблюдается опускание суши, то вполне возможно, что в тот период западнее Эйдерштедта по направлению к Гельголанду находился янтарный остров или несколько островов, как считает Дельф. Следовательно, речь может идти об участке суши возле острова Зюдштранд, но ни в коем случае не о самом острове».

Эти геологические и исторические факты неопровержимы. Остров Абалус мог находиться только перед западным побережьем Шлезвиг-Гольштейна. Всякая другая возможность исключается. Ныне этот остров исчез. Ни Зюдштранд, ни Гельголанд нельзя отождествлять с древним островом янтаря. Последний должен был находиться между двумя этими островами, и современная наука не знает для него никакого названия. Поэтому целесообразней оставить за островом его древнее имя Абалус. Дельф так пытался уточнить местоположение этого острова «Восточнее Гельголанда, на 15-20 км западнее Санкт-Петера, и, возможно, к северу, по направлению к острову Амрум».[110] [196]

Как сообщает Дельф, догадка о том, что именно здесь следует искать остров Абалус, впервые была высказана Луц-Гекком на основании геологических данных о нахождении на дне моря в западной части полуострова Эйдерштедт цехштейна и пестрого песчаника. Эту локализацию древнего острова янтаря следует пока считать самой достоверной и надежной.

С янтарным островом Абалус тесно связан вопрос о том, какая же современная река идентична Эридану — знаменитой янтарной реке древности. Остановимся вкратце на этом вопросе, по поводу которого спор продолжается несколько столетий.[111] В настоящее время пришли к выводу, что прообразом реки Эридан, предание о которой возникло в III в. до н.э., могут быть лишь две реки — Эльба и Эйдер.[112] После многих ошибочных толкований в древности и в новое время (Рона, По, Висла, Рейн) Мак в 1860 г. впервые указал на Эйдер.[113] Недавно и Андре присоединился к этому толкованию.[114] Позднее, впрочем, Мак изменил свою точку зрения и в докладе, сделанном 3 июня 1867 г. в Киле, привел весьма убедительные доводы, побудившие его к новому выводу. «Нет никаких сомнений в том, что Эридан — это Эльба».[115]

Как ни странно, такое весьма важное толкование, насколько известно автору, совершенно игнорировалось в обширной литературе позднейшего времени. Не будучи знакомым с доказательствами Мака, Ольсгаузен в своем докладе Берлинскому антропологическому обществу 19 апреля 1890 г. также сделал попытку отождествить Эридан с Эльбой.[116] Автор этих строк подробно обосновал такое предположение.[117] Он и теперь считает эту точку зрения более обоснованной, чем отождествление Эридана с Эйдером, тем более что к такой небольшой реке, ширина устья которой достигает только 300 м, совсем не подходит эпитет Овидия maximus Eridanus.[118] [Величайший Эридан. — Ред.]

Еще Маком было высказано предположение, что Эльба некогда впадала в Северное море значительно севернее, чем теперь, и ее устье непосредственно достигало главного района месторождения янтаря. За последние десятилетия Йессен[119] и Шютте,[120] основываясь на геологических исследованиях, установили, что это мнение вполне соответствует действительности. Следовательно, [197] как подчеркивает Шютте, прежнее устье Эльбы в районе старого Хевера с уверенностью можно считать эстуарием Метуониса времен Пифея.[121] Если эта догадка верна, то 2000 лет назад Эйдер, по-видимому, еще был притоком Эльбы, и тем самым проблема Эридана окончательно решается в пользу последней. Однако исследования Гриппа[122] доказали несостоятельность предположений Йессена — Шютте. Теперь установлено, что 2000 лет назад Эльба впадала в море у Лауэнбурга и что нижняя часть течения этой реки представляла собой огромный морской залив, как уже отмечалось выше. Кроме того, согласно письменному сообщению Гриппа от 22 августа 1942 г., в районе Гамбурга, Харбурга, Итцехо и в других местах нижнего течения Эльбы обнаружены «огромные смешанные месторождения» бурого угля и янтаря. Они достигали такой мощности, что «после второй мировой войны резиновая фабрика в Харбурге топила свои котлы смесью бурого угля с янтарем, добытым в районе Харбурга»! Следовательно, именно в районе современного нижнего течения Эльбы в древности имелись богатейшие залежи янтаря. Этим, разумеется, еще больше подкрепляется весьма правдоподобная догадка, что именно Эльба была Эриданом (см. дополнение на стр. 201).

При всех попытках сопоставить сообщения древних авторов о северных морях и их островах с современными условиями следует серьезно учитывать одно весьма важное обстоятельство. Можно с уверенностью утверждать, что 2500 лет назад германское побережье Северного моря выглядело совсем иначе, чем теперь. Какой вид оно имело, точно установить невозможно. Ясно лишь, что несколько тысячелетий назад, после так называемого анцилового времени,[123] Северное море занимало часть теперешней суши, местами даже весьма значительную. В частности вся, современная нижняя Эльба представляла собой огромный залив.[124] В ранний период нашей исторической эпохи суша снова начала значительно подниматься. Трудно, впрочем, сказать, было ли преимущество на стороне суши или моря по сравнению с современным видом побережья. Во всяком случае, содержащие янтарь пласты западной части Шлезвиг-Гольштейна, по-видимому, были в то время доступны и сильно размыты морем. Более точных данных получить нельзя. Если действительно древний остров янтаря Абалус, который Гек называет вторым, уже разрушенным Гельголандом,[125] погрузился в море, то, значит, за истекшие 2500 лет преобладало опускание суши. [198]

Самому причудливому из всех сообщений, источником которых были труды Пифея, а именно рассказу о «морском легком», можно дать простое и убедительное объяснение. Страбон, единственный, кто сообщил об этом, несомненно, умышленно исказил факты. Чтобы оправдать свое суждение, что Пифей был отъявленным лгуном, он, видимо, сильно сгустил краски и особенно подчеркнул все диковинное и неправдоподобное. Не подлежит никакому сомнению, что оригинальное сообщение Пифея выглядело совершенно иначе и гораздо разумнее, чем пересказ Страбона.

Имеется ряд толкований слов «морское легкое», иногда весьма фантастических. Многочисленные комментаторы предлагали самые разнообразные объяснения: от медуз и морских водорослей до вулканической пемзы Исландии, от айсбергов до водолазного колокола и северного сияния. К сожалению, на основании злой карикатуры, оставленной Страбоном, нельзя восстановить первоначальные, подлинные черты рассказа Пифея. Еще Герман[126] в 1794 г. высказал предположение, что рассказ о «морском легком», видимо, должен относиться к Северному морю. Самое правдоподобное и убедительное объяснение опубликовал в 1903 г. Келер.[127] По мнению этого исследователя, под «морским легким» можно подразумевать только отмель во время отлива, где вода как бы дышит, подобно живому организму. Такая отмель обычно покрыта густой сетью водных протоков, разветвленных наподобие легкого. И ее действительно нельзя считать ни сушей, ни водой, а смесью того и другого да еще воздуха, когда она покрыта густым туманом Северного моря. Ни ходить, ни плыть по ней нельзя. Кроме того, протоки, образующиеся в покрывающем отмель иле во время отлива, своими многочисленными разветвлениями поразительно напоминают кровеносную систему легких. Следует еще учесть указание Нетолицкого,[128] что морские отмели 2000 лет назад не походили на современные, ибо уровень Северного моря за каждое тысячелетие поднимался в среднем примерно на 5 м. Во времена Пифея существовала отмель в районе современной Доггер-Банки, которая находится на 16 м ниже уровня моря. Толкование Келером слов «морское легкое» представляется автору самым правдоподобным.

Совершенно неизвестно, как Пифей вернулся в Массилию из области, где добывался янтарь. Странствие, вероятно, закончилось благополучно, ибо иначе он не смог бы написать свой ныне утерянный труд «Об океане». Напрашивается мысль, что Пифей плыл на корабле от устья Эльбы до устья Роны. Прежде это считалось бесспорным. Однако такому выводу противоречат те же серьезные соображения, которыми опровергалось предположение о пути через Гибралтарский пролив. В этом случае также более вероятно, что Пифей воспользовался дорогой через материк, то есть через Галлию от устья Сены или Луары, а возможно, каким-либо другим путем. Автору представляется логичным предположение, что Пифей, согласно заданию, последовал [199] по «дороге янтаря». Последняя со времени основания Массилии проходила от нижней Эльбы по суше до нижнего течения Рейна, а затем вдоль Рейна и Роны и по двум дополняющим друг друга дорогам промежуточного участка до Массилии. До 600 г. до н.э. «дорога янтаря» шла вверх по Эльбе и затем через Бреннерский перевал и долину реки Адидже до северных берегов Адриатики. Не сохранилось никаких сообщений о том, когда народы Средиземноморья впервые узнали о Рейне. Археологические данные также не помогают разрешить эту проблему. Впрочем, если предположить, что греческая колония Массилия была основана для ведения торговли как большинство подобных колоний, то с некоторой достоверностью можно утверждать, что Рейн, видимо, был открыт купцами Массилии в VI в. до. н.э. Возможно, что массилиоты долго скрывали это событие как свою торговую тайну. Лишь во второй половине IV в. до н.э. Рейн — впервые в литературе — упоминается Псевдо-Аристотелем.[129] Когда Цезарь появился на Рейне, эта река была еще мало известна, хотя она к тому времени уже в течение 500 лет, видимо, служила важнейшей торговой магистралью.[130]

Можно довольно точно установить, как проходил торговый путь массилиотов к Стране янтаря. Он шел от Роны либо мимо Женевского озера и по долине Ара, либо через Бургундские ворота к верхнему Рейну, затем водой по Рейну к району современного Дуйсбурга и оттуда через материк к нижней Эльбе. Теперешний Дуйсбург, очевидно, некогда был опорной базой массилиотских купцов и упоминается Тацитом[131] как Asciburgium, весьма древний город на Рейне.[132] Оттуда торговля велась по знаменитой в средние века дороге «Хельвег»: Дуйсбург — Эссен — Дортмунд — Зост — Падерборн. Здесь дорога поворачивала на север, проходила через плоскогорье у Детмольда к Вестфальским воротам, пересекала реку Везер у Нинбурга, реку Адлер у Вердена и, видимо, чаще всего форсировала Эльбу примерно в районе Штаде.[133] Отсюда торговый путь шел либо к устью Эльбы, либо по открытой Керстеном,[134] относящейся к бронзовому веку, дороге Итцехо — Хейде — Штеллербург — Даренвурт до современного устья Эйдера. Эта дорога через материк некогда играла особенно важную роль, что подтверждается, по-видимому, наблюдением Андре.[135] Последний отмечает, что до сих пор еще три места на этом пути, но в стороне от главной дороги Дуйсбург — Падерборн — [200] Хёкстер, носят название «Хельвег»,[136] а именно местность Хельвег в округе Арнсберг, деревня Хельвег у Ойенхаузена и город Хельвеге на речке Вюмме в том месте, где она пересекается «дорогой янтаря». Может быть, Пифей вернулся в Массилию по Рейну? В пользу этого шаткого предположения, однако, нет ни малейших доказательств.

Все же нужно учитывать и следующее обстоятельство: 100 лет назад было распространено казавшееся совершенно очевидным предположение, что в глубокой древности северный янтарь привозили в Средиземноморье непременно на кораблях через Атлантический океан. В настоящее время от этого предположения окончательно отказались, и Вертело в 1934 г. уже писал: «При торговле янтарем, по-видимому, не пользовались морским путем через Атлантику».[137]

Предположение, что «северное золото» доставлялось по морю, окончательно сменилось уверенностью, что большая его часть, если не весь янтарь, попадала к Средиземному морю через материк. Но в таком случае весьма вероятно, что и Пифей следовал в Массилию по той же «дороге янтаря».

В путешествии Пифея счастливо сочетались практические задачи массилиотской торговли с научными географическими, страноведческими, астрономическими и физическими исследованиями. Особенно важное значение имеют определения географического положения различных местностей, сделанные великим ученым на основании наблюдения высоты солнца в полдень.

Больше о жизни Пифея мы ничего не знаем. Полибий сообщает, что он «прошел пешком весь европейский берег океана от Гадеса до Танаиса».[138] Это несколько непонятно и, возможно, означает лишь, что Пифей посетил побережье Западной Европы и достиг большой реки, которую он или кто-либо другой произвольно принял за «Танаис». Согласно предположению П. Дультена, речь шла об Эльбе.[139] Нельзя принять сообщение Полибия всерьез, ибо он относился к Пифею с известной враждебностью. В совершенно необоснованном недоверии к Пифею более поздних писателей виноват главным образом Полибий, который, как предполагает Шультен, был преисполнен мелкой зависти. Ведь массилиот так много знал об океане и дальних краях, гораздо больше, чем сам Полибий, хотя последний и стремился прослыть греком, совершившим самые далекие путешествия (см. гл. 29). Поэтому Полибий, видимо, и клеймил Пифея как рассказчика небылиц, а Страбон присоединился к этому враждебному мнению, допустив по отношению к великому массилиоту огромную несправедливость. Вероятно, Мюлленгоф прав,[140] считая выражение «от Гадеса до Танаиса» пустой фразой, означающей лишь «от крайнего юго-запада до крайнего северо-востока» и имевшей целью особенно подчеркнуть мнимую недостоверность отчета Пифея. Следует совершенно отвергнуть фантастические выводы Майра,[141] который из приведенного выше замечания Полибия вывел нелепое заключение, будто Пифей достиг устья Невы (что его там могло привлекать?), принял Неву за Дон, и позже отправился оттуда в Исландию. Такое произвольное толкование древних преданий недопустимо! И без того мы преисполнены уважения к деятельности Пифея.

С именем этого великого ученого связана одна из самых блестящих страниц географии древности.

Дополнение. Подготавливая новую редакцию этой главы и стремясь по возможности примирить противоречия в научных данных о том, каким было устье Эльбы в древности, автор летом 1943 г. обратился с письмом к проф. Йессену (Росток). Из-за неурядиц военного времени Йессен не получил письма. Лишь год спустя, когда корректура уже была прочитана, автору удалось установить связь с Йессеном. Ответ Йессена настолько важен, что его следует здесь привести. 19 июня 1944 г. Йессен написал автору, что причиной противоречий, очевидно, был рисунок в его книге, который мог быть неправильно истолкован. Оба воззрения можно примирить следующим образом:

«Постоянного русла Эльбы с неизменными по обеим сторонам берегами в северном направлении до островов Халлиген[142] не существовало (хотя мне приписывают, что я утверждал обратное). 2000–3000 лет назад устье Эльбы было значительно шире, чем теперь. Оно охватывало все современные отмели и в плейстоцене на севере в районе Дитмаршен было ограничено высоким береговым уступом. В этом мелководном эстуарии встречались, однако, ватты,[143] песчаные отмели и подводные течения. Мне представляется, что главное течение прежде проходило вдоль северного берега (как далеко на север, не известно), а затем постепенно передвинулось на юг (к ганноверскому берегу). Это доказывается сменой отложений. На стороне Дитмаршена морские осадки сменяются континентальными, на южной стороне (у Куксхафена) наоборот… Было бы неверно утверждать, что Эльба прежде впадала в море далеко к северу. Между Ганновером и Гольштейном существовал широкий эстуарий, который с одинаковым успехом может быть назван как морским заливом, так и устьем реки. И в этом эстуарии главное течение медленно перемещалось к югу, так что только южная его часть оставалась открытой, в то время как северная постепенно заполнялась наносами». [202]

Автор приносит свою глубокую благодарность проф. Йессену за эти сведения. Его мнение вполне согласуется с точкой зрения Гриппа: внутри большого мелководного морского залива, куда впадала Эльба, эта река распадалась на множество отдельных подводных русел. Один из рукавов Эльбы достигал на севере Эйдера и Хевера и, возможно, сливался с Эйдером. «Метуонисом», следовательно, было огромное устье Эльбы, заполненное островами, песчаными косами и отмелями, куда вливались обе реки. Теперь уже не может быть никакого сомнения в том, что только Эльбу следует считать Эриданом.

В заключение автор хотел бы указать на то, что новое представление Йессена о характере эстуария Эльбы удивительно похоже на описание Коданского залива, данное Помнонием Мелой и приведенное в гл. 43.


[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[466]

[…]

К гл. 20 (знакомство с Британскими островами)

Страбон сильно преувеличивал окружность острова Великобритания, которая фактически составляет 4 тыс. км. Он заявил, что она равна 40 тыс. стадий (7400 км),[144] а Диодор называет даже цифру 42,5 тыс. стадий.[145] Это дало повод проф. Преллго высказать автору свое предположение, что древние географы имели в виду особые морские стадии, длина которых составляла 100 м. Ведь грек Неарх при своих расчетах пользовался подобными стадиями, как это показал Нёйберт[146] (см. примечание 2 на стр. 217).

В письме, адресованном автору 1 декабря 1944 г., Квиринг высказал свое предположение по поводу того, что еще в 2000—1200 гг. до н.э. олово из Бретани и Великобритании «по суше доставлялось в страны Средиземноморья» и что только в тот период основание Тартеса и Гадеса привело к использованию морского пути вдоль побережья Испании. По этому поводу должны высказать свое мнение испанские археологи. Для дальнейших рассуждений с нас достаточно предпосылки о перевозке олова через Галлию в те времена, когда Массилия занималась этой торговлей.

О том, что сухопутные связи были наиболее характерными для рассматриваемого нами времени, писал еще Укерт в 1816 г.: «Массилия действительно была связана с этими областями, но только сухопутными дорогами».[147]

Тем не менее исследователи вплоть до новейшего времени почти всегда считали наличие морских путей само собой разумеющимся фактом. Поэтому следует приветствовать мнение Вертело, высказанное им без всяких оговорок в 1934 г.: «Судоходство по Атлантическому океану, видимо, не обслуживало торговлю янтарем».[148] [467]

Это утверждение, по мнению автора, можно распространить и на торговлю оловом в 600 г. до н.э. Только одни карфагеняне, разумеется, должны были перевозить олово по морю.

Хотя косвенные связи средиземноморских стран с Британией восходят как доказано, еще ко II тысячелетию до н.э., эта островная страна оставалась «неведомой землей» вплоть до Цезаря и само ее существование ставилось под сомнение.[149]

Исследования, проведенные Пифеем, оказались напрасными, и его сообщениям многие не верили (как позднее рассказам Марко Поло!). Поэтому еще долгое время после странствий Пифея оставалось неясным, является ли Великобритания островом или материком. Такое незнание обнаруживает, видимо, и Платон, который в одном месте своего труда пишет о «материке, расположенном на противоположном побережье этого действительно существующего моря».[150] Значительные размеры, приписывавшиеся Великобритании древними, дали повод ирландскому монаху Дикуилу еще в IX в. назвать этот остров «Новым светом».[151]

К гл. 20 (Янтарный остров, древнее устье Эльбы и Норвегия)

Голландские ученые весьма охотно защищают толкование, согласно которому Янтарный остров был одним из Западно-Фризских островов, например Остерго, и что, следовательно, под Янтарной рекой следует подразумевать Рейн.[152] С геологической точки зрения эта гипотеза нелепа. Принципиально главный Янтарный остров древних следует искать там, где само местоположение способствует образованию месторождений янтаря, то есть в области, где залегают бурые угли. Поэтому Западно-Фризские острова отпадают.

Представления автора о том, каким было устье Эльбы во времена Пифея, оказались несостоятельными с геологической точки зрения, как сообщил ему его брат Эдвин, проживающий в Тюбингене. Эти представления сложились под влиянием картины, наблюдаемой вблизи Западно-Фризских островов, где берег выступает вперед у устья Мааса и Рейна. Предположение автора о «промежуточном образовании» было противоречивым по существу, так как дельта формируется только на поднимающемся побережье, а бухты и эстуарии — на опускающемся. Берега Северного моря за последние 2000 лет опускались, за 1000 лет до этого значительно поднялись, а за предыдущие 5000 лет сильно опустились. Исследования, указывающие на более разветвленное древнее устье Эльбы, и сообщения литературных источников о [468] наличии эстуария Метуонис перед устьем Эльбы противоречат друг другу и не могут быть приведены к общему знаменателю. Брат автора пишет ему: «Я не в состоянии распутать это противоречие».

Если остров Великобританию древние принимали за материк, то с Норвегией они поступали как раз наоборот. Эту страну, находящуюся на материке, вплоть до позднего средневековья изображали вместе со Швецией как большой остров. Обнаруженные при плаваниях по морю новые земли почти всегда первоначально принимают за острова. Ведь называл же Адам Бременский морскими островами «Винланд» страну, находившуюся на Североамериканском материке, и побережье Литвы, открытое при плаваниях из Швеции.[153] Тот факт, что Туле в течение всего древнего периода называли островом, еще не опровергает догадки о том, что это название следует отнести к центральной части Норвегии.

Согласно сообщению, оставленному нам Клеомедом, жившим во II в. н.э., Пифей якобы проник на север за полярный круг. Вот что пишет Клеомед: «Там весь круг, описываемый Солнцем во время летнего солнцестояния, виден над горизонтом, и он совпадает с полярным кругом. Когда Солнце стоит под знаком Рака, день у них продолжается целый месяц».[154] Сообщая эти сведения, Клеомед ссылается на Пифея. Если бы эта ссылка была правильна, то она означала бы, что Пифей действительно побывал за полярным кругом. Автор предполагает, однако, что Пифей неверно назван как лицо, от которого получены сведения, и что Клеомед почерпнул их из другого источника, Иначе нельзя понять, почему же Гемин, астроном, опирающийся на сведения Пифея, прошел мимо этого важного сообщения.

К гл. 20 (знакомство с белым медведем)

В дополнение к примечанию на стр. 190 необходимо еще добавить нижеследующие факты.

С первым упоминанием о белом медведе в европейской литературе мы встречаемся в «Ланднамбоке», литературном памятнике, относящемся примерно к 880 г. Вот что там написано:

«Старец Ингемунд переселился из Норвегии в Исландию. Будучи первым переселенцем, Ингемунд присвоил себе значительную полосу земли в Северной Исландии. Приступив к ее обработке, он нашел на одном внутреннем озере белую медведицу с двумя детенышами, почему он и назвал его «озером Медведицы». Он поймал этих редких зверей, поехал с ними в Норвегию, где никто еще не видел белых медведей, и подарил их королю. В качестве ответного дружеского дара передал ему Гаральд прекрасный корабль, нагруженный лесом».[155] [469]

Через 200 лет белые медведи все еще считались большой редкостью и очень высоко ценились. Подарив белого медведя королю Генриху III, Ислейф добился в 1056 г. своего рукоположения в сан первого епископа Исландии.[156] Адам Бременский также видел в Рескильде у датского короля Свена Эстритсона ручного белого медведя. Он был подарен государю Аудуном-Белым Медведем,[157] и в качестве ответного дара Свен пожаловал за него дорогое золотое кольцо, большую сумму денег и тяжело нагруженный торговый корабль.


[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[479]

[…]

К гл. 20 (Пифей)

Маннерт высказал оригинальное, но безусловно ошибочное предположение, что Пифей был первым, у кого возникла мысль, что, плывя по океану на запад, можно попасть в «Индию».[158] Видимо, Маннерт пришел к такому выводу, основываясь на мнимом плавании массилиота к берегам Исландии. Но, поскольку Исландия совсем не была страной Туле, этот вывод несостоятелен. Ни в одном античном литературном источнике нет ни малейшего намека на то, что Пифей лелеял мысль Колумба или высказал ее.

По сообщению жившего во II в. Клеомеда, Пифей якобы заявил, что в Туле в течение всего лета солнце стоит на горизонте и описываемый им путь совпадает с полярным кругом.[159] Поэтому день продолжается там целый месяц. Однако нам следует предположить, что Клеомед спутал те знания, которые были накоплены к его времени, с сообщениями, восходящими к Пифею. Свидетельство Клеомеда не имеет поэтому должного веса и не может лишить силы подлинное сообщение самого Пифея, согласно которому ночь в Туле продолжалась всего 2-3 часа (см. стр. 175).

Однако сомнение в том, что Пифей сам побывал в Туле, представляется автору этих строк таким же неуместным, как и предположение, снова высказанное недавно в одной английской книге по истории географии, якобы Туле следует искать в Исландии.[160] Автор этого труда Томсон считает такую гипотезу самым подходящим решением.

Автор с благодарностью узнал о том, что проф. Хампль при обсуждении книги Томсона решительно отверг такое толкование. При этом Хампль сослался на высказывание автора этих строк, что отождествление Туле с Исландией относится теперь к уже редким историческим ошибкам.[161]


Глава 21. Поход Александра Македонского к Гиндукушу, Сыр-Дарье и в Пенджаб

(330—325 гг. до н.э.)

Александр направился к Мараканде, столице Согдианской области [Самарканд]. Отсюда пошел дальше к реке Танаису.[1]

Этот Танаис, который окрестные варвары, по известию Аристобула, называют также Яксартом, тоже имеет свои истоки в горах Кавказа и впадает также в Гирканское море…[2] Александр замыслил основать у реки Танаис город, который хотел назвать своим именем [Александрия, ныне Ленинабад]… На противоположном берегу он увидел скифов. Они не хотели оттуда уходить и, больше того, посылали свои стрелы через реку, которая здесь не очень широка. Раздраженный этим Александр решил переправиться на другую сторону и приказал готовить меха. Как только Александр заметил, что скифы пришли в смятение под обстрелом его метательных машин, он под звуки труб первым начал переходить реку. За ним последовало и остальное войско… Поскольку преследование было очень быстрым и при сильной жаре весьма тягостным, то все войско страдало от жажды. Сам Александр во время переправы, не слезая с лошади, напился воды, и так как в этой местности вода очень плохая, то он заболел поносом. Ввиду этого преследование распространилось не на всех скифов…

Александр прибыл в Зариаспу и оставался там лежать до конца сильных морозов… С наступлением весны Александр вышел в поход к Согдианским скалам, куда бежали многие согдианцы… Захватив крепость в горах, Александр предпринял поход против страны перетаков [Наура]… После этого Александр двинулся в Бактру [Вазирабад]… Весна была на исходе, когда Александр из Бактры двинулся со своим войском против индийцев. За 10 дней он пересек Кавказ и прибыл в город Александрию, который он основал в стране парапамисадов [Кандагар] во время своего первого похода в Бактру. Прибыв в город Никею [Кабул], он принес там жертву Афине и двинулся к Кофену [северный рукав [204] реки Кабул], послав гонца к Таксилу и к жившим по эту сторону Инда князьям с приказом выйти к нему навстречу как только он приблизится к их границам. И действительно навстречу ему вышли Таксил и другие князья и поднесли ему, согласно чтимому индийцами обычаю, подарки… Александр двинул свое войско против аспазиев, гуреев и ассакенов. Путь вдоль реки Хоэс [?] был гористым и тяжелым. Не без трудностей он пересек эту реку и приказал всему своему пешему войску медленно следовать за ним [далее следует описание военного похода через Кабулистан]… Он направился к реке Еваспла, где находился вождь аспазиев [видимо, равнина Джелалабада]. [Описание новых боев]… Он выступил в поход против ассакенов, прошел через страну гуреев и переправился через реку Гурей, однако не без труда, так как течение было быстрым, а из-за круглых камней в реке воины часто падали… Александр выступил против Массаги [?], самого большого города этой страны [следует описание захвата города]… Александр двинулся против Базиры… но пошел прежде к Оре… [Описание захвата обоих городов.]

Прибыв к Инду, они тотчас же выполнили приказы Александра о постройке моста… Он подчинил себе города по берегам Инда [захват крепости Аорны на скалах]…[3] Обнаружив вблизи реки корабельный лес, он велел своим воинам рубить его и строить суда, чтобы спуститься на них вниз по Инду до моста, давно уже построенного для него Гефестионом и Пердиккой.

С наступлением дня Александр переправился через Инд в страну индийцев… Какого характера был мост, построенный по приказу Александра, не говорят ни Аристотель, ни Птолемей, чьими сведениями я главным образом пользуюсь… Скорее всего, как я думаю, это был мост, построенный на судах… Форсировав Инд, он достиг Таксилы [вблизи Равалпинди], крупного богатого города, самого большого между Индом и Гидаспом. Здесь его дружески принял Таксил, правитель города, и местные индийцы. Он [Александр] выделил им столько земли из соседней области, сколько они пожелали. Сам он двинулся в путь к реке Гидасп [Джелам], так как узнал, что по ту сторону Гидаспа стоял Пор со всем своим войском, намереваясь помешать переправе через реку или напасть на него при переходе. Он приказал Кенею, сыну Полемократа, вернуться к Инду с распоряжением разобрать построенные для переправы через Инд суда и перевезти их к Гидаспу. Суда [205] действительно были разобраны и доставлены ему… И вот на Гидаспе появился флот…

Именно в это время все индийские реки несли массу илистой воды и отличались стремительным течением. Это было время летнего солнцеворота, когда в Индии не только часто идет дождь, но и тает снег в горах, где находятся истоки большинства рек. Поэтому многоводность рек особенно увеличивается. Зимой же, напротив, реки снова уменьшаются, становятся небольшими и прозрачными, так что в некоторых местах через них легко переправиться, за исключением, конечно, Инда и Ганга, а возможно, и какой-нибудь третьей реки. Но через Гидасп перейти можно.

Александр распространил слухи, что он хочет переждать это время года, если он встретит сопротивление. Тем не менее он все время ждал удобного момента, чтобы неожиданно и незаметно переправиться… [Дается описание битвы у Гидаспа в мае 326 г. и позднейших дружественных отношений с царем Пором.] Он двинулся к реке Акезин [Чинаб]. Этот Акезин — единственная индийская река, о величине которой говорит Птолемей, сын Лага. Там, где Александр переправлял свое войско на судах и мехах, она в стремительном течении несется через большие острые скалы и, с силой ударяясь о них, пенится и бурлит; ширина ее достигает 15 стадий. Поэтому тем, кто был на мехах, переправиться было легко, но трудно пришлось тем, кто плыл на судах: немало их погибло в воде, так как многие корабли разбивались о скалы и шли ко дну… Александр прибыл к Гидрасту [Рави], другой индийской реке, не менее широкой, чем Акезин… Он перешел через Гидраст с меньшими трудностями, чем раньше через Акезин… Он выступил против катеев. На второй день после выхода из лагеря у Гидраста он подошел к городу под названием Пимпрана [?]. Жившее там индийское племя называлось адраистами. Оно добровольно перешло на сторону Александра… [Описание штурма и взятие Сангалы близ Амритсара.]

Во главе своего войска он двинулся к реке Гифазис [Биас], чтобы и по ту сторону реки покорить индийцев. Казалось, он не хотел прекратить военных действий, пока у него оставались еще враги.

Но вот он узнал, что страна по ту сторону Гифазиса богата и что ее жители одинаково хорошо владеют плугом и мечом. Говорили, что в отдельных их государствах правители руководствовались определенными законами. Вся власть будто бы сосредоточена в руках лучших людей, которые не позволяют себе ничего непристойного. Страна якобы отличается также большим количеством слонов, необычайно крупных и боеспособных. Такие сообщения побуждали Александра к дальнейшему продвижению в глубь страны. Но македонцам это, наконец, надоело. Они увидели, что их государь ведет их от одной трудности к другой и что им предстоит [206] еще не одна битва. Во всем лагере начались волнения… [За этим следует описание переговоров с войском, неблагоприятного исхода жертвоприношения и тяжелого для Александра решения уступить требованиям солдат и повернуть обратно.]

Александр начал готовить флот для перевозки войск к большому мировому океану… Он перешел Акезин и достиг Гидаспа.

Собрав на берегах Гидаспа множество тридцативесельных судов, кораблей, где гребцы сидели в полтора яруса, а также большое количество грузовых судов со всем, что необходимо для перевозки войск по реке, Александр решил спуститься по Гидаспу к океану… Для обслуживания воинов на корабли посадили финикиян, киприотов, кариян и египтян, следовавших за войском.

По словам Птолемея, сына Лага, у которого я главным образом черпаю свои сведения, весь флот состоял почти из 2000 судов, в том числе 80 тридцативесельных и массы других, включая суда для перевозки лошадей, открытые грузовые лодки, а также все остальные ладьи, которыми он [Александр] уже пользовался или которые были вновь построены для плавания по реке.

Сигнал трубы послужил знаком к отплытию, и вот все корабли двинулись в строгом порядке. Он поплыл вниз по Гидаспу, который на всем пройденном пути достигал не менее 20 стадий в ширину. Всюду, где он приставал к берегу, он подчинял своей власти живших вблизи Гидаспа индийцев. Некоторые переходили на его сторону добровольно после мирных переговоров, но там, где Александр встречал сопротивление, он нередко прибегал к оружию. Он быстро двигался к стране маллов и оксидраков, ибо слышал, что эти индийские племена самые сильные и воинственные во всей области… На пятый день своего второго плавания по реке он достиг места слияния Гидаспа с Акезином. Там, где обе реки сливаются, образуется один очень узкий поток, который в теснине отличается стремительным течением и опасными водоворотами, образующимися от того, что струи, ударяясь о берег, с силой отбрасываются назад. Вода кипит и бурлит так сильно, что рев волн слышен издалека. Правда, Александр и его войско были предупреждены об этом туземцами заранее. Но, когда они приблизились к месту слияния, шум реки так поразил их, что команды судов перестали грести, но не по приказу, а оттого что у начальников гребцов от удивления перехватило дыхание. Сами же гребцы были страшно возбуждены от этого шума. Когда же суда находились у самого места слияния, рулевые заставили гребцов особенно приналечь на весла, чтобы при переходе через теснину суда не были захвачены водоворотами и не перевернулись. Гребцам предстояло силой пробиться через водовороты. Бескилевые суда, правда, поворачивались течением, но, вопреки опасениям команды, все благополучно миновали стремнины, и само течение [207] направило их носом вперед по правильному пути. Длинные суда, когда их течение начинало поворачивать, не проходили так удачно. Бушующие волны не могли их поднять, особенно если суда были с двойными рядами гребцов, потому что нижние весла не удавалось поднять из воды. Попав поперек течения, весла ломались, если их не успевали быстро вынуть из воды, прежде чем они попадут в водоворот. Так многие корабли были повреждены, а два столкнувшихся судна пошли ко дну вместе со значительной частью команды. Когда река снова широко разлилась, течение перестало быть таким опасным и водовороты не имели уже такой разрушительной силы. Александр велел войску высадиться на правом берегу, не только защищенном от течения и располагавшем удобными для причала местами, но и выступавшем в реку в виде мыса. Отсюда было удобно вылавливать обломки разбитых судов. Людей, цеплявшихся за эти обломки, удалось спасти… [Следует описание военного похода в страну маллов, во время которого Александр, участвовавший в штурме города, был из-за своей чрезмерной храбрости ранен стрелой в легкое. Среди войска разнесся слух о его смерти.] Опасаясь, что это приведет к волнению в войске, Александр, как только ему стало лучше, велел перенести себя к берегу Гидраста, а потом на корабль, стоявший на реке. Нужно сказать, что лагерь был разбит у места слияния Гидраста с Акезином. Он велел привести свою лошадь, и как только его увидели верхом на ней, все войско разразилось криками ликования. Берега и леса огласились эхом… Он [Александр] проплыл еще немного вниз по Гидрасту до того места, где эта река сливается с Акезином и где последний дает ей свое имя. Так он снова плыл по Акезину до его впадения в Инд… Начиная отсюда Инд, прежде чем образовать свою дельту, достигает, как я думаю, ширины в 100 стадий там же, где он похож на спокойное озеро, его ширина превышает 100 стадий. …[Следует описание походов в страны Музикана, Оксилана и Самба.]

После этого Александр двинулся вниз с большей поспешностью, чем раньше. Достигнув Паталы [Хайдарабад], он увидел, что город и страна покинуты горожанами и крестьянами…

У Паталы воды Инда разделяются на два больших рукава, сохраняющих название Инд до впадения в море. На этом месте Александр велел заложить гавань и верфь. Когда работы были уже начаты, он решил спуститься до места впадения правого рукава в море… взял самые быстроходные из своих судов, не только полутораярусные и тридцативеселытые, но и несколько открытых грузовых лодок, и поплыл вниз по правому рукаву реки, но так как все местные индийцы сбежали, проводника найти не удалось и плавание сопровождалось многими трудностями.

На следующий день после отплытия поднялась буря. Ветер дул прямо навстречу течению, река разбушевалась, суда бросало [208] из стороны в сторону, так что большинство из них было повреждено, а некоторые тридцативесельные корабли совсем вышли из строя. Эти последние как можно скорее доставили к берегу, не дав им совсем затонуть. Вместо них были построены новые суда. Александр послал также самых быстрых солдат своей легкой пехоты в глубь страны, чтобы захватить несколько индийцев, которые служили ему в дальнейшем плавании проводниками. Когда они добрались до того места, где река достигает наибольшей ширины в 200 стадий, со стороны внешнего моря подул ураганный ветер, едва позволявший поднимать весла из воды. Поэтому суда укрылись в одном из боковых протоков, указанном проводниками.

Когда они стояли здесь на якоре, на океане началось обычное явление отлива и корабли оказались на суше. Этого спутники Александра никогда еще не видели[4] и особенно испугались, когда вода по истечении определенного времени снова поднялась и корабли оказались на плаву. Все суда, завязшие в тине, снова всплыли и, не потерпев повреждений, могли двигаться. Но те корабли, которые, сев на мель, не были заилены при наступлении мощного прилива, либо наталкивались друг на друга, либо оказались выброшенными на берег и разбились. Александр велел их отремонтировать, насколько это было возможно, и в двух открытых грузовых лодках послал людей вперед, чтобы осмотреть остров, к которому, по словам местных жителей, надо было приставать на пути к морю. Они называли этот остров Киллутой. Когда пришло известие, что на острове есть якорные стоянки, что он велик и там есть вода, Александр направил туда весь остальной флот, а сам с лучшими парусниками поплыл дальше, чтобы убедиться, действительно ли река впадает в море и не представляет ли выход в него трудностей. Отплыв от острова на 200 стадий, они увидели другой остров, лежащий уже в море. Сначала они вернулись на остров в реке… Через день… он сам поплыл устьем Инда в открытое море, чтобы посмотреть, не появится ли где-нибудь из-за моря соседняя земля, но главным образом, как я думаю, для того, чтобы потом сказать, что он плавал по Индийскому морю… Когда он снова прибыл в Паталу… он опять поплыл к морю по другому рукаву Инда, чтобы установить, где можно выйти из устья реки с меньшими трудностями. Устья Инда удалены друг от друга не менее чем на 1800 стадий… Он вышел в открытое море и убедился, что по второму рукаву Инда плавать легче. Он здесь также высадился и с небольшой свитой всадников прошел по берегу на расстояние трех дней пути, частично, чтобы ознакомиться [209] со страной, мимо которой придется плыть, частично, чтобы выкопать колодцы, из которых корабли могли бы запастись водой. Прибыв снова к судам, он по воде вернулся в Паталу… [Описание приготовления к плаванию Неарха см. гл. 22.]

Оставив Паталу, Александр во главе всего войска дошел до реки Арабии. Он переправился через узкую маловодную Арабию, пересек ночью большую часть пустыни и с наступлением дня очутился в населенной местности… [Описание похода против ореитов и гедрозиев.] В этой пустыне, по словам Аристобула, растет много деревьев мирры, которые здесь выше обычных.

Финикияне, следовавшие за войском в торговых целях, собрали выступавший сок мирры и на своих вьючных животных увезли огромные тюки ее. Так как стволы были очень велики и с них сок никогда не собирался, добыча была, конечно, очень богатой. В пустыне было также много благовонного нарда, который тоже собирали финикияне; проходившие войска растоптали много растений, и от этого по всей местности широко распространилось благовоние, так велико было их количество… Отсюда пошли через страну гедрозиев по трудной дороге, испытывая во всем тяжелый недостаток, особенно в воде для войска. Пришлось поэтому ночью проделывать большой путь в значительном удалении от моря, хотя Александр горячо желал пройти по стране вдоль побережья. Он хотел осмотреть имеющиеся здесь гавани и, чтобы обеспечить дальнейшее продвижение войска, выкопать колодцы, добыть продовольствие и найти места для высадки. Но все прибрежные районы Гедрозии представляли собой пустыню… Прибыв в местность, богатую пшеницей, Александр велел все, что удалось собрать, погрузить на вьючных животных, опечатать и доставить к морю. Сам он двинулся к столице гедрозиев, которая называется Пурой, и по прошествии полных 60 дней после выхода от ореитов прибыл в нее. Большинство историков Александра уверяет, что все бедствия, которые пришлось перенести его войску в Азии, не могут сравниться с испытанными здесь лишениями. И не из-за незнания трудностей дороги предпринял Александр этот поход, как утверждает один Неарх, а потому, что он якобы слышал, что здесь до сего времени еще никто не проходил с войском благополучно. Палящий зной наряду с отсутствием воды оказался якобы смертельным для большей части войска и особенно для вьючных животных… Хорошо еще, если им удавалось пройти большое расстоя