Book: История девяти сюжетов



История девяти сюжетов

Е. Добин

История девяти сюжетов

Рассказы литературоведа

История девяти сюжетов

Рисунки Т. Шишмаревой

Предисловие

Интересно вам читать «Приключения Тома Сойера»? Еще бы! А «Трех мушкетеров», «Таинственный остров», «Айвенго»? Ну конечно! Все эти книги написаны так увлекательно, не оторвешься. А вот статьи об этих книгах часто бывают скучными: откроешь — и с огорчением снова закроешь.

Сейчас вы откроете книгу, читать которую интересно.

— Как вам удалось так увлекательно написать о «Графе Монте-Кристо»? Читаешь с не меньшим волнением, чем сам роман! — спросила я у автора этой книги.

Он ответил:

— Когда я писал, мне казалось, что я опять стал четырнадцатилетним.

Очень немногие взрослые могут похвастаться такой редкой способностью: снова и снова чувствовать себя четырнадцатилетними. Ефим Семенович Добин — один из таких взрослых. Известный и опытный литературовед, критик, он почти полвека пишет статьи и книги для взрослых читателей о литературе и об искусстве кино, а теперь, в преклонном уже возрасте, решил обратиться к другому читателю, к подросткам. Что же это за книга? Чем она будет вам интересна?

Прежде всего тем, что скучное слово из учебника — «сюжет» — окажется волшебным словом и завладеет вашим воображением. Вы пройдете по страницам многих книг, знакомых вам раньше и еще незнакомых, но все эти книги вы увидите теперь иными глазами.

Читая «Пиковую даму», или «Шинель» Гоголя, или «Муму», мы верим: перед нами — сама жизнь. И это правда: в настоящей литературе жизнь предстает такой, как она есть. Но оказывается, это вовсе не значит, что писатель просто описывает все, как было на самом деле. Он отбирает факты, изменяет их, иногда выдумывает, — только пройдя через его творческое воображение, жизнь становится литературой, а литература отражает правду жизни.

Вот об этом и написана «История девяти сюжетов». Как было на самом деле — и как стало в книжке? Какие факты писатель взял из жизни, а какие отбросил? Почему в книгах все изображено иначе, чем было на самом деле, а мы все равно верим писателю и его правде?

Дело в том, что писатель не только рассказывает о жизни, он еще и хочет сказать нам что-то очень важное, донести до читателя мысли, которые он передумал, и чувства, которые перечувствовал.

Сколько раз мы читали «Муму», жалели Герасима и его собачку, но никогда еще мы не задумывались о том, над чем заставит нас задуматься Е. С. Добин.

О «Капитанской дочке» он сам рассказывает: «В детстве я читал эту книгу и думал, что все понял. Гораздо позже я узнал, как трудно было Пушкину найти главного героя повести, понять его отношения с Пугачевым; узнал, какие разные пути искал Пушкин, — только тогда я по-настоящему понял «Капитанскую дочку». Мне захотелось помочь читателю пройти этот путь быстрее, чем прошел его я…»

Всем, что знает Ефим Семенович Добин, он всегда хочет поделиться с людьми. Вот и книга, которую вы сейчас откроете, — щедрый подарок человека, которому хочется, чтобы вы узнали радость глубокого понимания литературы, потому что всякое настоящее знание — это всегда радость.

Н. Долинина

Епископ и каторжник


История девяти сюжетов

(ВИКТОР ГЮГО. «ОТВЕРЖЕННЫЕ»)

История девяти сюжетов

В 1862 году появился знаменитый роман Виктора Гюго «Отверженные». Он потряс французских читателей, да и не только французских.

Ознакомившись с романом и наведя некоторые справки, видный французский журналист Арман де Понмартен поспешил в городок Грасс. Узнал, где находится убежище для духовных лиц, удалившихся на покой, и разыскал там 86-летнего старика, каноника Анжелена.

В какой связи находятся эти — далеко не равноценные — события?

Об этом я и хочу рассказать.

* * *

За тридцать пять лет до появления в печати «Отверженных» молодой литератор Виктор Гюго заинтересовался слухами об умершем в 1818 году епископе города Динь, монсеньере Миолли.

Его удивительная скромность, бескорыстие, отзывчивость, множество добрых поступков — качества, по-видимому, довольно редкие в среде высшего духовенства, — снискали ему всеобщую симпатию.

Личность добродетельного епископа завладела воображением Гюго. Он раздобыл подлинную рукопись диньского епископа. Это было богословское сочинение. Называлось оно: «Краткое изложение учения Священного Писания, разъясненного Вселенскими Соборами и отцами церкви».

У Гюго возникла мысль о романе «Рукопись епископа». Он даже заключил (в 1832 году) договор с книгоиздательством на книгу под этим названием.

Однако она не была написана.

Больше того, Гюго и не начинал ее писать.

Великий романист имел обыкновение тщательно сохранять все черновики, предварительные наброски, заметки, планы своих произведений.

От замысла «Рукописи епископа» не осталось никаких следов.

И все же замысел не погас окончательно. Через полтора десятка лет Гюго вернулся к давно облюбованной фигуре монсеньера из Дпня.

Черты епископа Миолли отчетливо проглядывали в образе одного из центральных героев «Отверженных» — епископа Мириэля.

В материалах к роману сохранился даже набросанный самим Гюго план города Дииь с указанием улиц, площадей, бульваров и памятников.

Замысел, однако, изменился в корне.

Гюго заинтересовался не епископом-богословом и его сочинениями, а добрым человеком. Воображение художника пробудил один реальный случай из жизни Миолли.

Это была встреча епископа с каторжанином. Иерарха католической церкви тронула участь отверженного галерника. Он вмешался в его судьбу и совершил благородный поступок.

Каторжника звали Пьер Морен.

В романе он назван — Жан Вальжан.

В двадцатилетнем возрасте Морен решился на кражу. На это его толкнуло отчаяние. Сестра и семь ее детей буквально умирали с голоду. Пьер взломал оконную решетку булочной и украл хлеб.

Расплата была жестокой: пять лет каторжных работ. Он их отбыл на галерах.

Когда «Отверженные» вышли в свет, давно уже не было в живых ни епископа из Диня, ни Морена.

Виктор Гюго жил тогда в изгнании, на острове Гернси. Правительство не могло ему простить гневных, пламенных выступлений против императора Наполеона III — узурпатора, растоптавшего республику, возникшую в огне революции 1848 года.

Вся Франция с восторгом и упоением читала «Отверженных». А услужливая консервативная критика с бранью напала на роман, в котором Гюго смело обнажил зияющие язвы денежного общества.

Особенным нападкам подверглась горестная история Жана Вальжана.

«Как?! — негодовали критики. — Во Франции судья приговорил к каторжным работам человека, с голоду укравшего хлеб? Этого быть не может! Это неправдоподобно! Это клевета на законы Франции, на суд Франции, на общественный строй Франции!»

На самом же деле приговор, вынесенный Пьеру Морену, не был ни единственным, ни случайным.

В архиве Гюго сохранилась выписка из французского судебного регламента. Указаны преступления, карающиеся каторжными работами. В перечислении значится «кража со взломом».

Судьям не вменялось в обязанность вникать в обстоятельства или личность обвиняемого.

Факт взлома автоматически влек за собой приговор к каторжным работам.

* * *

Когда мы читаем увлекательнейшие литературоведческие изыскания (я чуть не сказал: приключения) талантливого ученого Ираклия Андроникова (вроде «Загадки Н. Ф. И.»), мы убеждаемся, как удивительно интересны могут быть не только результаты, но и сами перипетии, самый ход поисков.

К сожалению, осталось неизвестным, каким образом журналист Понмартен узнал, что жив свидетель давней встречи преосвященного Миолли с Пьером Мореном, престарелый каноник Анжелен, бывший в юности секретарем диньского епископа.

Мы можем только догадываться о мотивах, побудивших Понмартена заняться «частным расследованием», как говорится на юридическом языке. Проще всего предположить, что ему, опытному и предприимчивому журналисту, хотелось преподнести читателям своей газеты интересное интервью с человеком, близко знавшим епископа, на которого молва указывала, как на прототип монсеньера Мириэля, — с живым свидетелем сенсационной встречи епископа с каторжником.

Вероятно, это так и было. Но мне почему-то хочется думать, что Понмартен был движим благородными мотивами.

Может быть, его больно задели недобросовестные, нечестные нападки на писателя, которым Франция гордилась, как одним из самых великих своих сыновей.

Может быть, журналисту захотелось заступиться за писателя-изгнанника. Бросить в лицо реакционной шайке, травившей Гюго, факт, опровергающий злостные обвинения в «неправдоподобии» жестокой судебной расправы за кражу хлеба.

«Вы считаете, что такой бесчеловечный приговор не мог иметь места? Вот вам показания живого человека, в правдивости которого вы не осмелитесь усомниться, — почтенного духовного лица, каноника».

* * *

Понмартену удалось установить, где проживает каноник Анжелен.

Журналиста привели к седому, учтивому старцу. Нетрудно было убедиться, что, несмотря на преклонный возраст, каноник сохранил ясность ума и свежесть памяти.

Он произвел впечатление свидетеля добросовестного и надежного. Полеты фантазии не были ему свойственны. О том, что было пережито, увидено и услышано, он рассказал неторопливо, просто и искренне.

Многие подробности запомнились ему с удивительной отчетливостью. Возможно, потому, что события того памятного дня были действительно из ряда вон выходящими. Они резко выделялись на фоне обычного, размеренного и мирного образа жизни епископа и его секретаря.

Тщательно, с журналистской бойкостью и блеском (и, я думаю, с внутренней радостью) Понмартен записал его рассказ.

* * *

Осенним вечером монсеньер Миолли и Анжелен сидели за столом в ожидании ужина. У ног епископа мирно спал старый пес Медор.

Разговор шел о брате епископа, наполеоновском генерале Миолли. Он блестяще отличился в недавнем сражении. Газеты восторженно писали о нем. Это радовало епископа.

Старая служанка Розали расставила на столе приборы и вышла.

Внезапно раздался резкий стук в дверь.

Епископ сохранял хладнокровие.

Бледная от испуга Розали спустилась по лестнице.

— Святая дева, кто может так стучать? — воскликнула она, всплеснув руками. — Говорят, что сегодня по городу шатались подозрительные люди.

Медор, проснувшись, тревожно залаял, потом протяжно завыл.

— Спокойно, Медор! — сказал епископ. — Розали, подите откройте дверь.

Вошел широкоплечий, рослый человек лет тридцати. Наружность его не внушала доверия.

«Было бы не очень приятно встретить его где-нибудь в глухом лесу», — подумал Анжелен.

Все же он казался не столько свирепым, сколько подавленным, измученным голодом и усталостью. Растерянное выражение его лица резко контрастировало с могучими плечами и богатырским сложением.

По лбу вошедшего струился пот. Перед величавым обликом Миолли он как-то сник, пробормотав несколько невнятных фраз.

Освобожденный после отбытия пятилетней каторги, путник целый день добирался пешком до города… Пристанища он не мог найти нигде. Тщетно стучался в двери гостиниц.

«Каторжника», пусть бывшего, никто не хотел впускать. Никто не хотел продать ему съестного.

Пожилая женщина, выходившая из церкви, направила его к дому Миолли.

Сейчас он настороженно смотрел на хозяев. Очевидно, он опасался, что у «попов» встретит не более гостеприимный прием, чем в гостиницах.

— Успокойтесь, мой друг! — дружелюбно промолвил епископ.

* * *

Увлеченно слушая рассказ Анжелена, журналист по профессиональной привычке пристально наблюдал за рассказчиком.

«— О месье! — Волнение звучало в голосе каноника. — По прошествии долгих лет мне кажется, что я слышу эти слова, исполненные милосердия, простоты и человечности. Благословенный голос проникал в душу, успокаивал, трогал и умилял, внушая уверенность, что есть в мире и вера, и надежда.

«Мой друг, мой друг!» — повторил Пьер Морен, как бы говоря с самим собой. Казалось, его мужественное и мрачное лицо прояснилось. Сдержанная слеза блеснула в его ресницах».

* * *

Пьер Морен назвал себя, рассказал, за что он попал на каторгу и как безжалостно с ним обошлись владельцы гостиниц.

— Садитесь вот здесь, — сказал епископ, пригласив его к столу, застланному белоснежной скатертью. — Розали, еще прибор!

Трудно передать выражение изумления, смущения и благодарности, которым светилось лицо каторжника, хотя поначалу на нем еще проступало недоверие. Морен как будто боялся, что вдруг он проснется от сладкого сна.

Но вот Розали придвинула ему стул и поставила третий прибор. Перед ним оказалась дымящаяся тарелка с супом. По знаку монсеньера Анжелен откупорил бутылку старого ламальга, покрытую паутиной. Изумление Морена перешло в восторг.

Пьер Морен пил и ел с жадностью, которую он и не пытался скрывать.

Как изысканно выразился благовоспитанный каноник (а может быть, журналист, записавший его рассказ), «по мере того, как утолялся животный аппетит, можно было видеть, как в глубине этой души, погрязшей во мраке, совершается таинственная работа. Погруженный в океан позора, ужаса и страдания, его мозг начал размышлять, когда тело перестало страдать от голода».

Когда Пьер Морен вдоволь наелся, стало видно, до чего он смертельно устал и измучен. Он еле держался на ногах. Монсеньер сообщил, что в конце коридора ему отведена комната и приготовлена постель.

— Комната друга, — добавил епископ, убедившись в магическом впечатлении, которое производили ласковые слова на «изуродованную и опустошенную душу» неожиданного гостя.

Привыкшая повиноваться Розали отвела Морена в «его» комнату.

* * *

Как все похоже на аналогичную главу «Отверженных»!

Виктору Гюго был дорог необычайный случай, о котором ему рассказали. В течение многих лет он бережно сохранялся в его памяти и наконец обрел художественное бытие.

Но… Тут есть одно «но».

Я должен вернуться к первой странице очерка Понмартена.

По его словам, когда он вошел в комнату Анжелена, на столе у него лежал том «Отверженных».

— Можно с уверенностью сказать, — заключил журналист, — что каноник внимательнейшим образом прочел роман и в облике Бьенвеню Мириэля нашел все черты епископа, у которого он служил.

Не закрадывается ли у нас некое подозрение?

Сходство рассказа Анжелена с аналогичным местом в романе разительно. Оно бросается в глаза.

Но чем это сходство обусловлено?

Может быть, совсем не тем, что Гюго был знаком с подробностями первой встречи диньского епископа с галерником?

Может быть, произошло обратное?

Роман, в котором под именем Мириэля был действительно выведен епископ Миолли (об этом было широко известно), произвел, разумеется, огромное впечатление на каноника Анжелена. И он мог приписать (невольно, конечно) давно прошедшему случаю все детали сцены, ярко описанной романистом.

Опасения вполне законные.

Тогда, пожалуй, и незачем приводить дальнейший рассказ каноника. Мы ведь прекрасно знаем, что вслед за этим происходит в романе.

Жан Вальжан крадет столовое серебро. Он попадается жандармам, и его приводят к епископу, чтобы уличить в краже.

А епископ заявляет, что сервиз он сам подарил Жану Вальжану.

«— В таком случае мы можем отпустить его? — спросил унтер-офицер.

— Разумеется, — ответил епископ.

Жандармы выпустили Жана Вальжана, который невольно попятился назад.

— Это правда, что меня отпускают? — произнес он почти невнятно, словно говоря во сне.

— Ну да, отпускают, не слышишь, что ли? — ответил один из жандармов».

На этом, как мы помним, сцена не кончается.

«Друг мой, — сказал епископ, — не забудьте перед уходом захватить ваши подсвечники. Вот они».

С юных лет пронзили нас эти слова, воплощение человечности и безграничной доброты!

Монсеньер Мириэль подходит к камину, берет подсвечники и протягивает их Жану Вальжану.

Сцена с подсвечниками запечатлелась в памяти любого читателя на всю жизнь. Даже если он позабыл на девять десятых (и даже больше) содержание огромного, разветвленного романа.

* * *

Оказывается, однако, что воспоминания каноника не содержали ничего похожего.

Никаких подсвечников не было!

Не было ни кражи, ни великодушного дара…

Ночь прошла совершенно спокойно. Утром следующего дня епископ с Анжеленом прогуливались по саду.

— Что мы будем делать с этим бедным малым? — озабоченно размышлял вслух Миолли.

В окне показалась фигура вчерашнего гостя.

Его глаза были устремлены на епископа с невыразимым чувством благодарности, обожания, восхищения, уважения, любви и смирения.

Он вышел в сад и почтительно приветствовал хозяина дома, которого он вчера принял за простого кюре.

— Розали мне сказала, что вы епископ, — бормотал он в смущении. — Извините, я этого не знал.

Теперь наше доверие к рассказу Анжелена восстановлено полностью.

Если бы он, беседуя с журналистом, следовал — вольно или невольно — за романом, неужели он прошел бы мимо того поразительного поворота событий, который описан в романе?



Неужели он не упомянул бы о великодушном прощении, о подсвечниках, так красиво рисующих нравственную высоту диньского епископа, которого он, Анжелен, обожал всю жизнь?

* * *

Но почему это для нас так важно?

Да потому, что отчетливо обозначилась граница между действительно происшедшим и художественным вымыслом.

И нам дан ключ, чтобы приоткрыть дверь и заглянуть хотя бы на миг в потаенную сферу фантазии художника.

Вот перед нами куски реального события. Виктор Гюго вводит их почти неизмененными в ткань романа, вплоть до мельчайших штрихов.

Другие ему не надобны. Он их отбрасывает.

И рядом, бок о бок, почти слитно с фактическими деталями мощный, вдохновенный, грандиозный взлет творческого воображения. Попробуем разобраться в этих пластах образной ткани. Может быть, нам удастся таким образом глубже проникнуть в художественный замысел Гюго.

* * *

Из реальной истории Пьера Морена в роман вошел только первый вечер знакомства с епископом. Между тем дальнейшая его жизнь была полна драматизма. Богата волнующими и трогательными моментами.

Епископ расспрашивал Морена про его профессию. Тот немного знал токарное дело и ремесло краснодеревца.

— Я не боюсь работы, — повторял он. — Я хочу быть честным. Но кто мне поверит? Кто примет с желтым паспортом меня, «вечного» каторжника? Ни в одну харчевню, ни в один заезжий дом меня и на порог не пускали. На мои деньги не желали смотреть. Так будет всегда и везде! Всюду ждут меня позор, презрение, окрики: «Пошел вон!»

Миолли проникся доверием к своему несчастному гостю. Он написал рекомендательное письмо своему брату генералу. Тот устроил Морена санитаром походного госпиталя.

И Морен доказал, что достоин доверия.

Однажды он вытащил с поля боя под огнем неприятеля раненного в грудь навылет молодого лейтенанта. На руках у санитара офицер скончался.

Читатель, я думаю, помнит, что этот эпизод биографии Морена тоже использован в «Отверженных». Но в воображении писателя этот факт преобразился. Не Жан Вальжан, а негодяй Тенардье вынес с поля боя умирающего офицера.

Тенардье снимает с умершего медаль и впоследствии использует эту медаль в корыстных целях, обманывая Мариуса.

В жизни же все было иначе.

У умершего лейтенанта оказались призовые часы, золотая цепочка и 30 луидоров (600 франков). Все эти ценности Морен полностью передал генералу.

О вознаграждении он и слышать не хотел. «Лучшей наградой было бы, — сказал он, — если бы генерал написал несколько слов моему епископу».

Генерал написал брату о достойном поведении Морена. Упомянул и слова «мой епископ», особенно тронувшие его. Генерал не мог не заметить взволнованного тона, которым Морен произнес эти слова.

Бывший каторжник стал генеральским денщиком. В кровопролитной битве Морен дрался «не только как храбрый солдат, исполняющий свой долг, не только как бывший заключенный, стремящийся вернуть себе доброе имя, но и с отчаянным мужеством человека, ищущего смерти».

Участь Морена оказалась трагичной, несмотря на благоволение епископа и генерала.

В 1814 году, после падения Наполеона, он явился в Динь, в епископский дом, оборванный, промокший до нитки. Он остался служить у Миолли, влюбился в племянницу Розали, но не решился признаться в любви из-за своего «страшного прошлого» (так выразился каноник), «хотя и доблестно искупленного». Печальный и мрачный, считая свою жизнь навсегда разбитой, он вернулся под наполеоновские знамена. Его убили при Ватерлоо. Не только внешние злоключения преследовали Морена. Он не мог освободиться от «миллиона терзаний» внутренних, душевных.

«Чем больше прояснялось его сознание, с тем большей требовательностью он относился к себе. Цена выкупа в его глазах все увеличивалась. Он всячески старался изгладить и искупить свое прошлое».

«Искупить свое прошлое». Эти слова заслуживают самого пристального внимания.

Пьер Морен страдал от сознания своей вины. Ему не приходило в голову, что не он виноват перед обществом, а общество перед ним.

Между тем именно в этом заключалась главная идея «Отверженных».

Прекрасно понял это и выразил Достоевский. По его словам, основная мысль Гюго — «восстановление погибшего человека, задавленного несправедливо гнетом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков. Эта мысль — оправдание униженных и всеми отринутых парий общества».

В образе Жана Вальжана мы не находим той смиренной покорности, того мучительного сознания неполноценности, которые так заметны в характере Пьера Морена.

В глазах Виктора Гюго Морен и Жан Вальжан — близнецы, воплотившие в себе многие прекрасные черты французского трудового люда, простонародья.

Но Жан Вальжан крупнее Пьера Морена. Его волевое и нравственное начало — активнее. Замыслы — смелее, размах — шире. Он предприимчив, стремится обрести силы и возможности, чтобы деятельно и успешно помогать людям.

Так видоизменился облик Морена в творческом горниле художника.

* * *

Вернемся к эпизоду с подсвечниками.

«Подсвечники» представляются мне прожектором, ярко освещающим любопытнейший участок величественной литературной дороги, носящей название РОМАНТИЗМ.

Не беру на себя смелость походя решать такой сложный вопрос, как соотношение реализма и романтизма. Все же мне думается, что «подсвечники» помогут нам уяснить такие научные понятия, как романтический стиль, романтическая манера.

На страницах этого эпизода заискрилась, заиграла всеми цветами радуги романтическая стилистика.

Бездомный бродяга, вчерашний каторжник попал в покои монсеньера из Диня. Так произошло в жизни — лучше и придумать нельзя! Захватывающе острая ситуация. Вполне в духе романтической школы. Вполне в духе Виктора Гюго.

А события следующего утра, о которых мы знаем из воспоминаний каноника, — не показались ли они романисту слишком мирными, слишком сглаженными?

Гюго повернул события по-другому, повернул резко.

В ту драматическую ночь Жан Вальжан проявляет черную неблагодарность. Он обворовывает радушного, добросердечного хозяина.

Возникает вопрос: правдоподобен ли такой поворот событий? Оправдан ли психологически чудовищный поступок Жана Вальжана?

Разве недостаточно было чудесного гостеприимства, оказанного епископом, чтобы в душе каторжника сразу же взошли семена благодарности? Чтобы он тут же, решительно и бесповоротно, избрал путь честной жизни?

Нет, недостаточно. Так, очевидно, казалось романисту.

Мне думается, что перед Гюго мысленно (скорее всего, интуитивно) вопрос ставился так: достаточно ли было одного вечера, чтобы смягчить сердце человека, жизнь которого с младых лет была сломлена ужасающей несправедливостью?

Не сердце Пьера Морена, а сердце Жана Вальжана, характер которого представлялся Виктору Гюго гораздо более резким, более жестким. Менее податливым и уступчивым. Менее миролюбивым и более ожесточившимся.

Слишком исстрадался Жан Вальжан, каким его видел романист, за долгие годы каторги. Слишком тяжки были оскорбления тюремщиков и надсмотрщиков. Слишком свежи были переживания сегодняшнего дня: ему, уже освобожденному, уже «бывшему» узнику, всюду — за исключением одного лишь дома — отказывали в крове, в пище, в хлебе.

Слишком много накопилось горечи в его истерзанной душе.

* * *

Романисту ярко представились заманчивые возможности, которые таились в необычайной встрече каторжника с епископом.

Исключительно радушный прием, оказанный в доме монсеньера несчастному галернику, стал поворотным пунктом в его судьбе. Но так идиллически, как в жизни Пьера Морена, перелом у Жана Вальжана не мог произойти. Не сразу испарилась его озлобленность. Были крутые зигзаги вверх и вниз, были острейшие повороты. Не могли не быть — в этом художник был непоколебимо убежден.

Жандармы поймали Жана Вальжана с поличным: с украденным у епископа серебром. Все рухнуло! Обретенная свобода, надежды на нормальную жизнь. Рухнуло внезапно и навсегда.

Впереди — тюрьма. Даже больше: каторга. Слишком уж отвратительно преступление — кража у высокого духовного лица. У человека, приютившего гонимого, бездомного бродягу. Окружившего его лаской.

И вдруг — как с неба свалившееся спасение.

Неожиданное для жандармов. Еще более неожиданное для Жана Вальжана. Более всего неожиданное — для читателей.

Сервиз не украден. Он подарен гостю. Так заявляет епископ Мириэль.

Благородно? Да. Человеколюбиво? Да, разумеется. Великодушно? Да, свыше всякой меры.

Но романисту этого мало. Следует вторая неожиданность. Ошеломляющая, как гром!

«Друг мой, не забудьте перед уходом захватить ваши подсвечники!»

«Ваши!» Гость, оказывается, забыл про второй подарок монсеньера. Спасибо жандармам, что привели его. Теперь-то он уж заберет все свое.

Так мог придумать только романтик! Вернее, один: самый романтический из всех романтиков.

В «подсвечниках» — вся «соль» ключевого эпизода романа, неподражаемого в своей эффектности.

Гюго хотелось, чтобы этот эпизод поразил читателя, накрепко врезался в его память.

Он этого добился.

Лепажевское ружье и чиновничья шинель


История девяти сюжетов

(Н. ГОГОЛЬ. «ШИНЕЛЬ»)

История девяти сюжетов

1

Первый биограф Пушкина, Павел Васильевич Анненков, был человеком острого, наблюдательного ума. Он дружил с крупнейшими русскими писателями своего времени: Гоголем, Белинским, Тургеневым, Герценом. Будучи за границей, он познакомился с Жорж Занд. По-видимому, он обладал завидной способностью завоевывать дружбу замечательных людей.

У него был поразительный дар распознавать крупных людей вне зависимости от степени их известности. В 1846–1848 годах он познакомился с молодым Марксом, имя которого мало кому было известно, и завел с ним деятельную переписку.

Анненков написал блестящую книгу «Воспоминания и критические очерки». В ней есть страница, представляющая для нас особый интерес: там описано, как зародился замысел «Шинели».

Однажды, пишет Анненков, при Гоголе рассказан был канцелярский анекдот (под словом «анекдот» тогда разумели истинное, чем-то любопытное происшествие) о каком-то бедном чиновнике, страстном охотнике за птицей.

Необычайной экономией и усиленными трудами в часы, свободные от службы, скопил он немалую по тем временам сумму в 200 рублей. Именно столько стоило лепажевское ружье (Лепаж был искуснейшим оружейным мастером того времени), предмет зависти каждого заядлого охотника.

Наступил долгожданный час. Счастливый обладатель только что купленного ружья выплыл на лодочке в Финский залив, предвкушая богатую добычу. Каков же был его испуг, когда обнаружилось, что ружье, которое он бережно положил на носу, чтоб не упускать его из виду, — исчезло. Очевидно, его стянуло в воду густым камышом, сквозь который пришлось продираться.

Как он мог хоть на миг выпустить из поля зрения свою драгоценность? По его собственным словам, дорвавшись наконец до исполнения заветнейшего своего желания, он «находился в каком-то самозабвении».

До позднего вечера он пытался отыскать ружье. Шарил по дну в тростниковых зарослях, совершенно выбился из сил, но все поиски были тщетны. Ружье, из которого он не успел сделать ни единого выстрела, навеки было похоронено на дне Финского залива.

Чиновник возвратился домой, лег в постель и уже не встал: его схватила жестокая горячка (деталь, сохраненная в гоголевской повести). Сослуживцы пожалели его и в складчину купили ему новое ружье. Так «возвращен он был к жизни, но о страшном событии он уже не мог никогда вспоминать без смертельной бледности на лице».

Слушателей позабавил случай с незадачливым охотником. Все смеялись.

Все, исключая Гоголя.

Он один выслушал рассказ «задумчиво и опустил голову. Анекдот был первой мыслию чудной повести его «Шинель», и она заронилась в душу его в тот же самый вечер».

В «анекдоте» Гоголь услышал совсем не то, что другие.

Беззаботных слушателей развеселило, что чиновник попал впросак по собственной рассеянности. Благополучный конец совсем как бы стер постигшую его беду.

Гоголя же рассказ погрузил в глубокую грусть. Он был хорошо знаком со скудным существованием мелких чиновников. Он сам тянул в молодые годы канцелярскую лямку в чине коллежского регистратора (самом низшем в чиновничьей табели о рангах), в должности писца.

В департаменте государственного хозяйства министерства внутренних дел он получал 30 рублей в месяц. Жалованье поистине нищенское.

Велик был у Гоголя запас живых впечатлений от жалких углов, где ютились бедные чиновники. Но до поры до времени этот запас лежал под спудом, неподвижным, нетронутым грузом. Требовался какой-то толчок, чтобы накопленные впечатления ожили, обрели внутреннее сцепление.

«Анекдот» как будто молнией осветил плоскую равнину будней мелкого чиновника. Выхватил кусок из туманной петербургской мглы, высветлил его, придав ему живость существования.

2

Что же в нехитром анекдоте так сильно разбудило творческое воображение Гоголя?

Потеря любимой вещи. Предмета давних и долгих мечтаний. Плода трудных усилий и тяжких лишений. И утрата в первый же день приобретения, что неимоверно обостряло драматизм ситуации.

Гоголь, по-видимому, сразу же оценил сюжетную действенность такого события, производимое им впечатление. Многое из «анекдота» было отброшено, многое изменено — об этом будет идти речь дальше. Но за эти центральные звенья кочующего «анекдота» Гоголь, очевидно, ухватился сразу же, перенес их в повесть без изменений.

И тут же Гоголь совершает громадного значения подмену. Утрачен предмет не роскоши, как лепажевское ружье.

Погибла вещь первейшей необходимости. Вещь, без которой нельзя существовать.

Шинель становится как бы действующим лицом — недаром повесть так и названа. Шинель обставлена множеством деталей. Гоголь не скупится на подробности. Острым глазом подмечая малейшую мелочь, касающуюся шинели, дорожа каждой, Гоголь внушает нам, что погружение в эту кучу мелочей вовсе не мелочность. Речь идет о деле безмерно важном, жизненно важном.

«Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз…» Он раздает «такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные чиновники решительно не знают, куда девать их… Даже у занимающих высшие должности болит от морозу лоб и слезы выступают в глазах…». А бедные титулярные советники совсем беззащитны. И Акакий Акакиевич с некоторых пор начал чувствовать, как его «особенно сильно стало пропекать в спину и плечо», хотя путь до департамента он старался перебежать как можно скорее.

Лепажевское ружье — показатель некоторого достатка. Пусть даже достигнутого чрезвычайными усилиями. Изношенная шинель Башмачкина (сослуживцы презрительно обзывают ее «капотом», находя, что она даже не заслуживает своего названия) кричит о беспросветной нужде. Это, по выражению Пушкина, вопль «бледной нищеты», впервые раздавшийся с такой силой в русской литературе.

Шаг за шагом, с нарочитой скрупулезностью, описывает Гоголь упадок старой шинели. Сначала глазами Акакия Акакиевича: в трех местах, именно на спине и плечах сукно до того истерлось, что сквозило, и подкладка расползлась. Еще обстоятельнее — глазами портного Петровича. Он «взял капот, разложил его сначала на стол, рассматривал долго, покачал головою…». Затем «растопырил капот на руках и рассмотрел его против света и опять покачал головою… и наконец сказал:

— Нет, нельзя поправить: худой гардероб!»

Все просьбы Акакия Акакиевича поискать кусочки на заплаточки Петрович решительно отвергает: «дело совсем гнилое, тронешь иглой — а вот уж оно и ползет». И «заплаточки не на чем положить, укрепиться ей не за что». Остается одно: из шинели наделать онучек, потому что «чулок не греет», и шить новую шинель.

«При слове «новую» у Акакия Акакиевича затуманило в глазах, и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним путаться».

В нищенском быту маленького чиновника это катастрофа.

Тема шинели неуклонно разрастается, заполняя всю площадь повествования. Тщательно, с пристальной дотошностью описаны лишения, которыми усеян путь к новой шинели.

«Изгнать употребление чаю по вечерам», — решает Акакий Акакиевич. Это куда ни шло, бедствие не такое уж страшное.

«Не зажигать по вечерам свечи, а если что понадобится делать, идти в комнату к хозяйке и работать при ее свечке». И это не бог весть какое лишение.

«Ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее по камням и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровременно подметок», — это уж требует адского терпения.

Наконец, «как можно реже отдавать прачке мыть белье, а чтобы не занашивалось, то всякий раз, приходя домой, скидать его и оставаться в одном только демикотоновом халате, очень давнем и щадимом даже самым временем». В холодном петербургском климате это, можно сказать, медленная повседневная пытка.



И такие чрезвычайные ухищрения по части экономии пришли в голову чиновнику, который способен был только на переписывание. И даже не мог составить отношения в другое присутственное место, где всего только требовалось переменить заглавный титул да переделать кое-где глаголы из первого лица в третье.

Вряд ли они могли прийти в голову чиновнику из анекдота, и вряд ли тот доходил до такой крайности.

* * *

У Акакия Акакиевича были литературные предшественники. Бедный чиновник Евгений («Медный всадник»), коллежский регистратор Вырин («Станционный смотритель» из «Повестей Белкина»). Пушкин очертил их выразительными, но краткими, скупыми штрихами. Он почти не касается повседневных обстоятельств, привычной обстановки их жизни. Гибель Параши, невесты Евгения, безумие самого Евгения, сломанная старость станционного смотрителя — все это вызвано чрезвычайными событиями (петербургское наводнение, бегство любимой дочери Вырина с заезжим гусаром).

Злосчастья Акакия Акакиевича — самые что ни на есть обычные. Они порождены обыкновеннейшими обстоятельствами. В этом великий смысл открытия, совершенного Гоголем. Он выказал исключительную художественную смелость, поведав читателю о, казалось бы, совсем неинтересном, не стоящем внимания. О скудной пище обитателей затхлых углов. О домах, из которых выбрасывают прямо на улицу, на головы прохожих всякую дрянь и нечистоты. О лестнице, отличавшейся тем, что была «умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза». О кухнях, настолько полных едкого дыму, что «нельзя было видеть даже и самых тараканов».

Совершалось открытие неисследованного обширного материка человеческой жизни. Трудность открытия была в том, что неведомый континент находился рядом, под носом. И вид его так примелькался, что не вызывал решительно никакого интереса. До того заурядными представлялись и люди и их образ жизни, нужды и заботы.

Пожалуй, самое гениальное в сюжетном замысле Гоголя заключалось в том, что, переосмыслив «анекдот», он раскрыл и показал щемяще-скорбное в жизни своего героя еще до утраты любимой вещи, в самих условиях его существования. В сутолоке житейских мелочей Гоголь почуял подлинный трагизм.

У слушателей анекдота пропажа ружья уравновешивалась благотворительностью сослуживцев. У Гоголя этот эпизод сохранен. Но переиначен до неузнаваемости.

В канцелярском анекдоте чиновники собрали деньги, купили и преподнесли товарищу новое ружье. А в повести?

Известие о грабеже шинели, «несмотря на то, что нашлись такие чиновники, которые не пропустили даже и тут посмеяться над Акакием Акакиевичем, — однако же многих тронуло. Решились тут же сделать для него складчину…».

Благородно, не правда ли?

Однако, в противоположность анекдоту, «собрали самую безделицу».

Не потому, что чиновники какие-то изверги, бессердечные существа. Нет, это самые обыкновенные люди, не лишенные подчас и добрых намерений. Но они — службисты. Люди, зависимые от начальства, находящиеся в вечном страхе за благополучное прохождение службы. И сумма собранных денег «оказалась самая бездельная». Потому что чиновники «и без того уже много истратились, подписавшись на директорский портрет и на одну какую-то книгу, по предложению начальника отделения, который был приятелем сочинителю».

Перенеся из житейского случая мотив помощи сослуживцев, Гоголь пародирует ее. Выставляет ее несостоятельность, фиктивность.

Даже если бы не произошло ограбления Башмачкина, жизнь его — и ему подобных — была бы понята и изображена как горькое, нищее прозябание. Трагическое в «Шинели» только завершено пропажей новой шинели, но пронизывает повесть и до момента пропажи, независимо от нее.

* * *

Вспомним сцены, где на первый план выступают не менее горькие, чем нищета, забитость, приниженность маленького человека. Полная беззащитность его. Полная безнаказанность любого, кому взбредет желание поглумиться над людьми зависимыми, походя попирая их человеческое достоинство.

«В департаменте не оказывалось к нему никакого уважения. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха. Начальники поступали с ним как-то холодно-деспотически… Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия… сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним… Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня! Зачем вы меня обижаете?»

Вспомним следующую после этих слов вдохновенную страницу, сделавшую повесть Гоголя пламенным манифестом гуманизма, идеи которого подняли на небывалую высоту русский реализм.

Не будь этой страницы, Достоевский, возможно, и не произнес бы свое знаменитое: «Все мы вышли из гоголевской «Шинели».

«Оставьте меня! Зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое, преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился как будто пронзеннный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде… И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкой на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах звенели другие слова: «Я брат твой».

«Бедный молодой человек», больше не появляющийся на страницах повести, — это сам Николай Васильевич Гоголь.

В робкой самозащите Акакия Акакиевича он услышал идущие сквозь века призывные слова: «Я брат твой». Выше этих слов не поднялись самые глубокие и возвышенные философско-нравственные учения. Они были выстраданы Гоголем, выстраданы им от имени человечества.

«И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным».

Страница эта — кульминация первой половины повести. И одна из вершин русской и мировой прозы.

3

Гоголю был известен секрет слияния смешного и трогательного, комического и трагического, смеха и слез. Именно слияние, а не только совмещение или чередование.

Это драгоценный и редкий дар. Многим корифеям литературы он не был свойствен.

Сервантес, Гоголь, Диккенс владели им в совершенстве. Дон Кихот не был бы так близок нам, если бы не был смешон.

В наш век прошагал по экранам всего мира бродяга в потрепанной визитке, непомерно больших башмаках с чужой ноги, с маленькими усиками, в нелепом котелке. Гениальные картины Чаплина не производили бы такого громадного впечатления, если бы герой их не был так уморительно, бесконечно смешон.

Фильмы Чаплина рождали и рождают чувство необыкновенно острой жалости к обездоленному человеку. Но вряд ли появился бы на экране смешивший до упаду весь мир «Шарло» с его щегольской тросточкой и жалкими потугами казаться благопристойным джентльменом, если бы не явился раньше служивший «в каком-то департаменте» Акакий Акакиевич Башмачкин.

* * *

Повесть начинается со смешного эпизода выбора имени при рождении нашего героя. Почему ему дали неблагозвучное имя отца, удвоив тем самым его неблагозвучие? Но что могли сделать родители, когда в святцах они наталкивались на смехотворные имена: Мокий, Соссий, Хоздазат. Затем мелькнули Трифилий, Дула и Варахисий. Наконец, Павсикакий и Вахтисий.

Читатель беззаботно смеется. Начало не предвещает ничего печального. Поэтому так неожиданно сильно впечатление от эпизода с чиновниками, потешающимися над Акакием Акакиевичем, и прозревающим молодым человеком. Но и после этих страниц Гоголь на протяжении всей повести не раз заставляет нас от души посмеяться над Башмачкиным.

Нас смешит, что он «родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове». Что переписка бумаг доставляет ему наслаждение и некоторые буквы у него фавориты. Когда он до них добирался, то был «сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его».

Нам смешно, что Акакий Акакиевич «имел особенное искусство». Какое же? «Ходя по улице, поспевать под окно именно в то самое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь, и оттого вечно уносил на своей шляпе арбузные и дынные корки и тому подобный вздор». Переходя улицу, «Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо… тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на средине улицы». И это, как и многое другое, вызывает улыбку, а иногда раскатистый веселый смех.

4

Но вместе с рассеянными по всей повести потешными местами звучит и все нарастает хмурая нота горестной повседневности. Повседневности привычной и постоянной — ее уже и не замечаешь. И только раненное человеческими бедами сердце художника затрепетало и откликнулось. И понурый пейзаж городских углов, поникшие фигуры их обитателей вплотную приблизились к глазам читателя, представ в своем скорбном облике.

В том-то и назначение искусства, чтобы собрать распыленные крупицы существования, слепить из них образ бытия, открывающийся нам в своей подлинной сути.

Во второй половине повести мелкий ручеек быта начинает бурлить драматическими событиями, и горькая судьбина Акакия Акакиевича вырастает в широкую картину социальных невзгод.

В «анекдоте» лепажевское ружье пропадает по недосмотру владельца, в повести новая шинель становится добычей грабителей.

Но и тут и там — это крушение долго вынашиваемой мечты.

Мечта? Не слишком ли громко?

С этим словом мы привыкли соединять нечто возвышенное. Но в бедственной жизни маленького чиновника будущая новая шинель облеклась неким ореолом. Величественно вознеслась она над буднями, полными лишений. Акакий Акакиевич приучился голодать по вечерам, потому что он «питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее… как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, — и подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу».

Шинель — приятная подруга жизни? Смешно. До упаду смешно. Ну как не посмеяться над смехотворной торжественностью церемониала надевания новой шинели? Петрович совершает его, как некий обряд, чуть ли не священнодействие.

Вынувши шинель, Петрович «весьма гордо посмотрел и, держа в обеих руках, набросил весьма ловко на плечи Акакию Акакиевичу; потом потянул и осадил ее сзади рукой книзу: потом драпировал ею Акакия Акакиевича несколько нараспашку. Акакий Акакиевич, как человек в летах, хотел попробовать в рукава: Петрович помог надеть и в рукава — вышло, что и в рукава была хороша».

И даже после того, как шинель отдана заказчику, Петровичу трудно расстаться с великолепным созданием своих рук. Он вышел вслед за Акакием Акакиевичем «и, оставаясь на улице, долго еще смотрел издали на шинель и потом пошел нарочно в сторону, чтобы, обогнувши кривым переулком, забежать вновь на улицу и посмотреть еще раз на свою шинель с другой стороны, то есть прямо в лицо».

Такие куски нельзя читать без улыбки. Конечно, эпизод смешной. Смешной и трогательный. Ведь это самый большой праздник в жизни Акакия Акакиевича. Да и немалый для Петровича, который вечно пробавлялся мелким латанием да починкой. Шитьем новой шинели он как бы повысился в ранге своего портняжного сословия.

Тем разительнее и ужаснее после этого праздника постигшая Акакия Акакиевича беда. Ограбление происходит вечером того же дня, когда он надел обновку.

Любопытно, как Гоголь подготавливает грядущую напасть. Акакий Акакиевич спозаранку ушел с дружеской вечеринки, куда его затащил сослуживец. Он в самом приподнятом настроении. Нужды нет, что новая шинель подбита коленкором. Ведь, по словам Петровича, он «был еще лучше шелку и даже на вид казистей и глянцевитей». На воротник пошла не куница, как раньше предполагалось, потому что «была точно дорога». Вместо нее выбрали кошку. Но такую, какую издали всегда можно было принять за куницу.

Акакий Акакиевич на вершине счастья. И на самом краю катастрофы.

Позволю себе разбить следующий большой абзац на отдельные куски и «ударные» места дать курсивом. Так станет более ясно, как искусно и исподволь Гоголь сгущает темные, зловещие краски.

На улице было еще светло, но «скоро потянулись перед ним те пустынные улицы, которые даже и днем не так веселы, а тем более вечером.

Теперь они сделались еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже…

Пошли деревянные домы, забор; нигде ни души; сверкал только один снег по улице, да печально чернели с закрытыми ставнями заснувшие низенькие лачужки.

Он приблизился к тому месту, где перерезывалась улица бесконечною площадью, с едва видными на другой стороне ее домами, которая глядела страшною пустынею.

Вдали, бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, которая казалась стоявшею на краю света».

Трудно даже заметить, как обычные городские кварталы гиперболически окутываются роковым мраком. Обыкновенная площадь — страшная пустыня! Противоположная сторона — где-то на краю света! И даже в обычнейшем выражении «улица перерезывалась площадью» слово «перерезывалась» отдает жутью.

Акакий Акакиевич «оглянулся назад и по сторонам: точно море вокруг него».

Так мастерски подготовлено появление грабителей.

5

Ограбление предваряет вторую гениальную сюжетную находку Гоголя, — в «анекдоте» на нее не было и намека. Появляется новый персонаж, лучше даже сказать, персона, окончательно толкающая к гибели Акакия Акакиевича.

Это значительное лицо (в тексте повести эти слова всегда даются вразбивку, чтобы одним видом своим дать понять о высоком его сане).

Постепенно Гоголь подводит к персоне столь высокого ранга. В первом канцелярском эпизоде действуют сослуживцы Башмачкина, может быть, чуть-чуть выше его чином.

В эпизоде складчины уже начинают мелькать более крупные начальствующие лица. Именно они, даже не прямо, а только весом своим помешали мимолетному доброму побуждению сослуживцев помочь ограбленному бедняге. Чиновники слишком потратились на директорский портрет и на книгу, сочиненную приятелем начальника отделения.

Значительное лицо занимает куда более высокое положение в чиновничьей иерархии. Не просто начальствующее, но власть имущее лицо. Пожалуй, близко стоящее к правительственным сферам.

Замечательный исследователь пушкинской поры Анна Ахматова считала, что в образе «значительного лица» выведен не кто иной, как Бенкендорф — всемогущий шеф пресловутого «III отделения собственной его императорского величества канцелярии». Само название этого всероссийского застенка приводило ни в чем не повинных людей в содрогание.

По мнению Анны Ахматовой, скоропостижная смерть Башмачкина после приема его «значительным лицом» в какой-то мере навеяна внезапной смертью поэта Дельвига вскоре после разноса, учиненного ему Бенкендорфом.

Всемогущий николаевский вельможа неоднократно вызывал Дельвига, редактора «Литературной газеты», для объяснений. Особенно грубый нагоняй последовал после помещения резких полемических заметок против Булгарина и печатания стихов, посвященных июльской революции 1830 года.

Дельвиг держал себя с большим достоинством. Но угрозы Бенкендорфа «упечь» его (вместе с Пушкиным и Вяземским) в Сибирь подействовали губительно.

Проболев несколько дней, Дельвиг, неожиданно для всех окружающих, умер.

Анна Ахматова утвердилась в своей догадке, когда в прижизненном издании гоголевских сочинений 1842 года она прочла строку: «Значительное лицо сошел с лестницы и стал в сани».

Действительно, Бенкендорф имел обыкновение ездить в экипаже стоя.

Потом Гоголь изменил это место: вместо «стал в сани» — «сел в сани» (по-видимому, из цензурных соображений).

Но он по-прежнему нацеливается на высокие ступени чиновничьей иерархии.

Четырежды Гоголь указывает на генеральский чин значительного лица. («Получивши генеральский чин»; «до получения нынешнего своего места и генеральского чина»; Акакий Акакиевич «в жизнь свою… не был еще так сильно распечен генералом»; в бреду «чудилось ему, что он стоит перед генералом… и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство».)

Вернемся теперь к сцене, где Акакий Акакиевич приходит к Петровичу в надежде починить шинель. Трижды там повторяется совершенно ненужная на первый взгляд деталь: табакерка, на крышке которой намалеван генерал.

«Петрович взял капот… покачал головою и полез рукою на окно за круглой табакеркой с портретом какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки».

Петрович «вновь снял крышку с генералом, заклеенным бумажкой…».

«При слове «новую» у Акакия Акакиевича затуманило в глазах и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним путаться. Он видел ясно одного только генерала с заклеенным бумажкой лицом…» (курсив всюду мой. — Е. Д.)

Генерал, лишенный человеческого лица, вместо лица у него бумажка, — олицетворение бюрократического порядка.

Деталь эта — предвестие «значительного лица». Она и появляется в минуту, когда происходит осечка с починкой старой шинели, предваряя окончательную катастрофу после потери новой.

Так многозначительны незначащие как будто, невзначай брошенные гоголевские детали.

Когда перед грозными очами «значительного лица» появился жалкий проситель, лицо в генеральском чине затопало ногами, «возведя голос до такой сильной ноты, что даже и не Акакию Акакиевичу сделалось бы страшно. Акакий Акакиевич так и обмер, пошатнулся, затрясся всем телом и никак не мог стоять: если бы не подбежали тут же сторожа поддержать его, он бы шлепнулся на пол; его вынесли почти без движения».

Горячка сводит Акакия Акакиевича в могилу. Казалось бы, это прямое последствие ограбления: грабители ведь оставляют Башмачкина раздетым на морозе. Но Гоголь умышленно минует эту естественную мотивировку болезни. После похищения шинели Акакий Акакиевич как раз не заболевает. Он начинает обивать пороги полицейских учреждений, безуспешно хлопоча о поимке грабителей и возвращении похищенной вещи.

Кто-то надоумил беднягу обратиться к могущественному «значительному лицу». «Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж этого не помнил Акакий Акакиевич. Он не слышал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом… Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров; ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков. Вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь распух и слег в постель. Так сильно иногда бывает надлежащее распеканье!» — кончает Гоголь.

Вот кто истинный и прямой виновник смерти Акакия Акакиевича: «значительное лицо»!

Значительное лицо и его распеканье.

Значительное лицо и его система.

«Главным основанием его системы была строгость. «Строгость, строгость и — строгость», — говаривал он обыкновенно… Обыкновенный его разговор с низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?»

Когда перед ним появляется маленький чиновник со своей смиренной просьбой, он прежде всего наводит на него страх своими дежурными фразами (с некоторым даже усилением: последняя фраза повторяется трижды: «Понимаете ли вы, кто стоит перед вами? понимаете ли вы это, понимаете ли это? я вас спрашиваю»).

Заставив трепетать жалкого Башмачкина, значительное лицо испытывает полное удовлетворение: эффект превзошел даже ожидание. Он совершенно упоен мыслью, что слово его может даже лишить чувств человека. Взглянул на приятеля, который сидел у него в кабинете при появлении Акакия Акакиевича, «чтобы узнать, как он на это смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель его… начинал даже с своей стороны сам чувствовать страх».

За дрожащим от страха приятелем значительного лица виднелась вся Россия, стоящая навытяжку перед сонмом значительных и «других, еще значительнейших», как выражается Гоголь, лиц, ежечасно ее распекающих.

С умыслом лишенное имени, фамилии и должности значительное лицо выросло во всероссийское значительное лицо. Оно олицетворяло бездушный, жестокий самодержавный порядок. Строй, построенный на сыске, строгости, бесчеловечности.

Из беззаботного анекдота выросла повесть, каждое слово которой звучало жгучим обличением.

* * *

Все более и более обострялось в XIX веке социальное неравенство, все углублялась пропасть между имущими и неимущими. «Люди на чердаках и в подвалах» начали занимать видное место в литературе.

Нередко эта тема густо окрашивалась сентиментальностью. Мы часто встречаемся с выражением «жалостливо-сентиментальный».

Но жалостливость и сентиментальность — далеко не одно и то же.

Сентиментальность — это приторная умиленность перед предметом жалости. Страждущие наделяются всеми мыслимыми добродетелями, — к примеру, карамзннская «Бедная Лиза».

Тогдашний читатель с великой охотой проливал слезы над страданиями «угнетенной невинности» с ангельским характером и ангельской красотой.

Сентиментальность противоречит истинной жалости. Реальные «униженные и оскорбленные» мало походили на их слащавые изображения.

«Шинель» не сентиментальна. Гоголь не желает скрывать и не скрывает, что Акакий Акакиевич нищ духом. Мелок, узок кругозор человека, только и способного, что переписать каллиграфическим почерком не им написанные слова. Да и видит он не слова, а только буквы. Не может не показаться ничтожным духовный идеал в виде шинели на толстой вате, на крепкой подкладке без износу.

Гоголь не приукрашивает своего героя, чтобы возвысить его до себя. Но и не возвышается над ним. Чем неказистее герой, тем острее горькая жалость к нему и ему подобным, тем повелительней завет человечности.

«Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное…» Последние слова — самые важные. «Не защищенное» — значит, нуждающееся в защите. А защита не только помогает угнетенному человеку, но и самого защитника делает человеком.

«Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое… существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие…»

Строки эти — бессмертны.

* * *

Велико расстояние между мелким «анекдотом» и грандиозным по своей значительности сюжетом «Шинели». Не удивительно ли, что Гоголь зацепился за нехитрую историю с пропавшим ружьем? А ведь именно она явилась родоначальником «Шинели». Так же как крохотный ручеек в Калининской области дает начало Волге.

Как же это происходит?

В «Дневнике писателя» Достоевского мы читаем: «…чтоб только приметить факт, нужно тоже в своем роде художника… Проследите иной, даже вовсе и не такой яркий на первый взгляд, факт действительной жизни. — И если только вы в силах и имеете глаз, то найдете в нем глубину, какой нет у Шекспира. Но ведь в том-то и весь вопрос: на чей глаз и кто в силах?»

Гоголь умел видеть и был в силах рассказать о том, что видел.

Туз и дама


История девяти сюжетов

(А. ПУШКИН. «ПИКОВАЯ ДАМА»)

История девяти сюжетов

Еще разительней метаморфоза, которой подвергся жизненный источник «Пиковой дамы».

Курьезный случай, ставший известным Пушкину, дал толчок к сюжетному замыслу, одному из самых глубоких в литературе той эпохи.

1

Пушкин сообщил своему другу П. В. Нащокину, что главная завязка «Пиковой дамы» не вымышлена. Молодой князь Голицын рассказал ему, как однажды он сильно проигрался в карты. Пришлось пойти на поклон к бабушке Наталье Петровне Голицыной, особе надменной и властной (Пушкин был с ней знаком), и просить у нее денег.

Денег она не дала. Зато благосклонно передала магический будто бы секрет трех выигрывающих карт, сообщенный ей знаменитым в свое время графом Сен-Жерменом.

В аристократических кругах Франции Сен-Жермен слыл чародеем, которому были открыты тайны черной магии.

— Попробуй, — сказала бабушка.

Внучек поставил и отыгрался.

— Позвольте, — возразит читатель. — Но ведь в «Пиковой даме» все обстоит наоборот. Германн выведал-таки у старухи графини секрет Сен-Жермена. Но ведь он не выиграл, а проиграл.

Да, верно. Однако психологией давно установлено, что бывают мысленные ассоциации и по сходству, и по контрасту.

Финал пушкинской повести совсем не походил на радужный конец карточного приключения Голицына. Но в его хвастливом рассказе Пушкин уловил сюжет. Вернее, зерно сюжета, остов, который легко облекался живой плотью человеческих характеров и отношений.

Из светского анекдота в пушкинскую повесть перешли два главных действующих лица: картежник и знатная старуха, владеющая волшебной тайной.

Ни тот, ни другая не вызывают сочувствия автора. О старой графине сказано, что она «не имела злой души…».

Что это сказано иронически, видно из продолжения фразы: «…но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм…» Она принимала у себя «весь город». Но с нескрываемым высокомерием, «не узнавая никого в лицо».

Может быть, она относится лучше к своей воспитаннице Лизавете Ивановне? Напомню читателю одну страницу повести.

Графиня велит Лизе распорядиться, чтоб закладывали карету для прогулки.

Воспитанница встает из-за пяльцев, поспешно приводя в порядок свою работу.

«— Что ты, мать моя! глуха, что ли! — закричала графиня. — Вели скорей закладывать карету.

— Сейчас! — отвечала тихо барышня и побежала в переднюю».

В это время графине приносят обещанные ее внуком Томским романы.

«— Лизанька, Лизаиька! да куда ж ты бежишь?

— Одеваться.

— Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух…»

Лиза приступает к чтению.

«— Громче! — сказала графиня. — Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?..»

Лиза читает дальше. Графиня зевает от скуки.

«— Брось эту книгу… что за вздор!.. Да что ж карета?»

Воспитанница сообщает, что карета готова.

«— Что ж ты не одета? — сказала графиня, — всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно».

Лиза бежит в свою комнату переодеваться.

«Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи».

Вбегают сразу же три горничные и камердинер.

Графиня гневается:

«— Что это вас не докличешься?.. Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду».

Входит Лиза в капоте и шляпке — новый повод для выговора.

«— Что за наряды! Зачем это?.. кого прельщать?.. А какова погода? — кажется, ветер».

Камердинер почтительно докладывает, что безветренно и тихо.

«— Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем: нечего было наряжаться».

«И вот моя жизнь! — подумала Лизавета Ивановна».

Уколы и попреки по любому поводу, изо дня в день. Мелкая, но непрерывная тирания.

* * *

А Германн? «Лицо истинно романическое», как изысканно выражается о нем Томский. Симпатизирует ли ему Пушкин?

К словам Томского он добавляет от себя: «Благодаря новейшим романам это, уже пошлое, лицо». Пушкин знал истинную цену напускному романтическому позерству.

Германн обуреваем жаждой обогащения — такова его главная черта. Под сильным впечатлением от рассказа Томского о секрете Сен-Жермена он предается необузданным мечтаниям: «Что, если старая графиня откроет мне свою тайну! — или назначит мне эти три верные карты!»

Лихорадочно перебирает он в уме все возможности.

«Представиться ей, подбиться в ее милость…» Но вот уже шесть десятков лет графиня ревниво хранит драгоценный секрет, скрывая его даже от родного внука.

Новая мысль рождается в распаленном мозгу Германна: «Пожалуй, сделаться ее любовником…»

Любовником старухи под девяносто лет… Чудовищное, противоестественное намерение! Но Германна оно не пугает: он готов на все. Хладнокровно он обдумывает последний план.

Возникает опасение: «Но на это все требуется время — а ей восемьдесят семь лет, — она может умереть через неделю, — через два дня!..»

Вот что страшит Германна: графиня унесет драгоценную тайну с собой в могилу.

* * *

Кто же привлекает симпатии автора (и, разумеется читателя)?

Только Лиза, только бедная воспитанница.

В 30-х годах, после окончания своего гениального «романа в стихах», Пушкин все чаще выходит за пределы жизненной среды «Евгения Онегина». На страницах пушкинской прозы появляются гробовщик, станционный смотритель, кузнец Архип, дядька Савельич, захолустные офицеры, солдаты-инвалиды. В «Медном всаднике» на первом плане две трагические жертвы наводнения — Евгений и Параша.

Парашу мы не видим. Но ее «домишко ветхий» красноречиво говорит о житье-бытье городских низов. К ним принадлежит и Евгений.

О чем же думал он? о том,

Что был он беден…

Пушкина томили злосчастия маленьких, сирых людей, их придавленность и нужда.

Лиза, можно сказать, родная сестра Евгения. «Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи?.. Лизавета Ивановна была домашней мученицею».

В ее обязанности входило разливать чай, и за лишний расход сахара она получала выговоры. Читая вслух, она «виновата была во всех ошибках автора». Во время прогулок «отвечала за погоду и за мостовую».

Жалованье ей не доплачивали. Но графиня требовала, чтоб она была одета «как и все, то есть как очень немногие».

В кругах высшего света, куда Лиза сопровождала графиню, «играла она самую жалкую роль. Все ее знали и никто не замечал…». Мудрено ли, что, «оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате…».

2

Без Лизы не сложился бы самый сюжет повести.

У нас нет никаких данных о творческой истории «Пиковой дамы».

Но можно наметить пунктиром предположительный путь развертывания сюжета.

Центральная пружина сюжета — тайна выигрывающих трех карт, сообщенных графом Сен-Жерменом. Это — и только это — заимствует Пушкин из светской болтовни Голицына. Но утешительный рассказец о том, как благодетельная бабушка спасла внучка от крупного проигрыша, Пушкина нисколько не увлек.

По-видимому, такой оборот событий показался ему малоинтересным.

Германн и графиня ни в каком родстве не состоят. Между ними непроходимая сословная пропасть. Германн — военный инженер, не больше. Правда, он далеко не беден: к первой игре с Чекалинским он приходит с 47 тысячами рублей. Сумма значительная. Но Германн хорошо знает, что такие средства не могут приблизить его к кругу высшего света.

Евгений из «Медного всадника» думает о себе:

Трудиться день и ночь готов;

Уж кое-как себе устрою

Приют смиренный и простой

И в нем Парашу успокою.

А Германн страстно стремится от зеленого карточного стола молниеносно взлететь вверх по имущественной лестнице. Одним прыжком перескочить преграду, отделяющую его от столичной знати.

Двери дома графини для него закрыты.

Задумывая «Пиковую даму», Пушкин стал перед вопросом: как выстроить сюжет, чтобы Германн мог с глазу на глаз встретиться с неприступной владелицей манящей тайны?

Возникает образ юной воспитанницы. Она может как-то связать столь далеко отстоящих друг от друга Германна и графиню.

Для Лизы Германн — таинственный влюбленный, ежедневно простаивающий под ее окнами, чтобы ловить ее мимолетный взгляд.

Для Германна Лиза лишь орудие тщательно обдуманного замысла: проникнуть в спальню графини.

Влюбленность его — мнимая. Лживая игра, притворство.

Так образуется костяк сюжета.

* * *

В одной из сказок Перро жен рыцаря, носящего странное имя Рауль Синяя Борода, одну за другой постигает смерть от его мстительной руки. Уезжая в поход, рыцарь строго-настрого запрещает пользоваться ключом от одной из комнат замка. Ключ запретный, на него наложено табу.

Но любопытство превозмогает страх. Ослушницы отворяют запретную дверь — и погибают.

В «Пиковой даме» роковой поворот событий также связан с ключом. Лиза посылает его Германну, назначая ему ночное свидание. Чтобы добраться до комнаты Лизы, нужно пройти через спальню графини. Ключ, открывающий Германну доступ в ее покои, как бы распахивает двери губительному смерчу, втягивающему в свой водоворот всех трех главных персонажей повести.

* * *

Первой жертвой падает графиня.

Германн не намерен убивать ее: его пистолет даже не заряжен. Но он полон решимости любыми насильственными средствами выведать тайну.

Когда графиня отказывается ему ответить, он на коленях умоляет ее: «Откройте мне вашу тайну! — что вам в ней?..» Не только его дети, но и внуки и правнуки, обещает Германн, будут благословлять ее память, чтить, как святыню.

Графиня молчит. Что ж, мольбы не помогли? Помогут угрозы.

«— Старая ведьма! — сказал он, стиснув зубы, — так я ж заставлю тебя отвечать…

С этим словом он вынул из кармана пистолет».

Могла ли почти девяностолетняя старуха выдержать внезапное вторжение ночью незнакомого человека, угрожающего ей смертью?

При виде наведенного пистолета она «подняла руку, как бы заслоняясь от выстрела… Потом покатилась навзничь… и осталась недвижима».

Германна это нисколько не тронуло, не обеспокоило. Он продолжает грубо настаивать:

«— Перестаньте ребячиться… Спрашиваю в последний раз: хотите ли назначить мне ваши три карты?..»

Тут только он убеждается, что перед ним распростерт труп.

Но Германн «не чувствовал угрызения совести при мысли о мертвой старухе. Одно его ужасало: невозвратная потеря тайны, от которой ожидал обогащения».

* * *

В водоворот втянута и Лиза.

Вначале она не поддается ухаживаниям инженерного офицера. Девушка выбрасывает в окошко под ноги незнакомца первое его письмо, насильно всунутое ей в руки, когда она садилась с графиней в карету. Во втором письме, доставленном продавщицей из модной лавки, незнакомец дерзко требует свидания. Лиза разрывает письмо в клочки. Ее пугает и требование и способ, каким Германн домогается встречи.

И все же неопытная девушка попадается в сети. Настойчивость Германна она принимает за признак сильной, беззаветной любви. Каждый день получаются его письма. В них выражается «непреклонность его желаний». Лизавета Ивановна «уже не думала их отсылать: она упивалась ими». Больше того, она «стала на них отвечать, — и ее записки час от часу становились длиннее и нежнее».

Не проходит и трех недель, и Лиза дает согласие на свидание человеку, с которым даже не промолвила ни слова, «не слыхала его голоса».

По случайному совпадению именно в этот вечер Томский, танцуя на балу мазурку с Лизой, прозрачно намекает на ее «пристрастие к инженерным офицерам», упоминает Германна и даже прибавляет, что тот «сам имеет виды» на Лизу.

Называя Германна лицом «истинно романическим», он подкрепляет свои слова эффектным сравнением: «у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля».

«Портрет, набросанный Томским, сходствовал с изображением, составленным ею самою…» И это лицо «пугало и пленяло ее воображение».

И вот наступил миг первого свидания. «Она затрепетала…»

Что же она слышит вместо ожидаемых пылких любовных слов?

Германн сообщает, что он был сейчас в спальне графини. Она умерла. «И кажется, я причиною ее смерти». Он сообщает обо всем, что случилось. «Лизавета Ивановна выслушала его с ужасом. Итак, эти страстные письма, эти пламенные требования, это дерзкое, упорное преследование, все это было по любовь!»

Что же скрывалось под маской любви? «Деньги, — вот чего алкала его душа!» А Лизу Германн превратил в «слепую помощницу» убийства. «Горько заплакала она в позднем, мучительном своем раскаянии». Молча смотрит на нее Германн; «ни слезы бедной девушки, ни удивительная прелесть ее горести не тревожили суровой души его».

* * *

Правда, гроза не погубила Лизу. В последних строчках повести сообщается даже, что она «вышла замуж за очень любезного молодого человека».

Все окончилось благополучно, не так ли?

Но вдумаемся в слова «очень любезный молодой человек» — ведь в пушкинской прозе каждое слово взвешено. Оно — единственное: его нельзя заменить синонимом.

«Любезный»… Значит ли это, что Лизин муж человек добрый, душевный, чуткий?

Нисколько. Оно означает только, что он — человек обходительный, умеющий держать себя в обществе и даже нравиться.

Есть ли здесь хотя бы малейший намек на любовные чувства со стороны Лизы, со стороны ее жениха? Нет Лиза вышла замуж не по любви, — внимательному читателю это ясно.

Душгг Лизы надломлена жестоким обманом Германна.

3

Жертвой своей пагубной страсти, жертвой «златого кумира» падает и Германн.

Финал происходит в барской квартире Чекалинского, превращенной в игорный дом. Раньше Германн просиживал там ночи, следя за карточной игрой, ни разу не став ее участником. Теперь он явился сюда, уверенный, что наступил долгожданный час триумфа. Ведь сама графиня, явившаяся к нему ночью после похорон в виде привидения (то ли это сон, то ли галлюцинация), назвала ему вожделенные три карты: тройка, семерка, туз.

Сам хозяин мечет банк. Играют в штосс.

Из рассыпанной на столе колоды карт игроки («понтеры») выбирают ту, на которую ставят. Другая колода в руках банкомета: он мечет карты направо и налево. Если выбранная карта надает направо, выигрывает банкомет. Если налево — понтер.

Германн выписывает мелом на своей тройке сумму ставки. Обычно так и делается. Но Германн надписал: 47 000.

Такой громадной суммой еще никто не рисковал. «Все головы обратились мгновенно, и все глаза устремились на Германна». «Он с ума сошел!» — подумал один из завсегдатаев.

Чекалинский учтиво просит поставить на карту наличные деньги. Германн исполняет его просьбу.

Тройка легла налево. Германн выиграл.

«Между игроками поднялся шепот. Чекалинский нахмурился…» Но вынул из кармана деньги и расчелся.

На другой день Германн вновь появляется у игорного стола.

Он удваивает ставку («загибает угол», «пароли», как выражаются игроки). Уже 94 тысячи лежат на выбранной им карте.

Чекалинский мечет. «Валет выпал направо, семерка налево».

Германн открыл семерку.

Все ахнули. Чекалинский заметно смутился. Все же аккуратно отсчитал выигрыш, и Германн хладнокровно удаляется со 188 тысячами.

В третий вечер все ожидают появления Германна. «Генералы и тайные советники оставили свой вист, чтоб видеть игру, столь необыкновенную». Другие соскочили с диванов. Забыв свои поминутные обязанности, официанты столпились в гостиной.

«Все обступили Германна».

У стола Чекалинского никто из игроков не поставил карты. Все с нетерпением ждали, чем кончится невиданная карточная дуэль Германна и банкомета.

Чекалинский бледен, но улыбается как обычно.

Германн снова «загнул угол» («пароли-пе» — по термннологни игроков) в полной уверенности, что, поставив на туза, он выиграет в третий раз.

Свою карту Германн накрыл кипой банковых билетов.

«Глубокое молчание царствовало кругом.

Чекалинский стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама…» А налево?

Налево лег туз!

Германн на вершине удачи. Сейчас он станет обладателем колоссальной суммы — 376 тысяч.

«— Туз выиграл! — сказал Германн и открыл свою карту.

— Дама ваша убита, — сказал ласково Чекалинский».

Вместо триумфа — крах!

Что же произошло?

Думая невольно о графине, наградившей его секретом Сен-Жермена, Германн вместо туза взял из колоды даму. Даму пик.

Сказалось громадное психическое напряжение последних дней: роковым образом Германн сам перепутал карты и проиграл все.

Объятый страхом, смотрит он на пиковую даму. «Он не верил своим глазам, не понимая, как мог он обдернуться». Ему мерещится, что пиковая дама «прищурилась и усмехнулась».

И — самое страшное! — необыкновенно похожа на старую графиню.

«Старуха! — закричал он в ужасе». Германн уже во власти безумия.

Он попадает в сумасшедший дом, где непрестанно бормочет: «Тройка, семерка, туз!.. Тройка, семерка, дама!..»

* * *

Из забавной истории, порхавшей по светским салонам, выросла трагическая повесть глубокого этического смысла. Об испепеляющем, тлетворном могуществе золота.

Тема «Пиковой дамы» — губительная сила «золотой лихорадки». Как эта тема, так и сюжет «Пиковой дамы» имеют мало общего с фамильным анекдотом голицынского княжеского дома.

И все же без истории с тремя картами не было бы «Пиковой дамы».

А. Н. Толстой утверждал: «Удачно найденный сюжет организует, — иногда мгновенно, буквально в несколько секунд, будто капля какого-то едкого реактива, — все хаотическое нагромождение мыслей и наблюдений и знания».

За загадочным графом, за окутанными тайной магическими картами, открывающими путь к богатству, высились зловещей тенью таинственные, непознанные, непреоборимые силы, которые господствуют над участью человека в денежном обществе.

Мать и сын


История девяти сюжетов

(И. ТУРГЕНЕВ. «МУМУ»)

История девяти сюжетов

1

Мы привыкли к тому, что в художественных произведениях персонажи названы по фамилии, по имени, по имени-отчеству: Евгений Онегин, Петр Андреевич Гринев, Савельич, Акакий Акакиевич Башмачкин…

В «Муму» Тургенев отступает от этого неписаного правила. Одно из главных действующих лиц лишено имени, глухо названо: барыня. Любопытнее всего, что именно этот безымянный персонаж был портретно списан с живого человека, и всем друзьям и знакомым Тургенева были отлично известны и его имя, и отчество, и фамилия.

В образе «барыни» бьлла изображена Варвара Петровна Тургенева-Лутовинова, родная мать писателя.

С нее списаны все черточки и повадки «барыни». Варвара Петровна, например, была недовольна, что ее сын, родовитый дворянин, посвятил себя литературе. Ему приходилось выслушивать упреки: «Какая тебе охота быть писателем? Дворянское ли это дело?» А узнав, что об одном из тургеневских сочинений кто-то отозвался критически, она совсем взбеленилась. «Тебя, дворянина Тургенева, — кричала она, — какой-нибудь попович судит!» — взыграла в ней дворянская спесь.

«И пошли тут слезы, рыданья и истерика».

Точь-в-точь как в повести, когда, заслышав лай Муму, барыня начинает стонать: «Ох, ох, умираю!.. Опять, опять эта собака!.. Ох, пошлите за доктором. Они меня убить хотят… Собака, опять собака! Ох, — и она закинула голову назад, что должно было означать обморок». Приходит врач: «Вот… вот… опять… — пролепетала барыня и снова подкатила глаза под лоб».

Все в точности списано с натуры.

Списана с реального случая и вся история с Герасимом, его любимой собачкой и горестным ее концом. «Весь рассказ Ивана Сергеевича об этих двух несчастных существах не есть вымысел. Вся эта печальная драма произошла на моих глазах…»

Так пишет В. Н. Житова, воспитанница матери Тургенева, в своих интересных воспоминаниях.

Каждое лето Варвара Петровна отправлялась по своим поместьям, разбросанным в Орловской, Тульской и Курской губерниях. Поездка совершалась в нескольких экипажах, с бурмистрами и всей челядью.

Мать Тургенева твердо правила своими имениями. Зорко проверяла управляющих, продажу зерна никому не доверяла. Хлеб свозился с деревень в огромные гумна: «…скирды были расположены так, что карета, запряженная четвернею в ряд, свободно между ними проезжала». Помещица сама сбывала зерно скупщикам.

Однажды, по дороге в Сычево, откуда к барскому столу привозились живые стерляди и налимы, Варваре Петровне попался на глаза пахавший в поле крестьянин необыкновенно высокого роста. Она велела остановить карету и подозвать великана. «Долго звали его издалека, наконец подошли к нему ближе, и на все слова и знаки… он отвечал каким-то мычанием».

Оказалось, он был глухонемым от рождения. Сычевский староста аттестовал его как мужика трезвого, работящего и необыкновенно исправного, несмотря на такой природный недостаток.

Глухонемого звали Андреем. Его рост и красота пришлись помещице по душе. Немота придавала ему «еще более оригинальности». Варвара Петровна тут же решила взять его во двор, назначив дворником.

Лицо Андрея всегда сияло добродушной улыбкой, вспоминает Житова. «Сила его была необыкновенная, а руки так велики, что, когда ему случалось меня брать на руки, я себя чувствовала точно в каком экипаже. И вот таким-то образом была я однажды внесена им в его каморку, где я в первый раз увидала Муму. Крошечная собачка, белая с коричневыми пятнами, лежала на кровати Андрея». Воспитаннице частенько доставалось от горничной, вытряхивавшей крошки из ее кармана. То были остатки лакомств, которые она передавала потихоньку Андрею для Муму. «Очень мы с ним любили эту собачку!»

Дальнейшее течение событий хорошо известно читателю «Муму». Деспотической барыней, по капризу которой владелец Муму вынужден был утопить свою любимицу, была сама Варвара Петровна.

Именно она распорядилась убрать из господского дома, устранить, уничтожить не угодившую ей собачонку — единственную отраду жизни бедняги, так обделенного природой. И безропотный крепостной рабски, своими руками выполнил безжалостный приказ госпожи.

Не потому ли Тургенев не дал «барыне» в рассказе вымышленного имени, чтобы намекнуть тем самым, что персонаж не вымышлен?

Как бы то ни было, в антипатичном, бессердечном образе барыни Тургенев дал портрет — и очень верный портрет — своей матери.

Случай, пожалуй, единственный в истории литературы.

2

Как же это могло случиться? И имел ли Тургенев нравственное право так сделать?

В молодые годы Тургенев горячо и преданно любил свою мать.

Однажды он с утра отправился на охоту. Под вечер Варваре Петровне захотелось осмотреть поля, и она отправилась в карете, в сопровождении бурмистра.

В сумерках разразилась небывалая по силе гроза. В помещичьем доме все были в смятении и тревоге. Верховых разослали по всем дорогам.

Первым появился Тургенев, весь мокрый. К нему бросилась рыдающая воспитанница. «Maman убило громом!» — бормотала она. Сначала Иван Сергеевич никак не мог ее понять. Но, узнав, что Варвара Петровна уже несколько часов как уехала и не возвратилась, он ринулся на конный двор. Вскочил на первую попавшуюся лошадь и махнул за ворота, в бурю, ливень и тьму, сам не зная куда.

Но тут же появился бурмистр и успокоил всех сообщением, что Варвара Петровна успела добраться до сторожки лесника и сейчас в полной безопасности.

А когда наконец послышался стук колес. Тургенев на руках вынес мать из кареты и непрестанно целовал ей руки.

И перед чужими людьми Иван Сергеевич не таил пылких сыновних чувств.

В Москву приехал на гастроли Ференц Лист. Варвара Петровна редко выезжала из дому. Ей трудно было ходить, ноги опухали, ее возили в кресло. Но прославленного пианиста и композитора ей захотелось послушать и повидать.

Лестница, ведущая в концертную залу, была высокая. А лакеи, на грех, забыли захватить из дому кресло на ремнях. Варвара Петровна разгневалась не на шутку, но Тургенев спас положение.

Высокий, хорошо сложенный, физически закаленный охотой, он схватил мать на руки, как ребенка, понес по лестнице и внес в залу.

Среди публики «поднялся шепот удивления и умиления». Многие подходили к Варваре Петровне, поздравляя ее со счастьем иметь такого внимательного, любящего сына.

И мать не чаяла души в своем младшем сыне (был еще старший, Николай). Когда Тургенев был долго в отсутствии, он учился тогда в Берлинском университете, она занесла в свой дневник по-французски:

«Сыну своему Ивану. Иван — мое солнышко, я вижу его одного, и, когда он уходит, я уже больше ничего не вижу…»

Вряд ли можно заподозрить Варвару Петровну в неискренности. Слова отдают сентиментальностью — дань литературе, на которой она воспитывалась. Но в них светится неподдельное чувство.

И в мелочах проявлялась ее материнская ласка. В ожидании возвращения сына из-за границы она распорядилась пересадить шпанские вишни и сливовые деревья ренклод поближе к дому. «Пусть они здесь, около дома стоят, — говаривала Варвара Петровна, — Ванечка ужасно всякие фрукты любит, я из окна буду любоваться, как он их кушает».

На письменном столе Варвары Петровны всегда стоял акварельный портрет любимого Ванечки (его написал с поразительным сходством крепостной художник).

Когда Варвара Петровна уезжала по деревням или на зиму в Москву, в свой дом на Пречистенке, она всегда увозила портрет с собою как «великую драгоценность». Так она грустила в разлуке с сыном.

Но настал день, когда нежно любящая мать подошла к письменному столу и швырнула «великую драгоценность» на пол. Стекло разбилось вдребезги, портрет отлетел к стене. На шум вошла горничная и бросилась поднимать уроненный предмет. Варвара Петровна закричала:

— Оставь!

Так портрет и пролежал на полу несколько недель.

Правда, потом портрет, по приказанию помещицы, был поднят и поставлен на прежнее место. Но с того времени Варвара Петровна наотрез отказалась принимать Ивана Сергеевича (чтобы зайти к матери, требовалось испросить разрешение).

До самой ее смерти все попытки Тургенева повидаться с ней разбивались о решительный отказ.

Что же воздвигло глухую стену вражды между обожаемым сыном и любимой матерью?

3

Причина была та же, что нанесла незаживающую тяжкую рану глухонемому дворнику, — крепостное право.

Крепостной строй не только разделял страну на всемогущих землевладельцев и бесправных мужиков. В самой образованной верхушке возникла зияющая трещина.

По одну сторону стояли приверженцы господствующего строя, считавшие крепостное право естественной, нормальной основой государства. Ведь оно обеспечивало им безбедное, сытое существование на мужицком горбу.

По другую — люди передовых гуманистических взглядов. Немногочисленные, но лучшие люди России, жаждавшие уничтожения позорного крепостного ярма.

Линия раскола между крепостниками и их противниками разрывала подчас и семейные рамки, порождая болезненную проблему «отцов и детей».

Так произошло и в семье Тургеневых.

Конфликт длился годами. По приезде из Германии — Тургеневу было тогда 23 года — «он был необыкновенно нежен к матери. Он еще не успел вникнуть во все, творившееся дома, а прежнее, за три года отсутствия, изгладилось в его незлобивой памяти».

Потом возникло охлаждение. Постепенно, но неизбежно оно нарастало. И все же в семье Тургеневых конфликт не дался легко ни «отцам», ни «детям».

Властолюбие и требование подчинения — таковы были основные черты Варвары Петровны.

Властолюбие «простиралось не на одну ее семью и не на один ее крепостной люд». Варвара Петровна властвовала над всем, что окружало ее. «Иногда достаточно было ее взгляда, чтобы на полуслове остановить говорящего при ней то, что ей не угодно было слушать».

Но — как это ни трудно себе представить — были годы, когда самовластная помещица стремилась переломить себя в угоду любимцу.

Она искренне тосковала по «Ванечке», когда он был в отъезде. Была полна благих намерений не огорчать его. В первое время после приезда его из-за границы она «не только не измышляла какой-нибудь вины за кем-либо, но даже и к настоящей вине относилась снисходительнее; она добродушествовала как бы ради того, чтобы заметить выражение удовольствия на лице сына».

Житова в своих воспоминаниях не склонна сгущать краски в изображении крепостного быта. Скорее наоборот — она несколько смягчает их. Это ясно видно из ее же собственного рассказа о дальнейших событиях. Несомненно все же, что мать Тургенева, «не боявшаяся никого, не изменявшая себе ни для кого», при сыне «старалась показать себя доброй и снисходительной».

Слишком хорошо было известно всем, знавшим Варвару Петровну, что при ней «своего мнения, несогласного с ее, никто высказывать и не смел». Один только Иван Сергеевич на это отваживался. Сначала редко и притом «в самых мягких, почтительных выражениях, скорее с мольбой, чем с осуждением».

Был у Варвары Петровны домашний врач, Порфирий Тимофеевич Карташев. Он был крепостным. Его послали подучиться в фельдшерскую школу. Когда Тургенев поехал в Берлин поступать в университет, Карташева послали с ним в качестве камердинера (скорее дядьки, как Савельича в «Капитанской дочке»).

Тургенев относился к нему по-дружески. И когда выяснилось, что «дядька» быстро научился свободно понимать и говорить по-немецки, он добился, чтобы Карташеву разрешили регулярно посещать лекции на медицинском факультете. Из Германии он вернулся с познаниями «изрядного медика». На него обратил внимание сам Иноземцев, светило тогдашней русской медицины, лечивший Варвару Петровну.

Он признал в Карташеве «и знание, и богатые способности» и позволил ему наравне с остальными своими учениками присутствовать при осмотре больных и слушать его заключения и предписания.

Варвара Петровна верила в Карташева даже больше, чем в дипломированных докторов. Слава крепостного лекаря распространилась далеко за пределы уезда. Помещики посылали за ним экипажи. Но ездить к больным он мог только с разрешения госпожи.

Для всех в доме он был уважаемый, всеми любимый врач. В глазах Варвары Петровны он остался крепостным.

Не раз Тургенев умолял мать дать ему вольную. Варвара Петровна отказывала.

Вопреки обыкновению, Тургенев затеял спор. Мать не только не сдавалась, она кичилась своей добротой к Карташеву. Он имел собственную комнату в помещичьем доме. Еду получал с барского стола. А жалованья получал вчетверо больше, чем прочие.

«Все это прекрасно, — убеждал ее сын, — да сними ты с него это ярмо! Клянусь тебе, что он тебя не бросит, пока ты жива. Дай ты ему только сознание того, что он человек, не раб, не вещь…»

Мать осталась непреклонной. Только после ее смерти талантливый самородок вышел из крепостного звания.

Таков был характер Варвары Петровны: она тиранила и тех, к кому благоволила.

И к глухонемому Андрею она питала расположение. «Щеголяла своим гигантом дворником. Одет он был всегда прекрасно, и кроме красных кумачных рубашек никаких не носил… Зимой красивый полушубок, а летом плисовая поддевка или синий армяк».

Так заботилась помещица о своем послушном слуге, пока не затявкала в неурочный час Муму…

Житова пишет: «Зная характер своей матери, Иван Сергеевич никогда ей не высказывал резко то, что его огорчало в ее поступках». Когда мать упрекала его в чем-либо (за занятия литературой, за желание опять уехать на время за границу), «он опускал голову на руки и молчал или с выражением скорби, почти отчаяния на лице смотрел в сторону».

Но худой мир не мог продолжаться долго. Слишком противоположны были взгляды, убеждения, пристрастия. Горючего материала накоплялось все больше — пожар должен был вспыхнуть.

Несогласия приводили к столкновениям. Столкновения рождали рознь и вели к разрыву.

Житова случайно оказалась свидетельницей, возможно, самого важного спора сына с матерью. С чего началось, мы не знаем. Зайдя невзначай в соседнюю с кабинетом помещицы комнату, Житова услышала разговор, начатый ранее. Уже по тону Варвары Петровны можно было понять, что она крайне недовольна.

«— Не знаю, о чем ты говоришь… не понимаю. Моим ли людям плохо жить? Чего им еще? Кормлены прекрасно, обуты, одеты, да еще жалованье получают. Скажи ты мне, у многих ли крепостные на жалованье?

— Я и не говорю, чтобы они были голодные или не одеты, — сдержанно, с некоторой запинкой начал Иван Сергеевич. — Но ведь каждый дрожит перед тобой.

— Ну что же! — перебила его мать голосом, в котором ясно слышно было: «Так и должно быть!»

— А ты, maman, подумай сама, каково человеку жить постоянно под таким страхом. Представь себе всю жизнь страх и один страх. Деды их, отцы их, сами они все боялись, наконец дети их и те обречены на то же!»

Разговор этот происходил лет через пять после первого возвращения Тургенева из-за границы. Можно представить себе, как накипело у него на сердце от всего, что происходило каждодневно вокруг него, если он переборол привычную почтительность к матери. И даже решился прямо, открыто осудить то, что Варвара Петровна считала своим священным и незыблемым правом.

Варвара Петровна возмутилась:

«— Какой страх? Про что ты говоришь?

— Страх не быть уверенным ни в одном деле, ни в одном часе своего существования… Можешь ты вот сейчас, сию минуту, — все больше и больше горячился Иван Сергеевич, — можешь ты любого ну хоть на поселение отправить?

— Разумеется, могу… Заслужит — сошлю.

— А не заслужит? Так, по своему одному капризу тоже можешь?

— Конечно, могу.

— Вот тебе и доказательство… Они не люди, они — вещь!.. — запальчиво… вскрикнул Иван Сергеевич и быстро заходил по комнате.

— Сядь, ты меня беспокоишь своей ходьбой, — уняла его мать. — Моим людям дурно, — почти обиженно продолжала она… — Да что ты, Жан, с ума сошел, что ли? От кого ты слышал?..»

Тургенев постарался ее разубедить. Он ничего не слышал, только считает недопустимым, что крепостного не считают человеком, а предметом, «который можно передвигать, разбивать, уничтожать…»

Но переубедить Варвару Петровну ему не удалось.

Прошло несколько лет, отношения еще больше обострились.

Имущество Варвары Петровны оценивалось свыше миллиона. Но ее сыновья не имели собственных средств существования. Оба были в долгах. Они просили мать определить им хоть небольшой доход, чтобы быть материально независимыми. Но именно этого Варвара Петровна не желала. Она хотела держать детей в полном и беспрекословном подчинении.

Для вида она заготовила дарственные на часть имущества и торжественно им преподнесла. Но так как юридически они не были оформлены, то не имели никакой цепы. Все это носила характер «жестокого глумления». Сыновья «покорно перенесли злую насмешку». Варвара Петровна осталась недовольной.

«— Скажи мне, Жан, — обратилась она к младшему, — отчего вчера, когда я тебе сделала такой подарок, ты даже не захотел благодарить меня?

Иван Сергеевич молчал.

— Неужели ты опять мною недоволен?

— Послушай, maman… оставим этот разговор… Зачем ты возобновляешь эту…

— Что же ты не договариваешь?

— …Я умею молчать, по лгать и притворяться не могу… Не заставляй меня говорить, это слишком тяжело».

Варвара Петровна настаивала, и… натянутая струна лопнула.

Тургенев «умел кротко и терпеливо молчать, когда… обида касалась его одного». Но речь шла также об интересах брата, и Тургенев не вытерпел:

«— Брату… жить нечем, есть нечего.

— Как? А именье!

— Никакого именья нет, и ничего ты нам не дала… Твои дарственные, как ты их называешь, никакой силы не имеют… Зачем вся эта комедия?

— Ты с ума сошел! — закричала Варвара Петровна. — Ты забываешь, с кем ты говоришь!

— Да я и не хотел ничего говорить, я желал молчать…

И в голосе его слышалась такая тоска. Казалось, слезы душили его.

— Мне брата жаль, — продолжал он после некоторого молчания. — За что ты его сгубила? Ты… заставила его бросить службу, переехать сюда с семьей. Но ведь он там жил, жил своими трудами… и был сравнительно покоен. А тут со дня его приезда ты… постоянно его мучаешь, не тем, так другим.

— Чем? Скажи, чем? — волновалась Варвара Петровна.

— Всем! — уже с отчаянием и не сдерживаясь воскликнул Иван Сергеевич. — Да кого ты не мучаешь? Всех! Кто возле тебя свободно дышит? — И он крупными шагами заходил по комнате. — …Мы были тебе всегда почтительными сыновьями, а у тебя в нас веры нет… Ты только веришь в свою власть. А что она тебе дала? Право мучить всех».

Варвара Петровна попыталась защищаться:

«— Да что я за злодейка такая!.. Какое я кому зло делаю?

— Как кому? Да кто возле тебя счастлив? Вспомни только Полякова, Агафью, всех, кого ты преследовала, ссылала. Все они могли бы любить тебя… А ты всех делаешь несчастными…

— Никто меня никогда не любил и не любит, и даже дети мои и те против меня!»

Тургенев пытался разубедить ее.

«— Нет у меня детей! — вдруг закричала Варвара Петровна. — Ступай!

— Maman! — бросился к ней Иван Сергеевич.

— Ступай! — еще громче повторила ему мать…»

После этой ссоры Варвара Петровна и сбросила в гневе со стола любимый портрет сына.

4

Житова увидела Тургенева выходящим из кабинета матери. Слезы текли по щекам его. Он шел, опустив голову. «Казалось, что она склонилась под тяжестью безысходного тяжкого горя».

И на Варвару Петровну тяжело подействовали изгнание любимца и муки оскорбленного самолюбия. С ней сделался нервный припадок — не притворный, а самый настоящий. И все же она оставалась каменно-глухой к просьбам сыновей принять их.

Она решила вернуться в Спасское (предыдущая сцена происходила в Москве, в родовом доме на Пречистенке). Воспитанница вынуждена была сообщить ей, что сыновья уехали раньше.

— Как? Уехали? — даже не могла поверить Варвара Петровна. Уехали без ее позволения… Ее гордость не могла с этим примириться. «С Варварой Петровной сделался точно припадок безумия. Она смеялась, плакала, произносила какие-то бессвязные слова…»

Помещица с воспитанницей уехали в деревню. Через несколько дней воспитаннице была разрешена прогулка верхом. «Совсем уже одетая и с хлыстиком в руке вошла я к Варваре Петровне. Я застала ее в страшном гневе. Перед ней стоял Поляков, весь бледный и с дрожащими губами».

От какого-то дворового Варвара Петровна узнала, что за день до их приезда молодые господа заезжали в Спасское, осматривали дом, сады, оранжереи и грунтовые сараи.

«— Как ты смел пустить их сюда? — кричала она Полякову.

— Я не посмел им отказать, сударыня, — довольно твердо ответил Поляков, — они наши господа.

— Господа! Господа! Я твоя госпожа, и больше никто! — И с этими словами она вырвала из рук моих хлыстик и ударила им в лицо Полякова».

П. В. Анненков считал, что Варвара Петровна, «как женщина развитая, не унижалась до личных расправ». Как видим, это было не так.

Допустим, она прибегала к ним редко. Допустим даже, что случай с Поляковым был единственным в ее собственном поведении. Но что физические расправы с крепостными имели место во владениях Варвары Петровны, как и по всей крепостной Руси, — в этом можно не сомневаться.

«Сама она, — пишет тот же Анненков, — по изобретательности и дальновидному расчету злобы, была гораздо опаснее, чем ненавидимые фавориты ее, исполнявшие ее повеления. Никто не мог равняться с нею в искусстве оскорблять, унижать, сделать несчастным человека, сохраняя приличие, спокойствие и свое достоинство».

Тургенев это знал еще лучше, чем Анненков. Он молча и сильно страдал. Пока его не прорвало…

Теперь, я думаю, читатель, не задумываясь, ответит на вопрос: имел ли Тургенев нравственное право в лице «барыни» из «Муму» вывести в таком неприглядном свете, даже заклеймить родную мать (пусть не называя ее по имени)?

По самому своему художественному складу ему нужна была встреча с живым человеком, непосредственное знакомство с каким-нибудь жизненным фактом, прежде чем приступить к созданию типа или составлению фабулы (сюжетной схемы, канвы литературного произведения). Так он говорил Максиму Ковалевскому, известному русскому ученому, и повторял всем своим друзьям и знакомым.

«Вообще я выдумываю мало, — утверждал Тургенев. — Без уездного врача Дмитриева не было бы Базарова. Я ехал из Петербурга в Москву… Он сидел против меня. Говорили мы мало… Он распространялся о каком-то средстве против сибирской язвы. Его мало интересовало — кто я, да и вообще литература. Меня поразила в нем базаровская манера, и я стал всюду приглядываться к этому нарождающемуся типу».

Тургеневские персонажи частот имели живых прототипов. Образ Рудина навеян Бакуниным, характер Ирины из «Дыма» был внушен женщиной, которую Тургенев знал лично. Чертопханов написан с тургеневского соседа Чертова и так далее.

Конечно, Рудин — не портрет Бакунина и Базаров — не копия врача Дмитриева. «Я не копирую действительные эпизоды или живые личности, но эти сцены и личности дают мне сырой материал для художественных построении», — говорил Тургенев.

В данном случае образы и «барыни», и Герасима были настолько близки к своим прототипам, что почти сливались с ними. «Барыня» и Герасим были для него действительно живые.

Варвара Петровна воплощала в себе если не самые худшие черты помещичьего класса (были помещики и более зверского нрава), но самые его типичные, отталкивающие свойства. Прежде всего, взгляд на крепостного не как на человека.

Постоянное, изо дня в день унижение человеческого достоинства, — вот что больше всего терзало и мучило Тургенева в крепостном строе.

Благоволение, которое оказывала иногда своим дворовым и мужикам Варвара Петровна, не только не смягчало в глазах Тургенева бесчеловечности крепостного уклада и характера помещицы, но, наоборот, подчеркивало. Тургенев не мог не видеть в своей матери законченное воплощение необузданного помещичьего самодурства и тирании. И в лице «барыни» неизбежно должна была появиться Варвара Петровна.

5

В «Муму» Тургенев ничего не изменил в фактических событиях, за исключением конца.

В действительности немой Андрей после потопления Муму не ушел из барского двора. По словам Житовой, «привязанность Андрея к своей барыне осталась все та же. Как ни горько было Андрею, но он остался верен своей госпоже, до самой ее смерти служил ей и, кроме нее, никого своей госпожой признавать не хотел…»

Был случай, когда «особа, не пользовавшаяся симпатиями Варвары Петровны», вздумала подарить немому голубого ситцу на рубашку. Андрей «с презрением посмотрел на ситец» и швырнул его на прилавок. Экономка, желая угодить барыне, рассказала ей, как немой показал на свою красную рубашку и выразил жестом, что его барыня, дескать, много таких ему даст.

Польщенная помещица позвала к себе Андрея и одарила его десятирублевой ассигнацией. «От удовольствия и радости Андрей оглушительно мычал и смеялся… Уходя, он показал пальцем на свою барыню и ударил себя в грудь, что на его языке значило, что он ее очень любит».

Почему же Тургенев, столь точно передавший историю немого, столь же решительно изменил ее фактическое завершение? Почему он отбросил картину рабьего примирения немого с помещицей?

Разумеется, долговековое рабство не могло не сказаться. У иных крепостных оно рождало приниженность, примирение со своей участью.

Но все чаще и чаще вспыхивали на угнетенной русской земле крестьянские волнения и бунты. Тургенев чутко прислушивался к их раскатам.

Уход Герасима из барской усадьбы — безмолвный, но сильный в своем упорстве и непоколебимости — по-своему свидетельствовал, что в народе все больше нарастает возмущение против надругательств над крепостным людом.

Вымышленный художником поворотный поступок Герасима был социально и исторически правдив. В этом нет никакого сомнения.

«Но был ли он оправдан психологически?» — может спросить читатель.

Ведь на протяжении всей повести Герасим ведет себя так же, как вел себя в жизни Андрей. А в конце их поведение разное. Нет ли здесь натяжки, насильственного вмешательства автора, нарушающего цельность характера Герасима?

В мемуарах Житовой мы находим любопытную на сей счет подробность: «После трагического конца своей любимицы Андрей ни одной собаки никогда не приласкал». Значит, несмотря на то, что Андрей остался верен своей госпоже, внутренняя душевная рана в нем никогда не заживала. Он не забыл того, что случилось. Избегал даже погладить другую собаку, поиграть с ней, чтобы не бередить свое горе.

Вспомним прощание Герасима с Муму.

В трактире он «спросил себе щей с мясом… Муму стояла подле его стула, спокойно поглядывая на него своими умными глазками… Принесли Герасиму щей. Он накрошил туда хлеба, мелко изрубил мясо и поставил тарелку на пол. Муму принялась есть с обычной своей вежливостью, едва прикасаясь мордочкой до кушанья; Герасим долго глядел на нее; две тяжелые слезы выкатились вдруг из его глаз: одна упала на крутой лобик собачки, другая — в щи. Он заслонил лицо свое рукой».

Не одно поколение юных читателей проливало горючие слезы над этими строками, мучительно жалея и собачку, и Герасима, вынужденного утопить ее.

На середине реки Герасим «бросил весла, приник головой к Муму… и остался неподвижным, скрестив могучие руки у ней на спине…».

Тургенев не описывает душевного состояния Герасима. Но мы остро ощущаем неимоверную душевную муку глухонемого. Вскипает сострадание к обоим жертвам крепостного строя. Вскипает гнев против жестокосердной барыни, заставившей крепостного стать палачом своей любимицы.

«Наконец Герасим выпрямился, поспешно, с каким-то болезненным озлоблением на лице, окутал веревкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел ее на шею Муму, поднял ее над рекой, в последний раз посмотрел на нее… Она доверчиво и без страха поглядывала на него и слегка махала хвостиком. Он отвернулся, зажмурился и разжал руки…»

Мог ли Герасим после этого вернуться в господский дом? Мог ли простить барыне ее утонченную жестокость?

Герасим не простил.

И это в стократ более естественно и психологически оправдано, чем поведение кучера Андрея, пусть даже ослепленного господскими подачками.

Не простил и Тургенев своей матери.

Следуя повелительному голосу совести, он не мог, не имел права простить.

Коварство и месть


История девяти сюжетов

(А. ДЮМА. «ГРАФ МОНТЕ-КРИСТО»)

История девяти сюжетов

1

— Если их превосходительства соблаговолят посетить этот остров, они прекрасно поохотятся.

На горизонте виднелась скала с правильными очертаниями сахарной головы. Ее-то и указал итальянец-проводник двум французам, путешествовавшим по Средиземному морю.

Один из путешественников — романист Александр Дюма — был не по чину назван «его превосходительством». Зато второй, семнадцатилетний юноша, вероятно, мечтал о том, что когда-нибудь услышит обращение: «Ваше величество». Это был родной племянник Наполеона, сын бывшего короля Вестфалии Жерома Бонапарта.

— Как называется этот остров?

— Монте-Кристо.

Звучное название острова привело романиста в восторг.

— Монсеньер, — обратился он к принцу, — в память о нашем путешествии я назову «Монте-Кристо» один из романов, который когда-нибудь напишу.

Что «когда-нибудь» наступит очень скоро, Дюма тогда и в голову не приходило.

Название романа родилось, когда не возникало даже намека на его будущий сюжет, даже в самых приблизительных очертаниях. И все же остров дал пока еще совсем туманный, первичный толчок могучему воображению художника.

На следующий же день после возвращения в Париж Дюма поспешил к издателям с предложением заключить договор на восьмитомный труд «Парижские путевые записки». Подобные очерки Дюма писал со сказочной быстротой.

Договор был тут же заключен. Но с существенной поправкой.

Во Франции тогда шумно прогремел роман Эжена Сю «Парижские тайны» — со страшными злодеями, небывалыми похождениями, смертельными опасностями и чудесными спасениями. Современному читателю персонажи «Парижских тайн» — и герои, и негодяи, и безвинные страдальцы — кажутся (и вполне справедливо) картонными. Но тогда читатели упивались остро авантюрным чтивом.

Издателей манил коммерческий успех «Парижских тайн». Они настаивали, чтобы Дюма написал в том же сенсационном, захватывающем жанре.

Дюма охотно согласился. Он был уверен, что в состязании с Эженом Сю одержит верх.

Он оказался прав.

«Парижские тайны» давно обветшали. А «Граф Монте-Кристо» до сих пор сияет звездой первой величины в царстве приключенческой литературы.

* * *

Дюма вспомнил читанные им «Записки» Жана Пеше с подзаголовком «Из архивов парижской полиции». Автор сам служил раньше в полицейской префектуре и имел доступ к ее документам. Одну главу — в ней рассказывалось о деле некоего Франсуа Пико — Дюма на всякий случай заложил закладкой. Сейчас она оказалась как нельзя более кстати.

«История сама по себе была попросту глупой» — так оценивал ее Дюма в одном письме. Скажем прямо: Дюма проявил здесь элементарную неблагодарность. История была потрясающей. Но романист был совершенно прав, когда отметил: «Она походила на раковину, внутри которой скрывается жемчужина. Бесформенная, необработанная, не имеющая еще никакой ценности. Короче говоря, жемчужина, нуждающаяся в ювелире».

Дюма, как мы увидим, проявил себя не только как «ювелир». Но и ювелиром он оказался гениальным.

2

События, которые излагает Пеше, происходили в Париже в 1807 году, когда Наполеон был императором. Молодой сапожник Пико, красивый юноша, захаживал часто в кабачок своего земляка из Нима, Лупиана. Однажды он появился там празднично разодетый.

Компания земляков встретила его шуточками по поводу его франтовского наряда. Парируя насмешки, Пико гордо объявил, что он жених.

Его невеста — красотка. Приданое за ней — сто тысяч франков золотом.

— Когда состоится свадьба?

— В следующий вторник.

Собутыльники были поражены невероятной удачей Пико. А Лупиан, которого Пико считал добрым другом, просто бесился от зависти.

Когда счастливый жених ушел, он мрачно заявил:

— Я сумею помешать свадьбе.

— Как? — спросили приятели.

— Очень просто, — объяснил Лупиан. — Сегодня в кабачок должен заглянуть комиссар полиции. Стоит ему шепнуть, что Пико английский агент (Франция тогда воевала с Англией. — Е. Д.), и он немедленно попадет за решетку. А пока начнут допрашивать да производить следствие, свадьбу отложат. И хвастун натерпится страху.

Один из земляков, Антуан Аллю (он сыграл важную роль в последующих событиях), заколебался:

— Это скверная шутка.

Остальные его пристыдили. Сейчас карнавал, все забавляются, а шутить можно по-всякому.

Лупиан выполнил свое гнусное намерение. Комиссар полиции сразу ухватился за его донос. Еще бы! Отличный шанс выдвинуться по службе. Пико сразу арестовали, и комиссар полиции, не приступив даже к предварительному следствию, состряпал донесение на имя всемогущего тогда министра полиции, герцога Ровиго.

Герцог слыл одним из самых ретивых и безжалостных министров полиции. В донесении не было ни малейших доказательств, — Ровиго не обратил на это никакого внимания. Не было сделано даже попытки проверить обвинение. Пико зачислили английским шпионом и пособником Бурбонов.

Напрасно родители и невеста пытались наводить справки. Тайная полиция знала свое дело: всякие следы Пико исчезли.

…Прошло семь лет. Империя Наполеона пала. Пико вышел из заключения «изнеможденный, ослабевший, изменившийся до неузнаваемости».

В тюрьме он привязался к одному товарищу по несчастью, больному итальянскому прелату, участнику политического сообщества, и преданно за ним ухаживал. Чувствуя приближение смерти, прелат завещал ему свое достояние, зарытое в Милане. Клад был богатый: драгоценные камни, полновесные золотые дукаты, флорины, гинеи, луидоры.

Не правда ли, в романе Дюма много схожего с историей Пико?

Задержимся пока здесь, на том месте хроники, когда Пико выходит на свободу. Что сделал Дюма с материалом, попавшим в его руки? Что внес он нового, что отбросил, что изменил?

В случае с Пико был один щекотливый для Дюма момент. Парижский сапожник стал жертвой наполеоновской полиции. А Дюма, сын храброго наполеоновского генерала, преклонялся перед памятью императора. Сама поездка в роли наставника принца из рода Бонапартов демонстративно подчеркивала политические симпатии Дюма. Он был яростным противником королевской династии Бурбонов, вновь захватившей французский трон после низвержения Наполеона, и недолюбливал правящую монархию Луи-Филиппа.

Многозначителен был самый маршрут совместного путешествия писателя и принца. Они посетили остров Эльбу, священный для почитателей Наполеона (после взятия русскими войсками Парижа он был изгнан из Франции. Но за ним оставили титул императора, дав ему во владение Эльбу, небольшой островок с тридцатью тысячами населения).

Мог ли Дюма, благоговевший перед Наполеоном, включить в сюжет эпизод, ложащийся черным пятном на честь империи? Он нашел легкий выход из положения. Злодеяние императорской полиции было просто-напросто переадресовано властям короля Людовика XVIII, воцарившегося после битвы при Ватерлоо. Дюма рассудил (и совершенно резонно), что судебно-полицейские органы при Бурбонах были не менее, если не более, жестоки, чем при Наполеоне.

Дюма перенес время действия. 27 февраля 1815 года дозорный дал знать о приближении трехмачтового корабля «Фараон» к Марселю. С этой даты и начинается роман.

Обстоятельства именно этого исторического момента, накануне знаменитых «Ста дней», играют важнейшую роль и в завязке и во всем точении романа. Во Франции — реставрация. За каждым шагом императора Эльбы, за каждым его жестом и словом опасливо следят соглядатаи Людовика XVIII. Да и всех «законных» европейских монархий, свергнувших «узурпатора».

Герой романа, молодой матрос Эдмон Дантес, обвинен в противоположной политической акции, нежели Пико: в пособничестве Наполеону. Наполеоновская тема окружена сочувственным, а в дальнейшем (в линии Нуартье) даже героическим ореолом.

На основании ложного доноса юноша, который вот-вот должен стать капитаном океанского судна и счастливым мужем прекрасной каталанки Мерседес, становится пожизненным узником подземной темницы замка Иф, одно название которого наводило ужас на французов. На одинокой скале, окруженной морем, возведена тюрьма для политических заключенных. Каменные стены невероятной толщины, вымуштрованный полицейский гарнизон, — побег из этого замка считался невозможным.

В Средиземном море, как помнит читатель, в ста милях от острова-тюрьмы находился остров Монте-Кристо. Именно этому острову Дюма отвел в романе роль поворотного пункта в ужасной участи Дантеса. Именно там зарыты несметные сокровища угасшего рода герцогов Спада, о местоположении которых стало известно итальянскому аббату Фариа, собрату Дантеса по заключению. И эти громадные ценности, завещанные умирающим аббатом, извлеченные из надежно замаскированного тайника на острове Монте-Кристо, превратили несчастного матроса в могущественного магната.

Он купил остров, а вместе с ним и титул тосканского графа Монте-Кристо.

Торжественное название острова — гора Христа-Спасителя — романист сумел «доиграть» самым эффектным образом. Сдержав таким образом слово, данное когда-то спутнику по средиземноморскому путешествию.

Но как мог навсегда обреченный арестант зловещего замка попасть на этот заветный остров?

И притом так, чтобы читатель этому беспрекословно поверил?

Последуем за романистом.

* * *

Фигура аббата Фариа, конечно, навеяна книгой Пеше. Но обогащена в романе и психологически и сюжетно.

Фариа — образованнейший человек своего времени, политический мыслитель. Его идеал — объединенная Италия, свободная от иноземного гнета (тогдашняя Италия была раздроблена на ряд княжеств, а весь север находился под суровым владычеством Австрии). Этой идее посвящен трактат, написанный аббатом за долгие годы заключения самодельными перьями и чернилами на полотне своего белья.

Сюжетная фантазия Дюма расцветила судьбу аббата ярчайшими приключенческими красками. Работая в библиотеке герцогов Спада, он случайно разжигает камин закладкой одной из книг. От огня на ней проступают буквы. В бумаге указано место, где зарыты фамильные богатства герцогского рода. Но — увы! — половина закладки сгорела.

Напряжением мысли аббат восполняет недостающие слова и готов отправиться за сокровищем. Однако… в этот день его арестовывают.

Шесть лет неустанных трудов аббат потратил на то, чтобы продолбить проход длиною в пятьдесят метров в каменной толще тюремных стен. Из них четыре года потрачены, чтобы неимоверными уловками, ухищрениями, усилиями создать для себя инструменты: из скобы кровати — долото, клещи, рычаг. Но… небольшая неточность в расчете направления подкопа, и он выводит не наружу, а в другую камеру.

Для приключенческих произведений характерны непрерывные колебания стрелки судьбы. Неотвратимая, казалось бы, гибель сменяется избавлением, торжество — отчаянием. Одной опасности удалось избегнуть, надвинулась другая и так далее. Разумеется, и в «Графе Монте-Кристо» много таких зигзагов.

Но Дюма владеет мастерством и более высокого порядка. Он создает особого рода «полярные» ситуации: они являются для его героев одновременно источником и горя и радостей.

Подкоп, потребовавший таких колоссальных усилий, вывел не на волю, а в другую камеру. Несчастье? Да. Непоправимое? Да. Камера Дантеса граничит не с наружной стеной, а выходит на галерею, по которой ходит часовой.

И в то же время как для аббата, так и для Дантеса эта встреча — великое счастье. После долгих мучительных лет одиночества и молчания каждый обретает собеседника. Больше того — друга. Теперь их жизнь осмысленна. В простом матросе Фариа находит способного ученика, который с трогательной благодарностью внимает его урокам истории, географии, иностранных языков.

Встреча с Фариа спасла Дантеса от беспросветного отчаяния. Если бы аббат не ошибся в геометрических расчетах, Дантес неизбежно сошел бы с ума. Появление Фариа в проломе стены сохранило ему разум.

Подобная же ситуация — кончина аббата. Фариа умирает: величайшее горе, которое только может постигнуть Дантеса в его положении пожизненно заключенного. Но смерть аббата неожиданным образом расчистила ему путь к свободе.

Неистощимое воображение Дюма подсказало ему ход, до сих пор поражающий нас блистательностью выдумки.

Сквозь пролом Дантес относит в свою камеру мертвого аббата, укладывает его на свою койку лицом к стене, укрывает своей одеждой, — тюремщики примут его за спящего Дантеса.

Вернувшись в камеру аббата, он влезает в мешок, в который обрядили мертвеца, зашивает его изнутри самодельной иглой, которую смастерил аббат, запасается ножом (тоже изделием аббата).

Он рассчитывает, что его отнесут на кладбище, небрежно закопают, и он благополучно выберется. Но «труп» бросают с верхней площадки замка, с пятидесятифутовой высоты в море с тяжелым грузом, привязанным к ногам. Дантес ухитряется, погрузившись в воду, разрезать холстину, перерезать веревку с грузом, всплыть на поверхность. Искуснейшему пловцу Марселя, ему удается, ценой нечеловеческих усилий, проплыть милю (немногим менее двух километров), большей частью под водой (из осторожности), до крохотного, незаселенного островка Тибулен.

Фабульная фантазия Дюма не имеет себе равных. Он умеет оснастить ее множеством точных подробностей. Они удостоверяют правдоподобие, заставляют верить в самые невероятные повороты событии.

Все обстоятельства «доигрываются» до конца. Пролом дважды сыграл решающую роль в судьбе узников.

Нож и иголка, упомянутые ранее мимоходом, как пример изобретательности аббата, становятся активными орудиями спасения в головокружительной сцене бегства.

* * *

Жизнь полна случайностей. Они, естественно, фигурируют и в художественных произведениях. Но истинный художник прибегает к ним только по крайней необходимости. Скажем, первая встреча Анны Карениной с Вронским происходит случайно, в вагоне железной дороги. Но все дальнейшее течение событий обусловлено причинно: характерами, человеческими отношениями, социальной средой.

В приключенческой литературе случайности играют большую роль. Нередко ими злоупотребляют. Герои подвергаются страшнейшим опасностям, либо чудесным образом спасаются благодаря чистым, вовремя «подстроенным» случайностям.

Дюма — и этим он как раз доказывает, что является величайшим из мастеров приключенческой литературы, — скупо прибегает к случайностям. Сейчас, когда мы оставили Дантеса на островке Тибулен после немыслимого спасения из страшного замка, Дюма вынужден прибегнуть к случайности.

Да, жизнь Дантеса спасена. Он обрел свободу. Но что делать дальше?

Каждый миг грозит опасностью. Ведь через два-три часа тюремщик войдет в его камеру, найдет там труп Фариа и поднимет тревогу. За беглецом пустятся в погоню и, конечно, разыщут. Ведь он не мог оказаться далеко.

И вот разыгрывается внезапный шторм. О скалы островка разбивается небольшое рыболовное судно. Весь экипаж гибнет. Когда буря утихает, на горизонте показывается приближающаяся тартана (здесь уже никакой случайности нет: близ Марселя всегда снуют корабли). Спасение? Может быть…

Но Дантес настолько обессилен, что приплыть к тартане (к тому же еще лавирующей) мучительно трудно. Трижды он опускается под воду, — силы кончились. И трижды выплывает наверх. Не столько физическими усилиями, сколько гигантским напряжением воли.

Матросы вытаскивают его на палубу. Первый вопрос: кто он?

На это заготовлен точный ответ. Он — мальтийский матрос. Суденышко шло из Сиракуз с грузом вина и полотна. Буря разбила фелуку у мыса Моржион.

Второй вопрос несравненно более опасен. «Вы так обросли волосами, — говорит вытащивший его матрос, — что я принял вас за разбойника».

Дантес спокойно объясняет: в минуту опасности он дал обет мадонне дель Пье де ла Гротта десять лет не стричь волос и не брить головы. Он прибавляет, что как опытный моряк сумеет отработать за свое спасение. И действительно, в критический момент показывает, какой он искусный рулевой. Казалось бы, все идет хорошо. Но вот наступает неминуемая минута, которой больше всего боится наш герой.

Над бастионами замка Иф появляется белое облачко. Еще секунда — и донесся звук дальнего артиллерийского залпа. «Матросы подняли головы, переглядываясь.

— Что это значит? — спросил хозяин.

— Верно, какой-нибудь арестант бежал этой ночью… вот и подняли тревогу».

Кто это говорит? Сам Дантес!

Владелец тартаны пристально взглядывает на странного пришельца. Но тот так невозмутимо потягивал ром из фляги, что «подозрение только мелькнуло» в уме хозяина и тотчас же исчезло (тем более что и экипаж тартаны не совсем в ладу с законом: это контрабандисты).

В конечном счете Дантеса спасет не случайность. Спасает сила характера: хладнокровие, находчивость, железная выдержка, выкованные долгими годами страданий.

Благополучно пройден самый страшный момент. В награду за отличную работу Дантесу дарят поношенные брюки и куртку. На берегу он сбривает чудовищную бороду, выросшую за четырнадцать лет заключения, и коротко подстригает волосы. Теперь он неуловим. Путь к «острову сокровищ» открыт и безопасен.

3

Донос на Пико высосан из пальца. Дантес был лишь косвенно вовлечен в действия сторонников Бонапарта. И притом в роли простого посыльного, не имеющего никакого представления о том, что через него пересылается. По просьбе умирающего капитана «Фараона» он пристал к Эльбе, передал пакет наполеоновскому маршалу и получил от него другой пакет, который нужно было свезти в Париж. Первое поручение он выполнил, а второе не успел из-за внезапного ареста.

Пико сел в тюрьму, не зная, что его упек герцог Ровиго.

Это — враг невидимый. Незадачливый жених даже не знает о его существовании.

Дюма сталкивает Дантеса лицом к лицу с главным виновником своей адской участи, помощником королевского прокурора Вильфором. Особая острота ситуации в том, что Дантес и не подозревает дьявольской роли Вильфора. И только через много лет опытный политик Фариа раскроет ему глаза. Простодушный до наивности Дантес не может разгадать ни одного из погубителей. Фариа называет их поименно.

Встреча Дантеса с Вильфором, без сомнения, один из самых лучших эпизодов романа. В полном блеске раскрывается не только виртуозное мастерство развертывания событий, но и острое психологическое зрение Дюма. Огромное драматическое напряжение этой сцены целиком разыграно на психологической почве.

Идет допрос Дантеса блюстителем королевского правосудия. Выясняется, что арест обвиняемого произошел за пиршественным столом, в час его обручения. Свадьба должна была состояться через час. (Дюма уплотняет события во времени, чтобы резче обозначился контраст между безоблачным счастьем матроса и мгновенно разразившейся катастрофой.)

На Вильфора это производит впечатление. Только что его вызвали в суд для исполнения служебных обязанностей в самый неподходящий час. Прервали вечер его обручения с дочерью маркиза де Сен-Меран. Опять-таки ради усиления контраста Дюма сближает совпадением обстоятельств двух персонажей, противостоящих Друг другу.

Два обручения, два жениха. Но один — под конвоем. А другой допрашивает его, как преступника.

Только что в знатном салоне Вильфор уверял маркизу, злобную роялистку, что он непримиримый враг всех политических противников Людовика XVIII, что он был и будет к ним беспощаден. Но из чистосердечного признания юного матроса он заключает, что перед ним вовсе не политический враг, как гласит донос. К тому же невеста, в отличие от своей свирепой матери, просит Вильфора в день их обручения быть, по возможности, снисходительным.

Дантес слышит ободряющие слова: «…если вы в чем виновны, так только в неосторожности; да и неосторожность ваша оправдывается приказаниями капитана». Пусть матрос отдаст письмо, врученное ему, и даст честное слово, что явится по первому требованию, и он сможет вернуться домой.

«— Так я свободен! — вскричал Дантес, вне себя от радости.

— Да, только отдайте мне письмо».

И тут следует один из самых ошеломляющих поворотов во всей фабульной литературе. Даже читателя, не раз перечитывавшего роман, эта сцена заставляет дрожать от волнения. Молниеносно «перекладывается руль» в движении действия. Искусно вводится в сюжет центральная политическая коллизия в тот поворотный момент истории Франции.

Письмо, спокойно отвечает Дантес, находится в бумагах, отобранных при аресте, и берется за шляпу, собираясь покинуть здание суда.

«— Постойте… Кому адресовано письмо? — останавливает его Вильфор.

— Господину Нуартье, улица Кок-Эрон, в Париже».

Как будто земля разверзлась под ногами помощника королевского прокурора! Дрожащими руками он роется в бумагах, лежащих на столе, и падает в кресло, устремив на пакет «взгляд, полный невыразимого ужаса».

В предыдущей главе Дюма подготовляет читателей к этой фамилии. Маркиза от времени до времени бросает ядовитые замечания по адресу будущего зятя, вернее, его отца, Нуартье. Настоящая фамилия жениха Нуартье де Вильфор. Но он отбросил первую часть фамилии, чтобы стереть какую бы то ни было связь свою с отцом. Во время революции тот был жирондистом, республиканцем, а потом верой и правдой служил «узурпатору» Наполеону.

За Вильфора вступается маркиз. Он ручается за его преданность королевскому престолу, за то, что он нещадно будет истреблять врагов бурбонской династии. «И это поможет забыть роль, которую играл его отец», — пускает маркиза последнюю шпильку.

Забыть роль, которую играл его отец… А в руках претендента на руку дочери маркиза де Сен-Меран письмо, адресованное бонапартистскими заговорщиками Нуартье. Не только участнику, но одному из главарей грозного заговора! Вильфор «схватился за голову и замер». Есть от чего прийти в ужас.

И это сейчас, когда перед провинциальным помощником прокурора расстилается такое заманчивое будущее. Женитьба на дочери маркиза сулит и богатство, и быструю карьеру, возможно, даже близость к королевскому двору. Ведь сообщил же только что на вечере обручения приближенный Людовика XVIII граф де Сальвье, что он слышал из собственных королевских уст: «Вильфор пойдет далеко… Я с удовольствием узнал, что маркиз и маркиза де Сен-Меран выдают за него свою дочь…»

Какой блистательный путь наверх! Его величество произнес: «Вильфор далеко пойдет…» И какой постыдный крах: достаточно только этому злосчастному письму фигурировать на следствии и процессе.

На миг — только на миг — Вильфор и Дантес меняются ролями. Арестант радостно возбужден. Помощник прокурора в отчаянии и страхе.

Лихорадочные вопросы следуют один за другим.

«— И вы никому не показывали письма?

— Никому, клянусь честью!

— Никто не знает, что вы везли письмо с острова Эльба к господину Нуартье?

— Никто, кроме того, кто вручил мне его».

Вручил капитан. К счастью, он уже мертв. С бледным, искаженным лицом Вильфор еще раз перечитывает письмо.

«— И вы уверяете, что ничего не знаете о содержании этого письма?..

— Повторяю и клянусь честью, что не знаю ничего…»

«— Да, — сказал Вильфор глухим голосом, — но вы знаете имя того, кому оно адресовано!

— Чтобы отдать письмо лично ему, я должен был знать его имя», — резонно отвечает Дантес. Он по-прежнему уверен, что все сказанное им подтверждает его непричастность к делу и, следовательно, гарантирует ему освобождение.

Ему не приходит в голову, что каждое произнесенное им слово толкает его к пропасти.

Дьявольский план созревает в изворотливом уме Вильфора. Его карьера может быть спасена. Как? Ценою гибели Дантеса.

Вильфор бросает письмо в камин. Единственный немой свидетель устранен. Остается устранить единственного живого. И устранить тайно: без следствия, без суда. И навсегда. Способ только один. Читатель его знает: замок Иф.

Карьерист становится палачом.

Теперь Вильфор может спокойно перевести дух: опасность устранена.

Нет, не устранена!.. А вдруг Дантес проговорится?.. Тюремному начальству, инспектору, иногда заглядывающему в затхлые темницы, гробы для живых. Значит, нужно Дантеса обмануть, коварно прикинувшись его благодетелем. Только бы он не проговорился…

Вильфор подошел к камину, бросил письмо в огонь.

«— …главная улика против вас — это письмо, и вы видите… я уничтожил его.

— Вы больше, чем правосудие, — вскричал Дантес, — вы само милосердие!»

Вильфор настойчиво внушает: «Ни полслова о письме». Дантес обещает. Вильфор повторяет как заклинание: «Если вам станут говорить о письме, отрицайте, отрицайте смело, и вы спасены».

Блестяще написанный диалог безвинности и бесчеловечия, честности и предательства.

С непререкаемой психологической точностью рисует Дюма превращение бездушного законника в убийцу. Правда, убийство растянуто на годы.

4

Движущей силой приключенческого сюжета, как правило, является опасность (иногда — тайна). Ход действия напоминает кривую с резкими изломами вверх и вниз.

Обычно опасность надвигается извне. Спасение тоже приходит извне. У Дюма (в этой сцене) все обусловлено изнутри, характерами действующих лиц. Отсюда вытекают события, определяющие судьбы.

У Эжена Сю, скажем, характеры заданы заранее. Они неподвижны. Герои (и «угнетенные невинности») поступают благородно (или трогательно). Злодеи — по-злодейски. Характер же Вильфора — в движении. Прозорливо и точно раскрывает нам Дюма, как, по строгой внутренней закономерности, службист и законник совершает чудовищное преступление.

Приключенческие произведения изобилуют засадами, дуэлями, нападениями из-за угла и так далее. Много их и в романе Дюма. Здесь, в сцене Дантес — Вильфор, тоже происходит захватывающий поединок. Но невидимый, на психологическом плацдарме.

Именно такие сцены поднимают романы Дюма по их художественному уровню выше произведений даже таких замечательных мастеров фабулы, как Купер или Жюль Верн.

Остановлюсь вкратце на следующей сцене с Вильфором. Здесь применен тот же характерный для Дюма «ход». Напряженность действия усиливается тем, что автор рассматривает события как бы с двух сторон.

То же самое письмо, которое только что угрожало Вильфору крушением, после устранения Дантеса оказывается орудием стремительного взлета Вильфора. Сожженное письмо содержало сведения об обширном заговоре, угрожающем трону. С этими сведениями (утаивая, конечно, роль Нуартье) Вильфор спешит в Париж и добивается аудиенции у самого короля.

Министр полиции только что преподнес Людовику XVIII самые утешительные сведения о Бонапарте: он пребывает в полном бездействии и забавляется тем, что бросает камешки в воду. А Вильфор принес грозную весть, что «узурпатор» снарядил три корабля, готовится покинуть Эльбу и, весьма вероятно, вот-вот высадится во Франции.

И тут же его донесение подтверждается: да, Наполеон уже высадился и победоносно продвигается вперед. Королю приходится бежать из Версаля. Но он успевает наградить доказавшего свою верноподданность Вильфора офицерским орденом Почетного легиона. После того как Наполеон, совершив побег с острова Эльбы, вернулся во Францию и еще сто дней был императором, он был окончательно побежден и сослан на остров Святой Елены. Людовик XVIII опять вернулся на престол Бурбонов, и перед Вильфором открылся путь к блестящей государственной карьере. Он уже граф и занимает один из высших судебных постов.

Одно и то же письмо бросило Дантеса на всю жизнь в тюремное подземелье, а Вильфора вознесло в первые ряды титулованной, могущественной знати. Правда, после того, как заставило его пережить минуты смертельного страха.

В деле Пико не было даже и намека на подобные сюжетные хитросплетения.

Глава о Пико в книге Жана Пеше эффектно названа «Алмаз отмщения».

Овладев кладом умершего прелата, Пико под чужим именем возвращается в Париж и наведывается в дом, где он раньше жил. Он расспрашивает о сапожнике Франсуа Пико. «Да, — отвечают ему, — жил у нас такой. Но семь лет тому назад с ним случилась беда. Несколько шалопаев возвели на него напраслину, будто он английский шпион. Бедняга угодил в тюрьму, да так и не вышел. Невеста два года его оплакивала, а потом согласилась выйти замуж за вдовца с двумя детьми, кабатчика Лупиана. Того самого, кто заварил всю эту кашу».

Пико попытался выведать, кто же были остальные доносчики.

«А это можно узнать у Антуана Аллю, он живет теперь на родине в Ниме».

Переодевшись итальянским патером, Пико направился к Аллю. Подарил ему ценный алмаз. Аллю охотно сообщил имена остальных двух участников роковой шутки: Шамбор и Солари. О дьявольской роли, которую сыграл в этом деле герцог Ровиго, он, конечно, ничего не знал.

Через некоторое время в кабачке Лупиана появился новый официант Просперо. Изнуренного вида, но работящий и исполнительный.

Кабачок неизменно посещали земляки Лупиана. Однажды Шамбора нашли на мосту мертвым. В боку торчал кинжал. На рукояти — записка: «Номер первый».

Дочери Лупиана уже 16 лет. По мнению всего околотка, она «хороша, как ангел». На нее заглядывается молодой человек, к тому же маркиз. Знатный господин без труда завоевывает сердце девушки. Вскоре уже нельзя скрыть, что она беременна. Но, к радости Терезы и отца, соблазнитель соглашается жениться. Дочь простого кабатчика становится невестой маркиза, да еще, по его словам, миллионера.

Брак действительно состоялся. Лупиан с семьей и гостями готовились сесть за пышный свадебный ужин. Не хватало только жениха: он исчез.

Вместо празднества — неслыханный скандал. Выясняется, что «маркиз» и «миллионер» на самом деле бывший каторжник. Тереза, Лупиан, жена его вне себя от ужаса… Они опозорены. Все от них отвернулись, за исключением преданного слуги Просперо и Солари, который продолжает навещать семью.

Вскоре и его нет: он погибает от яда. К гробу прикреплен листок бумаги: «Номер второй».

За одним несчастьем — другие. Через неделю подожжен дом Лупиана. Квартира и кабачок — все погибло в огне.

Сын кабатчика избрал скверную дорожку. Его вовлекает воровская шайка; вскоре он попадается на краже со взломом и приговорен к двадцати годам тюремного заключения. Блиставшая когда-то красотой жена Лупиана умирает от горя. Остатки ее состояния достаются не Лупиану (у него нет детей от Маргариты), а ее родственникам.

И тут к Лупиану приходит с неожиданным предложением его прежний официант. Оказывается, у Просперо появились большие деньги, и он предлагает их бывшему своему хозяину. Но под ужасающим условием: Тереза должна стать его, Просперо, любовницей. Лупиан и Тереза вынуждены согласиться.

Можно ли вынести всю эту лавину бедствий? Лупиан чуть не сходит с ума.

Однажды, поздно вечером, в темной аллее Тюильри его останавливает человек в маске.

«— Лупиан, помнишь ли ты тысяча восемьсот седьмой год?

— Почему именно тысяча восемьсот седьмой?

— Потому что в этом году ты совершил преступление.

— Какое преступление?

— А не припомнишь ли ты, как, позавидовав другу своему Пико, упрятал его в тюрьму?

— Бог покарал меня за это… жестоко покарал.

— Не бог тебя покарал, а я, Пико, — говорит человек в маске.

— Как Пико? Этого не может быть! Пико давно исчез в секретных казематах…»

Незнакомец снимает маску. Перед Лупианом — Просперо.

Это он заколол Шамбора, отравил Солари, сжег дом Лупиана. Это он подстроил знакомство Терезы с бывшим каторжником, чтоб подтолкнуть ее к браку с мнимым маркизом. Он подстрекнул банду взломщиков втянуть в свои грязные дела сына кабатчика.

«— Теперь он в тюрьме — и поделом. Поделом, — не так, как я, невинно тобой оклеветанный. Наступил твой черед, «номер третий».

Лупиан падает, сраженный кинжалом.

5

Как много заимствовал Дюма из полицейской хроники!

Тот же побудительный мотив предательства: зависть.

Данглар метит на должность капитана «Фараона», а это место обещано Дантесу.

Фернан влюблен в Мерседес, а она — невеста Дантеса.

Сосед Кадрусс — правда, он не активный участник сговора — просто завистник. Он даже возражает против заговора (как Аллю в случае с Пико). Но после ареста Дантеса трусливо молчит, скрывая правду.

То же орудие гнусного замысла — политический донос. И место сговора то же — кабачок.

Свадьба влюбленных вот-вот должна состояться. Данглар злобно заявляет: «Она не состоится». Дантеса берут под стражу в час помолвки.

Все взято из дела Пико.

Как было в действительности, так и в романе колеблющийся участник после выхода героя на свободу рассказывает ему подробности интриги и сообщает имена предателей. Перенесена в роман даже такая деталь: герой является переодетый, под видом итальянского патера. Чтобы развязать язык знающему тайну, он прельщает его алмазом.

Заимствован и событийный узел, необычайно важный для всего хода романа. Герой преданно заботится в тюрьме о политическом заключенном, итальянском аббате, завоевывает его любовь. В награду за верность Дантесу завещано сокровище, зарытое аббатом в тайнике.

Использовал Дюма (и даже в бо́льшей степени) переодевание героя как средство достижения цели. У Пико две «маски»: патера и официанта. У Дантеса их еще больше. Синдбад-Мореход, аббат Бузони, лорд Уилмор, англичанин, поверенный банкирского дома «Томсон и Френч». Дантес тщательно скрыт под обликом графа Монте-Кристо.

Сохранены многие звенья сюжета, и, что еще существеннее, самые пружины действия взяты из «Записок» Жана Пеше.

Почему же тогда Дюма назвал историю Пико «глупой»? Неужели для того, чтобы преуменьшить роль фактического материала в построении романа?

Отнюдь нет. Обильно черпая из полицейской хроники, Дюма другими глазами посмотрел на «сквозное действие» истории Пико — на месть. Тему отмщения за злодеяния Дюма основательно, в корне переосмыслил. Поступки, совершенные Пико после того, как он избавился от тюрьмы, были неприемлемы для Дюма.

Дело в том, что безоговорочные симпатии Пико вызывает только как безвинная жертва. Когда же он становится мстителем, мы склоняемся на его сторону лишь тогда, когда его удары направлены против прямых виновников его долголетних мук.

Но жертвой мщения Пико становится решительно ни в чем не повинная Тереза. Дважды обрушивается на нее кара за преступления отца: провоцируется ее брак с бывшим каторжником, она продана наложницей.

Здесь Пико мерзок, отвратителен. Не в меньшей степени, чем люди, которые его погубили.

Между тем Александру Дюма-романтику нужен был как центральная фигура романа герой в прямом и полном смысле слова. Не просто положительный, а блестяще положительный. В одном лице должны были сочетаться мститель и благодетель. Каратель — и милостивец.

Но если в «Парижских тайнах» страницы, где герой, Родольф, князь Герольштейнский, выступает как человеколюбец, приторны до крайности и потому неинтересны, то Дюма стремился, чтобы главы, где Монте-Кристо благодетельствует, не уступали в событийной напряженности главам, повествующим о мести. За исключением одной цепи эпизодов, Дюма удалось проявить и на этой «территории» не меньше блеска, не меньше изобразительности, не меньше волнующей остроты, чем в сложно задуманной стратегии мести.

Таинственная рука хитроумно расставляет сети, в которые попадаются враги. И эта же рука тайно покровительствует друзьям.

* * *

Когда за Дантесом упал железный занавес мнимого правосудия, один только человек пришел ему на помощь — владелец «Фараона» Моррель. Несколько раз пытался он вызволить своего матроса из судебно-полицейских лап. Но препятствует могущественная рука Вильфора. Узнав, что старик, отец Дантеса, бедствует, Моррель посылает ему щедрую сумму. Помощь приходит слишком поздно.

Через четырнадцать лет, к тому времени, когда Дантес обретает свободу, дела Морреля приходят в упадок. Гибнут несколько его кораблей со всем грузом, долги растут, надвигается угроза краха. Единственная надежда — последний принадлежащий ему корабль «Фараон», тот самый, на котором плавал Дантес. «Фараон» давно уже должен был прибыть из Индии, но его все нет.

В крайне подавленном состоянии сидит Моррель в опустевшей конторе. Входит солидный англичанин, представитель банкирского дома «Томсон и Френч». Он заявляет, что дом скупил векселя Морреля на сумму 225 тысяч франков, и поскольку распространяются слухи, что дела судовладельца пошатнулись, ему нужно знать, в состоянии ли Моррель выкупить векселя.

Да, если благополучно прибудет «Фараон». А если он потерпит крушение? «Глаза несчастного арматора наполнились слезами». Он не может скрыть истины — банкротство тогда неминуемо.

Как раз в этот момент, согласно приемам приключенческого жанра, на лестнице раздается шум, и вваливается команда «Фараона». Что с кораблем? Он погиб.

Старый матрос Пенелон рассказывает о чрезвычайных мерах, принятых во время бешеного шторма. Капитан приказал в критический момент убрать бом-брамсель и бом-кливер, затем и грот. Корабль шел под фоком, марселями и брамселями. Шторм все усиливался. По приказу капитана взяли два рифа у марселей.

И тут флегматичный англичанин, к удивлению всех, вмешивается в разговор:

«Этого недостаточно под теми широтами… Я взял бы четыре рифа и убрал бы фок».

Странно, какой-то банковский служащий оспаривает действия опытного капитана. Но Пенелон почтительно объясняет:

«Мы сделали еще больше, сударь… мы взяли на гитовы контр-бизань… марселя… и пошли под одними снастями».

Англичанин стоит на своем: этого было недостаточно, корабль был слишком старый, чтобы так рисковать.

Оказывается, он прав. На расстоянии тысячи миль он угадал ошибку. Пенелон подтверждает: это-то и погубило корабль — открылась течь. Корабль пошел ко дну. Команда еле спаслась.

* * *

Должен сознаться, что, когда я подростком читал и перечитывал роман, я совершенно не уяснил себе, что происходило на корабле и в чем капитан ошибся. Еще удивительнее: мне казалось, что я все понял. И только впоследствии, когда я оказался на флоте и свыкся с морскими терминами, я убедился, что в юности еще не научился различать понятое от непонятого.

Поэтому добавлю краткое пояснение.

При шторме нужно уменьшить площадь парусов, чтобы мачты сумели выдержать огромный напор ветра. Но при этом не терять хода, иначе корабль станет беспомощной игрушкой волн.

Капитан сначала отдает правильные распоряжения. Он велит убрать верхние паруса, а затем и грот (самый нижний большой парус у средней, грот-мачты). Но этого недостаточно. Нужно было еще убрать фок (нижний, самый большой парус у передней, фок-мачты) и взять четыре рифа у контр-бизани, самого заднего паруса.

Что значит «взять четыре рифа»?

Я понимал слово «риф» только в одном его значении — подводной скалы либо мели с каменным грунтом. Но тогда «взять четыре рифа» — попросту бессмыслица. К стыду своему, я этого даже не заметил и не задумался над тем, что же означает это выражение.

Большие паруса разделяются на шесть поперечных полотнищ, которые называются рифами. При помощи продетых сквозь парус завязок их можно поднять (как поднимают, скажем, штору).

Спор идет о том, сколько рифов следовало взять. «Англичанин» считает, что четыре. Таким образом площадь контр-бизани уменьшилась бы втрое. Капитан сначала приказывает взять два рифа, что недостаточно, а потом хватает через край: велит «взять на гитовы» (то есть убрать совсем) контр-бизань и второй ряд парусов на остальных мачтах. Корабль становится неуправляемым.

«Англичанин», видать, опытный моряк.

Но откуда он мог узнать, что «Фараон» был слишком стар? Внимательного читателя, конечно, пронзает догадка, что «служащий банкирского дома» не кто иной, как Дантес. Ведь он прослужил на «Фараоне» все юные годы.

В этот момент «англичанин» рискует навести на след исчезнувшего Дантеса. А ведь граф Монте-Кристо принимает все меры, чтобы никому не открылось его истинное имя. Имя человека, бежавшего из пожизненной темницы.

Правда, четырнадцать лет, проведенных в подземелье, сильно изменили его внешность. Но ведь он говорит с матросами, с которыми долго плавал вместе, даже командовал ими в злосчастном последнем рейсе. Они могут узнать его по голосу, наконец. А читатель знает всю силу выдержки, хладнокровия, невозмутимости, выработанную в себе Дантесом. А тут он чуть не выдает себя.

Но здесь-то и проявилось тонкое психологическое чутье Дюма. Дантес не выдержал, поставил под угрозу свое инкогнито, потому что в нем пробудилась душа матроса, крепчайшими узами привязанного к своему кораблю. Не вытерпела, не могла вытерпеть при рассказе о гибели корабля, который, может быть, удалось бы спасти.

Точный, прозорливый штрих, делающий честь сердцеведению Дюма!

Вмешательство «англичанина» сочетает сюжетную неожиданность с психологической.

Крушение «Фараона» означает крушение всех надежд Морреля. Правда, уполномоченный банка «Томсон и Френч» дает несчастному арматору трехмесячную отсрочку. Но что будет, когда срок кончится?

На этот счет у англичанина есть свои планы. Он сообщает по секрету дочери Морреля, что она получит от него письмо за подписью «Синдбад-Мореход», и берет с нее обещание, что она выполнит все, что там будет сказано.

В течение трех месяцев дамоклов меч краха висит над Моррелем. Спасение в последний момент, конечно, приходит — прием эффектный и давно известный. Но Дюма вносит новое в способ ведения действия: чем ближе к финалу, тем он больше растягивает время, до крайней степени усиливая и напряжение событий и волнение зрителя.

Что это значит — «растягивает время»? Сейчас увидим.

В ожидании дня уплаты Моррель мечется в поисках спасительного кредита. Все усилия тщетны, честность Морреля уже не котируется. Пошатнувшемуся арматору отказывают в помощи все. В том числе и те, кто многим ему обязан.

Счет идет на недели.

В романе это занимает одну страницу.

Наступает последняя неделя. Запершись в своей комнате, Моррель что-то пишет по ночам. Объятая тревогой дочь подсмотрела в замочную скважину. Отец пишет на гербовой бумаге. Ужасное подозрение леденит душу Жюли: не пишет ли отец завещание? Значит… Жюли вызывает из армии брата Максимилиана, офицера.

Счет идет на дни.

В романе это занимает три страницы.

Наступает ночь с 4 на 5 сентября. Завтра в 11 часов утра кончается срок. Теперь уже семью Моррелей терзает не только вопрос об уплате. Опасность более страшная: останется ли отец в живых?

До трех часов утра Моррель пишет в кабинете. Утром приезжает Максимилиан. Тут же появляется посланец англичанина с запиской: «Дело идет о спасении вашего отца».

В записке указан адрес, куда должна немедленно отправиться Жюли, попросить у привратника ключ от комнаты в верхнем этаже. Там на камине лежит красный шелковый кошелек. Нужно, чтобы отец получил его до 11 часов.

Итак, спасение? Но записка кончается предупреждением, что Жюли должна прийти одна. Если она будет со спутником, привратник ответит, что не знает, о чем идет речь.

Что делать? Нет ли тут ловушки? Не угрожает ли ей беда? Жгучие колебания терзают ее.

Служащий отца, Эмманюэль (он и Жюли давно любят друг друга) советует ей пойти. Он открывает всю безнадежность положения. В 11 часов утра нужно выложить триста тысяч, а в кассе нет и пятнадцати.

В безумной тревоге Жюли спешит по указанному адресу. Успеет ли?

Счет идет на часы. Меньше, чем на часы.

В романе это занимает четыре страницы.

Приехавший Максимилиан бросается отцу на шею и отступает, упираясь рукой в грудь отца.

«Отец, — сказал он, побледнев, как смерть, — зачем у вас под сюртуком пистолеты?»

Счет идет на минуты.

Время лихорадочно отстукивает их стук. И в то же время оно невероятно мучительно растянуто. «Заторможено», по знаменитому термину Виктора Шкловского.

С приходом сына Моррель, казалось бы, должен был отбросить навязчивую мысль о самоубийстве. Но отец не только не отказывается от своего намерения, он открыто заявляет сыну о бесповоротности своего решения. «Кровь смывает бесчестье».

Три с половиной страницы тянется душераздирающий разговор. «Я жив, и ты стыдишься моего имени; я мертв, и ты гордо поднимаешь голову и говоришь: «Я сын того, кто убил себя, потому что первый раз в жизни был вынужден нарушить свое слово», — говорит Моррель.

Страшно сказать — сын соглашается с ним. Он хочет разделить его судьбу — протягивает руку за вторым пистолетом.

Уже две смерти стоят у порога.

Но Моррель находит убедительные слова, чтобы остановить сына: «А мать?.. А сестра?.. Кто будет кормить их?»

Все бешенее стук минут. Волнение напряжено, казалось бы, до предела. Но нет, предел еще не наступил.

Моррель отсылает сына. Он один. До одиннадцати часов остается еще семь минут.

«Он снова взял в руки оружие, полуоткрыл рот и вперил глаза в часовую стрелку; он взвел курок и невольно вздрогнул, услышав щелканье затвора».

Счет идет на секунды.

Чем больше растянута пружина, тем с большей силой стремится она сжаться.

Время сейчас уплотнено, подобно атомному ядру, как бы мы сейчас выразились.

«В этот миг пот ручьями заструился по его лицу, смертная тоска сжала ему сердце; внизу лестницы скрипнула дверь.

Потом отворилась дверь кабинета.

Стрелка часов приближалась к одиннадцати.

Моррель не обернулся; он ждал, что Коклес сейчас доложит ему: «Поверенный фирмы «Томсон и Френч».

И он поднес пистолет ко рту…»

Напряжение достигло высшей точки.

И тут хорошо знающим роман неожиданно приходит в голову, что Дюма предвосхитил динамику будущего, тогда еще неизвестного искусства кино.

Дюма подготовил великие монтажные открытия Гриффита и Эйзенштейна. Помните «Броненосец «Потемкин», — как нестерпимо тянутся мгновения, когда бунтующих матросов вызывают на верхнюю палубу, накрывают брезентом, против них выстраивают караул с наведенными ружьями, командир уже отдал команду «Залп!»…

И так же, как в прославленном фильме возглас Вакулинчука: «Товарищи!» — поворачивает течение событий и приносит спасение, так и в романе, перед самым выстрелом раздается громкий крик Жюли, и пистолет выпадает из рук Морреля.

«— Отец! — закричала она, едва дыша от усталости и счастья. — Вы спасены! Спасены!

И она бросилась в его объятья, подымая в руке красный шелковый кошелек».

Не правда ли, на экране кошелек должен быть показан крупным планом?

Это было бы великолепной концовкой блистательно выстроенного эпизода.

Эффект кошелька не только в том, что в него вложен алмаз «величиной с орех», с надписью: «Приданое Жюли», и вексель Морреля (конечно, погашенный) на 287 500 франков. Читатель уже знает из рассказа Кадрусса «аббату Бузони», что именно этот кошелек Моррель оставил больному отцу Дантеса с порядочной суммой денег.

Отметим еще, что, чем ближе к «финишу», тем куски действия становятся у Дюма все короче и короче. К концу это уже только движение руки, которая берет пистолет, взводит курок, подносит оружие ко рту. Щелкание затвора, инстинктивно вздрогнувшее тело, отворившаяся дверь, движение секундной стрелки часов — краткие, отрывистые «крупные планы», хорошо знакомые нам по многим фильмам.

6

Из главы «Алмаз отмщения» в книге Пеше Дюма ничего не мог почерпнуть для сюжета благодеяний, не много было там и для сюжета мщения. Месть Монте-Кристо не имела ничего общего с тем способом мщения, который избрал Франсуа Пико. Сюжетное воображение Дюма, его мысль шли совсем в другом направлении.

Пико убивает сам. Воскресший Дантес не опускается до этого: он не кровожаден.

Последний удар враг должен нанести себе сам.

Орудием мести — в этом оригинальность замысла Дюма — являются злодеяния, которые совершили его враги. Преступления оборачиваются против самих преступников. Роль Дантеса состоит в том, чтобы эти преступления, иногда давние, раскрыть и найти неопровержимые доказательства.

Месть свершается не во тьме, не тайком, не наедине с преступником, а в торжественной публичной обстановке, в присутствии парижского «высшего света», в котором вращаются и граф Вильфор, и пэр Франции де Морсер, бывший солдат Фернан, и богатый банкир Данглар, когда-то бухгалтер «Фараона». Все они годами появлялись в высшем свете в ореоле знатности, почета, богатства, власти. Теперь жестокие удары обрушиваются по всем их низменным страстям: по честолюбию, властолюбию, сребролюбию.

Действие ведется с величайшим искусством. Драматические перипетии блистательно эффективны.

Во тьме прошлого Монте-Кристо прослеживает линию восхождения Фернана, донесшего на Дантеса. Он поднимался по ступеням предательства.

Во время «ста дней» Фернан служит ординарцем у французского генерала, вступившего в изменнические сношения с неприятелем (Испанией). Оба перебегают на сторону испанцев. Останься Наполеон на троне, Фернан был бы предан военному суду. Но Людовик XVIII обласкал изменника-генерала, и под его покровительством солдат-сообщник становится офицером.

Посланный с тайной миссией в Испанию, он снюхивается с роялистами. С их помощью французами взят Трокадеро. И вот Фернан награжден орденом Почетного легиона, возведен в полковники и награжден графским титулом.

Затем ом занимает пост генерал-инструктора при Али-Тебелине. Это янинский паша, один из вождей восстания греков против свирепого турецкого ига. Али-паша гибнет. А граф де Морсер возвращается во Францию богатым: за верную службу Али-паша перед смертью его щедро вознаградил. Морсер поднимается еще на ступень выше, становится генерал-лейтенантом и пэром Франции.

Какова была «верная служба» де Морсера, читатель романа узнает из рассказа проданной в невольницы дочери Али-паши, Гайде, выкупленной впоследствии графом Монте-Кристо. Узнает во всех кровавых и ужасающих подробностях.

По установившимся правилам повествования рассказ об одном и том же событии не должен повторяться дважды: при повторении впечатление неизбежно ослабляется.

Дюма нарушил этот канон. И в повторении рассказ не только не побледнел, но необычайно много выиграл.

Первый рассказ Гайде слушают Монте-Кристо и его гость, сын графа де Морсера Альбер, не подозревающий о злодеяниях отца (Гайде не называет имени человека, предавшего ее отца). Второй рассказ перенесен в совсем иную, накаленную обстановку всеобщего ожидания и напряжения.

Происходит заседание высшего государственного органа Франции — палаты пэров. Депутаты взволнованы сообщением влиятельной газеты, что французский офицер, по имени Фернан, пользовавшийся полным доверием Али, янинского паши, предал его туркам. Самое эффектное в сообщении — заключительная фраза: «В настоящее время он носит имя графа де Морсер и заседает в Палате пэров».

Ничего не зная о газетной сенсации, Морсер появляется в палате пэров, надменный, как всегда. На трибуну поднимается один из почтенных членов верхней палаты и читает вслух нашумевшую заметку.

«…Граф де Морсер так страшно побледнел, что трепет пробежал по рядам, и все присутствующие впились глазами в графа».

Морсер так подавлен и потрясен этим безмерным и неожиданным бедствием, что едва мог пробормотать несколько слов.

Но может быть, смущение графа имеет своим источником не стыд виновного, а изумление невинного? Так думают некоторые. Палата выделяет двенадцать человек в комиссию для расследования.

Разразился первый удар. Но не последний.

Наступает день и час, когда палата пэров должна решить, соответствует ли истине тяжкое обвинение против одного из ее членов.

Морсер представляет документы, из которых явствует, что Али-паша относился к нему с безграничным доверием. Именно ему, Морсеру, поручено было вести с султаном переговоры, от которых зависела жизнь или смерть янинского паши. В доказательство Морсер показывает перстень, врученный ему Али-пашой, дававший право входа во дворец в любое время дня и ночи. К несчастью, заканчивает граф, переговоры не увенчались успехом, и когда он, Морсер, вернулся, чтобы защитить Али-Тебелина, тот был уже мертв. Перед смертью Али-паша — так велико было его доверие — поручил ему свою жену и дочь.

Произнесенная твердым голосом защитительная речь Морсера производит благоприятное впечатление. Чаша весов его судьбы поднимается вверх.

В этот момент председателю палаты подают письмо. Испытующе глядя на Морсера, он спрашивает, что же сталось с женой и дочерью Али-паши.

Граф не знает.

Может ли граф сослаться в подтверждение слов на какого-нибудь свидетеля?

Нет. Людей, которые окружали пашу, либо нет в живых, либо они рассеялись по лицу земли.

Шепот одобрения пронесся по залу.

Осталось проголосовать, что обвинение не подтвердилось.

Но председатель вновь берет слово. Есть возможность выслушать свидетеля, и очень важного.

«Граф де Морсер побледнел и так стиснул бумаги, что они захрустели под его пальцами». Чаша весов стремительно падает вниз.

Входит свидетельница, с ног до головы закутанная в покрывало. Председатель просит незнакомку приоткрыть его. Перед палатой молодая женщина в греческом костюме.

Морсер падает в кресло. Ноги ему отказываются служить.

«— Кто вы?.. — спрашивает председатель.

— Я Гайде, дочь Али-Тебелина, янинского паши, и Василики, его любимой жены.

Граф де Морсер с таким ужасом смотрел на нее, словно пропасть внезапно разверзлась у его ног».

Может ли она подтвердить свое заявление? Да. Вот документы: о рождении, о крещении (в вере матери). И о продаже ее и ее матери армянскому купцу Эль-Коббиру. Французский офицер, служивший у ее отца, в своей изменнической сделке с Портой выговорил себе, как долю добычи, жену и дочь своего благодетеля. Купец удостоверяет, что он купил их у французского офицера за тысячу кошельков, то есть за 400 тысяч франков.

«Лицо графа покрылось зеленоватой бледностью, а глаза его налились кровью…»

Председатель задает ему вопрос: признает ли он в этой девушке дочь Али-Тебелина, янинского паши?

Морсер пытается защититься ложью: «Нет, все это лишь козни моих врагов».

И тут следует громовой финал.

Гайде обернулась, увидела Морсера и страшно вскрикнула.

«— Ты не узнаешь меня, — воскликнула она, — но зато я узнаю тебя! Ты Фернан Мондего… Это ты предал замки Янины! Это ты, отправленный в Константинополь, чтобы договориться с султаном о жизни или смерти твоего благодетеля, привез подложный фирман о полном помиловании! Ты, благодаря этому фирману, получил перстень паши, чтобы заставить Селима, хранителя огня, повиноваться тебе! Ты зарезал Селима! Ты продал мою мать и меня купцу Эль-Коббиру! Убийца! Убийца! Убийца!.. Узнаю ли я его!.. Пусть он посмеет теперь сказать, что он меня не узнает!»

Дантес не нанес доносчику ни одного физического удара. Но моральную пытку он заставил его перенести в полной мере. Морсер подвергнут мучительной публичной казни. Такой, какую он заслужил. И она страшнее, чем удар ножа.

Тем более что смертельный удар нанесет себе сам Морсер — выстрелом из пистолета. Когда он увидит, что жена Мерседес и сын Альбер покинули его, оставив все свое имущество, потому что не желают иметь ничего общего ни с преступником, ни с богатствами, доставшимися ценой неслыханных злодеяний.

Как засверкала бы ослепительными огнями эта сцена в театре! Дюма выступает здесь блистательным драматургом, столь же эффектным, каким он является повествователем в эпизодах Дантес — аббат Фариа и «кинематографистом» в сценах краха и спасения арматора Морреля.

7

Цепь предательств расчистила Фернану путь в палату пэров. И там же он пригвожден к позорному столбу, заклеймен и обесчещен.

То же суждено графу Вильфору. Моральная казнь настигает его на высоком кресле королевского прокурора.

Идет суд над убийцей, вызывающий сенсацию среди парижской знати. Среди «золотой молодежи» столицы Франции блистал некоторое время молодой итальянский не то граф, не то князь, носящий громкое имя Кавальканти (в России оно звучало бы, примерно, как князь Голицын или граф Шереметев).

Предстояла его свадьба с дочерью барона Данглара. Но в роскошных покоях банкира появляются полицейский комиссар, жандармский офицер и жандармы. Что случилось? Они ищут так называемого Андреа Кавальканти. На самом деле его зовут Бенедетто. Он обвиняется в убийстве некоего Кадрусса, сотоварища по каторге.

Князь Кавальканти — не Кавальканти? Он каторжник? И убийца? Ошеломленные гости, приглашенные банкиром Дангларом на бал, разбегаются в смятении.

В общей суматохе удается улизнуть и Бенедетто. Но вся полиция поставлена на ноги, и вот он на скамье подсудимых.

В зале суда избранная, фешенебельная публика. Среди них много дангларовских гостей и светских молодых людей, бывших на короткой ноге с «князем Кавальканти».

Судьи и присяжные торжественно занимают свои места. Обвинитель, «сам» граф Вильфор, спокойным взором окидывает зал. Он сегодня в ударе. Его красноречивая обвинительная речь неотразима по своей убедительности. Убийство доказано, судьба обвиняемого предрешена.

Но странно: обвиняемый совершенно спокоен и хладнокровно оглядывает зал, где столько его знакомых.

Еще более странно: на обычный первый вопрос подсудимому: «Ваше имя и фамилия?» — Бенедетто просит разрешить ему ответить после других вопросов. Удивленный председатель задает следующий вопрос: «Сколько вам лет?» Ответ точен, даже чрезмерно точен:

«— Мне исполнится двадцать один год через несколько дней, так как я родился в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое сентября тысяча восемьсот семнадцатого года».

Вильфор, что-то записывающий, при этих словах поднял голову.

«— Где вы родились?..

— В Отейле, близ Парижа…

Вильфор вторично посмотрел на Бенедетто и побледнел, словно увидев голову Медузы». А Бенедетто «грациозно отер губы» тонким батистовым платком.

Как всегда, Дюма мастерски нагнетает напряжение, удачно подобранными деталями оттеняя драматизм происходящего.

«— Ваша профессия? — спросил председатель.

— Сначала я занимался подлогами, — невозмутимо отвечал Андреа, — потом воровством, а недавно стал убийцей».

Гул негодования проносится по залу. Казалось бы, при этом признании прокурор должен был торжествовать. Но смотрите! Вильфор «провел рукою по лбу; его бледность сменилась багровым румянцем; вдруг он встал, растерянно озираясь; он задыхался».

Читатель романа еще раньше узнал тайну рождения Бенедетто. Ему известно, что подсудимый — сын Вильфора и нынешней баронессы Данглар. Плод двойной супружеской измены.

Но не знает публика зала суда. Не знает и Вильфор. Вернее, он знает только половину тайны; но зловещее предчувствие другой половины уже начинает его томить.

Председатель возвращается к первому вопросу: «Ваше имя?»

Ответ самый неожиданный:

«— Я вам не могу назвать свое имя, потому что я его не знаю: но я знаю имя моего отца, и это имя я могу назвать».

Что же Вильфор? У него «потемнело в глазах; по лицу его струился пот, руки судорожно перебирали бумаги».

«В таком случае назовите имя вашего отца».

Наступает гробовая тишина.

«Мой отец — королевский прокурор», — спокойно говорит Бенедетто.

«Королевский прокурор!» — переспрашивает изумленный председатель.

«Да, а так как вы хотите знать его имя, я вам скажу: его зовут де Вильфор!»

По залу проносится буря негодования: вопли, крики, неистовая брань по адресу наглого негодяя.

«Вы издеваетесь над судом…» — восклицает председатель.

А Бенедетто с улыбкой взирает на разразившуюся суматоху и, «изящно опершись на перила скамьи», повторяет: «Моего отца зовут де Вильфор, и я готов это доказать».

В голосе его столько уверенности, что шум мгновенно стихает. «Все взгляды обратились на королевского прокурора. Вильфор сидел немой и неподвижный, словно жизнь покинула его». Он с ужасом ждет разоблачений еще более убийственных.

«Я родился во втором этаже дома номер двадцать восемь по улице Фонтен, в комнате, обтянутой красным штофом. Мой отец взял меня на руки, сказал моей матери, что я умер, завернул меня в полотенце, помеченное буквами Э. и Н. и отнес в сад, где зарыл в землю живым».

Происходит нечто неслыханное. Королевский прокурор, только что обвинивший Бенедетто в убийстве, сам обвинен в убийстве. И кого? Того, кто сейчас сидит на скамье подсудимых, но спасшегося чудом. Можно ли этому поверить? Рассказ Бенедетто перед остолбеневшей публикой полон самыми точными подробностями.

«…В сад, где меня закопал мой отец, в эту самую ночь проник один корсиканец, который его смертельно ненавидел и уже давно подстерегал его, чтобы учинить вендетту… спрятавшись в кустах, он видел, как мой отец зарывал в землю ящик, и тут же ударил его ножом; затем, думая, что в этом ящике спрятано какое-нибудь сокровище, он разрыл могилу и нашел меня еще живым. Он отнес меня в Воспитательный дом…»

Невероятно, но правдоподобно. Однако «правдоподобно» еще не означает «правдиво». Председатель не может спокойно вынести небывалое потрясение основ: подсудимый, признавшийся в убийстве, бросает обвинение в другом убийстве — кому? Самому королевскому прокурору. Председатель настаивает на доказательствах. И неопровержимых.

«— Вы требуете доказательств? — с усмешкой сказал Бенедетто.

— Да.

— Взгляните на господина де Вильфор и скажите: нужны вам еще доказательства?

Вся зала повернулась в сторону королевского прокурора, который зашатался под тяжестью этой тысячи вперившихся в него глаз; волосы его были растрепаны; лицо исцарапано ногтями».

И в мрачной, гнетущей тишине, «от которой волосы шевелились на голове», Вильфор произносит: «Не нужно доказательств! Все, что сказал этот человек, правда».

Прокурор выносит приговор самому себе.

Казалось бы, публичная моральная казнь Вильфора походит на предыдущую сцену с Морсером и Гайде… Но там свидетель изобличал обвиняемого — ситуация не редкая.

Здесь подсудимый заставил прокурора признаться в убийстве. Можно смело сказать, что только безграничная изобретательность Александра Дюма могла создать подобный поворот. И сделать его правдоподобным.

8

Оставалась последняя месть: Данглару.

Опыт и чутье художника подсказывали Дюма, что в рассказе о третьей мести нужно избрать другие краски, нежели в сценах публичной моральной казни Морсера и Вильфора. Тем более что на счету Данглара не числилось стольких чудовищных злодейств.

Месть Данглару совершается в потаенном месте. Но способом, совсем не похожим на тот, который применил к своим врагам Антуан Пико.

Монте-Кристо сумел узнать, как Данглару удалось так феерически быстро разбогатеть.

Баронесса Данглар уже несколько лет состояла любовницей Дебрэ, личного секретаря министра внутренних дел. На измену жены Данглар смотрел сквозь пальцы: на это были веские причины.

По своей должности Дебрэ первым узнает о всех важных политических событиях. Он сообщает их баронессе, она — мужу. Пока полученная новость еще является тайной, ее можно использовать в биржевой спекуляции, играя на повышение или понижение курсов ценных бумаг. Мошеннически используя государственные тайны, играя наверняка, без всякого риска, Данглар наживает миллионы.

И вот на расположенной в глуши станции правительственного телеграфа появляется однажды Монте-Кристо. Это не нынешний электромагнитный телеграф, а нечто похожее на железнодорожный семафор, но на высокой, видимой издали башне. Подобно тому как на военных кораблях сигнализируют взмахами флажков, действуют и длинные металлические руки «телеграфа».

За солидную сумму Монте-Кристо договаривается со смотрителем, чтобы вместо одной группы условных сигналов он передал другую, им продиктованную.

По цепочке Дебрэ баронесса — Данглар передается сенсация: в Барселоне вспыхнуло восстание против короля. Банкир немедленно продает все свои облигации испанского государственного займа. «Когда увидели, что Данглар продает, испанские бумаги тотчас упали».

О восстании извещают все вечерние газеты. Знатоки биржевой игры восхищаются предусмотрительностью барона. На этом маневре Данглар, однако, потерял полмиллиона.

Завтра новая сенсация: вчерашнее известие — ложно. Из-за туманов на одной из станций «телеграфа» перепутали принятый сигнал. Курс испанских бумаг резко повышается. Считая убыток и упущение возможной прибыли, это составляет для Дангара потерю в миллион.

По странному — для Данглара — стечению обстоятельств все дальнейшие его жульнические махинации на бирже, основанные на информации Дебрэ, терпят крушение. Вместо прежних прибылей — сплошные убытки.

Наконец наступает день, когда барон с ужасом убеждается, что его капиталы иссякли.

Пути мщения Монте-Кристо, как видим, прежние: преступления его врагов оборачиваются против них самих.

Тем не менее Данглар рассчитывает спастись. Громадная сумма — пять миллионов франков — вложена в его банк управлением приютов Франции. Как раз сегодня казначей управления должен прийти за вкладом. Деньги хранятся в надежных сейфах Французского государственного банка. На этот банк Данглар выписывает чеки, и читатель начинает подозревать, что они предназначены отнюдь не для управления приютов.

В этот момент — случайно как будто — появляется Монте-Кристо. Банкир с гордостью показывает ему пять чеков, им подписанных. По каждому из них Французский банк немедленно выплатит предъявителю миллион франков.

Монте-Кристо восхищен. Тогда он сам произведет этот опыт. Ведь ему открыт у Данглара неограниченный кредит на счет итальянского банкирского дома «Томсон и Френч». Он охотно возьмет эти чеки. Кладя их в карман, граф другой рукой протянул банкиру расписку. «Молния, упавшая у ног Данглара, не поразила бы его большим ужасом».

Зрелище, на которое Монте-Кристо и рассчитывал.

Но, собственно говоря, отчего Данглару приходить в ужас? Ведь расписка графа гарантирует ему возврат этой суммы. Данглар успокаивается. Когда появляется казначей управления приютов, банкир, рассыпаясь в извинениях, просит небольшую отсрочку. Казначей крайне огорчен: деньги нужны срочно, завтра предстоит кассовая ревизия.

«Завтра! В котором часу ревизия?» — спрашивает банкир.

«— В два часа.

— Пришлите в полдень, — сказал с улыбкой Данглар».

«Болван!!!» — восклицает он, когда казначей удалился. «В полдень я буду далеко!»

Обшарив кассу, он набирает еще 50 тысяч и вместе с драгоценной распиской и паспортом кладет в бумажник.

* * *

С какой целью забрал Монте-Кристо чеки на Французский банк? Дело в том, что банкирский дом «Томсон и Френч» находится в Риме. А графу Монте-Кристо нужно, чтобы барон оказался именно там. Что этот банкирский дом — подставная фирма для денежных дел Монте-Кристо, читатель уже ранее догадался. Такая же маскировка, как аббат Бузони, Синдбад-Мореход, лорд Вильмор.

Путь в Рим барон проехал «так быстро, как только можно было, не вызывая подозрений». В самом радужном расположении духа он выходит из здания банкирского дома: в руках у него аккредитивы на банки Венеции и Вены. Бежать! Как можно дальше от Франции — такова его цель.

Путешествие предстоит ночное. Первая остановка, очевидно, почтовая станция. Банкир опускает окно, чтобы узнать, где он находится. Чей-то властный окрик, и окно захлопывается. Карета повернула обратно.

Вглядевшись в темноту, банкир видит двух всадников, скачущих по обеим сторонам кареты.

Неужели его выследили? Неужели это жандармы?

Нет, это не жандармы. Те не высадили бы его в пустынных окрестностях Рима. Не заставили бы пролезть в пещеру сквозь узкую расщелину в скале.

Данглар догадывается, что он в руках знаменитой разбойничьей банды Луиджи Вампа, о которой так красочно рассказывал в парижских салонах Альбер, сын графа де Морсер. Но банкир не знает, что предводитель шайки — преданный исполнитель воли Монте-Кристо: когда-то граф спас его от виселицы, преподнеся изумруд огромной ценности самому папе римскому.

Атаман приказывает, чтобы пленнику указали постель. «Постель», — горько думает Данглар. Наверное, это гроб, высеченный в скале. А сон, который ему предстоит, без сомнения, смерть от одного из кинжалов, что блестят в темноте.

Но… приятная неожиданность. Банкира отводят в келью, действительно высеченную в скале, но сухую, с постелью из сухих трав и козьих шкур.

Данглар почел это ложе «за лучезарный символ спасения». Он совсем утешается, вспомнив, что Альберу, побывавшему в руках этой банды, назначили выкуп в размере 24 тысяч франков.

Конечно, у него, барона и крупного банкира, более внушительная внешность, чем у юнца Альбера. Допустим, бандиты назовут вдвое большую цифру — 50 тысяч. Он не будет спорить. Остается ведь кругленький капиталец — 5 миллионов франков, украденных у французских приютов. (Данглару не может прийти в голову, что Монте-Кристо тотчас же вернет приютам эту сумму.)

Чтобы Луиджи Вампа потребовал выкуп в 5 050 000 франков? Не может быть!

С этой утешительной мыслью миллионер засыпает.

Проснувшись, он убеждается, что бумажник на месте и все его содержимое цело. Банкир успокаивается: выкуп он заплатит, миллионером останется.

Читатель несколько разочарован. Когда же наступит мщение?

Данглар ждет посланцев от главаря шайки. Они почему-то медлят.

Читатель, привыкший к безостановочному бегу событий у Дюма, удивлен. Действие как будто приостановилось.

На первый план вылезают малоинтересные мелочи. Из щелей в деревянной двери несет скверной водкой и еще более скверным запахом бурдюка. Это завтракает караульный.

Через несколько часов его сменяет другой. Тот жует черный хлеб, закусывая луком и сыром. Это раздражает изысканное обоняние богача барона. Черт знает что, как можно есть такую гадость?

К чему эти ненужные детали?

Оказывается, именно они двигают действие.

Проходят еще часы, и — странное дело: хлеб кажется Данглару не таким черным, сыр — менее высохшим, запах лука напоминает любимые острые соусы. Данглара начинает терзать голод.

Он стучит в дверь; никто не откликается. Время мучительно тянется. На смену заступает третий бандит. В келью проникает дразнящий запах горячего гороха, поджаренного на сале.

«У Данглара потекли слюнки».

Он вновь зовет караульного. Входит Пеппино, ближайший подручный атамана.

Барон «скорчил самую любезную мину и сказал с самой вкрадчивой улыбкой:

— Простите, сударь, но разве мне не дадут пообедать?»

Начинается забавный диалог. Один из тех, которыми так славился Дюма.

«— Как же, как же! — воскликнул Пелпино. — Неужели вы, ваше сиятельство, голодны?

— Это «неужели» бесподобно, — пробормотал Данглар. — Вот у нее сутки, как я ничего не ел… Я голоден, и даже очень.

— И ваше сиятельство желает покушать?

— Немедленно, если только возможно.

— Ничего нет легче, — сказал Пеппино, — здесь можно получить все, что угодно; конечно, за деньги…

— Само собой! — воскликнул Данглар… — Так велите подать мне обед.

— Сию минуту, ваше сиятельство; что вам угодно?

И Пеппино поставил свою миску наземь, так что шедший от нее пар ударил Данглару прямо в ноздри.

— Заказывайте, — сказал он.

— Разве у нас тут есть кухня? — спросил банкир.

— Как же? Конечно, есть. И великолепная!

— И повара?

— Превосходные!»

Великолепная кухня, превосходные повара, поминутные «ваше сиятельство», «что вам угодно?», «сию минуту!» — все приводит в восторг пленного банкира. Пусть ему в таком случае подадут цыпленка, или рыбу, или дичь. Все равно что.

«— Все, что будет угодно вашему сиятельству; итак, скажем, цыпленка?

— Да, цыпленка.

Пеппино выпрямился и крикнул во все горло:

— Цыпленка для его сиятельства!»

Мигом появился юноша. На голове он нес серебряное блюдо с цыпленком, не придерживая его руками. Совсем, как в Кафе-де-Пари (самом фешенебельном парижском ресторане), думает умиленный Данглар.

Его сиятельство требует вилку и нож. Он их немедленно получает.

«Где же месть? — может подумать читатель. — Неужели так действует Монте-Кристо, грозный, неумолимый мститель? Странно. Более чем странно…»

Данглар взял в одну руку нож, в другую вилку и принялся резать птицу.

Но резать не пришлось.

«Прошу прошения, ваше сиятельство, — сказал Пеппино, кладя руку на плечо банкиру, — здесь принято платить вперед…»

Как-то не похоже на Кафе-де-Пари… Ну что ж, Данглар достаточно богат, чтобы в свою очередь ошеломить бандита. Чем? Щедростью.

К ногам Пеппино летит золотая монета. Пеппино ее подбирает. Данглар вторично заносит нож над цыпленком.

«Одну минутку, ваше сиятельство, — сказал Пеппино, выпрямляясь, — ваше сиятельство еще не все мне уплатили».

Как это понять: еще не все?

«Сколько же я вам еще должен за эту тощую курятину?» — надменно спрашивает Данглар.

«Ваше сиятельство дали мне в счет уплаты луидор… Так что ваше сиятельство должны мне теперь только четыре тысячи девятьсот девяносто девять луидоров».

«Только?!» Лишь в кошмарном сне можно такое услышать.

«Данглар вытаращил глаза, услышав эту чудовищную шутку.

«Презабавно, — пробормотал он, — презабавно!»

И в третий раз принялся он за цыпленка. И в третий раз Пеппино удерживает его руку: «Платите!»

Что такое? Данглар не верит своим ушам.

«— …Вы не шутите?..

— Мы никогда не шутим, ваше сиятельство…»

Льстивое титулование (кстати, Данглар не имеет на него никакого права: он не герцог и не князь) сейчас уже не может утешить изголодавшегося барона.

«— Как? Сто тысяч франков за этого цыпленка!

— Вы не поверите, ваше сиятельство, как трудно выводить птицу в этих проклятых пещерах».

Великолепная комедийная сцена! В духе великого Мольера.

Впервые в этом романе появляется струя юмора, да еще в сценах мести. Юмора победительного, торжествующего над злом.

Данглара этот юмор не веселит, даже раздражает. Конечно, все это очень смешно.

«…Но я голоден, не мешайте мне есть…»

И уже не швыряет луидор, а учтиво вручает его Пеппино: «Для вас, мой друг».

«В таком случае за вами теперь остается только (опять только. — Е. Д.) четыре тысячи девятьсот девяносто восемь луидоров», — хладнокровно подсчитывает Пеппино, — «немного терпения, и мы рассчитаемся».

На самую чувствительную часть тела и души Данглара рассчитана месть: на его кошелек. Но с каким железным упорством защищает он свое «святая святых».

«— Никогда, — сказал Данглар, возмущенный этим упорным издевательством. — Убирайтесь к черту…»

Цыпленка уносят.

Данглар слышит за дверью громкое чавканье. «Было ясно, что страж ест, и притом ест шумно, как человек невоспитанный».

Желудок миллионера вступает в борьбу с бумажником. Бумажник временно отступает.

Данглар опять зовет Пеппино. Чего, наконец, от него хотят?

«Помилуйте, ваше сиятельство, это вы скажите, что вам от нас угодно?.. Прикажите, и мы исполним».

Его сиятельству угодно поесть.

«Что угодно скушать вашему сиятельству?»

Его сиятельству угодно скушать кусок черствого хлеба, «раз цыплята так непомерно дороги».

«Хлеба! Извольте!..»

Приносят маленький хлебец.

«Сколько?» — осведомляется пленник.

«— Четыре тысячи девятьсот девяносто восемь луидоров. Вы уже заплатили вперед два луидора.

— Как! За один хлебец сто тысяч франков!..» Но ведь за такую цену давали цыпленка… Здесь на все одна цена, разъясняет Пеппино.

«…Это нелепо, это просто глупо!» — возмущается Данглар. Пусть скажут сразу, что его хотят уморить голодом, и дело с концом.

«Да нет же, ваше сиятельство», — парирует Пеппино, — «это вы хотите уморить себя голодом. Заплатите и кушайте».

Вне себя от бешенства банкир вопит: «Чем я заплачу, скотина?» (Это в ответ на нескончаемые «ваше сиятельство».)

Неужели владельцы пещеры думают, что он таскает сто тысяч франков в кармане?

«У вас в кармане», — хладнокровно отвечает Пеппино, — «пять миллионов пятьдесят тысяч франков. Это составит пятьдесят цыплят по сто тысяч франков штука и полцыпленка за пятьдесят тысяч франков».

Данглар задрожал. Пелена упала с его глаз.

Но, может быть, предводитель банды окажется сговорчивее? По просьбе Данглара появляется Вампа. Какова же, наконец, сумма выкупа? Да просто те пять миллионов, которые у него с собой.

«Данглар почувствовал, как ледяная рука стиснула его сердце»

«…Хотите миллион?» — умоляет отчаявшийся вконец Данглар.

«— Нет.

— Два миллиона?

— Нет.

— Три миллиона? Четыре?..

— Почему вы предлагаете нам четыре миллиона за то, что стоит пять? — сказал Вампа. — Это ростовщичество, господин банкир, вот как я это понимаю».

Чувство юмора, как видно, Пеппино перенял от своего начальника.

Медленная пытка, в сочетании с оскорбительнейшей насмешкой, становится нестерпимой.

«Берите все! Все, слышите! — воскликнул Данглар. — И убейте меня!»

Им запрещено проливать его кровь, слышит он в ответ. Вместе с советом, что не следует горячиться. А то появится такой аппетит, что банкир будет проедать по миллиону в день. «Будьте бережливы!»

Этакая заботливость, этакое дружелюбие!

Но что будет, если у него, у Данглара, не хватит денег? Тогда придется голодать.

«— Голодать? — сказал Данглар, бледнея.

— Вероятно, — флегматично ответил Вампа.

— Но ведь вы говорите, что не хотите убивать меня?

— Да.

— И дадите мне умереть с голоду?

— Это не одно и то же».

Взбешенный Данглар рычит: «Мучьте меня, пытайте меня, убейте, но ничего не получите!» Это последняя вспышка сопротивления.

На третий день он платит миллион за ужин. Еще двенадцать дней — и он уже не миллионер. Остались — лишь пятьдесят тысяч франков.

Данглар решает «вести жизнь, полную лишений», лишь бы не расстаться с этими деньгами. На четвертый день это был «уже не человек, но живой труп». Он подбирает все до последней крошки от прежних обедов и начинает грызть циновку, покрывавшую каменный пол. За кусок хлеба он предлагает Пеппино тысячу франков. Каменное молчание ему в ответ.

Не правда ли, эти страницы уже напоминают знакомые сцены в палате пэров и суде?

На пятый день банкир отдает последнее золото главарю банды. Пусть его держат в заточении, лишь бы оставили в живых.

«— Вы очень страдаете? — спросил Вампа.

— Да, я жестоко страдаю!

— А есть люди, которые страдали еще больше.

— Этого не может быть!

— Но это так! Те, кто умер с голоду».

И тут появляется человек, который запретил начальнику бандитов проливать кровь Данглара.

«— Граф Монте-Кристо! — в ужасе воскликнул Данглар…

— Вы ошибаетесь, я не граф Монте-Кристо.

— Кто же вы?

— Я тот, кого вы продали, предали, обесчестили… Я тот, чей отец умер с голоду по вашей вине. Я обрек вас на голодную смерть и все же вас прощаю… я Эдмон Дантес!

Данглар вскрикнул и упал к его ногам».

Бывшего миллионера накормили, посадили в почтовую карету и высадили в неизвестном месте. Проведя там ночь, он на рассвете подполз к ручью, чтобы напиться. Наклонившись, «он увидел, что волосы его поседели».

9

Из врагов Дантеса самый гнусный — Вильфор. Возмездие, которое понес Вильфор — страшное публичное разоблачение его злодейств, — недостаточно. Вторая кара гнездится в самой семье.

Первая жена, дочь маркизов де Сен-Меран, умерла. От нее осталась дочь Валентина. У второй жены графа есть сын Эдуар. Графиня ненавидит Валентину. Причина самая могущественная: Валентина должна наследовать большие состояния маркизов де Сен-Меран и отца Вильфора, Нуартье. Последний разбит параличом, но полон духовной энергии и острой наблюдательности. Хотя он может выразить только «да» и «нет» (закрывая веки или моргая), с ним можно, при помощи словаря, вести любой разговор.

Графиня обожает Эдуара, испорченного, скверного мальчишку. Она мечтает, чтобы он остался единственным наследником богатств семьи. Адский план созревает в ее преступной душе. Скоропостижно умирают от неизвестной причины маркиз и маркиза де Сен-Меран, за ними Барруа, верный слуга Нуартье. Три загадочные смерти одна за другой.

Домашний врач догадывается о причине: в доме появился отравитель. Но кто это? Врач подозревает Валентину: ведь она единственная наследница и маркиза и Нуартье. А слуга случайно выпил яд, предназначенный не ему.

Врач делится своими страшными подозрениями с Вильфором. Он их в ужасе отклоняет.

Вскоре с теми же ужасающими симптомами заболевает Валентина. Она при смерти. Теперь уже совершенно ясно, кто отравительница. Врач прямо говорит об этом и требует вмешательства правосудия. Этого же требует красноречивый взгляд Нуартье, и королевский прокурор вынужден им это обещать.

После бессонной ночи, проведенной над делом Бенедетто, Вильфор собирается в суд. Графиня хотела бы тоже туда поехать — посмотреть, как будет выглядеть на скамье подсудимых убийца, бывший жених дочери Данглара, блестящий «князь Кавальканти».

Нет, ей нельзя поехать.

Почему?

Вместо ответа убийственный вопрос:

«— Сударыня, где вы храните яд, которым вы обычно пользуетесь?.. Которым вы отравили моего тестя маркиза де Сен-Меран, мою тещу, Барруа и мою дочь Валентину?

— Что вы говорите, сударь? — воскликнула г-жа де Вильфор, ломая руки.

— Ваше дело не спрашивать, но отвечать.

— Мужу или судье? — пролепетала г-жа де Вильфор.

— Судье, сударыня!»

И судья выносит приговор.

У графини, наверное, еще сохранилось несколько капель дьявольского снадобья. Они избавят ее от неизбежного эшафота.

«Безобразный, всепоглощающий ужас» исказил черты госпожи де Вильфор.

Итак, дочь умерла отравленная. Жену он сам приговорил к смерти. А после сцены в суде он сам должен будет взойти на тот эшафот, которым грозил жене-отравительнице.

Но это еще не последний удар. Когда прокурор возвращается домой, он застает мертвой не только жену. Графиня не только сама приняла яд, но и дала его Эдуару. Вильфор сходит с ума. Он беспрерывно копает в саду дома в Отейле, ища гроб с младенцем, которого он там похоронил.

Казалось бы, достаточно поражающих читателя неожиданностей. Дюма вплетает, однако, сюда еще одну осложняющую линию: Валентина — Максимилиан. Оказывается, дочь злейшего губителя Дантеса и сын его доброго защитника давно любят друг друга.

Подавленный и напуганный внезапной болезнью Валентины, столь схожей с предыдущими загадочными и катастрофическими заболеваниями в этом доме, Максимилиан решается раскрыть свою тайну благодетелю их семьи.

Рассказ приводит Монте-Кристо (в первый раз) в смятение. Он ведь догадывался (из случайного разговора с графиней Вильфор, интересовавшейся почему-то ядами, употребляемыми на Востоке), какой дьявол в женском платье орудует в доме Вильфора, и считал, что «перст судьбы» в данном случае справедливо выбрал семью злодея. Но он не предполагал, что жертвой отравительницы станет девушка, которую любит Максимилиан.

Монте-Кристо торжественно обещает Максимилиану, что Валентина будет жить. Он проявляет чудеса энергии. Дом, примыкающий к особняку Вильфоров, тут же куплен «аббатом Бузони». Сразу же начинается перестройка дома и прорубается ход в стене. Из шкафа в комнате больной Валентины выходит ночью человек в одежде аббата. Он забирает стакан с питьем, поставленным на ее столик заботливой мачехой, и ставит другой — с всеисцеляющим эликсиром, секрет которого сообщен Дантесу аббатом Фариа.

Все сделано в стило всеведущего, всемогущего графа Монте-Кристо. Но на этот раз обещание свое он не выполнил. Валентину хоронят.

Безутешный Максимилиан решает покончить счеты с жизнью. Монте-Кристо умоляет его отсрочить решение на месяц. Потерявший веру во всесилие графа, Максимилиан все же соглашается.

К концу месяца Монте-Кристо берет Максимилиана с собой путешествовать по Средиземному морю. Они пристают к… догадаться не трудно. Конечно же, к острову Монте-Кристо. И там, на этом островке, когда-то восхитившем романиста своим названием, Монте-Кристо и Максимилиан встречают Гайде и… Валентину, живую и здоровую.

Чрезвычайно эффектно. Но неправдоподобно.

Если Валентина не умерла и похороны ее были ловко подстроенной фикцией, зачем понадобилось целый месяц мучить Максимилиана? Натяжка, губящая всю историю.

Дюма хотел выстроить ошеломляющую цепь событий, в которой рука героя оказалась бы одновременно и всемогуще-карающей и всемогуще-целительной.

Первое удалось в полной мере, второе — не всегда убедительно.

* * *

Мне не хотелось бы на этом закончить рассказ о «Графе Монте-Кристо».

Да, по сравнению с грандиозными психологическими и социальными открытиями гениальной прозы XIX века: Бальзака, Гоголя, Флобера, Стендаля, Толстого, Достоевского, Чехова — приключенческие произведения, разумеется, литература не первого ранга. Но у нее есть свои, отчеканенные особого вида мастерством достоинства.

Вглядимся в самое начало романа.

Нельзя не поразиться стройности композиционного построения.

На протяжении первых семи глав матрос, к которому судьба столь благосклонна и сулит безоблачную счастливую жизнь, оказывается у порога ужасного замка Иф, где ему предстоит заточение до смертного вздоха.

Доставляет истинное эстетическое наслаждение изящная сюжетная архитектоника этих глав.

В начальных трех главах — в каждой по одному — появляются самые дорогие Дантесу люди.

В первой — его покровитель и благодетель Моррель.

Во второй — любимый отец.

В третьей — его возлюбленная, рыбачка Мерседес.

В этих же трех главах — и тоже в каждой по одному — появляются враги Дантеса.

В первой — Данглар. Во второй — Кадрусс. В третьей — Фернан.

В четвертой главе все три недруга объединяются. На сцене появляется донос.

В пятой машина заговора начинает действовать. За час до свадьбы Дантес арестован.

В шестой — взамен «отпавшего» Кадрусса выходит на сцену самый гибельный для Дантеса человек — Вильфор.

В седьмой — встреча Дантеса с Вильфором. Дантес обречен.

Искусное сплетение событий, их стремительный бег, поразительная экономия средств — все достойно восхищения.

История и роман


История девяти сюжетов

(А. ПУШКИН. «КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА»)

История девяти сюжетов

1

Осенью 1836 года, за год до гибели, Пушкин закончил «Капитанскую дочку» и сдал в цензуру на разрешение печатать. Тут же он отправил цензору, некоему Корсакову, письмо. Как мы увидим, Пушкин придавал этому письму большое значение.

«Роман мой основан на предании, некогда слышанном мною, будто бы один из офицеров, изменивших своему долгу и перешедших в шайки Пугачевские, был помилован императрицей по просьбе престарелого отца, кинувшегося ей в ноги».

Пушкин имеет в виду историю офицера Шванвича.

Отец его, силач, буян и задира, еще во времена Петра III в трактирной ссоре разрубил щеку Алексею Орлову, любимцу Екатерины II, супруги Петра III. Когда Алексей Орлов возглавил заговор, в результате которого Петр III был свергнут с престола, а императрицей стала Екатерина, Шванвич счел себя погибшим. Но Орлов, достигнув «первой степени в государстве», не стал мстить обидчику, а «остался приятелем» с Шванвичем.

Через много лет сын Шванвнча «имел малодушие пристать к Пугачеву и глупость служить ему со всеусердием». Рассказывали, что именно Алексей Орлов — теперь уже граф и всесильный фаворит императрицы — «выпросил у государыни смягчения приговора» сыну своего прежнего врага, а затем друга.

Что в этом «анекдоте» достоверного?

Молодой Шванвич, взятый восставшими в плен, присягнул Пугачеву и служил в его штабе. После разгрома пугачевцев под Татищевой Шванвич бежал, пытаясь скрыться в Оренбурге. Но был пойман и арестован.

Его лишили чинов и дворянства, сослали в отдаленнейший Туруханский край, самое гиблое место Сибири. Он умер, так и не дождавшись смягчения своей участи.

Где же «помилование императрицы»? То самое помилование, которое будто бы так поразило Пушкина, что он положил его в основу романа. Никакого помилования не было. И, конечно, патетически-сентиментальной сцены с престарелым отцом, кинувшимся в ноги Екатерине II, не было и в помине.

Пушкин прекрасно это знал, когда писал «Капитанскую дочку». Почему же он так настойчиво упирает на предание о помиловании в письме к цензору? Потому что, выражаясь военным языком, это был «отвлекающий маневр».

Пушкин разъясняет, даже разжевывает цензору, в чем суть сюжета «Капитанской дочки». Ссылаясь на мифическое предание, он внушает Корсакову, что роман, собственно говоря, и написан ради финального эпизода — встречи Маши Мироновой с Екатериной II. И следовательно, имеет целью прославить царское милосердие. Пушкин вынужден так растолковывать сюжет романа. Потому что на самом деле сюжет «Капитанской дочки» был иной. Совсем иной.

2

Пушкина глубоко волновала ужасная судьба декабристов, среди которых были его близкие друзья: Пущин, Кюхельбекер, Рылеев и другие. Декабристы — Пушкин прекрасно понимал это — были лучшие сыны России, самые благородные, самые самоотверженные.

В то же время Пушкин называл Степана Разина самой поэтической фигурой русской истории.

Почему же потерпели крушение и дворянские мятежи сверху и крестьянские бунты снизу? Почему, несмотря на пролитые реки крови, жизненный порядок России не изменился к лучшему? И можно ли наметить иные, более верные пути к благоденствию России?

Такие примерно вопросы, как можно предполагать, вставали перед автором «Капитанской дочки», когда он ее задумывал и создавал.

Пушкин приступил к «Капитанской дочке», оставив незаконченным роман «Дубровский». Нельзя не заметить родства обоих замыслов.

В «Дубровском» главным героем был дворянин-отщепенец. Фамилия его была навеяна псковскими преданиями о бунте (в первой половине XVIII века) крепостных помещика Дубровского.

Чтобы подавить мятежную вспышку, была наряжена воинская команда. Ее встретили вооруженные крестьяне. Она заявили, что намеревались бить помещиков «по наказу Дубровского».

Есть еще один жизненный источник «Дубровского». О нем рассказал друг Пушкина П. В. Нащокин историку Бартеневу. Небогатый белорусский дворянин Островский был доведен до нищеты богатым помещиком, своим соседом. Вступив с соседом в тяжбу за землю, Островский был выгнан из имения и, «оставшись с одними крестьянами, стал грабить, сначала подьячих, потом и других». Нащокин сам видел этого Островского в остроге.

В незаконченном романе Дубровский становится во главе недовольных крестьян, не желающих быть в крепостной зависимости у нового их владельца, жестокого самодура Троекурова. «Шайка» Дубровского выходит на большую дорогу, нападая на проезжающих помещиков и чиновников.

Сюжет «благородного разбойника» был тогда широко распространен в европейской литературе (Шиллер, Вальтер Скотт). Дубровского толкнула на этот путь личная обида: богатый сосед, помещик Троекуров, подкупив судейских, завладел небольшим имением, принадлежавшим Дубровскому. Почему же Пушкин не закончил романа о «благородном разбойнике»?

В «Дубровском» плацдарм конфликта сравнительно узкий. В замысле «Капитанской дочки», уже с первых набросков плана, действие происходит на широком историческом фоне.

Не кучка бывших крепостных, ютящихся в глухой лесной чаще и промышляющих на большой дороге, а могучий мятеж казачества, крепостных, народностей востока Европейской России (чувашей, башкир, киргизов, татар, калмыков), охвативший чуть ли не треть Европейской России. Поиски сюжета «Капитанской дочки» были неотделимы от упорной работы мысли над прошлым и настоящим России.

Пушкин внимательно перечитывает и передумывает радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву». Он приближается вплотную к вековой проблеме — к ужасающей пропасти между привилегированными слоями и крестьянством (включая казачество и притесняемых до крайности «инородцев»).

Время от времени в глубине пропасти вспыхивал пламень социального возмущения. Под пеплом повседневного, казалось бы, ставшего привычным угнетения кипела лава страданий и обид. Время от времени озлобление вырывалось наружу извержениями восстаний. Лилась человеческая кровь — и властвующих, и подвластных, господ и рабов.

С обостренным, страстным интересом углубляется Пушкин в исторические материалы о пугачевщине. Он зарывается в архивные документы — занятие, казалось бы, ему несвойственное. Предпринимает поездку в места, где разыгралось восстание. Посещает Нижний Новгород, Казань, Симбирск, Оренбург, Уральск. Опрашивает старожилов, и записывает их показания. Роется в провинциальных архивах.

Одним словом, доискивается исторической правды.

С самого начала он сталкивается с особой трудностью. Пугачевщина была темой запретной. Все архивные материалы, касавшиеся крестьянской войны XVIII века, считались секретными.

Как можно было обойти эту неодолимую, казалось бы, преграду?

Пушкин снова применяет «обходный маневр».

Он использует одно случайное обстоятельство. Суворов, будущий великий полководец, принимал некоторое участие в подавлении пугачевского восстания. Пушкин обращается к военному министру графу Чернышеву с просьбой позволить ему пользоваться «драгоценными материалами», которые хранятся в архивах Главного штаба и касаются «истории графа Суворова».

Пушкин прилагает реестр нужных ему бумаг. Там числятся донесения Суворова о кампаниях 1794 и 1799 годов против Франции и приказы его к войскам.

Но на первом месте в реестре неожиданно значится:

«Следственное дело о Пугачеве».

Кстати, к этому важнейшему историческому источнику Пушкин так и не получил доступа. В предисловии к «Истории пугачевского бунта» он с сожалением отмечает, что оно «доныне нераспечатанное».

С остальными документами, касающимися пугачевщины, Пушкин получил возможность ознакомиться. Ревностно он изучал их, сопоставляя с записками и свидетельствами частных лиц. Кое-что он узнал от баснописца Крылова: отец его, в чине капитана, участвовал в кампании против Пугачева. Пушкиноведы считают, что фигура Крылова-отца, полунищего боевого офицера, выслужившегося из солдат, явилась прототипом образа коменданта Белогорской крепости Миронова, отца Маши, «капитанской дочки».

Пушкин разыскал современницу Пугачева, 75-летнюю казачку из Берды. Она лично знала самозванца и сообщила некоторые любопытные подробности.

«Капитанская дочка» была задумана еще до того, как Пушкин ознакомился с подлинными архивными материалами. Они настолько его увлекли, что он отложил набросанный план романа и принялся за «Историю Пугачева» (название «История пугачевского бунта» появилось против желания автора, по приказанию самого Николая I).

Исторический труд был написан в довольно короткий срок. Затем Пушкин вернулся к роману.

Работы Пушкина-историка и Пушкина-романиста переплелись. Планы задуманного романа составлялись в тесной связи с подлинными фактами, с биографиями реальных лиц.

3

Роман давался трудно.

После появления в печати «Истории пугачевского бунта» министр народного просвещения С. С. Уваров, один из злейших врагов Пушкина, начал травлю его исторического труда. «Историю пугачевского бунта» он называл «возмутительным сочинением», то есть сеющим возмущение. Происходило это за два года до сдачи «Капитанской дочки» в цензуру.

Пушкин не мог не опасаться, что этот роман постигнет печальная участь поэмы «Медный всадник». Она была запрещена и увидела свет только после его смерти.

К счастью, отвлекающий маневр удался. Разрешение было дано. «Капитанская дочка» была издана при жизни поэта.

* * *

В пушкинских бумагах сохранилось шесть планов «Капитанской дочки». Примечательно, что и последний план не много имеет общего с романом в том виде, в каком мы его знаем.

«Капитанская дочка» была написана в последние годы жизни Пушкина. Он уже давно вступил в пору полного расцвета своих духовных сил и художественного гения.

В работе над последним своим романом он вырастал в общественного мыслителя самого крупного ранга.

Именно поэтому — читателю может показаться странным — так нелегко дался Пушкину сюжет «Капитанской дочки».

Глубинная мысль, проходящая красной нитью сквозь все человеческие отношения, столкновения, судьбы, прояснялась медленно. Толчками, зигзагами складывалась в стройное целое и канва событий.

О чем рассказать в романе? И что сказать романом? Обе эти задачи разрешались только в единстве. Попробуем проследить шаг за шагом, как выстраивалась «Капитанская дочка». Тогда нам легче будет ответить на вопрос: каков же был сюжет романа? Тот сюжет, который так заботливо старался замаскировать автор в письме к цензору.

В сюжетах «Дубровского» и «Капитанской дочки» Пушкин как бы нащупывает «мостик», который мог бы быть переброшен через зияющую пропасть между порабощенным темным народом и образованными слоями. Поэтому столь пристально вглядывается Пушкин в «перебежчиков» — пусть временных — из господствующей среды к простонародью.

Сохранились замечания по истории пугачевщины, не предназначавшиеся Пушкиным для печати: все равно не пропустила бы цензура. Но он обязан был представлять их высшему начальству. Пушкин уделяет там особое внимание дворянам, причастным к пугачевскому движению.

«Показание некоторых историков, — пишет он, — утверждающих, что ни один дворянин не был замешан в пугачевском бунте, совершенно несправедливо. Множество офицеров… служили в рядах Пугачева…»

«Из хороших фамилий был Шванвич», подпоручик 2-го гренадерского полка.

Взятый в плен Шванвич упал перед самозванцем на колени, обещался ему верно служить и за это был прощен. Пугачев пожаловал его атаманом, велел остричь «в кружок» по-казацки и приказал дать «к его атаманству принадлежащую мужичью и разного звания толпу».

Шванвич составлял передаваемые в осажденный Оренбург послания русские и немецкие, «с большим титулом письма и манифесты варварские» (то есть от царского имени). Пусть читатель не удивляется, что Шванвич составлял и немецкие манифесты: в среде высших гражданских и военных начальствующих лиц было полным-полно немцев. Это началось еще при Петре I и усилилось при его преемниках.

Из шести планов «Капитанской дочки» в трех главным героем должен был стать Шванвич.

Столичный офицер, он послан в отдаленную крепость «за буйство». Его окружает некоторый романтический ореол человека строптивого, не ладящего с начальством.

Натура активная, он не попадает в плен к Пугачеву, а «предает ему крепость», «делается сообщником». Командует отрядом восставших, «ведет свое отделение» в Нижний Новгород, «предводительствует шайкой», напоминая этим Дубровского.

В первых же планах возникают наметки любовной сюжетной линии. Появляется имя Марьи Ал. Шванвич выступает ее защитником, что естественно для героя романа: «является к Марье Ал. — спасает семейство, и всех».

Возникают отдельные «кирпичики» сюжетного здания. Они перемещаются, вступают в разные сочетания, отбрасываются, возвращаются в измененном, иногда до неузнаваемости, виде и так далее. «Из затемнения», как выражаются кинематографисты, выступают в воображении автора отдельные куски, звенья повествования.

Пока это сплавится в продуманное, стройное, ясное целое, понадобятся немалые усилия и напряженные поиски.

4

Трижды берет Пушкин «на пробу» шванвичевский сюжет и в конце концов отбрасывает его.

Он отказывается от мысли сделать положительным героем дворянина, перешедшего в пугачевский лагерь. Это вызвано глубокими причинами.

Пушкин не сочувствовал таким людям, как Шванвич. Его страшил крестьянский мятеж. «Не приведи бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный», — говорит молодой герой романа. Так же думал и Пушкин.

Не будем торопиться осуждать его за эту мысль. Приведенные слова процитировал — и сочувственно процитировал — не кто иной, как В. И. Ленин.

В «Проекте программы нашей партии», написанном в 1899 году, через шестьдесят с лишним лет после появления «Капитанской дочки», Ленин указывает на наличие революционных элементов в крестьянстве и вместе с тем на политическую неразвитость и темноту крестьян. И подводит итог:

«Мы… нисколько не стираем разницы между «русским бунтом, бессмысленным и беспощадным», и революционной борьбой…»

Бессмысленная беспощадность неизбежно проявлялась в стихийных восстаниях низов. Доведенные до отчаяния, они без разбору мстили дворянам, чиновникам, офицерам.

Пушкин был свидетелем одного из таких бунтов, вызванного зверским режимом аракчеевских «военных поселений». В 1831 году он писал своему другу П. А. Вяземскому:

«…Ты, верно, слышал о возмущениях новгородских и Старой Руси. Ужасы. Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в Новгородских поселениях со всеми утончениями злобы… 15 лекарей убито; спасся один при помощи больных, лежащих в лазарете… четверили одного генерала, зарывали живых и проч.».

Ничуть не смягчая красок, рисует Пушкин кровавые эпизоды пугачевщины в «Истории Пугачева» и «Капитанской дочке».

К какому же выводу он приходит?

Осудить пугачевский бунт? Объявить его отъявленным преднамеренным злодейством?

Так утверждали все правительственные источники. Но для Пушкина эта позиция неприемлема. Он и не взялся бы ни за историю пугачевщины, ни за «Капитанскую дочку», если бы брал на веру реакционные толки, если бы им не руководило стремление глубоко, беспристрастно, справедливо разобраться в сущности грозного и могучего восстания.

Пушкин хотел уразуметь прежде всего причины пугачевщины. Вся первая глава «Истории пугачевского бунта» посвящена его предыстории. Читателю сразу же дается сдержанный и немногословный, но как нельзя более ясный ответ на два вопроса:

Почему возникло пугачевское движение?

Почему оно приняло такие кровавые формы?

Пушкин изучил дело яицких казаков — именно они первыми примкнули к Пугачеву. Царские чиновники притесняли их безо всякой оглядки на закон: удерживали жалованье, накладывали самовольные налоги, нарушали старинные права рыбной ловли.

Начались казацкие возмущения. Генералы Потапов и Черепов прибегли «к силе оружия и к ужасу казней».

Что оставалось делать казакам?

Они еще питали надежду, что в Петербурге, у царского трона найдут управу на притеснителей. По-прежнему продолжались попытки «довести до сведения самой императрицы справедливые свои жалобы». Однако казацких посланцев постигла жестокая кара. В Петербурге они были схвачены, «заключены в оковы и наказаны как бунтовщики».

Одна лишь попытка жаловаться на притеснения была расценена как бунт.

Все же казаки упорно продолжали настаивать на отрешении членов канцелярии и выдаче задержанного жалованья.

Генерал-майор Траубенберг выступил против них с войском и пушками, приказывая разойтись. Казаки не послушались. «Траубенберг велел стрелять; казаки бросились на пушки». По этому одному можно судить, до какого отчаяния они были доведены.

Траубенберг был убит у ворот своего дома, вполне заслужив свою участь. Членов канцелярии посадили под стражу, и этой мирной мерой казаки ограничились. Вновь были отправлены выборные в Петербург, «дабы объяснить и оправдать кровавое происшествие».

Разумеется, это были пустые надежды. В жарком сражении с крупным отрядом генерал-майора Фреймана казаки потерпели поражение. Началась свирепая расправа. Зачинщики бунта наказаны были кнутом; больше ста человек сосланы в Сибирь; остальные отданы в солдаты.

Все это происходило в 1771 году. Наружный порядок был восстановлен. Но «тайные совещания происходили по степным уметам и отдаленным хуторам. Все предвещало новый мятеж. Недоставало предводителя. Предводитель сыскался».

Не прошло и двух лет, как вспыхнула пугачевщина.

Жестокости восставших были спровоцированы долголетними и безнаказанными мучительствами со стороны властей — и местных и правительственных.

Таков главный вывод Пушкина.

Пушкин не умалчивает о свирепствах, совершенных восставшими. Но не упускает ни единой возможности описать неимоверные зверства усмирителей.

Еще в 1741 году в Башкирии вспыхнул бунт, жестоко подавленный правительством. «Около 130 человек были умерщвлены посреди всевозможных мучений!» — пишет Пушкин. Около тысячи остальных «простили, отрезав им носы и уши».

Как красноречиво это издевательское «простили»!

С нескрываемой болью, с гневом рассказывает Пушкин об адских мучениях, испытанных усмиренными башкирами. «Многие из сих прощенных, — добавляет Пушкин, — должны были быть живы во время пугачевского бунта».

Один из них появляется на страницах «Капитанской дочки». «Я взглянул на него и содрогнулся. Никогда не забуду этого человека (рассказ идет от лица Гринева. — Е. Д.) Ему казалось лет за семьдесят. У него не было ни носа, ни ушей».

По страшным его приметам комендант Белогорской крепости узнает одного из бунтовщиков 1741 года. Его допрашивают. Он хранит молчание. «Ты у меня заговоришь», — угрожает комендант. «Ребята!.. выстрочите ему спину. Смотри ж, Юлай: хорошенько его!»

Башкира начинают раздевать. «Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался на все стороны, как зверек, пойманный детьми». Когда же Юлай взял плеть и замахнулся, «башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок».

Так поступили с людьми, которых «простили».

5

И все же перешедший на сторону восставших дворянин-офицер как герой романа отставлен.

Некоторые черты Шванвича переданы отрицательному герою, Швабрину, близкому к типу романтического злодея. На их связь указывает и сходство фамилий.

Пушкин мог бы сделать Швабрина центральным героем романа, выведя его и в черном свете. Но тогда под знаком осуждения шло все, что было связано с Пугачевым. На этот путь Пушкин стать не хотел.

На смену Шванвичу появляется другой прототип героя, капитан Башарин. Это тоже реальное лицо.

В «Истории Пугачева» рассказано про расправу Пугачева над офицерами крепости Ильинской. Капитану Камешкову и прапорщику Воронову Пугачев задал вопрос: почему они пошли против него, государя? «Ты нам не государь… а ты вор и самозванец», — ответили офицеры. Они были тут же повешены.

«Потом привели капитана Башарина. Пугачев, не сказав уже ему ни слова, велел было вешать и его. Но взятые в плен солдаты стали за него просить. Коли он был до вас добр, — сказал самозванец, — то я его прощаю».

Пусть читатель обратит особое внимание на эти слова.

Сам эпизод в роман не вошел. Но милосердный поступок Пугачева и, что еще важнее, побудительная причина прощения Башарина — за доброе отношение к солдату, к простому люду — сыграли огромную, возможно, даже решающую роль в прояснении основной идеи романа, в формировании всего сюжетного строения.

Пока еще новое направление пушкинской мысли проступает в самой зачаточной форме. Новый герой, новые сюжетные ходы только лишь начинают приобретать очертания.

Уже в «шванвичевских» планах появляется героиня Марья Ал.

Кто она? Неясно. Но уже в первом «башаринском» плане Марья Ал. начинает приобретать черты Маши Мироновой.

Башарин произведен в капитаны Пугачевым и «отряжен с отдельной партией» в Симбирск. «Старый комендант отправляет свою дочь в ближнюю крепость». Очевидно, чтоб уберечь ее от наступающих пугачевцев.

Пугачев, «взяв одну крепость, подступает к другой — Башарин первый на приступе». Он «требует в награду». Что именно? По-видимому, отдать дочь коменданта под его попечение.

Важные сюжетные звенья романа постепенно начинают складываться.

Подобно Шванвичу, Башарин активно действует на стороне Пугачева. Но тут же намечено, что он «является к Михельсону», одному из главных усмирителей восстания. Тот «принимает его к себе». Башарин «отличается против Пугачева» и «принят опять в гвардию».

Облик героя двоится. Переход в другой стан и обратно в первый не слишком лестно его аттестует.

Пушкин расстается с Башариным как прототипом. И, главное, окончательно отказывается от перехода героя к восставшим. Даже временно.

Со всей непреложностью Пушкин отдает себе отчет в том, что, не говоря уже о Гриневе и Маше, комендант Иван Кузьмич, отец Марьи Ивановны, и жена его Василиса Егоровна, и кривой гарнизонный поручик Иван Игнатьевич — для него тот же русский народ, что дорожный, указавший дорогу в буран, что Савельич, верный слуга, дядька и попечитель Гринева.

Появляется новая — поистине драгоценная — находка. Это всего лишь наметки одной сцены. Но именно этот, как будто наспех брошенный штрих вплотную приблизил Пушкина к ключевому эпизоду «Капитанской дочки».

Вот эта запись:

«Башарин дорогою во время бурана спасает башкирца… Башкирец спасает его по взятии крепости. — Пугачев щадит его, сказав башкирцу — Ты своею головою отвечаешь за него».

Совершенно ясно, что эпизод родился из подлинных слов Пугачева, сказанных Башарину. Пугачев щадит пленника за доброту. То, что Башарин спасает башкирца, навеяно глубочайшей жалостью Пушкина к башкирам, на долю которых выпали такие мучения.

Не менее важная находка — буран. Буран становится действенным звеном драматургии.

Смыкаются, выстраиваются в один ряд: буран; дворянин-офицер, спасающий человека из народа; помилование Пугачевым героя романа именно за проявленное добросердечие.

Несколько видоизменившись, все эти моменты стали краеугольным камнем сюжета «Капитанской дочки».

Ключ к магистральной теме, к слаженной сюжетной конструкции у Пушкина уже в руках.

Еще один «поворот ключа» — и сюжет будет завершен. Но пока еще этот заветный поворот не дается автору в руки.

Образная фантазия ведет Пушкина в сторону. Появляется новый прототип героя. Кажется несколько странным, что это живой современник Пушкина, некто Валуев, девятнадцатилетний юноша, жених дочери П. А. Вяземского, друга поэта.

Новый (это уже последний известный нам план) начинается с того, что Валуев приезжает в крепость, «тихо и мирно» влюбляется в Машу Горисову, дочь коменданта. Фамилия Горисова появилась не случайно. Живым прототипом Маши являлась Марья Васильевна Борисова, молодая девушка-сирота, жившая в семье П. И. Вульфа, знакомого Пушкина.

Валуев взят пугачевцами в плен и отпущен в Оренбург, главную цитадель правительственных сил.

Хотя общий замысел оказался несостоятельным, Пушкин не остался в накладе. В его воображении возникла событийная линия большого драматического накала. В плане появляется новый персонаж: прокурор.

Милостивое отношение, проявленное Пугачевым, оборачивается для героя катастрофой. Он арестован, обвинен в государственной измене. Обвинение тяжкое, грозящее вот-вот завершиться беспощадным приговором.

Как много решающих составных частей сюжета уже найдено. Как много определилось, обрело жизнь, полную драматизма.

И все же роман еще не сложился.

6

Не хватает сквозного сюжетного хода. Хода с широким историческим захватом. Исторической перспективой, заглядывающей в настоящее.

В историческом романе, каким Пушкин себе его представлял, исторические события не должны были служить лишь фоном, на котором развертываются судьбы героев. Частные судьбы Гринева и Маши надо было связать с широким шагом Истории. И притом так, чтобы этой связью выразить самые заветные, созревшие в долгих раздумьях мысли о судьбах и невзгодах России.

«Ай да Пушкин!» — как известно, в восторге воскликнул Пушкин, закончив «Бориса Годунова».

Мне думается, примерно в таком же приподнятом состоянии духа пребывал Пушкин и тогда, когда ему вдруг открылась та лежавшая совсем близко сюжетная передвижка, которая решила все

Наконец-то появляется герой, который останется главным в окончательном тексте романа — Гринев. Фамилия эта взята из архивных материалов. Подпоручик А. М. Гринев числился среди тех офицеров, которые были «подозреваемы в сообщении с злодеями, но по следствию оказались невинными».

Во время бурана Гринев, оказывается, должен спасти не башкира. Он спасает Пугачева!

За спасение башкира Пугачев мог избавить Гринева от казни (как было поступлено с Башариным). Но вряд ли Пугачев мог приказать башкиру «отвечать за него головой»! Почему, собственно, Пугачев так дорого оценил жизнь Гринева?

Другое дело, если Гринев спасает самого Пугачева. Этим дается возможность не только сюжетно переплести события крестьянского мятежа и жизни дворянина-офицера. Но сплести их так, что Пугачев становится — рядом с Гриневым и Машей Мироновой — центральной фигурой, двигающей сюжет.

Именно этого не было во всех прежних планах. Именно в этом и заключалась счастливая находка Пушкина.

Сюжет выстроился. Эскизные планы уже не нужны.

В отличие от первоначальных планов Гринев не переходит в ряды восставших. И тем не менее «мостик» между ним и Пугачевым переброшен.

«Мостик» выражен сюжетом.

Сюжетом встречных благодеяний.

Возникает сюжет в сцене бурана. Это обычное явление уральской зимы в степях. Но читатель, следящий не только за вереницей событий, но и умеющий вглядываться в общий смысл образа, конечно, почувствует в погибельной метели, угрожающей герою с первого же шага самостоятельной жизни, прообраз приближающейся исторической бури.

«Ну, барин, — закричал ямщик, — беда: буран!..»

Слова: «барин, беда!»; «все исчезло»; «все было мрак и вихорь» — многозначительны. Читатель поймет также значение малозаметной на первый взгляд подробности.

Хладнокровно стоит мужик в беснующейся вьюге. Затерянный в безбрежной, безлюдной степи, казалось бы, обреченный, он недоступен страху.

В лаконично набросанной сцене чувствуется что-то богатырское. Почти былинным ореолом окружен при своем появлении будущий глава взбунтовавшейся крестьянской стихии.

Башарин спасал башкира. А кто кого спасает в романе? Оба. И мужик, и заезжий офицер.

Мужик находит дорогу к жилью по еле донесшемуся, легонькому запаху дыма. Гринев не остается в долгу. Почти новехонький заячий тулупчик дарится попутчику, несмотря на всяческое противодействие верного Савельича.

Знаменитый заячий тулупчик!.. Все дело ведь в том, что и Гринев, и дорожный в равной степени обязаны друг другу. Встреченный мужик указал дорогу, а Гринев довез его до ночлега. Если бы не подъехала кибитка Гринева, мужик погиб бы. Та же самая участь постигла бы и Гринева с Савельичем, если бы не встреча. Оба расплатились сполна.

Но заячий тулупчик дан не во мзду. Он подарен от доброты души. Гринев пожалел незнакомого вожатого, заметив, что он легко одет. При пешем хождении недолго и замерзнуть.

Пожалеть безвестного мужика, щедро ему помочь… Напрасно некоторые литературоведы утверждали, что характер Гринева бледен, обрисован по известным канонам безупречного героя. Заячий тулупчик, отданный без просьбы, по одному побуждению души, — четкая черта характера захолустного, простодушного дворянского недоросля. И — добавим — выделяющегося из своей среды сердечной отзывчивостью по отношению к «низшим».

«Спасибо, ваше благородие! Награди вас господь за вашу добродетель. Век не забуду ваших милостей».

Слова — обычные в подобных случаях. Но видно, как глубоко запали в душу дорожного «добродетель и милость» дворянина.

Читатель прекрасно знает, как спасителен оказался заячий тулупчик в ту страшную минуту, когда на шею Гринева накинули петлю.

О поступке Гринева рассказано с отменной простотой, без всяких громких слов, как бы походя. Пушкин не стремится возвеличить Гринева и растрогать читателя. Он скорее склонен подчеркнуть юмористические черты эпизода.

Савельич негодует по поводу легкомысленной расточительности молодого, не знающего жизни барина. Подарить нужнейшую вещь! И кому же? Ведь «пропьет, собака, в первом кабаке».

Потешная перепалка завязывается между Савельичем и вожатым.

«Бога ты не боишься, разбойник! — отвечал ему Савельич сердитым голосом. — Ты видишь, что дитя еще не смыслит, а ты и рад его обобрать, простоты его ради. Зачем тебе барский тулупчик? Ты и не напялишь его на свои окаянные плечища».

Савельич старается умалить власть своего барина, упирая на то, что он «дитя». Да «еще не смыслит».

А мужик, наоборот, превозносит барские права в самых торжественных, благолепных выражениях. «Его благородие мне жалует шубу со своего плеча: его на то барская воля, а твое холопье дело не спорить и слушаться».

В каком забавном свете представится эта сцена, когда читатель узнает, что радетель барской воли, доказывающий, что холопье дело — слушаться, не кто иной, как Пугачев.

Ситуация «заячий тулупчик, Савельич и Пугачев» еще не раз послужит юмористической разрядке тяжелых драматических сцен.

* * *

О происшествиях метели, о заячьем тулупчике рассказано в самом непритязательном тоне. Но между ними помещен знаменательный сон Гринева под качку кибитки, переваливающейся с сугроба на сугроб.

Что же мерещится Гриневу в «неясных видениях первосония»? Сон, как считает сам Гринев, — пророческий, вещий. Как мы бы сейчас выразились, аллегорический.

Гриневу снится, что он возвращается в отцовскую усадьбу. Мать в скорби: отец при смерти. Пораженный известием, сын спешит в спальню. Мать говорит отцу: «Петруша… воротился, узнав о твоей болезни; благослови его».

Петруша становится на колени у постели. Но…

Вместо отца, видит он, в постели «лежит мужик с черной бородою», весело на него поглядывая.

Герой в недоумении оборачивается к матери: «Что это значит? Это не батюшка. И с какой мне стати просить благословения у мужика?»

Мать отвечает: «Все равно, Петруша, это твой посаженый отец; поцелуй у него ручку, и пусть он тебя благословит…»

Продумаем здесь каждое слово. Мужик — посаженый отец. Нужно поцеловать у него руку. И тогда он благословит.

Гринев не соглашается. «Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины и стал махать во все стороны». Герой хочет бежать и не может: «комната наполнилась мертвыми телами», он спотыкается о тела и «скользит в кровавых лужах».

А «страшный мужик» ласково зовет его: «Не бойсь, подойди под мое благословение…»

Мужик с черной бородой… Сон кончился. Гринев проснулся и спрашивает давешнего вожатого. «Здесь, ваше благородие», — отвечал ему голос сверху. Он «взглянул на полати и увидел черную бороду и два сверкающие глаза».

И тут же начинается эпизод с заячьим тулупчиком.

«Что, брат, прозяб?» — «Как не прозябнуть в одном худеньком армяке!..»

Неразрывно сплелись сон с явью. Страшный мужик с черной бородой — и вожатый. Дорожный с черной бородой окажется Пугачевым, и все сбудется: и топоры, машущие во все стороны, и груды мертвых тел, и кровавые лужи.

В то же время страшный мужик с черной бородой — посаженый отец Гринева. Так говорит сама мать Петруши (где-то, в дальней дали, является смутный образ матери Родины). Мать приказывает целовать мужичьи руки и просить благословенья.

А «страшный мужик» — ласков и сам хочет благословить героя.

Предвещены и кровавые события, и указано единственное спасение: подойти под мужичье благословение.

7

Вспомним так называемую «Пропущенную главу» «Капитанской дочки».

Пушкин не включил ее в окончательный текст. Главный герой именуется там Буланиным, а Гриневым — тот офицер, который лихо обыграл героя в карты (в окончательном виде романа он именуется Зуриным). Командуя отрядом правительственных войск, он освобождает героя, его родителей и Марью Ивановну от пугачевцев, возглавляемых Швабриным.

Крепостные отца героя примкнули к пугачевскому мятежу и посадили господ под замок. «Я знал, что матушка была обожаема крестьянами и дворовыми людьми, батюшка, несмотря на свою строгость, был также любим, ибо был справедлив и знал истинные нужды подвластных ему людей».

Герой не боится за участь родителей: «Пощада была вероятна». Но и любимая Маша в руках у Швабрина, человека мстительного и бесчестного. Героя страшит судьба его суженой, участь, которую «готовил ей развратный и бессовестный человек».

Отношения между барами и крепостными в имении родителей героя рисуются здесь весьма идиллически. После разгрома швабринской шайки помещик, отец героя, прощает крестьян, пришедших с повинною на барский двор. И они как ни в чем не бывало отправляются на барщину.

Можно допустить, что на огромном пространстве крепостной России встречались такие мирные уголки. Но не приходится сомневаться, что такие дышавшие благодушием поместья были редчайшим исключением.

«Пропущенную главу» Пушкин забраковывает.

Возможно, сыграло роль недовольство привкусом идиллии, решительно не вязавшейся с суровыми устоями эпохи.

Но, думается, еще важнее была другая причина. Пушкин находит новые сюжетные ходы. Именно они наконец смогли правдиво, сильно и полностью воплотить мысли, владевшие Пушкиным.

Два сюжетных звена в «Пропущенной главе» никак не могли удовлетворить взыскательный вкус Пушкина.

Освобождает Марью Ивановну из-под швабринской власти ничем не примечательный офицер, фигура второстепенная и малозначащая. Такой «ход» ничего не давал для образного раскрытия стержневой идеи романа.

В «Капитанской дочке», в том виде, в каком Пушкин довел ее до читателя, Марью Ивановну вызволяет из беды не случайно появившийся офицер, а Пугачев! И это имеет громадное, первостепенное значение для полногласного и мощного звучания темы романа.

Пушкину было присуще стремление к стройности, согласованности, взаимосвязанности и экономности всех составных частей сюжета. В «Пропущенной главе» неожиданно появляется побочная линия, и немаловажная: судьба родителей Гринева, попавших в злодейские руки Швабрина. Они под угрозой гибели: по приказанию Швабрина подчиненный ему отряд поджигает сарай, в котором они заперты.

Эпизод драматический. Родители героя — лица, разумеется, первостепенные. Между тем эпизод скомкан, выглядит вставным, не впаян в сюжет органически. Развернуть же его шире — значило еще более уклониться в сторону от течения главных событий, касающихся молодого Гринева и Марьи Ивановны.

Пугачев — спаситель капитанской дочки. Это великолепный, благодарнейший сюжетный ход.

Пушкин широко развертывает эту часть сюжета. Она важна не только для событийного напряжения. Но и для того, чтобы полнее очертить Пугачева, как главное действующее лицо повести; чтобы глубже проникнуть в его личность — крупную, умную, властную, с большим размахом, способную и к добру, и ко злу.

Встреча Пугачева с Марьей Ивановной — не случайный эпизод. Перед нами целая струя событий, полных драматизма. Судьба Маши Мироновой, да и самого Гринева висит на волоске. Не так просто добиться согласия между офицером-дворянином и вожаком бурной крестьянско-казацкой стихии, вышедшей из берегов.

Пушкин не желает грешить против социальной правды. Он не умаляет розни между Пугачевым и дворянином, который — в отличие от Шванвича и Башарина — не перешел в его стан.

8

Пугачев пощадил Гринева за добрый поступок, за тулупчик. Расплатился достаточно щедро. Сюжет обоюдных благодеяний на этом мог бы замкнуться. Но, оказывается, эпизод бурана и заячьего тулупчика только предыстория главного, центрального «ядра» сюжета.

Ни Гринев, ни дорожный друг друга не знают. Это случайно встретившиеся люди.

Теперь они сталкиваются в пору накаленной до предела вражды между лагерями, к которым принадлежит каждый из них. Борьба достигла крайней остроты.

Как теперь сложатся отношения между дворянином и вождем повстанцев? Не забудется ли окончательно заячий тулупчик, такой ничтожный перед лицом гигантских исторических столкновений?

Сценой у виселицы сюжетная связь между Гриневым и Пугачевым не кончилась. Она только начинает развертываться. Чудом спасшийся Гринев устремляется в дом коменданта, поднимается в светлицу Марьи Ивановны (в первый раз!). Она пуста… Погибла!.. Но тут же наш герой узнает, что Маша спрятана у попадьи. У попадьи? Гринев в еще большем ужасе. Ведь там расположился сам Пугачев со своим «штабом». (Стоя перед виселицей в ожидании казни, Гринев не узнал в грозном атамане давешнего вожатого. Он лишь потом узнает об этом от Савельича.)

К счастью, попадья сумела схитрить. Пугачеву она сообщила, что за перегородкой лежит ее заболевшая племянница.

Что делать дальше? Долг офицера требует немедленно явиться к начальству для дальнейшего прохождения службы. Но оставить любимую девушку без всякой защиты… Что же с ней будет? Размышления Гринева прерваны приходом казака, объявляющего, «что-де великий государь требует тебя к себе». Гриневым, естественно, овладевает сильное волнение.

Пугачев пирует со своими приближенными. Несмотря на косые взгляды приближенных, он приглашает Гринева к столу. После пирушки Пугачев всех отпускает, чтобы остаться с Гриневым наедине.

Наступает напряженный момент. За тулупчик Пугачев расплатился с избытком. А расплатился ли Гринев за дарованную ему жизнь?

«— Струсил ты, признайся, когда молодцы мои накинули тебе веревку на шею? Я чаю, небо с овчинку показалось…» — начинает Пугачев с шутки. И тут же меняет насмешливый тон на величественный: «Ну, думал ли ты, ваше благородие, что человек, который вывел тебя к умету, был сам великий государь?»

Пугачев меняет тон неспроста, с умыслом. «Ты крепко передо мною виноват… но я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда принужден я был скрываться от своих недругов».

Атаман переходит к посулам: «То ли еще увидишь! Так ли еще тебя пожалую, когда получу свое государство!» Ему очень хочется превратить Гринева в союзника. «Обещаешься ли служить мне с усердием?»

Шванвич и Башарин (в первых наметках романа) сами переходили на сторону Пугачева. Здесь возникает конфликт.

«Послужи мне верой и правдою, и я тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья. Как ты думаешь?»

Не колеблясь, Гринев отвечает, что против своих пойти не может, он дворянин. И связан присягою.

Отказ решительный и бесповоротный: «Тебе служить не могу». Столкновение налицо.

Пугачев пытается смягчить его. Пусть Грипев по крайней мере даст слово не воевать против восставших.

«Как могу тебе в этом обещаться?» — отвечает Гринев. — «Сам знаешь, не моя воля: велят идти против тебя — пойду, делать нечего».

Осложнен — и сильно осложнен — внутренний сюжет. Сейчас отношения обострились до крайности. На какую милость может рассчитывать Гринев? Благоволению Пугачева должен наступить конец, и тогда…

Как же с «мостиком», о котором говорилось раньше? Очевидно, окончательно обрушился.

Но Пушкин именно для того и заострил ситуацию, чтобы исследовать характер Пугачева (и вместе с тем возможность «мостика»). Пушкин, как выражаются ученые, «берет пробу» характеров.

Гринев поставлен перед испытанием на мужество, на твердость воли. Пугачев тоже поставлен перед испытанием. Для него лично безопасным, но тем не менее нелегким.

Испытанием на великодушие.

«Моя искренность поразила Пугачева. «Так и быть, — сказал он, ударя меня по плечу. — Казнить так казнить, миловать так миловать. Ступай себе на все четыре стороны…»

Гриневу дан свободный проезд в Оренбург, где расположены правительственные войска.

«Мостик» не обрушился. Он и в будущем сыграет свою роль.

В Оренбурге Гринев получает отчаянное письмо от Марьи Ивановны. Она в руках Швабрина, начальствующего над Белогорской крепостью. Он обходится с нею «очень жестоко», вынуждая выйти за него замуж. Еле-еле она вымолила три дня сроку: «А коли через три дня за него не выду, так уж никакой пощады не будет».

Грипев направляется к генералу, прося дать ему роту солдат и полсотни казаков, чтобы отбить Белогорскую крепость. Он получает отказ.

Потерпев неудачу у генерала, Гринев решает один отправиться в Белогорскую крепость, где томится в плену Марья Ивановна. Дрожащим голосом Савельич умоляет его не рисковать жизнью, не лезть в неприятельский стан. Убедившись, что решение Гринева твердо, «добрый дядька» отказывается пускать его одного: «Воля твоя, сударь, а я от тебя не отстану». Они отправляются вдвоем.

Путь лежит «мимо Бердской слободы, пристанища Пугачевского». Гринев надеется «объехать слободу благополучно», но натыкается на мужиков, вооруженных дубинами, передовой караул пугачевского войска.

«Нас окликали. Не зная пароля, я хотел молча проехать мимо их». Но караул тут же окружил их, и один из караульных схватил под уздцы лошадь Гринева. «Я выхватил саблю и ударил мужика по голове; шапка спасла его, однако он зашатался и выпустил из рук узду». Остальные отбежали.

Одним словом, между Гриневым и пугачевцами завязывается настоящий бой. Офицерская сабля оказывается сильнее мужицкой дубины, и Гриневу удается ускользнуть. Он «пришпорил лошадь и поскакал». Но отстал Савельич на своей хромой лошаденке. Гриневу приходится повернуть обратно, чтобы выручить его.

Кончается тем, что оба попадают в плен. «А наш батюшка волен приказать: сейчас ли вас повесить, али дождаться свету божия», — сулит один из пугачевцев.

Так изложен этот эпизод в начале девятой главы («Мятежная слобода»).

Между тем в последней черновой рукописи романа, сохранившейся в пушкинских бумагах, весь эпизод изложен совсем иначе, и различие весьма существенно.

Гринев не сообщает Савельичу, куда он намерен ехать. Он утаивает свой маршрут.

Почему? Потому, что путь лежит не «мимо Бердской слободы», как сказано в окончательном тексте. Наоборот: Гринев направляется именно «к Бердской слободе, пристанищу Пугачева».

Показались бердские огни. «Я поехал прямо на них».

Савельич, естественно, в ужасе. «Куда, куда ты?» — вопит он, догоняя Гринева. «Это горят огни у разбойников. Объедем их, пока нас не увидали».

Мольбы Савельича Гринев пропускает мимо ушей. Отнюдь не по легкомыслию: он отлично понимает, что пугачевского караула не миновать. Но этого-то Гринев и добивается. Столкнувшись с караульными, он сразу же открывает свое намерение. «Я объявил им, что еду из Оренбурга к их начальнику», то есть к Пугачеву. Савельич не может прийти в себя от изумления. Считая и себя и своего барина погибшими, он «крестился, читая про себя молитву».

Так вот в чем заключался истинный замысел Пушкина: Гринев отправляется к Пугачеву по собственной воле, по зрелом размышлении. Ему становится ясно, что единственный человек, который может спасти Машу, на отзывчивость которого можно рассчитывать, — это Пугачев.

А в печатной редакции Пушкин, — несомненно, по цензурным соображениям и, вероятно, с немалой душевной горечью — вынужден был изменить ход событий. Решающая для судеб Гринева и Маши встреча с главарем восстания представлена не обдуманной, а случайной. Гринева ведут к Пугачеву не как гостя, а как пленного.

9

При допросе — а Гриневу учиняют именно допрос — герой наш откровенно отвечает, что ехал в Белогорскую «избавить сироту, которую там обижают». Пугачев в гневе. «Кто из моих людей смеет обижать сироту? — закричал он. — Будь он семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет. Говори: кто виноватый?» Гринев называет виновника.

«Я проучу Швабрина, — сказал грозно Пугачев. — Он узнает, каково у меня своевольничать и обижать народ». Пугачев быстр на расправу: «Я его повешу».

Однако дело далеко еще не выиграно. Рядом с самозваным «государем» сидят его «генералы»: Хлопуша, Белобородов и другие. С ними совладать трудно.

Хлопуша упрекает Пугачева, что он поторопился назначить офицера Швабрина комендантом крепости. Теперь же торопится его вешать. Сначала он оскорбил казаков, посадив им дворянина в начальники, так пусть не пугает дворян, «казня их по первому наговору».

В спор вмешивается Белобородов, и дело оборачивается еще хуже. Гораздо хуже. По его мнению, Швабрина «сказнить не беда». Но «господина офицера» хорошо бы «свести в приказную, да запалить там огоньку». Другими словами, допросить под пыткой. Ведь господин офицер не признает Пугачева государем. Так нечего ему у него «и управы искать». А если признает, то почему же он до сегодняшнего дня «сидел в Оренбурге с супостатами?»

«Логика старого злодея показалась мне довольно убедительною», — признается Грипев. «Мороз пробежал по всему моему телу при мысли, в чьих руках я находился».

Известно, что Пугачев был в сильной зависимости от своих соратников. Они против Гринева. Тут ничего не поделаешь: Гринев ведь принадлежит к враждебному лагерю.

Как же поступит Пугачев? Его характер, его отношение к Гриневу вновь подвергаются серьезнейшему испытанию.

Пушкин находит психологически точный штрих. Пугачев вновь пускает в ход юмор. В данную минуту для того, чтобы разрядить скверный оборот, который принял разговор.

«Ась, ваше благородие? — сказал он мне подмигивая. — Фельдмаршал мой, кажется, говорит дело. Как ты думаешь?»

Добродушная насмешливость Пугачева внушает герою бодрость. Он хладнокровно отвечает, что находится в его власти и тот волен поступить, как ему будет угодно.

Так как же поступит Пугачев? Он спрашивает Гринева, что ему за дело до той девушки, которую Швабрин обижает? «Она невеста моя», — заявляет Гринев.

Предмет разговора переместился в иную сферу, и хитроумный Пугачев использует это вовсю. Он напускает на себя гнев. «Твоя невеста! — закричал Пугачев. — Что ж ты прежде не сказал? Да мы тебя женим и на свадьбе твоей попируем!»

Конечно, это чистая игра: нужно отвести опасный разговор в мирное русло. Пугачев искусно сыграл свою роль. И вот оба — дворянин и повстанческий вождь — сидят рядом в кибитке, направляясь в Белогорскую.

Все как будто обернулось благополучно. Гринев вне опасности. Пугачев вновь проявил великодушие.

Но оно обошлось ему не дешево. Ему пришлось защищать офицера правительственных войск против желания самых близких своих сподвижников, с которыми он не может не считаться: он на них опирается.

«Ты видел, что мои ребята смотрели на тебя косо», — говорит Пугачев во время поездки. «А старик и сегодня настаивал на том, что ты шпион, и что надобно тебя пытать и повесить; но я не согласился…»

Почему же?

«…Я не согласился… помня твой стакан вина и заячий тулуп. Ты видишь, что я не такой еще кровопийца, как говорит обо мне ваша братья».

Тулупчик — иными словами, жалость к людям, в ней нуждающимся, — стал вещественным и в то же время психологическим лейтмотивом романа.

Тулупчик — олицетворение доброты бескорыстной. Поступка, совершаемого по естественному побуждению сердца.

И как дальнодейственна человечность, говорит Пушкин своим романом, как велико ее значение в жизни.

* * *

Существует такая фольклорная традиция: герой подвергается троекратному испытанию. Скажем, разгадать три загадки: этот мотив повторяется в сказках самых разных народов.

Вероятно, это получилось непреднамеренно. Но великодушие Пугачева подвергается еще и третьему, последнему испытанию.

Еще на пути к Белогорской крепости Гринев раздумывает о человеке, в чьих руках находится его и Марьи Ивановны судьба. «Я вспоминал об опрометчивой жестокости, о кровожадных привычках того, кто вызывался быть избавителем моей любезной!» Ведь Пугачев не знает, что невеста Гринева — дочь коменданта Белогорской крепости. «Озлобленный Швабрин мог открыть ему все… Тогда что станется с Марьей Ивановной? Холод пробегал по моему телу, и волоса становились дыбом…»

Так в конце концов и происходит.

По приезде Пугачева Швабрин, несмотря на все отговорки, вынужден отпереть комнату, где на полу, в оборванном платье, бледная и худая, сидит Марья Ивановна. Перед нею кувшин с водой и кусок хлеба.

Швабрин заявил ранее, что там находится его больная жена. Сейчас его ложь разоблачена. «Я никогда не буду его женою!» — восклицает Марья Ивановна. «Я лучше решилась умереть, и умру, если меня не избавят».

«И ты смел меня обманывать!» — гневается Пугачев. Швабрин униженно падает на колени. Пугачев обращается к Марье Ивановне и говорит ей ласково: «Выходи, красная девица; дарую тебе волю…»

Нельзя здесь не вспомнить вещий сон Гринева. «Страшный мужик ласково меня кликал, говоря: «Не бойсь, подойди под мое благословение…» Ласковость страшного мужика — средоточие глубинной и самой важной мысли романа.

И тут Швабрин сообщает, что пленница его — дочь офицера, ревностно сражавшегося против Пугачева во главе белогорского гарнизона.

Да, он, Швабрин, скрыл правду. Но его обман касался личных его обстоятельств. А обман Гринева, дескать, похуже: это дела государственные.

«Пугачев устремил на меня огненные свои глаза. «Это что еще?» — спросил он меня с недоумением.

— Швабрин сказал тебе правду, — отвечал я с твердостию».

Лицо Пугачева омрачается: «Ты мне этого не сказал».

Развязка приближается. Что же произойдет?

Гринев оправдывается: если бы при помощниках Пугачева он сказал правду, они бы загрызли и его и дочь Миронова.

«И то правда, — сказал смеясь Пугачев. — Мои пьяницы не пощадили бы бедную девушку…»

В третий раз великодушие Пугачева торжествует над его ожесточившимся нравом, озлобившимся в преследованиях.

Происходит последний разговор дворянина с главой повстанцев. «…Бог видит», — говорит Гринев, — «что жизнию моей рад бы я заплатить тебе (выделим эти слова. — Е. Д.) за то, что ты для меня сделал».

И обращается к Пугачеву с последней просьбой отпустить его с невестой к «своим».

«Ты мой благодетель… (выделим и эти слова. — Е. Д.) А мы, где бы ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем бога молить (подчеркнем в третий раз слова Гринева. — Е. Д.) о спасении грешной твоей души…»

Пугачев соглашается. «Казалось, суровая душа Пугачева была тронута. «Возьми себе свою красавицу; вези ее, куда хочешь, и дай вам бог любовь да совет!» И велит Швабрину выдать героям романа пропуск через все заставы и крепости, ему подвластные.

* * *

После выхода в свет «Истории пугачевского бунта» на нее ополчился некто Броневский. Пушкин вступил с ним в полемику. В статье «Об «Истории пугачевского бунта» Пушкин приводит характерную тираду своего критика:

«…Емелька Пугачев бесспорно принадлежал… к извергам, вне законов природы рожденным; ибо в естестве его не было и малейшей искры добра… История сего злодея может… вселить отвращение даже в самых разбойниках и убийцах. Она вместе с тем доказывает, как низко может пасть человек и какою адскою злобою может быть преисполнено его сердце».

Таков был казенный набор хулы и проклятий по адресу народного вожака: «изверг», «ни малейшей искры добра»; «злодей», могущий «вселить отвращение» даже у разбойников и убийц; «адская злоба»; «как низко может пасть человек» и так далее.

Пушкин нарочно цитирует эти «нравоучительные рацеи», чтобы заклеймить их, назвав «слабыми и пошлыми».

Конечно, Пушкин мог бы найти и более убийственные эпитеты. Но, помня об опасностях, стоявших на пути «Капитанской дочки», понимая, что за спиной Броневского стоят Уваровы и Бенкендорфы, Пушкин ограничился немногословным выпадом.

Сокрушительный отпор Броневскому Пушкин дал художественным образом Пугачева.

— Смотрите, каков он! — слышим мы взволнованный голос автора, скрытый под спокойным тоном повествования. Пушкин любуется Пугачевым в этот момент и не желает этого скрывать.

В фальшивом «предании», на которое Пушкин ссылается в письме к цензору, шла речь о милосердии императрицы, которого в действительности не было.

В эпизодах спасения Маши Мироновой тема милосердия звучит не менее сильно, нежели в разговоре Пугачева наедине с Гриневым после расправы над офицерами.

Но не только сильно, а и красиво. Рыцарственно, я бы сказал.

Милосердие, великодушие, рыцарственность переданы Пугачеву.

Пушкин не обходит и не желает обходить мрачных сторон восстания. Но теперь, после всего сказанного выше, быть может, стоит обратить внимание читателя на пропорции повествования, на распределение красок. Лютая расправа с офицерами (безвинной жертвой падает и Василиса Егоровна) занимает в романе три страницы. А сюжету встречных благодеяний, начиная с эпизода бурана, и перипетиям Гринев — Пугачев — Марья Ивановна уделено более двадцати страниц.

Центр тяжести сюжета сильно передвинут в сторону благодетельного «мостика». Пушкин сделал все, чтобы возвысить самозванца. Спасение Маши придает фигуре Пугачева окончательную законченность и цельность.

Итог подведен в той сцене, когда Гринев в последний раз увидел Пугачева. Урядник принес Гриневу пропуск, подписанный каракулями Пугачева, и позвал к нему «от его имени». Поговорить напоследок не удалось. Швабрин и народ, толпившийся около отъезжающего атамана, помешали Гриневу высказать все, чем исполнено было его сердце.

Чем же оно было исполнено?

«Зачем не сказать истины? В эту минуту сильное сочувствие влекло меня к нему», — читаем мы мысли Гринева. «Я пламенно желал вырвать его из среды злодеев, которыми он предводительствовал, и спасти его голову, пока еще было время».

Нужно было огромное, непоколебимое гражданское мужество, чтобы так писать о Пугачеве в ту реакционнейшую пору, когда руководителя крестьянско-казацкого мятежа именовали только такими словами, как «изверг», приписывали ему лишь «адскую злобу», отрицали в нем «малейшую искру добра».

Под пером Пушкина не существующая будто бы «искра добра» разгорелась ярчайшим пламенем и светом.

* * *

Тон «Капитанской дочки» с виду бесхитростен. Но это лишь уловка со стороны автора.

В отточенной, я бы сказал, совершенной форме сюжет «Капитанской дочки» выразил идею романа. Всем ходом его Пушкин утверждает мысль о великих душевных богатствах русского народа. О благородных нравственных свойствах, которые таятся под грубой оболочкой «простого народа» и могли бы развернуться еще краше и полнее, если бы не были сдавлены, а подчас изуродованы бесчеловечными социальными условиями.

И еще одна заветная мысль с далеким историческим прицелом: можно и нужно найти «мостик», который крепко и дружески соединил бы трудовые руки и интеллект нации.

Русский воин и вражеский солдат


История девяти сюжетов

(В. ГАРШИН. «ЧЕТЫРЕ ДНЯ»)

История девяти сюжетов

1

В 1877 году началась русско-турецкая война. Россия вступилась за болгар, которые находились под владычеством турецкого султана и подвергались жесточайшему угнетению.

В. М. Гаршин, тогда студент Горного института, решил отправиться на фронт добровольцем (студенты освобождались от военной службы). Его зачислили рядовым пехотного полка и отправили на передовые позиции. Участвовал в боях и в сражении при Аясларе был ранен в ногу.

В соседнем полку произошел случай настолько необычный, что впоследствии вошел даже в «Краткую историю 138-го пехотного Волховского полка». Хотя к числу героических боевых эпизодов его трудно было причислить.

Через четыре дня после боя под Есерджи батальон, в котором служил Гаршин, послали подбирать и хоронить убитых. На обратном пути, продираясь сквозь густой кустарник, бойцы неожиданно наткнулись на лежавшего среди трупов тяжело раненного — гранатой ему перебило обе ноги — солдата Василия Арсеньева.

Его доставили в госпиталь. Придя в себя, Арсеньев рассказал, что, «лежа в кустах, часто слышал голоса, но не решался крикнуть, не зная, турки ли это или русские».

Еды не было ни крошки. Воду он достал, сняв флягу с лежавшего рядом убитого неприятеля. Берег, конечно, каждый глоток. «Голод и боль в ногах еще ничего бы», — заявил многострадальный и терпеливый русский солдат. Больше всего его донимал запах от соседа-турка: от жары он уже разлагался.

В одном из писем к матери с театра военных действий Гаршин писал, что подбирать раненых тяжело: от лежания на жаре зловоние от трупов ужасное. Но однажды они были награждены за все тяготы. Удалось вынести с поля боя умирающего солдата, пролежавшего в кустах пять суток с перебитой ногой.

Удивительное происшествие так поразило молодого писателя, что, придя на бивуак, он немедленно принялся писать рассказ. Закончил его быстро. Через два месяца он появился в лучшем русском журнале того времени, в «Отечественных записках».

Спасти жизнь Арсеньева не удалось. Как сообщается в истории полка, он все-таки не мог поправиться и через некоторое время умер. В гаршинском рассказе конец другой.

«…Мне льют в рот воду, водку и еще что-то. Потом все исчезает… Я то проснусь, то снова забудусь. Перевязанные раны не болят; какое-то невыразимо отрадное чувство разлито во всем теле…»

Очнувшись после операции в дивизионном лазарете, вольноопределяющийся Иванов (так он назван в рассказе) видит перед собой знакомое лицо знаменитого петербургского хирурга. «Его руки в крови…

— Ну, счастлив ваш бог, молодой человек! Живы будете. Одну ножку-то мы от вас взяли; ну, да ведь это — пустяки…»

Мы жестоко ошибемся, однако, если посчитаем, что сравнительно благополучный финал определяет смысл и звучание рассказа.

2

Читателю наверняка хорошо известна картина Репина «Иван Грозный и его сын». Но не все знают, что истекающего кровью царевича художник писал с Гаршина.

Весь облик писателя, смертно тоскующий взгляд, горькая складка губ (вспомним портрет Гаршина кисти Репина), как нельзя более подходил к образу безвинно погибающего, обреченного человека.

Историки, правда, установили, что старший сын Ивана Грозного вовсе не был таким незлобивым и кротким, каким он изображен на репинском полотне. Характером он был в отца. Но дело не в пунктуальной исторической точности.

В факте убийства Грозным своего сына Репин увидел и поведал всем о жестокости самовластия, об ужасах деспотизма. Сквозь историю проглядывала современность. Самодержавная власть вешала, гноила в тюрьмах, гнала на каторгу, душила вынужденным безмолвием лучших сынов России. (Кстати, казнь Желябова, Софьи Перовской, остальных участников покушения на Александра II состоялась незадолго до начала работы над картиной «Иван Грозный и его сын». Она была закончена в 1885 году.)

Среди русских писателей Гаршин был одним из тех, которые наиболее мучительно, с душераздирающей остротой терзались людскими страданиями.

В чеховском рассказе «Припадок» мы читаем: «Есть таланты писательские, сценические, художнические, у него же (речь идет о герое рассказа, студенте Васильеве. — Е. Д.) особый талант — человеческий. Он обладает тонким, великолепным чутьем к боли вообще».

Этим особым, «человеческим» талантом, особым чутьем к боли изумительно владел Гаршин. В письме к Плещееву Чехов подчеркнул, что студент Васильев — «молодой человек гаршинской закваски». Да и сам рассказ «Припадок» был написан для сборника «Памяти В. М. Гаршина».

Неудивительно, что Гаршин, писавший мало и трудно, так ухватился за случай с Арсеньевым и так быстро закончил рассказ. Боль, испытанная тяжело раненным, брошенным на поле битвы, забытым, изголодавшимся, отчаявшимся человеком, передана так верно, так впечатляюще, как будто писатель сам это пережил.

«Я делаю движение и ощущаю мучительную боль в ногах… Я хватаюсь за ноги там, где болит. И правая и левая ноги покрылись заскорузлой кровью. Когда я трогаю их руками, боль еще сильнее. Боль, как зубная: постоянная, тянущая за душу».

Иванов хочет приподняться и сесть, с перебитыми ногами это невероятно трудно.

Наконец «со слезами на глазах, выступившими от боли», он садится.

Ночью раненый слышит, будто кто-то стонет. Вблизи, кажется, никого нет. «Боже мой, да ведь это — я сам!» — доходит до его сознания. «Тихие, жалобные стопы; неужели мне в самом деле так больно? Должно быть».

Еще несколько строк. Нужно доползти до соседнего трупа, на котором спасительная фляга с водой.

«До трупа сажени две, но для меня это больше — не больше, а хуже — десятков верст… Ноги цепляются за землю, и каждое движение вызывает нестерпимую боль. Я кричу, кричу с воплями, а все-таки ползу».

И больше почти ничего не сказано о болях от страшного ранения. И, быть может, в этой скупости, в предельной простоте слов секрет неотразимого воздействия на читателя.

Лаконично описаны муки жажды.

«Жажда! Кто знает, что значит это слово! Даже тогда, когда мы шли по Румынии, делая в ужасные сорокаградусные жары переходы по пятидесяти верст, тогда я не чувствовал того, что чувствую теперь… Горло горит, жжет, как огнем».

И так же немногословно о той беде, которая постигла рядового Арсеньева и, по его словам, донимала его пуще голода и боли. «А тут еще этот ужасный запах… Я лежу здесь только потому, что нет силы оттащиться».

На третий день лежать рядом становится совсем невыносимо. Нужно отодвинуться, чего бы это ни стоило, «хоть понемногу, хоть на полшага в час».

Целое утро уходит на то, чтобы отползти сажени на две.

«Но я недолго пользовался свежим воздухом, если может быть свежий воздух в шести шагах от гниющего трупа. Ветер переменяется и снова наносит на меня зловоние, до того сильное, что меня тошнит. Пустой желудок мучительно и судорожно сокращается; все внутренности переворачиваются. А зловонный, зараженный воздух так и плывет на меня.

Я прихожу в отчаяние и плачу».

Счастье еще, что фляга турецкого солдата не оказалась пустой. «О! Воды мне хватит надолго… до самой смерти!» — горько говорит себе Иванов. Ведь он забыт. Никому не придет в голову искать раненого в густых зарослях. Он был ранен на поляне, где шел бой, и переполз в кустарник в бессознательном состоянии. Это спасло его от вражеской расправы — турки нередко приканчивали раненых. Но чаща скрыла его и от своих.

Воды хватит на пять-шесть дней. Спасет ли это его? «Все равно — умирать», — думает герой. — «Только вместо трехдневной агонии я сделал себе недельную».

Отчаяние овладевает вольноопределяющимся Ивановым. Не лучше ли покончить с собой? Около соседа, мертвого турка, лежит его ружье. Патроны валяются тут же, стоит только протянуть руку. Один миг — и конец…

Что делать? «Так кончать или ждать? Чего? Избавления? Смерти? Ждать, пока придут турки и начнут сдирать кожу… с раненых ног? Лучше уж самому…»

И вдруг показываются синие мундиры, красные лампасы, пики. Это казаки!

«Помогите, помогите, братцы!» — кричит Иванов. Но конский топот, бренчанье шашек, шумный говор всадников громче его «хрипенья» — и его не слышат!

«О, проклятие!» В изнеможении падает он лицом к земле и начинает рыдать. Из опрокинутой фляги вытекает вода — его «спасенье», «отсрочка смерти». Раненый замечает это лишь тогда, когда воды остается полстакана, не больше.

3

Последнего эпизода в случае с рядовым Арсеньевым не было. В остальном Гаршин бережно сохранил все фактические подробности и перенес их в рассказ. Но, оказывается, вовсе не в них главное. Не в физических муках человека, у которого смерть стоит перед глазами и исчезла надежда на спасение. Нравственные муки, муки совести — вот что составляет душу и нерв рассказа.

Болезненно чувствительный, с сердцем, переполненным до краев состраданием к людям, Гаршин по доброй воле взял в руки оружие. Он писал матери, что его гонит совесть и долг перед народом. Писателя терзали страдания болгар под турецким игом. «Турки жгут болгарские деревни. При этом режут болгар нещадно. Несчастный народ! Дорогой выкуп заплатит он за свою свободу», — читаем мы в его письме матери с фронта. Всем сердцем сочувствовал он освободительной миссии русских войск.

Но в то же время Гаршин увидел воочию «ужас войны, всю ее чудовищность, бесконечность страданий, доставляемых ею ни в чем не повинным существам». Война ему представлялась, как «самое страшное преступление, лежащее на совести современного человечества», — пишет биограф Гаршина П. Ф. Якубович.

Рядовой Арсеньев этого не ощущал. Но осознавал и чувствовал в предельно полной мере вольноопределяющийся Иванов, выражая состояние духа самого Гаршина.

Чтобы передать это художественно, Гаршин вышел за пределы фактического случая. Он внес два новых сюжетных мотива, придавших совершенно иной смысл всему, что произошло.

Первое: лежащий рядом неприятель убит самим героем. «Он был огромный толстый турок, но я бежал прямо на него, хотя я слаб и худ. Что-то хлопнуло, что-то, как мне показалось, огромное пролетело мимо; в ушах зазвенело. «Это он в меня выстрелил», — подумал я. А он с воплем ужаса прижался спиною к густому кусту боярышника. Можно было обойти куст, но от страха он не помнил ничего и лез на колючие ветви. Одним ударом я вышиб у него ружье, другим воткнул куда-то свой штык. Что-то не то зарычало, не то застонало».

Здесь Гаршин не скупится на подробности. И обстановки: густой куст боярышника, колючие ветви. И психологические: турок полон ужаса, от страха ничего не соображает. А описывая свои действия, Иванов хочет отодвинуть от себя их смысл, спрятаться от них. Все как в тумане: «воткнул куда-то свой штык. Что-то не то зарычало, не то застонало» (курсив мой. — Е. Д.).

Но от содеянного нельзя скрыться. «Передо мною лежит убитый мною человек… Он лежит здесь мертвый, окровавленный… Штык вошел ему прямо в сердце. Вот на мундире большая черная дыра; вокруг нее кровь. Это сделал я».

«За что я его убил?» — спрашивает себя герой. Ответ, казалось бы, ясен. Турецкие башибузуки нещадно мучили болгар, зверски расправлялись с ранеными русскими солдатами. Но Гаршин вводит еще один сюжетный ход, и он в корне меняет самую суть происшедшего.

Убитый неприятель вовсе не турок. Это египетский феллах, крестьянин (на нем египетский мундир; Египет тогда находился в вассальной зависимости от Турции).

Когда вольноопределяющийся Иванов добровольно пошел воевать, мысль, что придется убивать людей, «как-то уходила» от него. Он представлял себе только, как будет «подставлять свою грудь под пули». И он действительно подставил.

А несчастный феллах? Он и не слышал никогда ни о России, ни о Болгарии до тех пор, пока его не мобилизовали, не надели солдатский мундир, не дали в руки патентованную английскую винтовку Пибоди и Мартини и не отправили на передовую линию. А если бы он попытался отказаться, его стали бы бить палками. «А то, быть может, какой-нибудь паша всадил бы в него пулю из револьвера».

Когда он убедился, что русские не боятся его английской винтовки и храбро лезут вперед, он насмерть перепугался и хотел улизнуть. Но «какой-то маленький человечек, которого он мог бы убить одним ударом своего черного кулака, подскочил и воткнул ему штык в сердце.

Чем же он виноват?»

Да, египетский феллах не виноват, что ему велели стрелять в мирных болгар, в русских воинов, двинувшихся из далекой страны на севере, чтобы спасать от растерзания болгарские семьи.

«И чем виноват я, хотя я и убил его?» Этот мучительный моральный допрос самого себя и оказался в центре сюжета «Четырех дней», став его внутренним двигателем. Без того поворота, который внес Гаршин, рассказ не произвел бы такого потрясающего впечатления на все русское общество.

В единичный эпизод с поля боя вместился сюжет широчайшей значимости. В статье «Смерть В. М. Гаршина» чуткий Глеб Успенский так определил внутреннюю тему «Четырех дней»: «Убийство друг друга людьми, не имеющими к этому ни тени надобности, факт… тяготеющий над всем человечеством…»

Останься Гаршин в рамках случая с рядовым 138-го пехотного Волховского полка Василием Арсеньевым, сюжет рассказа не стал бы опорой громадной социальной темы. Не стал бы выразителем глубокой гуманистической идеи.

Социолог и содержатель притона


История девяти сюжетов

(ДЖЕК ЛОНДОН. «ПОЛЬЗА СОМНЕНИЯ»)

История девяти сюжетов

1

Место действия этого рассказа отнюдь не экзотично. Не ледяные пустыни арктической Аляски, не коралловые острова Полинезии, не живописная Калифорния, а самый заурядный средний американский город.

Герой рассказа не золотоискатель, не обветренный штормами моряк, не туземец «страшных Соломоновых островов». Это литератор-социолог — профессия довольно редкая в то время, когда писался рассказ (1910 год).

Картер Уотсон изучает бедственное положение низов в современном обществе. Названия его произведений: «Истощенный рабочий», «Сельские трущобы Англии», «Пещерные люди цивилизации» — красноречиво говорят сами за себя.

Со спокойствием энтомолога, накалывающего на булавку бабочку или жука, Картер Уотсон прилежно собирал факты. С сознанием исполненного долга он добросовестно систематизировал их в научных трудах.

Однажды во время вечерней прогулки Уотсон заглянул в бар. Отнюдь не для того, чтобы пропустить стаканчик шотландского виски, а для очередных социологических наблюдений. Что бар «Вандом» пользовался весьма сомнительной репутацией, Уотсону было известно.

Он прошел большой зал обычного трактирного типа, затем длинный коридор и забрел на кухню.

Там ужинал сам хозяин, Пэтси Хоран. В этот день он с утра был не в духе. В такое время слуги бара старались реже попадаться ему на глаза. Но Уотсон этого не знал.

А кабатчик не знал, что вошедший известен в городе как литератор, автор 27 книг. Пэтси заметил только, что у незнакомца торчал под мышкой иллюстрированный журнал. Хозяин бара вскипел, однако, от злости. Он решил, что посетитель — один из тех назойливых субъектов, которые наклеивают на стены рекламные объявления.

«Вон отсюда!» — взревел Пэтси без всяких объяснений и вступительных слов. Уважаемый социолог опешил. Пэтси Хоран облил его потоком «сочных и довольно-таки отвратительных эпитетов». Уотсон вовсе не хотел пополнять таким способом свой словарный запас. Не имел он также желания ввязываться в ссору.

«Если я вас чем-нибудь неумышленно обидел…» — начал он вежливо. Закончить фразу ему не удалось.

«Заткни глотку и убирайся прочь!» — заревел Пэтси, размахивая ножом и вилкой. Уотсон поспешно направился к выходу. Хозяина бара это привело в еще большую ярость. Он кинулся на посетителя. Но просчитался. Пэтси был всего лишь «напористый и грубый» трактирщик. А Уотсон, знакомый с нравами трущоб, обстоятельно, как он это делал всегда, изучил боксерские приемы и тактику.

Кабатчик навалился на него всей своей тяжестью, прижав его к полу. А Уотсон так крепко стиснул своего противника, что тот не мог двинуть рукой.

Социолог рассчитывал, что на шум драки кто-нибудь явится и поможет ему. Действительно, из соседней комнаты прибежали люди. Их было шестеро. Но ожидаемой помощи Уотсон не получил. Он сразу распознал в них «ночных хищников городских трущоб». Они безмолвно обступили противников.

Уотсон попытался завязать мирные переговоры. Драться он не желает, заявил он. Пусть только хозяин слезет с него и выпустит из заведения. Пэтси согласился: «Уберите руки, тогда я слезу». Но это был лишь коварный маневр.

Стоило Уотсону разжать руки, как кабатчик вскочил, намереваясь молниеносно ударить его ногой в лицо. В лучшем случае удар изуродовал бы его навеки. А возможно, и отправил бы на тот свет. Уотсону удалось увернуться и встать на ноги. «Ему стало жутко. Он знал немало случаев, когда в таких притонах посетителям-одиночкам ломали ребра, увечили, забивали их до смерти».

Уотсон сообразил, что единственный шанс спастись — «не наносить ударов ни нападающему, ни его пособникам». Только обороняться! Драка поэтому не приняла тот эффектный вид, который хорошо нам знаком по американским ковбойским фильмам, вроде «Великолепной семерки». Напрягая все свои силы и боксерскую сноровку, Уотсон даже не раз сбивал Пэтси с ног. Но как только он бросался к двери, зловещая шестерка загораживала ему дорогу. Так повторялось несколько раз. Социолога оттесняли от выхода, и все начиналось сначала. Наконец социологу помог сам Пэтси, ошалевший от неожиданного отпора, ополоумевший от бессильной злобы. Стиснутый в объятиях пришельца, не имея возможности действовать руками, он начал наносить удары головой.

Это была ошибочная тактика. Уотсон довольно ловко увертывался, и Пэтси подбил себе глаз, нос и щеку. Попав в опасную переделку, социолог сумел сохранить хладнокровие. Ни одного удара — это он твердо усвоил. Но исподволь, шажками, дюйм за дюймом он приближался к выходу.

Последнее усилие! Пэтси с размаху брошен на пол. Рывок к двери. И Уотсон на улице. С подбитым глазом, окровавленным лицом, но на воле. В нескольких шагах от него высится грузная фигура полисмена.

2

До этого момента сюжет не выходил за пределы заурядного уличного происшествия. Хулиган напал на мирного гражданина и избил его. Потерпевший отделался сравнительно легко.

Но то, о чем рассказано выше, лишь преддверие сюжета. Сюжет начинает развертываться только сейчас, когда на сцене появляется первый представитель Власти и Закона. Происходит быстрая «эскалация» конфликта, как бы мы выразились современным языком. Расширяется фронт конфликта.

Уотсон, естественно, потребовал от стража законности, чтобы тот арестовал распоясавшегося хулигана. Полисмен как будто его не слышит.

«Алло, Пэтси, из-за чего перепалка?» — дружески окликает он выбежавшего притоновладельца.

Мнение жалобщика о «перепалке» ничуть его не интересует. Уотсон настаивает на своем.

«Пошел! Пошел! Проваливай!» — загрохотал Пэтси.

Подумать только… Заурядный кабатчик, а командует и распоряжается, как власть имущий. Что же скажет полисмен?

«Проваливай! А не уйдешь, так я тебя засажу куда следует», — решительно присоединяется он к Пэтси Хорану.

Оказывается, полисмен с Пэтси заодно. Единение полное. Трогательная братская дружба.

«Я все расскажу тебе, Чарли», — фамильярно обращается к нему Пэтси. Начинается наглое, фантастическое вранье.

Пэтси тихо и мирно обедал на кухне, как вдруг ворвалась какая-то пьяная личность и начала к нему приставать.

Социолог возмущен до глубины души.

«Посмотрите на меня, полисмен… Разве я пьян?»

Полицейский «окинул его угрюмым, враждебным взглядом», а кабатчику он кивнул, чтобы тот продолжал.

И Пэтси продолжает свое повествование. Без всякой причины, без малейшего повода вошедший кинулся на него с кулаками, нанося зверские удары. И даже разлил суп.

Уотсон пытается объяснить, что это грубая ложь, что все происходило иначе.

«Но полицейский в тот же миг схватил его за плечо и тряхнул так свирепо, что Картер чуть не упал.

— Пойдем, ты арестован!

— Арестуйте же и его! — потребовал Уотсон.

— И не подумаю! — был ответ. — Ты зачем напал на него, когда он мирно ел свой суп?»

За решеткой оказался не обидчик, а потерпевший. Теперь ему предоставляется возможность на досуге обдумать, с социологической точки зрения, как образовался столь тесный союз содержателя притона с полицией. Но следующее утро приносит еще более неприятный сюрприз.

Во всех городских газетах появились сенсационные заметки о пьяной драке Картера Уотсона с владельцем бара «Вандом». Чего стоили одни заголовки!

«Известный социолог пытался разгромить кабак!»

«Выдающийся социолог арестован в пьяном виде!»

«Картер Уотсон получил по заслугам!»

С ужасом читал Уотсон газетные столбцы, ему посвященные. Вся пресса единодушно смаковала подробности вчерашнего происшествия. Вдрызг пьяного Картера Уотсона «будто бы трижды выбрасывали в канаву, а он упрямо возвращался, вопя, как бешеный, что разнесет все заведение».

Кабатчик, полиция, газеты создали своего рода «тройственное согласие».

«Природный юмор, философский ум и вялый темперамент» Картера Уотсона в данном случае не смогли вернуть ему привычное душевное равновесие.

3

Картеру Уотсону было предъявлено обвинение «в нападении на некоего Пэтси Хорана и избиении оного». Уотсон был вызван в суд, и тут его ждал новый сюрприз.

Прокурор отвел социолога в сторону и завел с ним неофициальный разговор. Совершенно неожиданно он посоветовал обвиняемому замять это дело.

«…Помиритесь с мистером Хораном, пожмите друг другу руки, и все! Одно мое слово судье — и дело будет прекращено».

Он держал себя так, как будто оказывал Уотсону величайшее благодеяние.

Уотсон возмутился. Как это «замять дело»? Пусть суд разберется, установит истинную картину происшедшего, и Хоран будет наказан, как он этого заслуживает.

«Ваша обязанность меня обвинять, а не предлагать мне помириться с этим… этим субъектом!» — сказал он прокурору. Тон прокурора изменился, стал сухим и резким. Все же он повторил свое предложение «пожать друг другу руки» и покончить с этим делом.

К цепочке: кабатчик — полиция — газеты прибавилось еще одно звено: прокурор. Уотсон все же не терял надежды, что суд разберется, где ложь, где истина.

Суд был назначен через неделю. За это время появился еще один советчик. Не фальшиво-благожелательный, как прокурор, а по-настоящему благожелательный. Это был друг детства Картера Уотсона, бывший издатель крупной газеты.

Но — странное дело! — его увещевания совпали с советами прокурора.

Друг детства искренне желал Картеру Уотсону добра. Но он реально оценил ситуацию и старался втолковать Уотсону, что у него нет никаких шансов выиграть дело.

«Конечно, все понимают, что этот субъект избил тебя. Про него идет самая дурная слава. Но это тебе нисколько не поможет…»

Оба дела, оба взаимных обвинения будут прекращены. И то только потому, что Уотсон пользуется известностью. А менее известный человек «был бы осужден».

Социолог в полном недоумении. Как же так? Раз все понимают, что не он, Уотсон, избил Пэтси Хорана, а, наоборот, Пэтси избил его, то последний должен быть осужден. Не может не быть осужден. Ведь он, Уотсон, не нанес ни одного удара. Оказывается, «это неважно»…

«Как неважно?» — изумляется Уотсон. — «Неважно, кто прав, кто виноват?»

И тут социологу по профессии приходится выслушать, как школьнику, элементарный урок социологии. Важна не истина. Важно совсем другое. «Ты восстал против местной полиции и всей политической машины». Владелец бара самого низкого пошиба, темная личность, «командует множеством избирателей» в своем районе. Он может обеспечить голоса на выборах. Вот что важно!

Итак, прибавилось еще одно весьма мощное звено к цепочке: кабатчик — полиция — газеты — прокурор. Название ему: «политическая машина». Но ведь в конце концов решает суд, а не «политическая машина».

«Не хочешь ли ты сказать, что судья Уитберг способен изменить своему долгу и присяге и оправдать этого скота?»

«Увидишь сам», — мрачно ответил собеседник. И вновь повторил — «Лучше теперь же покончить с этим. Ты влип в скверную историю!»

4

Наступил день суда.

Судья Уитберг произвел на Уотсона весьма благоприятное впечатление. «…Он казался очень милым человеком. Лицо его выражало ум, губы всегда улыбались, в уголках черных глаз залегли веселые морщинки».

Наивный социолог! Он еще судит о явлениях по их внешности. Лживость показаний Пэтси Хорана и его приспешников бьет в глаза. «Ругань, которую они приписывали Уотсону, была так замысловата и невыразимо гнусна, что этим они себя выдавали с головой. Кто же мог поверить, что Картер Уотсон произносил такие слова!»

Банда лжесвидетелей красочно описывала, как на беднягу Хорана обрушивались свирепые удары незваного пришельца. Показания шайки были полны пробелов и противоречий. Тем не менее судья Уитберг, этот милый человек с умным лицом и привлекательной улыбкой, совсем их не замечает. Прокурор тоже ловко обходит все нелепости и несуразицы в словах свидетелей.

Зато, когда дошло до допроса самого Уотсона, судью как будто подменили.

«Зачем вы зашли в это заведение, пользующееся дурной репутацией?»

Уотсон вежливо ответил, что он много лет изучает экономику и социологию и хотел бы…

Судья грубо перебил его:

«Нам не интересны ваши «ологии»…»

Суду нет никакого дела до его мнений.

«— Я лишь ответил на вопрос, ваша честь, — смиренно возразил Уотсон.

— Ничего подобного! — снова заорал на него судья. — Предупреждаю вас, сэр, что вы своим дерзким поведением только восстановите всех против себя…»

Как можно поверить, негодует судья, чтобы человек добровольно увечил себя, «колотясь мягкими, чувствительными частями своего лица» о его голову? То, что он говорит, ни с чем не сообразно.

Теперь Уотсон начинает прозревать. Цепь замкнулась. Содержатели притонов, полицейские власти, суд, «политическая машина» связаны круговой порукой. И правде не пробиться сквозь чудовищные нагромождения самой отъявленной лжи.

Социолог, который до сих пор только суммировал явления, начинает видеть их корни, их неизбежность в стране, находящейся во власти хищнических монополий. И полицию, и прессу, и суд они взяли на откуп. Тяжба с содержателем притона выходит далеко за свои пределы. Она перерастает в тяжбу со всем социальным устройством Соединенных Штатов.

Следя за ходом в сущности ничтожного судебного дела о побоях, Картер наблюдал, как действует «огромная, могущественная и вместе жалкая машина, управлявшая страною». Как слепы его соотечественники, верящие, что в их стране слово «юстиция» означает справедливость. Оно, наоборот, означает — беззаконие, ложь, неправедность.

На его глазах судья «угодливо склоняется перед кабатчиком, в руках которого множество марионеток-избирателей». И так повсюду.

Уотсону дан предметный урок науки, которой он занимался всю жизнь. Наблюдать он научился давно. Теперь он понял, что этого мало. Нужно еще осмысливать увиденное. Сидя в зале суда, он перестает думать о своем собственном деле. Уотсон размышляет о «безнаказанном и бесстыдном взяточничестве в тысячах городов, узаконенном паукообразными гадами», состоящими при машине, управляющей страной.

Годами он исследовал подошву, склоны, расщелины горного хребта. Теперь он добрался до одной из его вершин. Проводником стала мысль, обобщающая и зоркая.

Разумеется, суд окончился так, как этого желали Пэтси Хоран, полиция, пресса и «политическая машина». Судья и прокурор свели дело «вничью». И тот и другой обвиняемый поклялись под присягой, что первый удар был нанесен противником. Суд сомневается в правдивости показаний обоих. А так как по закону сомнение толкуется в пользу ответчика, то в деле «Народ против Картера Уотсона» сомнение толкуется в пользу Уотсона. А в деле «Народ против Патрика Хорана» — в пользу Хорана. Оба оправданы.

Предсказание старого приятеля Уотсона полностью подтвердилось.

На этом рассказ не заканчивается. Следует еще финал, совершенно неожиданный. Но, прежде чем рассказать о нем, возвратимся к предыстории рассказа.

Дело в том, что сюжет «Пользы сомнения» навеян, можно даже сказать — продиктован происшествием, случившимся с самим Джеком Лондоном. Об этом сообщает его жена, Чармиан Лондон, в книге «Жизнь Джека Лондона», полубиографической, полумемуарной.

5

В их совместной жизни одна большая радость сменилась острым горем. Чармиан родила ребенка — это было их заветное желание. Несмотря на то, что писатель мечтал о мальчике, а родилась девочка, он «сиял от счастья» и «был в восторге от нежной кожи и серых глаз» новорожденной.

Роды были тяжелые, девочка не прожила и двух суток. Супруги были в отчаянии.

Через несколько дней Джек пришел в госпиталь с одним подбитым и другим совершенно затекшим глазом. Вот что с ним случилось.

Он бродил по городу, погруженный в думы о несчастье, их постигшем, и зашел в глухой квартал, полный китайских игорных домов. Он увидел вывеску американского клуба и зашел в маленькую дверь, которая, как он считал, вела в уборную. Неожиданно он попал в ночной притон. Последующее довольно точно описано в рассказе. Увидев в руках посетителя журнал, хозяин решил, что посетитель намерен расклеивать рекламы на стенах злачного заведения.

Он яростно накинулся на вошедшего, еще какие-то темные личности подоспели к нему на помощь, и «Джек, весь избитый, был выброшен на улицу».

Ему нужно было употребить все свое влияние всемирно известного писателя, чтобы дело попало в суд. Однако, точно так же как в рассказе, судья нашел дело «сомнительным». А так как сомнение должно толковаться в пользу подсудимого, озверевший хулиган ушел от наказания.

Впоследствии удалось выяснить, что настоящим собственником этого притона был сам судья.

К сожалению, эта весьма существенная деталь в рассказе не фигурирует. Нужно полагать, не но вине Джека Лондона. Вряд ли он по своей вине отказался от столь сенсационного и ошеломляющего фабульного поворота. Чармиан Лондон не объясняет причин досаднейшей недомолвки.

Но достаточно знать социальную обстановку Соединенных Штатов хотя бы по «Пользе сомнения», чтобы высказать предположение: эффектная ситуация «судья — содержатель притона» могла покоробить издателей. Она бросала слишком мрачную тень на американскую юстицию.

После того как суд оставил безнаказанной кулачную расправу темного дельца со знаменитым писателем, Джек Лондон послал судье и разослал во все газеты Сан-Франциско следующее письмо:

«Когда-нибудь, как-нибудь, где-нибудь, но я поймаю вас… на законном основании. Я вовсе не собираюсь подвергать себя уголовной ответственности. Я не знаю вашего прошлого. Но теперь я начинаю интересоваться вашим прошлым и наблюдать за вашим будущим… Я поймаю вас, и поймаю во всеоружии законов и законного следствия…»

Выполнить задуманную месть оказалось невозможным. Неистощимая энергия Джека Лондона, страстность, с какой он окунулся в борьбу, наконец слава, которой было окружено его имя, — ни к чему не привели.

«…Джек так и умер неотомщенным».

Неутоленную жажду мести он реализовал в двух последних главах своего рассказа.

6

Прошел год после суда над Уотсоном и содержателем притона. Уотсон поехал на свое ранчо. Пробравшись через ущелье, он очутился на своей любимой, усеянной цветами поляне.

Навстречу шел человек, очевидно отправившийся на прогулку из летней гостиницы, расположенной поблизости. Он явно нарушил границы чужого владения: межевые знаки были выставлены Уотсоном повсюду.

Кто же был этим нарушителем? Не кто иной, как судья Уитберг! Он протянул Уотсону руку для дружеского рукопожатия. Но она повисла в воздухе.

«Я вижу вашу руку, но не хочу ее пожать! — вызывающе сказал социолог. — Газеты писали, будто я после суда подал руку Пэтси Хорану. Вы знаете, что это ложь, но скажу прямо — я в тысячу раз охотнее пожал бы руку ему и его подлым приспешникам, нежели вам!»

Судья был крайне смущен. Запинаясь, он пытался найти какие-то контраргументы, но никак не мог обрести былого красноречия.

И тут Уотсона осенила мысль. Неожиданная и — на его взгляд — чрезвычайно удачная. Он поднял с земли камень.

«Теперь смотрите на меня!»

Уотсон нанес себе сильный удар камнем по щеке. «Кровь брызнула струей».

«Переборщил малость», — сказал он. — «А в таких делах самое главное — правдоподобие».

Оторопевший Уитберг решил, что Уотсон сошел с ума. Он еще не сообразил, какую каверзу готовит ему Уотсон.

А социолог отыскал еще один камень, гладкий.

Он несколько раз ударил себя по лицу.

«…Через час-другой щека приобретает великолепную черно-зеленую окраску. Это будет убедительно!» — сказал он невозмутимо.

Судья начал о чем-то догадываться.

«Да вы спятили!»— пролепетал он дрожащим голосом.

«Не грубите!» — ответил торжествующий Уотсон. — «Разве вы не видите моей окровавленной физиономии?.. Моя жизнь в опасности! Я вынужден обороняться».

Судья Уитберг увидел под самым носом кулаки социолога.

«— Только ударьте меня, и я прикажу вас арестовать! — пригрозил он.

— Это самое я говорил Пэтси, — последовал ответ. — И знаете, что он сделал?

— Нет.

— Вот что!

В то же мгновение правый кулак Уотсона обрушился на нос судьи Уитберга, и сей джентльмен упал навзничь».

Началось истязание «по методу краснокожих индейцев». Судью били по щекам, по ушам, по голове. Уотсон в точности проделывал то, что он вытерпел от Пэтси. Поставив судью на ноги, он умышленно расшиб себе нос о его голову. Из носа пошла кровь.

«Видите? — воскликнул Уотсон… размазывая кровь по всей манишке. — …Я едва жив! Я вынужден защищаться!» И судья снова получил сокрушительный удар кулаком, сваливший его на землю.

«Это зверское, ничем не вызванное нападение…» — сказал он, всхлипывая.

«Эти самые слова я слышал от Пэтси».

Не прошло и часа, как Уитберг был арестован деревенским полицейским «за нападение и побои» по жалобе Картера Уотсона.

Аналогичную жалобу подал и Уитберг. Суд над социологом и судьей как две капли воды был похож на судебное заседание, описанное выше, — с частичной переменой персонажей.

Все издевательские реплики, какие судья Уитберг ранее адресовал Уотсону, пришлось выслушать ему самому.

Не жалея красок, социолог красноречиво описывал, как на него внезапно кинулся из-за деревьев Уитберг. Как тот сбил его с ног. Как он, Уотсон, ни за что ни про что был зверски избит неизвестным громилой. И как он, Дотсон, миролюбивейший человек, был вынужден защищаться всеми доступными средствами.

Судье Уитбергу «было преподано искусство лжесвидетельства». С высоты своего судейского кресла ему часто случалось снисходительно выслушивать ложь под присягой в инсценированных полицией делах. Но впервые «лжесвидетельство было направлено против него самого».

После того как Уитберг рассказал обо всем случившемся вполне правдиво, Уотсон задал ядовитый вопрос: что Уитбергу было нужно в его, Уотсона, владениях?

Уитберг ответил: он не знал, что это чужое владение. Уотсон резонно возразил, что межевые знаки были выставлены на самых видных местах. Судья его решительно поддержал: «Я сам видел их! Они бросаются в глаза!»

Парировать было нечем. Последовал второй вопрос: за что он, Уитберг, напал на Картера Уотсона?

«Ваша честь, я уже докладывал, что я не нанес ему ни одного удара», — возразил Уитберг.

Выразительно посмотрев на распухшее лицо социолога, судья устремил грозный взгляд на Уитберга.

«Взгляните на щеку этого человека! — загремел он. — Если вы не нанесли ему ни одного удара, почему же он так избит и изувечен?»

Уитберг упорно твердил свое: Уотсон сам ударил себя камнем. Даже двумя камнями.

Читателю известно, что это была сущая правда. Но у Уотсона был заготовлен убийственный вопрос, заимствованный у самого Уитберга:

«Возможно ли, чтобы человек, если только он не помешан, сам себя увечил, нанося себе камнем удары по лицу?»

На это трудно было что-либо возразить.

Судья погрузился в размышления, «сделав глубокомысленную мину».

Социолог насмешливо подмигнул Уитбергу. Тот, однако, оказался человеком, лишенным чувства юмора. В создавшейся ситуации он не видел ровно ничего смешного.

В решении деревенского судьи Уитбергу могло послышаться нечто знакомое. Исходя из того, что показания обеих сторон противоречивы и нет никакой возможности установить, кто нанес первый удар, судья «к великому своему сожалению», как он счел нужным отметить, вынужден оправдать обоих ответчиков.

«— Но у меня создалось свое мнение, — добавил он, осуждающе поглядев на Уитберга, — и я советовал бы вам держаться подальше от владений мистера Уотсона и уехать отсюда».

«Что ж, выпьем по этому случаю?» — благодушно обратился социолог к Уитбергу, когда они покинули здание суда. Но у того по-прежнему не хватило юмора, и он отказался пойти с Уотсоном в ближайший кабак.

Концовка рассказа — забавная и наверняка рассмешит читателя.

Избиение судьи Уитберга написано ярко и сочно. Видно, что описание желанной мести доставляло Джеку Лондону удовольствие.

И все же это была лишь слабая компенсация за невозможность на деле отомстить негодяю-судье. Он оказался недосягаем. Все угрозы знаменитого писателя остались пустым звуком.

«…Страх, в котором с тех пор жил судья, уже сам по себе был местью». Так считает вдова писателя, Чармиан. В этом позволительно усомниться. Судья чувствовал свою безнаказанность и торжествовал, наблюдая бесплодность всех усилий человека, заслужившего мировую славу, добиться справедливости.

Концовка придумана искусно. Но она искусственна.

Светская дама и телеграфист


История девяти сюжетов

(А. КУПРИН. «ГРАНАТОВЫЙ БРАСЛЕТ»)

История девяти сюжетов

1

Один из самых сильных рассказов Куприна основан на реальной жизненной истории. Она описана в интереснейших воспоминаниях Льва Любимова («На чужбине». «Новый мир», 1957, № 2). Героиней «действительных событий, вдохновивших Куприна», была родная мать автора воспоминаний, Людмила Ивановна Любимова.

В «Гранатовом браслете» она названа княгиней Верой Николаевной Шеиной.

Стоит сказать несколько слов о самом мемуаристе, чтобы помочь читателю заглянуть в круг правительственной знати царской России, где разыгрывается большая часть действия купринского рассказа.

Начинаются воспоминания Льва Любимова с того, как он в 1949 году приехал в Ленинград после долгих лет разлуки с родным городом. В одном из залов Русского музея он надолго остановился перед громадным, во всю степу полотном. Это была картина И. Е. Репина «Торжественное заседание Государственного Совета».

Среди лиц, фигурирующих на картине: членов Государственного Совета, министров, высших сановников империи, среди всего этого скопища знати в раззолоченных мундирах, с широкими орденскими лентами через плечо, со сверкающими звездами на груди — Лев Любимов увидел своего отца.

Он был тогда камергером «двора его императорского величества», помощником статс-секретаря Государственного Совета. Когда к 100-летнему юбилею этой «верхней» законодательной палаты Российской империи Репину заказали большой групповой портрет, к нему приставили как консультанта Дмитрия Николаевича Любимова.

Репин «подробно осведомлялся о нраве, привычках каждого сановника, чтобы дать в портрете наиболее подходящую позу, особенно характерный жест». Репин набросал десятки портретных эскизов с указанных ему лиц (они все сохранились, острой и меткой психологичностью превосходят даже саму картину) и, прежде чем перенести портреты на полотно, очевидно, показывал их своему советчику, Любимову-отцу. В благодарность за помощь Репин и ему нашел место на картине: слева у колонны стоял молодой человек в камергерском мундире.

После Октябрьской революции вся семья Любимовых, напуганная происходящими событиями, оказалась в эмиграции. Там и пробыл тридцать лет автор мемуаров. В 1948 году ему разрешили вернуться на родину, где он занялся литературным трудом как переводчик, искусствовед и автор воспоминаний.

2

О Вере Шеиной, героине «Гранатового браслета», сказано, что она дочь татарского князя Мирза-Булат-Тугановского.

Мать Льва Любимова в девичестве носила фамилию Туган-Барановская. Это княжеский род литовских татар, служивших сначала литовскому престолу, а затем польским королям. В России Туган-Барановские княжеского титула не сохранили, хотя герб их и был увенчан княжеской короной.

Братом Людмилы Ивановны был широко известный в свое время профессор М. И. Туган-Барановский. Автор капитальных трудов по политэкономии («Периодические промышленные кризисы», «Русская фабрика»), он был одним из столпов «легального марксизма», выступал против народничества с буржуазных позиций.

Михаил Иванович был в близких отношениях с Куприным. Они были женаты на родных сестрах, дочерях знаменитого виолончелиста К. Ю. Давыдова.

Так протянулась цепочка от Куприна к высокопоставленной семье Любимовых (отец мемуариста длительное время был виленским губернатором), где писатель и «нашел канву для одного из самых замечательных произведений».

В течение двух-трех лет Людмила Ивановна Любимова получала письма от влюбленного в нее человека.

Письма были анонимны. Писавший не скрывал, что между ним и предметом его любви глубокая пропасть сословного и имущественного неравенства. Он сознавал, что разница в социальном положении «не позволяет ему рассчитывать на взаимность». Не питая никаких надежд, он тем не менее посылал письма, полные любовных излияний. Они «долго сохранялись в моей семье, — вспоминает Лев Любимов, — и я в юности читал их».

Неизвестный сообщал, что фамилия его «странная». Как потом выяснилось, Желтый (в рассказе — Желтков). Служил он на телеграфе. В одном из писем он признавался в поступке, по меньшей мере экстравагантном. Движимый страстным желанием увидеть вблизи женщину, в которую он был так пылко влюблен, телеграфист под видом полотера проник в ее квартиру. В доказательство правды своих слов он описывал всю ее обстановку.

Письма получались чуть ли не каждый день. «Тон посланий был то выспренный, то ворчливый. Он то сердился на мою мать, то благодарил ее, хоть она никак не реагировала на его послания».

В родовитой семье, принадлежащей к высшему столичному кругу, к этим письмам относились, как к забавному анекдоту.

Любимов-отец обладал даром рассказчика, «хорошо известным в мире петербургской бюрократии».

Будучи с ним в приятельских отношениях, Куприн «очень ценил его как собеседника» и почти портретно описал в «Гранатовом браслете».

У князя Василия Львовича (так он назван в рассказе Куприна) «была необыкновенная и очень своеобразная способность рассказывать. Он брал в основу рассказа истинный эпизод, где главным действующим лицом являлся кто-нибудь из присутствующих или общих знакомых, но так сгущал краски и при этом говорил с таким серьезным лицом и таким деловым тоном, что слушатели надрывались от смеха».

Письма влюбленного телеграфиста… Благодарнейший материал для юмористических импровизаций. И князь Василий Львович язвительно их вышучивал. Судя но его изложению, анонимный влюбленный придерживается трескучей и выспренной манеры бульварных романов: «Прекрасная Блондина, ты, которая… бурное море пламени, клокочущее в моей груди. Твой взгляд, как ядовитый змей, впился в мою истерзанную душу…» Кончается письмо будто бы горделивым самовосхвалением: «По роду оружия я бедный телеграфист, но чувства мои достойны милорда Георга».

Затем князь Василий Львович демонстрирует серию нарисованных им карикатур. Переодевшись трубочистом и вымазавшись сажей, таинственный поклонник проникает в будуар княгини Веры. «Следы пяти пальцев и двух губ остались, как видите, повсюду: на коврах, на подушках, на обоях и даже на паркете».

Так довольно долго потешались благовоспитанные господа над человеком, единственной виной которого было то, что он безнадежно влюбился в женщину высшего круга. Потом это занятие всем наскучило. «Моя мать перестала даже читать эти письма, — пишет Лев Любимов. — Лишь моя бабка долго смеялась, открывая по утрам очередное послание».

Развязка наступила, когда от настойчивого воздыхателя был получен подарок. Это был гранатовый браслет.

Анонимные письма были курьезом. Присылка подарка от незнакомого, к тому же человека низкого звания и общественного положения, была расценена как оскорбление.

Аристократическая родня Людмилы Ивановны решила положить конец затянувшемуся инциденту. Особенно негодовал брат ее. Не профессор-экономист Михаил, а Николай, преуспевающий молодой сановник, человек тщеславный, полный барской спеси и высокомерия. «В том, что касается его заносчивости, резкости и отсутствия такта, — признает Лев Любимов, — он верно обрисован Куприным».

В купринском рассказе брат Веры Шеиной (он тоже назван Николаем) разражается гневной тирадой:

«Я давно настаивал, чтобы прекратить эти дурацкие письма… Я нахожу эту переписку дерзкой и пошлой… Его глупостям надо положить конец… Вообрази себе, что этот идиотский браслет… — Николай приподнял красный футляр со стола и тотчас же брезгливо бросил его на место, — что эта чудовищная поповская штучка останется у нас, или мы ее выбросим, или подарим Даше…» Тогда этот жалкий поклонник сможет «хвастаться своим знакомым или товарищам, что княгиня Вера Николаевна Шеина принимает его подарки…»

Конечно, в былые годы было проще: он бы «просто велел отвести его на конюшню и наказать розгами». Но блаженное крепостное время ушло безвозвратно. Поэтому брат княгини Веры предлагает разыскать обнаглевшего дарителя при помощи сыскной полиции и представить его… жандармскому полковнику. То есть как преступника!

«…Пусть-ка он вызовет этого Ромео и погрозит у него пальцем под носом. Знаешь, как он это делает? Приставит человеку палец к самому носу и рукой совсем не двигает, а только лишь один палец у него качается, и кричит: «Я, сударь, этого не потерплю-ю-ю!»».

Как видим, светски воспитанный Николай Николаевич не только глуп и бессмысленно злобен, но и до последней степени вульгарен. Княгиню Веру и мужа ее это несколько коробит. Но оба соглашаются, что анонимного поклонника нужно разыскать и вернуть непрошеный подарок с надлежащей строгой нотацией.

Так это и произошло в действительности. Любимов-отец и Николай, брат Людмилы Ивановны, узнав адрес анонима, отправились к нему для решительного разговора.

Как и Желтков купринской повести, Желтый жил на шестом этаже. Чем выше поднимались визитеры по замызганным ступеням, тем ниже они спускались по социальной лестнице. В убогой мансарде пахло «мышами, кошками, керосином и стиркой», — читаем мы в рассказе. «Все это соответствует слышанному мною от отца», — свидетельствует Лев Любимов. Поражала разница между нищим жильем мелкого чиновника и комфортабельной обстановкой барского дома Любимовых. И этот неимущий пасынок общества осмелился преподнести дорогой подарок великосветской даме.

Анонимного поклонника застали за составлением очередного послания. Любимов-отец «больше молчал во время объяснения… Дядя же, как купринский Николай, горячился, был без нужды резким. Желтый принял браслет и угрюмо обещал не писать больше моей матери.

Этим все и кончилось. Во всяком случае о дальнейшей судьбе его нам ничего не известно».

Так закончился странный случай в жизни Любимовых.

3

В рассказе же Куприна лишь после этой встречи разыгрываются решающие события. Наступает кульминация сюжета. После возвращения браслета Желтков выстрелом из пистолета кончает с собой.

То, что представлялось анекдотически-смехотворным, пародийным и достойным карикатуры, когда на пылкие признания незнакомого воздыхателя смотрели из уютных барских апартаментов, оказалось подлинной драмой, завершившейся смертью. Несчастный влюбленный оплатил жизнью свой благоговейный подарок предмету любви: он нарушил приличия, установленные сословным обществом.

Пошлый, как это казалось аристократическому семейству, фарс обернулся трагедией.

Без потрясающего финала, примышленного Куприным, «Гранатовый браслет» не поднялся бы до уровня прекрасной трагической поэмы о безнадежной любви, каким он вошел в сознание читателей.

Может быть, Куприн изменил ход событий ради большого драматического и эмоционального напряжения? Разумеется, и это имело место.

Фабульное заострение, если, конечно, оно продиктовано естественной логикой повествования, — не мелочь, которой можно пренебречь.

Заострение родилось не по прихоти художника. Куприн с другой стороны посмотрел на казус, приключившийся у Любимовых. Он увидел случившееся не глазами аристократической семьи, а глазами бедного разночинца, на свое горе полюбившего женщину недоступного ему круга.

Александр Иванович Куприн свел знакомство с сановной семьей Любимовых через родственников жены. Но к их кругу он никогда не принадлежал.

Любимовы, даже лучшие из них, смотрели на Россию, на русских людей сверху. Куприн сроднился с простым людом и близко наблюдал его. Прежде чем стать литератором, Куприн перепробовал ряд «плебейских» профессий. Он был актером и псаломщиком, грузчиком и репетитором, кладовщиком и репортером.

Константин Георгиевич Паустовский рассказывал мне, что в бытность свою в Одессе, в годы гражданской войны, он свел знакомство со многими людьми, близко знавшими Куприна. По их словам, новый, только что написанный, еще не напечатанный рассказ Куприн любил читать вслух людям из низов, в литературе совершенно неискушенным. Он собирал портовых рабочих, грузчиков либо моряков, рыбаков, извозчиков и жадно прислушивался к тому, как они воспринимают написанное им.

Его влекло к простым людям. Поэтому он так хороню изобразил крестьян Полесья, рабочих и служащих сталелитейных заводов Донбасса, рыбаков Балаклавы, посетителей одесских кабачков, жителей окраин и мутных городских закоулков. Он легко сходился с людьми из низов, всей душой входил в их заботы.

Узнав от Любимовых о злосчастной истории с телеграфистом Желтым, Куприн зажил в своем воображении именно его радостями и печалями, проник в его душу.

И все предстало в ином свете.

Не только заносчивый и спесивый брат Людмилы Ивановны, но и остальные члены семьи и вообще люди их круга считали само собой разумеющимся, что какой-то телеграфист, по сравнению с ними, — существо низшего порядка. Что он ниже их не только по социальной «табели о рангах», но и в чисто человеческом смысле, — по интеллектуальному уровню и нравственным достоинствам.

Трагический финал «Гранатового браслета» силой художественной правды нес с собой мысль о потрясающем душевном превосходстве полунищего мелкого служащего над светской надменной верхушкой, над привилегированной элитой общества.

Князья Шеины и Мирза-Булат-Тугановские кичатся своей воспитанностью, тонкостью чувств, изысканной культурой. И вот влюбленный телеграфист, «герой» анекдотов, банальный носитель пошлости и безвкусицы, обнаруживает такую высоту души, такой чистоты чувство, такую благоговейную любовь, перед которой всем им следовало бы преклониться.

Дмитрий Николаевич Любимов рассказывал сыну, что он «почувствовал в Желтом пламя подлинной беззаветной страсти». В таком же духе, очевидно, он описывал и Куприну эпизод посещения мансарды Желтого. По всей вероятности, это наблюдение и побудило писателя заглянуть в глубь души странного поклонника и под шелухой не слишком тактичных поступков (проникновение в комнаты Людмилы Ивановны под видом полотера) увидеть пламя чистой и высокой любви.

В эпизоде встречи двух светских людей с бедным служащим князь Василий Львович Шеин ведет себя сдержанно. Он пытается удержать брата жены от резких выпадов и грубых угроз по адресу человека, своим подарком нарушившего святость сословных границ. Больше того, когда Желтков оставляет их наедине, чтобы поговорить по телефону с княгиней Верой, Василий Львович произносит такие прочувствованные слова: «Подумай, Коля, разве он виноват в любви и разве можно управлять таким чувством, как любовь?..» И добавляет, подумав: «Мне жалко этого человека. И мне не только что жалко, но вот я чувствую, что присутствую при какой-то громадной трагедии души…»

Но ведь раньше, когда был получен гранатовый браслет, князь Василий Львович считал, что нужно прочитать дарителю «строгую нотацию». Конечно, подарок от незнакомого можно отвергнуть. Но за что строгую нотацию? За чувство любви? За то, что Желтков посмел влюбиться в светскую даму? Да разве влюбиться — проступок, грех?

Но Василий Львович сумел подняться над прежним презрительным отношением к анонимному поклоннику княгини Веры, склониться перед его душевной трагедией. И это первая нравственная победа телеграфиста.

Наиболее отвратительную форму принимает барская чванливость у Николая Николаевича. Вернуть браслет и договориться о прекращении переписки — этого ему мало. Он жаждет унизить Желткова, оскорбить его, пользуясь преимуществами своего чина и звания.

«— Если не ошибаюсь, господин Желт-ков? — спросил высокомерно Николай Николаевич.

— Желтков. Очень приятно. Позвольте представиться.

Он сделал по направлению к Тугановскому два шага с протянутой рукой. Но в тот же момент, точно не замечая его приветствия, Николай Николаевич обернулся всем телом к Шеину.

— Я тебе говорил, что мы не ошиблись».

Оскорбление нанесено.

«Худые, нервные пальцы Желткова забегали по борту коричневого короткого пиджачка, застегивая и расстегивая пуговицы. Наконец он с трудом произнес, указывая на диван и неловко кланяясь:

— Прошу покорно. Садитесь».

Его приглашение не принято. Гости остаются стоять. Но напрасно Николаю Николаевичу может показаться, что поле битвы осталось за ним. Достаточно ему заявить, что, прислав браслет, Желтков переступил «те границы, где кончается наше терпение», и угрожающе намекнуть, что он, брат княгини Шеиной, вправе «обратиться к помощи власти», как роли меняются.

«— Простите. Как вы сказали? — спросил вдруг внимательно Желтков и рассмеялся. — Вы хотели обратиться к власти?.. Именно так вы сказали?

Он положил руки в карманы, сел удобно в угол дивана, достал портсигар и спички и закурил.

— Итак, вы сказали, что вы хотели прибегнуть к помощи власти?..»

Желтков продолжает повторять этот вопрос, потому что тут чувствует свою неуязвимость, полную независимость от какого-либо вмешательства власти. В самом деле, какие могут быть приняты административные меры, чтобы оборвать его чувство? «Выслать меня в другой город?.. Все равно и там так же я буду любить Веру Николаевну, как здесь. Заключить меня в тюрьму? Но и там я найду способ дать ей знать о моем существовании». Желтков обращается с этими словами только к князю Василию Львовичу. На Николая Николаевича он демонстративно не обращает внимания. Он одержал верх над ним именно потому, что тот сослался на свои сословные привилегии и влиятельность крупного чиновника. И даже позволил себе бестактно прибегнуть к угрозе силой.

4

Но Куприн не добрался бы до глубин истинной поэзии, не осветил бы до конца духовную победу телеграфиста, если бы ограничился противопоставлением душевной деликатности Желткова грубой надменности Николая Николаевича.

Кульминация сюжета «Гранатового браслета» — в страницах, где описано, как смерть Желткова, раскрыв красоту его любви, нравственно покорила княгиню Веру. И она на миг освободилась от гордыни, иссушающей душу, от ржавчины привилегированного бытия, мертвящего святые человеческие чувства.

Сюжет развернулся бы слишком искусственно, если бы конец этот был прямолинейно пристроен ко всему предыдущему. Вера Николаевна Шеина полна сословных предрассудков. Ей претят письма человека, не принадлежащего к высокородной среде. Браслет нужно немедленно вернуть, — в этом она согласна с братом.

Больше того. Над ней нависла тень моральной вины в добровольном уходе Желткова из жизни.

Прервав разговор с нежданными посетителями, Желтков спрашивает ее по телефону, можно ли ему остаться в городе, чтобы хоть изредка ее видеть. Конечно, не показываясь ей на глаза.

Княгиня Вера раздраженно бросает в ответ: «Ах, если бы вы знали, как мне надоела вся эта история. Пожалуйста, прекратите ее как можно скорее». Конечно, она не подозревает рокового смысла, который будет вложен в ее слова. Но именно они толкают Желткова к решению как можно скорее прекратить всю эту историю одним, окончательным уже способом.

Ночью, после подробного рассказа мужа о разговоре с Желтковым, Вера Николаевна подавлена зловещим и безошибочным предчувствием: «Я знаю, что этот человек убьет себя».

На следующий день, разворачивая утреннюю газету, она сразу же наталкивается на заметку «Загадочная смерть». Некий Г. С. Желтков покончил самоубийством. В предсмертном письме указана причина самая тривиальная: растрата казенных денег.

Княгиня Вера знает истинную причину. И когда вечером почтальон приносит конверт со столь знакомым почерком, она берет в руки письмо «с нежностью, которой она в себе не ожидала».

Это третья моральная победа Желткова. Решающая, но оплаченная кровью.

В каждой строчке чувство неподдельной, жгучей до беспамятства любви. Ни одного слова, бьющего на жалость, на то, чтобы вызвать у княгини Веры чувство раскаяния. Перед смертным своим часом Желтков находит совсем иные, неожиданные слова, слова благодарности.

«… Богу было угодно послать мне, как громадное счастье, любовь к Вам… Я теперь чувствую, что каким-то неудобным клином врезался в Вашу жизнь… Сегодня я уезжаю и никогда не вернусь, и ничто Вам обо мне не напомнит.

Я бесконечно благодарен Вам только за то, что Вы существуете… Пусть я был смешон в Ваших глазах и в глазах Вашего брата, Николая Николаевича. Уходя, я в восторге говорю: «Да святится имя Твое».

Сама любовь — издалека, без взаимности, без тени надежды на взаимность, даже на простое знакомство — озарила счастьем неуютную жизнь Желткова.

В конце рассказа Куприн идет по самому краю мелодрамы. Чутье художника подсказало ему верное решение: сосредоточить драматизм финала не на самоубийстве — оно происходит «за кадром», — а на предсмертном письме Желткова.

У сдержанного князя Василия Львовича, прочитавшего письмо, вырываются грустные, прочувствованные слова. «…Он любил тебя», — говорит он Вере Николаевне, — «а вовсе не был сумасшедшим. Я не сводил с него глаз и видел каждое его движение, каждое изменение его лица. И для него не существовало жизни без тебя».

Слова, требующие прямоты и искренности.

А княгиню Шеину письмо потрясает до самых душевных глубин. Самоубийство Желткова и его письмо вызывают в ней внутренний переворот. И в этом драматическая кульминация купринского рассказа.

В эту горькую, скорбную минуту светские условности потеряли власть над княгиней. Она решается на поступок, который наверняка будет осужден ее кругом и вызовет пересуды. «Тебе не будет больно, — спрашивает она мужа, — если я поеду в город и погляжу на него?»

В убогой пустой комнате, где горят три восковые свечи и на столе лежит мертвый Желтков, появилась большая красная роза. Ее принесла Вера Николаевна и положила под шею человеку, который беззаветно любил ее. Померкли на какое-то время доводы холодного расчета и как бы стерлась бездонная пропасть между знатной дамой и бедным разночинцем.

Не будем скрывать: здесь Куприна подстерегала большая опасность сентиментальности, ложной «красивости». В некоторых местах она действительно сказывается. Таковы строки, рисующие мертвого Желткова: «… губы улыбались блаженно и безмятежно, как будто бы он перед расставаньем с жизнью узнал какую-то глубокую и сладкую тайну, разрешившую всю человеческую его жизнь». Вера Николаевна вспоминает, что «то же самое умиротворенное выражение она видела на масках великих страдальцев — Пушкина и Наполеона».

Но когда Вера Николаевна, прочитав письмо, приходит к мужу «с покрасневшими от слез глазами», когда она вдруг прозревает, поняв, что «та любовь, о которой мечтает каждая женщина, прошла мимо нее»; когда она прощается с покойным и «раздвинув в обе стороны волосы на лбу мертвеца… крепко сжала руками его виски и поцеловала его в холодный, влажный лоб долгим дружеским поцелуем»; когда она, покидая комнату Желткова, в последнюю минуту «вдруг заплакала», — мы верим художнику. Мы верим, что растаял лед пренебрежения к низкопоставленному человеку и сердце княгини Веры дрогнуло и покорилось.

И когда она слушает ту самую бетховенскую сонату, название которой было написано в предсмертной записке Желткова, — в ее сознании невольно складываются поэтические строки, как бы произносимые умершим человеком, любившим ее, с их рефреном: «Да святится имя Твое».

Строки, перекликающиеся с изумительным гимном любви — с «Песнью песней».

Любовь, казавшаяся жалким, смешным чудачеством, любовь, отброшенная презрительно и высокомерно, — победила.


История девяти сюжетов

1


home | my bookshelf | | История девяти сюжетов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу