Book: Зависть



Зависть

Анна Годберзен


Зависть

Пролог

У определенного класса нью-йоркских девушек все и всегда должно быть на своих местах. Они хранят драгоценности в шкатулке, а кружева – в ящике для белья. Если отправляются на прогулку, то наряжаются в прогулочный костюм, а если идут в театр – надевают театральные шляпки. После обеда, навещая подругу, которую очень хотелось увидеть, они прекрасно знают, в какое время точно найдут её в одиночестве и готовую выслушивать признания. А после этого, совершая обязательный визит в дом знакомой, заходить к которой не было особого желания, они, конечно же, появятся на пороге именно тогда, когда хозяйка будет находиться в другом месте. Подобных девушек никогда не встретишь на улице без шляпки или в смешанном обществе без перчаток. Поэтому для любого маленького воробушка, порхающего в чистом воздухе первого весеннего денька 1900 года, было поистине удивительным обнаружить, что ни одна из этих девушек не находилась там, где ей полагалось быть.

Было начало марта, и хотя только накануне снег тонким слоем укрыл тротуары, вечер отдаленно обещал приближение теплых дней. Присев на каменную изгородь в итальянском стиле, окружающую дом одной дамы на Пятой авеню, наша маленькая птичка ощутила быстрое биение сердца в покрытой белоснежными перьями грудке. Потому что хозяйка дома, недавно вышедшая замуж за представителя одной из старейших фамилий Нью-Йорка, расстегивала свой корсет в компании мужчины, совершенно не похожего на её супруга. Её щеки были залиты румянцем от выпитого за ужином шампанского, а из-за того, что она не привыкла раздеваться без помощи своей горничной, дама время от времени принималась хихикать и всячески веселиться. В конце концов её кавалер подошёл к ней и принялся медленно развязывать ленты.

Но к этому времени маленькая птичка уже вспорхнула в воздух, расправив пестрые крылышки навстречу ночному ветерку, и полетела высоко над улицей в южном направлении. Она пролетала мимо ярко освещенных подъездных дорожек у домов миллионеров и над головами кучеров, сидящих на козлах в вечно ожидающей позе. Когда её коготки снова опустились на твердую поверхность, птичка очутилась на железной рейке, расположенной снаружи окна в свинцовом переплете одного из новых стильных многоквартирных домов для богачей. Свет уличных фонарей отражался в оконном стекле, но силуэты внутри можно было четко различить.

Девушка была известна благодаря своей репутации и адресу семьи, а также одной очень громкой помолвке. Многоквартирный дом располагался на маленьком острове Манхэттен намного севернее, чем когда-либо жила её семья, а человек, который отозвал её от камина, нисколько не походил на мужчину, чье кольцо она когда-то носила на пальце. Но темные глазки воробушка уже не смотрели на них, и прежде чем история продолжилась, птичка взлетела и упорхнула.

Оттуда она полетела на юго-восток. Круглая пушистая головка кружилась от картин, заключенных в рамы окон порядочных людей. Птичка увидела наследницу, чье новообретенное состояние не мешало ей стягивать с себя чулки в обществе неизвестного высшему свету мужчины. Увидела любимого сына нью-йоркского общества, который недавно удивил всех окончанием своей холостяцкой жизни – он смотрел на расплывчатое отражение города в водах реки Гудзон. Заметила его жену, одетую в тяжелый зимний бархат, потому что новый весенний гардероб ещё не прибыл из Парижа, находившуюся без партнера по танцам в одной очень хорошей гостиной.

Кто смог бы обвинить нашу маленькую птичку в том, что она приземлилась на подоконник дома одной из тех старомодных семей, для которых правила приличия все ещё имели значение? Но когда воробушек выбрал подоконник дома номер 17 в парке Грэмерси, это вовсе не означало, что живущие там люди так уж благопристойны. И все же, именно в этот вечер Диана Холланд была почти единственной девушкой своего круга, находящейся именно там, где должна быть. Потому что она с распущенными непокорными кудрями, ниспадающими на плечи, в одиночестве сидела в своей комнате. Розоватая кожа её щек была бережно вымыта, и девушка смотрела на свое отражение в изысканно гравированном потемневшем от времени зеркале, перед которым она так часто готовилась к беззаботным вечерам, проведенным вне дома.

Но сейчас она вовсе не выглядела радостной. Её глаза глубокого карего цвета блестели от слез, а аккуратные губки кривились в отчаянной гримасе. Она снова и снова моргала, глядя на свое отражение, но ей все равно не нравилось то, что она видела в зеркале. Ей больше не нравилась девушка, которая смотрела на неё оттуда, и Диана знала, что, несмотря на все невзгоды, обрушившиеся на её хрупкие плечи за прожитую короткую жизнь, она никогда не падала так низко, как сейчас. Она жалела о том, что натворила, и чем дольше сидела здесь в одиночестве, тем больше страдала. Но затем она расслабила плечи и вздернула маленький, четко очерченный подбородок. Девушка снова моргнула, и в её глазах отразилась решимость.

Её взгляд не отрывался от зеркала, пока она на ощупь искала позолоченные ножницы на трюмо. Как только её пальцы сжались на кольцах, девушка не стала тратить на раздумья ни секунды. Она поднесла ножницы к своим кудрям и принялась безжалостно кромсать их. Волосы были такими густыми, что у неё ушло несколько томительных минут на то, чтобы остричь их полностью. И только закончив дело и увидев груду сияющих каштановых локонов у своих ног, она отодвинула стул, на котором сидела, и оторвалась от своего отражения. Все, что осталось – лишь коротко остриженные темно-каштановые завитки, слегка прикрывающие её уши и затылок.

Позже, когда первые бледные проблески рассвета лишь начинали расцвечивать небо, наш воробушек, все ещё отдыхающий на свесе крыши особняка Холландов, увидел, как самая юная обитательница дома выходит из парадной двери. Её старенькое пальто было плотно застегнуто, чтобы защитить от холода, а шляпка туго натянута на уши. Было слишком поздно, или, напротив, рано, чтобы какой-нибудь случайный прохожий заметил решительность её походки, но глазки крохотного воробья проводили девушку в начинающийся новый день.

Глава 1

«Мистер Лиланд Бушар будет рад видеть вас на балу в честь членов нью-йоркского клуба автомобилистов в четверг восьмого февраля 1900 года в девять вечера по адресу Восточная Шестьдесят третья улица, дом 18».


– Конечно же, такая прелестная девушка как вы, юная леди, само воплощение прелести, не должна прятаться в подобный вечер, когда все хотят видеть изящные фигурки и сияющие глазки, а ваши сияют ярче всех прочих.

Диана Холланд невинно подняла глаза от расшитого шелкового дивана, стоящего в библиотеке, и встретилась взглядом с другом, который прислонился к отполированному дверному косяку из красного дерева и в своей обычной манере произнес в два раза больше слов, чем было необходимо. Звали его Дэвис Барнард, и, хотя он писал свою колонку сплетен под псевдонимом, он, однако, был единственным знакомым Диане известным писателем.

Диана покосилась налево, увидев, что ресницы её пожилой компаньонки, тети Эдит, по-прежнему касались высоких скул. По лицу тети Диана могла понять, каким в будущем станет собственное, потому что аккуратный ротик, прямой нос и темные глаза, красиво расположенные под высоким лбом, были такими же, как у неё, но более истонченными, как бы вытравленными временем. Во сне Эдит довольно вздохнула, и Диана перевела взгляд на Барнарда. За его плечами, облеченными в черную ткань смокинга, раздавались громкие звуки, и сияли электрические огни бала у Бушара.

– Вы слишком льстите мне, – произнесла Диана, поднимаясь на ноги.

Она понимающе подмигнула другу, чтобы подчеркнуть свои слова. В эти дни она узнала очень многое.

Длинная черная шифоновая юбка шлейфом тянулась за Дианой, когда она подошла к выходу из библиотеки и раскрыла веер, чтобы скромно прикрыть лицо. Она всегда делала так, появляясь в сопровождении Барнарда, потому что они обсуждали всё весьма подробно, и было необходимо уберечься от возможных свидетелей, умеющих читать по губам. Её волосы были собраны в узел, а кудри ниспадали по обе стороны лба к ушам. Черный кожаный пояс подчеркивал тонкую талию, а в центре выреза платья располагался цветок с лепестками из кружева цвета слоновой кости. Платье было новым, и она расплатилась за него сама. Диана оглянулась через плечо, чтобы удостовериться, что никто не заметил, как она ускользнула от компаньонки, и позволила Барнарду увлечь её за собой по бежевому мраморному полу бельэтажа.

– Весьма впечатляет, – заметил Барнард, когда они ступили на роскошный паркет музыкальной залы Лиланда Бушара. Хотя здесь и была отличная акустика, комната редко использовалась по прямому назначению. Музыкальные залы создавались для людей, которые любили музицировать, а Лиланд Бушар, построивший этот дом в двадцать лет на деньги, заработанные собственным трудом, был известен тем, что ни минуты не мог усидеть на месте. Стены были расписаны фресками, а огромная пальма, украшенная светящейся гирляндой лампочек, упиралась в восьмиметровый потолок. Диана окинула взглядом прямоугольную залу и встретилась взглядом с Исааком Филлипсом Баком, который быстро отвернулся, словно все это время наблюдал за нею. Бак был дородным мужчиной, а пухлые щеки мешали точно определить его возраст. Насколько знала Диана, он ходил хвостом за Пенелопой Хейз, но не могла даже представить, чем она сама привлекла его внимание. Затем Диана перевела взгляд на старую подругу сестры, Агнес Джонс, опиравшуюся на руку опрятного джентльмена. Девушка попыталась сердечно улыбнуться, хотя ей все ещё сложно было демонстрировать приязнь к людям, к которым она её не испытывала, что, по убеждению Барнарда, являлось невыгодной чертой как для светской дамы, так и для профессиональной сплетницы.

– Все здесь, – продолжил Барнард, когда они заметили Тедди Каттинга, идущего по залу под руку с Джеммой Ньюболд, в чьих рыжеватых волосах сияла бриллиантовая тиара. Было хорошо известно, что миссис Каттинг одобрила Джемму как потенциальную невесту для единственного сына. Были времена, когда все думали, что Тедди женится на Элизабет Холланд, но это обсуждалось до того, как она публично обручилась с его лучшим другом, а затем втайне вышла замуж за своего возлюбленного. Как и её мать, Элизабет овдовела, и обе дамы сегодня вечером находились дома. Это была одна из причин, по которым младшая сестра Элизабет старалась заменить её, хотя вряд ли Бак следил за ней именно поэтому.

– Все обожают Лиланда, – ответила Диана, передергивая плечами, чтобы избавиться от неприятного ощущения, вызванного взглядом поросячьих глазок Бака.

– Было бы сложно его не любить, – Барнард остановился, чтобы взять бокал шампанского у проходящего мимо слуги. – Хотя, должен признаться, у меня начинает жутко болеть голова, когда я долго нахожусь в его обществе. Он так быстро говорит и всегда так увлечен всем на свете! Боже, я никогда ничем не интересуюсь в промежутке между пробуждением и дневным чаепитием.

Диана еле заметно улыбнулась шутке, ибо знала, что по-настоящему значит для её друга дневное чаепитие. Также как знала, что он добавляет виски в свой кофе в гораздо более ранние часы.

– На Элинор Уитмор весьма безвкусное платье, – заметила Диана, сосредоточившись на раскинувшемся перед ней пестром море сшитых на заказ нарядов и разрисованных лиц.

Барнард остановился и посмотрел:

– Действительно.

– Я бы сказала, что она чересчур озабочена поиском мужа теперь, когда её младшая сестра помолвлена с Реджинальдом Ньюболдом. Естественно, ей не нравится в двадцать шесть лет быть подружкой невесты, а не посаженной матерью. Полагаю, что ей нужно привлечь внимание любым возможным способом.

– Из этого можно состряпать неплохой материал, – Барнард допил шампанское и поставил пустой бокал на роскошную деревянную каминную доску, привезенную сюда из богатого флорентийского особняка, как он сам написал в своей колонке светских новостей. – Почему бы вам не написать его?

Это высказанное вскользь предложение наполнило Диану волнительным предвкушением, и она улыбнулась за веером.

– Хорошо, – спустя секунду ответила она, словно не слишком желая этого.

– Не пытайтесь спрятать от меня вашу улыбку, мисс Диана Холланд, – Барнард слегка отвернулся от неё и сделал слуге знак принести ему новую порцию напитка. – Ради собственного благополучия я надеюсь, что день, когда вы поймете, что созданы для лучшего, наступит скорее позже, чем раньше.

Они подошли к огромным окнам в классическом стиле, выходящим на северную часть улицы, и Диана на секунду отпустила руку друга, чтобы посмотреть на выпавший снег, отражающий струящийся сверху теплый свет. Позади они слышали голос Лиланда Бушара, разглагольствующего о своем недавнем приобретении – безлошадной карете, «эксли», которая была выставлена в холле, чтобы гости могли сразу же по приходу с алчным любопытством оглядеть сверкающую модную новинку.

Хозяин вечера был высокого роста, с широким лбом и волосами пшеничного цвета, которые всегда казались немного длиннее, чем положено.

– Эта машина может легко пройти двадцать четыре мили в час, – объяснял он мистеру Гору.

– Он вложил деньги в таксомоторную компанию «Эксли», – вполголоса пояснил Барнард своей протеже.

Хотя Диане следовало бы слушать, чтобы получить больше информации, её внимание уже отвлекло происходящее на улице. Кружевной цветок в декольте платья приподнимался и опадал от её дыхания, приятно щекоча грудь. В толпе за спиной крылось много историй, непосредственные герои которых на деле вряд ли желали предать их огласке, а также невинной лжи, способной развлечь читающую публику. Всего секунду назад она чувствовала себя умнейшим игроком в игре, которой были поглощены все находящиеся в комнате, но теперь испытывала сильное желание спрятать и себя, и свой знаменитый вызывающий смех.

На улице Генри Шунмейкер вышел из своей коляски и прикуривал сигарету, остановившись у кованых ворот забора, окружавшего большой особняк Лиланда Бушара. Именно он влюбил в себя Диану в прошлом сезоне, а затем разбил ей сердце. Они столько пережили вместе, но, наблюдая за тем, как он стоит внизу, задумчиво опершись локтем руки, в которой держал сигарету, на запястье другой, Диана вновь сказала себе, что у неё не осталось никаких чувств к Генри.

А когда к Шунмейкеру подошла его жена, Пенелопа, из недавно разбогатевшего семейства Хейз, которая ледяным взглядом синих глаз смотрела в пространство перед собой, Диана напомнила себе, что Генри решил жениться спустя всего лишь несколько недель после того, как лишил её саму девственности.

– Хотел бы я знать, что творится в их спальне, – ухмыльнулся Барнард.

– Шунмейкерам завидуют все молодые пары в городе, – механически произнесла Диана, словно отвечая заученный урок.

Барнард взял с подноса проходящего мимо слуги два бокала и протянул один Диане. Она закрыла глаза и сделала большой глоток, который никак не успокоил её натянутые как струны нервы. В следующую секунду Генри Шунмейкер войдет в эту дверь.

Они не должны встретиться.

Даже пытаясь играть роль сестры, изображая в обществе приличную дочь Холландов, Диана тщательно избегала Генри, не позволяя тому и мельком увидеть её. Точно так же она методично сжигала, не читая, все его письма, которые после свадьбы с Пенелопой в канун Нового года приходили ежедневно, и старалась никак не выражать те чувства, которые могли отразиться на её лице при виде бывшего возлюбленного. Когда-то не так давно она думала, что им суждено испытать чувство любви, такое же яркое и прекрасное, словно сошедшее со страниц романа. Но теперь она была совершенно другой – девушкой с разбитым сердцем, лишенной последних остатков былой наивности. Никакие слова Генри не смогут вернуть прежнюю Диану Холланд, и уж точно не облеченные в столь бездушную эпистолярную форму.

– С вами все хорошо? – спросил Барнард, поворачивая бледно-золотой бокал в широкой ладони.

– Немного устала, – слабо улыбнулась Диана, отдавая ему свой, почти нетронутый. – Я должна идти, но обещаю, что разузнаю все о матримониальных планах Элинор Уитмор самое позднее к воскресенью.

Её голос на последнем слове зазвучал отважно. Она протянула другу руку для поцелуя и начала аккуратно пробираться сквозь толпу, стараясь держаться ближе к пальме, расположенной в центре зала. Однако, наверное, все же долго колебалась, потому что как только она двинулась вперед, в дверях показались Шунмейкеры. Диана тихо ахнула и отодвинулась под дерево, чтобы зеленые листья скрыли её силуэт. Тем не менее, ей все было прекрасно видно. Пенелопа нарядилась в облако красной ткани, которое могло бы навести на мысль об одежде мясника, если бы не было сшито из дорогого муслина. Молодая миссис Шунмейкер дружеским жестом поприветствовала старшую, наряженную в не менее смелое платье мачеху Генри, которой было всего двадцать шесть лет. Затем Аделаида Уитмор перехватила Генри и его жену и отвела их достаточно далеко от Дианы, чтобы девушка могла выйти из своего укрытия. Она приподняла юбки и поспешила сквозь толпу к библиотеке, чтобы разбудить тетушку и взять их верхнюю одежду. На улице было морозно, а они находились в сорока кварталах от собственного, в какой-то степени вышедшего из моды дома. Холодок, вызванный, как хотелось бы верить Диане, просто онемением, образовался в её груди. Но ей все равно пришлось приложить все возможные усилия, чтобы не обернуться, покидая шумное общество.



Глава 2

Зимой общество особенно жаждет свежей крови. Так повелось с незапамятных времен и до сих пор не изменилось, а мисс Каролина Брод последней получила выгоду от этого закона природы. Её восхождение было стремительным, поскольку в ноябре об этой особе ещё никто и не слышал, а к концу декабря её имя уже мелькало во всех газетах как одной из подружек невесты миссис Пенелопы Шунмейкер. Мы узнали, что она живет в отеле «Новая Голландия» под целомудренным крылышком мистера Кэри Льюиса Лонгхорна, и, без сомнений, на неё стоит обратить внимание.

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк Империал», четверг, 8 февраля 1900 года


Веселая фортепианная музыка с первого этажа ресторана «Шерриз», расположенного на пересечении Пятой авеню и Сорок пятой улицы, была слышна даже в дамской комнате и, возможно, являлась причиной происходящего там. Потому что женщины столпились в надушенной розовой водой комнате у зеркала, обрамленного металлическими завитками и закутанного в белую сетку, ниспадающую сверху словно пелена тумана. Зеркало было большим, но недостаточно для всех этих розовощеких красавиц, разодетых в шелка и кружева, наклоняющихся к нему поближе, чтобы подкрасить ресницы и надушить декольте. Они поужинали английскими фазанами с тепличной спаржей, и, дожидаясь подачи кофе, уже клевали носом. Теперь же дамы приготовились начать новую главу в истории этого вечера. Возможно, никто из собравшихся не предвкушал предстоящих событий больше, чем мисс Каролина Брод, которая стояла посреди комнаты, пощипывая веснушчатые щеки, чтобы они зарумянились. Она была одета в платье цвета бледного, но без сомнений узнаваемого, золота.

Платье было подарком Кэри Льюиса Лонгхорна, человека, которого газеты часто называли самым старым холостяком Нью-Йорка. Наряд подчеркивал стройность её талии, одновременно скрывая широкие костлявые плечи под облаком обшитого золотой тесьмой кружева, а выдающие неблагородное происхождение ключицы были надежно спрятаны под пятью нитями сияющего жемчуга. Темные волосы украшали жемчужины поменьше, а зеленоватые глаза сверкали под недавно выщипанными бровями. Жемчужины её лица – пухлые губы – покрывал слой блестящей красной помады. Любая из окружающих её женщин была бы потрясена, узнав, что когда-то Каролина прислуживала такой же девушке, какой сама выглядела сейчас, или что совсем недавно она носила неказистое имя Лина Броуд.

Этот весьма щепетильный факт её биографии был прекрасно известен мистеру Лонгхорну, о чем его юная подруга предпочитала не помнить. Сейчас это легко забылось, и Каролина, подобрав подол платья, из-под которого словно гребень волны вырвались края кружевных нижних юбок, отошла от зеркала, направляясь к главному обеденному залу. Она шла изящной походкой, так непохожей на тяжелую поступь, которой ходила лишь несколько месяцев назад, и этим летящим шагом прошла через бесчисленное множество маленьких тускло освещенных передних и вошла в центральный зал «Шерриз». Её силуэт находился в тени балкона, но самой Каролине открылся отличный вид на огромное помещение со всеми его колоннами и стойками, белыми скатертями и изысканными цветочными композициями, спешащими официантами и ухоженными дебютантками.

Лонгхорн сидел за большим столом в центре зала, где мерцающий свет, исходящий от главной люстры, сиял ярче всего. Ужиная в одиночестве, старик предпочитал крайние столики, но когда Каролина начала сопровождать его, то настояла на том, что пришло её время блистать, и Лонгхорн, посмеиваясь, согласился. Сегодня он надел свой обычный красный бархатный фрак, из-под которого виднелась старомодная рубашка с подвернутым воротником-стойкой, застегнутым под подбородком на бросающуюся в глаза пуговицу. Его волосы поседели, хотя их оставалось ещё довольно много, и, несмотря на опухший красный нос, выдававший в нем пьяницу, в лице Лонгхорна все ещё угадывались красивые черты, из-за которых в молодости он был столь завидным женихом.

За его плечом стоял неотлучно находящийся при нем лакей Роберт с их пальто в руках. Увидев это, Каролина ощутила легкое предвкушение, так как знала, что символизировали пальто. Пора уходить. Не то чтобы ей не нравились китайский фарфор, коктейли с шампанским или первоклассное обслуживание в любимом ресторане её попечителя. Каролина насладилась множеством блюд (возможно, съела слишком много, поняла она, заметив, что Роберт смотрит на неё, не сходя со своего места) и вниманием других гостей ресторана, которые в последнее время относились к ней с тем же любопытством, как и она когда-то к ним. Но весь этот вечер до сих пор лишь подводил её ко второй его части, а именно: к поездке с Лонгхорном на бал у Лиланда Бушара, который теперь занял принадлежавшее ранее Уиллу Келлеру место в её мыслях и сердце.

Уилл был первой любовью Каролины, но они дружили с малолетства, и теперь все это казалось лишь детским увлечением. В любом случае, Уилл теперь мертв, а остальные – как бы ужасно это не звучало – продолжают жить, чтобы узнать ещё много нового и чудесного. Ведь неужели в мире есть имя красивее, чем «Лиланд Бушар»? Оно звучало так, словно создано из богатства и очарования, и скорее всего, именно так и было. Каролина встретила Лиланда на балу в канун Рождества, и он раз за разом приглашал её потанцевать. Прикосновения его рук к талии и запястью не были ни вежливыми, ни распутными. Он крепко обнимал её, пока они обсуждали различные темы. До или после того вечера Каролина никогда не чувствовала себя так легко и прелестно, и с тех пор частенько воскрешала рождественский бал в памяти, кладя голову на подушку перед сном. Но хотя она делала все, чтобы снова оказаться рядом с Лиландом, это никак не получалось устроить. Точнее, она видела его: один раз из окна кареты Лонгхорна, когда Лиланд спешил по улице (тогда её сердце забилось при мысли о том, что он может обернуться как раз в нужную секунду), а второй раз со спины на балу, где ей так отчаянно хотелось подойти к нему, но он её не заметил. Сегодняшним вечером он принимал гостей, и Каролина выглядела так ослепительно, что он не сможет не пригласить её на танец. Её подруга Пенелопа обещала заново представить их друг другу, если Лиланд этого не сделает – и тогда он поведет Каролину в вальсе, которым она навсегда завоюет его сердце.

Именно с этой упоительной мыслью она вошла в главный зал «Шерриз», готовая к вечеру, который положит начало множеству захватывающих, по её мнению, событий. Она собиралась пересечь комнату, подойти к Лонгхорну и пойти вместе с ним к главному входу без разговоров, но задержалась из-за легкого прикосновения пальцев к спине. Она развернулась вполоборота, равнодушно улыбаясь уголками губ, но когда узнала человека, прикоснувшегося к ней, все приятные мысли улетучились.

– Мисс Брод!

Голос звучал весело, но когда Каролина ответила собеседнику приветствием, то поняла, что её тон не отличался той же жизнерадостностью.

– О. – Она покосилась на Лонгхорна, сидящего за дальним столиком, и поняла, что он ещё не заметил её. – Здравствуйте, Тристан.

Тристан Ригли был высок. Редкие светлые волосы и карие глаза цвета отраженного в грязной воде заката. Хотя они познакомились совсем недавно, он уже успел как навредить ей, так и оказать помощь. Он работал продавцом в универмаге и был непревзойденным мошенником. И именно ему, первому и единственному, удалось сорвать с губ Каролины поцелуй. Она избегала Тристана, но даже если это уязвляло его, то он не выказывал обиды. Он улыбался, держа под руку грудастую женщину с огромными перьями в волосах, одетую в кричащее красное платье. Его спутница улыбалась слишком широко для местной публики.

– Это миссис Портия Тилт, – продолжил Тристан, пристально глядя на Каролину. – Она с мужем лишь недавно переехали сюда с Запада. Каролина тоже оттуда. Она наследница медной империи, знаете ли, и…

– Думаю, вашей подруге совсем необязательно выслушивать всю мою биографию, – холодно прервала его Каролина, уже предположив, почему Тристан появился здесь.

Миссис Тилт, обладающая деньгами, но недостаточным светским лоском, поверила в обещания Тристана, что он сможет помочь ей с билетом в высшее общество. Пользуясь её доверчивостью, он выманивал из простодушной провинциалки деньги, подарки и бесплатные обеды. Миссис Тилт скоро поймет – хотя сейчас она не выглядела особо догадливой – что в общество невозможно попасть, зайдя в один из лучших ресторанов Манхэттена под руку с продавцом из «Лорд энд Тейлор». Каролина же не была такой дурочкой, и не собиралась повторять ошибок миссис Тилт.

– До свидания, – завершила она разговор с улыбкой, но без объяснений.

– До свидания! – радостно ответила миссис Тилт, которая слишком медленно соображала, чтобы понять, что её отшили, и двинулась вперед. Тристан – все ещё влекомый ею за руку – направился следом, но все же успел оглянуться и смерить Каролину таким тяжелым взглядом, что девушка почувствовала, будто он прощупал её с головы до ног.

Слава Богу, миссис Тилт принялась громогласно говорить, и все повернули головы в том направлении, куда она шла, тем самым позволив Каролине вернуться на свое место незамеченной.

– Ах, вот вы где, дорогая.

Лонгхорн одобрительно улыбнулся ей, словно любимой внучке, которая съела все конфеты и сейчас требует ещё. Затем Каролина ощутила, что ей помогают надеть пальто, и позволила Лонгхорну проводить себя ко входной двери через бесконечную анфиладу комнат.

Снаружи стояла безветренная тихая ночь, и свет фонаря отражался от кажущихся желтыми луж. Было холодно, слишком холодно, чтобы двигаться, и кучеры, сдерживая лошадей, неподвижно сидели на козлах и прихлебывали горячий сидр. Лошади были укутаны в теплые попоны, и пар, вырывающийся из их ноздрей, отчетливо виднелся в морозном воздухе.

Каролина уже восстановила присутствие духа после встречи с Тристаном, и с благодарным видом повернулась к Лонгхорну. Тот знал, кто она такая, но даже не догадывался о её бесстыдной связи с продавцом и о том, что именно Тристану пришло в голову из корыстных соображений подобраться поближе к старому холостяку. Лонгхорн думал, что она слишком простодушна для таких вещей, и случая изменить его мнение Каролине ещё не представлялось. Он испытывал к ней доброту, которую Каролина остро чувствовала в эту минуту.

За месяцы, прошедшие со дня, когда Тристан предложил эту авантюру, она искренне привязалась к стареющему джентльмену. Ей нравились его едкие комментарии, и девушка наблюдала, как он относится к миру в целом – с непоколебимостью и равнодушием к мнению других. А ему в ней нравилось то, что он называл «искренностью», которая на самом деле была простым недостатком знаний и молчаливой готовностью признать, что ей ещё многому нужно научиться. Но вдвоем они составляли неплохую пару, и всегда с пользой проводили время вместе.

– Какой милый вечер нам предстоит провести, – ласково сказала она, прикусывая нижнюю губу.

Отороченный белым мехом капюшон обрамлял её лицо, а ткань тяжелого пальто была расшита золотой нитью по всей длине.

Лонгхорн улыбнулся ей, и огонек – хотя, возможно, это был лишь отсвет огней ресторана позади них – зажегся в его глазах. Затем вновь появился Роберт, ведущий в поводу лошадей, которым придется их везти. Он открыл двери коляски и помог Каролине забраться внутрь, задержался на минуту, чтобы накрыть её колени шерстяным пледом, и вновь вышел на улицу. Там слуга обменялся парой слов с хозяином, а затем Лонгхорн присоединился к Каролине в коляске, со щелчком закрыв за собой дверь.

– Да, вечер был приятным. – Лошади тронулись, и Каролину дернуло вперед при этих словах, произнесенных Лонгхорном. Что-то в его тоне ей не понравилось. – Приятным. Но, боюсь, я немного переел этого тяжелого соуса, да и мы с тобой слишком часто ложимся очень поздно, дорогая. Ты не будешь возражать, если сегодня мы поедем домой пораньше? Сможем выпить по бокалу мадеры в моем номере…

Сердце Каролины сжалось, и радостное настроение пропало. Внезапно дом Лиланда Бушара на Восточной Шестьдесят третьей улице – она несколько раз проходила мимо него, утверждая, что восхищается архитектурой квартала – показался ей единственным местом в городе, в котором кипела жизнь. Там находилась её подруга Пенелопа Шунмейкер, ловя на себе восхищенные взгляды всех молодых людей, хотя собственные дарила только своему ослепительному мужу, искрились пузырьки в шампанском, со всех сторон слышались остроумные замечания, из-за которых ни на минуту не умолкал смех.

Каролина ужасно расстроилась, и ухватилась бы за малейшую возможность, но перечить не осмелилась. Кучер уже получил указания и теперь неумолимо вез их в тот же самый отель, где, внезапно подумалось ей, они проведут все отпущенные им ночи в непрерывном круговороте мадеры и однообразия. Нижняя губа Каролины задрожала от сожаления, но её спутник, уже закрывший глаза, слишком устал, чтобы это заметить.

Глава 3

Только вышедшая замуж молодая женщина может оказаться в таком положении, что ей не захочется заниматься чем-либо без участия дорогого супруга. Она также может осознать, что проводит все свое время вдвоем с мужем, и прекращает общаться с друзьями и членами семьи. В обществе такое поведение понимают, но категорически не приветствуют.

Миссис Гамильтон В. Бридфельт, избранные главы из «Воспитания молодых леди», издание 1899 года


Миссис Генри Шунмейкер, в девичестве Пенелопа Хейз, многого добилась к своим восемнадцати годам. Проходя по вестибюлю дома Лиланда Бушара, где был выставлен сверкающий черный автомобиль, она не смогла удержаться от мыслей о том, что сама, как и безлошадная карета, являлась своеобразным символом будущего. С самого детства Пенелопа твердила себе, что не встретит свой двадцатый день рождения без яркого обручального кольца на безымянном пальце, и достигла цели на два года раньше намеченной даты, попутно войдя в одну из самых влиятельных семей Нью-Йорка.

Кое-кто все ещё помнил, как несколько десятилетий назад её девичью фамилию Хазмат быстро сократили до Хейз, но сейчас на визитной карточке Пенелопы не значилась ни та, ни другая.

Поднимаясь по отполированной мраморной лестнице, Пенелопа слышала приближающиеся музыку и шум, доносящиеся из бальной залы, и радостно предвкушала, как войдет туда под руку с красивым супругом. То было одним из величайших удовольствий в её жизни, поскольку Генри был высок и строен. Он обладал скулами корсара и щегольским видом, притягивающим все взгляды.

Дебютанткой Пенелопа привыкла к тому, что на неё все смотрят, но количество завистливых взглядов, которые она поймала на себе, войдя в музыкальную залу на втором этаже этим вечером, полную старых денег и прочных связей, было слишком большим даже для неё. Она надменно улыбалась, растянув губы в улыбке не более широкой, чем положено по этикету. Платье из темно-красного шелка с множеством изящных швов и вытачек идеально облегало стройную фигуру Пенелопы. Темные волосы были собраны в замысловатый пучок, а короткая челка наполовину прикрывала высокий гордый лоб.

Пенелопа оценивающим взглядом скользнула по фрескам на стенах, выполненным одним из выдающихся художников Европы, и по отполированной каминной доске, которую по частям привезли из Флоренции. Она знала о доме Лиланда Бушара это и многое другое, поскольку собирала газетные вырезки обо всех богатых особняках, мечтая, что Генри построит такой же и для них. Генри ещё ничем не выказал намерения заняться домом, но, как и всё, чего хотелось Пенелопе, это было лишь вопросом времени и, возможно, её хваленого дара убеждения.

Сквозь гул чинных голосов и звон бокалов Пенелопа услышала, как объявляют о её приезде.

– Миссис Генри Шунмейкер! – раздалась сладчайшая для её уха фраза, и Пенелопа развернулась, пройдясь шлейфом платья по версальскому паркету.

Она сразу же заметила приближающуюся Аделаиду Уитмор в платье из фая цвета олова. Только что объявили о её помолвке с Реджинальдом Ньюболдом, и девушка выглядела приятно обессиленной от поздравлений, но её глаза лучились самодовольством. Она была бы хорошенькой, снисходительно подумала Пенелопа, если бы не огромный рот, выставляющий напоказ широкие зубы.

– О, Аделаида. – Пенелопа протянула затянутую в серую перчатку руку так, чтобы бриллиантовый браслет скользнул по запястью и заиграл всеми красками. – Мои поздравления.

– Спасибо, – выдохнула собеседница. Она взяла руку Пенелопы и слегка присела, словно собираясь сделать реверанс. – Мы так вдохновлены вашей свадьбой, – льстиво добавила мисс Уитмор. – Каким же праздником любви она была!

Пенелопа выразила благодарность, несколько раз взмахнув длинными черными ресницами, и по взгляду Аделаиды на пару, чья любовь, по ее же словам, вдохновляла, поняла, что Генри рассеянно смотрит в зал и совершенно не пытается казаться заинтересованным матримониальными планами ровесников. Пенелопа на прощание улыбнулась Аделаиде, и вместе с мужем – от которого сейчас коньяком пахло сильнее, чем мускусом – двинулась дальше в залу. Едва сделав шаг, Генри едва заметно споткнулся, но удержал равновесие, вцепившись в руку жены, и самоуверенность Пенелопы немного пошатнулась из-за внезапного опасения, что кто-то заметит, насколько Генри пьян, и начнет делать собственные выводы.



Двигаясь сквозь толпу, гудящую под высоким сводчатым потолком, Пенелопа старалась крепче держать Генри. Это было нелегко – как и всегда. Она слегка кивнула юным мисс Вандербильт, собравшимся под огромной пальмой в центре комнаты, и не смела посмотреть на мужчину, которого почти силой тащила за собой. Она верила, что он всегда принадлежал ей, и раньше, и сейчас, но все равно не могла избавиться от чувства, что в любой момент он может проскользнуть сквозь её пальцы.

Между ними что-то зародилось прошлым летом, когда лучшая подруга Пенелопы Элизабет Холланд уехала за границу, а они с Генри принялись устраивать любовные свидания в укромных уголках своих родовых гнезд. Но осенью Элизабет вернулась и по определенным соображениям стала невестой Генри. Конечно, это было сделано по желанию родителей, и Пенелопа спасла их обоих от несчастливого брака, когда помогла Элизабет сфальсифицировать смерть. Почувствовав, что Генри немного шатается, Пенелопа подумала, как же мало окупились её старания, потому что не прошло и месяца после «смерти» Элизабет, как Генри начал волочиться за её младшей сестрой Дианой. Не такой уж плохой поворот событий, ведь пригрозив рассказать в обществе о распутстве младшей Холланд, Пенелопа женила Генри на себе. Все, что ей было нужно – стать миссис Шунмейкер, а скандала никто не хотел.

Характер Пенелопы больше подошёл бы леди лет на десять старше, и её властность проявлялась даже в малейших действиях. Однако став миссис Шунмейкер, Пенелопа неприятно удивилась, обнаружив, что управлять мистером Шунмейкером получается довольно плохо. Они лавировали в толпе гостей, и когда рядом возник официант с подносом, уставленным бокалами с шампанским, она не смогла удержать Генри от того, чтобы он не взял один себе.

– Неужели ты ещё недостаточно пьян? – сделала ему замечание Пенелопа.

Улыбка не сходила с её лица, и девушка слегка приподняла верхнюю губу, чтобы обнажить идеально белые зубы.

– Я выпил много, – медленно и не особо ядовито произнес Генри, но возможно на его интонацию повлиял алкоголь. – Но недостаточно, чтобы хотеть провести вечер с тобой, дорогая.

Пенелопа на короткий миг закрыла глаза и подавила все эмоции, которые могло бы вызвать это замечание. Затем она похлопала покрытыми тушью ресницами и стрельнула небесно-голубыми глазами сначала направо, а потом налево. Никто ничего не услышал, определила она и слегка расслабила плечи. Кроме, возможно, официанта, который даже помыслить не мог посмотреть ей в глаза. Когда она снова заговорила, у неё в руке уже был бокал шампанского, а голос звучал легко и непринужденно:

– Раз уж ты считаешь так, то мне, наверное, тоже не помешает выпить.

Таким образом подкрепившись, самая яркая пара высшего света Манхэттена двинулась дальше сквозь толпу. Члены клуба автомобилистов делали громкие заявления о грядущих гонках, а леди, желающие находиться рядом с ними, терпеливо улыбались и изображали заинтересованных слушательниц.

– А, Шунмейкеры!

Пенелопа немного вытянула шею, чтобы хозяин торжества в полной мере оценил ее белозубую улыбку.

– Мистер Бушар, – промурлыкала она, когда он склонился, прижавшись губами к её длинной серой перчатке.

Теплота в её голосе звучала весьма убедительно, этим тоном она говорила только с мужчинами вроде Лиланда, наследника многомиллионного состояния банкиров Бушар и, кроме того, любимца общества. Он был из тех великосветских ньюйоркцев, которые каким-то образом умудрились обзавестись большим количеством друзей, нежели врагов и, в частности, был на короткой ноге с братом Пенелопы, Грейсоном. В юности приятели жили в соседних комнатах в школе Сент-Пол. Всегда наблюдательная, Пенелопа заметила у окна Грейсона, погруженного в беседу с её свекровью, старшей миссис Шунмейкер, чье платье из шифона молочного цвета несколько отвлекало внимание от нее самой.

– Надеюсь, вы не скучаете здесь, – продолжил Лиланд, обмениваясь рукопожатием с Генри.

Он так взволнованно распахнул светло-голубые глаза, расположенные под широким лбом, словно настроение Шунмейкеров по-настоящему имело для хозяина дома значение, и, насколько известно Пенелопе, так оно и было.

– Вы видели автомобиль внизу?

– Мы не могли п-пройти мимо – восторженно ответил Генри, невнятно произнеся два последних слова. Пенелопа подтолкнула его локтем, продолжая смотреть на Лиланда ясным взглядом. – Он такой красивый, Лиланд.

– Спасибо, – Лиланд отвел глаза и выпятил грудь, словно на миг оказался в другом месте. – Говоря о красоте, – произнес он, вновь переключив внимание на Пенелопу. На этот раз в его голосе прозвучала симпатия. – Как поживает ваша подруга Элизабет? Случившееся просто ужасно, и мы все беспокоимся, что она не выходит из дома.

До этой минуты Пенелопа держала себя в руках, улыбалась, и её не трогали выходки Генри и вопросительные взгляды, которыми её окидывали юные леди, льстящие себе, воображая, что могут соперничать с бывшей мисс Хейз. Но теперь она сжала губы и с усилием сглотнула. Лиланд все ещё смотрел на неё с тем же озабоченным выражением лица. Генри слегка покачнулся, всем весом опершись на её руку.

Пенелопе оставалось лишь надеяться, что её лицо не выдало возникшее после этого вопроса чувство тревоги, потому что Элизабет, конечно же, лишь слыла её лучшей подругой. Пенелопа почти не видела её после неожиданного возвращения, вместо которого Элизабет должна была ещё долгое время находиться где-то на Западе. Что уж тут говорить?

– С ней все хорошо. – К Пенелопе начало возвращаться хладнокровие, и, говоря это, она напомнила себе, что необходимо и вправду нанести визит Элизабет так, чтобы это заметили газеты, и поскорее. – Но ей все же пока рано выходить в свет после такого потрясения. Вы меня, конечно же, понимаете.

– Разумеется. – Лиланд склонил голову со сконфуженным видом, вызванным тем, что он задал вопрос о девушке, которая, вероятно, пережила глубочайшую несправедливость в своей жизни и не появлялась в обществе уже более двух месяцев. Но, чтобы не усиливать общую неловкость, он поддался призывам восторженных водителей и попрощался. – Пожалуйста, наслаждайтесь балом.

И растворился в толпе.

Пенелопа не стала смотреть ему вслед. Она устремила взгляд прямо перед собой и подумала, как же ей повезло, что Лиланд не сплетник и не стал искать признаки того, что брак и дружеские отношения миссис Шунмейкер совсем не те, чем кажутся. На минуту она задумалась, как избежать подобных ошибок в дальнейшем, а затем повернулась к Генри. Его темные глаза смотрели в направлении огромных окон на улицу, и выглядели менее стеклянными, чем раньше. Лицо даже прояснилось, когда он повернулся к жене и начал говорить, четко разделяя слова.

– Обещай мне, – сказал он, глядя ей в глаза, – что если кто-то вновь заговорит о Холландах, ты отвезешь меня домой.


***


Новая гардеробная на втором этаже особняка Шунмейкеров, в которой до недавнего времени хранились непрочитанные Генри книги, была не освещена. Раздевшись, Пенелопа отослала горничную, приказав ей перед уходом выключить все лампы, кроме одной. Пенелопа стояла и смотрела на свое отражение в огромном зеркале, заключенном в раму из полированного вишневого дерева. Она откинула голову назад. Её семья переехала в особняк на Пятой авеню лишь в сентябре, и пресса расценила это как укрепление положения Хейзов в высшем обществе. А теперь, полгода спустя, она живет по ещё более престижному адресу в старой части улицы в почтенной семье.

Она размяла шею, и, глядя на свое отражение, подумала – как всегда – до чего прекрасно они с Генри смотрятся вместе. Оба высокие и темноволосые, длинноногие, со схожей горделивой осанкой. Порой Пенелопа задавалась вопросом, что бы случилось, если они не были бы похожи друг на друга, если бы Бог, руководствуясь высшей мудростью, не создал их из одинаково безупречной материи, чтобы они смогли узнать друг друга при встрече. Сейчас на Пенелопе не было ни единого предмета её роскошного французского белья ручной работы, лишь чулки и черная туника. Из соседней комнаты слышалось присвистывающее дыхание Генри, и Пенелопа понадеялась, что он не уснул.

На ней не было белья, потому что этот трюк уже не срабатывал. Сейчас она надела те вещи, которые что-то значили для неё – для них обоих. Она открыла ему дверь в этой одежде в прошлом июне, в первый раз, когда пригласила Генри в Уолдорф-Асторию, где жила её семья во время строительства дома. Он ушел лишь наутро, и к этому времени Пенелопа уже воображала себя его невестой.

Она выключила свет, прошла мимо ширмы из камчатного полотна баклажанного цвета, и вошла в свою спальню. Изначально опочивальня принадлежала Генри, но Пенелопа отослала клубные стулья, обтянутые черной кожей, и охотничьи трофеи в подвал, когда въехала сюда. Широкие простые столы, которые он вяло пытался защитить, были привезены из Великобритании и имели несомненную историческую ценность, но, несмотря на это, их отдали слугам. Теперь комната стала бело-золотой в стиле рококо, и углы каждого предмета мебели затейливо изгибались. Водопад белой с золотом парчи балдахином ниспадал на кровать, и под этим пологом на покрывале цвета слоновой кости возлежал Генри, все ещё в шляпе и обуви. Шляпа сползла ему на глаза, а ноги были скрещены в лодыжках.

– Генри, – мягким голосом произнесла Пенелопа, и положила руку на бедро.

Он глубоко вдохнул, и пошевелился как раз настолько, чтобы сдвинуть с места шляпу. Через секунду головной убор мягко приземлился на белый ворсистый ковер.

– Генри, – снова сказала она. – Генри!

Он сел, смотря на неё удивленными глазами. Его темные волосы с пробором на правую сторону в начале вечера были аккуратно напомажены, но теперь хаотично торчали в стороны. Он потянул за свой белый галстук и тот оказался в его руке развязанным. Секунду Генри смотрел на жену, и Пенелопа ощутила старое забытое тепло.

Она подошла к нему, впечатывая высокие каблуки в ковер, и присела на краешек кровати. Протянула руку и аккуратно сняла с мужа галстук. Он бесшумно упал на пол рядом со шляпой Генри, а Пенелопа провела пальчиками по его подбородку, спускаясь по шее к верхней пуговице рубашки. Ей удалось расстегнуть её до того, как Генри приподнялся на плюшевой кровати и нетвердо встал на ноги.

– Генри?

– Спокойной ночи, – ответил он, остановившись лишь затем, чтобы поднять с пола шляпу и галстук, и ушел в соседнюю комнату, где иногда пил чай.

В комнате стоял черный кожаный диван с горой вышитых подушек.

Пенелопа откинулась на кровать и тяжело выдохнула, чувствуя в плечах и во всем теле боль от желания чего-то, что находилось лишь в шаге от её досягаемости. Её разочарование было чудовищным, а пульс – учащенным, и она не могла отогнать от себя пугающие мысли о том, что произойдет, если кто-нибудь узнает, как именно заканчивается каждый вечер её недолгой семейной жизни.

Глава 4

Мы все желаем хоть на миг лицезреть Элизабет Холланд, недавно воскресшую из мертвых, но это так же сложно, как получить аудиенцию у королевы. Хотя младшая мисс Холланд присутствовала на вчерашнем балу у Лиланда Бушара, мисс Элизабет осталась сидеть взаперти. Может быть, её мать боится, что дочь снова попытаются похитить? Или нежные чувства юной леди глубоко потрясла трагедия на Центральном вокзале, свидетелем которой она стала? Или же причина в ужасной тайне, от которой оберегают публику? Мы, как никогда, теряемся в догадках.

«Городская болтовня», пятница, 9 февраля 1900 года.


Огонь пылал в камине гостиной дома номер семнадцать в парке Грэмерси, служившем крышей над головой трем поколениям семьи Холланд. Слышался треск горящих веток, потому что обитатели комнаты вели себя необычайно тихо. После завтрака они устроились на слегка потрепанных стульях в стиле бержер [1], расставленных по всей комнате на разном расстоянии от камина. Миссис Холланд сидела ближе всех к источнику тепла, одетая в платье из черного крепа с высоким воротом и узкими манжетами. Её старшая дочь Элизабет расположилась неподалеку. На коленях девушки лежала раскрытая книга, но она ее не читала. Бывший деловой партнер покойного мистера Холланда, Сноуден Трэпп Кэрнс, который в последнее время так часто приходил на помощь его семье, отдыхал справа от Элизабет. Покойный глава семейства с портрета, висящего над камином, взирал на них сверху с выражением, более похожим на скепсис, нежели на мудрость.

– Странно, что ты вчера не посетила бал у мистера Бушара, – миссис Холланд даже не подняла глаз, произнося эти слова. Она читала утренние газеты с обычным вниманием. Диана ходила на бал – она вернулась, когда Элизабет уже спала, и пока что не выходила из комнаты. Тётя Эдит, сопровождавшая её, тоже пока не появлялась. – Ты могла бы приятно провести вечер, потанцевать с кем-нибудь. В любом случае, твоя сестра не может в одиночку представлять нашу семью.

Элизабет медленно перевела взгляд от языков пламени к матери, все ещё держащей в руке сложенную газету. В сравнении с оранжевым огнем кожа миссис Холланд казалась почти синей в свете раннего утра. Элизабет открыла рот, хотя ничего не собиралась говорить. Она знала, что причинила много боли старой леди. Миссис Холланд, урожденная Луиза Гансвоорт, была законодательницей нравов высшего света до того, как около года назад в семье не начали происходить беды. Они потеряли сначала главу семьи, затем все свои деньги, а вскоре после этого Элизабет поступила по велению сердца – что было отнюдь нелегко, учитывая её безукоризненное воспитание – и сбежала с бывшим лакеем своего отца. И теперь, когда Элизабет закрывала глаза, она почти чувствовала прикосновение к своему лицу обнаженной кожи Уилла.

– Молодые Шунмейкеры, скорее всего, были там, и ты смогла бы успокоить всех, кто гадает, не завидуешь ли ты их союзу, всего лишь на несколько минут изобразив радость от встречи с ними, – продолжила мать.

Элизабет положила руки на колени, покрытые плотным хлопковым платьем кремового цвета в вертикальную темно-синюю полоску. Платье подчеркивало тонкую талию, но расширялось к бедрам, плечам и в рукавах, окутывая её изящную фигуру. Элизабет моргнула, стараясь сдержать слезы, и про себя пожалела, что не может послушаться мать. Это было бы так просто и осчастливило бы пожилую леди. Но Элизабет очень хотела навсегда остаться дома, никогда не выходить в свет, не прихорашиваться и не веселиться.

Она была виновата в смерти Уилла. Его застрелили люди, которые думали, что защищают её. Неожиданно, из множества ружей они устроили расстрел – и эти залпы остались в её памяти самыми ужасными звуками, которые она когда-либо слышала в своей жизни. Они бы не стали защищать Элизабет, если бы не верили в иллюзию, что она так тщательно выстроила: будто она непорочная светская девушка с безукоризненными манерами и роскошными нарядами, которая ни за что по собственной воле не покинет Нью-Йорк в погоне за кучером.

Старшая мисс Холланд опустила глаза, жестоко укоряя себя, но продолжала молчать.

– Возможно, ещё очень рано. В конце концов, все эти события накануне Нового года…

Элизабет повернулась к Сноудену, удивившись, что он заговорил наперекор миссис Холланд. Но ведь именно он заключил брак между Уиллом и Элизабет за несколько дней до смерти Уилла в комнате по другую сторону холла, где Холланды раньше устраивали светские рауты. О, овдоветь в восемнадцать лет… но Элизабет не могла жалеть себя, ей ещё предстоит искупить свои грехи.

Миссис Холланд наклонилась вперед и бросила газету в огонь. И только когда бумага сгорела дотла, она позволила себе посмотреть в глаза Сноудену.

– Возможно, вы правы, – резко ответила она и продолжила неотрывно удерживать взгляд. Но все же не демонстрировала и холодности, которая была её знаменитым ответом всякому, вызвавшему недовольство. Миссис Холланд не могла так поступить, даже если бы и хотела. Элизабет хорошо знала, что Сноуден был весьма щедр по отношению к ее семье, когда они обеднели, и счета начали копиться. – Но важнее всего не её готовность, а общество и то, что скажут люди. Что они уже начинают говорить. К сожалению, правда не на нашей стороне, и мы должны, как никогда, помнить о необходимости появляться в свете.

– Сейчас Элизабет очень слаба, – без запинки отозвался Сноуден. – И мне жаль так говорить, но это довольно заметно.

Девушка, о которой шла речь, перевела взгляд с матери на Сноудена и увидела доброту на его лице. Зрачки его широко расставленных под густыми бровями глаз неопределенного каре-зеленого цвета расширились, когда он посмотрел в сторону Элизабет. На нём была рубашка из прочного белого полотна и жилет из потертой коричневой кожи. Для него это была своего рода униформа. Конечно, он был прав: Элизабет едва прикасалась к еде со дня смерти Уилла, а ту еду, что получалось проглотить, с большим трудом могла удержать в себе. Она сильно похудела и не ухаживала за волосами, которые теперь висели паклей.

– К тому же, – продолжил Сноуден, – семье не принесет никакой пользы, если в обществе будут обсуждать её состояние. Хрупкость Элизабет только подтвердит догадки людей, которые будут говорить о том, что с октября по декабрь с нашей девочкой произошло что-то плохое.

Элизабет уже не сияла лучащейся искренней улыбкой, которой встречала друзей и знакомых, в те дни, когда была пользующейся популярностью дебютанткой. Теперь об этом довольном выражении лица она могла только мечтать. Но все равно сейчас она попыталась улыбнуться.

Сноуден приводил доводы, которые бы могла высказать и она сама, если бы пожелала. Элизабет позволила тонким векам на секунду закрыться, мысленно вернувшись в Калифорнию. Её тело было согрето солнцем и теплом тела Уилла, её почти ослеплял чистый и яркий свет. Такого никогда не увидишь в Нью-Йорке, где зимой солнце садится в пять вечера, а все стены закопчены чадом масляных ламп. Когда Элизабет открыла глаза, она опять оказалась в захламленной старинными предметами темной комнате с панельной обшивкой из тисненой кожи оливкового цвета и резным деревянным потолком, испещренным пятнами. Маленький, четко очерченный подбородок миссис Холланд дернулся в направлении Элизабет. Она провела длинными пальцами по лбу, а затем прижала кончики пальцев к вискам. Минуту она подумала, после чего спросила:

– И что вы в таком случае предлагаете? Навсегда запереть её в доме словно узницу, как будто она глухонемая, неспособная понять устройство мира? И что прикажете говорить моим друзьям, которые сначала искренне радовались тому, что она жива, а теперь теряются в догадках, почему мы ограждаем её от общества? – Она сделала паузу и опустила ладонь на колено. – Тем друзьям, что у меня ещё остались, – мрачно добавила она.

Сноуден встал и ответил совершенно другим тоном:

– Думаю, я знаю, что делать. – Он подошел к камину. Свет от пламени озарил его необычайно светлые волосы, когда он принялся отчаянно жестикулировать. – Мы устроим прием здесь, дома, где Элизабет чувствует себя уютно. – Он замолчал, раздумывая. – Не бал. Скорее, ланч. Спокойный, милый, при свете дня. Мы сможем пригласить всех, с кем раньше общалась Элизабет. Юных леди, с которыми она дружила. Несколько человек, не слишком много, но достаточно, чтобы пустить молву, что с ней все хорошо и она вернется в свет, когда кончится зима и Элизабет снова будет в порядке – Он повернулся к девушке: – Ведь к тому времени она уже оправится?

Тень улыбки, только что витавшая на губах Элизабет, исчезла. Она перевела взгляд от Сноудена к матери и увидела, что пожилая леди уже обдумывает предложенный им план. Не стоит говорить, что Агнес Джонс, обе мисс Уитмор и кузины Холланд, и Гансвоорт, можно считать, приглашены. Они прибудут в последних творениях своих портных, и буду искоса поглядывать на Элизабет, сравнивая её туалет со своими. Девушку немного мутило от самой мысли о притворстве – всех этих любезностях и натянутых разговорах, в которых ей придется участвовать. Ей придется надеть платье и затянуться в корсет, словно это имело для неё значение.

Полено в камине прогорело посередине и распалось пополам, рассыпав тлеющие угольки по каменной плите, и Сноуден тронулся с места, чтобы затоптать их. Элизабет спрятала лицо в ладони, зная, что ей потребуется намного больше, чем несколько холодных месяцев, чтобы снова стать прежней.

Глава 5

Я слышала, что пары помоложе порой обустраивают одну спальню для мужа и жены. Предполагаю, что это признак разумного использования места, и, в конце концов, необходимости продолжать род. Но все же мне милее образ жизни старшего поколения: две хорошо обустроенные спальни, по одной для мужа и жены – вот устройство дома, предотвращающее раскрытие множества досаждающих личных секретов…

Ван Камп «Руководство по домоводству для леди из высшего общества», издание 1899 года


Холмы были такого насыщенного зеленого цвета, какой бывает лишь сразу после проливного дождя, и лошадь, на которой ехал Генри Шунмейкер, неслась галопом сквозь влажный воздух так быстро, что всадника немного подташнивало от скорости. Впереди него неслась Диана Холланд с наполовину распущенными блестящими красновато-коричневыми кудрями, взлетающими и опускающимися на плечи. Девушка оглянулась через плечо, чтобы удостовериться, что Генри не отстает. На ней было белое платье, напоминающее ему о греческих статуях в музее Метрополитен, и хрупкая фигурка двигалась в такт галопу огромного лощеного коня. Он опустил глаза, подстегивая свою лошадь, уже вспотевшую от натуги, а затем, когда снова поднял голову, чтобы взглянуть на Диану, ощутил прикосновение грубой ткани килима [2] к щеке и вспомнил подушки дивана, на котором спал с первого дня семейной жизни, привезенного законодателем мод Исааком Филлипсом Баком из какого-то круиза по Дарданеллам.

– Генри!

Секунду одурманенный разум Генри не мог различить, где сон, а где явь, хотя хранил трогательную надежду, что именно сцена с зелеными холмами, скачущими лошадьми и младшей мисс Холланд сейчас станет четче. Он опустил лицо, пытаясь уклониться от резкого голоса отца, и снова почувствовал прикосновение шершавой подушки к своей гладкой золотистой коже. Безусловно, импортная турецкая ткань была более осязаема, нежели влажный деревенский воздух, ощущение которого в любом случае быстро улетучивалось, и Генри ничего не мог с этим поделать.

– Генри.

Теперь Генри зашевелился всем телом, сел, и тут же совершил первую за это утро ошибку: открыл глаза. Это простое действие причинило ему острую боль, когда яркий утренний свет встретился с изнуренной роговицей.

– О, – слабо произнес он.

– Да, я знаю, что это больно, – отозвался отец, присаживаясь на диван. Уильям Сакхауз-Шунмейкер был крупным широкоплечим мужчиной, но было сложно однозначно сказать, придавил ли он мягкое ложе, обтянутое черной кожей, весом своего тела или сарказма, прозвучавшего в голосе. Его темно-коричневый костюм в лучах света казался почти пурпурным, а волосы были неестественно глубокого черного цвета. Лицо состояло из резких черт и лопнувших кровеносных сосудов, но было видно, что структура костей передалась сыну именно от него. Он, как всегда, выглядел очень богатым человеком. – Но что ты здесь делаешь?

– Здесь? – голос Генри был слаб, но у него не было сил говорить более твердым тоном.

В отличие от отца, он ещё сохранил гибкость и четкий силуэт, словно вырезанный из мрамора, но внутренности определенно страдали. Комната, в которой они находились, прилегала к спальне Генри на втором этаже того крыла дома, что всегда по большей части занимал он один. Когда Генри был ребенком, здесь спала гувернантка, а когда вылетел из Гарварда прошлой весной, то оборудовал в ней кабинет – иногда он равнодушно говорил, что возобновит учебу в Колумбийском университете, где сейчас учился на последнем курсе его друг Тедди Каттинг. Пол покрывал лакированный паркет, а потолок украшала фреска, на которой художник крупными мазками изобразил умиротворенный завтрак на траве. Взгляд Генри ненадолго задержался на ней, поскольку в голове промелькнула детская фантазия запрыгнуть в картину и исчезнуть.

Отец юноши, интуитивно поняв, о чем думает сын, прервал его размышления:

– Прекрати думать, как маленький мальчик, Генри, – сказал он.

– Хорошо, – Генри все ещё не мог разговаривать без пассивной уступки в голосе, и поэтому закрыл глаза после того как выжал из себя слово.

Он чувствовал, что его язык похож на умирающую рыбу, выброшенную на берег. Затем пришло воспоминание обо всей употребленной накануне вечером выпивке, из-за которой происходящее стало для него размытым и терпимым. До опьянения – по крайней мере, до его пика – там присутствовала Диана, с которой он безуспешно пытался снова сблизиться с самого дня свадьбы. Он лишь мельком увидел её, поскольку, когда входил в музыкальную залу Лиланда Бушара, она уже покидала её. Диана выглядела здоровой и румяной, как и любая шестнадцатилетняя девушка, но обладала острым чувством собственного достоинства человека, который пережил унижение и поднялся над насмешками ещё более блистательным.

– Ну, так что ты здесь делаешь?

Генри сложил руки на груди. Он не совсем помнил, как оказался на диване именно сегодня, и у него вошло в привычку с подобными пробуждениями (которых было очень много) ощупывать себя по утрам, чтобы удостовериться, что он цел и невредим. Похоже на то. И похоже, что он до сих пор облачен в смятую белую парадную рубашку из итальянского полотна, в которой, как он понял, он вчера ходил на бал, и черные брюки. На ногах были черные носки, а туфли лежали рядом с белым шелковым жилетом на полу. Галстука нигде не было видно.

– Сплю?

– Ясно.

Генри встал.

– Это была долгая ночь, – ответил он, даже не пытаясь притвориться, таким тоном, словно проспал бы ещё сотню лет.

Он нагнулся за жилетом, и сразу же об этом пожалел. От резкого движения боль острым ножом пронзила лоб. Он быстро выпрямился и сосредоточился на том, чтобы удержаться на ногах.

Старший Шунмейкер встал, прочистил горло и сказал более мягким тоном:

– Генри… – Он посмотрел на сына, и на секунду показалось, что мысленно он вернулся в далекое прошлое. Они неловко переминались с ноги на ногу в этой обшитой панелями расписанной комнате. – Моя предвыборная кампания на пост мэра многообещающе продвинулась вперед.

Генри, который за секунду до этого надеялся избежать отцовского гнева, после этих слов почувствовал холодок страха. Уильям Шунмейкер всю жизнь был безжалостным дельцом, унаследовавшим состояние и многократно приумножившим его, но недавно решил, что желает ещё больше прославить свое имя, и с этой целью подался в политику. Он полагал, что достоин стать мэром, и из-за этого как никогда прежде выступал против развращенности сына и ограничивал его кутежи всякий раз, когда был в силах это сделать. Новые устремления заставили его угрожать сыну лишением наследства, и превратили юношу в Генри Шунмейкера, женатого человека.

– О?

Существовало крайне мало предметов для разговора, о которых Генри говорил менее охотно, чем о политических целях отца.

– Да. Партия развития семьи нуждается в кандидате для представления её интересов на выборах мэра, и похоже, что наши убеждения во многом сходятся.

– Например, какие? – иронично спросил Генри.

Он не осмеливался и не обладал достаточной силой духа, чтобы высказать отцу очевидную абсурдность этого плана. Ведь многие люди, голосующие за партию развития семьи, также, к несчастью, жили в арендуемых квартирах, принадлежащих компании Шунмейкеров, и просили предоставить им отопление и горячую воду, но в этих просьбах им было отказано.

– Ну, в науке и инновациях, – нетерпеливо ответил отец. – В развитии общества и миссии человечества сделать этот мир лучше. И, конечно же, в основополагающей радости семьи, как смысла жизни каждого человека.

Генри усмехнулся в кулак и отвернулся к окну. Тем не менее, ему не удалось в достаточной степени скрыть свое мнение о словах отца – он понял это по тому, как старик маячил за его спиной.

– Полагаю, ты усомнился в моей самоотдаче семье? – внезапно тон старшего Шунмейкера изменился и теперь был полон ярости. – В таком случае, ты ничего не знаешь.

– Я-то знаю… – начал Генри, но осекся.

Он даже не был уверен, что именно хотел сказать.

– Закрой рот, Генри. Все равно твое мнение обо мне, как и мое о тебе, ничего не значит. Но то, что видят в нас обоих жители великого города, имеет огромное значение. Видят ли они семью пользующихся дурной репутацией беспечных особ или же целеустремленных людей дела, которым необходимо кормить жен и детей?

– У меня нет детей, – произнес Генри.

И сейчас ему это казалось редкостной удачей.

Физическое недомогание теперь накатывало на него волнами, и на секунду прилив пошёл на спад, когда Генри подумал о единственной ответственности, от которой пока ещё был свободен.

– Нет, – жестоко рассмеялся отец. – И не будет, если ты продолжишь спать на диване. Я узнал у прислуги, что ты каждое утро просыпаешься здесь. Неужели ты и вправду?…

– Нет, – Генри посмотрел на отца и увидел на его лице ужасную смесь изумления, ярости и отрицания.

Старший и младший Шунмейкеры долго смотрели в глаза друг другу, и по их лицам читались невысказанные тирады.

– Итак, – продолжил старший Шунмейкер более миролюбивым тоном, нежели несколько секунд назад. – Вам придется перестать вести себя, как глупые дети. К выборам мне нужен внук. Они состоятся в ноябре 1901 года, Генри, поэтому времени у вас предостаточно. Будет хорошо, если родится мальчик. Крепкий здоровый мальчик, которого я смогу подержать на руках перед толпой. Постарайтесь.

– Папа, я не думаю…

– Я не помешала?

Мужчины повернулись к боковой двери, соединяющей спальню с кабинетом. В проеме стояла Пенелопа, одетая в гофрированную юбку в бело-голубую клетку и рубашку из кремового шифона с высоким воротником-стойкой. Темные волосы, блестящие и шелковистые, были убраны в высокую прическу, открывающую гладкий лоб. Лицемерное выражение беспокойства на её лице сменилось льстивой улыбкой, когда Пенелопа поклонилась.

– Доброе утро, мистер Шунмейкер.

– Доброе утро, Пенелопа.

– Простите, что прервала вашу беседу, – продолжила она медовым голоском хорошей девочки, которой совершенно не являлась. – Но я только что получила приглашение явиться в дом Холландов на завтрак в это воскресенье. Мы должны пойти ради нашей дорогой Элизабет, и показать ей, что между нами нет неловкости. Она поймет, конечно, что наш союз с Генри изначально был верным, и что наша любовь к ней никак не уменьшилась из-за того, что она едва не заняла мое место…

Жесткое «нет» уже готово было сорваться с губ Генри, как всегда, когда он беседовал с женой, и он не был уверен, что для него более отвратительно: смотреть, как отец и Пенелопа улыбаются друг другу, или мысль о появлении в доме Холландов в качестве женатого человека. Генри довольно убедительно объяснил свой поступок, но до сих пор не получил ни единого знака, что Диана вообще читала его письма. Но он продолжал писать ей, потому что не знал, что ещё мог сделать, и именно поэтому сейчас опустил голову.

– Мы с Тедди наметили поездку в Палм-Бич, чтобы погреться на солнышке и порыбачить. Мы уезжаем во вторник, и до этого дня у меня почти нет времени на светские рауты…

– Я не знала, что ты едешь в Палм-Бич, – резко ответила Пенелопа.

– Это было неожиданное решение, – сбивчиво извинился он. Генри знал, что Пенелопа с укоризной смотрит на него, но не мог заставить себя посмотреть ей в глаза. – Вот почему ещё столько всего необходимо сделать… – пробормотал он, смотря на свои колени.

– В таком случае, – сказала Пенелопа, уперев руку в бедро, – я соберу твой багаж и необходимые в дороге вещи, и закажу себе билет, чтобы позаботиться о тебе в Палм-Бич.

Генри не был уверен, что отразилось на его лице, когда он услышал этот приговор, но Пенелопа ответила взглядом, полным торжествующего удовлетворения.

– Я также приглашу поехать с нами одну из своих подруг, – решила она самостоятельно.

– Хорошо, – ввернул отец Генри, тем самым показывая, что вопрос решен.

– Ладно, – попробовал улыбнуться им обоим Генри.

Он видел, что отец желает продолжить разговор о семье, полной здоровых детишек Шунмейкеров. Генри эта идея казалась настолько абсурдной и неправильной, что в своем теперешнем состоянии он даже не мог здраво поразмыслить над ней. Он знал, что старик рано или поздно вновь затронет эту тему, но не сейчас. Не в присутствии Пенелопы, одетой красиво, как и любая избалованная девушка их класса. Иногда правила приличия на что-то годились, с горькой иронией подумал Генри, проходя мимо жены в спальню с намерением несколько часов поспать в удобной постели.

Глава 6

Каролина, присоединишься сегодня ко мне за завтраком у Холландов? Будет весело, если ты явишься и напомнишь Элизабет, насколько ты её превзошла. Заеду за тобой в полдень.

Миссис Генри Шунмейкер.


Закрытый фаэтон Пенелопы Шунмейкер остановился на южной стороне парка Грэмерси.

– О, старый добрый семнадцатый дом, – вздохнула Каролина Брод, в голосе которой сквозила лицемерная ностальгия.

Она испытала приступ панического страха, когда этим утром принесли записку от Пенелопы с приглашением на воскресный завтрак к Холландам. Сначала мисс Брод вспомнила о простых чёрных полотняных платьях, которые ей пришлось носить. Они не могли сравниться с более достойной униформой горничных дома Хейзов. Затем она вспомнила, какими грубыми были её руки от работы, которую она выполняла у Холландов. Но потом Каролина заглянула в свой гардероб, обозрев все платья, украшения, туфельки, перчатки и изящные жакеты, которые она приобрела как близкая подруга мистера Лонгхорна. Долгое время Холланды скрывали свою бедность, но сейчас о ней уже ходят слухи. Каролина обнадёжила себя, что теперь настало её время, и пришла пора Холландам убедиться в этом собственными глазами.

– Интересно, почему они пригласили тебя? – вслух подумала она, но тут же поняла, что вопрос может показаться бестактным.

Пенелопа, однако, даже если и посчитала вопрос таковым, не выглядела обиженной.

– О, они нуждаются во мне намного больше, чем я в них, – беспечно ответила она, смотрясь в карманное зеркальце в оправе из резной слоновой кости.

В окне кареты виднелись парковые деревья. С них уже облетели листья с тех пор, когда Каролина видела их в последний раз.

– Конечно, старой миссис Холланд известно о том, что я посвящена в маленькую грязную тайну Элизабет, да и вообще, никому в обществе не нравятся бывшие невесты-изменницы. Не слишком желанная ипостась. Я, скорее, жду, как они будут себя вести, увидев тебя.

Каролина положила руку на отделанную латунью дверь фаэтона и прищурилась, разглядывая дом, где когда-то жила. Сейчас он показался ей небольшим и почти суровым из-за простого фасада из бурого песчаника. У железной решетки, огораживающей крыльцо, был такой вид, словно ее пристроили, когда дом уже был готов, а окна бесцеремонно и бестолково выходили прямо на улицу.

Жизнь, проведенная здесь, сейчас казалась Каролине страшной историей или ночным кошмаром, от которого ее внезапно пробудили. Она мимолетно подумала об Уилле, который был таким красивым и хорошим парнем, но ошибся, полюбив знатную и могущественную Элизабет Холланд. За эту ошибку он поплатился жизнью. Но думать об этом было грустно, и, Каролина вынырнула из пучины воспоминаний, когда кучер открыл небольшую дверцу и помог ей выбраться из экипажа.

Она сделала глубокий вдох и посмотрела на Пенелопу, которая всегда знала, что делать. Они взялись за руки – так Пенелопа вела себя с ней только на публике. Согласно их договоренности, им приходилось притворяться подругами. Именно на это согласилась Пенелопа взамен тайных сведений о совершенно непристойном поведении Дианы Холланд, когда та одной поздней декабрьской ночью оказалась в спальне с Генри, причём помолвка Генри с Элизабет была уже разорвана, а с Пенелопой он ещё не обручился.

Девушки стали подниматься по старым каменным ступеням. Длинная серая отороченная мехом юбка Каролины на ходу задевала черную плиссированную юбку Пенелопы.

Дверь открылась, и молодая женщина с аккуратно зачесанными назад медно-рыжими волосами поприветствовала их. Черты её лица были крупными, а кожа светлой, почти как у Каролины, но кожа мисс Брод была усеяна веснушками даже в середине холодного февраля. Приветливая улыбка женщины угасла, и она нерешительно замерла в темном узком фойе.

– Миссис Генри Шунмейкер и мисс Каролина Брод, – обозначила Пенелопа их имена, снимая шляпку, украшенную фестонами в виде маленьких чёрных птичек. – Мистер Шунмейкер готовится к поездке и не сможет к нам присоединиться. Вместо него приехала мисс Брод. Она – моя близкая подруга.

Каролина тоже сняла шляпу, похожую на щегольской цилиндр, и, подмигнув, протянула её горничной. Эту служанку Каролина хорошо знала потому, что на самом деле горничная была её сестрой, Клэр Броуд, любительницей историй о красивых людях и их похождениях. Но она была слишком скромной и воспитанной, чтобы самой присоединиться к ним. Не такой, как младшая мисс Броуд, навсегда превратившаяся в мисс Брод в результате опечатки в колонке светских новостей, возвещавшей о её дебюте в высшем свете Нью-Йорка. Сестры виделись по мере возможности, хотя для Каролины это было порой затруднительно из-за всех её новых друзей. Но они все еще понимали друг друга очень хорошо, и Клэр всего лишь несколькими взмахами ресниц показала младшей сестре, что постарается вести себя как обычно.

Войдя в дом, Каролина не смогла удержаться от мыслей о том, какими же тесными и душными были здесь комнаты. Лестница в глубине фойе поднималась прямиком на второй этаж, а картины, украшавшие стену по пути наверх, были не такими ценными, как те, что Холландам пришлось продать прошлой осенью. Мисс Брод перевела взгляд чуть левее, к малой гостиной, которой нечасто пользовались в те времена, когда Каролина жила здесь. Но сейчас комната была уставлена круглыми столиками, покрытыми белыми скатертями из дамасского полотна. На столиках стояли серебряные вазы, в которых стояли усеянные красными ягодами ветки. «Было время, когда я сама отпаривала эти скатерти и сервировала столы», – думала Каролина. Но внезапно её воспоминания прервал знакомый голос, вызвавший дрожь в коленках. Обе сестры Броуд замерли.

– Пенелопа, – произнесла, вплывая в фойе из задней комнаты, миссис Холланд.

Она была одета во всё черное, но темные волосы с проседью уже не покрывал вдовий чепец, как в прошлом году. Хозяйка подошла к юным гостьям и остановилась. Улыбалась она едва заметно. Миссис Холланд выдержала такую долгую паузу, что даже Пенелопа смутилась, а затем одарила давнюю подругу дочери сухим «Поздравляю».

– А кто вы? – спросила она, кивая подбородком в сторону девушки в сером платье и мехах.

На секунду поджилки Каролины задрожали. Затем она посмотрела в темные, как лесной пруд, глаза миссис Холланд и поняла, что в её взгляде нет ни проблеска узнавания. Глаза пожилой леди были столь чисты и надменны, что Каролина задумалась, как же она раньше набиралась храбрости встретиться с ней взглядом, и спустя секунду поняла, что ни разу прежде не осмеливалась это сделать. Её бывшая хозяйка тоже никогда не обращала внимания на её лицо, даже когда отдавала тысячи распоряжений, и сейчас созерцала Каролину с таким искусным безразличием, что та засомневалась – на мгновение, но, тем не менее – на самом ли деле она продвинулась вверх по социальной лестнице со своего места в доме Холландов.

– Это мисс Каролина Брод. – Пенелопа, казалось, не заметила или не обратила внимания, что очной ставки между хозяйкой дома и бывшей горничной не получилось, и уже заглядывала в малую гостиную, выясняя, кто из гостей уже там. Затем довольно небрежно добавила: – Она недавно приехала в город, но все уже успели её полюбить.

– Я рада находиться в кругу ваших гостей, – выдавила Каролина, пытаясь скрыть разочарование.

Только тогда, когда возможность уже была упущена, она поняла, как хотела быть узнанной, как лелеяла свое желание, чтобы миссис Холланд признала обретенное Каролиной великолепие и удивилась тому, как высоко ей удалось взлететь.

Клэр, должно быть, окаменевшая от страха во время этой короткой беседы, предупреждающим взглядом посмотрела на сестру и попятилась к чулану под лестницей, неся в руках верхнюю одежду двух пришедших леди. Пенелопа и миссис Холланд проследовали в гостиную, где уже находились люди, которые все свое время проводили в череде приятных занятий, сменяющих друг друга.

– Видишь ли, мы отреставрировали несколько старых полотен и избавились от тех картин, которые уже вышли из моды… – объясняла миссис Холланд.

За их спинами, в фойе, где гулял пронизывающий сквозняк, в нерешительности переминалась с ноги на ногу Каролина. Она ощущала каждый волосок на своем затылке, не будучи уверенной, где именно должна находиться, и какую позу принять. Её сестра исчезла. Скорее всего, Клэр жалела, что она не единственный ребенок в семье и вряд ли может рассчитывать на постоянную работу. Единственная связь Каролины с сегодняшним приемом уже вошла в смежную комнату, оставив позади свою спутницу, отчаянно нуждающуюся во внимании и поддержке. Каролина шагнула вперед, но заколебалась. Внезапно окружающая её обстановка перестала казаться такой уж скромной и обшарпанной.

– Лина.

Это имя было похоже на старую одежду не по размеру, которая царапает кожу, даже когда просто берешь её в руки. Оно звучало непритязательно и просто. «Моё собственное имя», – подумала Каролина. По крайней мере, именно так её чаще всего называли все семнадцать лет жизни. Но Каролине не нравилось слышать, как её имя произносят вслух. При этом она всегда краснела. Точно также Каролина краснела в присутствии человека, который её имя произнес. Она сверкнула глазами – теперь насыщенно-зелеными на фоне заливающейся румянцем кожи – и увидела Элизабет, живую и совсем не такую красивую как прежде.

– Здравствуй.

Хотя Каролина не намеревалась говорить каким-то определенным тоном, это единственное слово повисло в воздухе с долей удовлетворенности. В последний раз, когда Каролина видела Элизабет, она пролила горячий чай на белоснежную юбку бывшей хозяйки, что мигом обернулось последующим увольнением. Теперь лицо Элизабет заострилось, а белокурые волосы, которые Каролина когда-то укладывала в изысканные прически, поредели и были подобраны в тугой некрасивый узел. Но ничто не указывало на то, что за прошедшие месяцы Элизабет смягчила отношение к девушке, которая когда-то затягивала ей корсеты.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Элизабет, подходя ближе.

Её голос и движения были вялыми, но в них чувствовалась враждебность, которая особенно проявлялась в пронзительном взгляде её карих глаз.

– Я могу задать тебе тот же вопрос. Я думала, что ты утонула, – Каролина приняла более дерзкую позу, внезапно осознав, что точно знает, как нужно стоять. Было заметно, что её изысканный пиджак, подчеркивающий талию и плечи, сшит опытным портным из очень дорогой ткани. Она наклонилась к Элизабет и продолжила низким четким голосом: – Или же это был просто вымысел, скрывающий твои намерения в отношении одного парня, который работал в конюшне?

При этих словах Элизабет немного съежилась, а её глаза затуманились, как будто сейчас из них хлынут слезы.

– О, не надо, – Каролина закусила губу и посмотрела в глаза бывшей хозяйке. – Когда-то я тоже любила его, или ты забыла об этом, пока жалела себя?

– Он был моим мужем, – при этих словах голос Элизабет дрогнул, а закончив фразу, она крепко сжала губы, словно в попытке сдержать поток эмоций.

Но девушки, которая от этих новостей испытала бы ревность или почувствовала себя раздавленной, больше не было. Если Элизабет хотела лишиться самообладания, то выбор за ней – Каролина больше не совершит такой ошибки. Она слегка приподняла подбородок и позволила чувству собственного достоинства согреть её. Каролина намеренно изогнула одну широкую бровь и выдержала паузу.

– Мне бы не хотелось, чтобы это выплыло наружу.

Элизабет закрыла глаза:

– Ты не расскажешь?…

– Наверное, нет, – рассмеялась Каролина самым беззаботным смехом. – Но сейчас я ужасно хочу пить, а у меня сложилось впечатление, что я пришла на завтрак.

Карие глаза Элизабет снова открылись. Они знали друг друга с рождения и в детстве дружили. Но никогда раньше Элизабет не смотрела на Каролину с таким уязвимым видом.

– Конечно, – уже другим голосом сказала она. Он прозвучал натужно, словно Элизабет хотела за твердым тоном скрыть слабость, но, ни одна из сторон не ошиблась в своих выводах о том, что сейчас произошло. Каролина больше не была подчиненной Элизабет, и снова узнала свежую сплетню о ней. – Может быть, зайдешь? Не желаешь сесть рядом со мной за столом? Тогда я могла бы удостовериться, что тебе достанется все самое лучшее.

Каролина, слыша натугу в голосе Элизабет, подняла руку и подождала, пока Элизабет не возьмет её, прежде чем согласно кивнуть.

– Это было бы изумительно, – подтвердила она.

Кровь торжествующе стучала в её жилах, когда девушки вошли в украшенную гостиную, полную состоятельных гостей. На сверкающих подносах лежали горы вкусной ароматной еды. Когда-то Каролина носила эти подносы сюда из кухни, но теперь ожидала, что соседка слева будет подавать блюда, чтобы гостья выбрала лучший кусок.

Глава 7

Я узнал от особого осведомителя, что сегодня в доме Холландов ожидается прием, и что среди гостей присутствует Пенелопа Шунмейкер. В высшем обществе всегда есть поклонники низменных развлечений, которые надеются на женскую драку, и теперь эти люди горячо обсуждают своего рода вражду, существующую между мисс Элизабет Холланд и бывшей мисс Хейз, поскольку обе девушки в свое время были помолвлены с мистером Шунмейкером. Кажется, любопытствующих ждет разочарование, ведь встреча девушек пройдет в столь сердечной обстановке, на первом приеме у Холландов со дня смерти главы семейства больше года назад…

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк империал», воскресенье, 11 февраля 1900 года.


Диана Холланд немного опоздала на завтрак, затеянный её матерью, но была полностью готова выслушать излияния Элинор Уитмор о сердечных муках. Она договорилась с Клэр, что горничная поменяет местами банкетные карточки гостей и усадит её рядом с Элинор, чтобы Диана смогла по крупицам вытянуть из девушки необходимые сведения, вдобавок находясь на безопасном расстоянии от Пенелопы. На Диане было платье из плотного хлопка, расшитое переплетающимися красно-черными узорами, с воротником, который прикрывал шею буквально на дюйм выше ключиц. Густые природные кудри обрамляли лицо. Она спустилась на первый этаж беспечной походкой, но в ужасе замерла, приоткрыв маленький ротик, когда увидела силуэт по другую сторону застекленной двери.

Когда к ней вернулась способность разумно мыслить, Диана уже пересекла прихожую и прислонила ладонь к стеклу. Её словно притянуло туда магнитом. Она закрыла глаза, зная, что сейчас смотрит на него с невинной любовью маленькой девочки. Когда она снова распахнула глаза, её взгляд был уже другим. Тем не менее Генри не двинулся с места, и ей ничего не оставалось, кроме как повернуть дверную ручку.

– Что ты здесь делаешь? – недружелюбным низким голосом спросила она, лишь немного приоткрыв дверь.

– Полагаю, меня пригласили.

Снова этот фирменный шутливый тон, который так шел двадцатилетнему парню. Должно быть, он понял, что совершил ошибку, потому что закрыл глаза и покачал головой. Она удивилась, каким красивым казалось сейчас его лицо, находящееся прямо перед нею. Много времени утекло с того дня, когда она в последний раз смотрела на него так близко.

– Наверное, ты пришел встретиться с женой, – колко заметила Диана, всего лишь затем, чтобы отвлечься от созерцания его подбородка. – Она здесь.

– Нет… – Генри перестал качать головой. Спустя мгновение он позволил себе посмотреть – соблазнительным, полным желания взглядом – в глаза Диане. – Нет.

– Что – нет?

Она ослабила хватку на двери и открыла её ещё на несколько дюймов. В парке было тихо, голые ветви деревьев жадно тянулись к белому небу. Все кучера уткнулись в газеты и старательно не обращали внимания на пару на крыльце.

– Нет, я пришел не ради встречи с женой, – он замолчал, прижимая пальцы ко лбу ровно между бровями. – Я вообще не собирался приходить. Но сама мысль находиться в одной комнате с тобой… Прости. Говорю, как осел. Я не надеялся, что на самом деле смогу поговорить с тобой так… близко. Наверное, ты сейчас уйдешь, и я не успею сказать ни слова из того, что хотел бы, и… О, Боже.

Её предательское сердце учащенно забилось, и Диане осталось лишь надеяться, что вздымание и опадание её груди незаметно под плотно облегающим корсетом. Она знала, что должна сделать то, что Генри ожидал от неё – уйти. Потом он сможет позвонить, и Клэр встретит его более формально. Но вместо этого она вышла на крыльцо и позволила двери затвориться.

– Что ты хотел сказать?

Генри снял шляпу и задумчиво повертел её в руках.

– Ну, все то же самое, о чем писал в письмах… – Он говорил отрывистыми фразами, словно не мог дышать. – Ты их читала?

На секунду чувства Дианы были готовы вырваться наружу, но затем на смену пришел еле сдерживаемый гнев.

– Нет, – ответила она, начав замечать, что на улице весьма прохладно. – Я их сожгла.

Генри выдохнул с еле слышным «о». Он долгим взглядом посмотрел на Диану, и хоть она и прочитала бурю эмоций на его лице, но не смогла определить жалеет ли он о том, как поступил с ней, или о том, чего лишился по своей вине.

– Генри, – помолчав, сказала она. Диана пыталась говорить жестко и нетерпеливо, но знала, что в её голосе по-прежнему слышится ранимая жажда нежности. – Они будут гадать, куда я подевалась.

Генри посмотрел налево, на окна гостиной, и сделал шаг вперед, чтобы скрыться из виду. Диана заметила, что его кадык взволнованно ходит вверх-вниз под мягкой кожей, гладко выбритой лакеем не менее часа или двух назад.

– Пожалуйста, подарите мне ещё одну минуту вашего времени, мисс Диана.

Она оглянулась, словно позади уже собралась толпа свидетелей, но в прихожей никого не было.

– Хорошо.

– Я не люблю Пенелопу, и никогда не любил. – Впервые за весь разговор его тело полностью замерло. Даже веки не подрагивали. – Я никогда в жизни не помышлял жениться на ней, и сделал это лишь затем, чтобы защитить тебя.

Диана невольно прикрыла руками грудь. Холод уже добрался до её ушей, но она никогда прежде не видела такого честного выражения на лице Генри, и от этого ей стало чуточку теплее.

– Она каким-то образом узнала о той ночи… в твоей комнате… и о том, что между нами произошло. Она сказала, что если я на ней не женюсь, то она выдаст тебя. Я пытался тебе это объяснить… – он осекся, возможно, осознавая, что ничто из этого уже не имеет значения. – Всю церемонию и все время после неё я думал и продолжаю думать только о тебе. О защите тебя и твоего доброго имени.

Доброе имя никогда до этого не казалось Диане столь бесполезным. Она коснулась кончиками пальцев шершавой деревянной двери и задумалась, не хочет ли он услышать слова благодарности. За прошедшие несколько минут многое в ней изменилось, но благодарности к нему она не испытывала.

– Я все объяснял тебе в письмах, и там же писал, как жалею, что все так вышло. – Генри вертел в руках шляпу, но продолжал смотреть на Диану так, что ей хотелось упасть к нему в объятья и остаться там навсегда. Она была удивлена и немного зла на себя за то, что по-прежнему питала к нему такие чувства. – Я не люблю её, Ди.

Она закрыла глаза и приподняла бровь.

– Но в таком случае ты обвел вокруг пальца весь Нью-Йорк, – довольно неубедительно возразила она.

– Я даже не сплю с ней.

Диана открыла темно-карие глаза, взмахнув густыми ресницами.

– Совсем? – прошептала она.

Генри кивнул, не сводя с неё глаз.

– Как я могу, когда в моих мечтах только ты?

Её словно подтолкнули на детских качелях навстречу ветерку. Диана приоткрыла рот, пытаясь привести в порядок тысячу слов, вертящихся на языке. Она задумалась, не поцелует ли её Генри достаточно быстро, чтобы никто не заметил, но момент был упущен.

– Диана? – раздался голос из фойе.

Девушку пронзил страх, и она судорожно сглотнула, прежде чем обернуться и увидеть сестру сразу за дверью.

– О, Лиз, я только… – Диана быстро переводила взгляд с мужчины в чёрном сюртуке на усталое лицо Элизабет и обратно. – Прибыл мистер Шунмейкер.

– Хорошо. – Бледное лицо Элизабет маячило за потрескавшейся дверью. – Мы все ждали вас. Впусти его, Диана, и возьми его сюртук, ради Бога.

Она тяжело посмотрела на Генри и ушла, снова оставив сестру наедине с молодым человеком. Повисло молчание, и в конце концов Диана спросила:

– Войдешь?

– Нет… – Брови Генри сошлись на переносице. – Не думаю, что смогу это вынести.

Она кивнула.

– Во вторник я уезжаю. Мы с Тедди едем порыбачить. Скажи им, что меня вызвали паковать багаж и собираться в путь, если они меня видели. А если нет, то вообще не упоминай, что я здесь был, – он замолчал и снова надел шляпу. – Пенелопа, конечно же, тоже напросилась ехать с нами, и теперь собирается пригласить Элизабет. Я думаю, она хочет создать видимость, что они все ещё подруги, – теперь Генри тараторил, произнося слова о неизбежном отъезде, хотя не трогался с места. Он спустился на несколько ступенек, окинул взглядом начищенные парадные туфли, и снова посмотрел на Диану. – Ты поедешь?

– Куда?

– Во Флориду.

Она нервно оглянулась через плечо:

– Но как я смогу…

Генри широко улыбнулся ей, и на секунду тучи рассеялись. Она ощутила в теле ту памятную легкость, способность свернуть горы – именно это чувство он дарил ей, просто находясь поблизости.

– Ты очень умна, и я уверен, что найдешь способ.

Он приподнял и снова опустил шляпу, а затем развернулся и быстрым шагом пошёл к ожидающей его карете. Диана убрала кудряшки с лица и попыталась успокоиться, но холодная отстраненность покинула её. Когда Диана наконец вернулась на приём, температура её тела была совершенно иной.

Глава 8

Самым естественным союзником для юной леди является сестра, хотя порой наши собственные родственники так же непостижимы для нас, как и наши полные противоположности.

Мейв де Жун. «Любовь и другие безумства великих семейств старого Нью-Йорка»


Говяжье филе со спаржей сменило запеченных цыплят. Элизабет это хорошо знала, поскольку сама составляла меню. Старшая мисс Холланд также украсила вазы яркими зимними орнаментами, аккуратным почерком надписала имена гостей на банкетных карточках и помогла Клэр выгладить старые полотняные скатерти. Холланды смогли нанять повара для торжественного события на деньги, которые выделил им Сноуден. Как утверждал он сам, это была доля отца Элизабет от прииска на Клондайке, которым мистер Холланд и мистер Кэрнс владели совместно. Элизабет надела платье, выбранное матерью – радужно-синее с крохотными пуговицами на воротнике и манжетах, которое подчеркивало её изящную шею и тонкие запястья, и скрывало исхудавшие тело и руки.

Элизабет смогла встретить гостей в приличествующей старшим дочерям почтенных голландских семейств, приветливой манере. Но совершила фатальную ошибку. Такую, которую девушка ее круга – какой ее видели окружающие, произнося "Элизабет", а затем "Холланд" – не могла допустить. Она позволила отвратительным эмоциям – гневу, смешанному с неугасимой грустью – взять верх над самообладанием в присутствии других людей. Она слишком много рассказала неблагодарной девице, ненавидящей её и уже знавшей достаточно, чтобы похоронить Элизабет в глазах общества. Элизабет слабо улыбнулась Лине, надеясь, что та не столь безрассудна и мстительна как порой кажется, и спросила, нравится ли ей предложенные угощения.

– О, да.

Лина с бесстыдным удовольствием улыбнулась девушке, которой прислуживала с детства. По её губе растеклась капля жира, которую она не стала промокать салфеткой, и теперь пятно блестело в полуденном свете. На другом конце гостиной гости вежливо разговаривали, наслаждаясь гостеприимством Холландов, не допуская бестактных замечаний на тему того, что в последнее время общество этим гостеприимством отнюдь не избаловано. В малой гостиной было очень мило – когда-то в этой комнате располагалась галерея старых картин, но теперь их все сняли вместе с паутиной, покрывавшей рамы. В этой же комнате Элизабет выходила замуж.

За хозяйским столом Пенелопа вела себя так, словно в последнее время бывала в этом доме по меньшей мере еженедельно. Миссис Холланд заняла место напротив дочери и слушала разговоры гостей с деланным одобрением. Она уже, видимо, забыла, что когда-то выбрала мужа Пенелопы в женихи для собственной дочери и – что ещё более странно – не узнала в мисс Брод свою бывшую работницу.

– Как хорошо наконец-то поесть домашней еды после стольких месяцев гостиничной кухни, – сказала Лина. Она замолчала на секунду и нахально повернулась к миссис Холланд. – Я живу в «Новой Голландии», знаете ли.

– Не знала. – Миссис Холланд сделала глоток воды «аполлинарис» [3] и смерила оценивающим взглядом незнакомую девушку. Возможно, она и подумала, почему из тридцати шести высокородных гостей за её столом должна сидеть именно эта приезжая с Запада обладательница несметного богатства, но ни в коем случае не произнесла этого вслух. По крайней мере, открыто. – Я помню дни, когда эта гостиница только открылась, и как мы все думали о её бьющей по глазам показной роскоши. А сейчас там живут такие милые девушки как вы! Свидетельство того, как же мало мы тогда знали.

– Я нахожу гостиничную жизнь отвратительной, – вздохнула Пенелопа.

Элизабет посмотрела на старую подругу и несколько раз моргнула. Они были чрезвычайно близки в те полтора года, когда Пенелопа жила в «Уолдорфе», и даже когда Элизабет отбыла на закрытие сезона в Париж, она продолжала получать письма, полные восторженных излияний обо всем восхитительном, что можно там увидеть, потрогать и попробовать. Элизабет четко вспомнила, как смущалась, читая эти наивно красочные описания.

Именно тогда, поняла Элизабет, Пенелопа нацелилась на Генри Шунмейкера, и это стало одной из причин их ссоры.

– В собственном доме, где ты сам можешь всем заправлять, жить намного лучше, – добавила Пенелопа.

– Неужели вы никогда не останавливаетесь в гостиницах? – спросила Лина.

Её голос был ровным и бесхитростным, и Элизабет поняла, что вопрос был задан из чистого любопытства и, возможно, в надежде получить совет по поводу своего поведения. Из-за этого Элизабет слегка пожалела её, несмотря на разыгравшуюся чуть ранее сцену, потому что Лина, очевидно, из всех сил старалась выглядеть воспитанной и утонченной, но все равно в какой-то степени находилась под крылышком Пенелопы, чьи деньги пока ещё считались довольно новыми.

– Конечно, останавливаюсь, во время путешествий, но только если это необходимо, – ответила Пенелопа. Она надула пухлые губки и уверенным взглядом посмотрела на свою новую подругу. – Например, в Ньюпорте моя семья снимает дом на сезон, а когда я приезжаю в Париж, то живу в нашей квартире на Елисейских Полях. Но сейчас мне предстоит пожить в гостинице…

– Миссис Шунмейкер, вы куда-то едете? – спросила миссис Холланд.

Её дочь, досконально изучившая все возможные интонации голоса матери, расслышала в этом вопросе натужную вежливость, хотя гости за соседними столами, определенно, не уловили ничего, кроме легкого любопытства.

– Да, мы с Генри едем в Палм-Бич. – На губах Пенелопы невольно заиграла гордая улыбка, когда она произносила «мы с Генри». – Они с Тедди хотят порыбачить, а я соскучилась по теплой погоде, ну и, конечно же, говорят, что гостиница «Ройял Пойнсиана» [4] весьма недурна. Хорошая жена всегда сопровождает мужа в путешествиях, если это возможно.

При этих словах Элизабет поставила свой стакан с водой на стол, и перевела взгляд на Диану, сидящую за ближайшим столиком с тетей Эдит и обеими мисс Уитмор. Если даже она и обратила внимание на произнесенное имя Генри, то ничем этого не выказала, поскольку воодушевленно продолжала расспрашивать Элинор Уитмор о кавалерах, на которых та обращает внимание в этом сезоне. Элизабет была убеждена, что сестра испытывает к Генри искренние чувства, а также в том, что эти чувства взаимны.

Она видела это в его глазах, когда заметила Генри на другой стороне оживленной улицы тем утром, когда думала, что покидает Нью-Йорк навсегда. Он был сокрушен, наблюдая, как Диана уходит от него. И тот же взгляд Элизабет узнала час назад, увидев на крыльце переминающегося с ноги на ногу Генри, и понадеялась, что ему наконец-то удалось поговорить с Дианой о том, что было написано в тех письмах, которые девушка столь стремительно сожгла.

– Я никогда не бывала во Флориде, – сказала Лина.

Конечно, не бывала, слегка жестоко подумала Элизабет.

Лина и Пенелопа обменялись красноречивыми взглядами, и Пенелопа произнесла:

– Конечно же, ты должна поехать с нами, Каролина. Мне нужно будет с кем-то общаться, пока мужчины развлекаются. Элизабет, ты тоже могла бы к нам присоединиться – Пенелопа замолчала и посмотрела в голубые глаза старшей мисс Холланд, зрачки которой начали расширяться при этих словах. Элизабет мысленно похвалила себя за отсутствие аппетита, потому что если бы съела хоть что-нибудь, то от такого откровенного лицемерия не смогла бы удержать пищу в себе. – Мы не проводили время вместе так, как раньше с… когда это было в последний раз? В октябре?

На секунду Элизабет захлестнула волна ненависти, но вскоре схлынула. Элизабет знала, что может простить Пенелопу, потому что вся жестокость, которую та проявила по отношению к Лиз, закончилась одним – Элизабет несколько месяцев прожила с Уиллом, не таясь и не чувствуя вины, омрачавшей их любовь в Нью-Йорке. А если Пенелопа отняла у Дианы самое ценное, то сделала это лишь потому, что преследовала собственные цели со своей всегдашней безжалостностью.

В горле у Элизабет пересохло, когда она вновь посмотрела на старую подругу. На другом конце гостиной дамы с перламутровыми пуговицами на воротничках, сидящие за столиками по четверо, продолжали восторгаться антиквариатом, парижской модой и охотой на Лонг-Айленде, но за ближним к камину столом воцарилась тишина. Все взгляды были прикованы к Элизабет.

– В октябре, – помолчав, подтвердила она.

– Просто подумай, – продолжила Пенелопа, изящно поставив локоток на белую скатерть. – Мы сможем купаться в океане и гулять по берегу, и будем так далеко от всех этих сплетен и глупостей!

При мысли о теплом солнце, пальмах, зонтиках и купальных костюмах желудок Элизабет сжался. Все знакомые им женщины, в том числе и присутствующие за этим столом, были искусны в легкомыслии. Сама идея дальней поездки с бешеными тратами, чтобы в итоге заняться теми же сплетнями, только при лучшем освещении, была ей противна. Но прежде чем девушка успела ответить, вмешалась её мать:

– Как великодушно с твоей стороны, Пенелопа. – По мимике пожилой леди можно было определить строгость, в которой ей нельзя было отказать. Элизабет окинула взглядом стол, на котором был разложен ржаной хлеб и стояли изящные маслёнки и прочие хрупкие фарфоровые предметы сервиза, которые можно было выставить на стол под предлогом позднего завтрака. – Конечно же, Элизабет с радостью поедет.

От изумления глаза Элизабет округлились. Она не могла поехать – все её нутро бунтовало против даже мысли об этом путешествии. Маленькие черные глаза матери сверлили взглядом дочь, а пальцы нетерпеливо постукивали по столу, пока она ждала от Элизабет должного ответа. Улыбка Пенелопы тем временем превратилась в гримасу. Элизабет лишь слегка повернула белокурую головку и мельком взглянула на сестру в поисках поддержки.

Диана сидела за соседним столиком, поставив левый локоток на деревянную спинку стула, и тут же наклонилась, поняв, что к ней беззвучно взывают. Ей большие влажные глаза моргнули, и на секунду Элизабет поверила, что сестра придет ей на помощь.

Затем Диана сказала, перекрикивая голоса обеих мисс Уитмор:

– Флорида? Наверное, это очень весело!

Элизабет снова перевела взгляд на мать и поняла, что замечание Дианы вызвало на лице пожилой леди нехарактерную улыбку.

– Но это же так далеко, – пробормотала она.

– Я поеду с тобой, если ты боишься расстояния, – радостным голосом предложила Диана, и Элизабет тут же поняла, что намерена устроить сестра. – Я крепче тебя и присмотрю за тем, чтобы тебе было удобно.

Пенелопа сняла локоть со стола, словно в растерянности, и поправила плиссировку юбки. Вновь обретя способность улыбаться, она повернулась к Элизабет:

– Чудесно! У нас будет целая компания!

Элизабет открыла глаза и перевела взгляд с настойчивой матери на это в высшей степени лживое лицо, понимая при этом, что желание держаться подальше от Пенелопы обусловливалось не только прошлыми деяниями новоиспеченной миссис Шунмейкер, но и тем, что она способна натворить в будущем. Стремления Пенелопы для самой Элизабет больше не имели значения, но она начала осознавать, наблюдая за этим, до боли обворожительным, лицом, что не стоит бесполезно тратить время, прячась в доме, ведь это никак не сможет даже обезопасить ни саму Элизабет, ни её сестру.

– Ты уверена, что для Дианы найдется место? – спросила Элизабет, краем глаза замечая, что дыхание Дианы стало прерывистым, а взгляд беспокойно следит за всем происходящим за столом у камина. На лице отражалась неприкрытая надежда. – Дело в том, что я ещё не совсем здорова, и поэтому сестра должна меня сопровождать, чтобы помочь мне в столь дальней поездке.

– Конечно! – воскликнула Пенелопа. – Хотя, – чуть громче продолжила она, чтобы донести свою мысль и до стоящих в отдалении столов, – я считаю тебя сестрой, и думаю, что мы с тобой вполне смогли бы помочь друг другу во всем. Но твоя сестра – и моя сестра тоже, – она на мгновение замолчала, бросая взгляд на Диану. – И, разве я не говорила, что чем больше народу, тем веселее?

– Я думаю, что обеим моим девочкам путешествие пойдет на пользу, – с непривычной почтительностью сказала миссис Холланд. – Спасибо вам, миссис Шунмейкер.

– Как же мы повеселимся, – заключила Пенелопа, сделав пугающее ударение.

Будучи опытной дебютанткой, Элизабет в совершенстве владела искусством ловких уклончивых ответов и невинной лжи – конечно же, всегда в целях сохранения вежливости и пристойности. Ей никогда не нравилась чрезмерная ложь, потому что Элизабет не любила всё, что может попасть в ужасную категорию «слишком». Но глядя на Пенелопу, на её крупные привлекающие внимание черты лица, на ярость в огромных глазах, Элизабет осознала, что серьезный обман – единственный способ защитить себя и сестру. Она подумала о Генри и Диане на крыльце, глядящих друг на друга смущенно и грустно, словно два щенка, впервые в жизни наступивших в лужу и все ещё не понимающих, что произошло, и поняла, что желает расточать ложь. Она встала, наполнила легкие воздухом и посмотрела Пенелопе в глаза:

– Отлично повеселимся, – сказала Элизабет и улыбнулась как раньше, в те дни, когда ворковала на балах или разглядывала туфельки на высоких каблуках, и от этой улыбки её щечки порозовели. Старая подруга лучезарно улыбнулась ей в ответ. Так они простояли несколько секунд, а затем Элизабет положила длинные изящные пальчики – не такие ухоженные, как раньше, но все равно правильной формы – на руку Пенелопы. – Жду с нетерпением.

Глава 9

Откуда вообще взялась Каролина Брод? Кем были её родители на самом деле, и как она так быстро укоренилась среди нас? Создал ли её Кэри Льюис Лонгхорн или Пигмалион столь стремительно взлетевшей звезды кто-то другой?

«Городская болтовня», воскресенье, 11 февраля 1900 года.


– Думаю, что все прошло великолепно, – заявил Сноуден Кэрнс, стоя поодаль за спиной Дианы в большой гостиной дома Холландов, когда последние гости поспешили к ожидающим их каретам.

Диана, не умеющая определять, успешным или провальным было светское мероприятие, безразлично пожала плечами – ведь грандиозный приём в её глазах не мог сравниться с теми сладкими мгновениями, которые она провела втайне от всех. Она не понимала, удался ли банкет, хотя теперь была в курсе, что Элинор Уитмор влюблена и намерена обручиться до свадьбы своей младшей сестры в июне. Также Диана знала, что поедет в Палм-Бич с сестрой, Пенелопой и – так невероятно, так запутанно – с Генри, который всё ещё любит её.

Сквозь кружевной тюль виднелись силуэты миссис Шунмейкер и мисс Брод, идущих по улице к карете Шунмейкеров. Пенелопа шла первой, кончиками пальцев придерживая плиссированную юбку, чтобы не испачкать её. После завтрака она не стала надевать перчатки, и бриллианты обручального кольца на её левой руке сверкали в свете зимнего солнца. Сердце Дианы слегка кольнуло, когда она подумала о том, что ей предстоит видеть Пенелопу и Генри вместе, но девушка не переставала размышлять о словах, которые Генри не успел сказать сегодня. Ей хотелось выслушать его объяснения до конца, узнать, сколько раз он думал о ней в месяцы разлуки. Диана с жалостью вспомнила обо всех сожженных письмах, гадая, сколько же милых признаний в них было. Но она радовалась, что рассказала ему о трагической гибели всех его слов, и все же ее отвлекала мысль о том, как бы Генри ее поцеловал, останься они сейчас наедине.

Каролина шла за Пенелопой немного быстрее, чем полагалось. Она ещё не до конца освоила искусство медлить и прихорашиваться как истинная леди, хотя её изысканная блестящая черная шляпка совершенно точно на вид стоила не меньше половины годового жалованья служанки в семье Холланд. Участие Дианы в создании Каролины Брод было немалым – именно она продала статью, представившую ту обществу. Правда, в типографии допустили опечатку в её имени – и хотя Диана не жалела о своем поступке, она огорчилась, что её когда-то близкая подруга теперь водится с Пенелопой. Несомненно, это было хорошо для ее положения в обществе, но делало Каролину менее приятной, особенно теперь, когда Диана начинала понимать, как Пенелопа добыла сведения, с помощью которых заставила Генри жениться на себе.

Стоя у окна, Диана невольно подумала, что положение Каролины можно уничтожить одной маленькой заметкой в газете. Когда-то её единственным мотивом писать эти статьи были деньги. Но теперь она понимала, какое удовлетворение можно получать, читая свои статьи, и как можно создать личность и событие одним маленьким намеком. Она отнюдь не удивится, если её статья об Элинор Уитмор исполнит желания этой несчастной девушки, или если она сможет вернуть себе Генри несколькими хорошо выписанными предложениями. Она уже предвкушала, как доволен будет Барнард, когда услышит о предстоящей поездке и всех новостях, которые Диана сможет ему оттуда телеграфировать.

– Да, – согласилась с ним миссис Холланд, греющаяся у огня. – Я немного волновалась за тебя в самом начале, Элизабет, но к концу приёма ты словно пришла в себя.

Диана перевела взгляд на сестру, которая стояла у окна, выходящего на подъездную дорожку. Её волосы, вновь ставшие привычного пепельного цвета – в декабре они все ещё оставались выгоревшими от калифорнийского солнца – были завязаны в низкий узел, и со своего места Диана могла видеть её лицо лишь в полупрофиль. Облако волос подсвечивалось огнём камина, и от этого Элизабет выглядела бледной, но под её скулами выделялись резкие тени. Она выглядела усталой, и Диана виновато подумала, не зашла ли слишком далеко.

– Но тем не менее я беспокоюсь о поездке, которая предстоит мисс Элизабет, – продолжил Сноуден. Снаружи кучер Пенелопы понукал лошадей. Элизабет ответила не сразу, наблюдая за тем, как карета трогается с места. Диана подошла к сестре и обняла её за талию, словно подбадривая согласиться с необходимостью поездки на юг.

– Все в порядке, мистер Кэрнс, – Элизабет повернулась спиной к окну и позволила Диане, которая ещё больше почувствовала хрупкость сестры под руками, обнять себя. – Думаю, мне пойдет на пользу небольшое путешествие.

– Тебе вовсе необязательно ехать, – выдавила из себя Диана, хотя понимала, что взгляд, которым она сверлила сестру, выражает прямо противоположное.

Как же ей хотелось хоть ненадолго остаться с Элизабет наедине, чтобы обсудить, каковы в действительности намерения Генри, как высокомерно и могущественно вела себя сегодня Пенелопа, каким вопиющим оскорблением было само её появление здесь, и считает ли её кто-нибудь вообще красивой с такими крупными чертами лица?

– Мне не так сложно будет перенести тяготы дороги, если ты поедешь со мной, – мягко, но непреклонно произнесла Элизабет, заправляя выбившийся из прически локон Диане за ухо. – И с нами будет наш старый друг Генри Шунмейкер, которого мы почти не видим с тех пор, как он женился, и, возможно, мы наконец-то избавимся от оставшейся между нами неловкости из-за прошлой связи. Если ты поедешь со мной, – продолжила она, многозначительно глядя на Диану, – то все будет хорошо.

Диана крепче прижалась к сестре, пытаясь каким-то образом поделиться с ней собственной силой. Услышав имя Генри, она вновь захотела увидеть его лицо вблизи, а её сердечко забилось быстрее. Она надеялась, что мать этого не заметила. Диана уже представляла себе силуэт Генри, стоящего на платформе, и как слегка изменится выражение его лица, когда он заметит ее в толпе. В этой игре воображения она за несколько минут могла узнать все его чувства к ней, а затем избавиться от ужасающего любопытства, что терзало ее по ночам и мешало нормально спать.

Глава 10

Даже когда девушка выходит замуж, она никогда до конца не покидает родительский дом.

Ежемесячник «Стиль леди», февраль 1900 года


Пенелопа Шунмейкер, не сняв бордового шерстяного пальто с черным кантом и высоким выступающим воротником, рухнула на одну из полосатых кушеток в своей спальне в особняке Хейзов, номер 670 по Пятой авеню. Пенелопа сразу же поспешила наверх, потому, что ей была невыносима мысль о встрече с глупыми и бесполезными родителями, которые причинили ей столько страданий, не дав ей более изысканной и авторитетной семьи. Иногда она чувствовала себя подкидышем, изначально принадлежавшим к более знатному роду.

Её бывшая спальня в бело-золотых тонах весьма походила на нынешнюю, но была больше и строилась, чтобы вместить множество нарядов. Пенелопа с горечью посмотрела на гору парусиновых чемоданов от Луи Виттона с маленькой монограммой в японском стиле. Эти чемоданы Пенелопа купила на Рю Скриб в Париже задолго до свадьбы. И сегодня она вернулась в отчий дом под предлогом забрать их. Истинной же причиной было то, что безразличие Генри – а скорее, нежелание, если говорить начистоту, что Пенелопе несвойственно – к её замыслу сопровождать его во Флориду становилось все более очевидным, и молодая жена боялась, что слуги Шунмейкеров начнут сплетничать.

– Я уже даже не хочу ехать, – призналась она Исааку Филлипсу Баку, своему ближайшему другу, прибывшему за несколько часов до неё присмотреть за сбором летней одежды Пенелопы, которая ещё не была перевезена в особняк Шунмейкеров.

Он посмотрел на подругу с кровати, где рассеянно складывал кружева, прислонившись широкой спиной к мягкому изголовью.

– О, но ты просто обязана рассказать мне, что там сейчас носят, – сухим тоном произнесла сопровождавшая её этим утром свекровь, миссис Уильям Шунмейкер. Лицо дамы обрамлял белый мех. Расположившись между дверью и окном, она закурила сигарету и выдохнула дым, перед тем как уточнить: – Уильям такой осёл, что не позволяет мне поехать с вами. Я не знаю, почему он льстит себе, полагая, что мне действительно нравится появляться с ним на этих скучных политических вечерах.

Изабелла, проявившая себя надежным союзником Пенелопы в её борьбе за Генри, в последнее время ходила мрачной и редко улыбалась. Пенелопа не придала значения словам старшей подруги. Она встала и подошла к кровати, усыпанной горами декоративных подушек и ворохом разномастных аксессуаров. Взяла в руки багряный пояс и отвернулась от Бака, рассматривая предмет и пробегая пальчиками по всей его длине.

– Не езди, – предложил Бак.

– Но мне ведь, безусловно, придется.

Она даже не пыталась спрятать своё нетерпение, ведь Бак знал, что отказ от поездки разрушит столь тщательно созданный образ совершенной семьи. Обычно он представлялся, делая ударение на своей фамилии, словно говоря, что он из тех самых гудзонских Баков, но на самом деле его престиж почти целиком основывался на безупречном вкусе и твердом убеждении определенного круга нью-йоркских леди о необходимости наличия его фамилии в бальной карточке. Именно поэтому молва о нём дошла до Хейзов, а в особенности до их дочери, и мистер Бак был превосходно осведомлен, насколько нова их репутация и как усердно её требуется поддерживать.

– Все газеты сообщили, что ты посетила завтрак у Холландов, и что ваша дружба с Элизабет сильна как никогда, – пожал плечами Бак, словно Пенелопа беспокоилась только об этом.

– Я волнуюсь не из-за Элизабет. – Пенелопа села на кровать и задумчиво провела по лицу лёгкой тканью. – С Элизабет я смогу справиться. Но как будет выглядеть, если мой муж отправится путешествовать без меня спустя всего пару месяцев после свадьбы? Что скажут люди? Я не могу позволить ему поехать одному, и тебе это прекрасно известно.

– Нет. – У окна Изабелла зажгла новую сигарету. – Тебе ни в коем случае не следует его отпускать.

– О, по крайней мере ты уедешь из этого мрачного серого города.

Маленькие глубоко посаженные глазки Бака закатились, глядя на расписанный фресками потолок, а голос драматически понизился.

– Верно. – Внезапно Пенелопу бросило в жар, и она быстро расстегнула пуговицы на пальто. – Это будет не так уж плохо, и думаю, южное солнце поднимет настроение Генри, но сейчас я в меньшинстве. Я имею в виду, мисс Брод предположительно на моей стороне, но она не столь благородна, как выглядит, и Элизабет это прекрасно знает. Обе девицы Холланд, конечно же, станут выискивать любые способы унизить меня. А ещё там будет Тедди, но ведь все знают, что он давно безумно влюблен в Лиз…

Она сняла пальто и, оставив его на постели, ступила на ворсистый ковер. Её платье светло-вишневого цвета стелилось за ней по полу, и Разбойник, её бостонский терьер, спрыгнул с оттоманки и улизнул под кресло, услышав приближающиеся шаги хозяйки. Пенелопа была не из тех девушек, кого легко можно довести до слез, но сейчас она готова была разрыдаться от ярости при мысли о милых личиках Элизабет и Дианы, бросающих на неё обвиняющие взгляды всю дорогу до Флориды.

Дойдя до окна, она взяла сигарету из золотого портсигара, оставленного Изабеллой на подоконнике, и позволила свекрови поправить ей челку и утешить её ласковыми словами.

– Ты знаешь, что тебе нужно.

Обе женщины повернулись, глядя на Бака, который задумчиво шевелил ногами.

Пенелопа зажгла сигарету и выдохнула клуб дыма. Затем она отвернулась и взглянула в окно на Пятую авеню, по которой чинно двигались экипажи. Она ждала, что Бак договорит. Люди внизу разглядывали огромный особняк, построенный Хейзами на их блестящие новые деньги, смотря на него одновременно с завистью и ненавистью. Этот дом был сценой, которую отец Пенелопы выстроил для жены и дочери, и хотя Пенелопа знала все правила поведения и носила безупречные наряды, она до сих пор не стала звездой. По крайней мере сейчас она думала именно так, сжимая в кулаке золотистые драпировки и ненавидя всех, кто не был покорен ею, не хлопал в ладоши и не выкрикивал «Браво!»

– Тебе нужен союзник.

– Союзник?

Пенелопа сразу же поняла, что он прав, но пока не была готова воспрянуть духом.

– Чтобы не оказаться в меньшинстве.

– Наверное, я не смогу пригласить кого-то ещё.

Пенелопа посмотрела на Изабеллу, словно ожидая согласия с этим утверждением – в конце концов, оплачивает поездку именно её муж.

Изабелла пожала плечами:

– Конечно, можешь. Вы же едете компанией, – она слегка взмахнула правой рукой, разгоняя облачко сигаретного дыма.

– Список гостей всегда меняется, – подхватил Бак. – В любом случае, ты нуждаешься в помощи, чтобы даже не беспокоиться о том, что кому-то покажется, будто ты плетешь интриги. С гардеробом у мисс Брод теперь все в порядке, но вести себя правильно она пока не научилась.

– Это точно.- Пенелопа перевела взгляд на худощавую блондинку, стоящую справа от неё. – Жаль, что ты не можешь поехать, Изабелла. Так несправедливо, что старый Шунмейкер держит тебя здесь.

Изабелла грустно улыбнулась невестке.

– Спасибо за эти слова, – ответила она таким страдальческим тоном, словно младшая миссис Шунмейкер совсем не понимает глубины её терзаний.

Пенелопа уже собиралась спросить Бака, не желает ли он составить ей компанию, ведь в конце концов он может стать ей наилучшим союзником, но посмотрела в окно и увидела, как её старший брат спрыгивает с козел экипажа, запряженного четверкой лошадей. Кони лоснились от пота, словно гнали во весь опор, а Грейсон передал поводья слуге и быстрым шагом начал подниматься по широкой лестнице к дому с грацией урожденного аристократа. Хотя Пенелопе нравилось считать себя более умной и хитрой в семье, она всегда знала, что они с братом похожи – оба чрезмерно тщеславны и бесчувственны – так, что это можно было объяснить лишь кровными узами. Пенелопа всегда этим гордилась, и глядя, как Грейсон исчезает в дверях, она поняла, что делать.

Затем она услышала, как свекровь тихо романтично вздыхает, и покосилась на старшую даму. Выражение лица Изабеллы Шунмейкер стало мечтательным и отсутствующим. Пенелопа была убеждена, что столь очевидно демонстрировать свою влюбленность стыдно, особенно когда ты замужем. Она собралась мягко намекнуть свекрови на это, но отвлеклась на мысль о том, что Грейсон, должно быть, весьма недурен собой, раз уж очаровал даже такую умудренную опытом и желанную замужнюю женщину. На самом деле, это очень полезное свойство, которое может стать роковым для более наивной особы.

Когда она вновь заговорила с Баком, её голос звучал значительно радостнее:

– Я приглашу Грейсона поехать с нами. Он мой брат, поэтому должен любить меня.

– Нет, не забирайте его, – умоляюще ахнула Изабелла. Затем покосилась на Бака и продолжила другим тоном: – Я к тому, что в этом сезоне на балах значительно больше дам, чем мужчин, с которыми можно потанцевать, и будет досадно, если вы лишите нас общества столь галантного джентльмена.

– О, вы прекрасно справитесь и без Грейсона. – Пенелопа в последний раз затянулась сигаретой и бросила окурок в цветочный горшок. С удвоенной силой возвращаясь к подбору гардероба, Пенелопа оставила за собой легкую струйку дыма. – И все равно, я уже точно знаю, как им воспользуюсь.

Глава 11

Сегодня в особом вагоне поезда, следующего в Палм-Бич, отбывают мистер и миссис Генри Шунмейкер и их гости, мистер Эдвард Каттинг, мисс Каролина Брод и обе девицы Холланд, мисс Элизабет и мисс Диана. Последним присоединился к дружной компании брат миссис Шунмейкер, мистер Грейсон Хейз.

Из светской хроники Нью-Йорка в «Уорлд газетт», вторник, 13 февраля 1900 года.


Утро вторника выдалось серым и угрюмым, и мистер Лонгхорн кашлял всю дорогу до пристани, где Каролина договорилась встретиться с остальными участниками поездки. Как она поняла, они переплывут Гудзон, а потом в Джерси-сити сядут в роскошный вагон, принадлежащий семье Шунмейкеров. В то время, когда она служила горничной, Каролина часто слышала, как строятся подобные замыслы, хотя сама до сих пор никогда не путешествовала. На курорты и в прочие места отдыха хозяева всегда брали с собой её воспитанную и терпеливую сестру, а сама Каролина оставалась в доме номер семнадцать перешивать старые рубашки и латать платья.

Она всю ночь не спала, обуреваемая мыслями о поездке из города в экзотические места и о том, как за каждым её шагом будут пристально следить газеты, и к этой минуте предвкушение стало почти невыносимым. Время от времени она даже подрагивала от возбуждения. И только когда они повернули на юг, Каролина расслышала нечто умоляющее в сопении старика.

– Моя Каролина, – сказал он, когда они наконец-то остановились в назначенном месте. Его лицо, обычно красное, теперь побледнело, и старый джентльмен сражался за каждый вдох. – Не рассмотришь ли ты возможность остаться со мной в Нью-Йорке? Знаешь, я не хочу мешать тебе наслаждаться беззаботной молодостью, но сегодня я проснулся с ужасной болью в легких. Мне бы хотелось, чтобы ты была рядом – сейчас мне это необходимо больше, чем обычно…

Для Каролины эти слова прозвучали так, словно перед ней поставили восхитительный шоколадный торт и тут же унесли, не дав ей попробовать ни кусочка. Она взволновалась, подумав о том, что не сможет поехать во Флориду и ещё одно светское событие начнется и закончится, а она всего лишь прочтет о нём в газетах. Одна лишь мысль об этом взбудоражила её разум и вызвала растущее кислое ощущение страха в глубине горла.

– Но мой багаж уже упакован… – вяло отозвалась она, уже чувствуя соленый запах океана и топот ног по доскам причала.

Она виновато улыбнулась, но не смогла удержать эту улыбку на лице, на секунду задержав взгляд на глазах Лонгхорна. Они затуманились, и обычно острый оценивающий взор пропал. На мгновение её желание поскорее оказаться в поезде и присоединиться к сонму яркой молодежи, покидающей город, утихло. До этого её никогда не просили остаться столь пылко. Хотя между Каролиной и её благодетелем никогда не было ни единой искры романтики, на минуту она почувствовала разливающееся по груди тепло от ощущения собственной нужности.

– Твоя горничная доставит его обратно.

Слова повисли в воздухе, когда Каролина вспомнила о новых нарядах, за срочное изготовление которых к сегодняшнему утру её портнихе мадам Бристед заплатили гораздо больше, чем обычно. Каролина воображала, как будет блистать в них на танцах и обедах во Флориде, и, возможно, даже в поезде, который по слухам был превосходно оборудован для проведения светских мероприятий. Её горничная, более юная и способная, чем была сама Каролина в этом амплуа, приехала сюда пораньше и привезла новенькие чемоданы с обновами, и теперь присматривала за их погрузкой на паром. Она была одета в черное пальто и шляпу – Каролина краем глаза заметила её фигуру, неподвижно стоящую в толпе на пристани. Каролина отчаянно желала тоже оказаться там, среди путешественников и работников, в своем элегантном пальто, подбитом белой норкой. Она бы сказала девушке – Кэти – поторопиться и идти на палубу с другими слугами, а затем они бы отплыли, оставив Нью-Йорк позади.

– Верно, – наконец уступила Каролина.

Она сжала пухлые губы, а темные брови приподнялись при мысли об ужасном будущем.

– Мы можем устроить небольшой прием сегодня, и ты можешь пригласить кого захочешь, – предложил Лонгхорн.

Это короткое предложение, тем не менее, оказалось для него непосильным, и старик зашелся кашлем, отвернувшись от Каролины, чтобы скрыть силу приступа. Каролине следовало признать, что ей понравился скромный вечер, который он устроил вчера, чтобы пожелать ей счастливого пути. Они с Люси Карр, разведенной дамой, играли в карты, обсуждали одежду, и время от времени радостно смеялись над тем или иным, чего Каролина уже не могла вспомнить. Ей было весело, но повторять этот вечер больше не хотелось. Она желала отправиться куда-нибудь в новое место и хотела, чтобы все читатели светской хроники в городе знали, в каком хорошем обществе она вращается.

– С ним все хорошо?

Каролина моргнула и пыталась подавить жалость к себе. Она перевела взгляд с Лонгхорна, сложившегося пополам и тяжело дышащего, на Роберта, который стоял снаружи у окна экипажа и скептически смотрел на неё. Каролина собиралась сказать Роберту, что нет, ей так не кажется, они, пожалуй, развернутся и поедут обратно в отель, и не мог бы он найти Кэти и сказать ей, что все отменяется? Но когда взгляд Каролины случайно упал на людей позади Роберта, она разглядела на пирсе высокую фигуру Лиланда Бушара. Его отросшие волосы цвета спелой пшеницы выделялись на фоне унылого серого неба – день удался таким хмурым, что на реке было почти невозможно разглядеть ни единого судна – а на шее был повязан шарф в черно-белую полоску, заправленный в элегантно сидящее пальто. Лиланд помог слуге затащить единственный чемодан на высокий деревянный причал, и, выпрямившись, принял исполненную достоинства позу римской статуи. А затем повернулся в сторону Каролины.

– Мисс Брод!

Она залилась румянцем, понимая, что он смотрит на неё. Щеки покраснели, когда она поняла, что он помнит её имя, и не смогла удержаться, чтобы не наклониться к окну и, потянувшись мимо Роберта, не помахать Лиланду.

– Здравствуйте!

– Вы едете с Шунмейкерами, да? – крикнул он.

– Да! – сказала она. Холодный воздух улицы обжигал, и в эту секунду она четко поняла, как поступит. – О, да!

– И я тоже еду – меня пригласил Грейсон Хейз. Увидимся на пароме!

Он снял шляпу и галантно поклонился, прежде чем раствориться в толпе.

Каролина наблюдала, как другие люди быстро заполонили место, где только что стоял мистер Бушар, а затем снова повернулась к спутнику.

Кашель прошёл, и старик снова сел ровно, улыбаясь девушке слегка извиняющейся улыбкой. Он открыл рот, чтобы заговорить, но Каролина не хотела слышать ни единой из причин, почему он хотел удержать её в Нью-Йорке.

– Но я никогда в жизни не бывала на этом острове, – с надеждой выдохнула она. – Я вернусь прежде, чем вы успеете понять, что меня нет. И вам уже наверное к тому времени полегчает?

Улыбка Лонгхорна дрогнула.

– Ты права, дорогая. Не стоит упускать веселье из-за больного старика. Поезжай, но не забывай обо мне и возвращайся поскорее.

Каролина была так рада получить его благословение, что бросилась вперед и крепко обняла спутника.

– Спасибо! Не забуду! О, нет, нет, нет!

– Счастливого пути, дорогая.

Он сжал её руку на секунду дольше, чем полагалось, а затем отстранился и позволил Роберту помочь ей выбраться из экипажа. Она пыталась сказать слуге, как важно доставить старого джентльмена домой быстро – по крайней мере, ей показалось, что она об этом говорила. Но теперь Каролина едва обращала на них внимание. Она уже быстро шла вперед, подметая юбками грязную мостовую, и слилась с толпой, штурмующей паром. Она могла думать лишь о том, что Лиланд там, среди всех этих людей. И от этой мысли её сердце забилось вдвое быстрее.

Глава 12

Как бы мне хотелось стать мухой на французских обоях частного вагона Шунмейкеров! Ведь на этой неделе там едет наследник почтенного семейства, его жена Пенелопа и бывшая невеста, Элизабет Холланд, с младшей сестрой. И отношения в этой компании могут изрядно повеселить стороннего наблюдателя.

«Городская болтовня», вторник, 13 февраля 1900 года.


Генри знал, что сейчас находится не в лучшей форме, и подозревал, что все ещё пьян с предыдущей ночи. Но после отъезда из Нью-Йорка он избегал общения с людьми не только по этой причине. Генри не понимал, как его замысел на время сбежать во Флориду превратился в групповую поездку, за приготовлениями к которой с неустанной сияющей улыбкой на губах следила его жена. Однако он знал, что должен подыгрывать Пенелопе и не унижать ее прилюдно, иначе последствия не заставят себя ждать. Его изначальный мотив жениться на ней, чтобы защитить Диану от грязных интриг, был сейчас важен как никогда, хотя за прошедшие месяцы немного размылся. Генри стал замечать, как яростно моргает, глядя на свое отражение в зеркале, не в силах поверить, что до сих пор является собой, что все ещё живет своей жизнью даже после всех этих жутких событий.

Генри редко читал светскую хронику, но с тех пор как влюбился в Диану Холланд, понял, что лихорадочно проглядывает страницы газет в поисках малейшего упоминания о ней. Именно так он узнал, что она здесь, в лодке, тепло закутанная в шаль от холода.

Лодка, над которой нависали тяжелые тучи, направлялась в Нью-Джерси, где им предстояло сесть на поезд. Диана была рядом, и это делало поездку более приятной, но он все равно волновался за возлюбленную и опасался того, что может случиться, если Пенелопа перехватит его полный томления взгляд.

Когда их компания устроилась в поезде, Генри выбрал хорошо знакомую ему тактику. Ещё до отправления поезда он направился в общий вагон-ресторан, куда по его просьбе уже принесли напитки из его собственного вагона, и отправил посыльного за Тедди. Поскольку Генри был почти уверен, что трезв – тело все ещё знобило от речной прохлады – он расстегнул манжеты, снял пиджак и заказал бурбон. Дешевые занавески с кисточками были задернуты, а пианист на заднем фоне наигрывал рваный мотивчик. Вагон был полон солдат, курящих и тасующих карты, и никто из них даже не пошевелился, когда раздался свист, означающий, что поезд трогается с вокзала Пенсильвания и отправляется в путь. Им предстоит более полутора суток дороги до места назначения.

– А ты не тратишь времени зря, – заметил Тедди, распахивая закопченную дверь и пододвигая к себе колченогий деревянный стул. Он смотрел на давнего друга, который был на два года моложе него самого, проницательным взглядом серых глаз.

Генри не оторвался от напитка, но попытался вести себя как радушный хозяин.

– Как все устроились?

– Думаю, неплохо.

Тедди сделал знак бармену.

– Прости, что наша поездка превратилась в принудительный сбор.

– О, не беспокойся. Мне даже нравится, что с нами едут дамы. Жуткая поездочка на пароме, а? Но все добрались до вокзала и сейчас располагаются на своих местах: брат твоей жены, Бушар, мисс Брод и обе мисс Холланд. Мне показалось, твоя жена прилагала все усилия, чтобы вести себя с Холландами любезно, а Элизабет из кожи вон лезла, изображая не меньший восторг.

Оба отпили понемногу из своих бокалов и позволили странному слову «жена» улетучиться прочь незамеченным. Тедди был отчасти обескуражен поступком Генри, а Генри, не желая вести себя грубо, не мог поделиться с другом тайной, которая вылилась в столь скоропостижный брак. Они сидели в уютном молчании, медленно попивая бурбон, и пытались казаться похожими на всех остальных мужчин в вагоне, каковыми совершенно точно не являлись.

– Шунмейкер, Каттинг!

Первым поднял голову Тедди, а взгляд Генри присоединился к нему после секундной заминки. В вагон с зажженной сигаретой в зубах уже входил брат Пенелопы. С самой свадьбы Генри всегда лишался присутствия духа при виде Грейсона Хейза, хотя видел того в игровых залах и ночных увеселительных заведениях годами и даже не подозревал о родственных узах между ними. Но теперь Генри замечал, что лицо Грейсона очень походило на лицо сестры: горделивый нос с горбинкой, ярко-голубые глаза и бледное лицо, оттененное темными волосами. Эти черты придавали ему вид лазутчика Пенелопы, но, возможно, это был обман зрения, хотя трудно было совсем не обращать внимания на это поразительное сходство.

– Ваша семья путешествует в замечательных условиях, – продолжил Грейсон с одобрительной усмешкой.

– Благодарю, – ответил Генри.

Между братом и сестрой существовало одно разительное отличие: глаза Грейсона были посажены слишком близко друг к другу. Из-за этого он выглядел немного глупо, и, скорее всего, именно таким и был. В кругу юношей нью-йоркского высшего света хорошо знали, что молодой Хейз был завзятым игроком, которому редко везло.

– Сыграем партию в покер?

Грейсон швырнул сигарету на пол и затушил окурок носком ботинка. В его глазах горел маниакальный огонек, а плечи напряглись в предвкушении. В другой день Генри бы заколебался, или Тедди отговорил бы его, но именно в этот час юный Шунмейкер был уже по горло сыт мерзким чувством, неизменно сопровождавшим правильные поступки.

– Давай, – согласился он.

– Чтобы сыграть как полагается, нам нужны ещё двое, – заметил Грейсон, указывая на двоих солдат, лениво потягивающих пиво из бутылок за соседним столом.

Те несколько секунд наблюдали, как юный джентльмен в аскотском галстуке отодвигает для себя стул и усаживается. Он был настроен деловито, а его внимание полностью сосредоточено на картах. Затем к нему присоединились Генри и Тедди, и заняли свои места за столом.

– Добро пожаловать, джентльмены, – произнес Грейсон, перемешивая колоду и начиная сдавать.

Генри сел, попутно отметив безыскусное достоинство военной формы соседей по столу. Оба были одеты в синие полотняные кители с начищенными пуговицами, поношенные, но чистые брюки и гетры до колен, прикрывающие видавшие виды ботинки. Мужчина с висячими усами повесил форменную полевую шляпу на спинку стула, а гладко выбритый солдат повторил его жест. Генри не мог определить их возраст: гладко выбритый, возможно, был даже младше самого Генри, но оба военных выглядели значительно старше своих лет.

– Куда вы едете, парни? – спросил он, заглядывая в свои карты.

– В Тампу, – ответил усатый, словно это место было наделено особым смыслом, которого богатым бездельникам не понять.

– С пятой пехотной дивизией, сэр, пойдем утихомиривать кубинцев, – ухмыльнулся его товарищ, подняв глаза от карт.

– Куба! – Сделал ставку Генри. – Ведь у твоего друга Бушара там какие-то дела с сахаром?

– Да, – ответил Грейсон, не поднимая взгляда от стола. – Хотя он не играет, – добавил он, словно это лишало его права стать предметом обсуждения.

– Мы стараемся изо всех сил сохранить остров в интересах Америки, сэр.

Тедди в знак благодарности отдал честь.

– Когда-нибудь приходилось убивать? – внезапно спросил Грейсон.

Парень думал только о картах и Генри это понимал, но все равно вздрогнул от невежливого вопроса шурина. Ему стало не по себе, когда он осознал, что слышать ответ не хочет.

– Перкинс побывал в бою во время войны с испанцами, – ответил молодой солдат, довольно добродушно указывая на более опытного товарища. – А меня ранили на подступах к холму Сан-Хуана [5].

Генри и Тедди одновременно посмотрели на Перкинса, и хотя взгляд его невыразительных глаз был сдержанным, он удостоил их фразой:

– Я записался в добровольцы после взрыва броненосца «Мэйн» [6]. Ни один американец не мог остаться в стороне, зная о таком вероломстве.

Генри подумал о трех наглядных примерах, опровергающих это утверждение, сидящих прямо за этим столом, но кивнул, словно слова солдата были святой истиной.

– Мой брат был на том корабле. – Молодой солдат покачал головой и посмотрел на карту, которую только что разыграл. – Он умер в грязном госпитале в Гаване, а когда его тело привезли домой, мать даже не могла взглянуть на него, потому что вся кожа была сожжена дотла.

Повисло напряженное молчание, но затем лицо Перкинса немного расслабилось.

– Ну, – заключил он, – вот что дает нам сил вставать на побудку затемно. И именно это хоть как-то скрашивает пребывание вдали от дома.

Интонация, с которой мужчины говорили о жизни и смерти, сгустила воздух вокруг них. Разыграли ещё несколько карт, а в центр стола бросили ещё больше денег. Тедди, уже вышедший из игры, внимательно следил за солдатами, но Генри не мог отвести взгляда от своих карт.

Он слегка сконфуженно понял, что на нем дорогой френч, рубашка из тончайшего мягкого полотна и элегантные брюки, а впереди вагона, в котором они едут, идет целая колонна вагонов тщательно разработанной конструкции, некоторые из которых принадлежат ему и его семье. А когда он думал о своем личном вагоне, было невозможно не размышлять о тех, кто сейчас находился там. В его мыслях царила Диана с порозовевшим от мороза носиком и сияющими глазами.

Генри спасовал, а вслед за ним так же поступил безбородый солдат. Два оставшихся игрока открыли карты. Когда Грейсон увидел, что проиграл, он разочарованно подвинул деньги, лежащие в центре стола, к Перкинсу.

– Опять! – почти грубо воскликнул он и принялся собирать карты, чтобы начать следующую партию.

Генри и Тедди согласились, хотя на этот раз менее охотно. Один вел себя тихо и серьезно, а второй был чересчур поглощен размышлениями о девушке, сидящей где-то в другом вагоне поезда, двигающегося на юг, к солнцу, чтобы думать о том, как тратит свое время.

Глава 13

Г.,

мне нужно, чтобы ты сделал кое-что, что тебе понравится.

Приходи ко мне, как только сможешь.

П.


Пенелопа полулежала на сидении, обтянутом изумрудным бархатом, в своем купе вагона Шунмейкеров. Её тяжелая юбка цвета слоновой кости стелилась по отполированному паркету. Поезд проехал уже много миль, и время шло к ужину. Гости наслаждались аперитивами на своих местах. Глядя в проход, Пенелопа могла видеть их, немного скрытых лишь раздвижными дверями, отделявшими каждое купе от коридора. Её руки, до запястий затянутые в жатый розовый шифон были скрещены на груди. Одна темная бровь изогнулась, когда Пенелопа выглянула в проход. Мисс Брод занимала купе напротив и сейчас находилась там в том же песочного цвета дорожном костюме, в котором приехала утром.

Она оглядывалась вокруг, рассматривая витиеватую резьбу и бахромчатые занавеси, папоротники и срезанные цветы, словно никогда прежде не видела столь пышного убранства. И вполне возможно, так оно и было. Каждый раз, когда по коридору проходил мужчина, она вскидывала голову в надежде увидеть Лиланда Бушара, и тяжелые веки вновь прикрывали зеленые глаза оттенка шалфея, потому что ожидания не оправдывались. Она влюблена в Лиланда – Пенелопе это было ясно как день по интонации, с которой Каролина всегда спрашивала, будет ли он на светских вечерах, которые они посещают – но, пожалуй, ей не стоило выказывать это столь откровенно.

Следом за купе мисс Брод по той же стороне обитали сестры Холланд. Они сидели рядышком на сидении, и красно-коричневые волосы Дианы выгодно выделялись на фоне обивки из зеленого бархата. Глаза старшей сестры были закрыты, а голова лежала на плече младшей, что казалось Пенелопе чрезмерным и, возможно, неискренним проявлением привязанности. Брюнетка тем временем читала книгу. Она была красива, и Пенелопа знала это, несмотря на то, что это знание иссушало её изнутри. Кудри Дианы блестели, глаза горели, а черты были совершенно пропорциональны. Хотя Пенелопа воспользовалась сведениями о растлении Дианы, чтобы самой вступить в брак, вокруг бывшей любовницы её мужа витал ореол чистоты, который Пенелопе хотелось стереть с лица этой малолетней развратницы пощечиной.

Тем временем нетерпение Пенелопы росло. Она отправила посыльного с запиской полчаса назад, и никакого ответа ещё не получила. Она откинула голову на мягкие подушки и посмотрела в причудливое зеркало на потолке. Ее губы, которые она видела в отражении, были алыми и пухлыми, а темные волосы резко контрастировали с ослепительно белой кожей. Волосы были уложены в изысканную прическу с локонами и косами, а короткая челка разделяла безупречный лоб пополам. Она бы и не подумала, что увлечение Генри Дианой продлится так долго, или, что малышка Холланд станет для неё серьезной соперницей. Но Пенелопе пришлось завистливо признать, что Диана все ещё занимает значительное место в сердце Генри, потому что рядом с ней его поведение резко меняется.

Не то чтобы Пенелопа чувствовала себя слабой или вдвойне несчастной. В настоящую минуту она как раз ощущала полный покой – она всегда ратовала за удобство, если только поддержание красоты не требовало иного – и наслаждалась ролью хозяйки для компании гостей, которые ехали в вагоне, принадлежащем её новой семье.

Равнодушие Генри злило её, но никак не умаляло гордости, которую она чувствовала за то, что была известна в обществе как его супруга и равная обладательница всего богатства семьи. И хотя ей немного не хватало Изабеллы – та всегда умела наслаждаться прекрасным – Пенелопа была чрезвычайно рада тому, что является единственной миссис Шунмейкер в этом поезде.

– И чего же хочет моя любимая сестра?

Пенелопа повернулась, чтобы наконец-то увидеть силуэт брата, приближающийся к ней с другого конца вагона. Он быстро наклонился, чтобы поцеловать её в щеку, и рухнул на обтянутое бархатом сидение напротив. На его лбу блестели бисеринки пота, а манжеты рубашки были расстегнуты. Пенелопа на мгновение задумалась, но решила не указывать ему, что приходится ему единственной сестрой, и поэтому выбирать любимчиков не из кого.

– У меня есть для тебя задание, – наконец ответила она.

– Задание? – усмехнулся Грейсон, внимательно глядя на сестру такими же, как у неё, голубыми глазами.

– Да, – Пенелопа помедлила и исподтишка взглянула туда, где сидела Диана. Та оторвалась от книги и ответила Пенелопе долгим взглядом карих глаз. Они с сестрой уже переоделись к ужину, хотя бледно-голубое платье Дианы с украшенным кружевом глубоким декольте и пышными рукавами явно не было новым. – Не думаю, что ты будешь возражать, если узнаешь, о чем я хочу тебя попросить.

– Твои интрижки всегда забавны, Пенни.

Младшая Хейз почувствовала новый укол раздражения, услышав свое детское прозвище, особенно после того, как оказала Грейсону любезность, дождавшись его.

– Прошу, не называй меня так.

Он широко улыбнулся, и на белых зубах заиграли отсветы свечей, горящих в подсвечниках под потолком вагона. За окном темнело, и образовывавшиеся тени подчеркивали черты их лиц, совершенно не созданные для добродушных гримас.

– Примите мои извинения, миссис Шунмейкер.

Она улыбнулась в ответ:

– Благодарю, братец.

– Всё для тебя, дорогая сестрёнка.

– Рада это слышать, – продолжила она, стараясь говорить тише, – потому что моё задание потребует от тебя особой деликатности.

– Отчего же?

Пенелопа склонила голову налево и положила длинные тонкие пальцы на изгиб шеи.

– Я бы хотела, чтобы ты проявил внимание, то есть, немного поухаживал за младшей мисс Холланд.

Грейсон замолчал и посмотрел в проход; Пенелопа наклонилась вперед, чтобы видеть то же, что и он. Диана сменила позу и теперь причудливые тени ложились на ее персикового цвета грудь.

– Проявил внимание? – спросил Грейсон, вновь откидываясь на сидение.

Пенелопа жеманно закатила глаза, глядя в зеркало на потолке. Она поправила челку и подумала над следующей фразой:

– Да, но не слишком сильно. Заставь её привязаться к тебе, а затем отстранись. Понимаешь, да? Развлекай её, но не слишком злоупотребляй её чувствами. Она так молода, и с ней ещё можно пару раз поиграть в любовь. – Пенелопа сморщила носик и подмигнула брату. Она не была уверена, что он не спросит, зачем это нужно, но и не желала делиться с ним подоплекой этого странного предложения. – Просто так, ради развлечения. Нам предстоит долгая поездка, да и во время отдыха на море хозяйка должна развлекать и себя, и своих гостей.

Грейсон ещё раз посмотрел в сторону сестер Холланд и повернулся к Пенелопе со слегка изумленным видом. Он запустил пальцы в гладкие темные волосы, а затем пожал плечами, словно ему было всё равно.

– Хорошо, почему бы и нет? Она довольно мила.

– Я же говорила, что тебе непременно понравится моё задание! – рассмеялась Пенелопа, хотя внешность Дианы Холланд её вовсе не тешила.

В следующую секунду в вагон вошёл Генри. Он взглянул на Диану и сразу же обрел вид человека, пронзенного стрелой Амура. Если Грейсон – который тотчас же перевел взгляд с Пенелопы на её мужа – и заметил какую-то связь, то вида не подал.

Затем миссис Шунмейкер встала и положила обтянутые розовым шифоном руки на плечи мужа, заслоняя ему обзор. Прошло несколько секунд, прежде чем их взгляды встретились, но в чёрных глазах Генри не мелькнуло ни проблеска симпатии.

Глава 14

Путешествие может быть долгим, пыльным, жарким и изматывающим даже для самого богатого туриста. Тем не менее, истинная леди никогда не выказывает, что ей неприятно, а посему садится в поезд или на пароход, будучи готовой к искусному притворству.

Журнал моды, февраль 1900 года.


Поезд слегка покачивался, полным ходом двигаясь на юг, но Диана решительно шла по коридорам, придерживая бледно-голубую юбку, чтобы та не мешала её широкому шагу. Она направлялась на север, в то время как стальная змея ползла на юг. Диана выпятила вперед подбородок и на ходу размахивала левой рукой. Её волосы, которые сестра так старательно уложила к ужину, немного растрепались над ушами. В менее рассеянном состоянии она бы признала, что небрежно развевающиеся локоны лишь придают ей очарования. Но сейчас чувства затмили разум, и Диана была полностью поглощена чем-то ей самой неясным. Она осознала, что произносит отдельные слова вслух и постаралась взять себя в руки, пока не начала бормотать себе под нос как дурочка.

Она шла куда глаза глядят, поскольку находилась в столь ветреном и самолюбивом настроении, что ни секунды более не могла оставаться рядом с сестрой. Ужин утомил Элизабет, и сейчас она мирно спала в их купе. Большинство пассажиров тоже спали – в слабо освещенных коридорах царила гробовая тишина. В вагоне Шунмейкеров Пенелопа и Каролина играли в карты, а мужская часть общества после ужина уединилась в той части поезда, куда дамам путь был заказан.

По-хорошему, Диане тоже следовало бы лечь спать, но она была слишком возбуждена. Поездки всегда волновали её: сильные незнакомые запахи, движение, беспокойство об отъезде и прибытии, крики проводников, и собственная усталость и обретение новых сил от смены окружения. Сам поезд тоже приводил её в восхищение: он состоял из тех же комнат и подсобных помещений, что и обычный дом, но слегка меньших по размеру, словно образцовая витрина, населенная манекенами, и все эти комнаты плавно нанизывались друг за другом, как бусины длинного ожерелья.

Но чаще всего Диана беспокойно возвращалась мыслями к Генри и к тому, что после стольких месяцев вновь оказалась рядом с ним. За ужином он был в смокинге, и постоянно бросал на неё беглые взгляды. Шунмейкер сказал, что до сих пор желает только её, и Диане этого было достаточно. Но теперь каждый раз, когда Генри дотрагивался до своей жены, Диана видела его презрение, а каждый раз, когда смотрел на неё, ощущала легкое прикосновение губ к своей лилейной шейке. От таких мыслей никак не уснуть. Диана чувствовала себя персонажем романа, который писала сама: героиня упрямо твердит, что слишком предубеждена для любви, а рассказчик продолжает описывать её томления.

Поэтому она отправилась в путешествие по коридорам вагонов поезда в темпе более подходящем для увеселительной прогулки в парке. Она просто шла и в любом случае больше была поглощена собственными мыслями, нежели окружающей обстановкой. За окнами проносились освещенные лунным светом уголки страны, которых она никогда не видела, и которыми заинтересовалась бы в обычное время, но сейчас Диана даже не остановилась посмотреть. Время шло, а она все ещё шагала. Единственное, что остановило её беспокойный ход – звук её имени, за которым сразу же последовало прикосновение чьих-то ладоней к её руке.

Она развернулась на каблуках и уставилась на мужчину, на чьем пути оказалась. Они стояли в узком межвагонном тамбуре: Диана спиной к настенной панели, а Генри Шунмейкер напротив неё. Его гладкая кожа отливала золотом даже в приглушенном свете, а глаза немного припухли, что она не преминула заметить. Он смотрел на неё пронзительно, как человек, долго пробывший в пустыне, смотрит на стакан воды.

– Ди, прости меня, – устало произнес он.

Она окинула взглядом коридор, чтобы удостовериться, не подглядывают ли за ними. Генри настиг её в небольшой клетушке без окон, освещенной лишь несколькими свечами.

– За что? – поинтересовалась она, тщетно напрягая голос в попытке звучать беззаботно и остроумно.

Она вдохнула знакомый запах, исходивший от него – запах табака, мускуса и всех этих безошибочно определяемых мужских штук – и подумала, не пьян ли он. Диана задумалась, как он вообще может пить – она сама и так уже чувствовала, что захмелела просто от того, что он здесь, рядом. Генри на несколько секунд отвернулся, чтобы перевести дыхание и тоже посмотреть в коридор, и вновь обратил взор на Диану.

– Твое пребывание здесь весьма рискованно. Если Пенелопа кому-нибудь расскажет, что было между мной и тобой, то твоя репутация будет загублена. Боюсь, я вел себя слишком себялюбиво… – Диана отвлеклась на широкое аристократичное лицо Генри, его узкие глаза, прямой нос и изогнутые губы, которые она даже сейчас хотела поцеловать вопреки здравому смыслу, и перестала воспринимать слова. – За это я и хотел бы извиниться.

– А я нет, – отозвалась она.

– О, Ди, – хриплым шепотом ответил он.

Она остро ощущала скорость, с которой пол под её ногами двигался над землей, и как поезд оставлял позади размытые пейзажи и безразличных зрителей, невидимых её взору. Она и сама чувствовала себя расплывчатой и несущейся во весь опор. С одной стороны, она хотела часами слушать Генри, а с другой – знала, что в любую секунду кто-то может выйти в коридор и увидеть стоящих в темном углу женатого мужчину и уязвимую юную девушку. Тогда она никогда не узнает, чем закончится эта история. Поезд грохотал, устремляясь вперед, и Генри пошатнулся от качки в вагоне, на секунду приблизившись к Диане. Он все ещё пожирал её пылким взглядом, и на мгновение ей показалось, что их обоих снедает одно и то же желание.

Диана приоткрыла рот. Теперь Генри стоял так близко к ней, что она могла чувствовать быстрое биение его сердца. Он на секунду замер, и тут на другом конце вагона открылась дверь. Громкие голоса снаружи разрушили очарование. Диана склонила голову к плечу, а Генри опустил подбородок. Нужно двигаться быстро. Его ладонь успокаивающе прошлась по её руке, на мгновенье задержавшись на пальцах. Генри отвернулся и пошёл к открывшейся двери, горделиво расправив плечи. Спустя несколько секунд она услышала, как он говорит с носильщиком.

Диана повернулась влево и поспешила в противоположную сторону. Поезд был длинным, и она уже знала, что этой ночью точно не уснёт.

Глава 15

Женщина, недавно снявшая с себя траур, в особенности, если носила его по мужу, должна неусыпно следить за своим самообладанием. Мне знакомо немало дам, которые по возвращении в шумное общество, склонное к перевозбуждению, испытывали тошноту и головокружение, и вынуждены были поскорее лечь в постель.

Ван Камп. «Руководство по домоводству для леди из высшего общества», издание 1899 года


– О, Лиз! Так хорошо снова быть с тобой наедине вдали от города. – К ней быстрой походкой приблизилась Пенелопа и взяла старую подругу за руку. За плечом хозяйки торжества Элизабет видела прически остальных гостей, и, возможно, на её лице отразилось сомнение, потому что Пенелопа быстро продолжила: – Скорее, наедине со всеми вами, что ещё лучше.

Элизабет смогла сдержать отвращение, которое вызвали у неё эти лицемерные слова, и широко улыбнулась Пенелопе. Вчера после того, как поезд наконец-то отправился, после стольких приветствий и прощаний, а также от того, что нанятая горничная затянула её в корсет и нарумянила щеки, чтобы когда-то знаменитая алебастровая кожа Элизабет не казалось столь бледной, девушка почувствовала себя очень усталой. Этого следовало ожидать, и в любом случае Элизабет не слишком противилась, потому что каждый раз, закрывая глаза, на какое-то время возвращалась к Уиллу. Но этим утром она чувствовала себя лучше, чем предполагала, и во многом этому поспособствовали довольные вздохи, которые во сне издавала Диана. Элизабет была рада тому, что помогла младшей сестре принять участие в путешествии, и это знание немного спасало её от ощущения собственной слабости.

– Какая же ты милая и добрая хозяйка, Пенни, – ответила Элизабет, крепче обнимая бывшую подругу.

Она уже давно знала Пенелопу и прекрасно понимала, как та относится к своему уменьшительному имени.

Вместе они смотрелись весьма мило, что, возможно, являлось одной из первостепенных причин, почему бывшая мисс Хейз изначально предложила ей свою дружбу. Их лебединые шеи подчеркивали высокие воротники – из затейливого мерцающего кружева у Пенелопы и из изысканного голубого хлопка у Элизабет – а тонкие талии заметно выделял искусный крой платьев. Внешность каждой из девушек выгодно оттеняла красоту другой. Элизабет сегодня потратила немного больше времени, чем обычно, на прическу, и теперь над её лбом возвышалось облако белокурых волос. Она оглянулась и увидела, как сестра неодобрительно вздыхает. Тут же Элизабет попыталась в полной мере применить свои навыки светского общения – то, что от них осталось – на остальных собравшихся в столовой, где уже были накрыты столы с завтраком на серебряных подносах.

– Ты так сильно похудела с прошлой осени! Нам нужно поскорее накормить тебя, – продолжила Пенелопа, когда они вошли в столовую.

Элизабет отметила жестокость этих слов, но предпочла не заострять на них внимание, когда они присоединились к остальным гостям, уже собравшимся прямо у входа в зал.

Длинный стол располагался под готическим потолком из орехового дерева, с резьбой и гравировкой, и рядом высоких арочных окон, пропускавших утренний свет. Пенелопа подвела Элизабет к Тедди Каттингу, который сопроводил её к столу. Элизабет обрадовалась, увидев его имя в газете рядом со своим, когда читала колонку об отъезде сливок общества из города, и сейчас тоже почувствовала некое облегчение от его присутствия. Тедди не интриговал, как все остальные. Он отодвинул для неё стул, и Элизабет попыталась скрыть головокружение, возникшее сразу же, как только она села. Брат Пенелопы, Грейсон, одетый в пиджак цвета голубиного крыла, взял под руку Диану, а Генри – Лину, и все они направились к столу. Джентльмены отодвинули стулья, а затем сели так, что ни одна леди не оказалась рядом с представительницей того же пола.

Элизабет улыбнулась – слабо, но с былым изяществом – когда Тедди взял с её серебряной тарелки салфетку, встряхнул и постелил ей на колени.

– Благодарю вас, мистер Каттинг, – произнесла она. – Но вы же знаете, я не инвалид.

Тедди взглянул на неё с молчаливой вежливой озабоченностью. На его светлых волосах было меньше помады, чем обычно, хотя они лежали на привычный косой пробор. Тедди и Элизабет не виделись с прошлого сентября – тогда он в последний раз наносил визит её семье, в те времена, когда к Холландам ещё кто-то наведывался.

– Я знаю, – спустя секунду ответил он. – Просто вы выглядите такой хрупкой после всех этих… перипетий, и вызываете желание защитить вас. – Он замолчал и глотнул воды. – А я всегда испытывал это желание.

Элизабет почувствовала, что её щеки зарумянились и от его откровенного тона, и от знакомых слов. Но Тедди был старым другом и настоящим джентльменом, поэтому Элизабет предположила, что для него говорить с ней таким образом естественно, да и слово «всегда» особого значения не имело. Казалось, больше никто не заметил этого. Тедди поднял поднос с булочками и протянул его Элизабет. Поезд с грохотом двигался по сельской местности. Генри, сидевший во главе стола справа от неё, с отсутствующим видом смотрел в свой стакан с соком, а его жена громко разглагольствовала о загородных домах в Ньюпорте, любимых архитекторах и прочем, что мало кто мог себе позволить.

– Я нахожу его работы чрезвычайно самовозвеличивающими, – с видимым воодушевлением заметил Лиланд. Он по-прежнему демонстрировал полную уверенность всем телом, в точности как в детстве. И это была лишь одна из черт, отличавшая его от остальных. – Хотя мне нравятся исламские мотивы, которые он время от времени использует. Мусульманская архитектура меня весьма захватывает – все эти минареты и михрабы, арки и черепица, затейливая каллиграфия… Знаете ли вы, что мусульмане используют каллиграфию в украшении зданий, потому что рисунки по канону запрещены? Ах да…

Элизабет слегка улыбнулась, думая, как же Пенелопа сейчас разочарована тем, что ввязалась в разговор, в котором едва ли могла принять активное участие. В то же время Лиланд продолжал говорить без остановки, словно читал проповедь. Рядом с ним сидела Лина в костюме из темно-коричневого бархата, расшитого светло-коричневым узором в елочку. Всё, что она носила, сидело на ней неправильно, как часто бывало с новыми вещами. Ни один из нарядов ещё не сел по фигуре Лины, и девушки иногда подсмеивались над тем, как неуклюже она в них выглядит.

Это злопыхательство, укорила себя Элизабет. Хотя она ещё не свыклась с необходимостью поддерживать отношения в высшем свете со своей бывшей горничной, но потеря Уилла лишила её способности ненавидеть кого-либо, не являющего собой зло в чистом виде. И, конечно же, слова Лины в доме номер 17 были правдой – она тоже любила Уилла, и поэтому не могла быть совсем плохой. Она даже отличалась своеобразной красотой, как видела Элизабет. Своими зелеными глазами и высоко зачесанными волосами она напоминала старшей мисс Холланд няню, мать Лины, которая была красива, добра и всегда спокойна даже в том беспорядке, который всегда творился в доме Холландов.

Элизабет отломила крохотный кусочек булочки и положила его в рот, надеясь, что твердая пища поможет ей успокоиться. Она чувствовала на себе взгляд Тедди, и попыталась ободряюще улыбнуться ему в ответ. В это мгновение поезд резко вошёл в поворот. Элизабет тут же осознала, насколько быстро они едут, и схватилась пальцами за край стола, чтобы удержать равновесие. Поворот, казалось, нарушил устойчивость всех предметов в вагоне. Чашки дребезжали на блюдцах, а тарелки тряслись на подносах. Все замолчали, за исключением Лиланда, который всегда двигался так стремительно, что, возможно, и не понял, что происходит. Он бешено жестикулировал, и наткнулся рукой на графин с водой, который покачнулся, зашатался и упал, облив Лину. Элизабет тут же перевела взгляд на неё. Несколько секунд бывшая служанка выглядела так, словно уронила на пол нить жемчуга и теперь бессильно наблюдает как бусины раскатываются в разные стороны по твердому мраморному полу.

– О! – воскликнула Пенелопа, щелкая пальцами слугам.

– Простите меня, – ахнул Лиланд в ужасе от того, что натворил, и принялся промокать юбку Лины салфеткой.

– Я бы выпил ещё сока, – произнес Генри, не обращаясь ни к кому.

– О… Всё хорошо.

Лина раскраснелась от полученного внимания, и казалось, испорченное платье её почти не волнует. Она пристально смотрела на Лиланда, отчаянно пытавшегося собрать всю воду с её колен. Слуги в черно-белой униформе налетели на них со свежими салфетками и новым графином. Генри получил свой стакан сока. На другом конце стола Диана наклонилась вперед, подцепила с серебряного блюда круассан и снова села на стул. От этого движения несколько блестящих темных локонов скользнули по её щеке.

– Мисс Диана, – произнес старший брат Пенелопы, Грейсон. – Могу ли я передать вам масло?

– Нет, спасибо, круассан и так восхитительно маслянистый, – едко ответила Диана.

Этим утром она была полна странной силы. В каждом её движении чувствовались решительность и живость, и она казалась довольной буквально каждой мелочью.

– Должен сказать, здесь много всего восхитительного…

Брат Пенелопы сидел на дальнем конце стола, и хотя Элизабет хотела оглянуться и удостовериться, что он не флиртует с её младшей сестрой, правила приличия не позволяли ей это сделать. Ей не нравился его похотливый тон, который звучал как заигрывание. Хотя Грейсон возможно отпустил лишь незначительное замечание, попыталась убедить себя Элизабет, глядя на Генри. Но тот продолжал смотреть в свой стакан. Все вели себя так… странно.

– Мисс Элизабет, – сказал Тедди. Его голос был спокоен, даже когда все вокруг галдели. Он потянулся вперед и легким движением дотронулся до её запястья. – Как вы себя чувствуете? Вы выглядите нехорошо. Это был крутой поворот, и я полагаю, не последний…

Кончики пальцев Тедди на её бледной коже выражали столь искреннюю доброту, что на секунду Элизабет почувствовала, как внутри неё впервые за долгое время расцветает счастье. Это ощущение продлилось лишь секунду, а затем желудок Элизабет сжался. Она с ужасом и отвращением поняла, что позволила себе пережить нечто приятное – чего явно больше никогда не заслуживала – вызванное другим мужчиной, тем, кто родился везучим и обеспеченным, и кто совершенно точно не был Уиллом.

Почти сразу она поняла, что её сейчас стошнит.

Голова была холодной, а тело – горячим. Все за столом были поглощены громкими разговорами или тяжелыми мыслями. Элизабет на секунду смежила веки и понадеялась, что сможет добраться до уборной. Затем она оттолкнула свой стул и выбежала из столовой.

Глава 16

Из достоверного источника нам известно, что новая любимица общества, мисс Каролина Брод, отправилась вместе с компанией Шунмейкеров во Флориду, что, конечно же, не может не впечатлить её новых друзей. По имеющимся сведениям она путешествует с горничной, но без своего обычного спутника, мистера Кэри Льюиса Лонгхорна, что может вызвать опасения некоторых её новых знакомых, но совершенно точно не умалит всеобщего интереса к ней.

«Городская болтовня», среда, 14 февраля 1900


– Мисс Брод, прошу прощения за то, что случилось сегодня утром. Я постараюсь загладить свою вину перед вами, и поэтому приглашаю вас прокатиться со мной на автомобиле, когда мы прибудем во Флориду. Вам это интересно? Вы когда-нибудь ездили на автомобиле? Уверяю вас, моя неуклюжесть проявляется только в гостиных и за изысканно накрытыми столами. Вы можете доверять мне как водителю. В автомобиле…

Каролина сияла и восторженно кивала. Было сложно услышать всё, что произносил Лиланд, потому что говорил он очень быстро. Иногда она теряла нить повествования и не до конца понимала, в какой момент стоит кивнуть или отрицательно покачать головой, поскольку попутно Лиланд задавал множество вопросов, и ей хотелось ответить на них таким образом, чтобы в конечном счёте провести в его обществе как можно больше времени. Рядом с ним она казалась себе наивной и хрупкой, совсем непохожей на себя настоящую. После завтрака она переоделась, сменив промокшее платье на элегантный костюм из синего шёлка замысловатого кроя, отделанный белой лентой, и прогуливалась с Лиландом по поезду. На её запястьях и воротнике красовалась кипенно-белая пена кружев, и Каролина время от времени слегка взмахивала руками, когда ей удавалось вставить хоть слово, потому что ей нравилось наблюдать за вздымающимися и опадающими в воздухе манжетами. Лиланд уже сводил её к машинисту и заставил выслушать оценку состояния поезда, данную кондуктором. (Тот был уверен, что они доберутся до Палм-Бич в целости и сохранности). Теперь же он вел Каролину из служебного вагона, в котором проверялось состояние путей, на его открытую площадку, откуда были видны убегающие вдаль рельсы, остающиеся позади и исчезающие между голых деревьев.

Стоял морозный день, и полуденный пейзаж под безоблачным небом был безлюден. Платье Каролины начало развеваться на ветру, когда она вслед за Лиландом ступила на площадку и почувствовала свежий воздух, который был теплее, чем в Нью-Йорке, но всё равно прохладным. Как и оставшийся позади салон-вагон, уставленный мягкими диванами и увешанный подробными картами и бархатными драпировками, площадка для наблюдения была выстроена с размахом. Её куполообразная крыша покоилась на позолоченных колоннах, стоявших на полукруглой платформе. Ограда была сделана из полированного резного дерева.

– Мне нравится, как земля уходит вдаль, когда едешь на поезде. Можете ли вы себе представить, как это выглядело в глазах наших предков, которые едва знали, что такое поезд, и никогда в жизни не путешествовали с такой легкостью и удобством? Как же нам повезло родиться сейчас, и жить в это время, когда можно поехать куда угодно…

Внезапно он замолчал, глядя на исчезающие вдали деревья. Было весьма необычно увидеть Лиланда в неподвижном состоянии, и дыхание Каролины сбилось, когда она взглянула на него и осознала, насколько он невероятно красив. Но поезд все ещё покачивался, и Лиланду пришлось протянуть руку и опереться на позолоченную колонну.

Каролина моргнула, но не смогла отвести от него глаз. Лиланд был таким ширококостным и одновременно изящным, его тело плавно сужалось вниз от широких плеч. Каролина чувствовала себя маленькой и хрупкой рядом с этим великаном. Его волосы слегка отросли и теперь прикрывали уши. Когда он вновь повернулся к ней, девушка поняла, что непроизвольно таращится на него, и устыдилась своего поведения.

– Завтра после обеда мы уже будем во Флориде, – произнес Лиланд необычно тихим и размеренным голосом.

Каролина, робко изучающая свои туфли, от этих слов успокоилась. Конечно, он бы не стал проводить с ней так много времени, если бы не считал её красивой, поняла она. А если он пока что не сказал ей никаких приятных слов, то, возможно, дело в том, что он не желает воспользоваться ею, или сам не очень опытен в таких делах, или ещё по каким-то причинам. На мгновение угроза неизбежности вернуться в свое купе, не проведя ни единого романтического момента с Лиландом, затуманила её мысли. Она посмотрела в его широко посаженные голубые глаза и решила, что настало время намекнуть ему на свои чувства.

Она переложила зонт в левую руку и шагнула к Лиланду. Каролина знала, что должна улыбаться, но волнение уже охватило её, и она позабыла, как совершать даже самые простые движения. Все, о чем она могла думать в эту минуту, так это о том, как закончить ряд шагов, который она уже досконально обдумала: шаг к Лиланду, затем легкий разворот, чтобы она очутилась между ним и оградой, в опасной близости от молодого человека. Может быть, там она и вспомнит, как улыбаться. Он пристально смотрел на неё, и она, кокетливо отступив на шаг назад, оперлась на перила. Тем не менее улыбнуться ей не довелось, поскольку в эту же секунду вагон подскочил на кочке, и Каролина потеряла равновесие, всем весом обрушившись на деревянное ограждение.

Раздался ужасный треск, в её ушах засвистел ветер, и Каролина сразу поняла, что сейчас погибнет. Колеса грохотали по рельсам, и в голове девушки уже проносились заголовки газет, кричавшие: «Дебютантка трагически погибла где-то к югу от Мэйсон-Диксон» и «Неблагодарная выскочка оставила кормильца, а днем позже встретилась с Создателем». Она знала, что её тело, так мало повидавшее за свои семнадцать лет, будет безжалостно раздавлено и оставлено позади всеми этими милыми и счастливыми людьми, в безопасности находящимися в поезде.


Но затем она открыла глаза и поняла, что жизнь пока ещё не кончена.

Лиланд крепко держал её за руку, другой рукой ухватившись за позолоченный столб. Он смотрел на неё с нешуточной серьезностью, хотя небо над головой и земля под колесами двигались позади них пугающе быстро. Её сердце билось так быстро, что Каролина гадала, не выпрыгнет ли оно сейчас из груди, но внутри разливался зловещий покой. Лицо Лиланда было красным от прилива крови – она легко догадалась, что ему стоит значительных усилий удерживать её. Позади него сквозь облака пробивались лучи солнца. Он тянул из всех сил, и наконец Каролина поднялась на ноги. Она посмотрела на сломанные перила и закрыла глаза, полностью осознав, насколько была близка к ужасной смерти под колесами движущегося поезда.

– О, благодарю вас, – прошептала она.

– С вами все хорошо?

Она взглянула на Лиланда и поняла, что он потрясен не меньше неё.

– Да, – произнесла она. – Или будет через пару минут.

Её испуг ещё не до конца прошел, когда она начала понимать все открывшиеся перед ней в этот миг возможности. Пока что Каролина не умела искусно пользоваться сложившимся положением, но поняла, что сейчас как раз тот подходящий случай. Она тут же смежила веки, приоткрыла рот и рухнула в объятия Лиланда.

– О, Лиланд, если бы здесь не было вас… – выдохнула она, но не успела продолжить, потому что его руки тут же обвились вокруг её талии, а ладони прижались к обтянутой шелком спине.

Глава 17

Сегодня вечером Шунмейкеры и их спутники, справившись со всеми дорожными трудностями, должны прибыть в отель «Ройял Поинсиана» в Палм-Бич, Флорида. Я ручаюсь, что вам станут известны все самые пикантные детали этой поездки на юг. Многие известные люди проводят зиму в этом отеле. В их числе Фредерик Уитни, семья лорда Дагмолл-Листера, посол Великобритании, баварский принц со свитой…

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк империал», четверг, 15 февраля 1900 года.


Генри ценил хорошие гостиницы и славился привычкой снимать номера в некоторых отелях Нью-Йорка ради веселых пирушек или просто нескольких дней отдыха, даже когда любой из клубов, членами которых являлись Генри и его отец, устраивал собственный прием в то же время. Тем не менее, в вечер приезда в отель «Ройял Поинсиана», – большое лимонно-желтое здание, расположенное между озером Уорт и морем, – Генри был совсем не рад. К тому времени он окончательно протрезвел и теперь воочию наблюдал, как беспощадно Пенелопа ведет себя с гостями. Казалось, она желает видеть их в постоянном состоянии благоговейного трепета. Сейчас Генри мыслил более ясно и размышлял, существуют ли какие-то границы в её поведении, когда она чувствует, что на кону стоит нечто, по её убеждению, принадлежащее ей.

– Вот мы и пришли, мистер Шунмейкер, – произнес личный консьерж, который провожал их в номер.

Генри наблюдал за переполохом, устроенным коридорными и ключниками, которые все еще пытались разместить весь багаж в номере, и одновременно доставал из кармана деньги на чаевые.

– У нас очень большая гостиница, – продолжал консьерж. – Наши коридоры покрывают больше четырех миль, а площадь территории почти тридцать акров. Но мы хотим, чтобы вы чувствовали себя здесь как дома. Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться к нам в любое время по любому поводу. Обращайтесь, не раздумывая…


Генри не сводил глаз с белого сетчатого балдахина над огромной кроватью из полированного черного орехового дерева, стоявшей на покрытой ковром платформе в дальнем углу роскошной комнаты. Консьерж продолжал тараторить. Старший мистер Шунмейкер и Генри Флэглер, владелец не только этого отеля, но и львиной доли Палм-Бич, когда-то вместе занимались строительством железных дорог, и поэтому Генри подозревал, что заискивания не утихнут, пока последний коридорный не получит своей награды. Он и раньше слышал десятки подобных речей во всех отелях, в которых ему доводилось останавливаться, и часто развлекался, задавая до странности неожиданные вопросы об истории здания или требовал принести в номер редкие сорта вина, которые невозможно было достать в короткое время. Но сейчас ему не хотелось учинять нелепых выходок.

– Ванная комната в этом номере, – говорил консьерж, – длиной семнадцать футов, и в ней находится утопленная в полу ванна из привозного итальянского мрамора. Возможно, мадам захочется принять ванну перед ужином? Я могу распорядиться, чтобы для неё все приготовили…

– Нет, – резко перебил Генри. Он замолчал и поднес к внутреннему уголку глаза указательный палец, выковыривая невидимую соринку. – Нет, нас и так всё устраивает.

Он видел по подрагивающим светлым ресницам консьержа, что повел себя грубо. В комнате, заваленной огромными чемоданами, повисло молчание, и слуги опустили глаза, а мальчишка-носильщик покатил свою тележку к выходу. Он проехал мимо Пенелопы, которая сняла шляпу и холодно посмотрела на Генри. Её темные волосы были уложены в высокую прическу, а жакет и юбка красного костюма соединялись на тонкой талии, куда она и положила руку.

– Видите ли, моей жене нравятся грязные сплетни, – с натужным весельем произнес Генри, – и поэтому она никогда не питала особой любви к водным процедурам.

Пенелопа отвернулась, в изгибе спины на ткани костюма заиграли блики закатного солнца. Она заговорила страшным низким и тихим голосом. Никогда раньше Генри не слышал, чтобы Пенелопа так разговаривала.

– Вы все можете идти, – сказала она и протянула шляпу горничной, даже не взглянув в её сторону.

Та взяла маленькую бархатную шляпу с пером и ступила с платформы на пол, покрытый испанским паркетом. Направляясь к двери, она посмотрела на Генри взглядом, который он расценил как умоляющий. Служащие гостиницы вереницей потянулись мимо него к двери, и каждому проходящему мимо он вкладывал в руки монеты. Консьерж воровато улыбнулся ему, что лишний раз подтвердило, что Шунмейкер нагрубил жене на глазах у слуг, затем почтительно кивнул и вышел из комнаты, закрыв за собой тяжелую бронзовую дверь.

Когда они остались наедине, Генри заметил, что из французских дверей, ведущих на террасу, веет теплым ветерком. Пенелопа стояла там, выпрямив спину и глядя вдаль, но, даже не видя её лица, он усмотрел в её позе своеобразный вызов. Не было сомнений, что все её помыслы направлены на то, чтобы навсегда удержать его вдали от Дианы, и его кровь вскипела от мысли, что возлюбленной могут причинить боль.

Генри снял пиджак и небрежно бросил его на банкетку из атласного дерева. Он пошёл в сторону террасы, чувствуя какую-то беспокойную враждебность. На ходу он расстегивал манжеты, и, проходя мимо декоративного столика у двери, уронил на него золотые запонки с монограммой. Они со стуком упали на мраморную поверхность, и от этого звука оба Шунмейкера вздрогнули.

– Генри?

Пенелопа повернулась, чтобы оценить положение, и хотя её голос звучал задумчиво и вопросительно, в нём чувствовался явный злой умысел.

– Что такое?

Они смотрели друг на друга, разделенные несколькими метрами блестящего пола, оба напряженные и настороженные. Всю мебель, находящуюся между ними, в этот день натерли до блеска, и теперь она сияла роскошью в угасающем свете дня. Когда Генри принялся расстегивать верхние пуговицы рубашки, которая была на нем с самого утра в поезде, его пальцы двигались с почти воинственным напором. Гнев Пенелопы так же ясно выражался в подергивании её густых черных ресниц.

В конце концов, она положила руку на бедро и всем телом выразила смысл своих последующих слов:

– Ты же знаешь, что мы оба не заинтересованы в досужих сплетнях слуг.

Он коротко выдохнул и шагнул навстречу жене, словно готовясь возразить ей. Но она была права, и Генри не мог забыть ангельскую веру, с которой Диана ждала поцелуя в тамбуре поезда. Неважно, как сильно он в данный момент ненавидит свою жену, ему нельзя действовать сгоряча, поскольку в опасности находилась не его репутация.

– Я бы не стала рассказывать, что мой муж как-то раз обесчестил одну из девиц Холланд, но если ты меня вынудишь, я это сделаю, – многозначительно произнесла она. Каждое слово рассекало воздух, как остро отточенная шпага. – Будет прискорбно, если из-за твоей глупости эти сведения случайно узнает какая-нибудь горничная. Не думай, что я не заметила, как ты рад, что твоя бывшая любовница поехала с нами.

Генри скривился, но возразить было нечем. Пенелопа в таком состоянии внушала ужас, но, тем не менее, была права.

Она сделала ещё один шаг к нему и продолжила:

– Если заметила я, то на это может обратить внимание кто-то ещё, поэтому лучше поскорее начни изображать из себя примерного мужа, пока мы не оказались в таком положении, когда плохо будет всем.

Генри кивнул и отвернулся, обозревая пейзаж. Диана находилась где-то там, под ветерком среди пальм и это знание наполнило его смесью счастливого предвкушения и смертельного ужаса.

Глава 18

Мисс Диана,

Я отправил слугу с поручением разузнать обстановку,

и он доложил, что вода сегодня потрясающая.

Не желаете присоединиться ко мне на прогулке к морю?

Я буду ждать вас на веранде…

В ожидании,

Грейсон Хейз.


Как и все остальные, Диана рано легла и беспробудно проспала до завтрака. Она проснулась в приподнятом настроении от приезда на новое место и соленого морского воздуха, и решила прогуляться на берег моря. Элизабет чувствовала себя слишком изнуренной поездкой, чтобы сопровождать сестру, но когда Диана ступила на песчаный пляж, то поняла, что совершенно не тяготится одиночеством, поскольку пейзаж вокруг был прекрасным обществом. Простор бирюзовой воды уходил за горизонт, резко контрастируя с длинной белой полосой песка, а за спиной Дианы красовались те же чистые яркие цвета, изредка прерываемые буйной зеленью пальмовых листьев. Это был тот самый вид пейзажа, где хищные звери сновали в мангровых зарослях, а леди определенного сорта охотились на пум.

В Нью-Йорке люди использовали каждый дюйм земли для своих целей, и под самыми тихими участками находилась толща камня и костей, хранившая в себе забытую историю. Здесь же природа была девственной и нетронутой, хотя это не помешало купальщикам привнести в буйство красоты нотки цивилизации. Они усеяли весь пляж и воздвигли для себя различные сооружения, словно не могли полностью признать, что находятся вдали от города и всех современных удобств. Диана ехидно улыбнулась и тут же заметила ещё одну разновидность дикой красоты. Там, в толпе купальщиков, совсем недалеко от неё, находилась Пенелопа Шунмейкер. Её черная соломенная шляпа прикрывала безупречное лицо, пока она полулежала, вытянув обтянутые чулками ноги в сторону прибоя.

Рядом с ней стоял Генри и смотрел на море. На нём был черный купальный костюм, доходивший до середины бедер и обтягивающий его хорошо сложенное тело. Подбородок Генри казался по-детски мягким, как всегда сразу после бритья, а его глаза, и без того узкие и сощуренные настолько, что непринужденная откровенность вряд ли бы в них отразилась, превратились от яркого света в щелочки. Супруги не смотрели друг на друга и даже не разговаривали, но выглядели парой настолько, что Диана почувствовала, как её добрые чувства увядают. Тут Пенелопа заметила её и слегка улыбнулась полными губами.

– Генри, мне нужно прикрыться от солнца, – заявила она, словно эта мысль пришла ей в голову внезапно.

– Хочешь, чтобы я взял для тебя зонт в аренду? – отозвался молодой человек.

Он повернулся, чтобы выслушать её ответ, и Диана увидела на его губах странную улыбку – она не была любящей, но всё же Генри улыбался.

До этой секунды Диана представляла себе, что в любом разговоре между Шунмейкерами сквозит желчь, но её мечты разбились, когда она потрясенными глазами смотрела на эту умиротворенную картину.

– Благодарю, – прошептала Пенелопа.

Казалось, она ждёт поцелуя, и Диана хоть немного успокоилась, когда его не последовало. Генри только кивнул и поспешил по песку к накрытому соломенным навесом прилавку, где можно было взять в аренду зонтики, большие зонты на подставках и складные лежаки для новоприбывших городских гостей, чья кожа была уязвимой от долгих месяцев, проведенных в душных гостиных. Эти люди – цвет общества из Нью-Йорка, Филадельфии и Вашингтона – маленькими группками усеяли весь пляж. Дамы были в черных чулках, призванных скрыть обнаженные тела, когда купальные костюмы промокнут, и костюмах из темного хлопка, прикрывающих женственную плоть.

На Пенелопе тоже были чулки – Диана отметила, как их черный цвет подчеркивает изящность её лодыжек – и купальный костюм с рюшами вокруг рук и ног. Вырез был низким и квадратным. Она не смотрела на Диану, а изучала ближайших к ней женщин на пляже и в воде, с безмятежной уверенностью в том, что она самая очаровательная из «присутствующих.

Вблизи воды воздух был свежим и прохладным, и Диана вдохнула влажный бриз, пытаясь не лишаться присутствия духа от созерцания Пенелопы и Генри. Она пыталась решить, что же стоит сделать: подойти к их лежакам или незаметно исчезнуть, когда услышала, что кто-то зовет её по имени. Она обернулась, поднеся ладонь ребром к бровям, чтобы заслонить глаза от солнца, и увидела приближающегося к ней Грейсона Хейза.

– Хотели ускользнуть от меня поутру, а?

Он широко улыбнулся ей.

Но Диана, огорошенная поразительным сходством брата и сестры, чересчур очевидным при ярком свете дня, лишь произнесла, заикаясь:

– Я хотела пойти на пляж вместе с вами, но так уж вышло, что теперь мы оба здесь.

До этой минуты она даже не задумывалась о знаках внимания, оказываемых ей Грейсоном, который начал ухаживать за ней ещё в поезде и усилил свои попытки по прибытии сюда. Хотя она прекрасно знала о своем обаянии и привлекательности, внезапно ей показалось очень удобным, что Грейсон появился здесь именно сейчас и в таком же черном купальном костюме, как и Генри. Грейсон одобрительно смотрел на неё. Брат и сестра Хейз что-то задумали, поняла она, но это не значило, что она не сможет этим воспользоваться. Именно так разыграла бы эту карту героиня романа, а Диана всё ещё продолжала писать свою собственную историю. А лучшие героини, как она полагала, всегда вершили свои судьбы самостоятельно.

– Вот мы и пришли, – сказала она, соблазнительно улыбаясь ему.

Затем они оба развернулись и увидели, как Генри спешит назад в сопровождении мальчика не старше восьми-девяти лет. Генри нес стойку для зонта на согнутой в локте руке, а мальчик держал на плече сам зонт в красно-белую полоску. Когда они подошли к Пенелопе, мальчик немедленно начал собирать конструкцию, а Генри просто стоял и смотрел на него. Пенелопа великодушно улыбалась Генри и мальчику, одетому в слаксы и пиджачок поверх белой рубашки.

– Спасибо, Генри, – сказала Пенелопа, когда с этим было покончено, и её безупречная бледность оказалась надежно спрятана в тени. Затем она слегка повернулась в направлении Дианы и Грейсона и помахала им рукой. – Эй, привет! – закричала она, даже не притворяясь удивленной. – Смотри, там мой брат и мисс Холланд.

Генри давал чаевые мальчику, но вскинулся, словно его поймали за распитием спиртного в церкви.

Диана внезапно остро ощутила все недостатки своей внешности. Она была намного ниже Пенелопы, волосы всегда беспорядочно вились, а обшитый белым кантом синий купальный костюм с широким моряцким воротником, украшенным вышитыми якорями, давно вышел из моды. Диана была так благодарна Клэр, когда та перешила старый костюм, купленный давно, ещё до смерти отца. С тех пор её тело изменилось, к тому же Диана знала, что даже перешитым костюм казался нарядом для маленькой девочки. Но, даже сознавая это все, она помахала в ответ.

– Как замечательно вы здесь устроились, – ровным тоном произнесла Диана, когда они с Грейсоном подошли поближе. Она не была уверена, собиралась ли произнести это с притворным воодушевлением или легкой иронией, но в любом случае её слова прозвучали так же скучно, как глухой стук её сердца. Также она не знала, что хотел донести до неё Генри своим выражением лица, но была вполне уверена, что солнечная сцена семейной жизни вряд ли являлась тем, ради чего он заманил её во Флориду. – Прямо-таки поселение для двоих, – добавила она, и на этот раз в голосе четко прозвучала горечь.

– А теперь уже для четверых!

Пенелопа приподнялась на локтях и широко улыбнулась Диане и брату. Под гофрированными рукавами откровенно виднелась бледная кожа. Вся восхитительная женственность её тела, с болью заметила Диана, была выставлена напоказ в вышитом и заколотом булавками купальном костюме.

– Но здесь всего два лежака и один зонт.

Диана обращалась к Пенелопе, но смотрела на Генри, на чьём лице всё ещё читалось слегка глуповатое, но до конца непонятное выражение.

– Ах, да. Генри взял их для нас в аренду. Генри знает, как быстро я обгораю, и не мог этого допустить. – Пенелопа откинула голову назад и рассмеялась, а затем по-девичьи прижала щеку к плечу. – Конечно, цвет твоей кожи намного темнее, Ди. Тебе, верно, нет нужды столь усердно защищаться от стихии.

– На самом деле, я весьма чувствительна ко всему бесчеловечному.

Обычно Диана ни в коем случае не стала бы сравнивать себя с бывшей мисс Хейз, но внезапно ею овладело убеждение, что она сама должна обладать тем же, что требовалось Пенелопе. Она повернулась к Грейсону, про себя радуясь, что он стоит рядом.

– Мистер Хейз, будьте так добры, принесите мне лежак и зонт. Такой же, как этот, в красно-белую полоску.

– Конечно, мисс Ди, – ответил он с фамильярностью, которая час назад очень ей не нравилась, но теперь воспринималась весьма к месту. В эту минуту, испытывая чувство отчаяния по вине Генри Шунмейкера, она была бы рада даже обществу Персиваля Коддингтона, совершенно ужасного холостяка, который унаследовал состояние и поэтому стал вероятным, по мнению ее матери, кандидатом на роль мужа любой из девиц Холланд и о котором говорили, что он тоже остановился в этом отеле.

Поднялся ветерок, взвив кудри вокруг её милого личика. На секунду она отвлеклась и чувствовала себя почти расслабленно, греясь на солнце и вдыхая океанский воздух, стоя на тёплом песке. Но затем вновь перевела взгляд на Шунмейкеров и заметила, что Генри шевелит губами. Он был так же красив, как и всегда, а его высокие скулы и благородные очертания рта, как обычно очаровывали её. Но следом её брови вопросительно приподнялись. Пенелопа, отметив изменившееся выражение лица Дианы, пошевелила головой, и Генри был вынужден любезно улыбнуться обеим юным леди.

Словно в ответ ему Пенелопа провела рукой по своей вытянутой ноге, отстегнула от пояса чулки и немного стянула их, приоткрыв узкую полоску обнаженной кожи на бедре. Это местечко на женском теле особенно нравилось Генри – и Диана поняла, что Пенелопе это известно не хуже, чем ей.

– Вот! – объявил Грейсон, подходя к ним с необходимыми для принятия солнечных ванн предметами.

Диана послала ему бледную улыбку – она не была уверена, что способна изобразить нечто более благодарное, и брат соперницы совершенно точно не мог вызвать в ней это чувство. Она плюхнулась на лежак, не сумев удержаться от еще одного взгляда на обнаженное белоснежное совершенное бедро на лежаке слева от себя.

Очевидно, его заметила не только она, потому что следующие услышанные ею слова исходили от пляжного блюстителя нравов.

– Дамы! – выкрикнул он, и вся компания покосилась на высокого, рано постаревшего мужчину в сдвинутой на затылок шляпе. Хотя он и мог обращаться к обеим девушкам, Диана чётко видела, что смотрит он на Пенелопу. – Правила есть правила!

– В чем дело? – прошептала Пенелопа словно ягненок, по неосторожности забредший слишком далеко от пастуха.

Но даже под палящим солнцем она не сумела вызвать на щеках стыдливый румянец.

– Чулки должны плотно прилегать к купальному костюму, не обнажая тело! – резко продолжил блюститель нравов, словно цитируя правила отеля наизусть.

Пенелопа испуганно посмотрела на Генри, и следующие несколько секунд Диана надеялась, что сейчас он скажет своей жене, что она выглядит такой же потаскухой, какой и является, и его сердце принадлежит другой женщине. Но он лишь наклонился вперед и протянул служителю правопорядка сложенную купюру.

– Это моя жена, – произнес он не своим голосом, но Диана не могла не признать, что с его уст сорвались именно эти слова.

– Тогда скажите ей прикрыться! – пробормотал блюститель нравов, протягивая руку за взяткой, которую давал ему Генри.

Диана поняла, как это работает, и, не желая отставать, наклонилась вперед и отстегнула свои чулки от пояса так, что они тут же слегка оголили её немного более округлые и розоватые бедра. Глаза служащего округлились от ужаса и негодования, и он уже было открыл рот, чтобы сделать выговор и ей, но Диана бросила взгляд на Грейсона. Прежде чем кто-либо успел произнести хоть слово, деньги перешли из рук в руки и блюститель нравов отправился восвояси.

– Мне внезапно так захотелось пить. – Пенелопа снова откинулась на лежак, сложив руки под головой, и закрыла глаза. – Мистер Шунмейкер, здесь где-нибудь продается лимонад?

– Да, думаю, я вижу…

Пенелопа подняла руку и успокаивающим жестом положила ладонь на предплечье Генри.

– Принеси мне стаканчик, пожалуйста.

Диана невольно оттопырила полную нижнюю губу, увидев, как единственный мужчина, которого она любила в жизни, безропотно подчинился жене. В следующую секунду она повернулась к Грейсону:

– Меня тоже мучит жажда.

Когда мужчины удалились, Пенелопа перевела тревожный взгляд на соперницу и задержала его на ней так надолго, что Диана принялась отодвигаться. Она поняла, что хочет домой – не в отель, а в Нью-Йорк, к книгам, в которых сможет раствориться. Казалось, прошли часы, прежде чем вернулись мужчины. Девушки принялись цедить лимонад и смотреть вдаль на море, усеянное людьми в темных купальных костюмах.

– Генри, я готова поплавать, – заявила Пенелопа, допив лимонад.

Её голос звучал беззаботно, но взгляд, которым она одарила Диану, был полон плохо сдерживаемого гнева. Её поза словно говорила о вере в то, что Диана повторит и это предложение, но та разочаровала её, безразлично улыбнувшись и откинувшись на шезлонг.

– А я, пожалуй, ещё немного погреюсь на солнышке.

Повисла тишина, заполненная лишь визгом купальщиков и ревом прибоя. Дамы, которые в обычной жизни из всех эмоций позволяли себе не более чем едва поморщиться, увидев кого-то, одетого менее изысканно, чем они сами, сейчас держались за веревку, уходившую в океан, и визжали, когда волны окатывали их с ног до головы. Пенелопа приняла соблазнительную позу, но Диана оказалась в более выигрышном положении, поскольку хоть и нервничала в присутствии миссис Шунмейкер, да и одета была хуже и не так худа, но сейчас лежала на ивовом шезлонге и удивила соперницу тем, что просто осталась на месте.

– Пойдемте, мистер Шунмейкер. – Пенелопа нетерпеливо отвернулась и направилась в сторону моря. Если Генри и выказывал своим видом нежелание следовать за ней прежде чем встал и пошёл следом, Диана этого не заметила. Его намерения были для неё загадкой. Чего он вообще хотел, когда заставил её проехать все это расстояние?

Она наблюдала, как Шунмейкеры шагают к воде и осторожно заходят в море.

Диана села и тоном помешанной на замужестве дебютантки произнесла:

– Они кажутся такими счастливыми!

– Кто, они?

Грейсон, до этого лежавший на соседнем шезлонге, внезапно сел и убрал с лица газету, которой прикрывал глаза.

– А вы так не думаете?

Диана кокетливо подтянула колени к груди и обхватила ноги руками.

Грейсон пожал плечами. Было заметно, что он никогда над этим не задумывался, а также что чем бы он ни занимался прошлой ночью, это его изрядно утомило.

– Наверное, это так, – сказал он, приподняв бровь. – Хотя я думаю, она боится разговоров слуг, и вам стоит поверить, что я бы не сопровождал её сюда, если бы она была уверена в его любви.

– О! – Диана снова вспомнила, как улыбаться.

В небе плыли огромные пушистые облака, но они двигались быстро и, возможно, через несколько часов небо снова станет чистым и голубым.

Глава 19

Возобновление долгих пеших прогулок пошло на пользу мисс Элизабет Холланд. Или же нет? Она много пережила за последний год, и мы можем лишь предположить, что ее присутствие в Палм-Бич на этой неделе – свидетельство отчаянного желания ее матери устроить брак дочери. Это также могло бы объяснить продолжение дружбы с миссис Генри Шунмейкер, которая вроде бы увела её суженого…

Из светской хроники Нью-Йорка в «Уорлд газетт», пятница, 16 февраля 1900 года


К пяти часам в Палм-Бич начало темнеть, хотя влажный воздух оставался обжигающе горячим. Гости отеля «Ройял Поинсиана» переоделись в четвертый раз за день и собирались в «Коконат-Гроув» выпить чая с покрытым кокосовой стружкой тортом. Спокойствие царило на территории отеля, где два человека, которые одевались отдельно друг от друга, но думали об одном и том же, теперь прогуливались под сенью деревьев. Высоко над их головами пальмовые листья шелестели, словно огромные крылья доисторических птиц, а пение канареек лишь подчеркивало молчание. Под ногами прогуливающихся шуршал гравий, но поскольку они шли не спеша, звук раздавался лишь изредка и был очень тихим.

– Я рад, что ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы выйти на прогулку, – произнес Тедди Каттинг. Как и его спутница, он был в костюме из простого белого полотна. Застегнутая на пуговицы рубашка была заправлена в слаксы, а единственным украшением служили золотые запонки на манжетах. Элизабет нарядилась в белую приталенную рубашку и юбку, а на шее едва заметно поблескивала золотая цепочка с крестиком.

– И я тоже, – ответила она с легким оттенком благовоспитанного смущения в голосе.

До сегодняшнего дня она вовсе не являлась душой компании, но надеялась помочь сестре больше, чем доселе была способна. Слабость, которую она ощущала в поезде, по прибытию не прошла, что весьма удивило Элизабет, поскольку до этого близость моря всегда её успокаивала. Но и в этот раз к вечеру легкий ветерок сделал своё дело.

– Я такая скучная! – воскликнула она, вымученно пытаясь рассмеяться. – Думаю, что уже довольно давно сама не своя.

– Понимаю, у тебя был ужасный год, – вежливо заметил Тедди в полном соответствии с данным ему воспитанием. Он изучал Элизабет серьезным взглядом серых глаз, и она видела, что он хочет что-то добавить, но не знает, как это сделать. – Прости, что мы не могли поговорить так, как раньше. Наверное, я был тебе не очень хорошим другом.

– О, Тедди! – Элизабет сама удивилась своему неподдельно звонкому смеху. Почему-то она могла вести себя только так, когда слышала столь прямолинейные высказывания по поводу недавних событий. – Год был тяжелым. Но ты, как всегда, вел себя как истинный джентльмен.

Тедди покачал головой и посмотрел вверх на свод зелени над ними.

– Это никому не принесло пользы, верно?

Они немного прошли вперед в молчании. Элизабет гадала, что он имел в виду, и не стоит ли спросить его об этом.

– Пока вы были помолвлены с Генри… – начал он, но не смог закончить фразу.

На его лице отразилась боль, и глядя на Тедди, Элизабет поразилась его внешнему сходству со своим бывшим женихом и тому, как по-разному их воспринимали. Ведь Тедди тоже был высок, а в чертах его лица читались благородство и высокородное происхождение. Но на лице Генри вечно присутствовала лёгкая плотоядность, а в Тедди чувствовалась преданность. Элизабет вспомнила, каким хорошим другом он был когда-то, и хотя пытался флиртовать с ней и расточать похвалы её красоте, но затрагивал и философские темы, над которыми долго размышлял во время обучения в Колумбийском университете, и всегда интересовался её мнением. Когда её отец скончался, Тедди часто приглашал Элизабет на прогулки в карете по парку и терпеливо сидел рядом с ней, никогда не порываясь начать разговор.

– Я знал, что вы не подходили друг другу, – наконец произнес он. – Мне стоило что-то с этим сделать.

– А что бы ты мог сделать? – беспечно отозвалась Элизабет. – В конце концов, я приняла его предложение, и знала, что к чему.

Тедди сцепил руки за спиной и посмотрел на спутницу.

– Ты никогда его не любила? – с внезапной серьезностью спросил он.

– Ни для кого не секрет, что моя семья переживает тяжелые времена, – осторожно заговорила Элизабет, обдумывая каждое слово, прежде чем его произнести. – То, что я сделала – должна была сделать – было для всех нас.

– Генри мне друг, но я рад, что вы не поженились. Я боялся, что для тебя это станет браком без любви. Не то, чтобы я считаю будто в твоих… мытарствах было что-то хорошее, – Тедди заговорил прерывистым голосом, словно понял, что своими словами неожиданно вторгся в запретные воды и теперь потрясен открывшимся видом. Когда он вновь вернулся к рутинному светскому тону, Элизабет почувствовала прилив грусти.- Надеюсь, ты не посчитала, что я вмешиваюсь в твои личные дела.

– О, нет. По правде говоря… – Элизабет внезапно захотела признаться ему во всем. И хотя она знала, что когда-то Тедди любил её и поверил газетной лжи о её «спасении», почему-то Элизабет чувствовала, что он поймет историю с Уиллом и всеми преградами, которые ей пришлось преодолеть, чтобы быть с ним. – Прошлой осенью, когда я была… похищена… На самом деле все было не совсем так… – Элизабет глянула на Тедди, который смотрел на неё с выражением доброты и участия на лице, и запнулась. Она хотела признаться ему во всём, но на плечи вдруг обрушился весь груз совершенного ею обмана, и воспитание взяло верх. Теперь она снова вела себя пристойно. – Когда-нибудь я хотела бы поведать тебе эту историю целиком, Тедди. Но отчасти виновата и я, понимаешь ли, поскольку я тоже знала, что не смогу жить в браке без любви, – она нерешительно рассмеялась и, вспомнив об Уилле, его мозолистых руках и потемневшей от калифорнийского солнца коже, добавила: – Даже до всех этих бед я знала, что Генри – не мой единственный. Он даже более хрупкий, чем я!

Элизабет остановилась на тропинке. Тедди сделал ещё несколько шагов, понял, что она не идёт рядом с ним, и оглянулся. Листья над головами отбрасывали тени на их лица, а на поверхности воды в двойном размере отражалось закатное солнце. Серые глаза юноши округлились, и он шагнул к девушке, словно желая поцеловать её. Ещё более странным было то, что Элизабет поймала себя на мысли, что представляет мягкое прикосновение его губ к своим, но тут же закрыла глаза и понадеялась, что Уилл не наблюдает за нею с небес. Она помнила, каким ревнивым он был и через какие муки она заставила его пройти, и поэтому скромно отвернулась.

Затем она приложила усилия, чтобы голос звучал бодро, и сменила тему:

– Как дела у Генри?

Тедди издал что-то среднее между смешком и вздохом:

– Я знаю, что она твоя подруга, но не понимаю этого, – заметил он, оценивая выражение лица собеседницы, пытаясь понять, не обидел ли он её, прежде чем продолжить.

– Он словно продал свою душу однажды ночью, крепко выпив, и теперь дьявол живет в его теле. Не думаю, что он вообще любит Пенелопу! Она бесстыдно бегала за ним, когда мы все думали, что ты… ну, умерла, и он ни капельки не обращал на неё внимания. Я бы даже сказал, что она была ему отвратительна, если бы это так явно не противоречило случившемуся позже.

– Думаю, свою душу за круглую сумму продала именно она, – тихо ответила Элизабет.

Она вспомнила рассказ Дианы о том, как Пенелопа с помощью шантажа подошла к алтарю, и погрустнела, поняв, что Генри не признался в этом даже лучшему другу.

– Она сильно хотела выйти за него замуж?

– О да, даже задолго до…

Элизабет оборвала фразу и улыбнулась Тедди. Ей всё ещё было неудобно сплетничать, даже о Пенелопе, но Элизабет знала, что следуя по этой скользкой дорожке, она рано или поздно доберется до собственной лжи. Но ей также было приятно слышать, что Тедди разделяет её мнение о том, что Генри не любит свою жену. Мысль, что её сестра и Генри всё ещё могут создать историю любви, воодушевила Элизабет.

Молодые люди снова пошли по тропинке, теперь намного ближе друг к другу. Они двигались легким шагом, и их обтянутые белой тканью стройные ноги ровной походкой несли их вперед. Элизабет и Тедди почти одновременно посмотрели друг на друга, но смутились и отвернулись в разные стороны. Лица обоих освещали пятна света.

Элизабет вновь подняла глаза и моргнула, а Тедди ответил непринужденной улыбкой, на первый взгляд ничего не значащей, но возможно наполненной глубоким смыслом. Впервые за долгие месяцы она поверила, что жизнь продолжается, и не всё в ней покрыто пеленой несчастья.

– Не волнуйся, Лиз, – успокоил её Тедди. – Я больше не стану заставлять тебя говорить об этом или о чем угодно, что тебе хоть чуточку неприятно.

Затем он взял её за руку, вселив в Элизабет лёгкое ощущение спокойствия, и они проследовали дальше под сенью высоких пальм. Возможно, подумала Элизабет, чистый воздух Флориды и впрямь благотворно повлиял на неё.

Глава 20

Новобрачная из высшего общества в опасности!

Красивая наследница боится, что не сможет удержать внимание собственного супруга и беспокоится, что слуги начнут болтать.

Специальное расследование колонки светских новостей!

Палм-Бич, Флорида.

Здесь, во Флориде, мы стали свидетелями удивительного развития событий: даже миссис Генри Шунмейкер страдает от страхов, обуревающих всех замужних женщин: что их мужья потеряют к ним интерес. Похоже, она цепляется за собственного брата, мистера Грейсона Хейза, на случай если новоиспеченный муж оставит её одну в бальной зале, и на самом деле настолько не уверена в себе, что отказывается путешествовать без вышеупомянутого джентльмена…

«Нью-Йорк Империал», суббота, 17 февраля 1900 года.


Для Пенелопы второй день пребывания в Палм-Бич начался вполне благостно. Она сдвинула черную шелковую маску для сна на лоб и увидела, что горничная уже заходила и открыла французские окна, впустив в богато обставленный номер немного океанского бриза. Накануне вечером после ужина Пенелопа вымыла волосы, и теперь они ниспадали на белоснежные плечи, словно темные вопросительные знаки. Простыни цвета шампанского на ощупь были весьма приятны и лучшего качества, чем те, которые Шунмейкеры использовали дома, и Пенелопа мысленно пометила себе разузнать, где эти простыни можно найти. Но самое главное заключалось в том, что её муж лежал подле неё. И хотя он все ещё спал, тихо похрапывая в мягкую подушку, сейчас он был ближе к ней, чем за все время супружества. Пока что Пенелопа не хотела его будить.

Она закрыла глаза и перекатилась на мягкой постели немного поближе к Генри, тем не менее, опасаясь лечь слишком близко. Ей хотелось, чтобы он ещё немного побыл здесь, рядом с ней. От его тела исходило тепло, и Пенелопа могла чувствовать его дыхание, хотя Генри и был плотно укутан в одеяло. Если она начнет двигаться слишком быстро, то спугнет его, а Пенелопа знала, что он может проспать ещё долго.

– Миссис Шунмейкер?

Пенелопа приоткрыла один глаз и уставилась на девушку, стоящую в дверях. Это была её горничная в накрахмаленной черно-белой униформе, и хотя на её губах играло некое подобие улыбки, на лице отражалось огорчение. Пенелопа развязала маску для сна и бросила её на пол, чтобы девушка на цыпочках подошла к кровати и подобрала шелковую повязку. Теперь Пенелопа заметила сложенные газеты под мышкой горничной и вспомнила, как приказала ей по утрам лично приносить хозяйке все газетные статьи, в которых упоминались Шунмейкеры. Пенелопа знала, что расстояние лишь разжигает любопытство, и надеялась, что её отсутствие в Нью-Йорке снова вызовет зависть людей к её многим и многим владениям.

– Можешь оставить их там, – сказала Пенелопа, указывая на столик в центре комнаты, уже накрытый и уставленный стаканами с соком, кофейными чашками и пирожными.

Девушка поспешно выполнила приказ, возможно, даже слишком поспешно. Было нечто зловещее в том, как быстро она постаралась выскользнуть из номера.

Пенелопа приподнялась и стряхнула с себя остатки сна. На секунду она задержала взгляд на золотистой коже Генри, а затем свесила с кровати ноги на пол. Она завязала пояс халата на талии и направилась к сервированному к завтраку столику. Глотнула кофе, глубоко вдохнула и в последний раз за это утро почувствовала себя счастливой. Потому что в следующее мгновение она увидела газетный заголовок, и в ней снова взыграли все самые низменные черты её натуры.

Она прочла несколько строк и замерла, поняв суть статьи. Пенелопа тут же вскочила обратно на пышную, разворошенную постель на возвышении и швырнула газету прямо в лицо Генри.

– Какого черта? – воскликнул он, возвращаясь к жизни и отбрасывая страницы.

Пенелопа упала на колени и схватила подушку, которую тут же прицельно метнула в голову Генри. Он перехватил её в воздухе и схватил жену за запястье.

– Что, во имя Господа, с тобой творится? – спросил он, прижав её руки к кровати.

– А с тобой? – выплюнула она ему в ответ, как только освободилась и несколько раз глубоко вдохнула.

Генри подобрал газету и сам рухнул на подушки. Он прочел несколько строк и отложил газету на ворох постельного белья, отделявший его от жены. Генри украдкой прошелся рукой по волосам, пытаясь пригладить их.

– Я тут не при чем, – наконец произнес он.

Его неспособность встретиться с нею взглядом лишь ещё больше разожгла в Пенелопе гнев.

– В каком смысле, Генри? – Она потуже затянула на поясе халат, все ещё трепеща от возмущения. Уткнулась щекой в подушку, покрепче сжав челюсти, но не сводила глаз с мужа. – Ты имеешь в виду, что не сам написал это? Или что не делал ничего, чтобы вызвать у людей подозрения, будто написанное здесь может быть правдой? Потому что я далеко не дура, и если ты думаешь, что я поверю в это, то ты ошибаешься.

– Я лишь имел в виду…

– Ничего ты не имел в виду! – взвизгнула Пенелопа. – Даже после твоих обещаний вести себя хорошо я видела, как ты вчера пытался заговорить с нею на пляже! И как ты на неё смотрел своими печальными тоскливыми глазами, ты, глупый ублюдок!

Она снова встала на колени и – лишь наполовину отдавая себе отчет в своих действиях, так она была разгорячена – принялась рвать газету на клочки. Обрывки бумаги дождем сыпались вокруг них, дешевые чернила пачкали простыни, которыми Пенелопа так восхищалась лишь несколько минут назад. Когда она закончила, Генри лишь пристально смотрел на неё округлившимися глазами.

– Почему я должна выглядеть идиоткой? Именно мне стоит сочувствовать в этом деле! Что мне следует сделать, – продолжила она, сползая с кровати и целеустремленно шагая к столику в середине комнаты, чтобы взять свой кофе, – так это позвонить в газету и озвучить им мой взгляд на происходящее. Я расскажу им, как я любила своего мужа, была ему верна, паковала ему чемоданы перед каждой поездкой. Но его мысли были заняты лишь Дианой Холланд, чью девственность он как-то взял морозной ночью…

– Не делай этого.

Генри встал с постели и подошёл к жене, все ещё укутанный в простыню.

Пенелопа повернулась к нему спиной и глотнула кофе.

– А что мне ещё остается делать?

Она знала, что его внимание всецело приковано к ней, и ей не было нужды поворачиваться к нему лицом, чтобы в этом убедиться.

– Мы снова пойдем на пляж сегодня, – наконец произнес Генри.

– И что с того?

– Этим мы докажем всем, что статья в газете – досужие домыслы, – неуверенно продолжил Генри. Он сделал ещё несколько шагов к жене, и она чувствовала его присутствие за спиной. – Возможно, это вдохновит их сочинить ещё одну, которая опровергнет ту, которую ты только что разорвала в клочья.

– Она того заслужила, – горячо перебила его Пенелопа.

Последовала пауза, после чего Генри согласился:

– Да, заслужила.

– Ты отведешь меня на пляж?

– Как пожелаешь.

– А потом сядешь рядом со мной на ужине и будешь танцевать только со мной?

Генри стоял прямо позади неё, и неуверенно положил руку на плечо жены.

– Да.

Пенелопа все ещё не смотрела на него, и он не мог видеть победной улыбки, вновь озарившей её лицо.

– О, и Генри?…

– Да?

Она закрыла глаза и ещё несколько секунд наслаждалась ощущением его руки на своём плече. Она тяжело дышала, и от волнения всё её тело дрожало.

– Ты больше никогда не поставишь меня в глупое положение?

– Нет, – наконец ответил он. – Больше никогда.

Глава 21

Мужчина создается в суматохе жизни, а дама появляется из изящных задних комнат собственного воображения.

Мейв де Жун «Любовь и другие безумства великих семейств старого Нью-Йорка»


– Что мы делаем? – спросила Каролина, перестав хихикать.

Автомобиль Лиланда Бушара, за огромные деньги перевезенный им сюда из Нью-Йорка, преодолев ряд рытвин и ухабов, внезапно остановился Сегодня они ехали по проселочным дорогам, и хотя в детстве Каролина бывала на Кони-Айленде и каталась там на американских горках, ей никогда прежде не приходилось участвовать в подобной поездке. Она немного испугалась, но этот страх принес ей ощущение счастья и наполнил её изнутри необъяснимым весельем. Лиланд, который уже давно снял пиджак и закатал рукава белой рубашки до локтей, обнажив почти не по-джентльменски сильные руки, озорно улыбнулся ей. По обочинам дороги высились непроходимые заросли, густые и тенистые, и где-то в пучине зелени слышалось чириканье птиц.

– Вы голодны?

В его словах не было ничего смешного, но Каролина снова захихикала, прежде чем ответить:

– Ну, в общем-то, да.


Она и в самом деле не ела весь день, и уже несколько раз пугалась, что Лиланд услышит легкое урчание её желудка, хотя в основном её внимание было занято другим.

Он наклонился вперед и пристально посмотрел на неё.

– Вы уверены? Вы не устали? Вам со мной не скучно?

Каролина запрокинула голову назад и рассмеялась.

– Скучно? В вашем мире нет ни единого момента, способного навеять скуку.

Ей недоставало опыта флирта, но сейчас к нему прибегать и не понадобилось, поскольку сказанное было истинной правдой. Помимо головокружительной езды по ухабистым дорогам, они уже увидели аллигаторов и огромных морских черепах, а также множество других образчиков местной флоры и фауны. Каролина с легким сожалением подумала о небесно-голубом платье с украшенным рюшами подолом, которое утром приказала горничной достать из багажа, намереваясь пойти в нём на обед. Но эта мысль отвлекла её ненадолго. Время перевалило за два часа пополудни и в гостинице уже подали обед, и всё равно счастье провести час-другой в обществе Лиланда легко затмевало радость от возможности покрасоваться в новом платье. Единственной причиной недовольства Каролины было то, что её желтый клетчатый пиджак и юбка в тон слегка промокли от целого дня езды по жаре.

– Хорошо, – сказал Лиланд. – Я умираю от голода.

Он подошёл к машине с её стороны и открыл для Каролины дверь. Девушка позволила ему помочь ей выйти из машины и взять себя за руку, пока они пробирались вперед по двум доскам, лежащим на слегка илистой земле. Лиланд вёл её к маленькой хижине, выстроенной рядом со стволом огромного баньяна. Каролина сжала в одной руке свою соломенную шляпу, а в другой – ладонь Лиланда, пока они шли словно по балансиру.

Некоторое время назад Каролина сняла перчатки, и теперь наслаждалась тем, что впервые прикасается к обнаженной коже Лиланда. Её ни капельки не беспокоила болотистая почва под ногами или даже что случится с её юбкой, если она оступится.

Как только глаза Каролины привыкли к тусклому освещению, она заметила, что корни баньяна проросли в окна хижины, и чтобы сделать их частью обстановки, хозяева прикрыли их остатками паркетной доски. Маленький мальчик обмахивал помещение опахалом из пальмовых листьев, но само заведение отнюдь не было шикарным. Несколько посетителей, сидевших здесь в далеко не обеденное время, ели без пиджаков и даже не подняли глаз, чтобы посмотреть на приход благородных людей из Нью-Йорка.

Дородная женщина, которая, казалось, знала Лиланда, проводила их к одному из покрытых скатертями в красно-белую клетку столиков, и поинтересовалась, надолго ли он приехал.

– Не так чтобы очень, – радостным голосом возвестил Лиланд. – Это моя подруга Каролина, – добавил он.

– Приятно познакомиться.

Когда женщина улыбнулась, обнажилась широкая щель между двумя коричневыми передними зубами. Лицо её обветрилось и огрубело после многих лет, проведенных на солнце.

– Взаимно, – ответила Каролина.

Мистер Лонгхорн пару раз выказывал желание сводить её в менее приличные места, чтобы получить новые впечатления или послушать музыку, которую там играли, но Каролина всегда возражала. В Нью-Йорке она терпеть не могла упускать даже самую незначительную возможность покрасоваться в новых нарядах на зависть публике. Но с Лиландом ей было всё равно, что никто из важных особ сейчас на них не смотрит. По правде говоря, за этот день она научилась ценить пребывание наедине с ним.

– Два креветочных супа из окры, будьте добры, – произнес Лиланд.

– Острых?

– Да. – Он покосился на Каролину, и девушка поняла, что снова бездумно таращится на него во все глаза. Она задумалась, а не голод ли, вызывающий легкость в голове, заставляет её вести себя столь дерзко. – На что вы смотрите? Знаю, на мой нос – он обгорел. И вообще, слишком большой.

Она разглядела красноту только тогда, когда он сам указал на неё, и поняла, что у Лиланда, в отличие от неё, не было шляпы. Она не смогла сдержаться и протянула руку, чтобы коснуться его щеки. Новый цвет выглядел болезненным, но одновременно подчеркивал красивую голубизну его глаз.

– У вас совершенный нос, – сказала она, ничуть не кривя душой.

Нос был широким, но превосходно очерченным, как и все остальные части тела Лиланда.

– Вы слишком добры! Моя мать винит наших французских предков в этом уродстве.

В эту секунду женщина с щелью между зубами поставила на их столик хлеб. Каролина рассеянно потянулась к корзинке, отломила большой ломоть хлеба и откусила от него. Тщательно работая челюстями, она перевела взгляд на сидящего рядом Лиланда и увидела, что теперь уже он смотрит на неё во все глаза. В следующий миг она почувствовала, что подмышки стали влажными, и поняла, что пот проступил на кремовой ткани её блузки. Она судорожно сглотнула и потянулась за пиджаком, который по глупости сняла и повесила на спинку стула.

– Что случилось?

Лиланд перехватил её запястье прежде, чем она дотянулась до пиджака.

– Ничего, я…

– На вашем лице только что отразилась целая гамма чувств. Что-то не так. Вам скучно, верно? Вам здесь не нравится?

– Нет! Мне очень нравится. – Каролина вновь рассмеялась абсурдности того, что собиралась сказать. – Дело лишь в том, что я сейчас в таком состоянии, что боюсь, от меня отвратительно пахнет, и я запихиваю еду в рот как варвар, потому что так проголодалась…

– Мне нравятся женщины с хорошим аппетитом! – Лиланд расплылся в улыбке и ткнулся носом в плечо спутницы. – И ваш запах мне тоже по душе.

Каролина посмотрела на Лиланда, и он ответил ей тем же, словно в обмене долгими взглядами где-то в хижине, затерянной в лесной глуши на обочине проселочной дороги во Флориде, не было ничего странного или неприличного. Они могли бы беззвучно смотреть друг на друга ещё долго, но принесли еду, и пар, поднимающийся от тарелок, был настолько пряным, что на глазах Каролины выступили слезы.

Должно быть, её сомнение было слишком явным, поскольку Лиланд спросил:

– Вам не нравится острое?

Каролина нагнулась ближе к тарелке и вдохнула аромат.

Холланды, как и все старые голландские семейства, блюли умеренность во всем и не любили преувеличенных вкусов ни в каких сферах бытия. Каролина часто задавалась вопросом, каково будет попробовать что-то, выходящее за рамки узкого круга их вкусовых предпочтений, но затем она оказалась под крылышком пожилого джентльмена, чей желудок, конечно, не переносил насыщенных вкусов, и поэтому такой возможности ей не представилось.

– Не по-западному? Я полагал, что на ранчо вы ели много разной еды, которая бы ужаснула жителей Нью-Йорка.

Каролина закатила глаза, глядя на потолочные балки. Внезапно её осенило, какую важность имело всё то, что она наговорила за сегодняшний день, потому что до этой минуты она без умолку потчевала его историями о детских приключениях верхом на лошади, ночевках на горных хребтах и исследованиях шахт. Она свободно заимствовала истории, которые рассказывал ей Уилл, одержимый книгами, в которых речь шла о западных штатах. Она верно думала, что эти рассказы позабавят такого человека, как Лиланд, но как-то не догадалась, что он может что-то из них запомнить и позже задать уточняющие вопросы. И за последний час она уже забыла, что ранчо стало неотъемлемой частью её выдуманной биографии.

– По-западному? – увильнула она.

Пряный запах теперь проник глубоко в легкие, и из носа потекло.

– Ну да… Разве ковбоям не нравится острый перец и соус Табаско?

Каролина поднесла запястье к носу, чтобы вытереть выступившую влагу.

– О, дорогая, неужели я снова сказал что-то не то?

Лиланд поднес салфетку к её глазам и принялся промокать слезы, которые все ещё текли даже против воли Каролины. Она пыталась соображать быстрее, но разумное объяснение уже рвалось с языка:

– Отцу нравилось все перченое. Даже блинчики! Это было нашей семейной шуткой. Никто из слуг и его рабочих не мог даже притронуться к папиным блинчикам. От этих воспоминаний мне становится немного грустно, вот и все, вдобавок я не могла есть ничего, кроме пресной еды, после того, как он умер.

– О, дорогая, простите меня, что снова заставил вас все это пережить.

Она покачала головой и попыталась остановить поток слез, которые вполне естественно стекали по щекам.

– Все нормально.

Отважная улыбка заиграла на её губах.

– Может быть, сейчас вам захочется попробовать? – Брови Лиланда озабоченно сошлись на переносице. – Возможно, это вернет хорошие воспоминания.

– Хорошо, думаю, я попробую, – неуверенно согласилась Каролина.

Лиланд зачерпнул ложкой суп и поднес её ко рту Каролины. Он посмотрел на нее, удостоверяясь, что все в порядке, и когда она кивнула, дал ей попробовать блюдо. Суп был даже острее, чем она думала, восхитительно вкусный и обжигающий. В следующую секунду пожар распространился по всему телу. Одна лишь ложка супа дала ей понять, насколько она голодна, и когда Каролина проглотила пряное варево, тут же попросила ещё.

Лиланд отложил свою ложку и взял Каролину за руку. Он уже делал так, но раньше брал её за руку, чтобы помочь удержать равновесие или защитить, а на этот раз благовидного предлога не было. И в его прикосновении чувствовалась волнующая сладость.

– Знаете, мисс Брод… – начал он. Затем поднес сжатый кулак ко рту и смущенно откашлялся. – Вы не похожи на других девушек.

– Нет? – прошептала она.

В его устах эти слова звучали как похвала, но услышав их, Каролина обеспокоилась.

– Совсем. – Он покачал головой и улыбнулся, словно ему на голову свалилось неожиданное богатство, и он никак не может в это поверить. – Мне так хорошо рядом с вами. Может быть, это потому, что вы не из Нью-Йорка, и не особо интересуетесь всеми этими глупостями, но рядом с вами я чувствую себя намного счастливее, чем за все последние годы.

Сквозь окно пробились золотистые лучики солнца, и на веснушчатом лице Каролины заиграла широкая улыбка облегчения.

– О, и я! – выдохнула она и сжала его руку крепче. – Я чувствую себя точно так же.

Глава 22

Телеграфная компания Вестерн Юнион

Кому: Диана Холланд

Куда: «Ройял Поинсиана», Палм – Бич, Флорида

16:00, суббота, 17 февраля 1900 года.

Отличные новости – Твоя колонка весьма успешна -

Гонорар ждёт в Нью-Йорке – Продолжай работать – Д.Б.


– И за наших любимых гостей, мистера и миссис Генри Шунмейкер, самую прекрасную пару!

Толпа людей в смокингах и кружевных нарядах, со щедро напомаженными волосами, блестящими в теплом свете электрических ламп, весело щебетала и хлопала в ладоши, но Диана Холланд больше не могла это слушать. За ужином Генри пытался встретиться с нею взглядом, но даже в этом она не была уверена до конца. Сегодня она видела его и на пляже, и во время чая, и за картами в саду, но всё время рядом с ним находилась Пенелопа. Диану обижало и уязвляло почти полное безразличие Генри к ней со дня их приезда во Флориду, но она постоянно пыталась держаться у него на глазах. Ведь именно он уговорил её поехать в такую даль, а Диане было несвойственно позволять другим так легко забывать о себе.

Она даже прибегла к помощи неотлучно находившегося при ней Грейсона, чтобы заставить Генри ревновать. Она не заходила настолько далеко, чтобы посвящать Грейсона в свои замыслы, но когда он заигрывал с ней, Диана отвечала тем же, и позволяла ему кормить себя кусочками торта за чаем, и громко восторгалась его мастерством игры в крокет. Что вызвало несколько разъяренных взглядов Генри, но и это случилось много часов назад, и теперь для Дианы часы тянулись словно годы. Сейчас она была совершенно одна. Элизабет и Тедди весь вечер были поглощены беседой, и даже Грейсон покинул её где-то между десертом и началом танцев.

Позади широких, покрытых черной тканью, плеч танцующих Диана могла видеть пару, в честь которой провозгласили тост. Оба были высокими, стройными и темноволосыми, и хотя Диана не могла рассмотреть их лиц, казалось, что написанная ею газетная статья ничем не запятнала их репутацию. Возможно, они даже не видели этой заметки и не увидят её никогда. Диана немного устала от волнительности всего происходящего и терялась в сомнениях. Она сунула руку в карман шелкового платья персикового цвета и смяла в кулаке телеграмму Барнарда. Затем незамеченной вышла из залы и ступила на лужайку, пачкая мокрой травой туфельки на высоком каблуке, которые её семья больше не могла себе позволить.

Если этим утром, держа в руках страницу «Империал» со своей статьей, она чувствовала радость от того, что разыграла удачную карту, то теперь переживала спад настроения, как и любой игрок после загула. Сначала она просто шагала по лужайке, но затем перешла на бег. Платье, которое она так тщательно выбирала, чтобы выставить напоказ свои сильные и изящные ключицы, теперь хлопало по её ногам, пока она неслась, рассекая влажный воздух. Ранее она заставила сестру, которая пребывала в необычайно хорошем настроении, уложить ей волосы в изысканную прическу, но теперь замысловатое сооружение начало разрушаться, а ленты, которые придерживали волосы, развевались на ветру.

Бежала ли она от Генри? Он был для неё загадкой, и при каждой попытке её разгадать Диане становилось ещё больнее. Но когда она попыталась бросить его, он с каждым днем все сильнее овладевал её мыслями. Это была такая же стоящая причина бежать сейчас без оглядки, как и любая другая, и если бы Диана была менее вспыльчивой, то подумала бы, что уже не в первый раз за последние дни пускается в беспокойное блуждание. Но она уже прошла значительное расстояние, потеряв по пути туфли, и теперь подходила к воде, ощущая влажный песок босыми ногами.

Полная луна серебрила темную рябь воды, которая выглядела столь манящей, что Диана почти поверила, что сейчас сможет окунуться в неё. Внезапно нахлынула волна, окатив её ноги и промочив платье, а брызги долетели до лица. Море не было холодным или бурным, но Диана оказалась застигнутой врасплох настолько, что разрыдалась.

Когда волна схлынула, почва начала уходить из-под ног Дианы, и на мгновение девушка подумала, что этой ночью может утонуть. Но затем почувствовала прикосновение к груди знакомых рук, которые вытащили её на сухой песок.

– О, – всхлипнула она, поднося пальцы к лицу, чтобы вытереть слезы. На щеках все еще оставались следы слез, а нижняя часть ее тела полностью промокла от соленой воды, но Диана полагала, что если Генри увидит её плачущей, это ничего не будет значить. Он стоял рядом в черном пиджаке и белой рубашке и смотрел на неё с таким выражением лица, которое Диана назвала бы смесью беспокойства и откровенности, если бы не знала Генри так хорошо.

– Что тебе нужно?

– Побыть с тобой. Всего минуту.

Грудь Дианы вздымалась и опадала. Шелковая юбка и хлопковое нижнее белье прилипли к ногам. Наконец Генри стоял здесь, перед ней, на пустынном пляже поздней ночью, но вся сумбурность прошедшего дня превратилась в стену между ними. Луна светила ярко, и Диана четко видела силуэт Генри.

– Несколько минут? Ты хотел, чтобы я проехала весь этот путь ради нескольких минут наедине с тобой?

Генри сжал зубы и отвернулся. Каким-то образом он не промок, и Диана ненавидела его за то, что он выглядел таким собранным.

– Это всё, что я могу тебе дать. Пенелопа запугивает меня. Если она узнает, что я сегодня был с тобой, если узнает, что я рассказал тебе о причине нашей женитьбы, если узнает, как отчаянно я хочу тебя поцеловать…

Он шагнул вперед, положил ладонь ей на затылок и приник к её губам. Мгновение назад это показалось бы чудовищным поступком, но теперь Диана закрыла глаза и принялась целовать его снова и снова, словно поцелуи дарили ей воздух, которого она долго была лишена. Вторая рука Генри нежно гладила её по спине, и, несмотря на плачевное состояние её платья, он прижался к ней всем телом, испортив и свой вечерний костюм.

– О, – шепнула она более тихим голосом, когда он отстранился.

Её ротик всё ещё был открыт, а в глазах Генри отражалась белая полная луна.

Диана приоткрыла губы чуть шире, ожидая нового поцелуя, словно дождя, который вот-вот готов начаться. Но секунды шли, дыхание растворялось в морском воздухе, а поцелуя не следовало.

Генри отступил.

– Нас будут искать.

– Что? – в голосе Дианы слышалась ярость, но разочарование было сильнее.

– Твоя сестра и Пенелопа – они будут гадать, куда мы запропастились.

За плечом Генри мигали огни гостиницы, а пальмы уходили ввысь на фоне пурпурного неба. По небу плыли длинные облака – скоро они достигнут луны и поглотят её.

– Значит, ты предпочитаешь время от времени встречаться со мной на несколько минут? В дальних комнатах и коридорах поездов? Ты на это надеялся, когда уговаривал меня найти способ приехать во Флориду?

Генри покачал головой, но она знала, что её слова были правдой. Она попыталась успокоиться.

– Ты думал, я стану твоей любовницей.

– Нет…

– Спокойной ночи.

Диана вложила в прощание всё достоинство, которое смогла найти в себе в этом разбитом состоянии, и отправилась по пляжу к отелю. Её платье промокло, к чулкам прилипли песчинки, а сердце, казалось, никогда больше не соберется воедино. Она хотела оглянуться, но чувствовала, что этим поступком дарует Генри прощение за все совершенные им грехи.

– Диана! – закричал он. Его голос был полон страдания, но затем Генри умолк, и несколько секунд Диана слышала лишь мягкий плеск волн. – Диана, ты нужна мне.

И оттого, как его голос надломился, когда он произнес её имя, она поверила, что так и есть. Но закрыла глаза и продолжила идти к светившемуся огнями отелю, откуда даже сюда доносились звуки музыки.

– Диана, – продолжил Генри тем же отчаявшимся голосом, догоняя её. – Диана, я уйду от неё.

Диана остановилась и обернулась. Всегда свежевыбритое, хорошо вылепленное лицо Генри было образцом лица цивилизованного человека, но сейчас его взгляд был ближе, скорее, к первобытной животной страсти.

– Уйдешь? – прошептала она.

– Я не могу без тебя.

– Не можешь?

Диана знала, что находится в смертельной близости к тому, чтобы снова быть одураченной, но в её сердце уже расцвела надежда.

Генри преодолел разделявшие их несколько шагов и снова с вожделением посмотрел на неё. Он убрал кудри с её лица, коснувшись кончиками пальцев её глаз, и прижал большой палец к её пухлой нижней губке.

– Пойдем, тебе стоит привести себя в порядок, – сказал он, обнимая её за плечи.

Некоторое время они шагали рядом по лужайке к огромному освещенному зданию, пока не подошли слишком близко. Затем они разделились. Диана направилась в свой номер, а Генри вернулся ещё немного поиграть роль добропорядочного семьянина. Она сохранила в памяти его облик, даже когда они расстались.

Глава 23

Недавно объявившие о своей помолвке Реджинальд Ньюболд и Аделаида Уитмор вчера вечером были замечены на скромном музыкальном вечере в доме мистера Ньюболда на Мэдисон-авеню. Также там присутствовала сестра жениха Джемма, по слухам ожидающая предложения от Тедди Каттинга. Выглядела ли она такой грустной потому, что мистер Каттинг уехал во Флориду, и стоит ли нам воспринимать его продолжительное отсутствие как знак того, что июньская свадьба не состоится?

Из светской хроники Нью-Йорка в «Уорлд газетт», суббота, 17 февраля 1900 года


– Ты в порядке?

Элизабет медленно открыла глаза, вновь увидев бальную залу отеля «Ройял Поинсиана»: танцующих на паркете людей, белый свод потолка, наигрывающий спокойную мелодию струнный квартет за ширмой. Она поняла, что во время танца положила голову на плечо Тедди, но ответила искренне:

– Да.

– Скажешь мне, если захочешь присесть?

Элизабет никогда прежде не замечала морщинок беспокойства, иногда прорезавших лоб старого друга. Обычно его кожа была столь мягкой и чистой, что Элизабет задумалась, когда и как он успел ими обзавестись.

Как и другие дамы в бальной зале, Элизабет надела светлое, подходящее к вечерней обстановке платье – её наряд цвета слоновой кости украшала бледно-розовая вышивка – но за прошедшие после ужина часы она потеряла окружающих из вида. Она знала, что сейчас здесь находятся люди, в чьем обществе она всегда чувствовала себя уютно: её мать желала, чтобы именно с ними водилась дочь, и Элизабет была благодарна ей за то, что в их присутствии ощущала радость и защищенность. Её шею, тонкую и изящную как у лебедя, подчеркивали бабушкины драгоценности, бережно собранные для Элизабет матерью в это путешествие, а светлые волосы были уложены волнами. Прохладный вечерний ветерок проникал сквозь распахнутые окна, и на мгновение Элизабет почувствовала себя спокойно.

– Я выгляжу усталой?

Её аккуратные пухлые губки приоткрылись, и Элизабет несколько раз взмахнула ресницами.

– Нет, – улыбнулся Тедди уголком рта и в грациозном танце увёл партнершу из центра залы. – Ты выглядишь превосходно.

Она слегка улыбнулась и кивнула:

– Мне так нравится, что в последние дни мы столько времени проводим вместе, – продолжил Тедди.

– Мне тоже.

– Эти часы, которые я провожу с тобой…Они такие чудные. Они – это что-то, чего я боялся больше никогда не испытать…

Краем глаза Элизабет заметила Генри, входящего в залу со стороны лужайки. Он подошёл к миссис Шунмейкер, чьи блестящие кудри были уложены в украшенную перьями прическу, а низкий вырез шифонового платья в горох приоткрывал грудь. Пенелопа посмотрела на ноги мужа, а затем перевела взгляд на его лицо, и её зрачки расширились. Элизабет хорошо знала это выражение лица – прежде она видела, как старая подруга выплескивает ярость на слуг и членов семьи, а в один примечательный раз – и на неё саму.

Шунмейкеры стояли на другом конце комнаты, и узнать, какими именно словами они обменивались, было невозможно, но под конец короткого разговора Генри убрал затянутую в черную атласную перчатку до локтя руку Пенелопы со своего плеча и вышел из комнаты. По непонятной причине развернувшаяся сцена вызвала у Элизабет дурное предчувствие, и она повернулась к Тедди, чтобы узнать его мысли по этому поводу.

– Элизабет? – произнес он, прежде чем она успела задать вопрос.

Она кивнула, давая ему знак продолжать, но он неловко вздохнул и вынужденно отвернулся. Они прошли в вальсе ещё несколько кругов, прежде чем он отважился договорить.

– Я лишь хотел сказать тебе, что когда я сделал тебе предложение, кажется, так много лет назад…

– В последний раз даже меньше чем два года назад. – На губах Элизабет заиграла легкая улыбка, хотя воспоминание, вызвавшее её, было грустным. Это произошло в Ньюпорте, где ей пришлось жить целый месяц. Тогда она ужасно тосковала и грустила из-за разлуки с Уиллом. Кучер умудрялся посылать ей письма – теперь она и не помнила, как вышло, что влюбленных не изобличили – которые были полны опасений, что пока Элизабет находится вдали от дома, она может потерять интерес к возлюбленному. Ресницы девушки дрогнули. – Да, верно, и двух лет не прошло. Тогда ты гостила у Хейзов.

Элизабет была ещё не в силах открыть глаза, но по его сбивающемуся голосу понимала, насколько Тедди сейчас взволнован и откровенен.

– В любом случае, я собирался сказать… хочу сказать, что тогда я был перед тобой честен, и моё предложение все ещё в силе. – Она никогда не слышала такой дрожи в его голосе. – Я все равно…

– О, Тедди, – вот и все, что смогла сказать Элизабет.

Она боялась, что если не перебьет его, то расплачется прямо посреди бальной залы и никак не сможет остановиться, пока не расскажет ему все свои тайны. Но, наверное, он принял её грусть за иное чувство, поскольку продолжил:

– Как думаешь, ты сможешь полюбить меня? Может быть, стать моей женой? Я имею в виду, необязательно сейчас, но, может быть, со временем?…

Элизабет внезапно остановилась. Она подумала об Уилле в день их свадьбы. Он был одет в коричневый костюм, купленный специально ради этого события, и затрясла головой. Он всё ещё был в этом костюме, когда она бросилась прочь от него, и этот самый костюм пропитался его кровью на перроне Центрального вокзала.

– Может быть, со временем, Тедди, – произнесла она, хотя мысль о легких белых цветах, приданом и выстроившихся в ряд шаферах вызвала в ней отвращение.

Она посмотрела в его серые глаза, так внимательно и нежно изучавшие её. Она всегда знала – даже тем летом, когда была столь наивна – что если бы не повстречала такого мужчину как Уилл, то Тедди мог бы сделать её жизнь счастливой.

– Со временем, – повторила она. Её голос звучал бездушно, но Элизабет подразумевала согласие. Со временем эти слова покажутся ей сладчайшей музыкой. Она попыталась улыбнуться, но знала, что получилось у неё плохо, поскольку губы стали бескровны. – Знаешь, если бы не все пережитое мною прошлой осенью и раньше… – начала она, желая объяснить ему хоть что-то. Но осеклась, понимая, что сейчас для этого не время и не место. – Сейчас я чувствую, что очень устала. С твоего позволения.

Юбки и драгоценности, перчатки и кружева, шпильки в волосах и кости корсета внезапно показались тяжелыми, как свинец. Элизабет не знала, сумеет ли пронести их через всю комнату. Но она больше не может веселиться в толпе во всем этом убранстве.

Она не смогла посмотреть на Тедди во время прощания, и поэтому совершенно не представляла, понял ли он её.

Глава 24

Платья для поездки на отдых всегда роскошны, но мои соглядатаи в Палм-Бич донесли, что мисс Каролина Брод, похоже, привезла с собой гардероб с иголочки и постоянно блистает, сияет и сверкает бриллиантами в обществе. Надеюсь, что мистер Кэри Льюис Лонгхорн хотя бы получает сведения о том, на что уходят его деньги.

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк Империал», суббота, 17 февраля 1900 года


Этим субботним вечером по бальной зале отеля «Ройял Поинсиана», находящейся под сенью сводчатого потолка из белого дерева, но остающейся открытой всем ветрам из-за раскрытых настежь окон, скользили множество молодых и красивых женщин, но Каролина чувствовала, что является самой прелестной из них. Её каштановые волосы, приподнятые надо лбом в пышную высокую прическу, разделял пробор, а спускающийся по затылку завитый хвост перехватывала лента. Вокруг нежной шеи вилась двойная нить из жемчуга и гранатов, подчеркивающих зелень её глаз, а руки покрывало старинные гофрированное кружево. Она знала, что её широкий лоб почти светится в разноцветных огнях, и что на юге россыпь веснушек на её лице казалась благородного светло-коричневого цвета. Единственным, что портило безупречный образ, был её партнер по танцу, Персиваль Коддингтон, изо рта которого пахло куриным фрикасе, съеденным за ужином.

– Танцевать с вами – сплошное удовольствие, – говорил Персиваль.

Каролина знала, каково чувствовать неловкость в этом мире, и понимала, что означают бисеринки пота на его лбу. Бедняга нервничал, и ей даже было немного его жаль. Но всё же Каролина понимала, что тратит на него целые минуты своей многообещающей новой жизни и поздно расцветшей красоты. Его пористый нос находился ровно на уровне её глаз, а потные ладони сжимали её талию слишком нахально, пока они двигались в такт музыке оркестра Бейли, игравшего за ширмой, расписанной изображениями подводных созданий. Сотни гостей разместились вдоль стен комнаты, а место, отведенное под танцы, заполняли молодые пары. В пахнущем розами сумраке находились более яркие, более богатые, лучше одетые люди, загороженные армией слуг, разносящих напитки, а она топталась здесь с ничтожным человечишкой среднего достатка, не умеющим даже дышать с закрытым ртом.

В другое время она подумала бы о парадоксальности того, что всего несколько месяцев назад возможность привлечь внимание Персиваля Коддингтона показалась бы ей весьма удачным поворотом событий. Но теперь она была совсем другой. Времени на подобную сентиментальность у неё не было. Горло начало судорожно сокращаться, потому что хоть она и вертела головой направо и налево, Лиланда нигде не было видно.

Конечно, целый долгий день, проведенный наедине с ним, уже был близким к совершенству. Но она сглупила, настояв на возвращении в отель загодя, чтобы она успела принять ванну, накраситься, уложить волосы и оставить ещё час на затягивание корсета и застегивание всех мелких пуговичек на нескромном белом платье. Лиланд миролюбиво согласился, и по приезде в отель отправился играть в гольф с Грейсоном Хейзом.

Все это время Каролина беспокоилась, что Лиланд не вернется к назначенному часу, чтобы сопроводить её на ужин, и возможно, именно переживания воплотили надуманную задержку в жизнь. Во время ужина она и стала жертвой мистера Коддингтона, который на протяжении всех трех перемен блюд настаивал на обсуждении кастовой системы аборигенов островов Фиджи. Каролина заметила Лиланда, опоздавшего к началу ужина, и теперь опасалась, что предпочтя несколько часов в обществе горничной гольфу (в который она никогда не играла), она лишилась его расположения.

– Я никогда не понимал, что люди находят в старом Кэри Лонгхорне, – сказал мистер Коддингтон с жестокостью, которую Каролина заметила прежде, чем окончательно потеряла терпение.

– Я совсем не понимаю, какое вы имеете право на… – начала она, но была спасена от скандала, узрев своего дневного сопровождающего за спиной Коддингтона.

Он улыбался своими полными губами, так красиво выделявшимися на лице, а голубые глаза блестели в приглушенном свете. Каролина перестала танцевать, и секундой позже Персиваль отпустил её руку.

– Мистер Бушар.

– Мисс Брод. – Лиланд поклонился и повернулся на каблуках. – Мистер Коддингтон, могу ли я вмешаться?

Ноздри Персиваля возмущенно раздулись, и на мгновение Каролине показалось, что сейчас он озвучит свое недовольство происходящим. Но он молчаливо отступил, и Каролина ощутила, как её руку перехватила чья-то более сильная ладонь, уже тянущая её назад в толпу танцующих.

– Похоже, я снова должен попросить у вас прощения, – извинился он, хотя Каролина едва ли его слушала. Сверкающие белые зубы кавалера, его широкие плечи и статная фигура потрясали её. – Если бы я увидел, что вас захватил этот докучливый осёл, простите за бестактность, то пришёл бы вам на помощь намного раньше.

Внезапно музыка заиграла громче и звонче, словно внутренние переживания самой Каролины выплеснулись наружу посредством звуков скрипок и рожков. Она желала и дальше просто смотреть на Лиланда, но напомнила себе, что Элизабет никогда не показывала своим ухажерам, что ей что-то от них нужно, или, что она вообще в них заинтересована. Каролина повернулась, чтобы Лиланд мог рассмотреть её профиль, и посмотрела на собравшихся вокруг людей, довольная своим местонахождением. Ведь рядом находились леди Дэгмолл-Листер, танцующая со своим молодым спутником, и знаменитый архитектор Уэбстер Янгхэм, прижавшийся в танце к одной из молодых миссис Астор. Все были одеты в свои лучшие наряды, словно жизнь на самом деле являлась какой-то сказочной театральной пьесой, в которой каждый выход должен быть освещен собственным прожектором. Ранее все шептались, обсуждая миссис Генри Шунмейкер, танцующую с обожающим её мужем. Глаза Генри были полны тайн, но руки прикасались к жене. Теперь Каролина потеряла их из виду, но заметила Диану Холланд, переодевшуюся после ужина в другое платье. Грейсона Хейза также нигде не было видно.

Каролину немного разочаровало, что Элизабет уже отправилась отдыхать, оставив Тедди Каттинга без партнерши по танцам, и больше не увидит, как её бывшая горничная входит в тот узкий круг, в котором сама Элизабет когда-то была безусловной принцессой. На мгновение Каролина осуждающе задумалась, завела ли её бывшая хозяйка нового любовника из числа слуг для ночных свиданий. Но теперь это не имело никакого значения. Вокруг было достаточно свидетелей того, что Каролину приняли в здешнем обществе с распростертыми объятьями, и кое-кто из них завтра с помощью телеграфа даже сможет поделиться этой новостью со своими друзьями в газетах. Они все стали её друзьями или, по крайней мере, знакомыми – теперь они должны быть с ней милы и брать её с собой в поездки. Каролина была одержима своим новым важным общественным значением, которого её никак не могли лишить завистники и мелочные интриганы.

– Мисс Каролина Брод?

Когда низкорослый мужчина в галстуке-бабочке произнес её имя, Лиланд остановился. Каролина поняла, что больше не танцует с человеком, который этим днем дал ей намек на возможное последующее предложение руки и сердца, и бессознательно испытала ненависть к этому посыльному, терпеливо ожидающему чуть поодаль возможности передать ей известие.

– Да?

– Вам пришла телеграмма.

– Ну так отдайте её моей горничной, – отрывисто ответила Каролина, словно получать телеграммы среди ночи ей было не привыкать, и двинулась обратно к Лиланду.

Он ждал её в дальнем конце бальной залы около белой решетки, отделяющей гостей от работников кухни. Решетку оплетала настоящая виноградная лоза – в начале вечера Каролина исподтишка в этом убедилась.

– Я так и сделал, – мужчина запнулся, и в том, как он заколебался, прежде чем произнести следующие слова, было нечто ужасное. – Она сказала, что надлежит сразу же сообщить вам. Мол, вы сразу же захотите ответить. Наша комната для переписки, где вы сможете воспользоваться телеграфом, находится на первом этаже, сразу же за…

Тысяча грубых слов в адрес посыльного рвались с языка Каролины, но ни одно из них не сорвалось с губ. Она знала, что на её лице сразу же отразилось разочарование от того, что ей приходится покидать общество, хотя при взгляде на Лиланда она попыталась изобразить отважную улыбку.

– Уверена, что ничего серьёзного не произошло, – сумела произнести она.

– Надеюсь на это. – Глаза Лиланда так лучились добротой, что Каролина не могла на него смотреть. – Хотите, чтобы я пошёл вместе с вами? – предложил он.

Какими бы ни были новости, шестое чувство подсказывало ей, что Лиланду слышать их не нужно. Она покачала головой и повернулась к мужчине в галстуке-бабочке. Тот вывел её из бальной залы, где остались веселиться все, кого стоило видеть и знать. Ступив в вестибюль гостиницы, Каролина посмотрела на изысканный узор на ковре и ощутила, как сильно ей жмут новые туфельки на высоких каблуках с маленькими золотистыми хохолками на мысках.

Комната для переписки была уставлена мебелью из полированного дуба и техническими приспособлениями, инкрустированными золотом. Она была хорошо освещена, и Каролина вновь почувствовала себя неловко рядом с утонченным низкорослым мужчиной. Он вручил ей телеграмму, и на мгновение она отчаянно пожалела, что не может отдать её обратно и сделать так, чтобы написанное оказалось неправдой. Жалела, что не может отправиться назад в бальную залу и до упаду танцевать с Лиландом. Но ничто не могло изменить окончательность того, что она прочитала.


Телеграфная компания Вестерн Юнион

Кому: Каролина Брод

Куда: 25, «Ройял Поинсиана», Палм-Бич, Флорида

02:00, воскресенье, 18 февраля 1900 года

Кэри Льюис Лонгхорн скончался сегодня вечером после непродолжительной болезни. Его последним желанием стало ваше присутствие на похоронах. Вы должны спешно вернуться в Нью-Йорк. Я купил билеты для вас и вашей горничной на завтрашний поезд в 12:00. По приезде увольте горничную. Ваш, эсквайр Моррис Джеймс, управляющий наследством Лонгхорна.


Каролина закрыла глаза и сложила телеграмму. Холодный озноб прошёл по её коже. События этого дня, совершенные в своей яркости, теперь казались весьма далекими, и Каролина не смогла не осознать, какое ужасное происшествие случилось, пока она была поглощена собой и поездками по округе в безлошадных экипажах. Её захлестнули воспоминания о Лонгхорне в тот день на пристани и о том, как он умолял её остаться.

Но затем её грусть быстро сменилась иным чувством. Казалось невозможным, что Лонгхорн смог угаснуть так быстро, и на мгновение она разозлилась, что никто даже не предупредил её, что это возможно. Но винить было некого, и неважно как сильно того желало её сердце, Лиланд никак не мог её спасти. Она попыталась выглядеть такой же могущественной и горделивой, как прежде, и приказала посыльному принести в её номер чай, поскольку собираться в путь придется долго.

Глава 25

Мужчины постоянно ввязываются в различные неприятности за карточным столом, и в этом кроется истинная причина того, почему настоящие леди никогда не посещают подобных мест.

Миссис Л. А. М. Брекинридж. «Законы пребывания в великосветских кругах»


Звуки оркестровой музыки доносились и до небольшого казино, смежного с бальной залой, и хотя убранство помещения было выполнено в живых бело-зеленых тонах, сидящие за столами мужчины в темных костюмах придавали ему совершенно иной оттенок. Их всех объединяло, по крайней мере, одно – от танцев они все уже устали. Хотя для Генри, наклонившегося стряхнуть налипший на брюки песок, танцы были меньшим из зол, которых ему хотелось избежать.

– Братец!

Брови Генри поднялись, а следом встал и он сам. Грейсон Хейз сидел за карточным столом, и за последние два часа его галстук успел развязаться, а пиджак – исчезнуть. Днём Генри несколько часов ненавидел Грейсона, без конца флиртовавшего с Дианой – принадлежащей Генри Дианой! – которая порой отвечала на его знаки внимания. Но в своем теперешнем состоянии Грейсон нравился ему больше: подальше от женщин, с сердцем, бьющимся от азарта, а не от вожделения. Генри знаком попросил слугу принести ему выпивку и передвинул стул.

– Одолжишь двадцатку? – спросил Грейсон.

Генри не смог сдержать ехидной улыбки. Он выждал несколько секунд, прежде чем кивнуть сдающему.

– Запишите на мой номер, – сказал он, и из-под стола вынули новые фишки.

Под глазами Грейсона набрякли мешки, но сосредоточенно ссутуленные плечи выражали, что спать он отправится не скоро. Генри скрестил ноги и зажёг сигарету.

– Где Пенни? – задал неизбежный вопрос Грейсон.

– Не знаю.

Генри оставил её в бальной зале, погруженный в мысли о Диане в полупромокшем платье, с обнаженными в лунном свете ключицами и шелковыми рукавами, обхватывающими руки, которые совсем недавно так радостно обнимали его. Характерная поза Генри выражала элегантное безразличие, и, вне всякого сомнения, она не менялась, пока юноша задумчиво выдыхал дым. Но на самом деле он был полон огня.

– Сейчас она улыбается и объясняет всем твое отсутствие, но позже она до тебя доберется, – сказал Грейсон. – О, парень, давай пей. Не хотел бы я завтра оказаться на твоём месте.

Генри принесли выпивку, и он – зная, что Грейсон прав – сделал большой глоток.

– Да какая разница? – пробормотал он.

К его удивлению, Грейсон хмыкнул:

– А ведь она была такой милой девочкой.

– О, я лишь имел в виду…

– Не беспокойся, Шунмейкер. И не думай, что я не знаю, как она порой любит дергать за веревочки, словно чёртов кукловод. – Партия закончилась, но глаза Грейсона не утратили животного блеска. – Одолжишь мне ещё двадцатку?

Генри качнул сигаретой в сторону сдающего, подтверждая свое согласие, и допил скотч. Он пытался различить в черно-белой толпе мужчин слугу, чтобы заказать ещё один напиток. Но тот уже заметил его и направлялся к их столику. После того, как Генри отпил немного прохладного скотча, он расслабился достаточно, чтобы слегка прощупать почву.

– Похоже, ты без ума от Дианы Холланд.

Грейсон пристально изучал карты в своей руке и Генри пережил ужасный момент, когда его слова повисли в воздухе без надежды на отклик. Наконец шурин поднял глаза, и в них промелькнула искра.

– Она является воплощением женской красоты, – сказал он, беря сигарету из коробки, которую Генри оставил на краю стола, и на секунду прикусывая её широкими передними зубами. – Совершенная женщина.

Разум Генри на короткий миг затуманился, когда он представил неразбериху, которая неизбежно последует, если он врежет шурину в челюсть.

Но затем Грейсон продолжил:

– Хотя, наверное, мать слишком строго воспитывала её. Эту дверь не может открыть ни один мужчина. Она так молода, так наивна, но защищена даже больше, чем её сестра. Я смог добиться от неё только поцелуя в щёку.

Плечи Генри расслабились, и, празднуя радостную весть, он залпом выпил содержимое своего бокала и сделал круговое движение пальцем в направлении слуги, показывая, что хочет ещё выпивки для себя и своего друга. Он знал, что на этом разговор следует прекратить, но мысли о Диане снедали его и слова рвались с языка:

– Она мила… – продолжил он, словно говоря сам с собой.

– Ах! – Грейсон посмотрел в потолок и рассеянно улыбнулся. – Эта розовая кожа, эти восхитительные ресницы!

Генри закрыл глаза и представил себе ту обидчивую ранимость, с которой она смотрела на него там, на пляже. Он гордился тем, что она смогла полюбить его.

– И она превосходно двигается.

– Я тебе говорю, Шунмейкер, она даже не знает, чем обладает. Вот в чем дело. Она словно дикое животное, которое и не подозревает о ценности своей шкурки. – Грейсон прервался, чтобы повысить ставку, и философским тоном продолжил: – Кто бы ни заполучил её, он точно будет счастливчиком.

Прибыли ещё напитки, и цвета в комнате одновременно стали более яркими и менее различимыми для Генри. Грейсон вновь погрузился в карты и попросил взаймы ещё денег, но его последние слова о Диане проникли в разум Генри и укоренились там. Он зажег новую сигарету и задумался о словах Грейсона, о данном Диане обещании и его выполнении.


***


Расположение мебели в лучшем номере отеля «Ройял Поинсиана» никогда и никому ранее не казалось столь предательским. Все предметы обстановки представляли собой расплывчатые приземистые очертания, хотя на паркетном полу была различима лунная дорожка. Генри проследил по ней взглядом до французских дверей, ведущих на террасу. Серебристый след заканчивался на гофрированной юбке из белого шифона в черный горох, узкой в талии, а затем дивно поднимающейся к груди и плечам, где ткань была присборена черными лентами. На Пенелопе все ещё были длинные черные перчатки, немного спущенные с локтей, и она всем весом стройного тела оперлась на роскошную резную балюстраду.

Небо постепенно становилось из пурпурного темно-синим, и за Пенелопой едва виднелись верхушки пальм, похожие на растрепанные волосы великанов. Луна в небе над головой скрывалась за облаками, но свет всё равно мерцал на браслетах и волосах Пенелопы. Генри ненавидел её в этот миг не только за то, что она ему сделала, не только за лицемерие, тщеславие и глупую жадность, воплощением которых она являлась, а за то, что он вернулся к ней даже сейчас, когда всем сердцем хотел находиться в другом месте. Он смотрел на её спину, поскольку жена не собиралась поворачиваться к нему лицом, и придумывал, как можно объявить ей о своем уходе. Но язык был ему неподвластен так же, как увязший в грязи экипаж.

Пенелопа стояла на террасе без движения, только лишь наклонила голову вправо, положив на плечо – Генри показалось, что ни один из доселе виденных им жестов не выражал такого злобного хладнокровия. Он раз или два открыл рот, но гнев поднимался в нём и рвался наружу впереди слов.

Ноги несли юношу через всю комнату, чистый разум плелся позади тяжелой пьяной поступи. Он знает, как легко это можно устроить. Без единого слова он обойдёт все длительные судебные проволочки и все язвительные замечания знакомых. Его жена беспечно оперлась на перила в пяти этажах от гравийной дорожки, и если она наклонится слишком сильно – пытаясь разглядеть украшенную драгоценностями прическу леди Дэгмолл-Листер, например, или попугайчика, порхающего с ветки на ветку – то может оступиться, потерять равновесие и рухнуть вниз. Её шея безболезненно переломится, и она не сможет помешать мужу стать счастливым с по-настоящему любимой им девушкой. Той, которая сейчас находится где-то здесь, в бесконечной анфиладе комнат, и верит его обещанию…

Генри быстрым шагом пересек комнату, на ходу снимая пиджак и роняя его на паркет, но что-то остановило его на пороге террасы. Теплый уличный воздух встретил его словно плотный влажный занавес, и Пенелопа повернулась, чтобы взглянуть на него. Её нижняя губа тряслась, а уголки глаз были печально опущены вниз. Она смотрела на него, а он на неё, и Генри понял, что опасность миновала. Пенелопа заметила в его глазах чудовищный замысел, и Генри понял весь ужас своей задумки, увидев его отражение в её зрачках.

Генри схватился за наличник, нетвердо стоя на ногах и немного задыхаясь, потрясенный осознанием того, что почти решился на ужасный поступок. Роскошная ткань платья Пенелопы сбилась в складки на её стройном теле, и даже в темноте она выглядела женщиной, которая повидала слишком многое. Время шло, а затем она сказала:

– Я не виню тебя за желание меня убить.

Её голова качнулась на тонкой шее, как переспелый фрукт. Несколько коротких темных волосков на затылке выбились из прически и упали на застежку колье из бриллиантов и ониксов, которое она купила себе сама в качестве свадебного подарка. Внизу подвыпившая женщина в вечернем наряде и шляпке с фестонами семенила по дорожке из «Коконат-Гроув», смеясь чуть громче, чем положено над сладкой ложью поклонников, осмелевших при лунном свете. Плечи Пенелопы поникли, и она умоляющим взглядом посмотрела на Генри, словно ожидала, что он всё же решится и доведет свой замысел до конца.

– Пенелопа, – его голос сорвался. – Я бы никогда…

– О, Генри, – вздохнула она. – Никто бы не стал тебя винить.

Несколько минут назад он бы с этим согласился, но теперь уже взобрался на вершину горы и начинал спуск в неведомую долину.

– Это бы… Прости меня.

Но она, казалось, не слышала. Пенелопа положила руку на балюстраду и оперлась на неё, словно пытаясь лучше расслышать играющую в отдалении музыку. Её положение выглядело шатким, и Генри на короткий миг испугался, что она спрыгнет с террасы сама. Он решил, что стоит достаточно близко, чтобы в случае чего остановить её, но затем нетвердой походкой сделал шаг к ней и почувствовал, как колеблется под ногами пол. В конце концов ничего страшного не случилось. Она встала и посмотрела на Генри теми же постаревшими глазами, а затем испустила прерывистый вздох и попыталась храбро улыбнуться, не преуспев в этом ни в первый раз, ни во второй.

– Хорошо, – тихо произнесла она, со скорбным изяществом заходя в номер, оставив Генри на террасе одного. Он закрыл глаза и позволил облегчению от того, что не поддался минутному желанию совершить страшный поступок, наполнить свой разум. Кровь всё ещё бурлила, но внезапно Генри понял, что сейчас сильно пьян, и к утру это уже расплывчатое воспоминание окончательно забудется.

Он последовал за Пенелопой, хотя его шаг на этот раз был медленным и менее уверенным, а в голове вертелись все возможные объяснения случившемуся. Пенелопа, трогательно выгнувшись, сидела на краю кровати спиной к нему. Генри подошел ближе и сел рядом с ней, и когда она не подала виду, что заметила его присутствие, неуклюже положил руку ей на спину. В этот миг он понял, что она плачет, потому что её тело слегка вздрагивало от беззвучных рыданий. Генри понял, что сейчас больше всего хочет взглянуть ей в лицо.

– Не плачь, – произнес он.

Чужие слезы с детства лишали его присутствия духа, и сколько он себя помнил, всегда мог наобещать с три короба, лишь бы плачущий человек перестал рыдать. Но Пенелопа повернулась к нему лицом, и он увидел, что влага уже покрывает её нижние ресницы.

Отчего-то ему было невыносимо видеть Пенелопу такой подавленной, и, чтобы заставить её перестать казнить себя, он прижался губами, сильно пахнущими алкоголем, к её рту. Долгое время оба не шевелились, а затем Пенелопа очень нежно прикусила его нижнюю губу. Генри почувствовал головокружение, и его захлестнула буря чувств. Он прижал жену к себе, как тем летом, которое они провели вместе. Его руки гладили лицо, плечи и спину Пенелопы, и он принялся расстегивать её корсет.

Хотя на протяжении многих лет он наблюдал, как снимают корсеты, сам Генри не пытался проделать это ни разу. Крючки и ленты представляли собой сложную задачу, но, несмотря на опьянение (или из-за него) он медленно и осторожно продолжил расстегивать их. Когда ткань наконец сползла до талии Пенелопы, жена улыбнулась ему таинственной улыбкой. Была ли это стыдливость или благодарность, или доселе не замеченная им черта её характера? Комната была полна звезд, и Генри на секунду задумался, а не подняла ли она якорь от гостиницы и не взлетела ли в небо. Но затем он приказал себе снова улыбнуться Пенелопе, что он слегка неуклюже и сделал, попутно убирая с лица прядь волос, и наклонился вперед, толкая жену на постель.

Глава 26

Многим нашим гостям нравится танцевать допоздна, и ради вашего удобства наш башмачник теперь будет работать всю ночь. Он находится в фойе, сразу за газетным киоском, и уважаемые леди могут оставить у него туфельки перед тем, как отправиться спать.

Администрация отеля «Ройял Поинсиана», Палм-Бич


Волны все ещё бились о берег, и на другой стороне озера Уорт в западном Палм-Бич городок, построенный Генри Флэглером для прислуги, погрузился во мрак. Но свет ещё лучился из бального зала гостиницы «Ройял Поинсиана», освещая подстриженный газон. Гости отеля наслаждались поздним ужином, покатывались со смеху или танцевали с партнерами, которых в обычной жизни не удостоили бы и взглядом, прижимаясь к ним намного ближе, чем могли и помыслить в Нью-Йорке, Филадельфии или Вашингтоне.

Темп музыки ускорился, и некоторые мужья улизнули поиграть в карты в расположенное по соседству казино. Их жены принялись танцевать с официантами, заказав ещё вина. На горизонте забрезжили первые робкие отблески рассвета, когда Диана Холланд огляделась вокруг, окончательно удостоверившись, что похитителя её сердца нигде не видно.

– Миссис Шунмейкер уже ушла? – спросила она у симпатичного пухлогубого официанта, с которым протанцевала несколько последних танцев.

Она пребывала в слишком хорошем настроении и хотела танцевать, поскольку увидела, что перед нею и Генри простирается целая жизнь, столь прекрасная, волнительная и впечатляющая.

– Это имеет значение?

Официант схватил её руку и закружил Диану, повернув к себе лицом.

Она сухо рассмеялась и позволила улыбке угаснуть. Но, наверное, столь разительное изменение в её отношении к нему было едва заметно, поскольку юноша приподнял бровь и продолжил сверлить Диану взглядом, словно какую-то богиню, спустившуюся с небес на облаке, чтобы ублажить лично его.

– Думаю, она ушла некоторое время назад, одна, с кислой миной на лице, – сказал парень прерывающимся голосом.

Затем он бесстыдно подмигнул.

Диана сразу же поняла его намерение и отодвинулась, увернувшись от приближающегося поцелуя. Она театрально зевнула и отпустила его руку.

– Я так устала, – солгала она.

Многие разбредались с освещенного паркета по укромным уголкам, и только несколько постояльцев с безумными глазами все ещё выставляли свои конечности на всеобщее обозрение. Внутренний голос предупредил её, что находиться в обществе в такое позднее время без сопровождающих немного неприлично, и хотя Диана гордилась своим порой мятежным нравом, она задумалась, не является ли сейчас лучшей стратегией осторожность. Но на юной прелестнице было новое платье, её кожа была свежа, а сердце – переполнено чувствами, и даже в столь поздний час спать ей не хотелось.

– Не уходите.

Ощущая на себе его пристальный взгляд, Диана не могла не признать, что ей было весело, и она благодарна этому юноше за несколько часов совместного празднования её победы. Но её улыбки предназначались другому человеку, и поэтому Диана лишь косо посмотрела на юношу и ускользнула.

Она представила себе, что он несколько минут просто стоял там, пытаясь сообразить, что сделал не так. Конечно, он никак не мог исправить эту ошибку, поскольку она заключалась всего лишь в том, что он не Генри. Диана чувствовала небывалый прилив сил, подумав о том, сколько она протанцевала и как много всего успела увидеть. Когда наступит утро, она отправит телеграмму Барнарду с новостями о леди Дэгмолл-Листер, которая провела вечер с неизвестным мужчиной вполовину моложе себя. И о том, что незнакомец знал все танцевальные па, и о том, что Генри Шунмейкер после ужина спешно покинул свою жену. А он это сделал, подумала про себя Диана, шагая по широким ступеням безлюдного в этот час крыльца отеля и ступая на широкий газон, покрытый утренней росой. Она бросила вторую пару туфель в бальном зале и теперь чувствовала подошвами ног мокрую траву. Где-то в этом огромном здании Генри, наверное, размышляет, как покончить со своим браком, и, возможно, уже снял себе отдельный номер, и, может быть, в ближайшие часы счастливый случай приведет её к нему…

Тем временем небо становилось все светлее, и уже скоро Диане придется мыться и переодеваться для нового дня с тщательно намеченным досугом. Воздух был душным и неподвижным даже в этот час, а его запах не походил ни на одно из мест, где Диане прежде доводилось бывать. С каждым шагом она все больше чувствовала, что теперь вся её жизнь изменится. Все детали пейзажа казались сюрреалистическими и новыми для неё, словно она перешла на новую ступень бытия. Довольно долго она бродила под пальмами в одиночестве и повернула назад только тогда, когда на горизонте показалось солнце, озарив золотым светом водную гладь.

К этому часу новая смена работников отеля выходила из общежитий, отгороженных от основного здания баньяновой рощей. Слуги были одеты в накрахмаленные белые рубашки и черные брюки и юбки, и почтительно отворачивались от Дианы, хотя ей хотелось улыбнуться им.

Что-то неправильное было в том, что так много чернокожих людей прислуживает столь малому количеству белых, и хотя она знала, что рабство отменено, текущее положение вещей казалось ничем не лучше. А это ведь большой отель. Она слышала, что в некоторых других местах гости передвигались в маленьких повозках, приводимых в движение слугой, а пассажиры сидели впереди, сполна наслаждаясь видом. Мысль об этом возмутила её.

Диана так глубоко погрузилась в раздумья, что не обратила внимания куда идёт, и снова очутилась у большого лимонно-желтого здания с небольшими башенками, вычурной отделкой, распахнутыми настежь ставнями и широкими террасами. Это было красивое строение, не преминула отметить Диана. Затем она повернула подбородок и присмотрелась. Высоко над её головой на террасу вышел обнаженный выше пояса мужчина и обозрел окрестности. Диана дважды моргнула – его грудь казалась золотой, а волосы темными как черный бархат, но он стоял на пятом этаже, и поэтому ей потребовалось несколько секунд, чтобы узнать в нём Генри.

«Моего Генри», – подумала она и шагнула вперед, сминая траву. В его взгляде было нечто мечтательное и далекое от реальности, и Диана не могла удержаться, чтобы не счесть, что он думает о ней. Она почувствовала, как легкие рвутся от переизбытка воздуха, и подняла руку, чтобы помахать ему, на секунду забыв обо всех спешащих на работу уборщиках, коридорных, поварах и носильщиках. Но затем её рука опустилась, и все надежды испарились. Потому что рядом с Генри возникла Пенелопа. Диана закрыла глаза и приказала себе не плакать. Когда она вновь разомкнула веки, Пенелопа никуда не делась. Она зашла за спину Генри и жестом близкого человека обняла его за плечи. На ней был халат, а шелковистые каштановые волосы свободно падали на плечи. Прошло много лет с тех пор, как Диана в последний раз видела Пенелопу без затейливой прически, и её распущенные волосы в этом месте и в это время выглядели одновременно красиво и ужасно. Двое на террасе были намного более искушенными и знающими, чем она когда-либо будет, но она выросла достаточно, чтобы понять одно: несмотря на все возражения Генри, они с Пенелопой были весьма близкими друг другу людьми. На просторах земли отеля «Ройял Поинсиана» все было спокойно, но сердце Дианы Холланд окончательно разбилось на мелкие осколки.

Не стоит плакать из-за такой большой и длительной глупости. Диана с самого начала знала, что представляет собой Генри, и только чудом поверила его словам о браке без любви между ним и Пенелопой и о том, что чем-то отличается от других его любовниц. Конечно, он всего лишь рассказывал ей сказки на пляже, конечно, она была нужна ему только как любовница. Хотя если бы она повела себя как хорошая девочка и отправилась в постель, она бы ни о чем не догадалась. А теперь Диана поняла, что была первостатейной дурой.

Диана по-дурацки наступила на подол длинной юбки – без сомнения, гостиничные работники во все глаза смотрели на юную леди, несущуюся на рассвете по газону в вечернем туалете в надежде найти укромное местечко, где можно было бы спрятаться до того, как она окончательно сломается.

Глава 27

Брак – это загадка, и мудро не торопиться ее разгадывать.

Мейв де Жун «Любовь и другие безумства великих семей старого Нью-Йорка»


Неяркий свет раннего утра проникал сквозь французские окна номера, известного каждому постояльцу и коридорному как лучший в отеле «Ройял Поинсиана». Пенелопа откинулась на небольшую горку подушек цвета шампанского, чувствуя себя обновленной. Она вытянула руки над головой и скрестила стройные лодыжки. Кто знал, что путь к сердцу Генри лежит через инстинкт убийцы? Теперь она знала об этом, и намеревалась играть на струнках его чувства вины как можно дольше. Он не напугал её, по крайней мере, не надолго, и после этой сцены она осознала, что теперь он в её руках. Её больше не интересовало, видят ли их вместе другие гости. Пускай Холланды, мисс Брод и другие богатые постояльцы отеля обсуждают подозрительное отсутствие четы Шунмейкеров -

это лишь сильнее удовлетворит Пенелопу.

– Генри? – позвала она.

Ответа не последовало, только лёгкий ветерок прижал ирландский кружевной тюль к стеклу открытой двери. Пенелопа встала, завернулась в халат и вытащила из волос оставшиеся после прошедшей ночи шпильки, бросив их на прикроватный столик из полированного орехового дерева. Она счастливо вздохнула и прошагала через всю просторную комнату. Её движения были легки и наполнены новообретенной уверенностью, потому что всего лишь за один вечер оправдались месяцы коварных замыслов, попыток найти подход и невзаимной привязанности. Теперь они по-настоящему стали мужем и женой.

– Генри! – снова окликнула она, ступая на террасу. Он стоял к ней спиной, и на мгновение она задержала взгляд на его фигуре. Широкие плечи красиво выделялись на фоне живописных пальм, бережно подстриженных газонов, сверкающей в лучах рассветного солнца океанской глади. Она подумала, что еще рано, что от этого чудесного дня осталось ещё так много времени. Затем она шагнула вперед и положила сначала одну руку, а затем вторую на плечи Генри. – Чем сегодня займемся?

Ничего необычного в его дальнейших действиях не было. Он взял её запястья в ладонь, сначала одно, затем второе, и убрал её руки со своего тела – но сделал это очень мягко и нежно. В следующую секунду он повернулся, и по выражению его лица Пенелопа поняла, что мысленно он находится в пяти сотнях миль отсюда.

– Мы совершили ошибку, – произнес он и отпустил её руки.

Пенелопа попыталась вновь изобразить уязвимость, которая так помогла ей прошлой ночью. Приятное ощущение, которое она испытывала всего несколько секунд назад, начало исчезать, но не настолько быстро, чтобы Пенелопа могла казаться несчастной и потрясенной.

– Ты имеешь в виду…

– Всё.

Он сжал тонкие губы, словно преграждая путь возможному сочувствию, существующему в его душе.

– Но, Генри…

– Прошлая ночь, свадьба.


– …просто подумай, как хорошо нам было вместе прошлой ночью. Просто останься со мной, и нам будет ещё лучше!

Генри печально покачал головой.

– Тебе прекрасно известно, почему я на тебе женился. Автором этого замысла была ты. И силой воплотила его в жизнь тоже ты. Не стоит удивляться тому, что я не хочу иметь с тобой ничего общего. – Он отвел глаза, и Пенелопа поняла, что ему, по крайней мере, трудно дались эти слова. – Мне нужно подумать. – Он закатил глаза, глядя в розоватое небо. – Мне очень жаль, но сейчас остаться с тобой я не могу.

Когда он развернулся и вошёл обратно в комнату, Пенелопа почувствовала растущий гнев и ярость, подобную волне, которая способна утопить их обоих. Генри замер и оглянулся. Он коротко смерил её взглядом черных глаз и огорчённо произнес:

– Мне очень жаль.

Отчего-то его бережная сдержанная доброта ранила сильнее, чем пощёчина. Рука Пенелопы трогательно взметнулась к груди, но он уже отвернулся и быстрым шагом прошёл по испанскому паркету. Секундой позже она последовала за ним с уязвленной гордостью, но всё ещё относительно хладнокровным умом. Если она сможет выторговать немного времени и сведений, то худшее может и не произойти.

– Что ты намерен делать?

– Пойду в номер Тедди и оденусь там. Затем мы отправимся на рыбалку, чем изначально и предполагали заняться в этой поездке. – Генри собирал раскиданные прошлой ночью вещи. Он просунул руки в рукава мятой рубашки и надел ботинки. Пенелопа видела, что он избегал её взгляда, и задумалась, что он боится увидеть. – А потом, когда мы вернемся в Нью-Йорк, я найду способ расстаться. Пока что я не уверен, как получится это сделать, но дальше участвовать в этой абсурдной пародии на брак я не могу.

– А как же твоя малышка Ди?

Пенелопа двинулась к нему, её голос был ужасающе высоким. Она знала, что почти визжит, но ничего не могла с этим поделать, когда то, к чему она стремилась всю жизнь, ускользало сквозь пальцы.

– А что с ней?

Теперь он посмотрел ей в глаза, и она увидела, что в его глазах плескались усталость, грусть и некая новая зрелость, от которой его взгляд казался более пронзительным.

– Если ты её так сильно любишь, то мне интересно, почему тебя не беспокоит, что произойдет, когда все узнают, как она распутничала с тобой? – Пенелопа выплевывала слова, и её губы некрасиво дергались при каждой произнесенной фразе. – Я с удовольствием расскажу им об этом, Генри.

Черный пиджак выпал из рук Генри, но он не отвёл глаз.

– Сомневаюсь, – вымолвил он. Сначала его голос звучал неуверенно, но, когда Генри продолжил фразу, окреп, и в нём зазвенела ярость. – Сомневаюсь, что к унижению, что тебя вышвырнули из особняка Шунмейкеров, ты хочешь добавить то, что твой муж никогда не любил тебя, и ещё до свадьбы в его мыслях царила другая?

Генри прервался и поднес ко рту сжатый кулак, чтобы стереть слегка выступившую во время этой отповеди слюну. Глаза Пенелопы стали еще холоднее и синее, чем когда-либо. Генри был прав. Она вздрогнула, зная, что он это заметил.

– Ты не захочешь проверять, на что я способна, Генри.

Ответа не было, и Пенелопа на секунду испугалась, что эта сцена будет продолжаться вечно. Но она наконец завершилась, когда Генри нагнулся и поднял пиджак, на этот раз успешно. Он в последний раз окинул жену суровым взглядом, развернулся и пошёл прочь.

Пенелопа нерешительно шагнула вперед, но Генри уже устремился к двери.

А потом он ушёл, оставив её одну в роскошном халате, с неубранными волосами и разрушенными мечтами о счастливой семейной жизни. Пенелопе хотелось что-нибудь разбить, но её сдержало понимание, что ни один из предметов в этой большой богато обставленной комнате ей не принадлежит.

Прежде чем злость одолела её, Пенелопа напомнила себе, что была рождена для победы, а победить с помощью истерик и вспышек гнева не получится, по крайней мере, вне стен собственного дома, и они приведут лишь к дурным ложным слухам. Но как же ей хотелось крушить всё вокруг, когда в её жизни было разрушено столь многое.

Глава 28

А как поживает та самая знаменитая дружба мисс Элизабет Холланд и миссис Пенелопы Шунмейкер? Обе дамы отдыхают в Палм-Бич, но, конечно же, никто из нас не видит, чем они там занимаются…

«Городская болтовня», воскресенье, 18 февраля 1900


Девушка в зеркале выглядела бледной и опухшей, но Элизабет попыталась несколько раз глубоко вдохнуть и заново обрести те приятные чувства, которые обуревали её вчера. Ей бы хотелось найти Тедди и отправиться на завтрак с ним, но, после того, как прошлой ночью он чуть было не сделал ей предложение, Элизабет знала, что лучше сейчас держаться от него подальше. Теплый воздух по-прежнему шёл ей на пользу, как и смена обстановки. Но внутри неё бушевал поток, а по горлу стекала струйка желчи, и хотя она намеревалась держать себя в руках после того, как выйдет из уборной своего гостиничного номера, внутренний голос подсказывал ей, что она заслуживала этих ужасных ощущений. Тем более она снова была на грани извержения содержимого желудка наружу.

Элизабет в нерешительности переминалась с ноги на ногу в облицованной белой плиткой уборной, затем откинула назад несколько выбившихся из прически светлых прядей и закрыла глаза. Когда она снова их открыла, в зеркале отражалось то же самое грустное лицо в форме сердечка, а за дверью маячил целый день наслаждения солнцем, для которого у неё почти не было сил. Она вышла из уборной в номер и сразу же поняла, что в комнате находится нечто враждебное.

Пенелопа подняла глаза от темного дерева и белого мягкого сидения резного канапе и неприязненно посмотрела на Элизабет. Секунду спустя её алые губки растянулись в улыбке. Она выглядела слишком большой для этого номера, который сняли и оплатили сёстрам Холланд Шунмейкеры, и который был гораздо меньше собственного номера Генри и Пенелопы. Это было очевидно из долгих восторженных рассказов Пенелопы о комнатах, занимаемых ею и Генри. Теперь её место там, подумала Элизабет, а не в узких клетушках на втором этаже, в которых спали сёстры Холланд.

– Доброе утро, дорогая Лиз, – бодро поздоровалась Пенелопа.

Взгляд Элизабет упал на Диану, которая вернулась с бала, когда сестра уже спала, и которая сейчас сладко посапывала под ворохом белых простыней на одной из двух узких кроватей с обитыми жёлтым шелком подголовниками. Всю ночь она беспокойно ворочалась, но ни разу не проснулась. Москитная сетка была опущена лишь частично, а платье лавандового цвета, час назад валявшееся на полу, теперь висело в шкафу. Элизабет убрала его туда после того, как её стошнило впервые за это утро, а затем тщательно заправила собственную постель.

– Доброе утро. – Она закрыла глаза, пытаясь справиться с накрывающей её волной тошноты. – Как спалось?

– О, довольно хорошо. Чем будешь сегодня заниматься? Поедешь со мной кататься на лошадях? – После этого непрекращающегося потока фраз Пенелопа закатила глаза и вздохнула так, что при желании могла бы прорубить этим вздохом металл. – Мне уже наскучило это место, – с ненавистью призналась она.

– Уже наскучило? – Элизабет тянула время, повторяя слова Пенелопы, в надежде, что это отвлечет подругу на необходимое для придумывания внятного и вежливого отказа время.

– Здесь все такие глупые, и совершенно нечем заняться. Чувствую себя зверюшкой в зоопарке, с кормлением по расписанию и непрерывным унижением от постоянного пребывания на виду. Они смотрят на меня – на нас – всё время. Нам совсем не следовало покидать Нью-Йорк. Но раз уж мы здесь, можем немного покататься.

– Я даже не знаю…

– О, да ладно тебе, Лиз. Ты же моя старая подруга. – Пенелопа наклонилась вперед, погружая локти в ткань своей объемной бордовой юбки. – Моя лучшая подруга. Прошу, развлеки меня.

Элизабет оценивающим взглядом посмотрела на Пенелопу, которая была аккуратно одета в рубашку, сшитую из шелка цвета смятых лепестков роз, с рукавами из белого шифона. На поясе рубашку перехватывал черный кушак, подчеркивающий тонкую талию Пенелопы. Блестящие темные волосы были короной уложены надо лбом. «Какие неприятности скрывают эти безупречные декорации?» – подумала Элизабет, прежде чем кивнуть в знак согласия. Она была слишком слаба, чтобы спорить с хозяйкой этого праздника жизни.

– О, отлично! – воскликнула Пенелопа, вставая и хлопая в ладоши. – Но ты же не пойдешь в этом, да?

– Нет, я…

Элизабет пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Её хрупкое тело снова сотрясалось в конвульсиях. Она прижала руку к своему простому корсажу из белого полотна и закрыла глаза. Она собиралась сказать Пенелопе, что ей нужно отойти на несколько минут, но поняла, что не успеет. Она развернулась и поспешила в уборную на ватных ногах. Упав на колени, оперлась на стену, и её вывернуло наизнанку. В желудке почти ничего не осталось, и это немногое вышло наружу быстро.

– С тобой всё хорошо?

Элизабет повернулась, чтобы посмотреть на стоящую в дверях Пенелопу.

– О боже, – беспомощно добавила та.

Элизабет поднесла руку ко рту и попыталась выглядеть достойно.

– Да, я вернусь через минуту. Я просто… плохо перенесла путь, вот в чем дело. Тряска и всё такое прочее, и теперь…

Она умолкла, не поднимаясь с пола. Если бы она не боялась не удержаться на ногах, то встала бы быстро со значимостью и гордостью. Давняя подруга протянула ей руку, чтобы помочь подняться. Жест был несвойственен Пенелопе, но Элизабет ничего не оставалось, кроме как принять помощь.

Когда она снова оказалась на ногах, Пенелопа отступила и скрестила руки на груди. Она изучала Элизабет без враждебности или холодности, но с заметным отсутствием участия.

– Не думаю, что дело в тряске, – наконец молвила она.

– Что ты имеешь в виду?

Элизабет – ну наконец-то, слава богу – смогла изобразить на лице улыбку. Она чувствовала себя более уверенно, и её губы разделились, приоткрыв для Пенелопы ряд жемчужных зубов. Девушки стояли близко друг к другу на маленьких шестиугольных досках паркета, и Элизабет знала, что миссис Шунмейкер жадно впитывает каждую деталь её облика.

– Ну, – беззаботно ответила Пенелопа, – ты можешь называть это как хочешь. Но если тебя интересует моё мнение, то я бы сказала, что ты в положении.

Лёгкий ветерок проник сквозь маленькое окошко, пощекотав затылок Элизабет. Страх принялся обвивать её, словно лоза, начинаясь от пальцев ног и взбираясь вверх по телу.

– Это невозможно, – хрипло прошептала она.

Одна из аккуратных бровей Пенелопы недоверчиво изогнулась. Она посмотрела в глаза Элизабет и пожала плечами, перед тем как развернуться и выйти из уборной.

– Наверное, прогулка верхом сейчас не лучшее времяпровождение. Давай вместо неё поиграем в крокет?

В комнате Диана зашевелилась под одеялами, и, откинув кудри с сонного лица, ошеломлённо уставилась на посетительницу. Элизабет же была поглощена мыслью о том, как показать Пенелопе нормальность всего происходящего и доказать, что та ошиблась в своих суждениях, и поэтому ободряюще улыбнулась младшей сестре.

– Мы с миссис Шунмейкер собираемся поиграть в крокет, – возвестила она, словно это было в порядке вещей.

Она взяла стакан воды со столика у двери и сделала большой глоток.

Дверь была уже открыта, и из вестибюля доносился шум спускающихся на завтрак людей.

– О, – сказала Диана, прежде чем вновь зарыться в одеяло. Если бы Элизабет не чувствовала себя так отвратительно, она бы заметила мертвенную бледность младшей сестры. – Пожалуйста, будь осторожна.

– Конечно.

Элизабет надменно улыбнулась, подумав про себя, что именно этим сейчас и занимается. Она чувствовала, как с каждой секундой к ней возвращается присутствие духа, придавая ей чуть больше воодушевления и пыла. Ей потребуется каждая унция этого ощущения, чтобы избавить Пенелопу от уверенности в том, в чем та уже казалось убежденной. Девушки вышли на поле для крокета такими же близкими подругами, как и прежде, и долго обсуждали мельчайшие подробности тем, занимавших их умы. Блондинка улыбалась, и брюнетка улыбалась ей в ответ. Они элегантно придерживали шляпки, когда поднимался ветер с моря, трепавший их юбки. Элизабет старалась играть хорошо, но не выигрывать, и, когда они закончили, с типичным для леди удовольствием настояла на реванше. Все это время она держала плечи расправленными, хотя пару раз и не смогла удержаться, чтобы не положить руку на живот и не задуматься, что она там носит.

Глава 29

В субботу после непродолжительной болезни скончался Кэри Льюис Лонгхорн. Последний отпрыск великого рода и имеющий значительный вес в обществе человек. Наследников он не имел, но оставил огромное состояние. Поминальная служба пройдет сегодня в его резиденции отеля «Новая Голландия». Вместо цветов можно осуществить пожертвования в Общество защиты девочек, осиротевших вследствие пожара.

Со страницы некрологов «Нью-Йорк Империал», среда, 21 февраля 1900 года.


Вид, открывавшийся из окон «Новой Голландии», был пустым и совершенно не утешающим. Каролина вспоминала долгие вечера, проведенные за разглядыванием широкой просеки в парке, полном деревьев, и фантазиями о том, что это вид на задний двор дома её покровителя и оттого почти её собственного. Закрывая глаза, она верила, что если упадёт назад, лес нежно подхватит её, словно пуховая перина. Правда же была столь же незатейлива, как и голые ветви деревьев внизу, проста, как ледяное серое небо. Ничего из этого ей не принадлежало, и обладал ли этим всем мистер Лонгхорн или нет, уже не имело значения. Он ушел из жизни и больше не мог ей помочь. Размышляя об этом, она отвернулась от окна.

– Мисс… Брод.

Второе слово было произнесено с изрядной долей скептицизма, как если бы анархист использовал фразу «коттедж в Ньюпорте» для описания шестидесятикомнатных больших особняков с видом на береговую линию Род-Айленда. Каролина яростно заморгала. У мистера Джеймса были густые, расширяющиеся книзу бакенбарды, широкие черные брови и телосложение груши. Говорил он так, что любой генерал мог лишиться мужества, а уж Каролина и подавно упала духом.

– Да?

– Несколько слов о драгоценностях.

За его широкими плечами она видела, как комнату покидают последние из пришедших выразить соболезнования. Роберт стоял – грустно, но одновременно и осторожно – у стола, уставленного холодными закусками и соленьями, который был накрыт несколько часов назад и до сих пор казался нетронутым. Скорбящих было мало: в большинстве своем пришли женщины, которые когда-то надеялись стать миссис Лонгхорн, и их приход лишь усилил страдания Каролины. Ведь старик так умолял её остаться с ним, а она отмахнулась от него и оставила умирать в одиночестве.

– Драгоценности, мисс Брод?

Каролина поморгала, чтобы согнать с глаз выступившие слезы, и попыталась выглядеть удрученно. Она и чувствовала себя именно так, но необходимо было всем своим видом выражать нестерпимую боль утраты.

– Какие драгоценности?

Мистер Джеймс помахал перед её носом пачкой чеков.

– Видимо, Лонгхорн за последние шесть месяцев своей жизни приобрел много драгоценностей. – Его зрачки угрожающе расширились. – И они входят в его наследство.

– Мистер Лонгхорн купил множество украшений за свою жизнь, – парировала Каролина. Она несколько запаниковала, но голос её оставался твердым. – Вы же не думаете, что все эти украшения он отдал мне? К тому же, драгоценности, купленные им для меня, были подарками.

– Они были даны вам на время, – уверенно ответил мистер Джеймс. Он помахал чеками. На другом конце комнаты голубой полуденный свет играл на выступах и краях антикварной мебели и золотых нитях обивки. – Они принадлежат нам.

– Интересно, как вы их получите, если он мне их подарил? – Каролина ничего не могла поделать с внезапно прорезавшейся в голосе дерзостью. Гнев вновь вернулся, как всегда, когда она знала, что сейчас у неё что-то несправедливо отберут, а она никак не сможет этому помешать. Подобное поведение не сослужило ей хорошей службы, пока она была ребенком и горничной, и не похоже, что возымеет действие сейчас, но она едва ли могла сдержать это непроизвольное восклицание. – Или вы собираетесь судиться с каждой женщиной, к которой Лонгхорн когда-либо проявлял отцовскую заботу?

– Я весьма сомневаюсь, что вы пожелаете предстать перед судом, дорогая. – Губы мистера Джеймса были полными и влажными, и хотя гнев бушевал в ней яростно как никогда, Каролина была вынуждена отвести глаза. – Мои люди уже в ваших комнатах, собирают ваши вещи. Они сложат необходимое вам в сумки, которые никому не понадобятся. А о драгоценностях мы позаботимся – ваша горничная рассказала, где они предположительно могут находиться.

Пышная черная юбка с рюшами ниже колен оставила инстинктивный ответ Каролины на это известие незамеченным: бывшая горничная дважды тихо топнула ногой по полированному паркету. Все гости разошлись, и люди из конторы мистера Джеймса уже заворачивали оставшееся в комнате убранство и вывозили его. Скоро все званые вечера, вся жизнь, которую мистер Лонгхорн провёл здесь, будет стерта с лица земли. Теперь Каролина ясно видела то, чего в душе опасалась во время путешествия на поезде: игра окончена. А еще она поняла, почему мистер Джеймс так настойчиво хотел проводить её на кладбище: чтобы его люди успели обшарить её вещи, пока она сквозь черную сетчатую вуаль смотрит, как гроб с телом её покровителя опускается в могилу.

– Не думаю, что ему бы это понравилось, – спокойно произнесла она.

Это было правдой, хотя Каролина знала, что для адвоката покойного джентльмена это пустой звук.

– Ну, если вы желаете, то можете прийти на оглашение завещания на следующей неделе. Возможно, мистер Лонгхорн вам что-то и отписал. Но если вам интересно моё мнение – а мне обычно довольно много платят за подобные советы – я бы сказал, что вам уже досталось с лихвой.

Каролина покинула «Новую Голландию», унося с собой намного меньше вещей, чем привезла, и отчаянно нуждалась в обществе. Ни Пенелопа, ни Лиланд сейчас не казались подходящей компанией, и не только потому, что всё ещё находились во Флориде. Первая обещала помогать ей, но всё равно не была такой подругой, которой можно показать свою слабость, а второму ни в коем случае нельзя знать, насколько она была зависима от Лонгхорна, и она этого не допустит. Конечно же, он знал, что пожилой джентльмен присматривал за ней, но Каролина объяснила, что её покойный отец и Лонгхорн были близкими друзьями, а она сама жила на деньги, унаследованные от отца.

Покидая отель и следя за тем, как два потрепанных черных чемодана загружают в наёмную двуколку, она не смогла не вспомнить единственного во всём Нью-Йорке человека, который знал, кто она на самом деле.

Она дала извозчику адрес в центре города и всю дорогу отказывалась смотреть в окно, пока они ехали по роскошным улицам в замшелый старый город. Снаружи тянулся унылый серый горизонт, мелькали печальные лица и кричащие рекламные объявления, пытающие убедить рядовых жителей Нью-Йорка, что их жизнь изменится, если они купят какое-то дешевое средство для волос или другую ерунду, которую Каролина теперь презирала.

Когда она позвонила в дверь дома на отдаленной улице, где до этого бывала лишь однажды, ей не открыли. Деньги быстро таяли, но она заплатила извозчику ещё немного и в ожидании села обратно в двуколку, прикрыв лицо черной шелковой вуалью на шляпке.

У неё отняли множество платьев и большую часть драгоценностей, но некоторые предметы настолько шли ей, что даже угрюмый мистер Джеймс не видел смысла отбирать их. «У меня всё ещё есть гордость и доброе имя», – сказала себе Каролина, наклоняясь вперед над жестким сидением. Удачно сложилось, что теперь имя было её собственностью. Но даже этот скромный дар, казалось, улетучивался с каждой минутой, пока она ждала и ждала в экипаже, стоящем на булыжной мостовой. Извозчик уже терял терпение, а Каролина гадала, вовремя ли явилась и не пора ли уезжать, когда в окне показалось лицо.

– Мисс Каролина Брод! – воскликнул он, словно поджидал её.

Она безнадежно повернула лицо к солнцу. Каролина не могла подождать, как истинная леди, пока извозчик спешится и откроет перед ней дверцу, и сама нажала на ручку затянутой в перчатку рукой и выскользнула на улицу.

– Тристан! – закричала она и кинулась ему на шею.

– Чем обязан такой честью? – поинтересовался он, вежливо отодвигая её, чтобы как следует рассмотреть.

– О, Тристан, случилось самое ужасное… – начала она.

Теперь с ней рядом был тот, кто всегда смотрел на неё с таким подобострастным участием и щедро сыпал советами, и Каролина поверила, что можно ослабить бдительность. Хотя мороз всё ещё пронизывал её – а шея Тристана была защищена толстым коричневым шарфом – Каролина начала согреваться. Она хотела рассказать ему о своей грусти, тревоге и унижении, которые ей пришлось сегодня пережить, и была благодарна ему даже за мелочи вроде той, что он знал её имя.

– Зайдете на чай? – перебил он, не утруждаясь выслушать до конца её излияния.

Каролина стыдливо потупила болотно-зеленые глаза.

– У меня несколько чемоданов… – произнесла она более неуверенным тоном.

В предыдущий раз, лишившись дома, она чувствовала себя глупой и неуклюжей. Её лишь немного удивило, что она оказалась способна преподносить свои расстроенные чувства как очарование, и представила себе, что сейчас выглядит такой же изысканной и хрупкой, как едва подхваченный легким ветерком бархатистый лепесток розы.

Фигура Тристана была стройной и крепкой, а двигался он уверенно и целеустремленно. Каролина не смогла удержаться, чтобы не насладиться зрелищем, как он указывает извозчику, куда отнести багаж и провожает их сквозь узкие деревянные двери в свои небольшие апартаменты. На этот раз обстановка казалось более опрятной и приветливой, а ощутив исходящее от отопительной батареи тепло, Каролина осознала, насколько же замерзла.

Тристан дал извозчику на чай и коварно улыбнулся Каролине, принимая её плащ. Она собиралась между делом упомянуть, что познакомилась с Лиландом Бушаром и влюбилась в него. Но не успела этого сделать до того, как он поставил воду на огонь и налил ей рюмку бренди, чтобы согреть её. А затем Каролине показалось, что говорить о Лиланде уже поздно, и после того, как Тристан повернулся и одобрительно оглядел её хорошо сидящее черное шёлковое платье, самым естественным действием оказалось наклониться вперед, запустить ладонь в его вьющиеся светлые волосы и припасть к губам поцелуем.

Глава 30

Моя Ди,

Я все время думаю о тебе и о том,

когда мы будем вместе.

Как же скоро это произойдет.

А пока что держи свои чувства при себе

и веди себя так, будто всё нормально.

С любовью,

Г.


Вода была спокойной, но Диана – отнюдь нет, и поэтому без оглядки бросилась в волны. Женщины в шляпах и чулках держались за канат, протянутый в море, и не обращали на неё внимания, продолжая взвизгивать, словно океан для них являлся вечным источником удивления. Для Дианы он не был диковиной – волны вздымались вверх и вниз и несли либо от берега, либо к нему. Это монотонное покачивание немного ее успокоило, хотя утешить ее неистощимую жажду не могла ни одна природная сила. Прошло три дня с того момента, как она увидела Генри с женой на балконе, и с тех пор Диана затаилась и выбросила в море все его записки. Потерять его в первый раз, отпустив в брачные узы, было мучительно, но во сто крат мучительнее оказалось обнаружить, на какую чудовищную ложь он способен. От этого Диана чуть не лишилась дара речи. В её душе пылала ярость, ведь Диана уже на собственном опыте знала, насколько ненадёжна любовь Генри, и всё равно вернулась к нему, чтобы вновь пострадать.

Она бесцельно плыла на спине, как поплавок, и крики с берега вскоре стали едва различимы. Пляжные кабинки для переодевания и зонтики остались вдалеке, а отель со своими столовыми приборами, коврами, играми на газоне и велосипедами – ещё дальше. Грейсон сидел в ожидании на песке рядом с шезлонгом Дианы, пребывая совершенно не в настроении веселиться. Он покорно ходил за ней хвостом, но прежняя бесшабашность покинула его, и казалось, что у него иссяк запас возможных тем для разговора.

Когда бы Диана ни повернулась к нему, её встречали только грустные тоскующие глаза. И в это же время Генри верил, что все идёт так, как он задумал, а Диана лишь подыгрывает ему. В воображении Диана разыгрывала целые пьесы, как бы она провела очную ставку с Генри, вылив ему на голову множество остроумных и разгромных обвинений. Но её внутренний голос задавался вопросом, а представится ли ей такая возможность. Возможно, Генри так и будет посылать ей записочки, даже не догадываясь, насколько она зла на него, и единственным отличием этих писем от предыдущих будет то, что им придется вернуться в Нью-Йорк, где Диана сожжёт их.

Теперь она уже всецело доверила себя океану, и в середине размышлений волна сперва приподняла её на гребне, а затем накрыла с головой. Диане пришлось упорно плыть, чтобы вынырнуть на поверхность, и когда у неё получилось, она потрясла головой, чтобы стряхнуть воду с глаз. Диана била ногами, стараясь держаться на плаву, и одновременно пыталась убрать волосы с лица. Затем она заморгала, чтобы вновь обрести зрение, и поняла, что Генри качается на волнах в метре от неё. Он внимательно смотрел на Диану, слегка приподняв острые плечи над поверхностью воды.

– Ты в порядке? – спросил он, подплывая ближе. Но в его беспокойстве было скрыто ликование, и Диана знала, что он рад тому, что застал её в таком положении. – М-м-м, милое местечко.

– Со мной всё хорошо.

Она посмотрела на Генри долгим неприязненным взглядом, и поплыла прочь.

– Диана, думаю, я кое-что понял…Что не так?

– Ты спрашиваешь, что со мной не так?

– Да… – Он начал грести в её сторону. – Ты кажешься…

На секунду Диану охватило ужасное всеобъемлющее чувство, которое было невозможно выразить словами, но тут её снова накрыло спасительной волной, избавившей от возможного молчания или вспышки гнева. Диана погрузилась в воду и задержала дыхание, а вынырнув, огляделась в поисках Генри. Она была готова выйти на берег, и сделает это после того, как разъяснит ему положение вещей.

Она развернулась, и, глядя против солнца на Генри, произнесла:

– Я видела тебя.

– Видела, как я плыву искать тебя? – спросил он.

Затем оглянулся через плечо, словно боялся, что это увидит кто-то ещё.

Диана работала руками и ногами, чтобы держаться на плаву, и прерывисто дышала.

– Я видела тебя и Пенелопу на террасе вашего номера, и теперь знаю, что все эти россказни о том, что между вами нет любви, и ты уйдешь от неё, были такими же лживыми, как и все остальные твои сладкоголосые песенки.

Прошло несколько секунд, прежде чем Генри понял смысл её слов, и выкрикнул:

– Нет! – Он подплыл ближе к Диане и попытался дотянуться до её рук, но она рванулась прочь. Кончики его пальцев лишь коснулись её кожи, и Диана почувствовала исходившее от Генри отчаяние. – Ты неправильно поняла! Я имею в виду, что это было не тем, чем могло показаться. Я ухожу от неё, я ей уже об этом сказал…

– Между нами больше ничего нет, Генри. – Эта фраза пришла Диане на ум через час после того, как она узнала о его предательстве, и она долго обдумывала слова и даже сотни раз проговаривала их шёпотом перед зеркалом. Она не знала, как вздрогнет, наконец озвучив эту мысль ему в лицо, и почувствовала облегчение, когда под ногами забурлил поток воды. – Всё кончено, – добавила она, словно ставя точку в их отношениях.

В следующую секунду их обоих накрыло волной, потянувшей Диану к берегу. С этой она не боролась, а позволила ей увлечь себя. Ощутив под ногами песок, Диана встала и, пошатываясь, начала выбираться из воды. Она держалась нетвердо, но продолжала отважно идти вперед, ни разу не оглянувшись.

Глава 31

Мой осведомитель из отеля «Ройял Поинсиана», где в настоящее время наслаждаются солнечной погодой многие яркие представители нью-йоркского бомонда, хранит молчание. В последнем сообщении речь шла лишь о том, что Диане Холланд уделяет много внимания брат новоиспеченной жены бывшего жениха сестры мисс Холланд, и юная леди, похоже, отвечает ему взаимностью…

Из колонки светских новостей в «Нью-Йорк Империал», среда, 21 февраля 1900 года.


Обычно в этот час женщины поднимались наверх, чтобы переодеться к ужину, а небо из скучно-голубого становилось будто расцвеченным фейерверками. По всей широкой веранде отеля отцы, мужья и братья попивали коктейли и отдыхали в больших креслах из ротанга в угасающем оранжево-пурпурном свете. Мужчины раскладывали на коленях газеты и принимали телеграммы с серебряных подносов, курили сигары и беседовали о проведенном дне: гольфе, охоте и вождении, и более тихими голосами обсуждали положение на рынках в городе. В дальнем конце веранды, опершись на белые деревянные перила так, чтобы держаться не на виду, Генри в одиночестве пытался быстрее напиться.

Ему больше не от чего было получать удовольствие. Шли дни во Флориде, каждый из которых был похож на предыдущий. На людях Генри вел себя с женой подчеркнуто вежливо, а наедине предпочитал не оставаться. Он наблюдал, как Диана смеется с Грейсоном Хейзом и после завтрака уходит с ним на пляж. Теперь Генри знал, что Диана больше не ждёт его, и ощущал на плечах весь накопившийся груз своих идиотских неверных ходов. Тем утром после ночи с Пенелопой, он уже знал, что свалял дурака, но до разговора, приключившегося несколько часов назад, надеялся, что Диана об этом никогда не узнает. Более того, он видел то затравленное выражение лица Пенелопы, когда сказал, что она блефует – его жена больше не могла уничтожить Диану, как угрожала сделать. На кону стояла её собственная репутация. Но использовать это драгоценное знание он теперь не мог. Сейчас оно бесполезно, как и любая бессмысленная сущность в этом бессмысленном мире.

Генри принимал как должное собственные вкус и безупречность, способность выбирать и унижать. К несчастью, он понял, что когда что-то было по-настоящему важно и действительно его заботило, он вел себя как безнадежный болван, набивающий себе шишки и разрушающий всё на своем пути. Этим утром, до того, как Диана сказала, что её отношение к нему изменилось, было не так больно видеть её в обществе Грейсона. Но Генри совершил ошибку, прочитав в газете из-за плеча одного из джентльменов светскую хронику, подтвердившую его самые худшие опасения.

– Генри!

Даже произнесенное вслух собственное имя раздражало его, хотя он, как положено, поднял затуманенные джулепом [7] глаза, и увидел приближающегося Тедди. Тот уже переоделся в костюм и, в отличие от Генри, ровно повязал галстук. На Генри была рубашка из изысканного итальянского полотна, но он забыл надеть запонки и оставил расстегнутыми две верхние пуговицы. Он сделал глоток напитка и немного скривился, хотя Тедди был единственным, чье присутствие он в эту минуту мог стерпеть.

– Генри, – снова сказал Тедди, поднимаясь по широким ступеням крыльца и подходя к колонне, за которой стоял Генри. – Где ты прятался?

Генри отвел взгляд от «Коконат Гроув», куда прогулочным шагом направлялись немногочисленные женщины, закончившие переодеваться к ужину, в обществе мужчин, которых считали влюбленными в них. Они лениво теребили оборки и зонтики, и Генри больше не мог на это смотреть.

– Я не прятался – меня просто уже тошнит от этих вечеринок.

– Прекрасно тебя понимаю, – ответил Тедди.

– Сомневаюсь, – мрачно возразил Генри.

Он вел себя нелепо и знал об этом, но Тедди уже долго мирился с глупым поведением Генри, которое было слишком старой привычкой, чтобы менять её в одночасье. Тедди к тому же всё равно не возражал.

Подошёл официант, и Тедди указал на стакан в руке Генри:

– Ещё два, пожалуйста.

– Можешь заказать четыре – этого парня только за смертью посылать, – буркнул Генри, хотя официант к тому времени уже ушёл.

Он вяло махнул рукой, словно тщетность всех этих мелочей имела слишком большое значение, чтобы чересчур из-за них беспокоиться.

– Я устал от светской жизни и думаю, что мои мотивы не слишком отличаются от твоих.

Генри искоса посмотрел на друга и впервые заметил морщинки над его бровями и сумел выговорить лишь:

– О?

Он был уверен, что мотивы Тедди даже наполовину не столь опустошительны, как его собственные.

– Да. – Голос Тедди звучал твердо. Он смотрел на море, и на мгновение в его серых глазах отразился оранжевый закат. От этого они потускнели, и он показался старше, чем на самом деле. – Думаю, что на какое-то время откажусь от всего этого.

Генри, который воспринимал свою жизнь как колодец, а себя – стоящим на его дне, рассердился, услышав эти слова.

– Откажешься? – иронично переспросил он.

Предположительно, Тедди, окончившему колледж и умудрившемуся остаться неженатым, сделать это довольно легко.

– С тобой и без меня всё будет хорошо, – с грустной улыбкой отозвался Тедди.

– Ты это серьезно?

– О, несомненно. – Появился официант с их напитками, и оба джентльмена повернулись к перилам крыльца и задумчиво посмотрели вдаль. Солнце всё ещё пылало, и его свет отражался от их лоснящихся волос. Генри сжал челюсти, ожидая ответа друга. – Я собираюсь на войну.

– На войну? – Генри понял, что настолько опешил, что даже не может сделать глоток.

– Да, иду добровольцем в армию. – Возможно, потому что Генри недоверчиво уставился на него, выпучив глаза, Тедди добавил: – В старших классах я проходил кадетскую подготовку.

Генри отвернулся. Они ходили в одну и ту же старшую школу, но он не припоминал, чтобы его друг занимался чем-то подобным.

– Но где…

– Надеюсь стать офицером и поучаствовать в боевых действиях на Филиппинах. Я уже написал знакомым отца в форт Гамильтон и рассчитываю, что меня зачислят в армию, как только я вернусь в Нью-Йорк. Не могу дождаться завтрашнего дня – собираюсь уехать сегодня после ужина.

Всё это было безнадежно далеко от Генри, и он не смог ничего поделать, кроме как потрясенно смотреть на друга. От одной лишь мысли о войне по его коже под рубашкой поползли мурашки. Генри подумал над несколькими возможными основательными ответами на слова Тедди вроде «Господи!» или «Браво». Но в конце концов сказал лишь:

– Но ты можешь погибнуть.

Тедди оперся локтями на перила и наклонился вперед.

– Безусловно, могу. – Он сжал стакан и слегка улыбнулся. – Но я не могу все время торчать здесь, одобрительно разглядывая одетых по последней моде дебютанток и выпивая с четырех дня до четырех утра. Нет, это бесполезное прожигание жизни. Я не хочу прятаться от опасности – мужчине подобное не пристало. По крайней мере, я так думаю. Смотреть в лицо неприятностям и продолжать двигаться вперед – вот что должен делать настоящий мужчина.

От внимания Генри не укрылось, что описанное Тедди прожигание жизни во многом соответствовало его собственному поведению. Но понял, что не обижается. На самом деле, услышанное его весьма потрясло, и поэтому он слушал дальнейшие слова Тедди вполуха.

– Я беседовал с прелестным созданием, с которым ты когда-то был помолвлен, Элизабет Холланд, и понял, что она заставляет меня хотеть искать глубину в окружающем мире. Она такая слабая и хрупкая, но всё равно смогла вернуться к жизни после мучительных событий и, похоже, больше не намерена терпеть легкомыслия. Да и как бы она могла, лучше нас зная, каково это – быть живым?

Тедди замолчал и прижал ладони к лицу. Генри мог бы задуматься, а не страдает ли его друг от невозможной любви так же, как он сам, если бы Тедди быстро не сменил тему.

– В любом случае, мы живем в молодой стране. И я хочу нести ответственность за неё, её интересы и положение в мире. Если не я, то кто, Генри? Я хороший командир и умею руководить людьми.

Оба джентльмена облокотились на перила и посмотрели вдаль. Стояла теплая погода, а пальмовые листья еле-еле качались то вниз, то вверх от лёгкого ветерка, словно вздыхая. Генри думал о младшей сестре Холланд, о том, как она умеет превращаться из порывистой девушки в мудрую женщину всего за несколько секунд и никогда не терять огонька в глазах, и о том, как он сам смотрел на жизнь, когда верил, что Диана принадлежит ему. Определенно, тогда жизнь не казалась пустой тратой времени.

Тедди опустил голову и немного изменившимся голосом продолжил:

– Возможно, когда я вернусь, я буду заслуживать той жизни, какую хочу.

Женщины в своих оборках шли назад в сторону отеля, возникая из-за пальмовых стволов, как белые рыбы в бурном потоке, и поднимались по ступенькам. На другом конце веранды звенели громкие приветствия, и стучали по дощатому полу высокие каблуки. Пришло время ужина, и теперь никто не мог спрятаться. Сначала Тедди, а за ним и Генри отпустили перила и допили свои коктейли. Генри хлопнул друга по плечу, когда они влились в толпу.

– Я буду скучать по тебе, – произнес Генри. – Постарайся, чтобы тебя не убили.

– Могу ответить тем же, – беспечно откликнулся Тедди. – По обоим пунктам.

Генри согласно фыркнул и про себя подумал, что ему беспокоиться не о чем. Он испортил отношения с Дианой, но начинал видеть луч надежды на то, что всё удастся исправить. Тедди был прав. Жизнь коротка, и нет смысла вновь и вновь заниматься ерундой, даже если остановиться так сложно. Когда они вернутся в Нью-Йорк, для Тедди всё станет другим, и для него тоже. Он будет осторожно пытаться вести себя правильно и не дать убить себя жене, или себе, или кому-либо ещё. В конце концов, у него есть ради кого жить, и к этому стоит стремиться.

Она поднималась по лестнице под руку с Грейсоном Хейзом. На ней было многослойное тюлевое платье цвета небеленого полотна и шляпа с широкими полями. Хотя Диана не смотрела в глаза Генри, у него подкашивались ноги от её красоты. Он больше не возражал, что она идет под руку с Грейсоном, и теперь Генри предстоит посмотреть в лицо всему, что он ей сделал. Жизнь казалась долгой, и если потребуется, он весь её остаток потратит на то, чтобы вернуть любимую. Время обещаний прошло – теперь Генри оставалось только действовать.

Глава 32

Всегда будьте начеку в поездах и на пароходах, ибо дорога много чего выявляет.

Мэйв де Жун. «Любовь и другие безумства великих семей старого Нью-Йорка»


Гости Шунмейкеров – точнее, те из них, что остались от изначального состава – возвращались в Нью-Йорк в том же роскошном частном вагоне, хотя на обратном пути все вели себя намного тише и спокойнее. Пенелопа с невозмутимым видом сидела, замерев в одной позе, несмотря на покачивания и рывки поезда. Сквозь окно проникали жизнерадостные солнечные лучи, но лицо Пенелопы оставалось неизменным, а глаза смотрели на коврик у ног или на мужа, сидевшего напротив. Тот был одет в кремовую рубашку, подаренную женой, и черные брюки. Скрестив ноги, он читал поэтический сборник, что было ему совершенно не свойственно, и ни единожды не поднял глаз от книги, чтобы встретиться с Пенелопой взглядом.

Когда ему нужно было заговорить с нею, он смотрел на её колени. Пенелопа всё ещё страдала от того жуткого лишающего дыхания чувства, которое давило на грудь с той минуты как муж отверг её в гостиничном номере, и теперь ей было сложно найти повод заняться хоть чем-нибудь. Хотя Генри после той сцены вел себя с ней вежливо, и Пенелопа даже начала сомневаться в его решении покинуть её, праздновать победу она пока не могла. Она даже одевалась этим утром без удовольствия, за что и поплатилась, сидя теперь здесь в лиловом полотняном платье, полностью соответствующем моде, но, как она знала, не подчеркивающем достоинства ее фигуры. Точнее, она не страдала, потому что чувствовала себя настолько опустошенной, что это даже не имело значения. Она неуклюже пошевелилась в волнах лиловой ткани и смогла посмотреть чуть дальше по коридору на сестёр Холланд, уютно сидящих на диване бок о бок.

Лицо Дианы, дремавшей на плече сестры, было мягким и розовым, как у ангелочка. Очень юного ангелочка, подумала Пенелопа. Весьма досаждающего. Элизабет, которая была видна не полностью, бодрствовала и смотрела в окно так, словно размышляла о конце человечества. Впервые Пенелопа задумалась, действительно ли Элизабет носит ребенка погибшего конюха. В гостинице она лишь предположила, что это возможно, потому что хотела сказать что-то такое же мерзкое, как её тогдашние чувства. Но сейчас лицо Элизабет выглядело столь непроницаемым, что Пенелопа подумала, что дело не в этом. Вторая сестра, однако, казалась совсем беззаботной. Её лицо во сне слегка повернулось на свет, и темные кудри рассыпались по розоватой коже. Насколько было известно Пенелопе, Грейсон преуспел лишь в том, что утомил Диану. Он снова исчез в вагоне-ресторане, где проводил большую часть времени. До этой минуты это казалось Пенелопе нормальным, пока она не вспомнила, как Грейсон пробурчал что-то о том, сколько денег, частично одолженных у Генри, он потратил во Флориде, и что эти суммы были лишь малой долей его долгов.

Диана теперь не выглядела ни уставшей, ни опустошенной от его знаков внимания. Конечно же, младшая Холланд вертихвостка, думала Пенелопа, хотя жаль, что – как указал Генри в их гостиничном номере – она больше не может предать этот факт огласке. Несмотря на опустошающую тоску, Пенелопа смогла вяло приподнять бровь, поскольку ей внезапно пришло в голову, что она всё же сможет использовать эти сведения. Весь мир вовсе не должен знать о распутности Дианы – есть только один человек, которому нужно открыть на неё глаза. Пенелопа склонила голову на остренькое плечо и позволила качке убаюкать себя.


***


Неужели в Нью-Йорке когда-нибудь было так холодно?

Пенелопа не была уверена, превратил ли короткий промежуток, проведенный на солнце, пробирающий до костей конец февраля в такую невыносимо темную и печальную пору, или так происходило всегда. Ей с лихвой хватило молчаливого безразличия Генри в поезде, и поэтому по приезде она притворилась, что родители сильно соскучились по ней, и одна отправилась к ним на ужин. Её мать, как обычно, пригласила несколько «забавных» людей и в течение вечера выставила их совершенно неинтересными, завалив уймой глупых вопросов. Пенелопа медленно и демонстративно закрыла большие накрашенные глаза и позволила себе ощутить весь объем трагедии, которую она пережила, надев столь многообещающее платье – из черного кружева на атласе цвета слоновой кости, выгодно подчеркивающего её тонкую талию – на прием, где его могло увидеть лишь сборище имбецилов. В центре длинного широкого стола в романском стиле горели свечи. Когда брат отодвинул свой стул и нашел предлог уйти, Пенелопа с улыбкой извинилась перед собравшимися за свой уход и последовала за ним в смежную с обеденным залом курительную комнату.

– Тебе следует знать, что ты подвел меня, – произнесла она, подходя к маленькому канапе со спинкой в форме сердца, стоявшему рядом с кожаным креслом с изогнутой спинкой, в котором сидел Грейсон. Его голень лежала на колене второй ноги, и он только что зажёг сигарету. Грейсон посмотрел на Пенелопу и снова отвернулся. Сестра заметила фиолетовые синяки у него под глазами и поняла, что он тоже измотан. В его позе прослеживалось и что-то другое, решила она, похожее на тревогу.

– Как так, Пенни? – спросил он, выдержав паузу.

– Конечно же, с Дианой Холланд. – Пенелопа протянула руку и взяла сигарету из серебряного портсигара, оставленного братом на подлокотнике кресла. Грейсон настороженно смотрел на сестру, подавшись вперед, чтобы дать ей прикурить. – Ты должен был развлечь нас всех игрой в кошки-мышки.

– Мне жаль, что тебе не хватило развлечений.

Пенелопа замолчала и изящно затянулась, когда Рэтмилл, дворецкий, вошёл в комнату и прошёл к камину, чтобы подкинуть дров. Он долил коньяка в бокал Грейсона, а как только вышел за дверь, младшая Хейз оживленно продолжила:

– Конечно, хватило! Только не думаю, что ты зашел достаточно далеко.

– С твоих уст срываются опасные слова, – пробормотал он. – Уверен, что не знаю, о чем ты говоришь.

От огня, горящего в камине, летели искры, освещая темную комнату с лепниной на стенах и слегка средневековой атмосферой. В помещении не было окон, так как оно располагалось в центре дома, и хоть раз Пенелопа была рада находиться так далеко от людских глаз. Она выдохнула и позволила своей длинной тонкой руке скользнуть по краю канапе, оставив небольшую подпалину на пурпурно-золотой обивке.

– Все равно, – продолжила она, когда стало очевидно, что Грейсон не собирается вдаваться в подробности. – Я хочу, чтобы ты ещё немного поохотился на мышку.

– О, Пенни, неужели тебе недостаточно?

Пенелопа терпеливо улыбнулась ему. Она загорелась мыслью, посетившей её в бегущем на север поезде, которая дала ей возможность на чем-то сосредоточить тщеславие и коварство, слегка ослабевшие после кошмарной поездки во Флориду. Это позволило ей почувствовать себя собой, и всё равно Грейсону следовало бы знать, что даже в моменты слабости она остается ненасытной особой, для которой слово «достаточно» не имеет смысла.

– Ты даже ещё ни разу не поцеловал её, – наконец сказала она.

– Я пытался, – горячо возразил он, зажигая новую сигарету от окурка старой.

– Возможно, ты просто перестал понимать слабый пол, – задумчиво произнесла Пенелопа, бесцветно улыбаясь.

Огонёк сверкнул в больших голубых глазах Грейсона, и он выбросил окурок в камин.

– Сомневаюсь.

Пенелопа, крепко сжав пухлые губы, подавила смешок, вызванный этим очевидным проявлением гордости Грейсона за свои заслуги в сердечных делах.

– Так зачем сейчас останавливаться? Давай подшутим над ней.

– Не знаю. – Грейсон стесненно пожал плечами. – Она милая, но очень юна, и я всё равно занят другими делами.

«А не рассказать ли ему обо всём?» – подумала Пенелопа, но затем решила, что иной метод убеждения возымеет большее действие.

– Это не слишком по-братски, Грейсон, – сладко проворковала она. – Если ты поможешь мне в этом деле, я позабочусь, чтобы ты получил достаточную благодарность.

Грейсон махнул рукой и не отвел глаз от камина.

Пенелопа встала, чтобы придать больше веса своим следующим словам:

– Я оплачу твои карточные долги, если ты продолжишь эту игру.

Левый уголок её рта приподнялся, когда Пенелопа увидела, как при её словах изменилось выражение лица брата. Он быстро поднял на сестру взгляд и продолжал смотреть на неё широко раскрытыми глазами, пока она шла к камину. Пенелопа оперлась правым локтем на левое запястье и манерно поднесла сигарету к губам.

– Как ты узнала?… – он замолчал. – Как бы то ни было, откуда ты возьмешь деньги?

– Ты забыл, что я замужняя женщина. Ты ведь знаешь, сколько денег даёт мне на расходы отец, а мистер Шунмейкер ежемесячно выделяет мне в два раза больше. Я заказываю новые наряды на счет старшей миссис Шунмейкер, так что, как видишь, сберегла довольно крупную сумму.

Рот Грейсона слегка приоткрылся, словно он обдумывал открывшиеся возможности. Он с усилием сглотнул и произнес:

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Пенелопа широко улыбнулась и швырнула окурок в камин.

– Поиграй с мышкой, Грейсон, но на этот раз пожёстче, хорошо? Заставь её полюбить тебя так, чтобы потом она жалела об этом вечно. – Грейсон поставил обе ноги на пол и оперся локтями на колени. – Я знаю, что ты разбил сердца многих женщин. – Пенелопа поняла, что он готов принять её предложение, и позволила себе заговорить немного покровительственным тоном. – Это будет весьма несложно сделать.

Пенелопа вновь присела на канапе, взяла хрустальный бокал брата с небольшого столика в стиле эпохи Регентства и сделала глоток. Должно быть, Грейсон вконец отчаялся, поскольку не обратил внимания на оскорбительный намёк и сосредоточенно смотрел на неё.

– Как скоро ты сможешь достать денег?

Пенелопа великодушно открыла большие глаза.

– О… Как только ты согласишься разрушить флёр невинности вокруг малышки Ди. – Она подмигнула ему с присущим ей огоньком в глазах. – Да, Грейсон? Не пытайся вести себя слишком прилично. Будет намного веселее, если все, – говоря так, Пенелопа подразумевала Генри, – узнают, что младшая мисс Холланд скомпрометирована.

Глава 33

Мисс Диана!

Когда бы я ни пришёл, вас вечно нет дома.

Когда бы я ни послал вам записку, вы словно исчезаете.

Когда вам надоест меня мучить,

пожалуйста, навестите меня в особняке Хейзов.

Г.С.Х.


Диана посмотрела в окно на неизбежный снег, падающий во внутренний дворик. Она убрала с носа выбившийся из прически локон и подумала о том огромном чувстве, все ещё теплящемся внутри неё, невзирая на перенесенные многочисленные удары судьбы. Теперь было ясно, что все эти долгие месяцы она обманывала себя – и всё равно тосковала по Генри. Думая о нём, она вспоминала волны во Флориде, которые днём качали её на самом деле, а позже ночью в постели – вызываемыми в памяти ощущениями и тихим шорохом вдали. Генри был похож на волны – он всё ещё раскачивал её даже спустя столько времени после расставания. Диана устала от этого и закрыла глаза.

Она всем весом хрупкого тела прислонилась к оконной раме, пытаясь представить, как было бы здорово превратить всю свою тягу к Генри Шунмейкеру в плотный шар из газет и беспечно бросить его в один из костров, зажигаемых бездомными на углах улиц в такую погоду. Тоска станет пеплом, а после на него упадут мягкие снежинки, тающие и превращающие золу в ничто. Открыв глаза, Диана поняла, что это лишь несбыточная мечта. Она раздраженно ахнула и спрыгнула с подоконника. Где-то в доме из угла в угол, словно привидение, сумевшее остаться среди живых, ходила Элизабет, и сжимала и разжимала руки мать. Все жители дома номер семнадцать были поглощены своими делами, и Диане без труда надела теплую одежду и выскользнула из парадной двери незамеченной.


***


– Сделаете ли вы за нас ставку, мисс Диана?

Звук собственного имени, громко произнесенного в игорном доме поверх стука костей о дерево, шуршания тасуемых карт и раскатистого смеха, заставил дрожь невольно пробежать по спине младшей сестры Холланд. Но затем она напомнила себе, что все глаза устремлены на червы и пики или красно-черное колесо рулетки, а, даже если посетители казино и смотрят на неё с любопытством, верхняя половина её лица всё равно скрыта расшитой чёрным бисером маской. Грейсон протянул Диане маску, встретив девушку у дверей особняка Хейзов и тут же усадив её в уже поджидающий экипаж. Он поддерживал её за руку, когда она ступила на маленький железный порожек, и продолжал оставаться рядом с ней всё время после того, как они прибыли в игорный дом где-то на Западной Двадцать третьей улице.

Сначала Диана смущалась, но позднее поняла, что, несмотря на сидения, обитые красным бархатом, и канделябр, нависающий над ними, как огромная сверкающая огоньками медуза, этот зал весьма отличался от тех, где ей приходилось бывать прежде. Никто и внимания не обратил на то, что она сидит на коленях у Грейсона Хейза, и что его рука безостановочно гладит её ножку.

– Но я не умею, – проворковала она, подражая инженю из французских романов, которые хранила под кроватью.

Диана наблюдала, как крутится колесо рулетки, и к этому времени уже поняла, в чем заключается суть игры. Но ей нравились прикосновения больших ладоней Грейсона к её бокам, когда он шептал ей на ушко, что требуется делать.

В широких зеркалах в позолоченных оправах, расположенных напротив друг друга, отражалась тускло освещенная комната, и, казалось, сидящим за игорными столами мужчинам в черных костюмах и редким женщинам с покрытыми шалями волосами не было числа.

Место, куда Грейсон её привёл, располагалось в нескольких минутах езды в экипаже, но довольно далеко от Грэмерси и Пятой авеню. И Диане нравилось, что расстояние отделяет её от Генри. О, он всё ещё заполонял её разум, но теперь в её мыслях присутствовал и Грейсон, который хотя и не был похож на Генри, всё же относился к тому же классу. Например, оба носили одинаковые сшитые на заказ костюмы и портсигары и скрывали нечестные намерения. И всё равно каждая минута, проведенная с Грейсоном, чуть-чуть затмевала память о Генри, и вскоре Диана полностью погрузилась в мир крутящихся колёс рулетки, шумных потолочных вентиляторов и наполненного густым сигаретным дымом воздуха. Здесь не существовало прошлого и будущего, а был лишь мужчина, к чьей груди она сейчас приникла с лёгким головокружением.

Официант в темно-фиолетовом жилете остановился рядом, чтобы вновь наполнить её бокал шампанским. Диана раньше никогда не видела, чтобы её бокал наполняли так часто и так мимоходом. Грейсон снова прошептал что-то ей на ухо, но она не расслышала его слов и не слишком об этом беспокоилась. Она сделала ставку.

– Вы уверены? – Диана слышала, что он немного напуган, но с азартом смотрит на место, куда она положила фишки.

Диана лишь кивнула и подмигнула крупье, который призвал остальных мужчин, столпившихся вокруг стола, сделать ставки. Затем он крутанул колесо рулетки, и небольшой белый шар покатился в обратном движению колеса направлении. Диана закрыла глаза и представила, что она парит, свободная от всего, в огромной Вселенной. Грэмерси остался позади, а деньги превратились в бумажки, которыми играют дети. Ей придется вернуться в постылый дом, в свою унылую комнату, но не прямо сейчас. Она уйдет позже.

Когда она открыла глаза, шар упал в лузу.

Диана моргнула и только спустя секунду поняла, что номер лузы совпадал с единственным номером, на который она поставила все оставшиеся фишки. Все игроки вокруг ахнули и начали хлопать Грейсона по плечу. Диана ощутила, что он обнимает её крепче, положив одну руку на живот, а его губы скользят по её щеке.

– Не могу в это поверить, – прошептал он, а затем добавил: – Вы, должно быть, мой талисман на удачу.

Ушло ещё несколько секунд, прежде чем Диана тоже поверила в это и наконец смогла вдохнуть. Возможно, дело в сладких пузырьках шампанского или в параллельном мире, куда она так легко проникла, но в эту минуту она чувствовала себя удачливой, милой, как и рассыпался в комплиментах Грейсон.

Подняв изящные белые ручки вверх, Диана откинула голову назад и рассмеялась, полная неведомого ощущения, близкого к радости.

Глава 34

Моим читателям известно, что я чрезмерно честна и стараюсь

дать полный и по возможности исчерпывающий ответ на каждый вопрос.

Но существуют предметы, о которых говорить не принято,

и каждая мать знает собственный способ уберечь

юных невинных дочерей от осуждающих взглядов

и общественного мнения.

Постарайтесь обдумывать подобные вопросы в зимнее время

и молитесь, чтобы вам не пришлось хранить слишком много тайн.

Миссис Гамильтон В. Бридфельт. «Колонки о воспитании юных леди из высшего света», 1899 год.


Элизабет замерла у двери. Она надеялась, что если немного постоит здесь перед тем, как постучать, то её плечи перестанут трястись. Но уже несколько минут переминалась с ноги на ногу и ничуть не успокоилась. По другую сторону двери находился будуар, где в эти дни дамы семейства Холланд собственными руками выполняли множество домашней работы. Матери нравилось вязать там крючком и волноваться, вязать и волноваться, хотя когда после ужина пожилая леди поднялась сюда, она всё ещё считала самой большой бедой то, что дочери съездили во Флориду и обратно и не получили предложений о помолвке. Элизабет подняла кулак, чтобы постучать. Она собиралась рассказать матери, что появился новый повод для беспокойства, и лучше бы начать им заниматься до того, как его очевидное доказательство станет заметным.

– Войдите, – коротко ответила миссис Холланд.

Элизабет вошла в потрескавшуюся дверь. Она выбрала старое платье из муслина глубокого коричневого цвета с высокой талией и рукавами-буфами, но её всю трясло от страха. Платье было ей широко в одних местах и узко в других, но его цвет почти совпадал с темным мореным деревом стен комнаты, и бледное личико Элизабет словно парило в воздухе, когда она наклонилась, чтобы затворить дверь. Эта невидимость никак не облегчала тяжесть, которую она чувствовала внутри, поскольку Элизабет угнетало всё, что она сделала и не могла изменить. Она намеревалась жить только ради блага своей семьи, но теперь носила в себе очевидную причину новых страданий.

– Что случилось?

Взгляд черных глаз миссис Холланд изменился, когда пожилая леди увидела дочь; она вздернула подбородок и кожа на её горле натянулась, поскольку она уже, возможно, предвидела, что случилась беда. Рядом с ней горел камин, и отблески огня отражались в её недремлющих глазах. Она отложила крючок и пряжу и окинула взглядом дочь, прежде чем ласково поманить её к себе.

Элизабет пересекла комнату и тяжело опустилась рядом с матерью. Лицо пожилой леди было как обычно суровым, вокруг поджатых губ залегли морщинки, но она смотрела на дочь с невозмутимым спокойствием, в котором чувствовалась теплота.

– Расскажи мне, – потребовала она.

И Элизабет рассказала. Её исповедь прерывалась судорожными вздохами и всхлипами.

– Перед тем как Уилл… перед его смертью, мы были… единым целым, как муж и жена… – Она запнулась и прижалась лбом к коленям матери. На её ресницах блестела влага, и Элизабет не хотела, чтобы мать это заметила. – И теперь я думаю… знаю… – Она схватила ртом воздух. – Я знаю, что со мной. В семейном смысле.

Когда Элизабет наконец подняла голову, чтобы увидеть лицо матери, та вновь приняла непреклонный вид. Если даже последняя ошибка дочери, на которую когда-то возлагались большие надежды, и поразила или огорчила её, то она ничем этого не показала. Она пережила множество крушений иллюзий и не пыталась успокоить своё дитя.

– Это прискорбно, – чопорно ответила она. – Хотя не совсем неожиданно. Я виню Уилла так же, как и тебя. – Миссис Холланд глубоко вдохнула и убрала вязальные принадлежности с коленей на пол. – Я говорила тебе, что не стану принуждать тебя к ещё одной несчастливой помолвке, Элизабет, но, боюсь, твое признание всё меняет. Ты же знаешь, наша репутация погибнет, если кто-нибудь об этом узнает. Да?

Элизабет грустно кивнула, и её светлые волосы качнулись вместе с ней.

– Тебе придется выйти замуж сейчас же, но если ты не сможешь, нам придется решить это затруднение иным путем. Я знаю дом, где совершаются такие вещи.

Теперь дрожь пробрала миссис Холланд, хотя и так мимолетно, что если бы Элизабет моргнула, то ничего бы не заметила. Девушка была рада, что успела это увидеть, поскольку в тот миг поняла, как её мать на самом деле относится к своему предложению, даже если и находит его необходимостью.

– Я поговорю с друзьями, с теми, кто у меня ещё остался, и посмотрю, есть ли среди них подходящие кандидаты на твою руку. Возможно, все удастся сделать быстро и тихо. Но я боюсь, что придется последовать второму пути, и мне очень жаль, дитя моё, если так произойдет. – Она положила высохшую ладонь на голову дочери и вздохнула. – Иди. Отдохни. Утром мы сделаем всё, что нужно.

Элизабет снова кивнула, чувствуя себя ребенком сродни тому, что сейчас рос внутри неё. Она не могла заставить себя вновь посмотреть на мать и вместе этого медленно встала и повернулась к двери. Она подумала обо всём, что хотела сказать – как ей жаль, какое разочарование она принесла, как она собиралась жить дальше и почему её замыслы потерпели крушение – но поняла, что у неё нет ни сил, ни желания объясняться. Она вышла в слабо освещенный коридор и затем осторожными шажками спустилась на второй этаж к своей спальне, где не горел огонь, но было достаточно места, чтобы побыть наедине со своей тайной.

Элизабет легла на кровать красного дерева с покрывалом из ткани с выпуклым узором и накрыла лицо рукой. Она ждала, что дыхание выровняется, но всё равно дышала с трудом. На секунду она вспомнила, как хорошо ей было с Уиллом – как безопасно и спокойно они жили, потому что он всегда знал, как правильно поступить. Но эту драгоценность у неё отняли. Теперь она была одна, и даже если правильное решение существовало, Элизабет его не видела. Месяц назад ей казалось возможным вести добропорядочную жизнь. Семья сильно нуждалась в ней, и Элизабет намеревалась сделать для них всё. Она позволила Диане отправиться вслед за Генри Шунмейкером и этим только причинила сестре больше боли, а сама отрешилась от всего. После возвращения из Флориды она едва обменялась с младшей сестрой парой слов; она была чересчур поглощена собственными страхами, чтобы узнать, как держится Диана. И мать -невыносимо думать, что Элизабет растоптала все надежды, которые та на неё возлагала.

Она положила руку на лоб и равнодушно посмотрела в окно. Среди ночи снег прекратился, и теперь в небе виднелся чёткий полумесяц луны. Элизабет задумалась, видит ли её сейчас Уилл, и вновь почувствовала себя виноватой не только перед семьей, но и перед ним за веселые и счастливые деньки во Флориде. От воспоминаний она скривилась и подумала, а не является ли происходящее с ней наказанием? Что, если она расплачивается своим нынешним состоянием за то, что на мгновение окунулась в привычные радости жизни, для которой была рождена – мягкой, вежливой и полной косых взглядов? Но затем её дыхание начало успокаиваться, и Элизабет моргнула в темноте, распоротой лишь белым лунным светом. Она снова вспомнила о Тедди, и мысли о нём заставили Элизабет на миг задуматься, что её положение, возможно, не такое уж удручающее и безвыходное.

Глава 35

Нынче в Нью-Йорке только и слышно, что о новых дамах, достойных внимания. Последней из них стала миссис Портия Тилт, чей муж сколотил состояние на угле или чём-то подобном, и которая устраивает множество званых вечеров. Дорогой читатель, вы знаете, что я всегда был скептиком, и буду следить за происходящим своим скептическим взглядом.

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк Империал», среда, 28 февраля 1900 года.


Каролина знала, что ей суждено вновь встретиться с Лиландом, хоть ей и трудно было представить, как вообще судьба снова сведёт их вместе. К счастью, мысли о человеке, в её воображении едва не сделавшем ей предложение во Флориде, она держала при себе, и нужды объясняться перед кем-либо не было. Также она старалась не слишком заострять внимание на своём нынешнем положении, кардинально изменившемся за неделю. Она снова носила простое черное платье, но украшенное высоким воротником-стойкой и небольшой вышивкой на груди. Несколько дней Каролина прожила в одной из разваливающихся гостиниц в старом городе, но теперь имела отдельную комнату в шикарном доме одной женщины, расположенном недалеко от рабочих кварталов. Хотя теперь Каролина ничуть не чувствовала себя шикарной.

– Мисс Брод!

– Да? – Каролина невинно взмахнула ресницами, зная, что изобразила то услужливое кроткое выражение лица, с которым частенько ходила в дни, когда служила горничной у леди. Её голос внезапно снова стал девичьим голоском женщины, ещё не научившейся требовать того, что желает получить. – Что случилось, миссис Тилт?

– Мисс Брод, не бойтесь меня так! – Портия Тилт была уже немного пьяна, и это не шло на пользу её кричаще накрашенному лицу. Она милостиво улыбалась Каролине лишь потому, что теперь чувствовала себя более могущественной. Очевидно, что переселенке с Запада, которой Каролина ни минуты не уделила во время случайной встречи в «Шерриз», весьма по вкусу отдавать распоряжения той, чьё имя упоминалось во всех газетах. – Я всего лишь хотела сказать, что вы можете поиграть с гостями в бридж, если пожелаете. Вам придется занять денег под будущее жалованье, если вы захотите сделать ставку, но, возможно, вы хороший игрок и сорвете куш.

Каролина моргнула широко посаженными болотно-зелеными глазами. Она слегка растерянно кивнула и отвела взгляд, чтобы посмотреть, что творится за дверью из атласного дерева. За антикварными французскими карточными столиками сидели люди, лишь недавно бывшие ей ровней. Они разоделись в лучшие наряды, придя на встречу к этой дамочке Тилт, так же, как и прежде, когда знакомились с наследницей Брод. Каролина сразу же узнала высокий дребезжащий смех миссис Карр, хотя заранее знала о присутствии этой дамы в городском особняке Тилтов, поскольку сама писала ей приглашение. Миссис Карр никогда не отказывалась от приглашений, и это стало одной из причин, по которым Каролина в своей новой роли личного секретаря миссис Тилт порекомендовала её в качестве гостьи. Неизвестная в обществе женщина должна искать друзей во всех возможных местах, тактично посоветовала хозяйке Каролина, хотя слишком близкое общение с разведенными женщинами не пойдет миссис Тилт на пользу по мере роста её репутации. Необходимость делиться жизненным опытом причиняла Каролине боль, но она больше ничего не могла предложить взамен.

– Нет, спасибо, – спокойно отказалась она. – Пожалуй, не в этот раз.

Миссис Тилт пожала плечами, лишь подчеркнув своё безразличие к страданиям Каролины покачиванием объемных красных атласных лент, прикрепленных к кружевным рукавам платья. Над её ничем не примечательным лицом вились желтоватые кудряшки, в которых играл свет свечей. Личный секретарь миссис Тилт занимала свое место всего третий день и уже ненавидела всё связанное с работой. На самом деле она питала отвращение к тому, чем занималась, и опасалась, что остальные почувствуют её пренебрежение. Это и являлось истинной причиной того, что она предпочла не играть в бридж сегодня, хотя и предложение занять деньги в счёт жалованья само по себе было унизительным. Лонгхорн обучил её этой игре, и она была по-настоящему ловким игроком, но сама мысль о жалости Люси Карр казалась Каролине невыносимой. Поэтому она осталась стоять за дверью, когда миссис Тилт вошла в гостиную и заняла место рядом с Тристаном. Он мельком взглянул на Каролину, отчего та попятилась назад в коридор, где могла остаться незаметной, одновременно украдкой наблюдая за происходящим в карточной комнате на втором этаже. Именно Тристан предложил Каролине занять место личного секретаря, и он же заразил этой мыслью миссис Тилт. В эту секунду хозяйка повернулась к продавцу и, оставив красный отпечаток губной помады на его щеке, опустилась на соседний стул с высокой спинкой, обитой новым жаккардом цвета свежей травы. Этим жестом миссис Тилт отметила свою территорию, поняла Каролина, совершенно не возражая, хотя сама и позволила Тристану дважды себя поцеловать. Теперь она видела, что Тристан вел себя как иллюзионист, способный очаровывать женщин одним движением руки, и эта магия перестала действовать на Каролину, едва лишь она узнала его секрет. Она приняла его поцелуи только наедине с ним, повторила про себя Каролина, и Лиланд вряд ли когда-нибудь об этом узнает.

В подсвечниках – размером поменьше, чем в особняке Лиланда, – горели свечи, освещая собравшихся мерцающим светом, а сладковатый запах сигаретного дыма разливался в воздухе. Каролина закрыла глаза, и на неё нахлынули воспоминания о том, как она принимала достойное участие в обществе этих же людей в точно так же пахнущих комнатах. Кожа Каролины запылала под воротником от того, что ей приходится прятаться в коридоре в подобном доме, расположенном слишком к западу от центра, чтобы иметь какое-то значение в обществе. Более того, в доме женщины, смело прикасавшейся к любовнику низкого происхождения, совершенно не задумываясь о последствиях, в доме, купленном на миллионы богатого мужа. Подобное поведение уместно разве что где-нибудь на ранчо в Неваде.

Мимо прошёл слуга, несущий в карточную комнату графин белого вина, и Каролина потянулась, чтобы коснуться его руки.

– Уэбстер Янгхэм предпочитает красное. – Она заметила, как этот лакей ранее случайно налил великому архитектору белого вина, и знала, что тот не примет следующего приглашения, если его вкусам не угодят. Янгхэм был облеченным многими званиями джентльменом, и все они были заслуженными – по крайней мере, так всегда говорила миссис Карр. Слуга кивнул и удалился. Минуту спустя он вернулся с бутылкой красного вина.

– Наливайте с правой стороны, – добавила Каролина, пока человек ещё не зашёл в карточную комнату. Слова вырвались у неё почти механически, и она немедленно разозлилась на себя, а также на Тристана и Портию Тилт за то, что они вынудили её оказаться в таком положении, что она должна столь раболепно относиться к чужим пожеланиям. Каролина горько вздохнула и поспешила прочь от раздражающего зрелища. Миссис Тилт она в ближайшее время не понадобится, а в комнате грустить можно не хуже, чем в коридоре. Жалость к себе, которую сейчас чувствовала Каролина, клокотала и переполняла её изнутри, и если бы какая-то птичка сейчас прочирикала, что теперешняя жизнь Каролины более удобна, нежели была у Холландов, или что она вообще могла оказаться на улице, девушка пристрелила бы её.

Она шла вперед по деревянному полу, не заботясь о том, чтобы ступать легко в своих туфельках на высоких каблуках. Она слишком хороша, чтобы прятаться от кого-то, вести себя тихо или следить за неприкаянными слугами, не получившими должных указаний. Каролина почти произносила эти слова вслух, когда услышала своё имя, произнесенное с интонацией, которую прежде считала знаком почтительности и уважения.

– Мисс Брод, – поприветствовал её Лиланд Бушар.

– О. – Каролина остановилась, и её лицо погрустнело. Она полностью сознавала, как просто уложены её волосы – расчесаны на прямой пробор и скреплены на затылке в пучок – и как выглядит платье, которое её новая хозяйка сочла более подходящим для секретаря, чем одно из купленных Лонгхорном именно для Каролины. Она слегка присела в реверансе и попыталась поздороваться.

Наверное, она казалась странной – Каролина очень хорошо понимала, что выглядит потрясенной и ужасно некрасивой – но по взгляду Лиланда об этом было совершенно невозможно догадаться. Он широко улыбался, и если бы Каролина не была столь несчастлива от того, что Лиланд застал её в стесненных обстоятельствах, то ей бы пришло в голову, что он рад встрече.

– Мы не виделись с самой Флориды. Вы от меня скрывались?

– Вы имеете в виду, что не читали газет? – беспомощно прошептала Каролина.

Лиланд рассмеялся:

– Я никогда не читаю газет.

– О. – Каролина кивнула. Конечно же, не читал, подумала она и от этого прониклась к нему ещё большей симпатией. – Дело в том, что я была не расположена появляться в обществе, – солгала она.

– Нет, я думаю, дело не в этом. Вы бледны и выглядите усталой. Вы больны? Вам следует отдохнуть. Телу нужен отдых, вы же знаете. Вы, дамы, чересчур перетруждаетесь. – Крупные мужественные черты его лица внезапно обеспокоенно смягчились. – Поездка была долгой, – добродушно добавил он.

В его голосе было что-то такое, что Каролине захотелось собрать как можно больше в огромный чан и самой туда нырнуть.

– Да, – эхом отозвалась она, хотя для неё поездка оказалась недостаточно длинной. – Что привело вас сюда? – продолжила она, зная, что вопрос не прозвучал ни утонченно, ни вежливо. Но ей только что пришло в голову, что список гостей составляла она сама, и никогда не внесла бы в него имя Лиланда.

– У нас с Янгхэмом кое-какие общие дела, и он назначил мне встречу здесь, – пожал плечами Лиланд и пригладил свои пшеничные волосы. Каролину обожгла пронзительная боль при виде его красоты. – В другой раз я бы не пришёл. Вы же знаете, я не люблю играть в карты. Но я скоро надолго уезжаю, и поэтому ограничен во времени.

Каролина посмотрела на него по-детски грустными глазами:

– Куда вы поедете?

– Сначала в Лондон, потом в Париж. На Всемирной выставке в апреле состоится множество гонок и демонстраций новых автомобилей, а вы же, безусловно, знаете, что я не способен пропустить подобное. – Лиланд широко улыбнулся, а когда Каролина прикрыла глаза, добавил: – Скажите, вы точно уверены, что не больны?

– Да, я всего лишь…

– Мисс Брод!

Застигнутая врасплох пара, столь хорошо поладившая во Флориде, подняла глаза, чтобы увидеть появившуюся из льстиво освещенной карточной комнаты миссис Тилт. Она пошатывалась на ходу, но говорила членораздельно. Каролина знала, что значит подобный тон. Именно так высокопоставленные могущественные люди разговаривали со своими подданными, и Каролина была уверена, что Лиланд тоже это понял.

– Миссис Тилт, – ответила Каролина, выпрямляя спину. Она сжала губы, что выгодно подчеркнуло в тени её высокие скулы. Без особых усилий она обрела былую беспечную надменность, и заговорила так, как привыкла в последнее время: – Спасибо вам за прекрасный вечер, но, боюсь, мне нехорошо, и я расхотела играть в карты. Мистер Бушар так добр, что предложил проводить меня вниз и остановить для меня извозчика.

Рот миссис Тилт открылся в форме буквы «О», но она была настолько поражена, что не смогла вымолвить ни слова, пока Каролина делала книксен, брала Лиланда за руку и спускалась по лестнице в конце коридора. Они остановились в вестибюле, где Каролина указала на шубу из выдры, принадлежавшую миссис Карр, а одевшись, снова оказалась на холоде.

Пока они молча ждали, что по мостовой загрохочут колёса экипажа, Каролина отчаянно пыталась придумать, что сказать или сделать, чтобы обрести уверенность, что они с Лиландом встретятся снова. Но у неё не было постоянного местожительства за исключением того, которое она только что покинула, и никаких приглашений на светские приёмы, на которых она могла надеяться скоро увидеть его. Молчание так и висело в воздухе, когда рядом наконец остановился экипаж, и Лиланд помог ей забраться внутрь.

– Я уезжаю в пятницу и боюсь, что до отъезда у меня не будет времени увидеть вас. Но вы же сообщите мне, что чувствуете себя лучше?

Каролина машинально утвердительно качнула головой.

– По крайней мере, пошлите мне телеграмму, – сказал он. Он взял её ладонь и крепко сжал в своей руке.

– Непременно, – пообещала она, неохотно отпуская его руку. – До свидания, мистер Бушар.

Тишину рассек звук кнута, и лошадь двинулась вперед в ночь. Каролина закрыла глаза и попыталась представить себе, что всё ещё находится рядом с Лиландом, а не едет закутанная в украденную шубу в экипаже, неспособная даже сказать, куда её следует отвезти.

Глава 36

Мистер Уильям Шунмейкер, чьи политические амбиции хорошо известны, всю неделю провел в Олбани, встречаясь с губернаторами и заручаясь поддержкой союзников по Партии развития семьи. Все говорят, что сегодня будущий кандидат вернется на Манхэттен…

Из газеты «Нью-Йорк Таймс», четверг, 1 марта 1900 года


– Изволите чего-нибудь выпить, сэр?

– Нет.

Генри опустил подбородок и, глядя прямо перед собой, прошёл мимо слуги в гостиную второго этажа, где в основном проводила время его мачеха. Мебель эпохи Людовика Четырнадцатого, натертая этим утром между первым и вторым завтраками, была с преувеличенной небрежностью расставлена на темно-фиолетовом персидском ковре. Несколько мужчин и женщин, соответствующих представлению старшей миссис Шунмейкер о «правильных» людях, надменными голосами обсуждали незначительные темы. Они сидели на краях диванов и на стульях в стиле бержер, время от времени отпивая чай из чашек тонкого фарфора. Послеполуденный свет проникал сквозь кружевные занавески, и было слышно, как снаружи по дороге бодро катятся экипажи.

Генри только что побрился, и теперь кожа его подбородка была гладкой и нежной. Он ощутил укол сожаления за то, что отказался от выпивки, поскольку именно этот слуга много лет следил, чтобы бокал Генри всегда был полон, несмотря на возражения старшего Шунмейкера, и теперь наверняка обиделся на отказ. Но Генри старался поддерживать себя в форме и в чистоте. Он следил за своим видом всю неделю, ожидая возвращения отца из Олбани. В уме он прокрутил все возможные в споре реплики и теперь чувствовал, что готов озвучить свое четкое и обдуманное желание оставить Пенелопу, а затем позволить отцу рвать и метать от негодования. Да и все равно будут другие бокалы и другие напитки – с Дианой, надеялся Генри, в чудесном и непонятном будущем.

Он окинул взглядом комнату, но отца не было видно, и, в конце концов, Генри пристально уставился на голубоглазую брюнетку в платье из изумрудно-зеленого атласа, сидевшую на обитом черным бархатом диване с овальной спинкой. Рядом с ней сидела мачеха Генри с подобранными наверх волосами и раскрасневшимися от комплиментов гостей щеками. Обе женщины бросили взгляд на Генри, а затем Изабелла рассмеялась и отвернулась. Но Пенелопа не сводила глаз с мужа, пробиравшегося мимо изящных столиков и мраморных статуй, которыми была уставлена комната. Он прошёл мимо поглощенных разговором Аделаиды Уитмор и Лидии Вриволд, и художника Лиспенарда Брэдли, который терпеливо ждал, пока освободится место рядом с миссис Шунмейкер. Когда Генри подошёл ближе, Пенелопа повернулась к нему с сияющей лицемерной улыбкой.

– Ты по мне соскучился? – спросила она довольно громко, чтобы слова были услышаны находящимися неподалеку известными сплетниками. Корсет её платья был расшит и оплетен лентами, из-за чего создавалось впечатление, что Пенелопа закована в броню. Несмотря на изобилие ткани, она выглядела худой. Казалось, что под облегающим атласом не шевелится ни один мускул, и Генри не в первый раз задался вопросом, какого цвета кровь течет в её венах: красного или черного. Но ответ больше не имел для него значения.

– Нет, – наконец ответил он.

Длинные черные ресницы Пенелопы лишь едва дернулись. Она сжала пухлые губы и идеально овальное лицо приняло суровое выражение. Если даже она и чувствовала смущение, то отчаянно старалась ничем его не выказать.

– Я ищу отца. Он здесь, Изабелла?

Изабелла, которая обменивалась молчаливыми взглядами с Брэдли, невинно посмотрела на Генри, тем самым выдав, что пристально следила за обменом репликами между пасынком и невесткой.

– Нет, – наконец ответила она. – Он уехал в клуб, но должен присоединиться к нам за ужином у Хейзов. Ты сможешь поговорить с ним там, позже. Но сейчас останься с нами, Генри – ты никогда не помогаешь нам принимать гостей.

За окном медленно смеркалось, и дневные цвета платьев женщин начинали казаться кричащими. Генри знал, что Изабелла уже думала, какой наряд надеть следующим, хотя, как обычно, не желала расставаться с теми, в чьем обществе провела день. Она коллекционировала мебель, но несколько равнодушно – её подлинной страстью было коллекционирование людей.

– Я сейчас не слишком жажду общения, – коротко возразил Генри. – Мне нужно обсудить со стариком кое-что важное, и пока наш разговор не состоится, мне не до веселья.

Он кивнул на прощание и проследовал к выходу из гостиной. Он почти дошёл до двери, когда понял, что жена идёт за ним по пятам. Головы всех людей в комнате повернулись, пристально наблюдая за каждым её шагом, и когда Генри понял, что все внимание собравшихся сосредоточено на них, остановился и попытался выглядеть как обычно.

– О чем это ты хочешь поговорить с отцом? – тихо спросила она.

Генри попытался уклониться от её пронзительного взгляда, глядя то на алебастровые торшеры и вырезанных из дерева ангелов, то на людей, которые изо всех сил старались не казаться подслушивающими – куда угодно, только не на неё.

– Мне бы не хотелось…

– Если ты хочешь поговорить обо мне, то наберись смелости сказать это мне в лицо.

Генри неловко провел руками по полам своего черного пиджака и вздохнул.

Глаза Пенелопы зажглись торжеством.

– Вот оно что, – произнесла она, вытягивая шею так, чтобы ближе пододвинуться к лицу мужа. Хотя её голос был сладким, как мёд, в нём звучал вызов. Гости Шунмейкеров вернулись к прерванным разговорам и как могли изображали, что им нет дела до молодой пары у двери. Генри уже один раз сказал ей это и теперь не мог понять, почему ему так сложно повторить свои слова снова. Возможно, после всего произошедшего Пенелопа вызывала в нём жалость. – Ты хочешь поговорить о той чепухе, о которой ты что-то там болтал во Флориде? – насмешливо спросила она, словно смеясь над обходительной шуткой. Должно быть, что-то в выражении лица Генри подтвердило её слова, потому что она продолжила: – Что же скажут люди, Генри? Это будет вопиющим нарушением правил хорошего тона. – Она прикрыла рот затянутой в перчатку рукой и вновь рассмеялась, на этот раз тише и сдержаннее. – Тебе интересно моё мнение? Я думаю, что ты не осмелишься рассказать об этом отцу.

Генри сделал глубокий вдох. В голосе Пенелопы сквозил яд, и от этого его жалость к ней поумерилась. Он посмотрел ей в глаза и четко произнес:

– Я расскажу ему вечером.

Только теперь улыбка Пенелопы начала угасать, хотя девушка всё ещё старалась удержать её, да так, что выступали скулы, отражающие последние лучи закатного солнца.

– Ты не сделаешь этого. – Её речь превратилась в шипение, и Пенелопа шагнула вперед, словно намеревалась физически помешать ему разрушить её чаяния.

– Сделаю. – Теперь, когда он произнес это вслух, Генри почувствовал, что разговор с отцом неизбежен. Он подумал, что в честь его смелости стоило бы провести парад на Пятой авеню, и уже словно видел летящее отовсюду конфетти. – Я это сделаю.

Генри мог бы сказать ещё очень многое – что Пенелопа заслужила такого к себе отношения, какая она холодная и корыстная, и как ничтожен всегда был его интерес к ней – но знал, что в эти минуты ему лучше сохранить спокойствие. Нет нужды продолжать войну, когда его тактика отступления столь проста.

Он вежливо кивнул на прощание, развернулся на каблуках и покинул комнату. Кровь закипала в венах, а в голове Генри уже звучал победный марш.

Глава 37

Существует прописная истина, что джентльмен, с которым можно потанцевать, есть под рукой всегда, кроме случаев, когда он необходим.

Мейв де Жун. «Любовь и другие безумства великих семейств старого Нью-Йорка».


На следующий день после разговора с матерью Элизабет старалась вновь обрести спокойствие. Её обуревали страх и вина, если не считать тошноты и усталости, но она пыталась заставить пальцы не дрожать, пока застегивала ряд крохотных пуговиц на рукаве от запястья до локтя. Элизабет уложила волосы на макушке, а на затылке светлые пряди выглядывали из-под высокого черного воротника. Было уже заметно, что её хрупкое тело раздается вширь – но не тогда, когда она полностью одета, а плотная юбка винного цвета скрадывает её талию и закрывает ноги до пят. Прошло уже некоторое время, но мысль о том, как мало, вызвала в Элизабет новый приступ боли. Уилл погиб два месяца назад, и скоро её положение перестанет быть тайной.

– Клэр, – позвала она, спускаясь по лестнице в фойе. Рыжая горничная устало подняла глаза от работы. Она замерла в нише, обитой темным деревом, но не выпустила из рук метлу, когда Элизабет поставила ногу на нижнюю ступеньку. – Я собираюсь нанести визит старому другу.

Если даже Клэр и усмотрела в этом что-то необычное – поскольку Элизабет уже несколько месяцев не делала ничего подобного – она ничем не выказала своего удивления.

Горничная поставила метлу у стены, вытерла руки друг о друга и направилась в гардеробную, оборудованную под лестницей. В ожидании Элизабет смотрела на улицу сквозь дверное стекло. Она видела легкое покачивание деревьев в парке, но не заметила ни одного прохожего и поняла, что на улице очень холодно. За последние месяцы, когда число слуг у Холландов значительно уменьшилось, Элизабет уже привыкла надевать пальто самостоятельно, но сейчас подавила в себе это желание, когда увидела Клэр с коричневой тартановой пелериной в руках. Элизабет позволила служанке помочь ей вдеть руки в рукава и застегнуть на груди большие обтянутые тканью пуговицы. Затем она мельком посмотрела в глаза Клэр и небрежно улыбнулась.

Она лишь недавно осознала, что, возможно, именно Клэр стояла за раскрытием связи Дианы с Генри Шунмейкером, и хотя Элизабет всегда всецело доверяла служанке, теперь в её присутствии вела себя осторожно и все сплетни о Холландах относила на её счет. И, конечно же, Элизабет не желала, чтобы Клэр хоть краем уха прознала о надвигающемся скандале.

– Скажи тете Эдит, что я вернусь к ужину, если меня не пригласят куда-нибудь ещё, – сказала Элизабет и сошла со ступенек.

Она не была уверена, что имела в виду под этими словами, но подмигнула, словно озвучила нечто очевидное, и направилась к двери. На секунду задержалась на пороге, желая на прощание посмотреть на Клэр ободряющим взглядом или получить в ответ такой же. Но затем вспомнила, в каком затруднительном положении находится – и её снова будто окатило ледяным душем – и пересилила себя. Когда-то она могла искусно разрешить любую сложность на людях и, возможно, не утратила этой способности. Но сейчас Элизабет не могла колебаться, задерживаться ради обмена любезностями или поддаваться внутренней панике.

В этот час в городе было тихо, и если бы Элизабет не знала, как обстоят дела на самом деле, она бы подумала, что ничего не происходит. Но ей была известна правда. Элизабет знала, что подходит к концу время чая и великосветские леди пустили в ход самые изысканные жесты, одновременно думая, как бы повычурнее нарядиться к ужину. Они думали о хрупкости и о том, как её добиться, а также о помолвках и их заключении. Сама Элизабет тоже вышла с определенной целью, для достижения которой ей потребуется всё возможное хладнокровие и разум, но была удивлена теплым и приятным предвкушением, разливавшемся в её груди, пока экипаж ехал по Мэдисон-авеню в сторону тридцатых улиц.

Она отпустила извозчика и вручила дворецкому свою карточку.

– Дома ли мистер Каттинг? – спросила она, и, хоть и собиралась улыбнуться, собственная непритворная улыбка, осветившая лицо, словно закатное солнце, смутила ее. – Мистер Тедди Каттинг.

За бородой она не видела выражения лица дворецкого Каттингов, но его потрясенное молчание заставило её задуматься – а не слишком ли открыто она выразила свою радость, произнеся имя вслух? Она знала, что для неё самой и по её собственным нормам приличий подобное поведение было недопустимым.

– Я проверю, мадемуазель, – наконец сказал он и проводил Элизабет в гостиную.

Под небольшой мраморной каминной доской пылал огонь, а за разросшимися папоротниками едва виднелись тумбы. Стены были оклеены пурпурными обоями в полоску, все поверхности уставлены изделиями из хрусталя, а на турецких оттоманках цвета слоновой кости восседали миссис Каттинг и две её дочери, Элис и Джулия. Дамы выглядели необычайно сурово, и это Элизабет отметила в первую очередь. Затем она заметила, что в гостиной находится меньше людей, чем она ожидала увидеть в столь почтенном доме в этот час.

– Мисс Элизабет Холланд, – объявил дворецкий, и, когда все три женщины подняли глаза, Элизабет поняла, что они долгое время плакали. Она приоткрыла ротик, но не смогла придумать никаких подходящих слов. Дворецкий отошёл, и она шагнула в теплую комнату.

– О, Элизабет, – всхлипнула Элис. Она поспешила через комнату и крепко обняла старую подругу брата. Как и сестра с матерью, Элис облачилась в чёрное, а к её груди была приколота булавкой маленькая лента в цветах американского флага. – Если б ты только знала! Если бы ты знала!

– Что случилось? – Элизабет почувствовала, как маленький островок надежды в её душе рассыпается в прах. Приближается нечто неотвратимое. На секунду девушка задумалась, не является ли она сама проклятием, из-за которого насилие, отнявшее у неё Уилла, настигло и Тедди. – Почему вы так печальны?

Элис подвела её к дивану, а Джулия налила чашечку чая и передала её Элизабет, которая вежливо взяла хрупкий фарфор, но лишь держала его в руках. В ожидании плохих новостей, от которых уже немели пальцы ног, она чувствовала, что может обжечься даже еле тёплой жидкостью.

– Конечно, все дело в Тедди. – Элис присела рядом с гостьей и положила руки ей на колени. Серые глаза девушки были того же цвета, что и у брата, а черты лица – такими же крупными и слегка лошадиными. – Он уехал.

Элизабет на секунду зажмурила глаза.

– Уехал? Куда? – спросила она, вновь открыв их. Чашка в её руках задребезжала по блюдцу, и она подняла вторую руку, чтобы унять дрожь.

– На войну. – Сидящая рядом с матерью на диване напротив, Джулия посмотрела на Элизабет, словно винила в этом её. И это действительно было так. – Он сказал, что в поезде познакомился с какими-то солдатами, и они показали ему, что значит по-настоящему быть американцем, и что даже Элизабет Холланд проявила большую стойкость и сражалась в своей жизни намного храбрее, чем он…

Элизабет отставила чашку и невольно поднесла руку к талии. Она вспомнила счастливые дни, проведенные с Тедди во Флориде, словно воочию видя лучшего друга, стоящего на палубе уходящего в море корабля. Что же такого она сказала ему, чем побудила принять решение уехать так далеко? Элизабет никак не могла взять в толк и только желала как-нибудь дать ему понять, какой героизм он мог бы проявить по отношению к ней, оставшись здесь, в Нью-Йорке. Она бы многое отдала лишь за то, чтобы чуть подольше задержаться с ним в бальном зале в тот вечер, когда он пытался сделать ей предложение.

– Так скоро? – наконец произнесла она, словно была поражена лишь быстрым отъездом Тедди, а не самим его решением.

– Да. – Голос миссис Каттинг надломился на этом коротком слове, и она поднесла платок к лицу. Светлые волосы начинали седеть, а мягкое тело слегка подрагивало от горя. Ее единственной радостью в жизни всегда были дети и их успехи, но они же являлись её единственным несчастьем и болью. – Он записался добровольцем и уже сел на поезд до Сан-Франциско! Оттуда он отправится на Филиппины.

Элизабет задумалась, на каком отрезке пути сейчас находится её друг, поскольку сама ранее преодолевала тот же маршрут. Но от этого Тедди не становился ближе.

– Должно быть, вы им ужасно гордитесь, – искренне предположила она.

Три дамы семейства Каттинг несчастно закивали и продолжили обсуждать охватившие их страхи и ночные кошмары, все молитвы, которые возносили за безопасность Тедди, и какие решительные меры примут по отношению к себе, если с ним что-то случится. Элизабет сочувственно хмурила брови и согласно ворковала, но её дух уже покинул этот дом. Ещё утром она имела цель, днём чувствовала прилив надежды, но уже к концу чаепития увидела свои чаяния в новом свете, глупыми и тщетными.

Глава 38

Счастливые и богатые Шунмейкеры вернулись из Флориды и, очевидно, не могут расстаться ни на миг. Сегодня наряду с несколькими избранными гостями они посетят ужин в близком кругу, который устраивает семейство Хейз. Можно сделать лишь один вывод: к своему счастью, они мало зависят от людей, не входящих в их круг общения.

Из светской хроники Нью-Йорка в «Уорлд газетт», четверг, 1 марта 1900 года.


Когда по возвращении с юга Пенелопа настояла, чтобы её мать устроила ужин для новой семьи дочери, она даже не могла представить, сколь ничтожно мало ей удастся осуществить за оставшиеся в её распоряжении дни, и что она не сможет даже немного улучшить своё положение. Несмотря на то, что на обратном пути она не смогла обернуть дела в свою пользу, Пенелопа всё равно не могла поверить, что за столь долгое время её тщательные усилия и красота никоим образом не изменили происходящего. Даже теперь, сидя перед огромными скошенными зеркалами в дамской комнате, где в дни пышных балов толпились женщины, силящиеся выглядеть хотя бы вполовину такими же красивыми, как юная дочь хозяев, Пенелопа находила это непостижимым. Ведь в зеркале она видела свои хрупкие плечи, чистый лоб и почти сияющую кожу. Сегодня она надела идеально сидящее платье из бледно-розового шифона, украшенное рюшами и складками так, что в декольте отражался свет свечей, а талия умело скрадывалась.

– Генри скоро перестанет вести себя как грубиян и начнет уделять тебе больше внимания, – словно читая мысли невестки, произнесла Изабелла, сидящая рядом в платье из кружева цвета слоновой кости, перемежающегося с белым. Хотя она намеревалась ободрить Пенелопу, её тон никак не усиливал утверждение.

– Я не волнуюсь, – ответила Пенелопа, откидываясь на спинку стула. Она посмотрела на себя в зеркало и вытянула шею. Она уже давно привыкла говорить совершенно противоположное тому, что было у неё на уме, но сейчас её ложь прозвучала натянуто. Пенелопа бы не поверила, что Генри осмелится сказать отцу о своем намерении расстаться с женой, но днём в гостиной Изабеллы в его поведении чувствовалась твердая решимость. Пенелопа была полна беспокойства и гадала, что он может вытворить за ужином, но, к сожалению, не знала, как можно ему ответить.

В дверях появился Грейсон, и Изабелла с надеждой встала. Заметив это, юная матрона не смогла сдержать тихое фырканье, поскольку Изабелле уже пора бы и позабыть об этом увлечении. Хотя когда-то он и уделял ей внимание, теперь казалось, что мистер Хейз едва заметил её присутствие. Было очевидно, что пришёл он за сестрой.

За его спиной Пенелопа заметила Бака в ослепительно-белой парадной рубашке. Пенелопа не могла сказать почему, но в последнее время находила его присутствие рядом невыносимым. Возможно, в связи с тем, что он мало чем помог ей, когда она так нуждалась в поддержке, или потому что знал, как много она хочет иметь и какой малой частью обладает на самом деле. Изабелла медлила, ожидая, что Грейсон предложит ей руку, а когда он этого не сделал, позволила Баку проводить себя к столу.

Грейсон с серьезным видом предложил руку младшей сестре.

– Сегодня ты выглядишь изумительно, – сказал он, когда они ступили на мраморный пол коридора в черно-белую шахматную клетку. Бак и Изабелла уже были далеко и не могли слышать разговора Хейзов, и в промежутке между парами звучало эхо цокота каблуков. Пенелопа отметила серьезность тона брата и на радостный миг подумала, что он нашел способ наказать Диану. Тогда у неё будет нечто, что можно будет предъявить Генри, и, возможно, она не потеряет его.

– Спасибо. – Пенелопа шла расслабленной походкой, опираясь на руку Грейсона. Изабелла наверняка отчаянно желала повернуть увенчанную белокурыми локонами голову, но гордость и правила приличия даже малейший жест такого рода признавали непристойным.

– Мне нужно вернуть тебе деньги.

Натянутая улыбка Пенелопы слегка потускнела.

– Деньги?

– Да.

– Разве они тебе больше не нужны?

– Нет.

В его голосе прозвучала незнакомая почти вдумчивая нотка, которую Пенелопа нашла загадочной и вместе с тем до боли неприятной. Но ей бы не понравилось сказанное им и вне зависимости от тона.

– Но почему, дорогой братец?

Они подошли к входу в малую гостиную, примыкавшую к обеденной зале. В комнате стояли клубные стулья, обитые бордовой тканью, и золотые вазы, в которых стояли стебли травы из пампасов. Внутри обитого дубовыми панелями пространства её семья, семья Генри, художник Лиспенард Брэдли и другие гости топтались по ковру из верблюжьей шерсти, попивая свои напитки. Джентльмены медленно брали за руки леди и провожали их в обеденный зал. Все они казались Пенелопе глупыми и никчемными, пока она не заметила кое-кого ещё.

– А она что здесь делает?

Диана Холланд вряд ли услышала её, поскольку сидела у камина рядом со своей тетей Эдит, единственной, кого могла пригласить в компаньонки, но подняла голову и посмотрела прямо в глаза Пенелопе. Она не улыбалась, а в глазах читался завуалированный вызов. Она была в бледно-зеленом платье цвета дыни, и Пенелопа отчетливо вспомнила, что во время осеннего сезона видела соперницу в нём не единожды.

– Я пригласил её, – сообщил Грейсон.

– О боже, зачем?

– Потому что ты просила меня… – Он замолчал и в его глазах появился мечтательный блеск. – И потому, что я начинаю думать, что влюбляюсь в неё.

Когда Пенелопа увидела его щенячий взгляд, то в полной мере ощутила глупость брата. Что в ней такого, в этой коротышке с буйной шевелюрой и ложной непорочностью? И почему вообще кто-то, особенно эти двое, любит её столь беззаветно?

Они больше не могли оставаться на пороге, и Грейсон потянул сестру вперед. Их руки, даже после его предательства, оставались сомкнутыми в локтях. О, если бы здесь не было её матери, рыщущей в поисках комплиментов их огромному дому, отца, бормочущего что-то, уткнувшись в стакан, и старшего Шунмейкера, критично разглядывающего обстановку гостиной! Тогда Пенелопа напомнила бы Грейсону, что он находится в безвыходном положении или настояла, что они заключили сделку, от которой он не может так просто отказаться. Но в комнате повисло монотонное гудение голосов людей, обменивающихся приветствиями, и Пенелопа нехотя раздвинула губы в улыбке благодарной дочери и новобрачной, устремившись вперед. Никогда прежде она не ненавидела слово «любовь» так, как в эти минуты.

Старый Шунмейкер, который только что приехал, с улыбкой на лице говорил что-то Диане, а Генри, замерев под руку с миссис Хейз, повернулся, чтобы посмотреть на это. Пенелопа сразу поняла, что его внимание приковано к беседующим, и из-за озвученных днем намерений Генри только ждал момента, когда у него получится заговорить с отцом. Генри повернул голову, чтобы видеть лучше, и свет ламп играл на его гладко выбритом горле. На этот раз в его чёрных глазах не крылось никакой загадки. То, как он смотрел на Диану, вызвало в Пенелопе страстное желание завизжать и бросить в него чем-нибудь. Как бы ей хотелось рвануться на другой конец комнаты и вырвать скромные ленты из волос Дианы! Она могла бы объявить при всех собравшихся, что эти Холланды со своей благородной бедностью и старомодными манерами на самом деле две развратные девицы: одна отдалась чужому мужу, а вторая весьма вероятно вынашивает ублюдка. Но вместе с растущей яростью к Пенелопе пришло идеальное решение, как выйти из положения.

Грейсон, как одержимый, пробивался через толпу разодетых гостей, но Пенелопа тоже ускорила шаг и весьма естественно шла рядом с ним. Она прошла вместе с братом к месту, на которое, казалось, устремились все взоры – туда, где стояла Диана.

– Мисс Диана, я польщен тем, что вы смогли прийти, – произнес Грейсон.

– Рада, что меня пригласили, – ответила она. Пенелопа отметила тон, каким были произнесены эти слова, и сделала вывод, что между её братом и Дианой существует какая-то тайна, известная только им двоим. Диана повернула голову и самодовольно улыбнулась Пенелопе. Если бы они оказались наедине, такая улыбка послужила бы приглашением к пощечине, но у Пенелопы была затея получше. Она больше не нуждалась в насилии и вместо этого сама улыбнулась маленькой дурочке, и подождала, пока Ратмилл, дворецкий, не появился в дверях обеденного зала с объявлением, что ужин подан.

– Могу я сопроводить вас? – спросил Диану Грейсон. Она улыбнулась, и они вместе – Грейсон в черном смокинге и Диана в пышном платье – прошли к входу в зал, оставив позади леди, под руку с которой Хейз вошёл в гостиную. Пенелопа беспомощно огляделась, зная, что все остальные уже встали в пары. Затем она встретилась взглядом со старым Шунмейкером. Он был крупным мужчиной, а его лицо напоминало обрюзгшую версию Генри, хотя темные глаза и квадратная челюсть остались нетронуты временем. Он предложил ей руку, и они проследовали за Грейсоном и Дианой. За ними шли Генри с Изабеллой, а следом все остальные.

– Разве они не очаровательно смотрятся вместе? – легкомысленно прошептала Пенелопа, кивая подбородком в сторону брата-предателя и маленькой развратницы.

– Верно, – как всегда лаконично ответил Уильям Шунмейкер.

– О, наверное, в такой прекрасный вечер вы согласитесь со мной, что такую пару можно представить у алтаря.

Шунмейкер проворчал что-то неопределенное, не выразив этим ни согласия, ни возражения.

– Но вы не волнуйтесь, отец, – продолжила она чуть громче, и тембр её голоса стал нежнее и женственнее. Прежде она никогда не называла его отцом, и в эту минуту ей показалось, что это прозвучит уместно. – Я не из тех женщин, которые, едва выскочив замуж, начинают сводничать. И не думайте, что мне не нравятся увеселения! Может быть, совсем чуточку меньше, чем другим дамам. Но, по правде говоря, боюсь, что нечасто буду появляться в обществе летом и осенью, а потом в нашем семействе случится небольшое прибавление.

Пенелопа произнесла эту фразу осторожно и сразу же поняла, что её смысл дошёл до всех, находящихся в пределах слышимости. Лицо старого Шунмейкера просияло, как будто она только что сказала ему, что обнаружила тайник, полный акций «Стэндард Ойл» в его сейфе, и свекор разразился такой речью, что стало ясно, кто теперь главная героиня вечера. Ей бы хотелось увидеть лицо Генри в эту минуту, но следовало сохранять хладнокровие и шествовать рядом с отцом супруга во всём своем великолепии.

Она только начала осознавать подлинную гениальность своего замысла: вскоре все узнают, как тесно они связаны с Генри, и Пенелопа не смогла сопротивляться искушению раз или два посмотреть в сторону и увидеть, как плечи Дианы Холланд резко дернулись, а на лице отразилось пораженное изумление. Диана выглядела, как умирающий от голода кролик, которого загнала лиса. Пенелопа знала, что это откровение причинило Диане намного больше боли, чем всё, что мог бы придумать для неё Грейсон.

Глава 39

Познавшим бедность, сложно вести себя как настоящие богачи.

Но этот город полон тех, кто не устаёт пытаться.

Миссис Л. А. М. Брекинридж. «Законы пребывания в великосветских кругах»


На Манхэттен быстро опускалась темнота, и все, кто мог, грелись у каминов. На ступенях перед домами лежали бездомные, которые могли и не пережить эту ночь, хотя Каролина по множеству причин не являлась одной из этих несчастных. На ней была шуба из пятнистой выдры, позаимствованная у разведенной Люси Карр, и Каролина, пробираясь по незнакомым темным улицам, знала, что ей уготовано гораздо лучше освещенное будущее.

Но мнение миссис Портии Тилт на её счёт было иным. Леди с Запада представляла себе более скромную судьбу для Каролины, и по её замыслу в присутствии красивых, богатых и благородных людей девушка должна была оставаться в тени. Когда прошлым вечером Каролина возвратилась с часовой бесцельной прогулки в экипаже, миссис Тилт принялась внушать ей это мнение с ранее невиданной горячностью и четкостью. Каролине повезло, что слуги в доме Тилтов были не слишком счастливы, и домоправительница проследила, чтобы бывшей работнице предоставили место на ночь. Но наутро они уже больше ничего не могли для неё сделать, и поэтому Каролина взяла свой маленький чемодан и отправилась в город.

Тогда солнце ещё стояло высоко, и были свежи воспоминания о Лиланде и доброте в его бледно-голубых глазах. Себялюбие вернулось к Каролине и теперь, хотя она могла бы вновь пойти к Тристану, эту возможность она и не рассматривала. Поцелуи, которыми они обменивались, сейчас казались пошлыми, а его так называемая помощь – непростительной. «Я просто поддалась минутной слабости», – сказала себе Каролина. Тогда ей нужно было выжить, а теперь об этом не стоило и задумываться. Все составляющие быстрого успеха в обществе были при ней: рост, манера держаться и безупречный вкус, пусть и не врожденный, но привитый Лонгхорном. Все, что ей нужно – не привлекающая внимания работа, которая продлится недолго, а потом Каролина найдет способ вновь стать собой. Пока что она думала так – чем эта яма отличается от тех, из которых ей уже приходилось выбираться?

Она рассматривала несколько мест, куда могла бы устроиться на работу, хотя каждому из них препятствовал образ Каролины Брод. Во-первых, чайная комната для дам, где Каролина могла бы сидеть в задней комнате, приглядывать за обстановкой и нещадно ругать официантов за неопрятный внешний вид. Но за большими окнами чайной она увидела множество спешащих девушек в униформе, и её сердце закололо при мысли о том, что хозяин заставит и её носить подобный черно-белый «наряд». Позже, проходя мимо только что открывшегося отеля, она подумала, что могла бы протирать пыль в комнатах богатых постояльцев, когда те уходят. Но ей было известно, что одной протиркой пыли она не отделается, и даже если ей повезет получить подобную работу, её сразу же запишут в горничные. При одной лишь мысли об этом ужасном слове к горлу Каролины подступила желчь. И только когда небо потемнело, и казалось, что она осталась единственной женщиной на улице, Каролина задумалась, а впрямь ли чайная или отель были столь неподходящими для неё местами. Всего лишь на один день и одну ночь. Возможно, хозяева предоставят ей койку и место для небольшого чемодана. Может быть, утром туда случайно заглянет Лиланд с чисто выбритым подбородком над накрахмаленным воротником, и, увидев возлюбленную в подобном заточении, начнет действовать. Может быть, он даже вынесет её оттуда на руках, как сказочную принцессу. При этой мысли Каролина закусила пухлую нижнюю губу, но затем открыла глаза и увидела брусчатку и лужи воды, казавшиеся в ночной темноте зловещими, и все милые фантазии исчезли, а темные и отчаянные замаячили впереди.

Каролина не смогла удержаться от печальных мыслей о Лонгхорне, который так галантно оберегал её и подарил ей множество уютных вечеров. Внешний мир был очень жесток, и подбородок Каролины задрожал при мысли о том, как бы разозлился старый джентльмен, узнав, что его птичка там оказалась. Но теперь она стояла здесь, и ей ничего не оставалось, кроме как идти дальше. Так она и сделала, вновь подняв ногу над тротуаром, но опустила её на нечто мягкое. Раздался визг: сначала его издала придавленная её ногой крыса, а затем сама Каролина, отпрыгнув назад и чувствуя, как маленькая тварь перебирается через её вторую ногу и семенит к сточной канаве.

– О, – сказала она, дрожа всем телом. После такого, несмотря даже на шубу, она похолодела до костей. Каролина поспешила вперед, и, увидев первый дом, озаренный льющимся из окон на тротуар светом, подошла и прижалась носом к окну.

Внутри девушки с чистыми лицами склонились над столами, покрытыми ворохами ярких тканей. Швеи проводили пальцами по швам и чинили платья, юбки и пиджачки за швейными машинами. Помещение заливал свет современных электрических ламп, и стоя на улице, Каролина на мгновение подумала, что внутри по-настоящему мило. Между столами ходила полная женщина с начинающими седеть рыжими волосами, уложенными в гладкую прическу. Она наклонялась посмотреть, что делают девушки, иногда останавливалась, чтобы распороть их стежки. Каролина вытянула шею, чтобы разглядеть вывеску над дверью. Там было написано «МАДАМ ФИТЦДЖЕРАЛЬД, ПОРТНИХА». Каролина глубоко вдохнула и открыла дверь.

Внутри было теплее, чем она представляла, и в воздухе парили еле видимые ниточки. Стрекотали машины, и шуршала ткань, хотя сами швеи вели себя тихо. Когда дверь захлопнулась за Каролиной, женщина постарше повернулась и уставилась на вошедшую. Её лицо напоминало мужское: такое же широкое и суровое. И хотя на короткий миг Каролине показалось, что женщина может произнести что-то доброжелательное, вскоре стало понятно, что заговаривать первой та не намерена.

– Могу ли я поговорить с мадам Фитцджеральд?

Теперь некоторые девушки подняли глаза, чтобы посмотреть, что происходит, хотя руки не прекращали работать, а ноги не сходили с педалей.

– Она перед вами, – ответила женщина.

– О, я… – Каролина почувствовала, что краснеет. – Здравствуйте.

Женщина недовольно вздохнула и уперлась кулаком в бок.

– Я просто проходила мимо, и ваша мастерская показалась мне такой милой, что я подумала… Понадеялась, что…

– Понадеялась на что? – подтолкнула её женщина. Её голос звучал грубо.

– Что у вас может найтись для меня работа.

Нарисованные рыжие брови женщины нахмурились.

– Ох-хо? А с чего бы мне давать её тебе?

Каролина удивленно посмотрела на неё. Она представляла себе, что самым сложным станет заставить себя прийти и попросить взять её на работу, и то, что от неё потребуются ещё какие-то доказательства, ввергло Каролину в ступор.

– Это же предприятие, верно? – сбивчиво спросила Каролина.

– Так и есть, – рявкнула в ответ мадам Фитцджеральд. Она смерила взглядом дорогую шубу Каролины. – Не пристанище для благородных и всемогущих, которые откусили больше, чем могут проглотить. Что ты вообще умеешь делать? Сидеть в витрине?

– Нет, я… Я умею шить.- Она несмело шагнула вперед, вцепившись в шубу, но внезапно желая показать и то, какой была раньше. – Эту шубу мне подарил друг, но это ничего не значит. Я много лет служила горничной у… – В горле Каролины пересохло, но она вынудила себя произнести имя: -…семьи Холланд.

– Правда? – Прежнее недовольство мадам Фитцджеральд утихло, когда она услышала это восхитительное признание.

– Да. – Каролина переступила через унижение. – До прошлой осени.

– Ну… – Женщина пожала плечами, обходя стол и направляясь к двери. – Покажи мне, как ты работаешь.

– Хорошо. – Каролина попыталась живо улыбнуться, и поставила на пол чемодан. Она шагнула вперед, но остановилась, увидев выражение лица мадам Фитцджеральд.

– Сними шубу.

Каролина невольно поднесла руки к груди. Её первой мыслью было развернуться и уйти, а второй – воспоминание о пробежавшей по ноге крысе. Медленно, нехотя, мысленно всё ещё горячо возражая, Каролина сняла шубу и повесила её на вешалку у двери. Затем вытерла ладони о бедра и попыталась подготовиться к тому, что за этим последует.

Мадам Фитцджеральд указала ей на девушек, сидящих рядами за швейными машинами. Они завистливо и враждебно разглядывали бывшую горничную, обладающую шубой стоимостью в годовое жалование любой из них.

Только на одну ночь. Она села туда, куда указала мадам Фитцджеральд, и вдохнула сухой горячий воздух. Хозяйка принесла юбку из ткани цвета слоновой кости и бросила её Каролине на колени. Ткань была ужасающего качества, намного хуже, чем любая из тех, что Каролина могла бы надеть или даже потрогать. Казалось, она шелушится и чешуйки остаются повсюду.

– Подшей это.

– Что? – Каролина на секунду задумалась, вспомнив совершенно иное платье бледно-золотого цвета с фестончатым вышитым подолом, которое заказал для неё Лонгхорн. В этом наряде она предстала в «Шерриз» в тот вечер, когда служба у Портии Тилт казалась ей чем-то невозможным…

– Подшей это. – Мадам Фитцджеральд выпрямилась и умудрилась улыбнуться, опустив вниз уголки губ. – Это проверка, куколка.

Каролина кивнула. Она сняла перчатки, закатила рукава, откашлялась и потянулась к юбке. Поднесла её поближе к глазам и пробежалась пальцами по грубому недошитому подолу. Юбка была расставлена, совсем как те, что она донашивала за своей сестрой Клэр. Каролина была слишком высокой и вырастала из одежды слишком быстро. Ей всегда требовались более длинные, более широкие, более дорогие вещи. Она искоса посмотрела на хозяйку мастерской, словно желая убедиться, что должна делать именно то, о чём думала. Ей показалось, что воспользоваться машиной будет неправильно, поэтому она вытащила из подушечки иглу и заправила в неё нитку.

После нескольких аккуратных стежков мадам Фитцджеральд отошла. Она заглядывала через плечи других девушек, но наблюдала и за Каролиной, которая пыталась держать голову низко и осторожно втыкала иглу в ткань. От этой работы у неё болела грудь, а плечи напрягались при мысли о том, что ей приходится так много трудиться за такое малое вознаграждение.

Отчего-то она вспомнила Уилла. Бедного Уилла, который столько страдал, и который никогда не ходил и больше не сможет пойти в «Шерриз» или в оперу, и не сможет надеть костюм, сшитый по его фигуре. Она подумала о нём и о несправедливости, которой была пронизана его судьба, как и её собственная, обо всех дурацких событиях, приведших её сюда, и продолжила шить, постепенно делая все более небрежные стежки.

Зазвонил колокольчик, и Каролина подняла голову, чтобы посмотреть на вновь открывшуюся дверь. Зашел мужчина. Высокий воротник пальто скрывал его лицо, но не отросшие светло-каштановые волосы. Каролина почувствовала, как её легкие наполняются воздухом, а руки трясутся от мысли, что этот человек – Лиланд. Что это он. Он вернулся за ней, нашёл её, несмотря на немыслимые сложности. Она улыбнулась, и на щеках натянулась веснушчатая кожа. Затем мадам Фитцджеральд издала радостный гортанный рык и устремилась вперед, чтобы взять у мужчины пальто. Она помогла молодому человеку раздеться, и он повернулся, окидывая взглядом помещение. Хотя он и был высок и красив, и так же укладывал волосы, Лиландом он не был.

Хозяйка поцеловала его в щеку, и стало понятно, что они одной крови. Лицо юноши было похоже на лицо мадам Фитцджеральд – должно быть, сын или племянник. Но прежде чем Каролина успела испытать разочарование, она почувствовала боль.

– О! – вскрикнула она.

Кое-кто из девушек обернулись к ней, как и мадам Фитцджеральд. Каролина опустила глаза и увидела, что воткнула иголку под ноготь большого пальца. Минуту она испытывала лишь тупую боль, а затем из ранки прямо на незаконченную юбку потекла кровь.

– Тупица! – Мадам Фитцджеральд подошла к ней и выдернула вещь из рук Каролины, которая только продолжала смотреть на пораненный палец. Женщина схватила её руку и резко выдернула застрявшую в коже иглу. – Теперь посмотри, что ты натворила, – сказала она лишь слегка менее разозленным тоном.

Да, теперь юбка испачкана её кровью, и хотя Каролине хотелось сказать, что вещь из подобной ткани вообще негоже носить, она знала, что такую мысль в этом обществе лучше не озвучивать. Она собрала остатки гордости и встала, натягивая перчатки одну за другой. Надетая на пораненную руку перчатка быстро пропиталась кровью. Затем Каролина прошла сквозь ряды злых недокормленных девушек, накинула на плечи шубу и в последний раз посмотрела на хозяйку мастерской и юношу рядом с ней. Их лица были полны презрения. Поняв, что больше не может на них смотреть, Каролина вышла в ночь.

Она представила себе, как это могло бы появиться в газетах – «КАРОЛИНА БРОД БРЕДЕТ ПО ТЕМНЫМ УЛИЦАМ» – хотя больше не чувствовала себя достойной этого имени. Ей казалось, что все вокруг омертвело, а ощущения притупились. Она не чувствовала пальцев рук, а вскоре забыла и о пальцах ног. Позже, примостившись на чьем-то крыльце, она закуталась в шубу и положила голову на плечо, мечтая, чтобы все это происходило с какой-то другой девушкой – например, Линой Броуд, – а Каролина Брод, кем бы она ни являлась, только наблюдала за несчастной страдалицей издалека.

Глава 40

Матери всё время пишут мне благодарственные письма, и многие из них извлекли пользу из моих советов ещё до того, как их дочери подросли. Это одна из величайших радостей моей жизни. Но некоторые девушки не усваивают уроков, и с возрастом мне всё грустнее слушать рассказы об их ошибках…

Миссис Гамильтон В. Бридфельт, избранные главы из «Воспитания молодых леди», издание 1899 года


В северной части Пятой авеню, почти у парка, начался дождь. Сначала косые струйки лились с неба медленно, но вскоре сменились настоящим ливнем. Диана слушала, как он выбивает стаккато по тротуару. В доме Хейзов открыли ещё одну бутылку шампанского, хотя все присутствующие уже основательно захмелели. Генри Шунмейкер тоже опьянел и теперь клевал носом на диване, а его молодая жена сидела рядом с ним и улыбалась, как и его отец, положивший начало этой вакханалии. Он танцевал с Эдит Холланд, которая тоже выпила немало и теперь напоминала своим сверстникам о том, какой красавицей была в молодости, а также об одном эпизоде из семидесятых, когда в определенных кругах впервые зародилось мнение о приближающемся союзе между Холландами и Шунмейкерами. Жена старого Шунмейкера, Изабелла, тихо беседовала с Абелардом Гором, чья жена этим вечером предпочла откликнуться на другое приглашение, а Пруди Шунмейкер продолжала болтать – казалось, что за этот вечер она произнесла больше слов, чем за всю свою жизнь – с художником Лиспенардом Брэдли, изредка поглядывающим в сторону Изабеллы. Племянница Эдит, Диана, сидела на диване в углу, небрежно крутя в пальцах пустой бокал, и когда мимо проходил официант с бутылкой, протянула руку, прося долить ей шампанского.

Все в комнате были пьяны, но Диане никак не удавалось напиться до такого же состояния. Она хотела чувствовать что угодно вместо обжигающей боли, которую причинил ей Генри, но шампанское не помогало. Диана чувствовала себя жертвой сумасшедшего ученого, осуществляющего грандиозный лабораторный опыт с целью задокументировать самые крайние пределы боли. Он дал Генри нож и приказал вонзать его всё глубже и глубже, а сам стоял где-то по другую сторону зеркал и наблюдал за эмоциями Дианы, отражавшимися на её хрупком личике. Порой он смягчал давление, но лишь затем, чтобы подвергнуть Диану ещё более изощренным пыткам. Безусловно, понимание чудовищной лжи Генри, который убеждал её в том, что не спал с женой, а на самом деле скоро в их семье родится ребенок, стало для Дианы вершиной боли. Хотя, думала Диана, поднося к губам бокал шампанского, она подозревала нечто подобное уже несколько раз, и вот опять плывет в беспокойных водах страданий.

– В здешних галереях есть стоящие картины, верно? – спросила она у сидящего рядом мужчины, Грейсона Хейза. Диана была полностью уверена, что ухаживать за нею Грейсона надоумила Пенелопа, но сама использовала юношу: сначала чтобы заставить Генри ревновать, а затем – чтобы забыть возлюбленного, и в обоих случаях её попытки не принесли плодов. Бедняжка Грейсон – пешка на шахматной доске двух проигравших.

Её вопрос не был попыткой флирта или соблазна, не таил в себе подвоха. Она задала его без задней мысли, за исключением того, что это был скорее не вопрос, а просьба увести её подальше от прокуренной комнаты, полной веселых пьяных голосов.

– Да, – ответил Грейсон, прекрасно поняв её просьбу. Он встал и протянул ей руку.

Диана слегка прикоснулась ладонью к его руке и позволила ему проводить себя к выходу. Общество уже достигло той кондиции, что никто и не заметил отсутствия этих двоих. Диана с Грейсоном шли по залам огромного дома, который мог бы вместить десяток особняков Холландов.

Если Диана рассчитывала, что почувствует облегчение, оставив комнату, где Генри и Пенелопа праздновали своё счастье, то очень скоро поняла, что ошибалась. Её хрупкую фигурку всё ещё сотрясала дрожь осознания того, чем всегда являлась совместная жизнь Шунмейкеров, даже в те минуты, когда она фантазировала, что на самом деле сердце Генри принадлежит ей одной. Но Генри воспользовался ею, или, по крайней мере, намеревался это сделать. Она попыталась убедить себя, что стоит только радоваться, что ей удалось так скоро узнать правду. Но её вера в то, что нет худа без добра, основательно поколебалась после этого потрясения.

– В этой галерее особенно красивые картины.

Они вошли в тускло освещенную комнату, и Грейсон поднял над головой свечу, найденную где-то по пути сюда, хотя Диана сейчас меньше всего хотела рассматривать полотна.

– Мисс Диана, я так рад, что мы одни. Я хотел рассказать вам, как часто за последнюю неделю я думал о вас.

Она повернулась к Грейсону и увидела, что его лицо выглядело не только красивым, коим оно, безусловно, являлось, но еще открытым и честным. Это удивило её.

– Искренен ли ваш интерес ко мне, или это очередная интрига вашей сестры? – спросила она ровным спокойным голосом.

– Мой интерес – и это слово не совсем отражает мои подлинные чувства к вам – более чем искренен. Теперь, пожалуйста, не заставляйте меня рассказывать, как это всё начиналось, но поверьте, это больше не имеет значения. – Грейсон потянулся к ней, чтобы заправить локон ей за ухо, и посмотрел в глаза Дианы с обожанием, на которое она вряд ли могла ответить тем же. Диана видела, что его намерения чистосердечны, или по крайней мере он хотел заставить её в это поверить. Но могла ли она после всего случившегося доверять своему инстинкту?

– Скажите мне, почему. – После того, как поступил с ней Генри, Диана не была уверена, что мужчины могут по-настоящему любить женщин, но хотела в это верить. Ей хотелось, чтобы на неё сыпались комплименты, а пугающие тиски, сдавившие её сердце, разжались до разумного предела.

– Ну, – тихо рассмеялся Грейсон, – потому что вы красивы, любопытны, любите жить на полную катушку и посещать новые места. Потому что с вами я чувствую себя свободным, и меня больше не сковывают глупые правила и мои скучные манеры.

– О. – Диана отступила к стене. Она задумалась, а чувствовал ли Генри когда-нибудь нечто подобное по отношению к ней? Возможно, в самом начале, до того, как понял, что ею можно легко управлять? И снова Генри заполонил её мысли, вновь и вновь проворачивая нож, и Диана невольно застонала.

Грейсон бережно положил руку ей на талию.

– Думаете, вы так и будете испытывать ко мне эти чувства? – помолчав, спросила она.

Он глубоко вдохнул:

– Не могу представить, что перестану.

Она открыла глаза, но не смотрела на него, пока не задула свечу. Затем она потянулась к нему, положив руки ему на плечи и притягивая к себе. Латунная застежка со стуком упала на пол. Диана ощутила его дыхание на своей шее и поняла, что ей приятно. Она никогда даже не представляла себе, что её может касаться не Генри, а кто-то иной, но теперь поняла, что близость теплого тела другого мужчины делает раны на сердце менее мучительными. Она приоткрыла губы и поцеловала Грейсона.

– Я никогда прежде не испытывал подобного ни с одной женщиной, – произнес Грейсон, когда через минуту оторвался от её губ. – Я хочу быть с вами всегда и…

Диана кивала в такт его словам, но ей не хотелось больше ничего слышать. Ей хотелось, чтобы он целовал её, пока поцелуи не затмят все чувства. Девушка откинула голову, коснувшись макушкой стены, приглашая его поцеловать её шейку. Сначала он заколебался, но затем прижался к ней губами, и снова приник к её губам, покрывая их нежными поцелуями. Она обвила его шею руками, запустив пальцы в волосы.

Она почти забыла о времени и людях, оставшихся в гостиной, когда Грейсон вновь отстранился от неё.

– Думаете, они заметили наше отсутствие? – Его дыхание немного сбилось.

Диана попыталась перевести дух.

– Пока нет, – ответила она. Грейсон посмотрел ей в глаза, возможно, пытаясь понять, насколько хорошо она понимает собственные желания. В темноте он выглядел совсем как Генри, похожим на него.

– Мисс Ди, – нежно произнес он, – я не хочу соблазнять вас…

Он смущенно замолчал, увидев взгляд, которым Диана смотрела на него. Она вспоминала, как Генри умел смотреть на неё через всю комнату так, что она словно чувствовала прикосновение кончиков его пальцев к своей коже. От этой мысли она ослабела. В эту минуту, слыша доносившиеся из соседнего крыла вскрики гостей и стук капель дождя по карнизам, совсем не желая спать, Диана думала, что только одно способно заставить её забыть о боли, которую причинил ей Генри. Она подняла палец и прижала его к губам Грейсона, заставляя его замолчать.

– Прошу вас, – прошептала она.

И он приподнял её, прислонив спиной к дубовой панели. Бледно-зеленая юбка и кринолин окружили их, как волна, разбившаяся о мол, и Диана почувствовала, как полностью раскрывается перед ним. Грейсон наклонился, осыпая поцелуями её плечи, и Диана поняла, что ей это приятно. Его руки поддерживали её за бёдра, и это ей тоже понравилось. Она снова прижалась к нему, полностью осознавая, что сейчас отдастся ему, страстно желая, чтобы он погрузил её в бездну забвения.

Диана полностью погрузилась в свои ощущения и отвернулась от Грейсона, подставляя ему шейку. И тут она увидела чей-то силуэт в темном проеме входной двери. Был ли это Генри или он просто мерещился ей повсюду? А затем фигура исчезла, и Диана осознала, что никогда больше не испытает того нового, чистого и светлого чувства, какое было между ней и Генри.

Глава 41

Реакция мужчин на известие о впервые предстоящем им отцовстве зачастую неадекватна, в основном из-за нервозности; если же они мудры, то в поисках примера посмотрят на собственных отцов, у которых было достаточно времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

Мейв де Жун «Любовь и другие безумства великих семей старого Нью-Йорка»


– Как же радостна мысль о прибавлении в семье, – объявил старший мистер Шунмейкер, грузно усаживаясь на стул. На минуту он устал поднимать бокал за сына, невестку и их пока ещё неполную семью. Это пошло на пользу Пенелопе, которая, должно быть, вконец утомилась – как мог предположить Генри – от беспрестанных усилий заливаться румянцем всякий раз, когда старик упоминал её интересное положение. Генри это тоже пошло на пользу, поскольку он даже не знал, что стоит изображать ему. Во главе стола отец Пенелопы невидящим взглядом уставился в свой бокал, наполненный десертным вином. На другом конце стола вся вне себя сидела миссис Хейз, хихикая и подмигивая каждому взглянувшему в её сторону. Остальные гости продолжали веселиться, требуя ещё шампанского и без перерыва сыпля поздравлениями и восторгами.

– Всё прошло очень мило, – нерешительно заметил Ричмонд Хейз, когда официанты начали убирать остатки последней перемены блюд. Гости замолчали и оглянулись на хозяина дома, поскольку даже они знали, что вечер ещё не окончен. Генри задумался, устали ли они от всего происходящего так же, как он. Но всем нравятся застолья, особенно когда они уже идут полным ходом, и глаза гостей блестят от выпитого.

– Мистер Хейз, – обратилась к мужу миссис Хейз, – не пригласить ли нам гостей в курительную комнату на дижестивы? [8]

Женщины и мужчины, рассевшиеся за длинным столом, одобрительно забормотали, и Ричмонд Хейз не совсем убедительно согласился, что мысль хорошая. Генри не мог заставить себя посмотреть на сидящую напротив Диану, наполовину скрытую цветочной композицией из розовых бегоний. Все отодвигали стулья и вставали. Джентльмены протягивали руки дамам, с которыми несколько часов назад, ещё не будучи подшофе, входили в зал.

– Генри, сядь рядом с женой, – приказал старый Шунмейкер, когда все гости, порой спотыкаясь, переместились в курительную.

Пенелопа повернулась к Генри, глядя на него большими и доверчивыми оленьими глазами. Генри подумал, что от разнообразия деланных эмоций на лице жены голова идёт кругом. В бледно-розовом искусно скроенном платье она выглядела совсем как молодая мать, для которой не существует ничего, кроме её детей, хотя Генри больше никогда не поверит, что она хоть отчасти является таковой. Никогда после того, как она использовала этих детей в своих целях задолго до их рождения. Он прошёл к ней и присел рядом, но не находил в себе смелости посмотреть ей в глаза.

Так проходили часы. Сначала Генри отказывался от предлагаемого шампанского. Он не пил всю неделю, и до сих пор чувствовал, что должен оставаться сильным, готовым ко всему и храбрым. Но затем он начал задумываться о малейшей возможности того, что Пенелопа говорит правду, и сама эта мысль заставила его потребовать принести ему выпивку и сразу же поспешно опустошить стакан. Затем младший Шунмейкер заказал ещё и ещё. Когда собравшиеся начали говорить настолько громко, чтобы заглушить его слова, Генри обратился к жене.

– Это же неправда. – Он говорил немного невнятным приглушенным голосом, но всё же смотрел на неё пристально и продолжал хранить надежду.

– Что вы имеете в виду, мистер Шунмейкер? – невинно ответила она.

Генри окинул взглядом комнату. Женщины поправляли юбки, желая выглядеть привлекательнее в свете свечей, а официанты с полными графинами сновали между людьми. Генри хотелось взять по графину в каждую руку и удалиться в какой-нибудь темный уголок. Над камином висело огромное зеркало в золочёной раме, слегка наклоненное вперед, словно чтобы давать обзор комнаты сверху. В дальнем углу отражения Генри увидел себя в чёрных брюках и смокинге, а рядом с собой – жену в искусно сшитом изысканном платье. На секунду Генри воочию увидел то, что видели все: двух идеально подходящих друг другу высоких, темноволосых прекрасно сложенных людей, влюбленных настолько, что у них нет желания присоединяться к воодушевленным крикам остальных. И Генри возненавидел себя за то, что увидел эту картину.

– Это было всего один раз, не помню, неделю назад или две. – Генри вздохнул и сжал зубы. – Я в это не верю.

– Хорошо. – Пенелопа в беспечном признании приподняла белоснежные плечи и опустила их.

– Ты не… – Впервые за этот вечер ужас Генри утих.

Пенелопа закатила глаза и слегка приоткрыла рот.

– Ну, я не совсем уверена, что это так. – Она посмотрела мужу в глаза. – Но, конечно, это возможно.

Генри облегченно вздохнул и потряс головой. Нет никакого ребенка, нет никакой семьи. Он всё-таки может оставить её. Только уйдет немного больше времени, и разговор с отцом станет более неудобным. Но он всё равно может осуществить свой замысел.

– О, Генри, не будь таким жестоким.

Пенелопа поморщилась, и хотя Генри не знал, что она намерена предпринять, страх вновь начал одолевать его.

– Я всё тебе сказал, – осторожно вымолвил он.

– Но сейчас всё изменилось!

– Пенни, не глупи, ты же сама сказала…

Пенелопа посмотрела на свои затянутые в перчатки руки с рубиновыми браслетами на запястьях и сжала кулаки.

– Я бы на твоем месте была поосторожнее с обвинениями других людей в глупости, – спокойно произнесла она. – Например, ты даже не думал, как это будет выглядеть, если ты оставишь беременную жену. Теперь все стало по-другому, разве не видишь?

– Не думаю, что эта ложь выйдет за пределы этой комнаты, дорогая. – Генри на секунду закрыл глаза и потёр лоб. – В конце концов, что ты собираешься делать через девять месяцев, когда никакого ребенка не будет и в помине?

Пенелопа придвинулась ближе к нему и скорбно опустила глаза, словно то, что она собиралась произнести, уже произошло:

– Разве это не будет ещё хуже? – прошептала она. – Если ты бросишь жену, потому что она не смогла выносить твоего первенца до конца срока?

Генри тяжело сглотнул. Он оглядел окружающую обстановку так, словно стены, мебель и даже гости были сделаны из железа. И они вполне могли быть таковыми. За несколько секунд он понял, что люди вокруг – своего рода тюрьма. Они все смотрели на него и улыбались, даже не подозревая, во что их превратили убеждения. Они с улыбками смотрели на молодых Шунмейкеров, считая, что те обмениваются любовными секретами. Должно быть, Пенелопа тоже поняла это и решила не развеивать иллюзию, потому что оторвалась от мягких подушек и придвинулась к мужу почти вплотную. – В любом случае, не думаю, что тебе есть к кому уходить, – прошептала она на ухо Генри. – Как ты думаешь, чем всё это время занимается твоя малышка Диана?

Откинувшись назад на подлокотник, она театрально захихикала, что напомнило Генри о гостиной, наполненной оживленным гулом голосов. Воздух в комнате стал густым, и дышать было почти невозможно. Все говорили так громко, что было трудно отличить один разговор от другого. Генри поерзал на сидении, оглядываясь в поисках Дианы, но не нашёл её. Здесь находилась её компаньонка – заметно пьяная, она танцевала с отцом Генри – но диван, на котором ранее сидела Диана, пустовал.

Над диваном висел увеличенный портрет мужчины в форме, напоминающей военную, верхом на коне, вставшем на дыбы. Копыта коня взвились в воздух, а глаза были полны страха и огня. Всадник, напротив, гордо и спокойно взирал на развернувшуюся внизу битву. Генри хотел бы думать, что он похож на этого наездника, но знал, что на самом деле играет другую роль. Он бросил взгляд на Пенелопу, которая многозначительно подмигнула ему в ответ.

– Думаешь, куда она убежала? – притворно улыбнулась Пенелопа, кротко сложив руки на коленях. – Точнее, они. Я все гадаю об этом, особенно с тех пор, как перед ужином мой брат рассказал мне кое-что интересное. Он сказал, что любит её.

– Прекрати! – Генри хотелось кричать – на жену, на всех в комнате. Но он не стал. Он вспомнил всё, что говорил Грейсон о Диане в казино, и каким диким и отчаянным человеком он является. Возможно, он вообразил, что любит Диану, а та сейчас наверняка в таком состоянии, что вполне может поверить в его чувства. – Прошу меня извинить, – откланялся Генри.

Его тело одеревенело, и он медленным шагом шёл по залам особняка своей жены. Раньше он хорошо знал этот дом, по причинам, которых более не хотел признавать. Сердце безумно колотилось, а ноги бездумно несли его вперед. Он знал лишь, что ему нужно найти Диану. Но когда это случилось, Генри увидел, что опоздал.

Он положил ладонь на косяк двери, ведущей в темную комнату, и несколько ужасных секунд наблюдал, как Диана обвивалась вокруг Грейсона. Ему хотелось крикнуть, но в груди не было воздуха. Именно он привел этих двоих сюда, откуда уже не было возможности вернуться, и нет смысла сотрясать воздух, коря самого себя. Ему больше ничего не оставалось делать, кроме как, спотыкаясь, побрести прочь, полностью понимая, что всего его замыслы и героические поступки были не более чем полуоформившимися мыслями, затухающими в сознании.

Глава 42

В нашем городе, в самом обычном доме, обитает скверна,

хозяйка которой не только стряпает снадобья для безнравственных девиц,

но и совершает гнусные деяния, если порошки не помогают…

Преподобный Нидлхауз, «Избранные проповеди»


Элизабет отправилась в путь поздно вечером, как велела ей мать. Она запомнила адрес наизусть – респектабельный район недалеко от Вашингтон-сквер, типовой городской особняк, но свет над крыльцом горел ярче, чем в соседних домах по обеим сторонам улицы. Дождь утих, и Элизабет шла в темном плаще с закрывающим лицо капюшоном, чтобы не быть замеченной. Именно поэтому она надолго задержалась в тени, и только убедившись, что никто не выглядывает из окон и не околачивается на углу, быстро поднялась по ступеням на крыльцо. При себе у нее были последние деньги из доли отца в золотом прииске, выданные Сноуденом, и полученные перед уходом последние наставления матери.

– Я всегда была о тебе лучшего мнения, – сказала миссис Холланд, прежде чем объявить, что отправляется в постель. Эдит и Диана уже ушли, поэтому никто не провожал Элизабет в поглотившую её ночь. Мать наказала ей нанять извозчика, но Элизабет не могла вынести и мысли о том, что кто-то станет свидетелем того, что она собиралась сделать.

Девушку тошнило от нервной усталости, но ей пришлось собраться с духом, чтобы постучать молоточком в дверь. Элизабет колебалась, но наконец подняла хрупкую руку. Потом всё пошло очень быстро. Её провели в гостиную на втором этаже, освещенную лампами в античном стиле и убранную мягкими тканями и шкурами животных. Роскошно одетая женщина, впустившая её, исчезла за японской ширмой, скрывающей выход в коридор. Гостиная была обычной, вот только куда роскошнее многих других, думала Элизабет, сидя в ожидании.

Из соседних комнат доносились приглушенные женские голоса. Элизабет сжала руки и вновь разжала их, чтобы опять сжать. Так странно, что она вообще пришла сюда – она, которой всегда восхищались за её манеры и вкус. Но позже, по ночам, Элизабет готова была отдать всё за возможность новой жизни и любви. И не знала, что с этим делать: со всеми поворотами судьбы, или с комнатой, наполненной оскорбительной роскошью и фальшивым ощущением нормальности, в которой она сидела. Наверное, теперь Элизабет было бы сложно уверенно сказать, кто она такая.

Когда-то она была девушкой, живущей ради своей семьи и с собственными взглядами на то, что является правильным и красивым. В этом она ошиблась, но обрела стремление к другому идеалу. А теперь и этот идеал у неё отобрали выстрелом, оставившим после себя лишь запах пороха. Без Уилла каждый её шаг был неуверенным. Даже границы её тела ощущались расплывчато и неопределенно, и, возможно, это было благословением, потому что Элизабет вовсе не хотела ощущать то, что сейчас случится с ней. Она предчувствовала надвигающуюся вспышку печали, и поэтому закрыла глаза, желая, чтобы та поскорее прошла. Посередине лба прорезалась глубокая морщина, и Элизабет помолилась, чтобы Уилл смотрел на неё с небес и помог ей сдержать слёзы.

Что бы он подумал об этой комнате, увешанной заключенными в аккуратные рамы портретами женщин со степенными неулыбающимися лицами? Элизабет задумалась, сколько же девушек сидело в этой комнате до неё, немного успокаиваясь от сходства здешней обстановки с их собственными гостиными. Они желали, чтобы всё это поскорее закончилось, и они смогли бы вновь ходить на балы, получать предложения и выглядеть в глазах общества теми же хорошими целомудренными девицами, какими были всегда – ничем не запятнанными, рожденными составить хорошую партию. Они все лицемерки, все и каждая, поняла Элизабет. Девушки в белых платьях и мужчины, возносящие их на пьедесталы, и всё равно трущиеся об их тела во время танцев. И не в последнюю очередь её собственная мать, которая сказала Элизабет, что «была о ней лучшего мнения», но с корыстолюбивым удовольствием выдала бы своё дитя замуж ради денег.

Единственным знакомым Элизабет человеком, напрочь лишенным лицемерия, был Уилл. В её горле застрял крупный ком, и она поднесла руку к животу. Поразительно, что ей пришлось так страдать из-за любви, и что наказание станет настолько реальным, унизительным и всепоглощающим.

– Дорогая, – произнесла женщина, появившаяся из-за ширмы.

Свет был приглушенным, но от внезапности, с которой Элизабет открыла глаза, перед лицом замелькали белые точки. Нижние веки немного увлажнились. Лицо облаченной в черный бархат женщины было широким, как и её грудь. Хозяйка улыбалась Элизабет так, словно готова была требовать с неё денег. Возможно, впервые подумала об этом Элизабет, ей и не придется страдать. Может быть, это не очередной трагический виток судьбы.

Внезапно её осенило, что растущий внутри неё ребенок – это единственное наследство, оставленное ей Уиллом, и стыдиться его ни в коем случае не стоит. Уилл был ей мужем, напомнила себе Элизабет.

– Мне нужно идти, – вставая, извинилась она. Элизабет чувствовала себя усталой, но спать ей не хотелось, и она едва что-либо соображала, совсем как человек, который провел на ногах всю ночь.

– Но, дорогая, ваше положение…

Элизабет устремилась к двери.

– Простите, – громко и четко сказала она. – Я пришла по ошибке.


***


В доме было темно, когда она поднялась по ступеням крыльца, но Элизабет не сняла плаща до тех пор, пока не услышала скрип боковой двери гостиной и не увидела, как из темноты выходит мать.

– Я полагала, что они продержат тебя там всю ночь, – сказала она, и хотя слова были резкими, в тоне миссис Холланд слышался надрыв.

– Нет. – Элизабет пыталась перевести дух и дать глазам привыкнуть к темноте. Хорошо оказаться внутри, хотя мороз и спал, но, поднимаясь на крыльцо, Элизабет почувствовала в воздухе влажность, предшествующую дождю. – Я не смогла там остаться.

– Что ты имеешь в виду?

Миссис Холланд вышла в фойе, неся за собой шлейф того запаха пепла, которым пропитывается любая одежда человека, долго просидевшего у камина. Теперь Элизабет могла разглядеть лицо матери, и увидела в нём ту же робкую нерешительность, какую сама переживала всего час назад. Но у Элизабет робость сменилась странным мужеством.

– Я решила оставить ребенка, – спокойно произнесла она. – Ребенка Уилла.

Миссис Холланд издала такой звук, словно её пнули в живот и вышибли весь воздух.

– Ты погубишь нас, – сказала она. Но фраза прозвучала не резко, и, повиснув в воздухе, не оставила после себя гнетущего ощущения пророчества.

Элизабет поняла, что улыбается. Она расцеловала пожилую леди в щеки и пожелала ей спокойной ночи. Затем развернулась и поднялась по лестнице в свою спальню. Она совершенно не представляла, что будет делать утром, но знала, что впервые за много дней сможет проспать всю ночь.

Глава 43

Последняя воля и завещание Кэри Льюиса Лонгхорна будут зачитаны сегодня в отеле «Новая Голландия», где покойный мистер Лонгхорн проживал в последние годы своей жизни. Хотя он был холост, многие дамы из высшего общества придут оплакать его, но некоторые из них, конечно, надеются, что сегодня щедрость покойного переживет его самого.

Из светской хроники Нью-Йорка в «Уорлд газетт», пятница, 2 марта 1900 года.


– Мисс Брод, что с вами случилось?

Каролина, или Лина, или кто бы она ни была сейчас, полностью лишившись высокого положения, ступила в фойе отеля «Новая Голландия», где не так давно блистала. Подол её шубы слегка волочился по натертому до блеска мозаичному полу, и хотя сегодня Каролина желала выглядеть менее разбитой, первый же повеявший на неё аромат духов и кофе, и мистер Каллена, крохотный портье, раньше часто вручавший ей ключи от номера, вызвали на глазах девушки слёзы. И даже не успев начать объяснять, она уже плакала навзрыд, как ребенок.

– Полно, полно, мисс Брод, – успокаивал её мистер Каллен, снимая с плеч Каролины промокшую шубу. – Вы попали под дождь? – нерешительно спросил он, осматривая шубу, которая на самом деле всю ночь провела в непосредственной близости от ливня и теперь от неё, несомненно, разило улицей. Мистер Каллен сделал знак коридорному, и когда причиняющий боль предмет убрали с глаз долой, портье положил руку на плечо Каролины и сказал: – Мы отправим её в чистку и посмотрим, что можно сделать. Но, дорогая, вы же продрогли. Мы должны согреть вас и переодеть в сухую одежду.

Каролина спрятала лицо в ладонях и живо закивала, хотя ещё не придумала, как перестать рыдать.

– Постарайтесь взять себя в руки, дорогая, – продолжил Каллен, провожая её в кабинет. – Вы приехали на чтение завещания мистера Лонгхорна? Уверен, что старый джентльмен что-то вам оставил…

Каролина провела тыльной стороной ладони под носом, вытирая его, и попыталась поверить словам портье. На самом деле она не питала больших надежд, и пришла сюда лишь потому, что проснулась в дверном проеме и пойти ей было больше некуда. И в выражении лица Каллена она видела лишь попытку успокоить её, и от проявленной им доброты Каролина испытала желание вновь разрыдаться, но усилием воли подавила его. Мистер Каллен вызвал одну из горничных и поручил ей найти платье для Каролины, и только когда гостья окончательно успокоилась, проводил её в апартаменты, где мисс Брод и мистер Лонгхорн провели много вечеров, разговаривая о том, как прошла его юность и какой многообещающей является её.

Мистер Джеймс, поверенный, сидел за широким столом и смотрел на Каролину откровенно неприветливым взглядом. К счастью, Каллен ещё не ушел и проводил её к одному из выставленных перед столом стульев. Портье отошёл только после того, как убедился, что она заняла своё место. Здесь сидели ещё несколько женщин, театрально всхлипывающих в носовые платочки. Среди них была и Люси Карр, старательно отводящая взгляд от Каролины.

– Добро пожаловать, леди и джентльмены… – начал мистер Джеймс, омерзительно откашлявшись в ладонь. Последовала преамбула, которую бывшая любимица Лонгхорна едва смогла выслушать. Старый холостяк приказал составить завещание в ожидании своей кончины, когда Каролина так непростительно оставила его. Она всё ещё пожинала плоды того эгоистичного решения, и подозревала, что будет пожинать их ещё долго. Большинство изящных предметов в комнате, заметила она, завернули в бумагу, и жизни здесь больше не было.

– Моей двоюродной кузине, миссис Уильям Барр, – читал мистер Джеймс, почтенная леди ахнула и вытянулась в струнку, – я оставляю все свои большие серебряные подносы и тысячу долларов.

Миссис Уильям Барр громко восхвалила щедрость Лонгхорна, хотя и выглядела немного разочарованной.

Последовал ряд мелких указаний, на которые сидящие на стульях ответили прохладно. Каролина не ожидала от старика ничего – они были знакомы всего несколько месяцев, и она подвела его в самый ответственный момент. Но она всё равно не смогла удержаться от мысли, что пять тысяч долларов помогли бы ей намного больше, чем Обществу защиты девочек, осиротевших вследствие пожара, которое являлось любимой благотворительной организацией её покойного благодетеля. «Я ведь тоже сирота», – думала Каролина, промокая глаза.

А затем она услышала заключительные слова и встала, намереваясь уйти.

– А оставшееся наследство, – немного неохотно произнес мистер Джеймс, – включая мою недвижимость, акции, предприятия и наличные деньги, я завещаю своей дорогой подруге, скрасившей последнюю главу моей жизни – мисс Каролине Брод.

Все в комнате ахнули и повернулись к девушке, уже идущей к двери. На секунду Каролина подумала, что её хотят осудить за непристойное поведение или иное нарушение правил хорошего тона, и перевела взгляд с собравшихся женщин на поверенного. Затем она увидела улыбающуюся ей Люси Карр и поняла, что удача вновь вернулась к ней.

Каролина всё ещё дрожала от холода, и, наверное, должно пройти несколько часов, прежде чем она начнет осознавать, как кардинально изменилась её жизнь. Но ощущение безопасности уже возвращалось к ней, и женщины, пришедшие сюда со своими надеждами, теперь столпились вокруг неё и наперебой желали ей всего наилучшего. Лонгхорн в конце концов увидел перспективу в молодости Каролины и с бесконечной добротой и безграничным великодушием обеспечил её выполнение.

Несколько часов спустя, нарядившись в платье из собственного гардероба, который ей по праву возвратили, Каролина прибыла к неприметному дому в западной части города и приказала извозчику обождать её на улице. Дождь прекратился, и в воздухе витал аромат приближающихся теплых дней. Но, подходя к крыльцу, Каролина всё равно плотнее запахнула каракулевое пальто, купленное ей Лонгхорном в самом начале их отношений.

Домоправительница, открывшая дверь, сначала не нашла, что сказать.

– Не беспокойтесь, – сказала Каролина, улыбнувшись так, что стали видны все её зубы. – Я пришла не за жалованьем, которое мне задолжали. Оно мне не требуется.

Пожилая женщина окинула взглядом коридор. Она, очевидно, нервничала и поэтому вытирала потные ладони о платье.

– Не думаю, что миссис Тилт обрадуется вашему визиту.

– О, мне совершенно всё равно, – рассмеялась Каролина. – Я же не к ней пришла. Мистер Ригли здесь?

– Да, но…

– Хорошо. – Каролина протиснулась мимо женщины в переднюю, немного повернувшись, чтобы взмахнуть длинной сиреневой юбкой, отразившей льющийся с потолка электрический свет. – Где они?

Домоправительница уставилась на свои руки.

– В гостиной первого этажа.

– Ах да.

Каролина вошла в комнату, не снимая пальто. Её лицо торжествующе сияло. Она отлично знала, как положительно влияет на её внешность чувство победы, и поэтому остановилась в дверях, чтобы миссис Тилт и Тристан смогли в полной мере оценить момент её триумфа. В эту секунду она окончательно убедилась в собственном величии и совершенно без труда воспользовалась одной из уловок, к которым светские дамы прибегали на каждом шагу, а она не могла постичь до этого вечера. Её расчет был безупречен.

– Я же приказала вам никогда сюда не возвращаться, – наконец выдавила из себя миссис Тилт, и, хотя она изо всех сил старалась, чтобы голос прозвучал холодно, лёгкая дрожь немного растопила ледяной тон. Сидящий рядом с ней в обтянутом красно-белой обивкой кресле Тристан впервые за время их знакомства казался смущенным. Глаз Каролины радовали его чёрный пиджак и жилет, а также светлые волосы, уложенные несколько аккуратнее, нежели обычно.

– Правда? Поскольку у меня нет никакого желания возвращаться сюда, наверное, я удовлетворю вашу просьбу. – Каролина беззаботно прислонилась к дверному косяку. – Тристан, – продолжила она грудным голосом, окончательно лишив своего внимания миссис Тилт, – пойдемте со мной.

Ножки стула Тристана заскрипели, когда он неловко заерзал, но молодой человек не встал.

– Мы с миссис Тилт собирались отправиться на ужин в «Уолдорф». Как раз начали вечер с коктейлей, а затем…

– Чушь. Вы поужинаете со мной в «Шерриз». Видите ли, – улыбнулась своей фирменной улыбкой Каролина, – я только что унаследовала огромное состояние, исчисляемое цифрой, до которой, думаю, ваша миссис Тилт не сумеет даже досчитать, и хочу отпраздновать это событие.

После этих слов сомнения Тристана исчезли. Он подошёл к Каролине, даже не извинившись перед леди с Запада, и они, не прощаясь, покинули гостиную. Каролина решила в последний раз оглянуться на миссис Тилт. Наследница Лонгхорна дорого бы дала за то, чтобы лицезреть ту смесь уязвленной гордости и возмущения, с какой смотрела в спины уходящим её бывшая хозяйка. Но так вышло, что этим зрелищем она смогла насладиться совершенно бесплатно.

– Завтра это будет во всех газетах! – крикнула Каролина через плечо.

Тристан помог ей забраться в экипаж, и пока они ехали по запруженным улицам центра города, Каролина поняла, что внезапно исчерпала запас тем для разговора. Её рассказ был слишком длинным, чтобы даже начинать повествование, а в этот вечер ей хотелось только праздника. Её старинный друг, продавец универмага «Лорд энд Тейлор», составлял отличную компанию для подобного вечера – но не более, как Каролина поняла за прошедшие несколько месяцев. Хотя он оказался весьма полезен, когда пришла пора указать миссис Тилт на её место. Каролина, несомненно, предпочла бы общество Лиланда, но днем прочла в газете, что он находится на корабле где-то посреди Атлантического океана, поэтому смирилась с тем, что возобновления их романа придется ждать ещё несколько месяцев. А теперь дождь очистил воздух, она была одета по-королевски, а её спутник – кем бы он ни был – выглядел весьма симпатично. Как и всё остальное, вечер только начинался.

Глава 44

Не только одна молодая жена из высшего общества носит ребенка, хотя я пока не вправе говорить, от кого он…

«Городская болтовня», пятница, 2 марта 1900 года


В камине потрескивали ветки, и Элизабет подняла глаза, чтобы встретиться взглядом с матерью. Ни одна из них не моргнула, и они долгую минуту не отводили глаз. Снаружи, после нескольких часов ясной погоды, снова шёл дождь, а Диана всё ещё спала наверху, несмотря на приближающийся вечер. Эдит выглядела полумертвой и не могла выдавить ни слова о вчерашнем приеме у Хейзов. Запас тем для разговора иссяк, и теперь старшей мисс Холланд не оставалось больше ничего, кроме как пытаться согреться у огня под уничижительным взглядом матери. Элизабет немного нервничала из-за неопределенности своего будущего, но теперь у неё был тот, кого надо было защищать, и от этого страх уменьшился.

– Миссис Холланд, – обратилась к хозяйке Клэр, войдя в раздвижную дверь. Тени серого дня играли на молочно-бледном лице служанки.

Эдит заворчала и прикрыла глаза:

– Ради бога, помните о моей головной боли и ведите себя немного потише, – пробормотала она, хотя Клэр и так говорила очень тихим голосом.

– Простите, – прошептала Клэр. Поскольку миссис Холланд упорно не отводила взгляда от камина, горничная посмотрела на Элизабет, которая кивнула ей, разрешая продолжить. – Пришёл гость.

– Кто же? Мы не расположены никого принимать, – резко откликнулась миссис Холланд. Эдит застонала, но снова упоминать о своей головной боли не стала.

– Мистер Кэрнс.

– Ах! – Выражение лица пожилой леди изменилось. – Проводи же его.

Элизабет выпрямилась, когда Сноуден вошёл в комнату. Она была так поглощена собственными заботами, что даже не заметила отсутствия гостя после возвращения из Флориды, но всё равно его крупное лицо и выгоревшие добела волосы казались ей почти незнакомыми. При мысли об этом Элизабет почувствовала себя гадко, потому что Сноуден столько всего сделал для её семьи, и, чтобы исправить оплошность, она широко улыбнулась гостю.

– Миссис Холланд, мисс Холланд, мисс Элизабет, – поклонился он.

– Как замечательно, что вы вернулись в город, – сказала миссис Холланд, вставая со стула. Она выглядела немного менее взволнованной, и Элизабет была благодарна Сноудену за это. Бывший компаньон её отца обладал способностью появляться именно тогда, когда семья отчаянно нуждалась в помощи, заметила Элизабет, чувствуя, что он уже не кажется ей настолько чужим. – Я не была уверена, что вы вернетесь.

– Да, и я собираюсь ненадолго задержаться. Я знаю, насколько гостеприимна ваша семья, но мне не хотелось беспокоить вас, пока я не устроюсь в городе. Я снял квартиру в парке в Довере. Конечно, она не столь очаровательна, как ваш дом, но для такого человека, как я, сгодится. – Его взгляд был прикован к Элизабет, которая обратила взор на мать, в свою очередь изучающую Сноудена. – Я получил вашу телеграмму, – добавил он, обращаясь, как поняла Элизабет, к миссис Холланд, хотя по-прежнему смотрел на дочь пожилой леди.

– Добро пожаловать обратно в Нью-Йорк, мистер Кэрнс, – ласково поприветствовала его Элизабет, вставая и невольно прикладывая руку к животу. Она надеялась, что это всё, что в настоящую минуту от неё требуется, но такой мелочью обойтись не удалось. Кэрнс окинул её взглядом с головы до ног, а затем пересек комнату и встал перед Элизабет на одно колено.

Элизабет бросила взгляд на мать, но та уже отвернулась.

– Мисс Холланд, я надеюсь, вы не посчитаете, что я чересчур спешу. Но я хочу сообщить, что мне известно о сложившемся положении, и я чувствую, что могу помочь вам. Я знаю, как вы любили Уилла – в конце концов, я сам принял ваши брачные клятвы. Конечно, вы должны оставить его ребенка. Но вы окажете и ребенку, и покойному мистеру Келлеру плохую услугу, если родите дитя, не будучи замужем. Я знаю, что вы меня не любите, во всяком случае, не так, как должна любить мужа жена, и я не жду этого от вас. – Он остановился, поправив колено, и осторожно поднял глаза на неё, словно его слова могли непреднамеренно причинить ей боль. – Я хочу обосноваться в городе и жить своим домом. Думаю, если бы мы поженились, то смогли бы стать чем-то вроде семьи. Я мог бы предложить вам защиту от общественных пересудов, а вы бы сделали этот город островком счастья для меня…

Он умолк, и Элизабет закрыла глаза. На секунду в комнате воцарилась тишина, которую нарушали лишь треск дров в камине и стук капель дождя по уличной мостовой. Затем Сноуден вновь заговорил:

– Вы выйдете за меня замуж?

Мать вырастила её столь готовой к браку, что она успела не единожды повидать стоящих на коленях мужчин. Судьба вновь совершила невероятный виток: этот человек, полностью соответствующий всем требованиям, но едва ли из тех, с кем будет искать союза дебютантка, в конечном счете станет её мужем. Элизабет знала, что миссис Холланд предпочла бы Тедди Каттинга, хоть, может, и не так пылко, как ее дочь. Но Тедди рядом не было и близко.

Полный смысл предложения Сноудена доходил до неё медленно, и когда Элизабет осознала все, чем оно может для неё обернуться, и на какую жертву идёт он – оставляет возможность найти свою истинную любовь, кладя себя на алтарь защиты нерожденного ребенка её и Уилла – то протянула ему руку и прошептала:

– О да. Благодарю вас.

Когда она снова открыла глаза, Сноуден уже встал и, всё ещё держа её за руку, легонько поцеловал её в щеку.

– Я подарю тебе милый дом, Элизабет.

Она пока не могла заставить себя улыбнуться, но сумела кивнуть. Затем к ним подошла её мать и положила ладонь на их сомкнутые руки.

– Мистер Кэрнс, – сказала она. Её темные глаза сверкали, когда она сверлила его взглядом. – Вы должны как следует позаботиться о моей дочери. Она – всё, ради чего я живу.

И обняла Сноудена. Эдит пересекла комнату и, хотя в её лице всё ещё читалось страдание от головной боли, попыталась слегка улыбнуться. Тётя обняла будущих супругов и шепотом поздравила их.

– Позволю себе напомнить вам, что я хорошо знал мистера Холланда, – обратился Сноуден к женщинам. – И знаю, как бы ему хотелось, чтобы я позаботился о вас.

Элизабет снова кивнула. Мир такой удивительный – он подвергает испытаниям, но если вести себя спокойно и сосредоточенно и пытаться совершать правильные поступки, то выход из положения всегда найдется. Раньше Элизабет представляла, что решение находится в другом направлении, но теперь это уже не имело значения, поскольку дорога туда ещё даже не построена. И никогда не будет. У неё есть настоящее, которое ничем не хуже фантазий. Она станет матерью – и эта мысль переполняла Элизабет радостью.

– Полагаю, вы согласитесь со мной, что свадьбу нужно играть быстро, чтобы избежать подозрений,- говорил Сноуден миссис Холланд или, может, тёте Эдит. Элизабет больше не обращала на них внимания; она думала об Уилле, его благородной натуре, готовности работать до седьмого пота, обо всём, что он для неё сделал, и что теперь у нее наконец появится возможность поступить похвально в память о нём.

Глава 45

Многие мои обычные источники в это тихое время года хранят молчание, но некоторые из моих новых друзей оповестили наше издание о поразительном появлении младшей девицы Холланд, мисс Дианы, на вчерашнем приеме у Хейзов. Говорят, что её пригласил наследник рода, Грейсон. И что бы это могло значить?

Из светской хроники Нью-Йорка в «Уорлд газетт», суббота, 3 марта 1900 года.


Вернувшись из церкви, Диана желала только подняться в свою комнату. Церемония прошла кратко и мрачно, а гостями были лишь члены их маленькой семьи и несколько людей из близкого окружения Сноудена. Обряд провел преподобный Нидлхауз, на протяжении всей службы поглядывавший на сестру невесты так, словно от неё плохо пахло. После свадьбы жених и невеста отправились в своё новое жилище в многоквартирном доме, а семейство Холланд вернулось в родовое гнездо в парке Грэмерси.

Теперь Диана снова стала единственным ребенком в этом наполненном скорбью особняке. Она поставила ногу на ступеньку, но не успела вновь погрузиться в душевные муки, потому что на её пути встала мать.

– Ди, твоей сестре очень повезло.

Диана оглянулась на мать, уже больше года как облаченную в траур. Одежда младшей Холланд – скромное темно-синее шерстяное платье – была почти столь же мрачной, и Диана затруднялась ответить, кто из них выглядел трагичнее.

– Я знаю, – помолчав, ответила она.

Когда сестра поделилась с ней тайной, о которой умалчивала все эти недели, внутри Дианы всё перевернулось. Неясная тревога, которую она испытывала из-за того свидания с Грейсоном в одной из темных галерей его особняка, при свете дня обрела четкость. Ведь поступок Дианы мог повлечь за собой ужасные, непредвиденные последствия, и осознание этого низвергло её в пучину отчаяния.

– Если то, что я прочла в газетах, правда – я имею в виду особый интерес Грейсона Хейза к тебе – то это очень хорошие новости, – заключила мать, и Диана поняла, что та разочарована только что свершившимся браком. Хотя он и поможет семье сохранить лицо и позволит Элизабет родить ребенка, но вовсе не был выдающимся союзом, на который столь откровенно надеялась миссис Холланд. – Как тебе известно, я всегда не очень жаловала семью Хейзов, и есть немало других молодых людей, из которых я бы предпочла выбрать себе зятя. Но Хейзы богаты, и хотя эти слова причиняют мне боль, я бы сказала, что за этой семьей будущее.

Диана не могла ответить на это, не признавшись матери во всём, чего делать, конечно, не собиралась. Поэтому она с содроганием кивнула в знак согласия и пошла вверх по неосвещенной лестнице, слегка поскрипывающей от её веса. Весь дом пропах старостью. По крайней мере, младшая мисс Холланд чувствовала себя на сотню лет старше, чем в день возвращения из Флориды, и, охваченная усталостью, соразмерной этому преклонному возрасту, обессилено рухнула на кровать.

«Через что ещё мне предстоит пройти, чтобы заполнить страницы истории моей жизни?», – думала она. Эта книга уже чересчур изобиловала событиями.

Слияние тел, пережитое с Грейсоном, не слишком отличалось от того, что много месяцев назад было у неё с Генри, но на этот раз она чувствовала себя совершенно по-другому. После Генри она была словно окружена чудесным нимбом, окрашенным в персиковый цвет, а на этот раз её обуревало лишь сожаление. Каждый раз, когда Диана закрывала глаза, на неё накатывали воспоминания о жарких мгновениях в объятиях Грейсона, и эти мысли ранили её. В них присутствовал призрак Генри, стоящего в дверях, и едва ли имело значение, был ли свидетель её прегрешения реальным или иллюзорным. Она поступила так не ради любви, и в этом крылась вся разница.

Неважно, что говорила мать. Диана знала, что никогда не станет женой Грейсона. Он признавался ей в любви, и Диана имела основания верить ему. Но она не могла ответить на его чувства – в этом Диана была совершенно уверена – а значит, повела себя весьма дурно. Только что она стала свидетелем, как её сестра вверила себя человеку, которого не любила. И хотя Элизабет ничем не выказывала своих истинных переживаний, Диана ясно видела, насколько ей больно вновь выходить замуж так скоро. Ведь её любовь к Уиллу была такой чистой, а его смерть – столь недавней, что Элизабет всё ещё не до конца оправилась от горя.

Диана прижала колени к груди и свернулась калачиком на постели. Именно в этой комнате с лососево-розовыми обоями, ковром из белой медвежьей шкуры и старым, обтянутым золотой тканью креслом, состоялось их первое настоящее свидание с Генри. Они лежали вдвоем на этом ковре перед маленьким камином. Диана отдала бы все, лишь бы вернуть тот день, когда она ещё не знала, что Генри не такой, каким кажется, и какие роковые ошибки она способна допустить. Диана устала от всего, что натворила, но плакать не могла. Изменить прошлое нельзя – теперь оно стало неотъемлемой частью её жизни.

Диана получила то, что хотела, пусть и не тем путем, которым себе представляла. Она мечтала чувствовать себя по-другому, и её желание сбылось. Только теперь ей стало ещё хуже. Она выросла, потеряла невинность, но жестоко ошиблась, поверив, что Грейсон поможет забыть Генри. Ведь молодой Шунмейкер навсегда заполонил собой её мысли, и то, как он поступил с ней, впервые не казалось Диане таким ужасным, потому что она поступила с ним точно так же, и теперь понимала, насколько мало значил для неё этот порыв.

Глава 46

Этим вечером на закрытой церемонии в епископальной церкви Благодати Божьей Элизабет Холланд стала женой мистера Сноудена Трэппа Кэрнса, бывшего делового партнера покойного мистера Холланда. Можно лишь предположить, что после всего пережитого прошлой осенью мисс Холланд желает спокойной жизни, которую хочет разделить с менее светским человеком, чем Генри Шунмейкер…

Из колонки светских новостей «Нью-Йорк Империал», суббота, 3 марта 1900 года.


Кремового цвета дом в Довере был построен в парке в середине семидесятых, и квартиры состояли из гостиных, библиотек и комнат для горничных. На каждом этаже имелись лифты и спуски для грязного белья, и все здание пропитывал дух современности. Апартаменты Кэрнсов занимали четвертый этаж целиком и казались новоиспеченной миссис Кэрнс довольно странными. Мебель была новой и до сих пор никем не использовалась. У Элизабет создалось впечатление, что мебель расставили, скорее, практично, чем со вкусом. Все выглядело дорогим, но казалось, чего-то не хватает.

– Здесь очень красиво, – восхитилась Элизабет, зайдя внутрь.

Сноуден улыбнулся ей и протянул руку, чтобы взять её манто. Один из его слуг разжег огонь в камине, и мистер Кэрнс жестом попросил супругу сесть поближе к очагу. Дождь продолжался, и теперь, когда все поняли, под чьей защитой родится ребенок Элизабет, внимание семьи переключилось на сохранение здоровья будущей матери и ограничение её подвижности.

Они ходили в церковь всей семьей, а затем, на случай если чьи-то наблюдательные глаза высматривали, нет ли в этой паре чего-то, о чем не пишут в газетах, Элизабет и Сноуден вернулись домой сами как любая другая женатая пара.

– Никто и никогда не мог даже предположить, что кто-то из Холландов будет жить так далеко на севере, – двусмысленно произнесла мать Элизабет при прощании.

Элизабет никогда так сильно не уставала. Подобное утомление приходит после того, как отступают длительные и ужасные треволнения. Но Элизабет слишком измучилась, чтобы обдумывать слова матери, и поэтому послушалась Сноудена и присела на обтянутую белым муслином софу в викторианском стиле. Софа была мягкой, но немного приземистой, и Элизабет была не совсем уверена, как на ней правильно сидеть. Завтра она сделает это жилище больше похожим на дом, и будет продолжать создавать домашний уют до рождения ребенка. Но прямо сейчас беспокоиться об этом не было нужды.

Сноуден все ещё стоял в прихожей, одетый в темно-коричневый костюм, купленный утром в универмаге «Лорд энд Тейлор». Простое платье Элизабет цвета слоновой кости приобрели там же. Воротник платья был простым и коротким, а рукава доходили почти до запястья. Наряд был не сшит специально для неё, а куплен в магазине готового платья. Это немного смущало Элизабет, и во время произнесения клятв она поняла, что церемония почти полностью повторяет день свадьбы с Уиллом, а выбранный Сноуденом костюм странно похож на тот, что был на Уилле.

– О чем вы думаете, дорогая? – спросил из тени муж.

– О, – выдохнула Элизабет, но быстро набрала в легкие воздуха и попробовала улыбнуться. Затем чуть подалась вперед и пожала плечами. – Это всего лишь… – Возможно, дело было в усталости, но внезапно Элизабет испугалась, что расплачется. Подобное поведение показалось бы неблагодарным после всего, что сделал для неё Сноуден, и она нахмурилась, сдерживая слезы.

– Продолжайте, – нежно попросил Сноуден. – Можете рассказать мне. Вы не сумеете сказать ничего, что обидит меня.

Элизабет закрыла глаза.

– Я просто думала, что до сегодняшнего вечера являлась миссис Келлер, – прошептала она.

Сноуден подошёл и сел на софу рядом с женой. Она немного нехотя подняла на него глаза, и увидев его доброе лицо, вздохнула и взмахнула руками, словно хотела сказать, что всё это лишь нелепая сентиментальность, хотя на самом деле чувствовала ровно противоположное.

– Конечно. – Сноуден улыбнулся ей. – Я знаю, что в сердце вы навсегда останетесь миссис Келлер.

– Вы так добры ко мне, – ответила Элизабет, мучимая угрызениями совести.

В дверях возникла служанка, и Сноуден знаком приказал ей войти. Она подошла к небольшому квадратному дубовому столику у дивана и налила супругам по бокалу красного вина. Сноуден подождал, пока одетая в черно-белую униформу женщина скроется за дверью, а затем поднял бокал. Элизабет моргнула и тоже подняла свой. Они чокнулись, и Элизабет попыталась вежливо глотнуть вина, хотя на самом деле совершенно не хотела пить.

– За нашу семью, – произнес Сноуден перед тем, как выпить.

Элизабет улыбнулась и поставила бокал на столик. Ей в голову пришла ещё одна мысль.

– Полагаю, по закону я выходила замуж дважды. – Она высказала пришедшее в голову тут же, совершенно не приняв в расчет, как Сноуден воспримет её слова. Затем она посмотрела на мужа и увидела в его взгляде нечто незнакомое. – Это так, да?

Последовало гробовое молчание, и Элизабет поняла, что сейчас услышит ложь.

– Да. – Голос Сноудена дрогнул, но мистер Кэрнс сразу же взял себя в руки и заговорил ровно и уверенно. – Конечно, так и есть, но поскольку документы о первом браке хранятся в Бостоне, да и в этом мире не одна Элизабет Холланд и не один Уилл Келлер, уверен, что беспокоиться нет нужды.

Он улыбнулся и накрыл ладонью лежащие на коленях руки жены. Элизабет хотелось сказать ему, что она не так волновалась о раскрытии тайны, как об уважении к памяти Уилла. Странность этого момента запомнилась ей, и как Элизабет ни пыталась, ей не удалось окончательно успокоиться. Но затем она закрыла глаза и попыталась убедить себя, что теперь она замужем за другим человеком, память об Уилле ей придется пестовать втайне, да и между людьми всегда будут возникать непонятные моменты, которые не нужно объяснять.

– Вы устали, дорогая? – спросил Сноуден.

– Да, очень, – ответила она.

– Пойдемте, я провожу вас в постель. – Сноуден встал, но не отпустил её ладонь, отчего рука Элизабет оторвалась от колена.

Широко расставленные карие глаза Элизабет изумленно распахнулись. На секунду она испугалась, что неправильно поняла, на что согласилась, и в защитном жесте положила вторую руку на сердце.

– Я думала, что мы…

– В вашу постель, дорогая. Моя спальня находится дальше по коридору.

– О. – Элизабет с облегчением улыбнулась ему, поднялась и подошла ближе. Она чувствовала себя немного глупой за то, что создала много шума из ничего, поэтому вновь взяла его ладони и самым теплым тоном произнесла: – Спасибо вам, мистер Кэрнс.

– Не думайте об этом.

Сноуден проводил её по коридору с паркетным полом и высокими багетами, и у двери комнаты, где ей придется коротать свой век до конца, муж остановился и легко поцеловал её в лоб. Она уже почти чувствовала под головой подушку и была готова погрузиться в сон. Ей приснится Уилл и их ребенок, и на несколько часов они останутся только втроем.

– Спокойной ночи, – пожелала она, берясь за дверную ручку.

– Спокойной ночи, – ответил Сноуден, отворачиваясь. – Приятных снов, миссис Кэрнс.

Глава 47

Мы рукоплещем героическому решению мистера Эдварда Каттинга вступить в армию и служить государству за его пределами. Последуют ли за ним другие юноши голубых кровей? Нам остается лишь надеяться, что поступок мистера Каттинга станет для них примером, маленьким шагом на пути уравнивания в правах граждан нашей великой нации.

Из колонки главного редактора газеты «Нью-Йорк Таймс», воскресенье, 4 марта 1900 года


Этим утром в особняке Шунмейкеров Пенелопа чувствовала себя почти как дома, проходя по залам с таким роскошным и повелительным видом, какой мог бы устрашить некоторых из европейских коронованных особ. В одной руке она держала хрупкую фарфоровую кофейную чашку, а другой придерживала подол алой юбки. В этот день ей предстояло сделать очень многое. В первую очередь она должна выбрать подходящий подарок для бывшей невесты своего мужа. Что же можно купить подруге, оказавшейся в таком положении?

Летний гардероб Пенелопы был ещё не полностью готов, а в ближайшие недели состоится так много рекомендуемых к посещению светских раутов. Некоторые совпадали друг с другом по времени. За каждой дверью стоял непростой выбор, но Пенелопа чувствовала себя одухотворенной и слегка капризной и всецело доверяла себе в вопросах принятия правильных решений. Она почти светилась от переполнявшей её самонадеянности.

– Генри, – позвала она, войдя в их покои. Пока Пенелопа делала прическу и перекусывала круассаном, кровать застелили, и теперь комната предстала перед нею во всем своем роскошном бело-золотом великолепии. Пенелопа улыбнулась, потому что всё находилось на своих местах. Генри, конечно же, здесь не было. Накануне она снова отправилась в постель одна, а Генри, определенно, опять всю ночь пил и теперь спал беспробудным сном на диване в соседней комнате. Ко времени окончания приёма три дня назад Пенелопа оставалась единственной трезвой гостьей, а поэтому только она заметила и правильно истолковала связь между возвращением Генри с его странной прогулки и приходом чуть позже Грейсона и Дианы с немного растрепавшимися прическами и в слегка помятых нарядах. Пенелопа могла только догадываться, что увидел Генри, и об этом она думала все эти дни. В конце концов, должно лишь пройти время, пока он трезво оценит своё положение и поймет, что оно на самом деле довольно выгодное.

Пенелопа удовлетворенно отпила глоток кофе, обдумывая ошибки, которые допустила, плетя свои интриги. Все просчеты выплыли наружу как раз вовремя, с улыбкой заметила она. Конечно, вся забота и уход, оказываемые ей слугами Шунмейкеров, являлись следствием неудобного заблуждения, которое рано или поздно должно проясниться. Теперь, когда Генри знал, что Диана навсегда опорочена, он снова вернется к жене, и у Пенелопы с легкостью получится выйти из затруднительного положения. Хотя она и знала, что не хочет обеспечивать старого Шунмейкера внуками. Не сейчас. Ведь идёт её первый сезон в статусе замужней дамы, и ей необходимо красоваться в новых нарядах и посещать всевозможные рауты, и в это время Пенелопа не хотела бы стать толстой и тяжелой на подъем. Пока что она не поняла, как разыграть карты, которые сейчас оказались в её руке. Но сдача получилась хорошей, и Пенелопа знала, что сможет сделать всё правильно. Она снова стала самой собой.

Пенелопа слегка улыбнулась, подумав о том, что скоро Элизабет будет не в состоянии веселиться, потому что её скоропостижная свадьба подтверждала догадку подруги, озвученную во Флориде: Элизабет родит ребенка и сделает это раньше, чем кто-либо ожидает.

– Генри? – вновь окликнула Пенелопа. Поставила фарфоровую чашку на маленький резной столик у изножья кровати и быстрым шагом прошла мимо сундуков, прибывших пароходом этим утром (ведь Пенелопа частично была готова к надвигающемуся сезону), и вошла в соседнюю комнату.

Темнота в комнате испугала её, но спустя несколько секунд она поняла, что шторы задернуты.

– Генри? – ещё раз позвала она, подходя к окну, чтобы раздвинуть занавеси. Свет залил комнату, осветив диван с подушками из турецкого килима и мягкой кожи и наивную идиллическую фреску на потолке. Генри должен был находиться именно здесь, и Пенелопа оглядела комнату в поисках какого-либо беспорядка. Она подошла к дивану и провела рукой по подушкам, словно они могли подсказать, куда подевался её супруг в такую рань. Ведь кутить для него было уже поздно, а проснуться и уйти – еще рано.

– Да, Пенелопа?

Она развернулась и заложила руки за спину, словно пытаясь что-то спрятать. Её муж вошёл сюда через спальню и теперь стоял на пороге, глядя на жену.

– Я только… – Но Пенелопа не смогла закончить фразу. Она была слишком поражена нарядом Генри, разительно отличавшимся от его обычной одежды. – Где ты это взял?

– Это? – Генри оглядел надетый на нем синий мундир с латунными пуговицами и светло-синие брюки, которые из-за кожаных краг ещё сильнее обтягивали его ноги. При виде Генри в военной форме сердце Пенелопы забилось быстрее, и она поняла, что смотрит ему в глаза и идет навстречу. В руках Генри держал фуражку с двумя козырьками и выглядел весьма соблазнительно, хотя его взгляд оставался таким же колючим и неприветливым, как обычно. – В Армии Соединенных Штатов, в состав которой теперь вхожу.

На мгновение это показалось Пенелопе донельзя романтичным, и она задумалась обо всем, что может попросить у жены мужчина, отбывающий на войну. Она мечтательно улыбнулась и положила руку на бедро. Но затем посмотрела на позу Генри и поняла, что он надел форму вовсе не для того, чтобы развлечь жену. Её рука опустилась, а лицо вытянулось, и Пенелопа подлетела к мужу.

– Я уезжаю сегодня.

Пугающая необходимость в принятии решения навалилась на Пенелопу.

– Куда?

– Не знаю. – Генри откашлялся. – Тедди отбыл на Филиппины. А я пока не уверен, куда определят меня.

Пенелопа только сейчас начала понимать, что объявлением о своей беременности разрушила последнюю возможность Генри уйти от нее, а он в пику ей нашел иной способ покинуть город.

– Но ты же не уезжаешь из Нью-Йорка?

– Я иду служить своей стране, Пенелопа. – Генри вздохнул и отвел взгляд. На мгновение в его глазах мелькнула ожесточенность, но быстро исчезла. – Завтра об этом напишут газеты, но я хотел сказать тебе о своем решении лично. Бог знает, сколько вреда я причинил всем вокруг, и не хочу, чтобы это продолжалось.

Пенелопа дрожала всем телом, уже просчитывая, как истолкуют эту новость газетчики, что подумает о ней отец Генри, и как одиноко и безотрадно ей станет, когда он по-настоящему уедет. Генри отступил в большую комнату. Пенелопе претила идея его отъезда, и поэтому она бросилась вперед к ногам мужа. Лучше бы он оставался здесь и ругался, и пререкался с нею с утра до ночи, лучше бы он творил бесчинства в городе, но не уезжал вот так куда-то далеко. Пенелопа стояла на полу на коленях и даже сквозь ткань юбки чувствовала неподатливое дерево. Она дотянулась до ног Генри и обвила их обтянутыми крепдешином глубокого насыщенного оттенка красного руками, унизанными золотыми браслетами. Генри продолжал отходить, и немного протащил Пенелопу за собой.

Она смотрела на него снизу вверх, понимая, что на глазах непроизвольно выступили слезы.

– А что с ребенком? – крикнула она, понимая, что ведет себя нелепо, но не зная, что ещё сказать.

Генри наклонился, подхватил её под мышки и аккуратно поставил на ноги.

– Никакого ребенка нет, – сказал он, когда их глаза вновь оказались на одном уровне.

– Но…

– Я желаю тебе всего наилучшего, моя дорогая, – сказал Генри таким тоном, что Пенелопа почувствовала, будто её упаковали в коробку и убрали на антресоли его жизни.

Она ощущала, как ускользают драгоценные секунды, и знала, что осталось совсем немного времени, чтобы придумать, как помешать ему уехать.

– Но, Генри…

Молодой Шунмейкер ещё на секунду задержал на ней взгляд темных глаз, и надел фуражку. Он стоял всего в нескольких футах от двери, и Пенелопа метнулась к кровати, одергивая юбки, даже не думая, что может порвать их. Она, всхлипывая, рухнула на покрывало.

– Генри, Генри, Генри, не уходи! – Слезы горячим потоком лились из её глаз, а тело сотрясалось от осознания того, что она осталась в доме Генри одна. – Без тебя я ничто!

И это правда, поняла Пенелопа, едва слова сорвались с её губ. Она сжала кулаки и замолотила ими по расшитому золотом покрывалу, но минуты проходили тщетно. Когда она вновь подняла глаза, Генри уже не было. Он уже давно ушел.

Пенелопа хлюпнула носом и высморкалась в рукав, не заботясь о том, что испортила платье. Завтра закажет ещё одно. Она приподнялась на локте и попыталась основанием ладони вытереть слезы со щёк. Мало-помалу грудь перестала тяжело вздыматься, и к Пенелопе вернулась способность дышать размеренно.

– О, Генри, – тихо сказала она в пустоту.

Снаружи дождь, который два дня лил не прекращаясь, начал утихать, и Пенелопа знала, что если она встанет и соберется с духом, то сможет взглянуть на сложившиеся обстоятельства под другим углом. Она больше не может остановить Генри, потому что тот уже ушёл. Но завтра будет новый день, а за ним – следующий, и целая вечность.

Пенелопа встала и позвала горничную. Ведь она отнюдь не дура, и у неё полно времени, чтобы придумать, как вернуть мужа.

Глава 48

Пожалуйста, прочти письмо до конца.

Г.Ш.


Письмо прибыло днем, когда дождь всё ещё лил как из ведра, и посыльный промок до нитки. Диана смотрела на лежащий на керамическом подносе у двери конверт с опаской, поскольку была совершенно уверена, что Генри видел сцену её падения, и теперь написал ей обличительное послание. Сейчас же приближалась ночь, все обитатели дома отправились спать, и Диана, немного суеверно полагая, что теперь прочесть её мысли невозможно, отправилась за письмом. Она ещё не была уверена, что сможет целостно воспринять послание Генри.

Тетя Эдит, ещё до конца не оправившаяся от кутежа у Хейзов, перед ужином бросила беглый взгляд на письмо, но ей не хватало сил полюбопытствовать о его содержании. Она лишь сказала: «О, как хорошо быть такой юной как ты» перед тем как отправиться в постель.

Но все равно прошло ещё несколько часов, и небо уже начало окрашиваться фиолетовым, когда Диана набралась смелости сломать печать. От этого её руки затряслись, и она снова отложила письмо. Диана попыталась убедить себя, что она – ничто, если не может встретиться лицом к лицу с последствиями своих деяний. Поэтому она подняла письмо, подошла к ковру из белой медвежьей шкуры и села, подоткнув под себя юбки. Она глубоко вдохнула и принялась читать письмо, в очередной раз разбившее ей сердце. Ко времени, когда она вновь отложила бумагу, Диана снова чувствовала себя по-другому.


Моя дорогая Ди,

Я натворил много глупостей. Возможно, я выглядел нелепо, заглядывая в темную галерею, и я бы, наверное, посмеялся над этим, если бы речь не шла обо мне самом и в особенности о тебе. Но там была ты, и для меня нет ничего более прискорбного.

Наверное, учитывая мои позорные ошибки, тебе сложно поверить, что я всегда лишь пытался защитить тебя. Но именно это я и намеревался сделать, хотя исполнение вышло неудачным. Именно поэтому я женился на Пенелопе, и именно этим руководствовался, даже когда допускал все последующие грубые промахи. Я надеялся, что смогу уберечь тебя от общественного порицания. Но теперь понимаю, как глупо и бесполезно это было. Мои действия причинили тебе тяжелейшие страдания, а я навлек на себя постоянную агонию, которую испытывал, видя тебя в обществе других мужчин. С моей стороны, несомненно, это было величайшей слабостью, но я понял, что больше не могу этого терпеть.

На самом деле, я чувствую, что лучше умру, чем увижу тебя возлюбленной другого. Часть меня уже умерла, когда я увидел тебя с Грейсоном в доме Хейзов. Именно по этой причине, как и из необходимости искупления вины за все мои ошибки, я покидаю город и вступаю в армию. Буду сражаться за нашу великую нацию на Тихом океане. Я знаю, что могу умереть, но это кажется мне более счастливым концом, чем жизнь без тебя. Да и смотреть в лицо неприятностям и продолжать двигаться вперед, даже когда там смертельная опасность и возможная смерть – отличительная черта настоящих мужчин. После всего, что я натворил, я определенно мог бы сотворить нечто более ужасное, чем попытаться доказать, что остаюсь мужчиной.

Я слишком долго тянул, и ты, наверное, устала читать мои излияния, но перед отъездом я хотел сказать тебе, как сильно сожалею о всей той боли, что я тебе причинил. И если я умру, знай, что ты была единственной настоящей любовью всей моей жизни. Когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет в городе, но, пожалуйста, знай, что я всегда рядом…

Всегда твой,

Генри Уильям Шунмейкер.


Диана трижды прочитала письмо и прижала ладонь к лицу, силясь не заплакать. Она яростно моргала, но это было бесполезно. Она лила слезы перед камином, а затем переместилась на кровать, продолжая рыдать, оплакивая свои поступки, все глупые недопонимания, вставшие между нею и единственным любимым ею мужчиной, а больше всего – расстояние, теперь разделявшее их. Оно растянулось немыслимо широко и было слишком большим, чтобы его преодолеть. И хуже всего было то, что так много предательских поступков по отношению друг к другу они совершили не из дурных побуждений, а из-за недостатка взаимного доверия.

Диана подошла к окну и посмотрела на освещенные окна соседних домов и звезды высоко над ними. «Сколько там ложных впечатлений? – думала она. – Сколько разбитых беспечностью и недостатком мужества сердец? Сколько ошибок длиной в десятилетия таится за парадными фасадами?» Она ещё немного поплакала, пока её хрупкое тело не показалось ей высохшим и опустошенным. Она знала, что в слезах нет никакого смысла.

Диана подошла к туалетному столику – изысканному изделию темного дерева, украшенному резными цветами и ангелами – и вспомнила о бесчисленных ночах, когда была полна девичьей наивности. Она знала, что теперь выглядит старше. Кожа под глазами опухла от слез, а черты лица заострились. Но Диана полагала, что несколько горячих поцелуев и ночь сна вернут её лицу свежесть и юность.

Она поставила локти на столик и приложила ладони ко лбу. Запустила пальцы в волосы и сжала кулаки. «Боже, боже», – шептала она, взволнованно выдергивая шпильки из волос.

Когда она наконец вытащила их все, и каштановые кудри облаком окутали её голову, то поняла, что со сном придется повременить, но горячие поцелуи ей необходимы. Она шарила руками по столу, пока не нащупала ножницы. На секунду Диана сжала золоченые кольца и задумалась, не сошла ли с ума. Но в её глазах горела чистая решимость, которой она не видела в себе за последнюю неделю, и Диана поняла: то, что она намеревалась сделать, было единственным разумным выходом.

Она начала резать. От плавных и точных движений ножниц пряди опадали на пол и собирались в клочковатые холмики у ее ног. Диана продолжала обрезать волосы, смотря в зеркало прямо перед собой, пока её прическа не превратилась в короткие мальчишеские вихры. Лицо девушки было столь мягким и женственным, что сойти за юношу представлялось трудной задачей, но все это время её решимость росла, и теперь такая мелочь не могла остановить её. Она последует за Генри, даже если ради этого ей придется вступить в ряды солдат, даже если придется жить как мужчина. В любом случае, в её чертах появилась эта новая изюминка, прибавлявшая ей возраста и опыта, и возможно, этого хватит, чтобы произвести нужное впечатление.

Было уже слишком поздно, когда она в последний раз повернулась к зеркалу в профиль и посмотрела на вновь открытую шею. Она чувствовала себя на сотню фунтов легче, и когда наконец встала, уже знала, что возьмет с собой только самое необходимое. Диана собрала небольшой саквояж и положила сверху письмо Генри. Затем она потушила свет и тихо спустилась по лестнице.

На ней были котелок с вышитыми на подкладке инициалами «Г.У.Ш.» и старый французский армейский мундир. Она окинула долгим взглядом дом номер семнадцать, прежде чем развернуться и пойти в сторону реки. Дождь прекратился, и воздух был чист и прохладен ровно настолько, чтобы позволить ей чувствовать себя живой и обновленной, как и надлежит человеку, начинающему новую многообещающую жизнь.

[1] Бержер – уютное кресло с широкой спинкой переходящей в подлокотники и дополнительной подушкой на низком сиденье.

[2] Килим – шерстяной безворсовый двусторонний ковёр ручной работы.

[3] «Аполлинарис» – природная лечебно-столовая минеральная вода с естественной слабой газацией. Источник находится в долине реки Ар, одном из самых живописных мест вблизи Рейна, у подножия Айфельских гор, где расположен город-курорт Бад Нойенар-Арвайлер.

[4] «Ройял Пойнсиана» – реально существовавшая гостиница в Палм-Бич, открывшаяся в 1894 году и закрытая в период Великой Депрессии в 1929 году. В 20-е годы туристы считали гостиницы викторианской эпохи архаичными и предпочитали более современные отели. Название гостиницы переводится на русский язык как «делоникс царский».

[5] Испано-американская война (исп. Guerra Hispano-Estadounidense, англ. Spanish-American War) – военный конфликт между Испанией и США в 1898 году. Первая империалистическая война за передел колониальных владений. В мае 1898 года корабли военно-морского флота США под командованием контр-адмирала Уильяма Т. Сэмпсона бомбардировали столицу Пуэрто-Рико Сан-Хуан во время Испано-американской войны, хотя город не был оккупирован. 25 июля генерал Нельсон А. Майлс высадился в Гуанике (юго-восточный Пуэрто-Рико) с 3300 солдатами и захватил остров без особого сопротивления, взяв холм, на котором стоял город. Испания уступила остров США позднее в том же году, подписав Парижский мир.

[6] В конце января американцы послали в Гавану для защиты своих интересов броненосец «Мэйн». Испанцы ответили на этот визит посылкой военного судна в Нью-Йорк. Но тут произошло событие, вызвавшее самые серьезные последствия. 15 февраля 1898 года в 9 часов вечера броненосец «Мэйн» взорвался в гавани и затонул, причем на нем погибло 260 человек. Весь мир приписал это несчастье покушению со стороны испанцев, будь то путем подведения какой-нибудь мины или же преступного действия внутри самого корабля. Только через 12 лет удалось установить, что причиной взрыва и гибели «Мэйна» было самовозгорание нового артиллерийского пороха.

[7] Джулеп – популярный алкогольный коктейль. В США джулепы готовили, в основном, на бренди и виски “Бурбон”. Но после гражданской войны виски “Бурбон” стало более широко использоваться, и в настоящее время “Бурбон” остается наиболее популярным спиртным напитком, на базе которого готовят джулепы. Обычно коктейль подавали в специальной серебряной чаше для джулепа: высокой пивной кружке, обычно с крышкой, но в настоящее время стакан “Коллинз” более популярен. Стакан должен быть сильно охлажден перед приготовлением коктейля и, желательно, покрыт белым инеем при подаче гостю. Растаявший лед значительно увеличивает объем напитка, поэтому он относится к “долгим” напиткам.

[8] Дижестивы (от латинского digestivus и французского digestif – «помогающий пищеварению») – напитки, нужные для завершения трапезы, для облегчения пищеварения и для поддержания хорошего расположения духа, для продолжения застольных бесед и для очищения (освежения) вкусовых рецепторов.


home | my bookshelf | | Зависть |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу