Book: Террористка



Террористка

Александр Самоваров

Террористка

1

Таксист вел машину на большой скорости. Несмотря на то, что мягкие рессоры делали езду комфортной, Оля, прикрыв глаза, видела другое — нутро бурого от красной грязи и пыли бронетранспортера, оскаленное лицо Скрытникова, его сухие губы и ярко-серые глаза. Он подмигивает, а она протягивает Диме фляжку с водой.

— У тебя денег-то хватит? — спрашивает вальяжный пожилой таксист с роскошными баками.

Он без страха посадил в салон красивую молодую женщину. Стоило лишь взглянуть на точеную ногу, уперевшуюся высоким каблуком замшевой туфли в резину пола, и на то, как дамочка небрежно бросила дорогую сумочку и блаженно потянулась, словно кошка, выгнув спину, — всякие мысли о неплатежеспособности клиентки отлетали прочь.

Но сейчас низкий загорелый лоб водителя нахмурился. Он видел в зеркало: выражение лица женщины становилось странным, стоило ей прикрыть глаза. Будто в эту секунду она надевала белую гипсовую маску.

Женщина не ответила на его вопрос. Открыла зеленые глаза, закурила. Салон наполнился дымом дорогих сигарет.

Все-таки водителю было неуютно. Десять тысяч — деньги даже сейчас не маленькие. Хотя чего проще заставить оплатить «неустойку». Так он в своей жизни поступал не раз. С нее, например, можно снять плащ. Или загнать машину в темный тупик, пересесть на заднее сидение и заставить бабенку платить натурой.

Шофер сделал глотательное движение. Женщина усмехнулась, закинула ногу на ногу и сказала негромко:

— Смотри на дорогу, водила.

— А я куда смотрю? — хрипло ответил он.

Машина вынесла Олю на Тверской бульвар. Он был еще зеленым. Деревья, лавочки, первая свежесть утра и, наконец, взошедшее над серой Москвой солнце… О Москва! Когда-нибудь ты станешь такой, какой должна быть. Великим городом великой России.

На глаза Оли навернулись слезы. Нервы — дрянь. Она бывала разной, но только в последние месяцы стала сентиментальной. Могла заплакать и загрустить от того, что увидела сломанную и брошенную розу… Роза действительно была прекрасна. Алая, бархатистая, она валялась на заплеванном асфальте южного города.

«Вот так и девочек наших топчут», — подумала тогда Оля.

После приступов сентиментальности и меланхолии она становилась злее и была готова на самые беспощадные поступки. Москва ведь тоже была огромным прекрасным цветком, попавшим в грязные руки.

— Останови, — властно сказала Оля, и, прежде чем таксист успел раскрыть рот, она уже стояла на тротуаре перед старой зеленой дверью проходного двора. Только водитель еще не знал, что двор проходной.

Поглаживая свои кудрявые баки большим желтым пальцем, таксист готовился схватить наглую бабенку. Но она никуда не убегала и не собиралась этого делать.

Из кармана плаща она достала пачку тысячерублевых бумажек, а другой рукой дамочка выхватила из сумки средних размеров пистолет. За последние годы таксист научился разбираться в оружии.

— Девочек русских возишь к гадам? — улыбаясь чуть накрашенными губами, спросила Оля. — За доллары жопу любому лизать готов?

Таксист молчал и смотрел в дуло пистолета. Он ничего не понимал. Ужас парализовал его.

— Слушай, дрянь, — Оля сунула пачку денег в его жирную и еще продолжавшую оставаться наглой морду, — если ты на четвереньках проползешь вокруг своей «тачки» и крикнешь, что ты гад, то я отдам тебе твои десять тысяч…

— А если нет? — спросил шофер. Спорить он не собирался, просто привычка торговаться сработала до конца.

— Ничего особенного не случится, — усмехнулась Оля. — Ты поедешь, а я пойду.

— Вы не выстрелите?

— Вот видишь, уважать начал. Первый раз ко мне на «вы» обратился.

Оля бросила деньги и пистолет в сумку, поправила ее на плече и пошла не спеша к зеленой двери. За ее спиной взревел мотор.

Проходной двор встретил ее вонью и темнотой. Она поморщилась. И от запахов, и от того, что так глупо вела себя. Наверное, этот дурак не пойдет в милицию, но что-то он обязательно расскажет друзьям.

Ей нужно срочно лечить нервы. Она может попасть в историю, просто потому, что ей захочется пошутить. В этой стране ведь все шутят? Вот и ей иногда надо отвести душу.

2

Президент компании «Аттика» Валериан Сергеевич Дубцов занимался каратэ уже пятнадцать лет. В конце семидесятых закомплексованный студент-пятикурсник МГУ вошел в подвал, где в кружок сидели ученики, а перед ними стоял, скрестив руки, маленький узкоглазый кореец Пак. Так судьба свела Валериана с Учителем.

Валериан удивлялся, почему Учитель не гнал его из секции. Отбор был очень жестоким. А он не смог растянуться. Не мог выполнить более или менее правильно ни одного удара и задыхался через полчаса разминки. К концу же тренировки он просто уползал на маты и наблюдал оттуда, как его резвые товарищи с криком «де» колотили воздух.

Лишь порой он ловил на себе внимательный и быстрый взгляд Учителя. В тот день, когда Валериан растянул ногу до резкой боли и решил больше не приходить на тренировки, Пак сам подошел к нему. Молча начал массировать растянутую мышцу. С таким вниманием он не относился даже к лучшим своим ученикам.

— Ложись на живот, — сказал Пак.

Его сильные пальцы точно обладали зрением. Они сами отыскали больное место.

Валериан застонал.

— Поедешь сегодня со мной в баню, — сказал Пак.

Эта парочка вызывала удивление. Почти двухметровый худой и сутулящийся от застенчивости юноша и широкоплечий низкорослый кореец.

В парной Валериану стало плохо. Все поплыло перед глазами. Под смех парильщиков состоящий из одних мышц кореец легко поднял на плечо длинного юношу и вытащил в предбанник. Он положил Валериана на лавку и стал массировать ему уши, нажимал железными пальцами на разные точки головы, и юноша пришел в себя. Накинув простынь, он сидел и виновато молчал. Кореец растирал ему вьетнамской «звездочкой» мышцы ноги.

И хотя боль из ноги уходила, психологически Валериану становилось все хуже и хуже. Чего хочет этот странный человек? Неужели он увидел в Валериане будущую звезду каратэ?

По-русски кореец говорил абсолютно чисто. Но там, в зале, он кроме команд ничего не произносил, а тут разговорился. Вокруг ходили мужики с вениками. Время от времени из парной выскакивали красные, с довольными рожами парильщики…

— Я преподаю философию, — сказал кореец, — я доцент.

Валериан окончательно пришел в себя. Кореец не был похож на лгуна.

— Понимаете, Валериан, — вы единственный молодой человек в трех моих группах, с кем можно поговорить о философии. Я не ошибся? Вы ведь пишите стихи?

Валериан покраснел. Стихи он писал. Но при чем тут философия?

В зорких глазах Пака мелькнуло удовлетворение. Он понял, что не ошибся, и ответил сам.

— Философия — это не научный коммунизм, не истмат и диамат. Философия — состояние души. Ближе всего к философам поэты. Их тип мышления тяготеет к абстракциям. Они видят красоту там, где другие не видят ничего.

— Я пишу плохие стихи, для себя, — сознался Валериан.

— Я тоже не Конфуций, — засмеялся Пак.

Так между корейцем и Валерианом началась дружба. Пак пригласил его к себе в гости. В маленькой квартирке не было кровати и стола. Зато одну треть ее пространства заполняли книги. На полу лежали циновки, а на окнах не было занавесок. Но квартира не казалась неуютной или заброшенной.

Если бы в корейце было что-то таинственное, то Валериан никогда бы не стал с ним дружить. Тот, однако, мало чем отличался от обычного московского интеллигента семидесятых годов. Склонность его к восточной философии и восточным единоборствам не делали его необычным.

Только гораздо позже Валериан догадался, зачем он понадобился корейцу. Тому нужен был слушатель. То, чего он не мог прочесть на лекциях, не мог поведать своим ученикам-каратистам, он мог сказать Валериану. Пак был застенчивым и ранимым. Ему причиняла боль любая критика. Поэтому он и выбрал для своих своеобразных лекций закомплексованного, но неглупого и одинокого юношу.

— Заметьте, Валериан, — говорил Пак, — самые несчастные люди те, кто во всем пытаются найти смысл. Несчастнее же людей, которые ищут смысл жизни, вообще нет. Но несчастны и те, кто ищет смысл в любви или работе, в творчестве или в разрушении. И заметьте, комфортнее всего себя чувствуют те, кто просто живет. Замечательными бывают некоторые ответы на экзаменах. Я наслаждаюсь ими. Вот спрашиваю студентов: «Для чего была совершена Октябрьская революция?» Отвечают: «Для того, чтобы построить социализм». Чувствуете, какая замечательная ошибка-неошибка? Правильный ответ какой? Эта революция совершена для построения общества социального равенства, в котором человек был бы счастлив. Но так вам ответит тот, кто ищет смысл жизни и уже для себя решил, что Октябрьская революция ни к чему хорошему не привела, ибо нет вокруг счастливых людей, ради которых она вроде бы и совершалась. А тот, кто сказал, что революция была нужна для того, чтобы социализм построить, не ищет смысла в жизни. Ну совершили эту революцию и совершили. Ему что за дело? Он знает, что после революции социализм строили. Значит затем и совершали, чтобы строить. И ведь близки к истине эти ленивцы и тупицы! Дело не в стремлении к лучшему. Дело в том, что люди устают от однообразия жизни. Подсознательно они хотят пусть более мучительного, но иного существования. Живем мы от одной революции до другой, в зависимости от того, когда всем станет смертельно скучно. Все повторяется! Все!

Вы слышали выражение: «Сила — в покое»? Самое главное — не дать себя втянуть в какое-либо глупое движение. Нужно добиться минимума, при котором тебе будет неплохо, и остановиться на этом. Думать исключительно о себе. Даже тот, кто преследует сугубо эгоистические цели, наживает деньги, например, — он движется. Ему все время мало денег. Он боится, что их у него отберут, что он прогорит. Но если он остановится и скажет: «Хватит, я буду спускать деньги на женщин и вино, на рестораны и бордели», — он все равно будет находиться в движении, только уже в обратном. Женщины будут устраивать ему истерики, а от вина он станет алкоголиком. Его начнут грызть сомнения — а следовало ли ему останавливаться. Следовало ли сорить деньгами? Еще хуже жизнь тех, кто рвется к власти. О! Каким сильнейшим наркотиком истязают себя эти люди.

Валериан слушал корейца и никогда не перебивал его. Будучи юношей наблюдательным, он понял, что того сжигает какая-то сильная страсть. Но Пак, кроме своих бесконечных лекций, давал юноше именно то, что ему требовалось. Он медленно, но неуклонно укреплял Валериана физически. Пак заставил его «качать» мышечную массу, поднимать гантели и штангу, бегать кроссы, ходить в бассейн и в баню. Хитрый кореец воздействовал на ту часть полушария головного мозга, которая отвечала за образы.

Он не просто говорил: «Возьми штангу такого-то веса и поднимай ее каждый день». Он подробнейшим образом рассказывал, как и почему растут мышцы. Что дает человеку мышечная сила. В бассейне он объяснял, как дышит плывущий человек. А дышит он почти так же, как человек дерущийся.

Когда Валериан уставал чрезмерно, то кореец воодушевлял его самыми различными способами.

Однажды в своей квартире попросил поймать его. Чего, казалось, проще? Но Валериану не удалось этого сделать. Кореец каждый раз успевал увернуться, и даже не увернуться, а неожиданно переместиться.

Или вдруг он просил бить его изо всей силы. Все удары Валериана он ловил ладонью. Даже когда Валериан бил ногой в его ступню, он успевал подставить свою ладонь.

— В этом нет никакой фантастики, — говорил Пак, — просто мы очень мало знаем о времени. Точнее, мы вообще не знаем, что такое время. Сегодня тебе мой удар кажется молниеносным, и ты не видишь его, а завтра он покажется тебе медленным, как движение черепахи. Поговори с опытными каратистами. Они тебе подтвердят мои слова. Время для них как бы растягивается в своей продолжительности, и они видят то, чего раньше видеть не успевали. И ты этому тоже научишься… Подумаешь, пройдет каких-нибудь восемь-десять лет. Тебе сейчас это кажется долго. Но время может не только растягиваться, но и сжиматься.

Через два года Валериан перестал сутулиться. Он еще был очень молод, и тело благодарно отзывалось на физические нагрузки. Там, где были кости и кожа, появились мышцы. Значительно выросла и выносливость. И тут каратэ запретили. Пак, который жить уже не мог без того, чтобы не показывать прямые и круговые удары, сосредоточил все внимание на Валериане. В своей жажде сделать поскорее из него сносного спарринг-партнера он зашел слишком далеко и перестал щадить молодого человека. Валериан тренировался по три часа ежедневно. Были забыты гантели, бассейны и кроссы. Осталась только баня два раза в неделю. Все остальное — каратэ.

Пак не хотел иметь неприятностей. Он оставил одного ученика, но вкладывал в него все, что знал. Когда Валериан доходил до предела, кореец поил его женьшенем, биостимуляторами и сам колол витамины.

Валериан сел наконец на прямой и поперечный шпагат. Он стал координированным, быстрым.

— Побеждают не кулаками, побеждают головой, — говорил Пак.

С головой у Валериана было все нормально. Соображал он быстро. И через пять лет после того, как он переступил порог подвала, где тренировал Пак, после трех лет изнуряющих тренировок на квартире у корейца, он стал бойцом.

Из гадкого утенка Валериан превратился в прекрасного лебедя.

Он стал стройным, широкоплечим, а все движения по-кошачьи мягкими.

А Пак в восемьдесят третьем году уехал в Ташкент. Там он открыл полулегальную школу.

Прощание было спокойным.

На вопрос Валериана — не жалеет ли Пак, что столько времени и сил отдал мальчишке, — тот ответил, блеснув темными сумеречными глазами:

— Я получил больше, чем ты.

«Когда тебе будет совсем плохо, — учил кореец, — вспомни о бескрайнем космосе, вспомни, что ты всего лишь ничтожная частица его, и прими все уготованное тебе достойно».

Валериан Сергеевич Дубцов был богатым человеком. И не случайно сегодня он вспомнил Пака, который сделал из него мужчину и бойца.

На прошлой неделе у Валериана Сергеевича подорвали машину. Вчера взорвали дверь в квартире. Дверь была стальная, обгорело только покрытие.

Сейчас он сидел в полутемном кабинете своего офиса. Хотя давно должен был быть на тренировке. Последний год он регулярно ездил два раза в неделю к одному интересному инструктору по ушу.

Под окнами офиса стояла его машина. Возле нее — трое охранников. А он сидел и думал. Он не понимал, от кого исходила опасность. Происходившее было вне всякой логики. Его знакомства в криминальном мире, казалось, надежно должны были защитить от подобных «наездов», и вот здрасте!

Постучав, в кабинет вошла секретарша Настя. Рослая пышная блондинка, она давно хотела стать близкой шефу, но Валериан Сергеевич был строг. На работе — деловые отношения. Настя принесла бутерброды и апельсиновый сок.

— Включить свет? — спросила она.

— Нет, — тихо ответил Валериан Сергеевич.

— Снайпера боитесь, — засмеялась девушка.

Дубцов поморщился. Кажется, Настя была неглупа, но откуда эта фамильярность? Хочет понравиться ему? Так ведь почти нет такой женщины, которая этого бы не хотела.

Снимая с подноса принесенное, Настя специально задела шефа крутым бедром.

Он вздрогнул. Раньше он был настолько уравновешенным человеком, что его не выводила из себя даже езда в общественном транспорте. Что с ним происходит? Ведь на него «наезжали» не раз. Он всегда находил выход из положения.

Секретарша ушла.

Хладнокровный в отношениях с женщинами Валериан Сергеевич не так давно увлекся начинающей певицей шестнадцати лет. Сероглазая девочка была мила и, главное, разбудила его засыпающую чувственность.

Может быть, поехать к ней? Но откуда он знает, что придет в голову этим кретинам? Что на этот раз они взорвут?

Ведь только кретины и идиоты могли пойти на самого Дубцова. И настораживало именно это. Опытные рэкетиры или рэкетерская мелюзга на него никогда бы не вышли.

Он подошел к окну и вздрогнул, вспомнив слова Насти о снайперах. Какие к черту снайперы?! Если бы им нужно было его убить, они не стали бы взрывать машину и дверь.

Неприятно было то, что главный телохранитель Дубцова Рекунков не мог объяснить, как эти удальцы умудрились подложить взрывное устройство в охраняемую машину и, тем более, как они смогли войти в охраняемый дом и взорвать дверь.

Телефонный звонок. Звонили по его личному номеру, минуя секретаршу.

Валериан Сергеевич поднял трубку.

— Привет, — сказал спокойный и даже печальный голос.



Вот оно! Наконец началось!

— И тебе большой привет, — ответил Дубцов.

— Как машина? Как дверь?

— Спасибо. И то и другое вдребезги.

Молчание. Валериан Сергеевич не бросил трубку, но и не стал кричать але-але! Он пододвинул к себе фигурку серебряного медведя и стал с ней играть. Забавный такой мишка, с очень милой мордой.

— Ты хочешь знать, что нам нужно? — наконец спросили на том конце.

— В таких случаях это не лишнее, господа, — ответил Дубцов. — Вы, чувствуется, опытные пиротехники. К чему нам салюты, господа, когда в стране полно нищих?!

— Ты прав, Дубцов, меня в пиковых ситуациях тоже всегда ирония спасала. Так вот…

Снова пауза.

— Так вот, нам нужно, чтобы ты приостановил контракт с американцами.

— Я не имею дел с американцами, господа, вы ошиблись.

— Брось, Дубцов. Ты имеешь дело с балтийской фирмой «Рига-старт», а через них с американцами.

— Хорошо, а дальше что?

— Дальше ты реализуешь никель в России. Или он у тебя просто остается лежать на складе.

— Это-то я понял. Сколько, господа, я вам должен. В какой валюте, как желаете получить?

— Нас деньги не интересуют…

— Оригинально!

— Издеваешься?

В трубку тяжело дышали и молчали. Молчал и Дубцов. Это продолжалось минуты две. Короткий хлопок. Дубцов увидел дырку в окне своего кабинета. Пуля дзинькнула и впилась в медную гравюру, висевшую на стене.

— Как, Дубцов?

— Вы о моем здоровье?

— Мы о деле.

— Я все понял, господа. Никель не уйдет из России.

Трубку положили.

Валериан Сергеевич достал надушенный платок и промокнул лоб. Теперь многое прояснилось, но не до конца. На первый взгляд, все просто. Какие-то неизвестные ему фирмы заключили с теми же американцами или западноевропейцами сделку по никелю. Конкурент, сбивающий цены, им не нужен. Но было здесь два странных момента.

С него не запросили денег. Допустим, не хотят лишних следов оставлять. Но что-то уж очень странное было в интонациях этого джентльмена удачи, когда он отказался от денег. Это не обычный рэкетир. Откуда у него точная информация о деятельности Дубцова? Кто стоит за ним?

Ладно. Сегодня был слишком напряженный день. К своей девочке он не поедет. Валериан Сергеевич бросил взгляд на пробитую пулей гравюру. Ее делал на заказ художник Снегирев, старый распутник и пьяница. Вот к нему-то он и поедет. Точнее пойдет. До Снегирева пешком минут двадцать.

За окнами уже стемнело. Кажется, пошел дождь, а у Снегирева пьянки-гулянки до утра. В то же время уютно. Каждый более или менее крупный человек искусства имеет удивительное обаяние. А Снегирев талантливый художник и бесспорно обаятельный мужик. Идет от него тепло.

— Шеф!

Дверь бесшумно открылась, и на пороге появился Рекунков. На лице его — улыбка.

— Шеф, — почему-то шепотом повторил он, — мы поймали того, кто стрелял. Он, дурак, из окна напротив пульнул. Мы перекрыли ему отходы, там подъезд-то один.

— Где он?

— Сидит в той же квартирке, дожидается.

3

Широкоплечий и мускулистый Валериан Сергеевич из-за своей массы не казался таким высоким, каким был на самом деле. Затянутый в кожаный плащ с поднятым воротником, он быстро прошел в подъезд соседнего недостроенного дома.

Рекунков, забегая вперед и заглядывая в глаза шефу, объяснял, что он с утра еще поставил наблюдателя во двор этого дома. Покушавшийся не обратил на него внимания, и наблюдатель забеспокоился только тогда, когда парень с небольшой сумкой все не выходил и не выходил из дома. Охранник сменил точку наблюдения. Дом взяли под контроль.

— Почему допустили, чтобы он выстрелил? — перебил возбужденно-веселого Рекункова Дубцов.

— У него винтарь самодельный, складывающийся. Из пистолета он до вашего окна не достал бы. Мы не знали, что у него такой винтарь.

— Винтарь — это винтовка что ли?

— А черт его знает, как эту машину назвать, — почти восхищенно отозвался Рекунков, — гениальная штука. А оптический прицел американский. Сквозь окно все как на ладони…

Рекунков замолчал под насмешливым взглядом шефа.

— Да, — после паузы уже мрачно сказал он, — быть бы вам, Валериан Сергеевич, на том свете, если бы парень того захотел.

— А почему ты мне сразу не позвонил, когда вы стрелка брали? Перестраховывался?

— Зачем лишние звонки? А если у них аппаратура? И они б перехватили разговор?

Дубцов примирительно кивнул головой.

До чего все же примитивны люди. Вова Рекунков ведь не всегда был Вовой, как его называли в окружении Дубцова. Бывший инспектор уголовного розыска Рекунков ходил бы сейчас уже в подполковниках, не перейди он пять лет назад на службу к Дубцову. Но выискивать, идти по следу, вербовать осведомителей оставалось для Вовы главным в жизни. А уж когда добыча была в руках, то он сиял, как ребенок. И на черта ему эти деньги, что платил Дубцов? Работал бы и работал в МУРе.

Рекунков был не первым и не последним человеком в России, загубившим свою карьеру ради больших денег, которые на деле оказывались не такими уж большими.

За пять лет службы сильно изменилась психология Вовы. Дубцов помнил его мрачным «ментом» со шрамом на лбу. Был он немногословен, смотрел пронизывающе на собеседника. А сейчас он выглядит холуем. Для него важно не огорчить хозяина. Всего пять лет — и такие перемены во взрослом, сформировавшемся человеке. Но Рекунков честен. Валериан Сергеевич верил ему. К тому же, обладая большим опытом работы в МВД, он действовал тонко и умно. Семь операций провел Рекунков по нейтрализации врагов Дубцова, и все блистательно. Он всегда делал так, что те до конца были уверены в непричастности Дубцова к их горьким неприятностям.

К тому же Рекунков не боялся взять самый тяжкий грех на душу, но делал это, не ставя Дубцова в известность. В своих докладах бывший капитан угрозыска эти подробности опускал.

Вот и сейчас он несколько недоумевал от того, что шеф сам пошел смотреть на пойманного стрелка.

Поднялись на второй этаж. В углу комнаты горела свеча. Стрелок сидел на корточках, руки в наручниках за спиной.

— Прыгни, сука, еще раз, прыгни, — приглушенно говорил один из охранников, осторожно трогая разбитое лицо.

— В чем дело? — так же тихо спросил Рекунков, снова превращаясь в мрачного мента. Подчиненные его боялись.

— Ногой в глаз стебанул, гад.

— Убежать хотел?

— Да куда ж я убегу? — ответил пленник и поднял голову.

— А зачем ударил человека? — вкрадчиво спросил Рекунков.

— Скучно. Сам так посиди…

— Скажи спасибо, что мы тебя мордой в дерьмо не посадили, — сказал охранник с подбитым глазом.

Покушавшийся был одет в спортивный костюм и песочного цвета дорогую куртку. Русоволосый, лохматый, лица почти не видно.

— Встань, — сказал Рекунков, заметя интерес Дубцова к стрелку.

Это был парень лет тридцати с небольшим. Быть может, они были одного возраста с Дубцовым. Но разный социальный статус делал их как бы живущими в разных мирах, что и отразилось на обоих лицах.

Валериан Сергеевич сам взял свечку и поднес к лицу стрелка. Сильный подбородок, насмешливые глаза, а в целом внешность Иванушки-дурачка, каким его показывают в детских фильмах. Очень русская рожа. Ростом невысокий, хотя фигура спортивная, шея могучая.

— Занимался классической борьбой? — спросил Дубцов.

— Так точно, Валериан Сергеевич, — ответил стрелок.

— И в армии служил… офицером? — это была молниеносная догадка.

— Служил.

— А меня откуда знаешь?

— Ну, человека с такой фактурой — и не узнать.

— Я не про то. Откуда у вас информация обо мне?

— Информация есть, — согласился стрелок, — вы уже давно должны были развлекаться с Леночкой в одной уютной квартирке, а не в кабинете сидеть.

— Откуда знаешь, что уютная?

— Я там был.

Дубцов почувствовал, как напрягся стоявший рядом с ним Рекунков. Да, дело принимало совсем нехороший оборот.

— Ты что, сволочь, угрожаешь? — вступил в разговор Рекунков. — Вы и девчонку на «крючок» посадили?

— Нет. Она нас не интересует. Кое-что зная о нравах господина Дубцова, мы пришли к выводу, что девочкой он пожертвует не дрогнув.

— Правильно, — кивнул головой Валериан Сергеевич, — я могу вам ее подарить.

Сердце Дубцова учащенно забилось.

— Ладно, идемте отсюда, — сказал Валериан Сергеевич, — Вы, молодой человек, мне настолько интересны, что я не хочу продолжать разговор в этой обстановке. Как вас, кстати, зовут? Выдайте вашу тайну. А то про меня вы знаете все, а я о вас… — Дубцов развел руками.

— Называйте Димой.

— По отчеству как?

— Отчество я потерял.

— Пусть будет по-вашему, Дима.

…Настя еще не ушла. В холле на диване она предавалась любви с помощником Дубцова Никой Трубецким. Вошедшие с заднего входа увидели забавную картинку.

— Разврат как в древнем Риме, — прокомментировал Дима.

— Пошли, пошли, — ткнул его в спину Рекунков.

Мельком взглянув на растерянное лицо Насти (Трубецкой приличия ради предпочел не смотреть на вошедших), Дубцов подумал, что уволит девчонку, но не сейчас.

— Вы девку-то не гоните, — сказал тихо Рекунков, — а то она этот наш приход хорошо запомнит.

Он был прав. Дубцов кивнул в знак согласия. Черт с ней! Он, что ли, праведник.

— Настя, — обернулся он на ходу, — приготовь закуски и выпить, отдашь Коле, а сама иди домой. Мы посидим ночку. И ты, Ника, иди домой…

— Хорошо, Валериан Сергеевич, — ответила ровным голосом Настя. — Вам крепкие напитки?

— Самые крепкие.

Огромная люстра вспыхнула, как факел. После полумрака все на мгновение ослепли.

— Садись, Дима. На почетное место. Ты у нас сегодня главное действующее лицо. Может, девочек выписать, или вы, идейные борцы, этим не занимаетесь?

Валериан Сергеевич немного расстроился. Он специально ввернул про идейность, но парень остался невозмутимым.

Принесли ром, шотландское виски, югославскую виноградную водку.

На огромном блюде лежали бутерброды с отварной телятиной, семгой, осетриной.

— У вас простенько, — сказал Дима.

— То есть?

— Ну, я думал, вы омаров жрете, икру ложками.

— И такое бывает, но сейчас, понимаешь, нет омаров.

В кабинете остались только Дубцов, Рекунков и стрелок. Рекунков своей короткой, но могучей рукой молча стал разливать по хрустальным стаканам.

Шефу он налил золотистого кубинского рома, себе виски.

— А тебе чего? — спросил он Диму.

— Такого же золотого, — кивнул на ром Дима, — и вообще…

— Что вообще? — насторожился Дубцов, а Рекунков замер с бутылкой в руках.

На глазах растворился образ Иванушки-дурачка. На Дубцова смотрели усталые глаза. Дима положил тяжелые руки на стол.

— Хватит валять дурака, — сказал он, — говорите, чего вам от меня надо.

— Ну-ну, петушок, — насмешливо сказал Рекунков, — это ты лучше нам скажи, чего тебе от нас надо. Не мы ведь в тебя стреляли.

— Я тоже не в вас стрелял, — глухо сказал Дима, — это была только пристрелка.

— Выпьем за пристрелку. Мне нравится это слово, — сказал Дубцов. — А чего я хочу, я отвечу. Я жду звонка от твоих друзей. Мне кажется, что так просто мы с вами не разойдемся. Мне хочется познакомиться не только с вами, Дима, но и с тем человеком, который мне сегодня звонил.

Дубцов поднял стакан, салютуя им Диме, и выпил. Но пленник отодвинул ром.

— Если хочешь убежать, то не получится, — заметил Рекунков, — у дверей и под окнами, ребята.

— Я понял, что ты не ягненок, а волчара, — сказал Дима.

Звонок раздался через полчаса.

— Отдай моего парня, Дубцов.

— Бери. Только что-то долго мы ждали твоего звонка. Не бережешь своих людей…

— У меня пока причин для беспокойства не было. Вы сидите, водку пьете.

— Черт возьми, — искренне удивился Дубцов, — вы что, через стены видите?

— Да нет, мы из той комнаты за вами наблюдаем… из которой мой парень пристреливался.

Опять «пристреливался». Дубцов подавил в себе раздражение.

— Я хочу встретиться с вами, — сказал он. — Хочу понять, чего вам от меня надо.

— Идет, — сказал голос в трубке, — мы позвоним. Ты придешь на встречу один.

— А вы, кстати, не боитесь, что я подниму своих ребят и они возьмут тех ваших, кто сидит в соседнем доме?

— Смеешься, Дубцов? Мы как в крепости, шуму будет на всю Москву.

— Так значит, не боитесь?

— Мы ничего не боимся. Мы отбоялись.

— Красиво звучит.

— Скорее печально.

— Ну что ж, до встречи.

Дубцов помолчал. Потом вяло сказал Рекункову:

— Отдайте Диме его карабин или, как он там называется, и пусть идет к своим братьям по оружию.

— А что если я из этой штуки во второй раз…

— Ерунда. К тому же я не сомневаюсь, что, если надо, вы раздобудете авиационный пулемет или безоткатное орудие.

Стрелок кивнул, прощаясь, но ничего не сказал.

— Что-то мне все это крайне не нравится, — мрачно заметил Рекунков после того, как Дима ушел. — Вы обратили внимание на глаза этого парня, Валериан Сергеевич?

— Глаза фанатика.

— А если их там целая команда? Вы правильно сделали, что его отпустили. Сейчас мы бессильны.

…Они шли по пустынной Москве. Впереди, заложив руки за спину, Дубцов, немного позади Рекунков.

Дубцов знал, что в этой ситуации лучше всего расслабиться. Взять паузу. Рассеять энергию, чтобы потом сконцентрировать ее во все прожигающий луч.

4

Свою дочь Дориан Иванович Снегирев ранним утром не ждал. Он лег спать часа два назад и был еще пьян. Но в дверях его квартиры стояла Оля, и он широко улыбнулся, воскликнул радостно, правда, немного хрипловато: «Оленька», — легко обнял дочку за плечи и втолкнул в полутемный длинный коридор. Одновременно своими затуманенными мозгами соображал, куда деть Клаву?

В прошлый раз, застав его с любовницей, Оля устроила скандал. Дориан Иванович с самим собой был всегда честен — дочь он боялся физически. Она была вся в мать, с которой Снегирев расстался двадцать семь лет назад ровно за месяц до рождения Оли. Женился он, влюбившись в ее красоту, в ее тело, но железная воля молоденькой девочки скоро превратила его в раба. Главное, жена начала презирать его. И он бежал. А с год назад на пороге его дома появилась дочь — надменная, еще более красивая, чем мать, и он принял ее. У Дориана Ивановича было много пороков, но он был всегда искренен в своих поступках и добр.

Пока Оля снимала плащ, искала тапочки и возилась перед зеркалом, Снегирев пошел к ореховому буфету старинной работы, который он отреставрировал собственными руками, воскресил к жизни, как он выражался, и, здраво решив, что, не выпив, он никакого решения не примет, выпил. В буфете осталась только водка, но на тарелочке лежала половинка кислого огурца. Великое дело — огурец после водки.

Маневрируя возле буфета, он проследил, как Оля прошла в комнату, где всегда останавливалась, когда жила у отца. И обнаружила там спящую голую красотку. Одеяло валялось на полу. Женщина спала раскинув ноги, ее распущенные черные волосы разметались по подушке.

Оля взяла со стола стакан, в котором была минеральная вода, и вылила на лицо красавицы. Та, вопреки ожиданиям Оли, не завизжала, но глаза открыла:

— Ты что, подруга? — пьяно пробормотала она, стирая с лица и груди минералку.

— Это моя кровать, — сказала Оля, — и я очень хочу спать. Я не спала ночь.

— Так ложись, места здесь на четверых хватит, — сказала женщина, томно прикрыла глаза и перевернулась на другой бок.

— Оленька, так ты ночь не спала? — появился Дориан Иванович. — Детка, мы сейчас все устроим. А девочку не трогай. Это моя натурщица.

— И вы ночь не спали… рисовали, — сказала Оля.

— Ну хватит, Оля, — поморщился Снегирев, — ты же все понимаешь. Я не ребенок в конце концов, и это стыдно — врываться в дом к отцу и устраивать ему сцены.

Он в свои шестьдесят был еще очень красив. Смуглый, с седой гривой волос, ласковыми молодыми глазами. Оля, как и мать, презирала его, но и любила. Порочный, развратный, он был источником непонятного для нее тепла. Она всегда отдыхала в его доме. И сейчас надеялась отдохнуть.

— Слушай, папа, — сказала она и стала загибать длинные пальцы, — я хочу принять ванну, поесть и выспаться…

— Сейчас, сейчас, сейчас… — замахал руками радостный Дориан Иванович, понимая, что скандала не будет.

Но холодильник оказался пуст. Единственное, что осталось, — это та же водка, банка со шпротами и кусок черствого хлеба. Снегирев был растерян. Но еще больше он растерялся, когда увидел, с какой жадностью стала есть шпроты и хлеб его дочь.

Когда же он, уверенный в том, что Оля откажется, налил ей полстакана водки, она выпила и даже не поморщилась.

— Детка, я приготовлю тебе ванну, ты ложись в мою постель — она чистая, а пока ты спишь, я съезжу на рынок и куплю столько еды, что нам хватит на неделю.



Снегирев был талантливым художником. Окруженный постоянно друзьями из богемы, он не знал недостатка в заказчиках. В последние два года к нему приводили иностранцев. Портреты им обходились дешево, а Дориан Иванович стал вполне обеспеченным человеком.

Он наполнил сиреневую круглую ванну горячей водой, плесканул туда несколько шампуней и взбил рукой яркую, белоснежную пену. На столике рядом с ванной была парфюмерия на любой вкус. Что-нибудь и дочке подойдет. Старый ловелас знал, как нужно обходиться с женщинами. Путан он не терпел, но красивых девочек возле него вертелось много.

— Спасибо, папа!

Оля оценила услужливость отца. Быстро сорвала с себя одежду и погрузилась в горячую воду. От усталости и выпитой водки, от жара чудесной пахнувшей воды она расслабилась настолько, что ее охватила дрема. Перед глазами замелькали разноцветные круги, квадраты, вспыхнула всеми цветами радуга. Но стоило ей задремать сильнее, как тут же стали сниться кошмары, и она со стоном открыла глаза. Приняла прохладный душ и, закутавшись в огромное махровое полотенце, прошла к дивану. Она еще выдержала несколько минут, кое-как просушив волосы феном, уткнулась в подушку и уснула.

Сначала перед ее глазами все вертелись какие-то волосатые рожи, мелькали волосатые же руки по локоть в крови, она застонала, забилась, но сила усталости была так велика, что она провалилась в черную яму долгожданного глубокого сна.

Она не видела и не слышала, как в комнату зашел отец, как он накрыл ее еще одним одеялом (квартира пока не отапливалась, и было холодно), как поцеловал тихо вспотевший лоб.

Дориана Ивановича пробила слеза. Он жалел свою дочь, он любил ее, но не понимал, что с ней происходит. Кто она? Чем занимается? Почему исчезает на полгода? Почему, появляясь в Москве, предпочитает останавливаться у него, а не у матери?

Все бы объяснялось бы просто, будь она шлюхой. Но, кажется, Оля была довольно безразлична к мужчинам и обладала совершенно иным характером, чем девицы этой профессии.

Когда он ее прямо спросил, приложив обе свои большие белые руки к сердцу, — не может ли он чем-нибудь ей помочь, она ответила:

— Я солдат, а не шлюха.

Такой ответ запутал происходившее с Олей еще больше.

Дориан Иванович взял небрежно брошенную дочерью в коридоре сумку, спьяну перевернул ее и… из сумки вывалились пачки денег, пистолет. Он осторожно взял в руки оружие, попробовал его холодную тяжесть на руке, но решил, что пистолет газовый. Куда больше его встревожили деньги.

— Скверно, скверно, — пробормотал незадачливый отец и аккуратно повесил сумку с пистолетом и деньгами поглубже в платяной шкаф.

Потом он зашел в комнату к своей молодой любовнице Клавдии. Накрыл и эту бабенку с чудным, прекрасным телом. Выкурил сигарету. Старчески крякнул, взял заработанные на прошлой неделе сорок тысяч рублей и сто долларов, набрал сумок, пакетов и вышел из квартиры.

Было семь часов утра. Киоск напротив дома уже открылся.

— Танечка, — попросил знакомую киоскершу Снегирев, — мне пива две баночки.

— Попробуйте вот это, — откликнулась Таня из глубины ларька, — отличное, Дориан Иванович.

Художник выпил пива, оглянулся вокруг. На рынок ехать было еще рано, и он прошел на любимую свою лавочку под старым кленом.

«Странная девочка, — подумал он об Оле, — все, что я о ней знаю наверняка, — это одно: она любит стихи Есенина. Маловато, чтобы понять женскую душу».

А он стал думать свою постоянную думу. Еще год-два, и он превратится в старика. Его перестанут любить женщины, а если и будут с ним спать, то только за деньги. Как явление в искусстве его творчество не состоялось. Семьи у него нет. Привычный образ жизни в любой момент может прервать или болезнь, или революция какая-нибудь.

Сколько раз он собирался нарисовать этот клен и каждый раз не решался. Клен-старик, и он сам — почти старик. С этим деревом Дориана Ивановича связывала мистическая связь. «Старик, — погладил шершавую кору дерева Снегирев, — когда тебя срубят, и я недолго протяну».

И хотя никто не собирался рубить дерево, на глаза Дориана Ивановича навернулись слезы.

Он пошел и взял еще пива. Спешить было некуда. Потом еще. Глаза его слиплись, и он заснул крепким сном еще очень здорового человека. И дыхание его было чистое, как у ребенка. Может быть, он за всю свою жизнь ничего путного не сделал, но и вреда никому не причинил. Не доносил, не клеветал, не унижался, не лез в первые ряды… И потому спал спокойно пожилой художник на лавочке. А продавщица из киоска приглядывала, чтобы этого красивого и вежливого мужика не обокрали.

…У них были холодные глаза убийц. Их было слишком много. Друзья были где-то рядом. Но они не могли пробиться к ней. Она слышала гогот смуглой солдатни и почему-то точно знала, что ее растопчут на кресте. Нет, она не закричит. Но где же Станислав?

Оля проснулась от того, что кто-то сильно тряс ее за плечо.

Над ней стояла молодая брюнетка.

— Извини, что бужу, подруга, — испуганно сказала та низким голосом, — но ты так кричала. У тебя что-нибудь болит?

— Душа, — ответила Оля, облизывая сухие губы.

Она вспомнила: эту женщину она облила сегодня утром минералкой.

— Слушай, — говорила та, — может тебе помощь нужна? Сделать что?

— Сколько времени? — спросила Оля.

— Да часа два, видишь, солнце на улице. А меня Клава зовут.

— Меня Оля. Мне кошмары снились.

— А какие? Мне тоже часто снятся.

Полнотелая брюнетка села на кровать.

— Не помню, — сказала Оля, — помню, что страшно.

— Слушай, а ты кто?

— Дочь Дориана Ивановича.

— А я… — Клава замялась, — в общем, он мне нравится. Я жалею, что я ему не дочь. Милый он мужик.

— Он добрый, — согласилась Оля. — Раньше я не понимала, что по-настоящему добрых людей очень мало. Добрый — тот, кто все может простить или почти все. А я злая, очень злая.

— Брось, девочка, — сказала Клава и погладила голое Олино плечо. — Все пройдет. Мы, бабы, живучие. Со мной чего только не делали, а я живу. Даже сама этому удивляюсь.

У Клавы была очень хорошая улыбка. О таких говорят: человек со светлой улыбкой. И действительно, стоило ей улыбнуться, и глаза наполнялись спокойным влажным блеском, озаряли лицо.

— А куда Дориан Иванович делся?

— Не знаю, — пожала плечами Оля.

— Два часа уже, — застонала Клава, — голова раскалывается, в доме ни грамма спиртного, и папа твой пропал.

— Я помогу тебе, подруга, — улыбнулась Оля, — ты до магазина дойти можешь?

— А у тебя деньги есть?

Оля встала, ощущая тяжесть в затылке. Сон не освежил ее. Он как бы загасил ту лихорадочную энергию, которая поддерживала ее последние две недели.

Сумку свою она нашла быстро и справедливо решила, что те десять тысяч, что не достались таксисту, должны пойти на доброе дело — Клаве надо помочь.

Та уже была одета и била от нетерпения каблучком, как резвая лошадка копытом.

А уже через десять минут она принесла шампанское, водку, ликер, пиво, банки с паштетом и солеными болгарскими огурцами.

— Подожди, — сказала она, — сейчас я поправлю здоровье, и мы с тобой сядем за стол.

У нее была своя метода поправлять здоровье. Сначала она налила в большую кружку пива, долила туда водки и выпила смесь.

Потом выпила полстакана крепкого ликера и, блаженно вздохнув, закурила.

«Она алкоголичка», — подумала с сожалением Оля, наблюдая за молодой женщиной.

— А теперь мы будем пить шампанское, — сказала Клава.

— Да я все больше водку в последнее время пила, — сказала Оля.

Клава усмехнулась. Умело, по-мужски открыла шампанское. Прокомментировала:

— Обалдеть, шампанское стоит столько, сколько две банки пива. Ты чего-нибудь понимаешь?

Потом они закусили. Оля обратила внимание на удивительно ловкие и какие-то «уютные» Клавины руки. Она резала хлеб, намазывала на него большие куски паштета, и от ее движений, от миловидного расслабленного лица возникала домашняя атмосфера.

За год скитаний Оля отвыкла от домашнего уюта. Да был ли он в ее жизни? У матери не было божьего дара женщины-хозяйки. Все, что не касалось школы и ее учеников, стояло для нее на втором плане. Готовила она средне, без азарта, убирать в квартире не любила.

А Клава была явно «домашняя» женщина.

— Если Дориан принесет мяса, я сделаю такие отбивные, — подмигнула она Оле. — И куры тоже неплохо, мы их в духовке запечем.

— Слушай, а как ты попала к отцу?

— Осуждаешь?

— Просто интересно.

— Да такая моя судьба, — вздохнула Клава. — Угла своего нет. Профессии нет. И работать не хочется.

Клава засмеялась. Она опьянела. Лицо ее порозовело, движения стали замедленными.

— Я очень обычная, — сказала она, — а ты какая-то странная. Ты так страшно кричала во сне.

— Я повторяла какие-то имена? — быстро спросила Оля.

— Нет. Хочешь, я тебе погадаю.

Оля, улыбнувшись, кивнула. Ей любое гадание было смешно. Она не верила никому. Она просто знала, что у каждого человека есть судьба и от нее не уйдешь. Есть высший распорядок в этом мире. Поэтому Оля никогда не завидовала. Что ж поделаешь, если кому-то выпал лучший жребий. Каждый должен нести свой крест.

Но в предложении погадать было еще нечто особенное, задевшее душу Оли. Ей никогда никто не гадал на картах. Что-то смутное мелькало в ее сознании. Она вспомнила эпизод из фильма. Одна женщина предлагает другим: «Бабы, раскинем картишки». Вот это интимно-женское «бабы». Почему-то Клава стала называть ее «подруга». Это было тоже интимно, по-женски.

Как хорошо, что она встретила у отца эту женщину. Они, наверное, ровесницы.

Клава принесла карты, стала разбрасывать их по столу, отодвинув бутылки и тарелки.

— Томится по тебе твой король, — сказала Клава.

Лицо ее было напряжено и нахмурено. Она решила задачу. Карты озадачили ее.

— Тебе дорога выпадает и встреча дома. Не пойму я. Связано это. Если дорога, то почему встреча дома?

— Спасибо, я поняла все, — сказала Оля и положила свою руку на руку Клавы.

— Вот глупая, спасибо не говорят.

— Я пойду посплю еще, — извиняющимся тоном сказала Оля, — я страшно устала.

— А по тебе и не скажешь, — прищурилась Клава, — выглядишь ты отлично. Лицо загорелое, как с курорта. Сама ухоженная. Вообще ты очень красивая, — уже с ревностью сказала Клава.

— Ты тоже, — откликнулась Оля.

И все-таки она была рада, когда осталась одна. Она легла поверх одеяла, вытянула ноги. За окном было осеннее солнце. Грустная осень. И весь год был грустным. Конечно, она встретила Станислава и полюбила его, но он сам сказал, что женщинам не бывает с ним хорошо, и сказал правду. Выгорела часть души этого человека. Потому он и беспощаден к себе и другим. Потому и она с ним, а не с другим мужчиной.

Оля сразу выделила его. Чуть выше среднего роста, отставной подполковник с седыми волосами и спокойный до равнодушия. Она спросила его однажды, почему он так спокоен. Он отшутился. Сказал, что чувствует, что ему осталось жить три дня и решил эти три дня не волноваться.

Потом он вышел на лестничную площадку покурить. Это было в недостроенном доме в Тирасполе. Она вышла за ним и села рядом. В разлом стены было видно звездное небо.

Она взяла его руку в свою и сказала:

— Слушай, ты не погибнешь. Я чувствую.

Он промолчал.

Ребята к ней относились по-разному. Когда она появлялась в окопах, ее любили. Когда сидели вот так за столом, вспоминали, что она баба. Но Станислава они уважали, и поэтому она могла быть спокойна за него и за себя.

Но в первую же ночь, став ему близкой женщиной, она почувствовала, насколько показное его спокойствие.

— Я ненавижу их, — сказал он. — Я ненавижу политиков.

— Я их тоже ненавижу, — сказала Оля.

И она рассказала Стасу, что сделали с ее сестрой в Душанбе.

— Не сказать, что я любила ее, мы вообще троюродные и виделись всего несколько раз, но когда она приехала и рассказала… я в тот день переродилась. И знаешь почему, — Оля прижалась к жесткому плечу мужчины, — потому, что у меня муж офицер. И он спокойно выслушал весь рассказ от начала до конца.

— Офицер, — усмехнулся Стас, — для меня это слово многое значило раньше.

— И для меня. У меня отчим — морской офицер. Ты знаешь, я росла, как мальчишка. Но потом ушло время золотое, я превратилась в девушку со всеми вытекающими последствиями. Замуж вышла за красавца-лейтенанта. И тогда, после рассказа сестры, у меня была истерика. Я хлестала его по лицу и кричала, чтобы он ехал туда, в Душанбе, и мстил. На следующий день он подал на развод. По-моему, он был рад отделаться от меня, я давно бесила его, как он говорил, своей принципиальностью.

— От меня тоже ушла жена, — равнодушно сказал Станислав, — мы, добровольцы, почти все одинокие волки.

Он очень мало рассказывал о себе. Служил в спецназе, совершил тяжелый проступок, был отдан под суд, бежал и вот теперь воюет на просторах СНГ. Она долго пыталась выведать у него, что за проступок он совершил. Стас отвечал, что для нее же лучше, если она меньше знать будет. Но в конце концов рассказал, что собственноручно пристрелил троих в Карабахе.

— А за что под суд? — спросила Оля.

— Все правильно, в армии должна быть дисциплина. И офицер должен действовать по Уставу. Тогда я и понял, что перестал быть офицером.

Потом она поехала за Станиславом в Абхазию. Но он, отвоевав месяц, решил заняться чем-то другим. Чем — ей не сказал. Просто объяснил, что вся эта стрельба — забавы для мальчишек. Серьезные люди должны искать другие пути к спасению России. Вообще он очень редко говорил высоким стилем. И его слова о спасении России означали одно: он решился на что-то очень серьезное.

Он переехал в Москву. Оля ездила к двум его знакомым в Севастополь и передала им, что Стас хотел бы их видеть. И сейчас он был где-то рядом. Но еще до отъезда он спросил, не знает ли она кого из воротил бизнеса. Оля засмеялась, ответила, что подобными знакомствами не обзавелась, но вспомнила, что у отца в прошлом году познакомилась с очень красивым мужиком по фамилии Дубцов. Про него говорили, что он богат.

— После Севастополя поедешь к папе и продолжишь это знакомство, — сказал Станислав.

5

Оля проснулась в семь часов вечера. Этот второй сон принес ей облегчение, и, наверное, она не кричала во сне, потому ее никто и не будил. В соседней комнате жужжали низкие голоса мужчин. В шкафу у нее был собственный ящик для одежды. Она достала джинсы и теплый свитер.

В большой комнате за круглым журнальным столиком сидел отец и двое мужчин. Пили пиво. Один из мужчин — гигантского роста, что было заметно даже когда он сидел, в бархатном потертом костюме, — тут же поднялся ей навстречу и поцеловал влажными губами руку, пристально заглянув в глаза.

— Вы укололи меня бородой, — сказала Оля.

— Лебедев Константин.

Второй собеседник отца с красным лицом и в красной рубахе, подпоясанной черным кушаком, только привстал со своего места, кивнув головой:

— Ангелов Василий.

Оля присела в реверансе.

— Какая вы красавица, — пророкотал Лебедев и тут же сел на место, обратился к Ангелову: — Вы там в Болгарии ничего не понимаете, почему это мы, русские, обязаны спасать славян? И сербы тоже… Разговаривал с одним художником, а он мне — Россия нам должна помочь. Как все хорошо — вы плевать на нас хотели. Как плохо — выручайте, братья.

— Ну-ну, Костя, — похлопал гиганта по плечу Дориан Иванович, — Василий же не говорит, что Россия должна.

— Прямо так не говорит, — вскипел Лебедев, — а на морде у него написано…

— Не смей мой светлый лик называть мордой, — спокойно сказал болгарин почти без акцента, — и не тебе ж спасать придется.

— Да от кого спасать-то? — не унимался Лебедев. — Ваше быдло, как и наше, только об одном и мечтает — жить как в Америке. Вот по их заявкам все и делается.

— Не упрощай, не упрощай, — опять вмешался Дориан Иванович.

Оля прошла на кухню. Там Клава жарила кур и вовсю кокетничала с красивым мальчиком лет двадцати пяти, который резал помидоры и огурцы для салата.

Мальчик что-то говорил, а Клава поворачивала к нему свое разгоряченное лицо, делала большие глаза и восклицала — «Да!» Всем своим видом она подчеркивала, как интересуется тем, что ей говорят. А этот красивый лопух принимал за чистую монету столь фальшиво демонстрируемый интерес.

— Это Оля, а это Вадик, — сказала Клава, заметив Олю.

— А я вас помню, — сказал Вадик, — вы месяца четыре назад были у Дориана Ивановича. Хотите, я вас нарисую? Я не успел вам это предложить в прошлый раз.

— Вы тоже художник?

— Да.

— Нет, Вадик, я не хочу, чтобы меня рисовал ты.

Это «ты» Оля произнесла подчеркнуто, после чего Вадик должен был отстать от нее. Но он был слишком самовлюбленным молодым человеком, чтобы понять все правильно.

— Ну хотите, я нарисую только ваш портрет?

— Боже, Вадик, — испуганно прижала руки к груди Оля, — а вы хотели рисовать меня обнаженной?

— Хотел, — нагло заявил Вадик.

— Какое хамство, — покачала головой Оля.

— Нет, почему же… — горячился молодой человек.

— Вадик, ты что, не понял? Твои не пляшут, — вступила в разговор Клава.

— Вечно у вас, у баб, какие-то мысли дурацкие в голове, — зло сказал Вадик.

Женщины расхохотались.

Молодой человек в растерянности порезал палец и вышел вон. Оля села резать овощи вместо него.

— И чего ты приперлась? — сказала с сожалением Клава. — Он так со мной заигрывал.

— Ничего, придет — продолжите.

— Он на тебя глаз положил.

Оля промолчала. Мужчины, а тем более красивые, не были ей безразличны. Но она была из тех женщин, которых не так уж и мало, — физически неспособных изменять. Иногда она была зла на Станислава. Он полушутя предупреждал ее, что не силен как любовник. Но разве дело в этом? Пусть бы она просто была рядом с ним, чтобы до него можно было дотронуться, прижаться к нему. Она никогда не думала, что до такой степени может быть точным выражение «переложить тяжесть со своих плеч». Именно этого ей хотелось. Человек же, который мог ей в этом помочь, был неизвестно где.

— А этот Вадик классный любовник, — сказала Клава.

— Ты с ним спала?

— Нет. Просто чувствую. Он такой нервный, руки такие… как будто он все время что-то поглаживает, и глаза… Он словно постоянно обдумывает, как станет прикасаться губами к женщине, раздевая ее.

— Ты нимфоманка?

— Я люблю мужчин, — сказала Клава и после паузы добавила: — И некрасивых даже, если в них что-то есть. Сама знаешь, такие обаятельные бывают.

Оля знала. Ее бывший муж был красавец, а Станислав очень обаятелен. Но ей никогда не понять, в чем тайна этого обаяния. Скорее всего, он таким родился. Наверное, обаяние — это, как и красота, от Бога.

Между тем, знакомые к Снегиреву все подваливали и подваливали.

— Девочки, — влетел в комнату уже изрядно выпивший Дориан Иванович, — режьте быстрее, жарьте, парьте — и на стол.

Часто без всякого приглашения к Снегиреву приходили малознакомые люди, да еще приводили с собой своих знакомых. Так случилось и на этот раз.

Уже человек двадцать сидело, стояло, и один даже лежал. Гигант Лебедев спал на диване.

Одни просто пришли к гостеприимному художнику выпить и закусить, другим нужна была приятная беседа в приятном обществе, третьих гнало в эту квартиру одиночество. И если первые приходили с пустыми карманами, то вторые и третьи приносили выпивку и даже закуску с собой.

Разнося тарелки с закуской, Оля была поражена тому количеству бутылок — в основном с крепкими напитками, — что стояли на столах, подоконниках, на галошнице в прихожей… Квартира жила ночной жизнью. Все лампы, включая и настольные, были зажжены, и люди, переговариваясь вполголоса, двигались по квартире из одной компании в другую. Мужчин было, конечно, больше, но Оля заметила несколько девиц, в которых нетрудно было угадать шлюх.

Клава поставила на стол в большой комнате сковородку с жареными цыплятами и сказала:

— Все, ребята, еды больше не будет.

Оля обняла ее за талию, и они беспричинно рассмеялись. Клава выбрала из принесенных бутылок коньяк, и они с Олей сели на диван. К ним тут же со своим стулом пристроился Вадик. Он стал что-то рассказывать Оле, она не слушала его, но из приличия кивала головой. Вадик же все наливал и наливал.

— Девочки, — произносил он важно, — за искусство.

— А когда же будет за женщин? — кокетливо спросила Клава.

— За зеленоглазых женщин, — важно сказал Вадик.

— Скотина, — беззлобно отреагировала Клава.

Она была кареглазой, а зеленые глаза Оли благодарно улыбнулись мальчику.

Оля пила и не чувствовала опьянения. Ей становилось только легче дышать. Когда появилась вторая бутылка и Клава сладостно сказала, почти пропела: «Окосеем же мы с тобой, подруга», — Оля только рассмеялась.

Часам к двенадцати ночи часть публики удалилась. Зато пришел молодой генерал, — похожий на Сережу, бывшего мужа Оли, — с холеной молодой дамой.

Дориан Иванович очень тепло жал руку генералу. Клава объяснила, что он неделю назад закончил его портрет.

— Увековечить себя хочет? — зло усмехнулась Оля.

— Все к столу! — скомандовал Снегирев, и Оля удивилась тому, как похорошел воодушевленный отец. Он действительно был очень красивый мужчина.

Оля пожалела, что родилась характером в мать, а не в отца. Прожила бы всю жизнь, как птичка на ветке, веселые песни распевая.

За общим столом возник спор. Проснувшийся Лебедев орал, что всех демократов вешать надо.

Коренастый мужчина в костюме-тройке с золотой цепочкой по животу ему возражал:

— За что вешать, позвольте узнать? За свободу, которую они тебе же, господин Лебедев, дали?

— Какую к твоей-то матери свободу? — орал Лебедев. — Страну продают, нас продают!

— Скоро жрать нечего будет, — добавил кто-то.

— Да, жрать нечего будет и пить нечего, — добавил ехидно Демократ (так назвала его про себя Оля) и кивнул на уставленный алкоголем и закуской стол.

В это время над Олиным ухом прозвучал мягкий мужской голос:

— Разрешите?

На опустевший стул рядом с Олей сел высокий широкоплечий красавец. Видимо, он только что пришел. В голове у нее был туман, и она не сразу сообразила, что это и есть Дубцов. Ее сердце радостно забилось: теперь, если Станислав позвонит, она может поехать к нему. Остается только одно — возобновить знакомство с Дубцовым.

— Ребята, давайте перестанем спорить, — сказал Дубцов. — Сейчас должны подвезти ящик великолепного рома. Володя, как там? — обернулся Дубцов к Рекункову.

Тот кивнул и вышел.

— Так значит вас, господин Дубцов, не интересует, что нас продали? — грозно спросил Лебедев.

— Так он сам же устраивал эту продажу или способствовал ей, — сказал Демократ. — А ты, Лебедев, сейчас его ром лакать будешь.

Лицо Лебедева налилось кровью, он стал медленно подниматься. Все замолчали. Лебедев поднялся во весь рост, взялся за обшлаг своего бархатного костюмчика и неожиданно гаркнул:

— Да, буду! Свое пить буду, у меня же и уворованное!

— И рэкетиры свое берут? — подковырнул Демократ.

— Я с ними не знаком, не спрашивал, — ответил Лебедев, — но, мне кажется, иногда и они тоже берут мое.

За столом пьяно рассмеялись. Оля наблюдала за Дубцовым. Он был невозмутим.

— Вас ругают, а вы спокойны? — спросила Оля.

— Они не меня ругают. Себя ругают.

— Как это?

— Злятся на свое бессилие, на свою трусость. Ну если ты считаешь, что я обворовал государство и, значит, прихватил твою часть, так потребуй ее. Но боятся потребовать. Всего и всех боятся милые мои русские люди. Только вот так и отводят душу. Себя они ругают. Собственную трусость.

— Что-то очень сложно, — покачала головой Оля.

— А вот и ром! — воскликнул Дубцов.

Один из его охранников внес на плече картонную коробку с темными большими бутылками. Бутылки выставлялись на стол. Тут же вытаскивали пробки и по стаканам, рюмкам, фужерам стали разливать золотую жидкость.

«А ведь этот Дубцов прав, — с горечью думала Оля, — трусы мы все. И моя-то храбрость только в том состояла, что, поругавшись и разведясь с Сережей, — она снова бросила взгляд на ставшего для нее ненавистным генерала, — я уехала к родственникам в Приднестровье. И не живи одни родственники в Душанбе, а другие в Тирасполе, сидела бы я сейчас дома. В Приднестровье от меня понадобилось только пройти двухнедельные медицинские курсы. Вот и все. Потом была встреча со Станиславом, и не будь этой встречи, я давно бы сидела у мамочки».

На некоторое время за столом наступила тишина. Дегустировали ром.

— Действительно, очень приятный напиток, — сказал кто-то.

— А хорошо, Снегирев, в друзьях миллионеров иметь? — вопрос справа.

— Ничего, скоро мы их подвальчики распотрошим.

Дубцов посмотрел на Олю и, встретившись с ее взглядом, заметил тихо:

— Это что-то новое. Какие-то новые настроения. Я эту публику хорошо знаю. Половина из них еще недавно была за демократию и рынок.

— Вы что, верите в эти глупые слова? — спросила Оля. — Демократия, рынок. Ведь все, что происходит, носит иные названия: развал, разлад, разгул, разврат…

— Вы поэтесса? — осведомился вежливо Дубцов.

— С чего вы взяли?

— Говорите стихами.

— Неправда. Случайно получилось немного в рифму.

Скоро компания опьянела до свинячьего состояния. Загрохотала музыка. Танцевали все. Но по-разному. Генерал, несмотря на бешеные ритмы, танцевал медленно, томно обняв свою томную же даму за талию. Лебедев с Демократом танцевали что-то среднее между «Яблочком» и твистом. Обе шлюхи вытанцовывали с Вадиком, и этот танец был бесстыдным и порочным. Клава танцевала с Дорианом Ивановичем, а Оля с Дубцовым. Мужчина, надо отдать ему должное, очень красиво двигался. А Оля впервые за много месяцев расслабилась. Ее измученные тело и душа нашли состояние покоя в этих ритмах.

И тут зазвучала гитара.

— Свет, выключите свет! — крикнула Клава. — Для гитары нужен полумрак.

Свет выключили, но свечки никак не могли найти. В темноте взвизгнула какая-то из дам.

— Молодой человек, вы перепутали, — раздался бархатный голос генерала.

— Пардон, пардон, пардон, — послышалось в ответ, и грянул хохот.

Оля чувствовала рядом с собой тяжелое после танцев дыхание мужчин. Ближе всех к ней сидел Дубцов, но он не делал никаких попыток приставать к Оле.

— Пока эти свечи найдут, забеременеть успеешь, — сказала одна из шлюх.

— Небось, Вадик там орудует, — откликнулся мужской голос. — Ты его бутылкой по голове.

— Жалко, — ответил тот же женский голос.

Постепенно вырисовывались фигуры сидевших, и кто-то предложил:

— Давайте вообще свет не включать.

— Женщин и комнат для этого маловато, — резонно возразили ему.


Наконец Клава принесла свечи, и зазвучала песня:

Таганка — все ночи полные огня.

Таганка — зачем сгубила ты меня.

На глаза Оли навернулись слезы. Потом они хлынули ручьем, и она ничего не могла поделать с собой. Это был очередной приступ сентиментальности. А за ним должен был последовать приступ ярости. Но пока Оля блаженно плакала.

Хором пели блатные песни. После бурных танцев и песен многие протрезвели. К тому же Дориан Иванович открыл настежь окна. Свежий воздух осени заполнял квартиру. Он трезвил и пьянил одновременно.

Ах, это осень, это осень…

Прозвучала последняя песня.

— Господа, хватит петь. Скоро рассвет. Самое гнусное, что может быть для пьющего человека. Давайте встретим его пьяными и допьем все, что тут осталось.

Этот алкогольный призыв получил поддержку. Снова зажгли свет, и Оля пошла в ванную, чтобы «поправить» глаза.

В ванной совокуплялись Вадик и одна из девиц.

— Могли б закрыться, свиньи, — сказала им Оля и прошла на кухню. Там она умылась холодной водой, а тушь с глаз смыла горячей. Она никогда не красила обильно свои густые темные ресницы. Так что все было нормально. Оля почувствовала себя абсолютно трезвой и вернулась к столу.

Все пили и закусывали.

Рядом с Олей опять оказался Дубцов.

— Знаете, что я хочу вам сказать… — начала Оля.

— То, что вы меня любите.

Оля широко раскрыла глаза.

— Вас? Вы полагаете, что вас можно любить?

Кажется, этот вопрос немного смутил Дубцова.

— А почему бы и нет? Многие женщины мне это говорили.

— Они лгали. Богатого человека невозможно любить. У вас же нет сердца.

Дубцов промолчал. Он первым понял, что у Оли начинается истерика. Она же, выпив стакан рома, дозу огромную даже для мужика, остановила свой взгляд на генерале.

— Сидит, — сказала она так громко и с таким выражением, что за столом наступила тишина, — сидит и гордится собой. Так же вы, скоты, сидели и пили водку, когда в Приднестровье убивали русских женщин и детей. Сидели в бункерах, вас защищали танки, самолеты и пушки. Их убивали, а вы сидели и смотрели. Русские офицеры!

— Девушка, я не был в Приднестровье, — раздраженно сказал молодой генерал.

— А почему ты там не был, когда убивали русских?

Генерал пожал плечами и стал искать взглядом дверь. Он тоже был изрядно выпившим. Его холеная подруга прижалась к нему. Люди всегда чувствуют, когда другой человек не в себе. Им становится страшно. Страшно стало и за этим столом.

— Генерал, где ты был, когда насиловали и убивали русских девочек в Сухуми? Ты передавал оружие грузинам?

— Слушайте, где Дориан Иванович? Кто эта истеричка? — генерал рванул ворот рубахи.

— Я истеричка, а кто ты? Убийца! Вы, офицеры — дерьмо. Нужны новые мальчики, которых не коснутся ваши грязные руки, чтобы у России снова появилась армия.

Неизвестно, какой оборот приняли бы события, но в разговор встрял Лебедев, не раз напивавшийся и снова трезвевший.

— Генерал, ты помнишь, как в фильме «Полосатый рейс» укротитель залез в клетку, когда по палубе бегали тигры? А его вытолкнули со словами — ты укротитель? Иди и укрощай! Так и вы укротители липовые.

Кто-то засмеялся. Кто-то стал возмущаться. Одна из шлюх, вдруг истошно свистнув, крикнула:

— Девки, корябай ему морду!

Генерал, силившийся изобразить презрение, тащил свою подругу к выходу.

— Девки корябай морду, девки садись на рельсы, как в Приднестровье, девки там и девки сям. Девки по западным борделям и восточным притонам. А где наши мужики?

Олю несло. Ее истерика была истерикой сильного человека. Голос ее набирал силу. И очень многие вслед за Лебедевым поддались ее влиянию.

— А где этот… миллионер, которого все женщины любят? Пожертвовал он хоть рубль русским беженцам?

Но предусмотрительный Дубцов уже давно был за дверью квартиры.

— Суки они все, — сказал неожиданно Вадик. — Ни одному гаду не верю.

— Да, буйная пошла молодежь, — сказал Демократ. — Вырастили на свою шею.

— Правильно, вы и вырастили, — сказал Лебедев.

— Кто это «вы»?

— Вы, демократы.

— Лебедев, а не ты ли сам в демократах ходил?

— У меня правильная демократия была.

Хохот разрядил обстановку.

Клава, между тем, отвела Олю в ванную, заставила раздеться и встать под холодный душ.

Оля кусала губы.

6

Свое восхождение на поприще бизнеса Валериан Сергеевич начал благодаря корейцу. Тот очень хорошо объяснил ему, что человек просто обязан добыть для себя необходимый минимум. Но у каждого свой минимум. Закончив филологический факультет МГУ, Дубцов устроился работать в Интурист. Он хорошо знал английский. В новой среде он познакомился с шустрыми ребятами, стал покупать и перепродавать аппаратуру. В середине 80-х годов это было прибыльно. Более сообразительный, чем его друзья, он вовремя ушел из Интуриста. Там они все были как на ладони. Однако связи сохранил.

Бизнес его был не таким уж большим, но жить позволял, по советским меркам, на широкую ногу.

Пак излечил его от многих комплексов, преподав ему всесильную методику, с помощью которой Валериан мог избавиться от чего угодно. Общительный без панибратства, физически сильный, умеющий держать слово, он умел быть и беспощадным. И дело заключалось не в копейках, которые ему могли задолжать, не в мелком или большом обмане. Все сводилось к очень простому правилу: сегодня ты простил мелочь, а завтра тебе попытаются сесть на шею, решат, что слабак.

Волю к борьбе воспитывал в себе Валериан. Но он не выдержал бы долго в среде тупых фарцовщиков, если бы не женщины. До двадцати трех лет он только мечтал о них. Они с ним кокетничали, они готовы были принять его в свои объятия, он боялся их.

Получив первые, сравнительно большие деньги, он пошел в ресторан. В первый раз ему потребовалась помощь друга. Тот выбрал наметанным глазом девочку, пообещал заплатить и привел к столику Валериана.

До сих пор помнил он, как в такси сжал руку девушки и она ответила ему крепким и нежным пожатием. Было раннее лето, стояла первая теплынь. Валериан остановил такси метров за триста от дома, где он в коммуналке снимал комнату. Они шли, обнявшись, и он шептал девушке все те слова, которые шептал по ночам в пустоту.

Он давно уже не помнил, как ее звали, какого цвета были ее волосы. Но помнил, что она была нежная и душистая. Перед тем, как уснуть, она сказала ему, что он странный парень.

Скоро Валериан перестал быть странным. Из монаха он превратился в распутника.

Чтобы побеждать, нужно тонко чувствовать — учил его кореец. Главное не просто сильно ударить, а в момент соприкосновения кулака с телом противника суметь сбросить всю энергию в точку удара. И тогда сила уйдет не в толчок, а на поражение противника. И он без крика упадет не на спину, а головой вперед.

Чтобы побеждать женщин, тоже нужно тонко чувствовать. Это великая наука, где почти все основано на интуиции. Но чем больше романов, тем тоньше интуиция. Главное — уметь извлекать уроки. Валериан почти всегда побеждал. Он хорошо понимал, что очень многое зависело от его внешних данных. Природа дала ему шанс. Он старался его не упустить. Но природа же сыграла с ним злую шутку. Женщинам всегда его не хватало. Он не был наделен большой энергией самца. Женщины бесились, плакали, но почти никогда не бросали его сами.

«Все, что я делаю, — все хорошо». Именно такому правилу следовал Валериан, чтобы избавить себя от угрызений совести, разочарований и опустошения. Но в какой-то момент он почувствовал, что пора остановиться. Он не был рожден развратником, а лишь умело симулировал свою готовность к разврату. Он перестал часто менять подруг.

Вся эта «женская эпопея» дала Валериану очень много. Развитая интуиция, повышенная чувствительность не исчезли вместе с многочисленными романами. Он стал использовать эти качества в других целях.

Однажды он отказался, к удивлению напарника, иметь дело с одним вполне приличным торговцем. На недоуменные расспросы своего товарища Валериан ответил, что ему не нравятся руки этого человека. У того были большие в заусенцах руки, которые он постоянно пытался спрятать в карманы или под стол, если сидели за столом. Валериан во время делового разговора долго наблюдал за этим отлично одетым, гладко выбритым человеком, и у него возникло непреодолимое отвращение к его рукам, а потому к нему самому.

И что в итоге? Торговец оказался убийцей. Товарищ Валериана был убит.

Когда наступили благословенные для всех людей денежного мира реформы Горбачева, Валериан не растерялся. Он понял, что продавать компьютеры — это прибыльно. Но для того, чтобы это занятие быстро обогатило, нужен большой начальный капитал.

Умело пользуясь законами о кооперативах, Валериан вместе с одним директором небольшого заводика на совершенно законных основаниях перекачали в такой кооператив миллион заводских рублей и по братски поделили его между собой. На этих деньгах, перепродавая компьютеры, Валериан сделал за два месяца три миллиона.

Это было фантастическое время. На страницах газет вовсю шли дискуссии о совместимости рынка и социализма, народишко читал статьи и спорил до посинения, а такие, как Валериан, делали деньги. С одной стороны, — предприятия и граждане еще не были нищими, а с другой, — во всем господствовал дефицит. Вам нужны легковые автомобили — пожалуйста! В вашем городе не хватает манной крупы и детских горшков, детям нечего есть и не во что писать — пожалуйста!

Когда в бизнес поперли все эти бывшие младшие научные сотрудники, учителя, доктора наук, основные капиталы были уже сделаны.

Имея широчайший круг знакомств, Валериан одним из первых понял, что скоро можно будет делать деньги на деньгах, а не на товарах. Именно на конвертации он разбогател.

Попытались жулики заняться конвертацией на государственном уровне и сразу налетели на неприятности. А такие малозаметные фигуры, как Валериан, дело делали. Задолго до долларового бума знакомый банкир, хорошо изучивший польский опыт, сказал Валериану, что настанет день, когда за доллар будут давать тысячу рублей. И Валериан поверил ему.

Перед многими удачливыми дельцами Валериан имел еще то преимущество, что наелся, напился и насовокуплялся с красивыми женщинами еще до «свободы». Его интересовал сам процесс делания денег. Наверное, поэтому он всегда чуть опережал подавляющее большинство торговцев и предпринимателей.

Благодаря своей способности разбираться в людях Валериан нашел Рекункова и Трубецкого. Бывшему милиционеру он обязан тем, что до сих пор был еще жив.

Трубецкой же оказался финансовым гением. Но, для того чтобы вести собственное дело, не обладал достаточным мужеством.

И вот теперь Валериан Сергеевич оказался в тупике. Он чувствовал, что нужно делать новый рывок, но пока не понимал, в каком направлении.

Трусливый Трубецкой, в генах которого сидел страх перед революцией, предлагал превратить все в доллары и «рвать отсюда». Дубцов хорошо осознавал, что у него очень мало шансов повторить на Западе то, что он сделал в России. Но и вкладывать деньги во что-то серьезное ему не давали.

Появились уже другие правила игры. Большие акулы застолбили за собой нефть, золото, алмазы и все другие источники, которые могли приносить прибыль. Опять многое решало не то, сколько ты реально стоишь, а имеешь ли ты поддержку. Стоят ли за тобой люди из государственного аппарата? Стоят ли за тобой влиятельные политики.

Дубцов подошел к тому рубежу, за которым не могло быть чистого бизнеса, не связанного с политикой, а лезть в политику он очень не хотел.

И тут эта история со странным рэкетом. Что за ней? Валериан Сергеевич все больше убеждался — политика. У него не было никаких доказательств, одна лишь интуиция подсказывала, что это так.

…Дубцов приехал в концертный зал, где репетировала его Леночка, часов в пять дня. Он никогда не приезжал так рано, да еще не предупредив телефонным звонком. Он просто забыл это сделать. Леночка сидела в костюмерной и целовалась со своим продюсером Давидом Леопольдским. Это был лысоватый, с животиком и толстым задом, обтянутым джинсами, молодой человек лет двадцати семи.

— Пардон, — сказал Давид, увидев Дубцова, и вылетел из костюмерной так быстро, что Валериан Сергеевич не успел рассмотреть его лица.

Эта сцена позабавила Дубцова. Он не имел ни друга, ни по-настоящему близкой женщины только потому, что не хотел их иметь. Такие отношения сковали бы его свободу.

В своем кожаном мокром плаще и в кожаной шляпе он сел на диван за спиной Леночки и стал за ней наблюдать.

Первый шок прошел очень быстро, и Леночка сказала капризным голосом:

— Вот так, будешь знать, как бросать меня одну.

Она в чем-то действительно была ребенком, но больше играла. Эти капризно надутые губки, эти удивленно раскрытые глаза говорили: «И ты посмеешь меня в чем-то обвинить?»

— Смешно, — сказал Дубцов.

— Хочешь выпить? — быстро предложила Леночка, словно не слыша его реплики.

— Спасибо, я вчера хорошо выпил в одной веселой компании.

— Вот видишь, в веселой компании и без меня, — быстро отреагировала Леночка. — И вообще… Разве ты купил меня, зафрахтовал?

— Не зафрахтовал, — согласился Дубцов.

Тут Леночка стала проявлять явное беспокойство. Она встала. Пеньюар ее раскрылся. Она тряхнула гривой выкрашенных в оранжево-рыжий цвет чудесных густых волос, повела незаметно плечиком, и все на ней как-то быстро расползлось. Выглянула обольстительная, красивой формы, небольшая грудь с малиновым соском, показался животик.

— Ну Дубцов, — потянулась она к Валериану Сергеевичу, — ты же не будешь меня ревновать к Давиду? Моему творчеству только повредит, если я выберу себе другого продюсера.

При слове «творчество» Валериан Сергеевич сжал губы, ибо они разъезжались в безобразную издевательскую улыбку. Но так уж принято у этих людей: называть то, чем они занимаются, творчеством.

И все-таки девчонка волновала его. Почему именно она? Он не мог понять. Глупа, да и не очень красива. Молода — не отнимешь. Но ведь насквозь фальшива. Фальшива во всем, кроме постели. Здесь она чувственна, как дикое животное.

«Не устраивают тебя, Валериан, честные женщины, — сказал он сам себе, — к дерьму тянет».

Но он был так холоден и внутренне силен, что ни одна самая чувственная самка не могла до конца завладеть его сердцем.

Леночка села к нему на колени. Стала легко царапать коготками его щеки. Впилась в губы. Как она однако быстро заводится! Глаза ее заволокло туманом страсти.

— А если войдут? — говорит Дубцов.

— Пусть, еще веселее будет.

Напряженная, как тетива, она ослабевает после пяти минут взаимного истязания.

— Все? — злобно спрашивает она, и искренняя ненависть читается в ее глазах.

Дубцов наслаждается ее злостью и ее полными ненавистью глазами.

Медленно она приходит в себя, сползает с колен Дубцова, тяжело дыша, идет на свой стул перед большим зеркалом.

«Быть шлюхой — это такое же призвание, как и любое другое», — произносит вполголоса Дубцов.

— Я певица, а не шлюха, — устало возражает Леночка, — ты сегодня странный. Не грубый, а какой-то… Как через лупу на меня смотришь.

«Смотри-ка, почувствовала», — подумал Дубцов.

Он подошел к девушке и потрепал ее по щеке.

— Все хорошо.

— Правда? — смотрит она на Дубцова глазами, полными слез, и целует ему мягкими, по-детски нежными губами ладонь. — Ты останешься на мой концерт?

— Да. Я как всегда буду смотреть сверху.

Дубцов не любил публику, наполняющую концертные залы. Ему все время казалось, что эти же морды он видел в ресторанах, барах, банях, театрах. Что одни и те же разбогатевшие личности вдруг воспылали любовью к искусству. Правда, на эстрадных концертах много молодежи, но она противна Дубцову еще больше. Какими дебилами надо быть, чтобы выдержать два часа этого ада? Выходят на сцену такие же, как Леночка, кривляются, поют под фонограмму песни о любви. И тела их в своих движениях так же неискренни, как и их голоса.

«Странное существо — человек, — размышляет Дубцов. — Грешнее меня не так много найдется людей. Все основные заповеди я нарушил и не по одному разу. А почему-то фальши не выношу, требую от других чистоты во всем. Хотя, допустим, от этих кривляк я требую профессионализма. Но разве они принесли кому-то какой-либо вред? Они не грабят свой народ, не стреляют, как рэкетиры, никому в спину. Почему же я их презираю? Они не талантливы, они не яркие, они — быдло. Вот и ответ на вопрос».

Ровно половину концерта Дубцов сидит у Леночки (дав большую взятку администратору, он в каком-то смысле арендовал помещение для нее) и пьет отличный кофе. Кофе и бутерброды с сыром он привез с собой.

Перед тем, как Леночке выйти на сцену, Дубцов поднимается на самый верх эстрадного зала к рабочим осветителям.

— Привет, Сергеич, — здороваются они с ним.

Дубцов наливает им из большого двухлитрового термоса кофе, и мужики подставляют стаканы. Стаканы у них всегда есть.

На сцену под жидкие хлопки выходит Леночка. Все на ней в обтяжку и черного цвета. Оранжевые волосы вспыхивают пламенем под огнем осветительных ламп, и она, подрыгивая ножкой, начинает петь о чистой любви. Песня на полублатной мотивчик имеет успех. Леночке хлопают. Ее творчество пользуется спросом.

После концерта Дубцов отвозит девушку до квартиры, которую снял для нее недалеко от центра. Он провожает ее до дверей. Они долго целуются. Она наконец затаскивает его сначала в квартиру, а потом на себя.

Прощаются около одиннадцати вечера. Леночка облизывает сухие губы. Она почти довольна прожитым днем. Дверь захлопывается за Дубцовым, и в какой-то момент он понимает, что не так уж нужен Леночке.

А Леночка ему и вовсе не нужна.

Но завтра или послезавтра он опять приедет к ней и обязательно позвонит перед приездом, чтобы не ставить девочку в неловкое положение.

Этот ее продюсер — настоящий сексуальный разбойник. Как он там еще не рехнулся среди этих певичек с их творчеством.

Дубцов полон сочувствия к этому человеку.

Он звонит из машины.

Трубецкому и Рекункову.

Едет в офис.

Пожалуй, он хорошо себя чувствует только в своем кабинете. Раздевается догола. Проходит в ванную, принимает контрастный душ. Когда выходит из ванной, слышит, что звонит телефон. Семь звонков, один за другим. Он знает, кто звонит. И они знают, что он здесь, в офисе.

— Дубцов, вы готовы к разговору?

— Вполне.

— Где нам удобнее встретиться?

— Наверное, у меня. Зачем вам засвечивать свои явки? Или вы предпочитаете на свежем воздухе?

— Завтра я позвоню ровно в десять.

— Спокойной ночи.

— И вам спокойной ночи, — доброжелательно откликается голос.

Вот и все. Еще один цикл закончен. Дубцов давно перестал делить время, как все люди, на двадцать четыре часа. Однажды он понял, что ничего не успевает именно потому, что в сутках двадцать четыре часа. И он подумал, что никто ему не мешает делить время так, как он считает нужным. И он стал делить его на циклы. Цикл — это то время, за которое он успевал сделать все, что запланировал. Он мог сделать все и за семь часов, а мог и за сорок. Но в конце каждого цикла он занимался медитацией.

И сейчас он открыл окна и дождался, пока комната проветрится. Постелил свой коврик. В мягком спортивном костюме сел в позу лотоса и… стал погружаться в блаженное состояние.

Это сейчас все заговорили о космосе, о связи с ним человека Рассуждения эти модны. Дубцову же на все происходящее открыл глаза Пак. Он очень доходчиво объяснил молодому Валериану, что тот живет не на улице имени некоего товарища Голощекина, и даже не в Москве и не в России. Он живет в великом Космосе. Он его живая часть, с вечно живой душой. И как бы он ни грешил — для души открыт путь только вверх. Нет никакой преисподней в Космосе — есть великая свобода.

Тепло заливало скрещенные могучие ноги Дубцова, теплые волны прокатились по спине. Он расслабил лицо. И вместе с этим расслаблением пришло чувство свежести. Он расслабил веки и мышцы лба. Расслабились все послушные его воле мышцы тела. Полный внутреннего тепла, он сосредоточился на… пустоте. Ничего не было, никого не было. Ни страстей, ни человеческого бреда о счастье, ни суеты, ни жажды, ни холода, ни добра, ни зла…

Все это оказалось внизу. А душа рвалась вверх, в великую пустоту.

После пятнадцатиминутной медитации Валериан Сергеевич Дубцов подошел к кожаному дивану, накрылся верблюжьим одеялом и уснул сном праведника.

А в это время Рекунков, сидя в «жигулях», осторожно нажал на газ и поехал за верткой «Нивой». Она долго кружила по Москве, и, наконец, Рекунков понял, что его заметили.

Выругавшись, он прекратил погоню.

…Шестнадцатилетняя певица Леночка засыпала, полностью удовлетворенная своим молодым любовником — соседом по лестничной клетке Валериком, который пришел сразу после Дубцова. Валерик мешал ей спать и искренне говорил о своей любви.

7

Станислав Юрьевич Старков в прошлом командовал батальоном спецназа. По складу своего характера он был тем офицером, который предпочитает смерть позору. Он был таким офицером, чей батальон на войне погиб бы до последнего человека, но не отступил без приказа. Он был тем офицером, который никогда не сомневался, что его страна всегда права.

Но с 1987 года со Старковым стало происходить что-то непонятное. Он начал дерзить начальству, прохладно относился к служебным обязанностям и даже запивал на неделю-две.

Тридцатилетнего подполковника, бесспорно, ожидала блестящая карьера, но он сломал ее.

Сначала сослуживцы думали, что все из-за жены. Женился он в двадцать восемь лет на молоденькой красивой девочке. Но она Старкова не любила, и они скоро разошлись.

Ни одному человеку Старков не говорил, в чем дело. На самом же деле очень остро воспринимал те болезненные политические судороги, в которых забилась великая страна. Ценности, казавшиеся ему незыблемыми, предавались публичному осмеянию.

Старков никогда не вникал в учение Маркса и Ленина, но агонию КПСС воспринял как собственную. Советский Союз, Коммунистическая партия, Советская Армия — все это рушилось.

Отношение к русским во всех «братских» республиках и бойня в Карабахе постепенно превращали Старкова в русского националиста. Он не понимал, ради чего губят русских солдат. Святое чувство интернационализма вырвал из своей груди с корнем.

Но хуже всего было то, что некоторые его сослуживцы стали демократами. Они не терзали себя мучительными размышлениями, как Старков, а просто поменяли взгляды. Подполковник пришел к выводу, что та армия, в которой он служил, перестала существовать.

После того, как он лично пристрелил трех насильников, его отстранили от должности. Он был рад этому и, переодевшись в гражданское, захватив личное оружие, уехал в Севастополь к ушедшему на пенсию товарищу. Хотя ему и пригрозили судом, но дело, конечно, замяли.

К трехдневному путчу он отнесся прохладно. Он не верил, что армия с такими генералами и офицерами способна хоть на что-то.

Старков работал механиком на маленьком заводе, а вечерами тренировал детишек, учил их рукопашному бою. Идиллия продолжалась недолго.

К нему приехали его бывшие подчиненные Дмитрий Скрытников — капитан, и Иван Степанченко — прапорщик. На них вышел один интересный человек из Приднестровья. Там создавали свою гвардию. Старков отказался занять командную должность. Он считал, что на такой срыв, что с ним случился в Карабахе, офицер не имеет права. Но он с удовольствием поработал в качестве инструктора, а потом воевал рядовым.

Дмитрия и Ивана он попросил не рассказывать о том, что он бывший подполковник спецназа, и всем представлялся просто — Стас. Но «просто Стаса» из него не получилось. В Приднестровье он столкнулся с людьми, исповедовавшими идеологию русского национализма.

Они долго присматривались к Старкову, и, наконец, открыли свои карты.

Он с удовольствием общался с этими людьми, но занять место в их рядах тоже отказался. Потом начался роман со странной и очень красивой девочкой из Москвы. Они вместе поехали в Абхазию. И вот там появился старый знакомый Старкова — отставной полковник КГБ. Он познакомил его со своим знакомым — полковником Министерства Безопасности Тимофеевым Гавриилом Федоровичем.

— Можешь верить ему, как мне, — сказал знакомый Старкова и вышел, оставив мужчин наедине.

Сидели в старом, полуразвалившемся доме. Была страшная жара.

Тучный Гавриил Федорович имел внушительную внешность дипломата. Каждое движение его было плавным, законченным. Он изящно курил, принимал изящные позы — все хорошо, если бы не выражение его лица. А оно у него было как у человека с больным зубом.

Погладив свои хорошо подстриженные волосы, он заговорил без предисловия:

— Я предлагаю вам серьезную работу. Суть простая. У меня есть информация о самых различных экономических и финансовых операциях, которые проводятся в ущерб России. Их надо приостановить.

— А я тут при чем? — пожал плечами Старков.

Жара, мухи, вонь субтропического рая, недавний тяжелый бой сделали Старкова весьма нервным.

— Вы согласны, что для борьбы с подлецами пригодны все методы?

— Да, — без промедления ответил Станислав Юрьевич.

— Так вот, мы будем отнимать грязные деньги у грязных людей, а других мы будем заставлять рвать контракты, подписанные на невыгодных для России условиях. Работать ваша группа будет под рэкетиров.

Старков ожидал чего угодно, но только не подобного предложения. Нет, он не стал кричать. «Подите, прочь!» Он слишком много знал и много видел, чтобы быть чистюлей. Он просто покачал головой и ответил: «Нет».

Грузный полковник встал. Прошелся по гнилому скрипучему полу и сказал:

— В последнее время я дошел до того, что сам готов взять в руки оружие.

— Но ведь у вас есть начальство, в стране вроде есть законы… — Начал было Старков.

— Вроде есть, — подтвердил Гавриил Федорович, — вроде есть и то и другое. А я вот рыскаю по стране, чтобы сбить группу из надежных ребят и давить гадов.

Гавриил Федорович достал из дорожной сумки бутылку грузинского коньяка и пару шоколадок.

Старков молча пошел за стаканами. В полковнике было что-то по-настоящему трагическое. То, чего нельзя передать словами. Какая-то черная тень лежала на его лице и смертельно, безнадежно печальны были его глаза.

— И все-таки, — поднял он свой стакан с коричневой жидкостью.

«Сейчас опять начнет уговаривать», — решил Старков.

— И все-таки пьем за Россию!

— За Россию, — откликнулся Старков.

Полковник жевал шоколадку и смотрел в грязное окно.

Видимо, больше он не намерен был говорить. Ждали общего знакомого, чтобы с ним выпить и проститься.

— Но все же… поконкретней можно? — спросил Старков.

— Можно, — кивнул Гавриил Федорович, — я даю вам данные о том, что в такой-то коммерческий банк привезли «грязные» деньги, чтобы отмыть их. Вы «берете» банк, из сейфов достаете ровно ту сумму, какую я вам называю, а потом мы ждем. Если банкиры позвонят в милицию, тогда можете вернуть им эти деньги, а меня пристрелить.

Старков потер рукой лицо.

— Ну возьмем мы этим деньги, и что?

— Можете их отдать тем же абхазцам или перевести в Приднестровье. Можете закупить оружие и технику…

— Я не об этом. Что нас ждет в перспективе?

— Нас с вами? Ничего хорошего.

Старков засмеялся. Полковник начинал ему нравиться.

— Если серьезно, — продолжал тот, — вы же видите сами. Сила у того, у кого деньги. Деньги могут решать все проблемы.

Так убедительно и горячо заговорил Гавриил Федорович, что Старков невольно был захвачен его азартом.

— Банки, наличные миллионы — это все мелочь. Если вы создаете несколько надежных групп, то мы займемся политическим рэкетом. Грядут времена, когда на весы борьбы будут брошены автоматы террористов.

— Страшно, — сказал Старков, — за страну страшно.

— Да, страшно, поэтому я у вас с этим предложением. Ведь вы понимаете, сколько я проживу, если хоть что-то станет известно о моих планах? И вы понимаете, насколько смешна ваша роль здесь в качестве рядового бойца? Для вас тут каждая захваченная кочка — победа. А я вам предлагаю сделать полем боя всю страну. Если мы все будем сидеть и ждать, то чего дождемся? Да уже дождались!

После недели раздумий Старков согласился. Что его связывало со страной, где каждый второй хотел родиться американцем или японцем, и с этим государством, которое служило непонятно кому?

Старков осторожно поговорил о предложении со своими друзьями. Дима, авантюрист по натуре, сразу согласился. Иван Степанченко задумался. Он, как и Дима, не был особенно идейным человеком, но и роль Робин Гуда, смертника, его не устраивала. Но он не поехал бы разыскивать своего комбата, не полез на животе вырезать часовых здесь, в Абхазии, если бы и в нем не жила склонность к смертельному риску. Потом он здраво решил, что из тех миллионов, что они возьмут в банке, они что-нибудь оставят и себе на пропитание.

Иван согласился.

Узнав об этом, Гавриил Федорович, усмехнувшись, пожал руку Старкову:

— Поздравляю с почином на разбойничьем поприще. Вот так для людей и начинается по-настоящему интересная жизнь.

Общался он исключительно со Старковым, а тот брал на себя ответственность за исход операции.

Полковник назвал один из коммерческих банков. Отдал Старкову план его помещений.

— Это что же, обычный, типовой пятиэтажный дом? — воскликнул удивленный Старков. — А охрана?

— Пять человек из охранного агентства. Ни одного профессионала. Борцы, каратисты, получили дипломы охранников на каких-то курсах.

Старков хорошо знал, насколько опасно иметь дело с профессионалами. Тот, кто занимается охраной лет пять-десять, вырабатывает особый стиль жизни. У него вечно в голове проворачиваются сцены нападения. И в его подсознании уже заложено то, как он будет защищаться или защищать порученное ему для охраны. А «качки» и каратисты представляли опасность чисто теоретическую.

— Имейте в виду, — предупредил полковник, — что многие из милиции и бывшего КГБ, взявшиеся за ремесло грабителей, попадались из-за самоуверенности. Ко всему нужно привыкнуть.

— Я постараюсь, — коротко ответил Старков.

— Тогда собирайте вещи и в Москву. С деталями разберемся уже на месте.

Старков отправил Олю с поручением в Севастополь. Оля ему мешала, и он пока не придумал, как поступить с женщиной.

Через три дня после прибытия в Москву Старков уже получил нужную информацию. Банк занимал треть первого этажа жилого дома. «Грязных» денег в сейфах на девяносто пять миллионов. Деньги уйдут в пятницу. В распоряжении Старкова три дня.

— Я, конечно, не лезу в советчики, но в четверг у этих ворюг фуршет, — сказал полковник.

— Что?

— Ну, банкет, только поскромнее, когда все пьют и закусывают, и не более. На фуршет приглашено десять человек, не считая троих из правления банка. Прибывают приглашенные обычно где-то с десяти часов вечера и веселятся до утра.

— Все ясно, — сказал Старков.

В двенадцать часов ночи из «жигулей», которые угнал Иван, вышел невысокий седоватый человек в хорошо сшитом костюме.

Охранник банка равнодушно открыл железную дверь и застыл. К горлу его был приставлен пистолет. Второй вскочил со стула и был остановлен спокойным голосом:

— Крикнешь, пристрелю тебя и его.

В дверь вошли еще двое с автоматами. Один из них положил охранников на пол, двое других, надев на головы маски, бросились в соседнюю комнату.

Третий охранник оказался сообразительным и мгновенно вскочил с высоко поднятыми руками.

— Где еще двое из охраны? — спросил невысокий человек в маске.

— Они выйдут завтра, — шепотом ответил охранник.

— Ну и молодцы, — одобрил невысокий. — А хозяева где гуляют? Через комнату в следующей?

Охранник кивнул и покорно подставил руки для наручников.

Через несколько минут трое в масках ворвались в довольно просторную комнату со стенами, отделанными под мореный дуб.

— Всем молчать и слушать. Руки за голову и повернуться к стене.

Никто из присутствующих граждан особенно не удивился. Каждый из них знал, в какой стране живет и что за каждым из них лично числилось.

Только один лысый в шутовском фраке с бабочкой сказал, покачивая головой:

— Ну вы даете, ребята.

— А теперь, когда вы поняли, в какую историю попали, просьба открыть сейфы. Сигнализацию мы уже отключили.

Забрали ровно девяносто пять миллионов, не тронув остальных денег, в том числе и валюту.

Все прошло как по маслу.

Отмечали первую победу на временно снятой квартире.

— Я в детстве детективы очень любил, — признался Дима, — но никогда не думал, что это так весело.

Вот человек! Для него главное — чтобы было весело! И искал он это веселье сначала в спецназе, потом в Приднестровье и Абхазии. Сослуживцы иногда спрашивали веселого капитана, почему тот не женится? И отвечал Дима, что одна бабка нагадала ему, что жизнь его будет короткая. К чему женщинам головы дурить, коли так? Ему не верили. А он и в самом деле знал о себе что-то такое, чего другие знать не могли. Независтливый, добрый товарищ, только странный какой-то.

— Может быть, я для этого родился? Банки грабить? — вполне серьезно спросил он Старкова.

Иван же был несколько хмур и не мог понять, почему не все деньги взяли.

Этот широкоплечий, могучий мужик с вечно нахмуренным лбом и маленькими глазками все любил делать основательно. Полная противоположность Диме. У того было не только лицо Иванушки-дурачка, но и такое же сердце — простое и доброе.

«Годятся ли они на более серьезные дела?» — не в первый раз подумал Старков.

Будь его воля, он из своего батальона отобрал бы других офицеров. Но эти парни сами нашли его. Можно сказать, их ему подобрала судьба.

— Ребята, — кивнул Старков на мешок с деньгами, — а кружат денежки голову? А?

— Не берите на пушку, комбат, — сказал Иван, — но костюмчик, как у вас, я справлю.

Они выпили молча, без тоста.

8

Дубцов оставил охрану за две улицы от квартиры, где должна была состояться встреча. Стояла солнечная осенняя погода. Дубцов расстегнул кожаный плащ и вдыхал осенний горький воздух. Воздух был прохладный, поэтому в загазованном городе создавалась иллюзия свежести.

Мечтатель в юности, Валериан Сергеевич не помнил, в каком возрасте перестал мечтать. Наверное, тогда, когда появились первые очень большие деньги?

Хорошее словосочетание «тешить себя иллюзиями». Именно тешить. Утешать и радовать одновременно. Из всех утешений мечта для человека — самое безопасное. Алкоголь и наркотики ведут к тоске и деградации, женщины отнимают много времени и стремятся завладеть тобой, работа изнуряет, роскошь и вкусная еда делают рабом привычек.

У любого человека с годами становится все меньше и меньше иллюзий. Только совсем законченный романтик или глупец может мечтать в сорок или пятьдесят лет. Зато строить планы, заниматься прожектерством — это сколько угодно.

Как объяснил Дубцову знакомый психотерапевт и циник Митя Гончаров, после тридцати у человека торможение начинает преобладать над возбуждением. И там, в его мозгах, все и решается.

— Жизнь лет с десяти-двенадцати ужасно тоскливая штука, — говорил Митя, — но в каждом возрасте она тосклива по-своему.

Дубцов был спокойно-тоскливым.

А вот та торговка с цветами, лет сорока пяти, которая с такой надеждой посмотрела на Дубцова, была беспокойно тосклива. Весь мир для нее сейчас сузился до простого вопроса: продаст она свои цветы раньше невыносимо противных конкуренток или нет. А их вон сколько стоит. Суют свои букеты в нос проходящим мужчинам, хотя по опыту знают, что женщины покупают не реже, а может быть, и чаще.

…Валериан Сергеевич без труда нашел нужный дом, стал подниматься по лестнице на пятый этаж. По пути прочитал на стене надпись, гласившую: «Я люблю». Вот так! Коротко и ясно, как СОС — спасите наши души!

Дубцов не успел позвонить — дверь отворилась. Перед ним стоял невысокий, еще молодой, но уже седой человек в легкой куртке и джинсах.

— Минута в минуту, — сказал он одобрительно.

— Вы что, стояли перед дверью и ждали, когда услышите мои шаги?

— Вовсе нет. Я шел за вами, а потом поднялся на лифте. Но ведь это негостеприимно, когда хозяин догоняет гостя на лестнице и начинает объяснять, что он именно тот, к кому идет гость.

Говоря совершенно необязательные фразы, они изучали друг друга. Мелахолическое настроение покинуло Дубцова. Он почувствовал, что перед ним человек очень сильной воли.

Они сели в маленькой грязной кухне за грязный стол.

— Здесь гнусно, — объяснил Старков, — но в комнатах еще хуже.

— Что же ваши ребята не наведут порядок?

— Я снял эту квартирку у одного мужичка за три бутылки водки на три часа.

— Вы дали ему слишком много.

— Не торговаться же.

Старков в свою очередь изучал Дубцова. Вальяжен, уверен в себе, гладко выбрит, пахнет дорогим одеколоном. И, пожалуй, физически значительно сильнее его.

— Вы сами просили о встрече, — напомнил Старков.

— Да, но и вы легко согласились на эту встречу. Мой вывод очень прост — вы не рэкетир, вы не служите одному из моих конкурентов, но вы человек, люди которого взорвали мою машину, сожгли дверь в моей квартире, стреляли в окно моего кабинета и, наконец, сорвали выгодную сделку.

— Какая для вас разница, простые мы рэкетиры или нет?

Напряжение за грязным столом без клеенки, изрезанным всякой дрянью, возрастало. Точно высоковольтная дуга мелькнула синим пламенем между двумя собеседниками.

— Разница большая. С уголовным рэкетом я имел дело. Там все просто — я мог или откупиться, или раздавить рэкетиров…

— Но и в этом случае вы откупились…

Дубцов мог торжествовать. Его предположения подтвердились. Он имел дело не с рэкетирами. Но вместо торжества он испытывал все более нараставшее волнение. В чем причина? Он явственно чувствовал опасность, исходившую от парня, сидевшего напротив. Откуда эта властность на его лице? Откуда спокойствие? Кто стоит за ним?

— Я отдаю себе отчет в том, — начал, четко выговаривая слова, Валериан Сергеевич, — что завтра или послезавтра, когда я заключу сделку с теми же американцами или бизнесменами из Австралии, например, вы позвоните мне опять. Лучше уж разобраться сразу. Что вам нужно и почему именно я оказался у вас на мушке?

— Это случайность, — улыбнулся Старков, — вам не повезло.

Старков сказал правду. Фамилия Дубцова была в списке, где кроме него было еще с десяток фамилий. Но именно с ним была знакома и на него могла выйти Оля. Старков решил, что такое совпадение — это судьба. Гавриил Федорович одобрил его выбор.

— Мне одному не повезло или возьметесь за всех, чьи сделки покажутся вам несимпатичными?

— Сделки, направленные во вред России, — уточнил Старков.

Проинструктированный Гавриилом Федоровичем, Старков не должен был так говорить. Более того, он, играя крутого рэкетира, обязан был взять с Дубцова миллиончик-другой. Но подобная игра была противна Старкову, он не мог быть иным, чем он был.

— Извините, а вы кто? — поднялся со стула Дубцов. — Вы специалист по внешней торговле? Или вам помогают эксперты из министерства безопасности?

— Все, что я решаю, я решаю сам, — сказал Старков.

— Стало быть, вы террористы? — без всякого выражения, словно просто констатируя факт, сказал Дубцов. — Что же, здравствуй, племя младое, незнакомое. Честно говоря, я ожидал, что появится нечто подобное, но уж совсем не ожидал, что именно с меня вы начнете, господа.

— Предприниматель Дубцов фигура заметная. Можете считать, что мы вам оказали честь, — откликнулся Старков.

— Хотите совет? Ведь, если я фигура, то не грех выслушать от меня совет. Идите к ребятам из военно-промышленного комплекса. Там патриотов до чертовой матери! У некоторых и деньги теперь появились. И обустраивайте Россию, сколько вашей душе будет угодно.

— Мы будем обустраивать, а вы ее продавать?

— Вы патриот-ультра?

Дубцов произнес это слово без всякой издевки, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Допустим.

— Так как же вы не поймете, что мощь России зависит теперь от нас!

— Во что я верю — это в то, что вы при случае продадите мать родную. Не вы, конечно, лично…

— Не надо оговорок, мой деликатный террорист.

— Я вижу, вы пришли скандалить, — сказал Старков, тоже поднимаясь с места.

Он был рад, что вывел этого джентльмена из себя. Они стояли друг против друга. Стодвадцатикилограммовый Дубцов нависал над столом. Обладая сильным гипнотическим даром (неплохие гипнотизеры развивали в нем это качество), Дубцов смотрел в глаза Старкова.

На бывшего офицера спецназа его взгляд не произвел никакого впечатления.

— Господин Дубцов, — глухо сказал он, — здесь не татами. Вы хороший каратист, как мы слышали, но здесь не татами.

Дубцов повернулся к окну. Старков видел его явно подстриженный затылок, широкую могучую спину, обтянутую кожей плаща. Он ждал.

Молчание длилось целую минуту.

— Слушайте, господин террорист, — сказал Валериан Сергеевич, — я чувствую, что вы не кровожадный…

— А вы не трусливый…

— Благодарю. Подумайте со своими соратниками… Быть может, мы окажемся полезными друг другу.

— Каким образом?

— Я прекращаю свои сделки с Западом, точнее те, которые вы сочтете… — здесь Дубцов сделал паузу, ему нужно было подавить в себе иронию, — вредными для России, но вы поможете мне внутри России.

— Каким образом?

— Вы уберете моих потенциальных конкурентов. Мы создадим мощную экономическую и финансовую империю. Я буду содержать ваши партии или партию, ваши газеты — это не сложно. Или вам что-то еще нужно?

Такого поворота в разговоре Старков и ожидал.

— Интересное предложение, — выдавил он из себя.

— А что вы теряете? Свободу действий? Так у вас снайперы…

— У вас они тоже есть.

— Нет, на самом деле, — развивал Дубцов, — что вы теряете? В любой момент вы можете раствориться аки дым. Я даю вам возможность шантажировать себя, вы же ничем не рискуете.

Старков сел и задумался. Телефон Гавриила Федоровича не отвечал уже несколько дней. Он не проговорил с ним возможные варианты развития событий.

— Ладно, — помедлив, стал играть Старков, — нам терять нечего, а вам зачем мы нужны? Вы что, не можете найти наемников и убрать своих конкурентов сами? К чему вам лишние хлопоты?

— Законный вопрос, — сказал Дубцов, — но ответ на него очень простой. Я никогда не занимался ни рэкетом ни… физическим устранением своих конкурентов. У меня неплохая охрана, но эти люди совершенно не готовы к тому, чтобы действовать в таких масштабах, какие я планирую. Нанять двух-трех подонков легко. Можно действовать через подставных лиц, но мне-то нужно другое.

— Что?

— Чтобы вы взяли за горло с десяток ребят, точно так же, как и меня.

— Странно.

— Что тут странного? Если вы получили, как понял, исчерпывающую информацию на меня, то из тех же источников вы получите ее на моих «товарищей» по бизнесу. Я создам сеть фиктивных фирм, но никто не будет знать, что эти фирмы контролируются мною. И мы начнем в них перекачивать деньги. От любых совместных операций капитал делим пополам.

Старков внимательно смотрел на Дубцова.

— Я вижу, вы новичок в нашем мире, — сказал без всякого выражения Дубцов, — так посоветуйтесь со своими товарищами по борьбе.

— Хорошо, я позвоню вам.

— Всего доброго, — вежливо откланялся Дубцов.

…Он издалека увидел Рекункова. Тот стоял у машины и курил. Сигареты он брал в руки редко, только когда сильно волновался. Они выехали за город. Дубцов не хотел говорить в машине.

На свежем воздухе, отойдя от автомобилей метров на триста, Дубцов рассказал о встрече и о своем предложении.

— Чего вы добиваетесь? — спросил Рекунков.

— Здесь два варианта. Вариант первый. Мы проводим какую-нибудь совместную операцию, и во время подготовки к ней или после этой операции выясняем, с кем имеем дело. Если их пять человек, то… — Рекунков выразительно провел рукой по горлу.

— Правильно, — кивнул ему Дубцов, — но только с гарантией, что мы точно будем знать, что их пять, а не пятьдесят.

Вариант второй: мы используем их на всю катушку. Они выкачивают деньги из буржуев, деньги переходят к нам через третьи и четвертые руки, а потом мы поступаем по ситуации. Или бежим из этой страны, или… Там видно будет.

— И при первом варианте, и при втором есть шанс, и очень большой, что первыми начнут стрелять они, а не мы, — возразил Рекунков.

— Есть, — согласился Дубцов, — но он ведь, Володя, у нас всегда с нами был, этот шанс. Выжили мы потому, что стреляли первыми. Может быть, повезет и на этот раз.

…Вечером Дубцов поехал на тренировку. Вид спортивного зала, маты, боксерские груши и особые запахи взбодрили Валериана Сергеевича и пробудили желание схватки.

Инструктор Валентин, такого же роста и комплекции, как и Дубцов, приветливо кивнул. У атлета была густая черная борода и черные блестящие глаза. Он проводил тренировку у молодых ребят лет пятнадцати-шестнадцати.

Валериан Сергеевич в белом кимоно не спеша размялся, сел на продольный и поперечный шпагат, постучал по грушам, поработал в спарринге с одним мальчиком и обнаружил, что Валентин пристально наблюдает за ним. Чутье у инструктора было развито великолепно, как у каждого настоящего тренера.

Дубцов подошел к нему и попросил тихо:

— Поработаем, Валя, в полную силу.

До сегодняшнего дня Валериан Сергеевич выбирал для спарринга заведомо более слабых противников. Он боялся случайной травмы. И Валентин до сих пор не знал его настоящих бойцовских возможностей. Зато Дубцов отлично изучил все повадки инструктора. Бывший боксер-тяжеловес, тот обладал очень сильным ударом правой руки и за последние годы приучился с филигранной точностью работать ногами. Но в реальной схватке он, конечно, перейдет на руки, как любой бывший боксер.

Они встали друг против друга, поклонились. Ребятки в зале поняли, что происходит нечто необычное.

Начали со «схватки» глаз. Ни тот, ни другой не решался начать атаку. Глаза в глаза. В черных глазах инструктора появилась насмешка. Он понял желание Дубцова испытать себя и готов был помочь тому.

Валентин начал с атаки ногами. Но его удары только казались мощными. Ему не хватало резкости и концентрации силы. Валериан Сергеевич легко отбил атаку. Но тут же последовала совсем боксерская атака, которая закончилась коварным сильным ударом в голову. Дубцов отпрыгнул, прежде чем успел сообразить, насколько серьезно настроен его спарринг-партнер. Чувство опасности переросло в страх. Мышцы напряглись и окаменели. Огромным усилием воли Дубцов сбросил с себя наваждение. Он расслабил мышцы спины и начал наносить ногами и руками быстрые, легкие удары в голову, расслабляя мышцы рук и ног.

Валентин опять повторил атаку руками, со своим коварным боковым, но Дубцов, закрывшись, резко сорвался с места и ударил ногой. Удар прошел. От толчка в грудь Валентин лишь крякнул. И снова заработал своими «кувалдами». Дубцов отбивался ногами.

Равенство сил было полное. Теперь все решала выносливость. Два тяжеловесных на вид мужика молниеносно перемещались по огромному залу. Удары их были тяжелы. Но они хорошо «прочитали» друг друга и легко уходили из-под атаки.

Пот заливал глаза Валериана Сергеевича. Но он умел перебороть себя. Он хорошо знал, что на помощь придет его внутренняя сила и он продержится столько, сколько надо.

— Все, — поднял руки Валентин после десяти минут боя, — все ясно, Валериан Сергеевич.

Одеваясь после душа, Дубцов услышал, как один мальчик сказал другому об их схватке: «Это рубка слонов».

«Хорошо сказал, — подумал Валериан Сергеевич, — только рубка слонов мне еще предстоит. Этот невысокий седой террорист прав: борьба за жизнь — это не схватка на татами».

На следующий день Дубцов приказал Рекункову срочно купить две квартиры в отдаленных районах Москвы и снять одну в центре. Он выдал своему главному телохранителю миллионы наличными. Тот кроме квартир должен был приобрести автоматы, гранатометы и еще две машины. Одна из них — грузовой фургон.

Дубцов был весел.

— Чего вы так сияете? — спросил Рекунков. — Иметь миллиарды и идти на аферы…

Он не продолжил.

— Жизнь есть движение, Рекунков, — ответил Валериан Сергеевич, — так говорил вслед за великими философами один мой знакомый кореец, остановиться — значит погибнуть. Останавливаться надо было раньше. Переплавить все рубли в валюту и золото и ложиться на дно.

Дубцов шутил. Он давно понял: ему нельзя останавливаться. Иначе пустота и деградация. Он уже не мог уцепиться ни за что в этой жизни. Он даже спиться не мог. Алкоголь в больших дозах вызывал в нем отвращение. Что же остается? Или бороться до конца, или исчезнуть в холодной звездной пустоте космоса.

Судьба выкинула с ним очередную шутку. Он все время уходил от политики, но она сама к нему пришла. С этими ребятами-патриотами все было значительно сложнее, чем он сказал Рекункову.

— Кстати, Вова, — задержал он того, когда Рекунков, груженный деньгами, выходил из кабинета, — подумай, кто из наших может нас закладывать. Не спеша присмотрись, крючки закинь.

И тут, глядя на телохранителев низкий лоб со шрамом, Дубцов впервые подумал: а может быть, Рекунков не совсем ему предан?..

9

Дориан Иванович Снегирев проснулся в одиннадцать часов утра. Рядом с ним, разметавшись, спала Клава. Он осторожно погладил молодую женщину по голове и поднялся с кровати. Привычный к попойкам, стойкий к алкоголю, он в это утро чувствовал себя отвратительно.

На столах, на подоконниках, на стульях и прямо на полу стояли пустые и недопитые бутылки, тарелки с объедками, но не это угнетало, а воспоминания о вчерашней безобразной сцене, зачинщицей которой была его дочь.

Художник принял душ, освежил себя несколькими глотками крепленого вина и открыл в комнату дочери дверь. Вид у него при этом был решительный.

Оля не спала, она читала какую-то книгу. Она подняла задумчивые глаза на отца и сказала тихо:

— Вот послушай, папа:

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как в рощу сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Дориан Иванович хотел было пошутить, что очень своевременное стихотворение нашла доченька, но прикусил язык, внимательнее всмотревшись в лицо Оли. Очень бледным оно было, почти неподвижным — только эти пристальные глаза… Но и взгляд ее был направлен как бы в себя. Словно женщина прислушивалась к тому, что происходит в ее душе.

Он присел на кровать к дочери, взял ее за холодную белую руку с аккуратно накрашенными длинными ногтями и сказал мягко:

— Оля, дружок, «Черный человек» Есенина — это не самое лучшее, что можно читать после такой…

«Истерики» — хотел сказать он, но остановился.

— Послушай, папа, как он искренен в этой поэме, — проговорила Оля, — он почти не жеманится, как в других своих вещах. В «Анне Снегиной» он кокетничает, и название вычурное. Звучит красиво, но фальшиво… А здесь искренность уже ничего не боящегося человека. Наверное, самое страшное для человека, когда он перестает бояться. Он утрачивает чувство реальности. На войне такие люди гибнут первыми.

— Оля, дружок, расскажи мне, что тебя мучает? Ты переживаешь за вчерашнее?

— А что было вчера? Ах, да… Я вела себя глупо, — сказала Оля.

Дориан Иванович был человеком опытным. Покряхтев, он сказал смущенно:

— Может быть, тебе выпить… немного.

Ему было неуютно и почти страшно сидеть рядом с дочерью. Человек из мира искусства, сам — натура достаточно невротическая, он болезненно переносил людей в состоянии депрессии.

Оля вчера изрядно накачалась крепкими напитками, да и приехала уже вся как пружина… Но может, и пронесет. Женщина она сильная.

— Все утрясется, — похлопал он ее по руке, — вставай. Выпей кофе с коньяком. А хочешь снотворного? Поспи еще.

— Я встаю, папа, — ответила бесстрастно Оля.

— Ну-ну, — он быстро поднялся.

— Папа, ты нарисовал что-то новое? Я имею в виду, для души?

Дориан Иванович ценил искренний интерес к своему искусству. Но он замялся. Единственное написанное для души — это изображение Клавы.

— Принеси, я посмотрю, — попросила Оля.

Через минуту она рассматривала разметавшуюся на голубой постели женщину. Тело женщины было золотым и нежным.

— Золото холодное, а у тебя теплое, — сказала Оля.

— Я добавил немного розового, — заметил польщенный Дориан Иванович.

— Хорошо, — сказала Оля и откинулась на подушки.

Дальше все было очень пристойно. С Клавой Оля держала себя дружески и ласково, не обходила вниманием и Дориана Ивановича. С азартом занялась уборкой квартиры. Мыла полы в то время, как Клава мыла посуду.

Но Клава нашла момент и сказала полушепотом:

— Оля стала другая… странная.

Дориан Иванович вздохнул. А он так хотел ошибиться. Однако если даже Клава почувствовала перемены в дочери, то дело плохо.

— Какой другой? — спросил он для страховки.

— Она не живет, а… — Клава прищелкнула пальцами, подбирая нужное слово, — а имитирует… Нет не то…

«Именно, что то», — подумал старый художник. Он ничего не сказал Клаве, только глубоко задумался.

Они несколько часов ходили по магазинам, и Оля, казалось, развеялась. И без того эмоциональная, Клава в магазинах с одеждой и обувью превращалась в огненную натуру. Ноздри ее смуглого тонкого носа трепетали, глаза сверкали — она была похожа на воинствующую амазонку. И хотя сапоги выбирали не ей, а Оле, она вкладывала в покупку весь свой темперамент.

Уже примерили с десяток сапог, но ей все не нравилось.

— Подруга, — говорила она, когда Оля натягивала очередной сапог на свою красивую ногу, — мы с тобой — дамы крупные, нам такой фасон не идет.

Оля пожимала плечами. Ей эти сапоги казались вполне приличными.

Наконец Клава нашла, с ее точки зрения, подходящую пару и, полюбовавшись сапогами, сказала с досадой:

— До чего нам, красивым бабам, не везет.

— Ты это к чему? — удивилась Оля.

Отвечая на ее вопрос, Клава на обратном пути рассказала историю своей жизни. В этом рассказе было все, кроме перестрелок и погонь.

Заканчивая свое повествование, Клава вздохнула и призналась:

— Я себя все семнадцатилетней чувствовала. Знаешь, когда мы, дуры, двадцатипятилетних за старух считаем. А теперь душой постарела. И пронеслись десять лет почти незаметно, а на самом деле каждый год свой шрам оставил. И не успеваешь раны эти зализывать.

— Раны бывают разные, — сказала Оля, — пулевые, осколочные, резаные.

— Ты о чем? — удивилась Клава.

— О своем, конечно, — сказала Оля.

— А ты, подруга, сколько раз любила?

Оля нахмурила лоб.

— Была смертельно влюблена в девятом классе. До безумия любила одного мальчика. Школу закончила. Он женился на другой, а все любила. Потом прошло.

Длинные ресницы женщины вспорхнули. Она как бы отгоняла образ того мальчика.

— Потом так же смертельно полюбила Сережу. Он стал моим мужем.

— Красивый? — полюбопытствовала Клава.

— Да, очень. С ним тяжело было ходить по улицам. Все женщины его замечали. Ну и вот… сейчас люблю одного человека.

— Тоже красивый?

— Не знаю, — помедлив, ответила Оля, — тебе, наверное, он бы не понравился. Невысокий, седой, усталый…

— Усталый бы точно не понравился, — неприлично засмеялась Клава, и в ее порочных глазах запрыгали бесенята. — И что он?

— Должен позвонить и не звонит. По-моему, он меня не любит. Он даже мной тяготится. Вообще мужчины любят мое лицо, тело… вот Сережа… он очень любил мое тело. Но с моей душой предпочитают дела не иметь. Им сразу становится тяжело.

— А я ни одному мужику душу свою не открою, — перебила ее Клава, — что же, я враг себе?

Оля замолчала. Ушла в себя. Клава пыталась ее тормошить, но скоро и сама задумалась. Они удачно сели в полупустой «Икарус». За окнами была Москва. Неуютный, безобразный от тех страстей, что в нем открыто бушевали, но все-таки великий город.

Дома женщин ждал сюрприз. Дориана Ивановича не было, а за столом сидел и доедал единственную оставшуюся от вчерашнего пиршества курицу белокурый мужчина с узкими монгольскими глазами.

— Привет, — сказал он оторопевшим дамам.

— Вы, кажется, Митя, — неуверенно сказала Клава.

— Именно.

— Вы, кажется, врач.

— Шарлатан, экстрасенс и фокусник, так будет точнее.

Мужчина вгрызся в куриную ногу.

— Однако, — заметила разочарованно Клава, — эту курицу я оставила для нас с Олей.

Митя что-то сказал, но с набитым ртом звуки отчетливо произнести не мог.

Оля прошла в комнату отца. У нее не было ни малейшего желания общаться с этим странным типом. Оля долго и тяжело привыкала к новым знакомым и вещам. Но так было раньше. Комната, в которой она прожила почти всю жизнь, стала для нее чужой. Самый близкий человек — мать — стала чужой.

Маму можно понять. Она очень любила Сережу. Она ничего не понимала и не хотела понять. Во всем винила Олю. И, как бывает у цельных натур, не могла уже спокойно видеть свою дочь. Та ее раздражала до ненависти.

Раздался звонкий смех Клавы. Шарлатан Митя чем-то рассмешил ее. Оля лежала неудобно. Рука затекла, но ей лень было вытащить руку. А Клава все смеялась и смеялась.

Неожиданно раскрылась дверь, и Оля увидела Митю. Его пронзительный, почти прожигающий взгляд поразил ее. Не прост ты, Митя, не прост.

Не гляди на меня с упреком,

Я презренья к тебе не таю,

Но люблю я твой взор с поволокой

И лукавую кротость твою, —

продекламировал фальшивым голосом Митя.

— Кривляетесь? — спросила Оля. — Зачем?

— Вам не нравится? Ведь это же Есенин?

— Вы мне не нравитесь, — Оля взглянула на свои голые ноги и неприлично распахнувшийся халат, — убирайтесь отсюда, — сказала она, правда, не повышая голоса.

— Все нормально, — сказал Митя, — ваш папа звонит мне, кричит, что его дочь не в себе, вчера у нее была истерика, а сегодня с утра пораньше вместо того, чтобы опохмелиться, она читает «Черного человека». Ну и я, некоторым образом обязанный господину Снегиреву, не жрамши, лечу на всех крыльях и вижу…

Он бесстыдно стал рассматривать ноги женщины.

— И. вижу зеленоглазую блондинку, «такую же простую, как сто тысяч других в России».

— А вы хорошо знаете Есенина, — Оля почувствовала, что несмотря на кривляния шарлатан нравится ей.

— Интересный был тип Есенин, — кивнул Митя и без спроса сел в кресло, закинул ногу на ногу, закурил американскую сигарету.

— Он — великий русский поэт, — опять же не повышая голоса, сказала Оля. А запах сигарет ей нравился. И нравилось то, что у этого мужчины сильный взгляд.

Они с минуту смотрели друг другу в глаза. Лицо шарлатана напряглось. Глаза стали странными. Словно их заволокла дымка. Оля почувствовала, что у нее немеет затылок, но своих глаз не отвела.

Шарлатан подошел к ней и положил руку на лоб. От руки шло тепло.

— Хочешь уснуть? — спросил он как давно знакомый человек, знающий ее, быть может, лучше, чем она сама себя знает.

В этом вопросе было дружеское участие.

— Нет, — упрямо покачала Оля головой, стряхивая с себя наваждение, — я и так сплю нормально, без гипноза, только…

— Что «только», — уже отошел к креслу Митя, кажется, раздосадованный.

— Кошмары мучают.

Митя словно не расслышал сказанное ею. Он спрятал руки в карманы (дымящаяся сигарета лежала в блюдце вместе с не доеденным Олей апельсином). Покачался на носках: вперед-назад.

— Честно говоря, не знаю, как утешить вашего старика. Нервишки у него дрянь, и мнительный он очень. Давайте притворимся, что я вас лечу. Вы мне подыграете?

Опять быстрый взгляд монгольских черных глаз.

— Бросьте ваньку ломать, — сказал Оля устало, — зачем вам эти трюки? Я в самом деле неважно себя чувствую. Если вы мне поможете, я буду благодарна.

— Как джентльмен, могу вам признаться, — доверительно сказал Митя, — я никогда и никому не стремлюсь помочь. Я не лечу людей. Это отнимает массу сил, здоровья…

— А зачем вам здоровье?

— Как зачем? Разврат и рестораны, женщины и вино — все, что составляет основу жизнедеятельности любого, подчеркиваю, нормального мужика, все это входит в мой почти каждодневный рацион.

— Так что же? — чуть улыбнулась уголками губ Оля.

— Вы знаете, у меня есть нечто вроде клуба. Мы как бы все занимаемся психологией. Ведь любой человек сегодня желает знать, на что он способен. Многие хотят изменить свой имидж. И я как бы им помогаю. Деньги мне платят немаленькие, а все эти штуки… психологические, они мне самому нравятся.

— А почему вы так откровенны со мной, если это не игра?

— Вы что, придете в мой клуб и станете пересказывать наш разговор?

Оля отрицательно покачала головой. Что в самом деле она теряет, если примет предложение Мити? Станислав не звонит, а она вполне самостоятельная и свободная женщина.

— Один вопрос… — начала она.

— Даю ответ. Занятия у нас продолжаются от двух до двенадцати часов в день. Ночевать все уходят домой.

Оля улыбнулась.

— Я согласна стать подопытным кроликом.

— Скорее тигрицей, — последовал ответ без всякой иронии.

10

На следующей день Оля явилась к десяти утра по нужному адресу. Психологический клуб находился в центре города.

Оля прошла в арку старого дома и вышла на… стройку. Один дом был наполовину снесен, другой готовили к полной реставрации, а в третьем еще теплилась жизнь. По щебенке, окрашенной цементной пылью в свинцовый цвет, Оля пробралась к единственному открытому подъезду. Возле двери с облезшей краской висела табличка, которая гласила, что именно здесь находится «Психологическая лаборатория НИИ ВЗЖМК».

— Простите, — раздался мелодичный голос, — вы не знаете, здесь находится лечебно-реабилитационный центр?

За спиной у Оли стояла шикарная дама в сиреневом пальто и в сиреневой шляпке. То, что дама интеллигентная, было написано на ее нервном, выразительном лице.

— Если у вас что-нибудь с головой или с нервами, — ответила Оля, — то, я думаю, вы пришли по правильному адресу.

Дама покраснела, нервически передернула плечами, глаза ее забегали.

— Меня зовут Оля, — Оля протянула руку.

— Катя, — почти прошептала дама и нежной ручкой пожала протянутую руку.

Оля резко потянула дверь на себя, та заскрипела и подалась. В подъезде женщины увидели стрелку, на которой было написано «Психологический центр». Лестница вниз была чистой; в полнейшей тишине лампа, выкрашенная в синий цвет, освещала дорогу в «Психологический центр».

— Может быть, это ловушка? — прошептала в панике дама. — Мне говорили, что здесь работают крупные специалисты.

— Едва ли это ловушка, — взяла ее под локоть Оля, — и наверняка здесь работают ну о-очень крупные специалисты.

Дверь опять заскрипела. Женщины резко обернулись. Они увидели молодого человека лет двадцати пяти в темно-коричневом пальто и квадратных очках.

Не глядя на женщин, он прошел вниз по лестнице.

— У него лицо маньяка, — почти всхлипнула Катя.

— По-моему, застенчивый мальчик, — возразила Оля, — знаете что? Я спущусь, а вы стойте наверху. Если все в порядке…

— Нет, — неожиданно твердо заявила Катя, — я с вами.

И она робко поставила изящную туфельку на первую ступеньку, ведущую вниз.

В небольшой, отделанной деревом комнате с роскошной мягкой мебелью уже сидели четверо.

— Вам было назначено на десять часов? — спросил приятной внешности мужчина в белом халате.

Женщины кивнули.

— Прелестно, — сказал он и потер ладонь о ладонь, — садитесь, девочки.

Оля села на мягкий диван и словно погрузилась в перину. Действительно первоклассная мебель.

— Меня зовут Инструктор, — сказал человек. — Не удивляйтесь. Здесь никто и никогда не спросит ваших анкетных данных и даже настоящей фамилии. Все наши слушатели разбиты на две группы, и у каждой свой инструктор. Если мы не найдем общий язык, вы перейдете к другому человеку.

Оля пристальнее пригляделась к Инструктору. Лицо загорелое, глаза хорошо выспавшегося человека, ведущего здоровый образ жизни. Он был спокоен, не делал резких движений и обладал отличной дикцией.

— Для начала каждый выберет себе псевдоним. И потом мы представимся друг другу. Я — Инструктор. Вы? — обратился он к молодому человеку в квадратных очках:

— Мафиози, — ответил тот, не задумываясь.

— Я — Террористка, — выпалила Оля, и сама удивилась, почему вдруг террористка?

— Я — Путана, — пролепетала Катя.

— Я — Цивилизация, — сказала хрупкая девочка лет семнадцати.

— Я — Босс, — сказал глухим голосом мужчина лет пятидесяти с длинным носом и маленьким ртом в виде сердечка.

Инструктор посмотрел на каждого, словно запоминая, и опять потер ладонь о ладонь.

— Прелестно, прелестно, — проговорил он своим лекторским голосом, — да, кстати, — он словно спохватился, — никого не раздражает вот это мое движение? — И он снова потер руку об руку. — А то был тут один господин, перешел в другую группу: оказалось, его раздражало это движение.

Парень, назвавшийся Мафиози, сказал низким голосом:

— Меня раздражает. Но меня все раздражает. И лампочка ваша дурацкая, и кресла эти… В общем все нормально. К вам претензий нет.

— Что ж, очень логичный вывод, — кивнул головой Инструктор. — Теперь пройдем в гардероб, и вы сможете раздеться.

Следующая комната была очень большой — почти со спортивный зал. Здесь стояли телевизоры, компьютеры, спортивные снаряды, а в углу бочка с лимонным деревом.

Все разделись, и Инструктор пригласил присесть уже на деревянные стулья без обивки. Перед сидевшими был длинный стол. Инструктор положил стопку бумаги и пять ручек.

— Сейчас на бумаге вы напишите кратко — одно-два предложения, не больше, — чего бы вы хотели добиться по окончании наших курсов. С какими комплексами расстаться, какие…

— Приобрести, — сказал парень в очках, а Оля не удержалась и рассмеялась.

— Я доволен, что вы в таком хорошем настроении, — сказал Инструктор без всякого раздражения, — с какими комплексами хотели бы расстаться и какие новые черты характера приобрести.

Вот это задачка.

А что, собственно, можно попробовать приобрести за какие-то две недели?

«Я хочу уйти отсюда с хорошим настроением», — записала Оля.

— Написали, — Инструктор склонил голову набок.

«Теперь прочитайте вслух», — сказала за него про себя Оля.

— Сожгите написанное, — договорил Инструктор, — только сами запомните, что написали. Прочтите несколько раз. Пусть те, у кого есть зажигалка или спички, сожгут свои записки первыми, а потом дадут орудие уничтожения своим новым друзьям. Пепел можете развеять по воздуху, а можете забрать с собой. Запомните, теперь вы друг другу самые близкие люди… на две недели. Будьте предельно откровенны со мной… если захотите. Но не бойтесь друг друга и обязательно будьте откровенны друг с другом. Допустим, я еще могу использовать ваши откровения, но вы-то разойдетесь через две недели и никогда не встретитесь… если не захотите.

Итак, первый тест на доверие. Он предельно простой. Каждый из вас встанет вот на эту тумбу, — он показал рукой на деревянный куб высотой в метр с небольшим, — и упадет с него, добровольно, спиной назад. Все остальные должны подхватить падающего. Первым это проделаю я и кстати узнаю, как вы ко мне относитесь.

— А мы удержим вас? — спросил пожилой Босс.

— Захотите, обязательно удержите. Встаньте ближе.

Инструктор поднялся на стул, потом на куб, повернулся спиной к группе. Все переглянулись и двинулись ближе к кубу.

— Что будет, если не пожелаем вас поймать? — сказал Мафиози.

— Я сильно ударюсь и вести вашу группу будет другой. Итак, я считаю до трех, после чего падаю.

«Он может здорово грохнуться», — подумала Оля и напряглась в ожидании.

Все равно он упал неожиданно и был подхвачен у самого пола.

— Отличненько, кто следующий?

«Мы его едва не уронили», — подумала Оля и сказала:

— Я.

— Имя Террористка обязывает, — прокомментировал Мафиози.

Оля быстренько взобралась на куб и упала.

— Ах, — выдохнули присутствующие.

Ее тоже поймали только у самого пола, благодаря стараниям прежде всего Инструктора и Мафиози. Именно они успели среагировать.

— Боже, — сказал Инструктор, — в первый раз вижу столь мужественную и стремительную женщину. Предупреждать же надо, господа. Может быть, прекратим?

Мафиози, ставя Олю на ноги, нарочно сильно провел по ее груди.

Но предложение инструктора отвлекло его: «Как это прекратим? Нет уж ловите».

— В нем же килограммов девяносто, — шепнула Путана.

И опять у Оли возник страх за человека, несмотря на то, что этот человек столь бесцеремонно облапал ее.

— Раз, два, три — падаю.

Поймали, однако не без труда.

Босс схитрил: падая, повернулся назад — посмотреть, ловят его или нет.

Цивилизация упала словно подкошенная. А Путана с криком «мамочка». К тому же она так сексуально взвизгнула, что Мафиози вспотел. Ее он тоже облапал.

Вдруг Оля почувствовала, что уже по-другому относится ко всем этим людям. Затея с паданием очень сблизила их. Она улыбнулась Путане, а им улыбнулась Цивилизация. Из всего этого Оля сделала вывод: ни один из этих троих мужиков на женщин впечатления не произвел. Но и они стали ближе.

Затем приступили к тестированию иного рода. Устанавливали тип темперамента, уровень тревожности — это было неинтересно. Зато после обеда все получили приглашение к четырем часам дня явиться в бассейн.

— Там мы для установления еще большего контакта станем топить друг друга, — сказал Мафиози.

— Извините, у меня плавки старомодные, — сказал робко Босс.

— Но ведь вы будете в группе, — ответил Инструктор, — с такими очаровательными женщинами… На ваши плавки, уверяю, никто не обратит внимания.

Босс, несмотря на свой возраст, производил впечатление закомплексованного подростка. Оля, расставаясь на несколько часов, всем крепко пожала руку, в том числе и Боссу. Она улыбнулась ему и сказала: «Не переживайте, у меня вообще нет купального костюма. Если я не куплю его за это время, то буду нырять и плавать в трусах и бюстгальтере».

Купальный костюм одолжила ей Клава.

В бассейн явилась вся группа. Раздетый человек выглядит иначе, чем одетый, и Оля обнаружила, переодеваясь, что Цивилизация довольно пухленькая девочка с красивой формой груди, а вовсе не замарашка. Путана вполне соответствовала своей кличке. Длинноногая, широкоплечая с обольстительным задом и вызывающе торчащими небольшими острыми грудями.

Оля с удовольствием отметила, что обе женщины рассматривают в свою очередь ее тело.

— Ты совсем не полная, — сказала Путана, — живота вообще нет.

— Сейчас посмотрим наших мужичков, — озорно сказала Цивилизация и покраснела.

— Фи, — дернула плечом Путана, — было бы на кого смотреть.

Босс оказался щуплым, но плавки вполне приличные. Мафиози был мощного сложения, а Инструктор играл накаченными в меру мускулами. И хотя он не давал никаких рекомендаций — группа и в воде держалась вместе.

Потом пили кофе в небольшом кафе. Путана и Цивилизация отказались от пирожных, но их уговорили на две недели наплевать на запреты.

— Раскрепощайтесь, — сказал Инструктор, — у нас же не институт питания.

— Раз так, то вспомним молодость, — сказала Путана, плотоядно раскрыла ротик и откусила сразу половину шоколадного пирожного.

За такими занятиями Оля провела неделю. И почувствовала себя много лучше. Но она, конечно, заметила, что тесты становились все жестче.

Когда заполняли тест на сексуальность, Путана нагнулась и шепнула на ухо Оле:

— Я и без их тестов знаю, что болезненно похотлива.

— Ерунда, — тихо откликнулась Оля и ответила на немой вопрос Путаны, — ерунда, ты обычная женщина.

— Нет, ты не знаешь, — возмутилась Путана, — мне иногда так хочется, что тошнит, я пью успокаивающее.

— Мне хотелось бы быть такой, — ответила Оля, — о как все было бы просто тогда!

Не очень сексуальная Оля зато оказалась самой агрессивной из группы, и более того — самой социально опасной.

По воскресеньям Инструктор проводил индивидуальные собеседования. Когда Оля пришла в назначенное ей время, она столкнулась в дверях с Путаной. Та была возбуждена.

— Представляешь, Инструктор пытался раздеть меня.

— И что?

— Расстегнул на мне кофточку.

— Он сделал это насильно?

— Нет. По-моему, это был гипноз, — сказала Путана, — будь бдительна, — предупредила она Олю и поцеловала ее своими влажными горячими губами в губы.

Инструктор находился в своем небольшом кабинете за двойными дверьми, чтобы ни одно слово не долетало до чужих ушей. Он сидел полностью расслабившись, откинувшись в кресле. Глаза его были закрыты — на лице написано блаженство.

Увидев Олю, он объяснил: «Сбрасываю напряжение».

«Ну еще бы, — подумала Оля, — после таких-то нагрузок».

Как выяснилось в дальнейшем — иронизировала она совершенно напрасно. Беседа была предельно жесткой.

— Вы сильная эгоцентричная натура, — сказал Инструктор, — вы можете быть невероятно целеустремленной и безжалостной. В вас бушуют страсти, но вы никак не определитесь, что же вам нужно в этом мире. Определившись же, вы станете еще более ужасным человеком. Разрозненные силы вашей души объединятся, и вы станете неудержимой. Самое интересное в вас для меня — это парадоксальное соединение внешней мягкости с огромной внутренней силой. Вы никогда не были и не будете счастливой, но сила воли спасает вас от того, чтобы вы стали законченной истеричкой.

— Позвольте, — перебила его Оля, — одно из двух: либо я сильная, либо истеричка.

— Никаких либо, — оборвал ее Инструктор, он был сейчас похож на прокурора и упивался своим обвинительным пафосом. — Самыми неудержимыми разрушительными и увлекающими других людей за собой как раз бывают натуры с болезненным внутренним миром, но вполне спокойные с виду. К тому же вы — прирожденный лидер. Вспомните ваше детство, вашу юность — вы наверняка объединяли вокруг себя людей.

— В общем да, — согласилась Оля, — но мне всегда казалось, что мужчин привлекает ко мне моя внешность.

— Глупых мужчин — может быть, — инструктор взял в руки остро отточенный карандаш, и Оля думала, что он начнет рисовать какие-нибудь схемы, как он часто делал, но он лишь нервно зажал карандаш в пальцах. — Умный мужчина всегда почувствует в вас внутреннюю силу. Если он слаб, то сила привлечет его. Если он силен, то и ваша сила его не испугает. Один будет искать в вас защиту, другой почувствует возможного равного партнера.

— Если я вам скажу, что встречала мужчин гораздо более сильных, чем я?

— Иллюзия. Вы обманывали себя.

— Я встречала людей, которые видели смерть.

— Хирурги ее регулярно видят, но больших неврастеников среди них я не наблюдал.

Вспыхнул спор. Оле он казался глупым, нелогичным. Она не понимала, почему вдруг так воодушевился и напрягся инструктор.

Только когда пролетели отведенные ей два часа — поняла. Он во время этого спора вытягивал из нее ту информацию, которую не успел получить или не смог.

В понедельник на занятиях появился Митя. Или иначе — Дмитрий Гончаров, целитель-экстрасенс, он же кандидат психологических наук.

Он был одет в великолепный костюм, сшитый по моде. Под ним сверкала белизной рубашка. Светлый галстук оттенял смуглое лицо и черные глаза. От Мити пахло коньяком и одеколоном.

— Сегодня занятия проведу я.

Группа была взвинчена воскресным допросом. С появлением Гончарова напряжение возрастало. Он предложил провести игру под названием «Красный стул». Каждый из группы, а за ними Инструктор и сам Гончаров должны были сесть на действительно выкрашенный в красный цвет стул и честно отвечать на любые вопросы.

— Ведь у вас уже появился некоторый интерес друг к другу и к вашему Инструктору. После тех вопросов, которые я задам, такой интерес наверняка появится и ко мне. Итак, начнем.

Первым вызвался Мафиози. Бедный молодой человек не знал, что его ожидает.

— Вы трусливый и мнительный человек, но хотите казаться храбрым и безрассудным? — начал Гончаров.

— Да, — хрипло ответил сразу вспотевший Мафиози.

— Вы боитесь женщин и вожделеете их? — медовым голосом спросила Путана.

— Да, — едва слышно сказал Мафиози.

Через несколько минут Оле показалось, что стул, на котором сидел парень, действительно раскалился.

Последний вопрос задала Цивилизация.

— Вы девственник?

— Да! — заорал он.

«Может быть, он и девственник, но не дурак, — подумала Оля, — и на нас он отыграется».

11

С Филипповым Валериан Сергеевич решил встретиться лишь по одной причине — этот провинциальный бизнесмен имел репутацию патриота. То, что другие делали втихаря и не афишировали, он делал с большим шумом. Жертвовал деньги церквям, хвастался, что один снарядил взвод для Приднестровья, и все в таком же духе.

Однако большими интеллектуальными способностями Филиппов не обладал и потому опасным не считался. Еще до знакомства с ним Дубцов поддерживал хорошие отношения с банкиром Ивановым. Вот тот действительно давал большие деньги на поддержку патриотического движения, но не афишировал этого. Иванов был убит год назад тремя выстрелами в спину.

Олег Филиппов назначил встречу в ресторане «Полуночник». Дубцов о таком заведении и не слышал. Пришлось покататься по Москве. Ночная Москва таила в себе много соблазнов и опасностей. Валериан Сергеевич любил наблюдать немые сценки из окна автомобиля. Он специально просил шофера ехать потише.

Вот на тротуаре стоят небритый детина-сутенер и две шлюхи, лет шестнадцати, похожие, как сестры-близнецы. Обе блондинки в кожаных куртках. Ручкам холодно, они засунули их в карманы.

На другой стороне драка возле коммерческих ларьков. Дерутся люди опытные. Шума мало, а результат налицо — один из дерущихся, схватившись за бок, уже лежит лицом вниз.

Из залитого светом «Икаруса» вываливает простой народ. Лица злые, а глаза пустые.

Эх, ты, Москва-Москва 1993 года!

Есть в тебе еще сердце и душа?

Ресторан оказался третьеразрядным, сделанным под дореволюционный кабак. Столы простые, скатерти белые, стены и потолки в деревянных петухах. Площадка для артистов — прямо в центре ресторанчика. Быть может, неудобно, зато поют не через динамики и усилители.

Когда Дубцов вошел в сопровождении Рекункова, на сцене выступала брюнетистая девица. Она орала «Очи черные». Ей подвывали многие в небольшом, битком набитом зальчике.

— Валериан, — заорал со своего места Филиппов и попытался подняться, но его качнуло, и он остался сидеть. Худая немолодая женщина в атласном красном платье за его столиком задорно расхохоталась.

Дубцов узнал ее. Это была Серебрякова, известный художник-модельер.

«Бог мой, — подумал Дубцов, — и она тоже патриотка?»

— Садись, Валериан, садись, водочки выпей, огурчиком закуси.

Приглашал Филиппов радушно, но хитрые его глаза не показались Дубцову пьяными.

— Вот селедочка, вот картошечка — налегай.

Дубцов приподнял стопку с прозрачной водкой, кивнул Олегу и его даме, одним махом выпил.

— Хорошо! — сказал Олег, опуская свою стопку.

Филиппов очень старался походить на дореволюционного купца, и, надо отдать должное бывшему директору совхоза, у него получалось.

И бородка ему шла, и косоворотка обтягивала толстую красную шею, а главное, приемчики, словечки… Быстро вошел он в свою роль и, кажется, сам себе очень нравился.

Был он весьма говорлив, и Дубцову не надо было тратить энергию на поддержание беседы.

— Когда я только стал директором совхоза, — говорил Филиппов, — то повстречал удивительнейшего человека — Дранкова Бориса Федоровича — он соседним колхозом руководил. И Боря всю механику социальной справедливости объяснил мне на трех пальцах, — Филиппов вытянул перед собой руку и внимательным взглядом посмотрел на свои смуглые плебейские пальцы. — Да, — он сделал паузу, вспоминая, зачем руку вперед выставил и разглядывает ее, — да, так вот… на трех пальцах. «Ты, — говорит, — Олег, пойми простую вещь, к людям надо иметь подход. Вот я, — говорит, — должен купить агроному машину, чтобы в другой колхоз не убежал, я покупаю. Но одновременно беру мотоцикл и три велосипеда. Собираю собрание и говорю, что несколько наших работников награждаются ценными подарками. Такие-то доярки велосипедами, такой-то механизатор мотоциклом, а агроном машиной. И что? Все довольны. Ибо понимают: доярка не агроном, ей машина не полагается. А велосипед сыну — самый раз».

Филиппов покачал головой, как бы еще раз восхитившись мудростью Дранкова.

— А у нас что делают? Разве можно так — одним все, а другим — ничего?

Брюнетистая певичка опять запела.

Москва златоглавая — звон колоколов.

Царь пушка державная, аромат пирогов.

— Стой, стой, — сказал Филиппов, словно кто-то собирался мешать ему слушать песню.

Слушал он с отрешенным и даже страстным лицом. Когда песня кончилась — всхлипнул:

— Не дошли наши до Москвы, не дошли.

— Какие наши, Олег? — с улыбкой погладила его по голове Серебрякова.

— Белогвардейцы.

В ресторане после этой песни прослезились многие. Раскрасневшиеся лица, громкие голоса, самоуверенно-вызывающие или, напротив, умиротворенные взгляды… Но уже через минуту Филиппов забыл о белогвардейцах и рассказывал Серебряковой, как проказила его любовница, как требовала от него поездки в Ниццу.

— У меня девочка одна работала манекенщицей, — закурив, начала свой застольный рассказ Серебрякова, и сильный голос перекрыл все шумы в ресторане, — так она вышла замуж за настоящего миллионера, и не за африканца, араба или еврея нашего бывшего, а за красивого испанца.

— Все равно — падла, — сказал Филиппов.

— Вернулась на днях, — продолжала Серебрякова, — плакала у меня на груди, Не смогла жить со своим испанцем. У нее какой-то электрик в любовниках до испанца был, красивый малый, но «закодированный», вот его, говорит, люблю. Наверное, это о-очень не типичный случай, но, как женщина, я ее понимаю. Когда привыкаешь к запахам мужчины, к его рукам, к тонам его голоса, — глаза Серебряковой подернулись влагой тумана и стали мечтательными…

Тут, однако, принесли севрюгу «по-подмосковному»: с грибами в сметане.

Филиппов и Серебрякова принялись за нее, выпив предварительно водочки.

«Сейчас они окосеют окончательно и будут плакать о погибшей России», — устало подумал Дубцов.

Но он ошибся.

— Говори, зачем пришел, — пережевывая царскую рыбу, спросил Филиппов.

— Мне нужен твой мистер X, — ответил Дубцов.

С год назад Филиппов предложил свести Дубцова с неким господином — патриотом, естественно. По словам Олега тот имел большое влияние и проявил интерес к Дубцову. Валериан Сергеевич тогда отказался.

— Проснулся, Валериан, — беззлобно спросил Филиппов, — правильно. Мы скоро всех давить начнем! Всех! Сначала головы открутим братьям в ближнем зарубежье, а потом и за дальнее возьмемся. Мы что, хуже япошек магнитофоны клепать можем? Или хуже китайцев куртки шить? Ладно, я передам ему о твоем желании.

— За всех сидящих, — махом выпил рюмку Дубцов, а затем, пожав сильную руку Филиппова и нежную надушенную Серебряковой, удалился.

Какие-то они все-таки неприятные, эти патриоты. Есть в них нечто пещерное. Поплакать они любят под песенки душевные, рассказать про ностальгию какого-нибудь русского за границей… Репертуар знакомый и неизменный.

А за покинутым им столиком мрачный Филиппов сказал раздраженно:

— Чего этому волку понадобилось от нас?

— А я все выдумала про манекенщицу, — усмехнулась Серебрякова, — сидит тут с высокомерной мордой…

— Год назад он был нужен мне со своими деньгами, а зачем сейчас я ему понадобился? — продолжал размышлять, морща лоб, Филиппов. И он, Галя, не прост, ох не прост!


…Ночная Москва притягивала. Она не отпускала человека домой, если у него много денег. И чтобы развеять русский кабацкий, тоскливый дух, Дубцов отправился в один из новомодных западных ресторанов.

Рекунков был недоволен.

— Так хорошо сидели, — говорил он разочарованно, — мы что, Валериан Сергеевич, американов с вами мало видели?

«И этот патриот, — подумал Дубцов, — только еще сам об этом не знает. Много их однако развелось. А завтра будет еще больше».

— Стой, — скомандовал шоферу Дубцов: краем глаза он увидел двух шлюх, они все еще стояли.

Валериан Сергеевич не стал размышлять, откуда взялся этот странный импульс, но он приказал Рекункову договориться с сутенером.

Через две минуты в теплый салон машины забирались замерзшие девчонки. Они молчали и приглядывались. Не понимали, кто их купил — этот, со шрамом, или тот, в кожаном пальто, что даже не обернулся к ним.

— Дяденьки, — сказала та, что посмелее, — а курить у вас можно?

— Кури, — по-прежнему не оборачиваясь, сказал Дубцов.

Девочки переглянулись. Таким простым приемом они установили того, кто их купил. Тем более это было ясно, что Рекунков сидел, стараясь не касаться девчонок. Он не любил шлюх и это был профессиональный инстинкт.

— В ресторан или ко мне? — спросил, наконец обернувшись, Дубцов.

Только издалека девчонки казались похожими. Одна была настоящая блондинка, крупная с полной белой шеей, которая виднелась из-под воротника куртки. Вторая крашеная, худая, с лихорадочно блестевшими глазами.

— К вам, — сказала полнотелая блондинка.

Она, видимо, опасалась, что ресторанный счет ей и предъявят, как оплату услуг. Деньги, данные Рекунковым, уже надежно осели в кармане сутенера.

Оставив только наружную охрану (да Рекунков прилег в холле, на диванчике), в офисе Дубцов оказался один с девчонками. Ему захотелось поухаживать за ними. Полнотелую звали Люда, а вторую — Мая.

Дубцов показал им, где душ, и они молча прошли в большую душевую комнату. Вскоре послышались их приглушенные визги. Девицы, видно, хотели согреться и пустили слишком горячую воду.

Валериан Сергеевич зашел к ним. За прозрачной пленкой розовели два юных тела.

— Дура ты, Люка, спину мне чуть не сожгла.

— Что будете есть и пить? — спросил Дубцов.

За пленкой — молчание.

— Что дадите, — последовал после паузы ответ.

Валериан Сергеевич нашел один свой старый халат и, немного подумав, принес в ванную вместе с халатом кимоно.

От электрокамина уже шел жар, и смешливые разгоряченные девчонки вышли в уже согревающуюся комнату. Одна утонула в халате, другая подвернула кимоно, но все равно в нем путалась.

Дубцов открыл банки с икрой и крабами, выставил на стол с десяток бутылок.

Девочки быстро опьянели. Опьянел и Дубцов, чего с ним давно не случалось. Он прилег на свой любимый диван и прикрыл глаза.

Рядом с ним присела Люда. Она распахнула халат. Выглянули небольшие розоватые груди. Она прилегла к Дубцову и влажными губами поцеловала его в шею.

— Подожди, — сказал Дубцов, — ответь мне, для чего ты живешь?

— Чтобы трахаться, — промычала девочка, кусая Валериана Сергеевича за подбородок.

— А ты? — спросил он вторую юную особу.

— Чтобы сдохнуть, — ответила Мая и выпустила сигаретный дым в потолок.

— Про меня вы что думаете? — продолжал свой вопрос Дубцов.

Люда вздохнула, села, поправляя волосы. Она поняла: клиенту надо поговорить.

— Хорошо думаем, — сказала она, — ты не «черный», не хам, не жадный…

— И очень несчастный, — добавила Мая.

— Пожалуй, я еще выпью, — сказал Дубцов.

Мая принесла ему фужер с коньяком и бутерброд с икрой. Вручив все это Дубцову, она неожиданно крикнула: «И-и-я!» — очень грамотно провела серию ударов руками и ногами.

И до этого жесткий ее взгляд стал зверино-жестоким.

— Вот такие лица мне нравятся, — сказал Дубцов и залпом выпил коньяк.

От всей этой ночи осталось воспоминание о двух жарких девичьих телах, привалившихся к нему с боков…

Он проснулся с мыслью: «Со мною что-то не то происходит».

В первый раз за последние семь лет он опохмелился.

А в холле бодрствовал Рекунков. Он отжимался от пола.

— Девяносто один, девяносто два… — считал он

Шея его налилась кровью.

— Доброе утро, Валериан Сергеевич, — вскочил он.

— Рекунков, пойдем выпьем.

— Валериан Сергеевич, я вам вчера еще хотел сказать, да забыл. Вы просили навести справки о вашем этом корейце — Паке. Так я все сделал. Убит ваш кореец в Ташкенте. Возглавлял группу по доставке наркотиков в Москву. Убит, видимо, конкурентами или заказчиками.

Вот тебе и философ!

«Срывы в жизни неизбежны, — говорил Пак, — человек не машина. Ему всегда хочется попробовать запретного. Главное — вовремя остановиться».

Он знал, чего нужно бояться в самом себе, но не уберегся.

12

Гавриила Федоровича Тимофеева держали в системе безопасности по трем причинам. Во-первых, он был человеком пенсионного возраста и на продвижение по службе претендовать не мог, а следовательно, и не был ни для кого конкурентом. Во-вторых, он отлично знал свое дело и «пахал» всегда безотказно. В-третьих, отдел, в котором он ныне работал, возглавлял его бывший подчиненный, своим продвижением во многом обязанный Тимофееву.

Достоинства уровновешивали недостатки полковника. Он был разведен, сильно пил и очень нелестно отзывался о многих бывших своих сослуживцах, которые пошли в гору.

Старков не мог дозвониться до полковника, потому что у того был запой. Неделю он не появлялся на работе, благо предлоги у него были.

Пил он один в своей холостяцкой полупустой квартире, и мысли его, подхлестываемые чудовищными дозами алкоголя, перескакивали с одного на другое. Но то, что в трезвом состоянии он мог оценивать объективно, — в пьяном становилось просто бредом. Он представлял себе, как создает мощную, разветвленную террористическую сеть по всей стране. Как его люди заставляют скотов-политиков и предателей действовать в нужном направлении. И, наконец, Гавриил Федорович видел себя тайным властителем России.

Полковник куда лучше большинства его сограждан представлял, что таит в себе такое словосочетание — криминализация общества. Он физически, кожей ощущал, как надвигается время всевластия мафии. Он видел не только явные следы разрушения государства — он знал, какие последствия ожидают страну. Собственное его бессилие, а значит, и бессмысленность существования, ибо он жил только ради дела, толкнули его на авантюру. В трезвом состоянии он прекрасно понимал, что существование тысяч боевиков, управляемых из одного центра, невозможно. Что рано или поздно, а скорее, рано — их вычислят.

И скрипел полковник в пьяном полусне от ненависти и злости.

Вообще-то, пил он каждый день, но знал свою меру. С восьми часов вечера до двух часов ночи он выпивал бутылку водки, а в семь часов утра вставал, гладко выбривался и шел на службу, в отвратительном, правда, состоянии. Запоев раньше у него не было. И вот теперь, когда он создал первую группу и она начала действовать, — такой прокол.

В понедельник утром он выпил стакан «кагора» и огромную кружку горячего крепкого кофе. Где-то к полудню он пришел в более или менее работоспособное состояние. Вот тогда и дозвонился до него Старков.

Тот никогда не называл себя по имени или тем более по фамилии: Тимофеев сразу узнавал его по голосу. Гавриил Федорович обладал уникальными способностями, развитыми годами тренировки, и даже пьянство последних лет не смогло убить эти способности.

У него была феноменальная память. В своей голове он хранил тысячи телефонов, фамилий, адресов и все прочее, необходимое для работы. И как бы плохо ни работал телефон, по отдельным интонациям, по тембру голоса он всегда узнавал звонившего.

Он коротко бросил Старкову:

— Буду у тебя в семь вечера.

А в два часа, после обеда, когда Гавриил Федорович заставил свой отравленный организм принять горячее первое и съел залитую соусом огромную горячую сосиску, его вызвал к себе шеф.

Наедине шеф называл его по имени и отчеству, а он его — просто по имени.

— Как дела, Гавриил Федорович?

— Хреново, Сережа.

— Не хреново, а х…о, — сказал Сергей Анатольевич, — но я вас вот почему вызвал…

Молодой еще человек, Сергей Анатольевич выглядел устало и, пожалуй, не лучше своего пожилого подчиненного.

— На одного из твоих подопечных, Дубцова, совершено покушение…

— Никто на него не покушался. Машину взорвали и обшивку двери сожгли.

— Не будем тратить слова и время, мы оба понимаем о чем идет речь. Если Дубцова убьют или произойдет еще что-то, похищение его родственников… и тому подобное, то это будет сигналом для таких, как он, воротил. Они начнут давить через своих людей на правительство, увеличивать охрану, закупать пулеметы… В общем, Гавриил Федорович, разберись с этим вопросом.

— Дожили мы с тобой, Сережа. Раньше мы их хоть охранять не обязаны были.

У Сергея Анатольевича лицо свело судорогой, но он промолчал. Молча пожал руку Тимофееву.

Ровно в семь часов Тимофеев звонил в дверь квартиры, снятой Старковым на три месяца. Поздоровавшись и почувствовав, что Станислав внутренне напряжен, полковник выставил на стол бутылку «Столичной».

— С утра горит, — объяснил он.

— Может, эту выпьем, — достал Старков из бара водку «Абсолют».

— Давай эту.

Выпили, закусили черным хлебом. Старков стал рассказывать о своей встрече с Дубцовым. Полковник внимательно слушал и молча кивал. События развивались примерно так, как он предполагал.

— Значит, этот господин сам предложил вам союз и дружбу?

— По-моему, он понял, что я никакой не рэкетир, — сказал Старков.

— Он это давно понял. Гвоздь номера в другом. Он желает использовать нас, а мы должны использовать его. Мальчик предложил нам игру. Что можно сказать? Отважный мальчик.

— Он производит впечатление умного и смелого человека.

— А он такой и есть. Тот, кто добирается в их мире, — Гавриил Федорович ткнул пальцем в сторону темного окна, — в их темном мире до таких вершин, обязательно смел и умен. Но Дубцов никогда не занимался рэкетом. Никогда! Зачем это ему сейчас?

— Актер из меня никудышный, — с усилием выдавил из себя Старков, — по-моему, он меня легко прочитает.

— Но вы ведь не один, подполковник! Давай-ка допьем твой «Абсолют».

Тимофеев поймал на себе внимательный взгляд Старкова.

— Что смотришь? Ну пью я. А чем еще заполнить пустоту вот здесь? — Гавриил Тимофеевич постучал в свою широкую грудь. — Ты о другом думай. Вся эта катавасия в России не прекратится. Мы с тобой погибнем и, может быть, скоро, но наследников нам оставить надо. Я тебе еще ребят подыщу. Будем драться, подполковник, как умеем, как сможем, так и будем драться.

— Странные ощущения я испытывал, — сказал тихо пьянеющий Старков, — говорю с ним, и вроде как я преступник, а он — добропорядочный гражданин.

— Мы, русские, не умеем ненавидеть. Мы очень скоро забываем причиненное нам зло, — сказал Гавриил Федорович. — А в смертельной схватке победит тот, кто сильнее ненавидит. Помнишь такой рассказ у Шолохова — «Наука ненависти». Я, только дожив до седых волос, стал понимать смысл этого названия. Подумай, подполковник, — наука ненависти! Лично я эту науку осилил. Раньше я дураком был. Боксом до тридцати пяти лет занимался.

Тимофеев махнул рюмку и уточнил:

— На соревнованиях до двадцати шести лет выступал, а потом для себя. Настучат тебе за вечер по голове, и чувствуешь чудесную пустоту в ней. Народ и партия едины! — выбросил руку вперед полковник. — КПСС наш рулевой! А потом на повышение пошел, думать стал. В нашей профессии опасно думать на политические темы. А мне пришлось по долгу службы. Углубленно изучал работу царского Охранного отделения. И пришел к выводу: здорово они работали. А сейчас пришел еще к одному выводу — и сажали они тех, кого надо. Все недоумевал: как они проиграть могли? Теперь я их очень хорошо понимаю. Так вот, вернемся к ненависти. Коль ты ввязался в политику, то запомни. В политической борьбе прав не тот, кто прав (правых в ней вообще нет), а тот, кто себя и других сумел убедить в собственной правоте. Если ты сам не веришь в то, что говоришь, кто тебе поверит? Врать политику надо уметь. Но это уже другое дело. Внутри себя он должен быть уверен в своей правоте и должен ненавидеть своих противников. Я-то считал, что ты, подполковник, прошел науку ненависти…

— Я ни от чего не отказываюсь, — мрачно возразил Старков.

— Вот и славно. Но я о другом. Если чувствуешь, что можешь сломаться, — выходи из игры.

Старков молчал. Пока он только выполнял понятные ему в общих чертах планы сидящего напротив человека. Извилистая тропа, на которую он вступил, вела его по склону пропасти, а он даже не знал, что там, в конце этой тропы.

— Не веришь мне? — спокойно и даже равнодушно спросил Тимофеев. — И правильно делаешь. Никому не верь до конца. Но и совсем без доверия нельзя. Думай, анализируй.

Бывший спецназовец не знал, что ответить. И он решил про себя, что данный ему совет — мудр. Первое же крупное дело покажет, кто чего хочет и кто чего стоит.

— Было бы хуже, — продолжал полковник, — если бы поверил мне безоглядно. Я бы стал сомневаться в тебе. Самый опасный партнер в моем деле тот, кто не задает вопросов или не высказывает своих опасений вслух.

Станислав Юрьевич вздохнул. С ним работал опытный человек и своего рода психолог. И он, пожалуй, прав. Нужно перестраиваться. Начиналась совсем другая война, которой его не обучали.


…Выходя из подъезда, Гавриил Федорович поскользнулся на банановой корке и чуть не упал.

— С-с-сукины дети, — сказал он с яростью, но не в адрес тех, кто бросил банановую корку, а в адрес своих врагов, — сукины дети!

Было уже часов одиннадцать. На пустынных улицах дул холодный ветер. Полковник, выпивший бутылку водки, чувствовал себя в полной форме. Он был едва ли не трезвее, чем сегодня утром, но ярость переполняла его.

— Сукины дети!

Возле ларьков кто-то возился, взвизгнула женщина. Но Тимофеев даже не повернул головы. Он мало чего боялся в этой жизни, тем более что в кобуре под пиджаком у него был пистолет. Однако его окликнули.

— Мужик, а мы щас русскую девочку трахать будем в два смычка. Хочешь посмотреть?

Гавриил Федорович медленно обернулся. Трое чернявеньких мелких мужичков затаскивали в темный ларек крупную девку. Она для вида ломалась. Но увидев, что Тимофеев повернулся и пошел к ларьку, она крикнула:

— Отец, да я добровольно, шутят они.

— Сукины дети, — сказал полковник, чувствуя, что наконец его ярость имеет возможность излиться.

— Эй, отец, — насторожился худой кудрявый парень, — ты чего! Ты чего? Шуток не понимаешь?

Двое других встали за спиной кудрявого. А тот быстро сунул руку в карман.

— Стой. Еще шаг — стрельну.

— Сукины дети!

Бывший боксер ушел в сторону и резким ударом свалил курчавого. Тот упал без звука, раскинув в стороны руки. Так и осталось неясным, что он хотел достать из кармана.

Двое других отскочили в сторону. После секундной паузы один из них с криком «ия» ударил Тимофеева ногой в голову. Тот чуть поднял плечо и уклонился. Ботинок ударившего скользнул по плечу, а Тимофеев, рванувшись вперед, двумя прямыми ударами свалил «каратиста».

— Сукины дети!

Боковым зрением полковник увидел, как третий, смуглолицый, поднял с земли какую-то железку.

— Сукины дети, — рванул полковник пистолет из кобуры.

— Мамочка! — неожиданно завизжал парень и, бросив прут, кинулся за ларек.

— Мамочка! — повторил полковник. — По-русски орешь, значит, ты русский. И ты, сука, русская, — сказал он, повернувшись к замершей у двери ларька девке.

Та молчала.

— Сукины дети! Отойди, шлюха, от ларька!

Полковник пулю за пулей всаживал в ларек. Звенели разбитые стекла. Внутри ларька звенели разбитые бутылки.

— Сукины дети!

Тимофеев оглянулся вокруг. Он ожидал, что кто-нибудь подойдет сейчас. Быть может, уже вызвали милицию. Он был готов объясниться. Он никого не боялся. Он вошел в такой кураж, что вставил в пистолет вторую обойму.

— Ну, подходите, гады! — крикнул он.

На его призыв, однако, никто не откликнулся. Полковник медленно засунул пистолет в кобуру и застегнул куртку. В этот момент возле него тихо притормозила машина.

— Тебе куда, отец? — спросил водитель.

— К метро.

— Садись.

За рулем «жигулей» сидел молодой парень. Он несколько раз хотел заговорить, но чего-то опасался. Наконец, сказал:

— Здорово ты их.

— А ты все видел?

Парень кивнул:

— Я рядом стоял… на всякий случай.

— На какой случай?

— Ну вдруг тебя надо было бы в больницу отвезти.

«Ах ты, простота хуже воровства», — подумал полковник.

— Боишься гадов? — спросил он мягко.

— Ха, — мотнул головой парень, — да они с милицией вась-вась, с мафией русской все давно поделили. К ним сунься попробуй. Чего я один сделаю?

— Ничего не сделаешь, — согласился полковник, — вот только если в больницу отвезешь.

— Заманали твари, — замотал головой парень, — заманали! Скажи кто! Пошли ребята! Зубами бы их рвал! Сытые, наглые, ходят и щурятся.

У метро Тимофеев протянул водителю деньги.

— Не надо, отец. Не знаю, кто ты, но душу, на тебя глядя, я сегодня отвел.

13

На денежки, взятые в банке, команда Старкова купила недостроенный дом в Подмосковье, пару машин, оружие. Дом строился с размахом. Из красивого красного кирпича были выложены два этажа. Бывший хозяин любил, видимо, все округлое, и внутри дома было шесть почти круглых комнат. Огромные подвальные помещения и гараж делали его вполне подходящим. К тому же расположен он был в маленькой умершей деревеньке, где, кроме него, стояло еще пять таких же, правда, уже достроенных особняков. Они все вместе были обнесены железным забором с сигнализацией, да еще вокруг каждого дома в отдельности был забор. Возле домов бегали овчарки. Сами хозяева наведывались редко, но одни держали в домах прислугу, у других жили семьи. В новой «деревне» никто в чужие дела не лез.

Хозяйственный Иван нашел бригаду из пятерых строителей и договорился с ними, если они достраивают дом до холодов, то каждый получает по миллиону. Строителей возглавлял мужичок с хитрыми глазками и маленьким подвижным лицом:

— За месяц сделаем, — сказал он спокойно, — у меня в бригаде мастера. Да плюс к мастерству — кто из них «зашитый», а кто «закодированный». Так что сделаем.

Бригада приезжала на своей грузовой машине с рассветом и работала до поздней ночи.

— Вот что значит материальная заинтересованность, — шутил Дима.

Они с Иваном жили в уже построенном маленьком каменном флигеле. Флигель был с камином. Растопив его, положив на ночь несколько толстенных чурбаков, бывшие офицеры отсыпались в тепле.

Но скоро безделье стало их томить. Иван первый стал помогать рабочим. Со временем нехотя втянулся в работу и Дима. Они носили листы кровельного железа для крыши, а потом широченные доски для пола. От такой работы стало жарко. Бывшие офицеры разделись по пояс. Коренастый Иван с могучим торсом и огромными бицепсами, и Дима с изумительно красивой мускулатурой борца произвели большое впечатление на строителей, те даже работать перестали.

— Ребята, — спросил один из них, — а вы что, спортсмены бывшие?

— Было время, занимались спортом, — сказал весело Дима.

Ему нравились строители. Несмотря на то, что они постоянно имели дело с богатыми клиентами, держали они себя с достоинством.

— С нами только по-доброму можно, — сказал бригадир Петрович, — мы люди непьющие. Это пьяный человек перед всем миром виноват.

Кузьмич был одет в новенькую черную телогрейку. Под ней виднелся свитер из тонкой шерсти. Курил мужик «Мальборо».

— А что за народ — новые богачи? — продолжал расспрашивать Дима.

— Народ всякий. Кто дурочку из себя строит, по-простому с нами говорит.

— Как по-простому?

— Мужики, — скорчил смешную физиономию Петрович, — ну западло вы заборчик поставили, западло, мужики!

Он явно копировал какого-то конкретного человека и, обладая природным даром пародиста, очень хорошо изобразил чужой характер.

— Есть нормальные. Дело не в том, как к нам обращаются, а в том, видят ли в нас людей. Но если он во мне человека не видит, то я ему никогда хорошо не сделаю. И не из вредности, а просто не выйдет хорошо, и все.

— Но на революцию против новых буржуев народ не пойдет?

— За марскизм-ленинизм опять бороться? — издевательски хмыкнул Петрович. — Что ж ты с новой властью не боролся, когда служил? Взводом, небось, командовал?

— Ротой.

— Что ж ты не с ротой своей, а здесь хоромы строишь?

— Тебе это странно?

— Нет! — покачал головой Петрович. — Вы все, бывшие офицеры, сколько я вас видел, даже разбогатевшие, — потерянные какие-то. Ты, парень, не обижайся. Словно вас от мамкиной сиськи оторвали. И вот что, если с напарником своим пить будете — пейте втихаря. У меня народ запойный. Валька, по глазам его вижу, из последних сил терпит. А без него мы тебе хороший паркет не выложим.

— Обещаю, Петрович.

Обещание свое Дима выполнил. Они с Иваном дождались, пока бригада уедет, и только после этого достали коньяк. Сначала было весело. Дровишки в камине горят, кровь по жилам бегает, а потом затосковал Иван.

— Дима, мы что с тобой монахи, а? Комбат пропал…

— Садись за баранку, — кивнул головой Дима.

Иван, даже сильно пьяный, отлично водил машину. Сели в «Ниву». Она хоть и не такая шикарная, как новенькие «Жигули», зато не застрянет.

Автомобильная прогулка оказалась недолгой. Фары высветили стоявших на обочине двух девиц. Иван притормозил.

— Ваня, — рви вперед, — крикнул Дима, — это же колхозницы. Ты посмотри, какие у них задницы.

— А я с такими и люблю, — невозмутимо ответил Иван и открыл дверь машины, — барышни, — пророкотал он своим басом, — такси подано, коньяк и кофе ждут вас.

— А мы стоим с Ленкой и думаем, чего нам для счастья не хватает, — проворковала, забираясь в кабину, барышня килограммов под девяносто.

— Надя! — представилась она.

— Ой, Надь, может не поедем, — донеслось снаружи.

— Садись, Леночка, садись, — куражась, крикнул Иван, — раньше думать было надо, теперь поздно. Подружку-то твою мы в плен взяли. Ах ты моя голубушка!

Иван притянул к себе пышную Надю.

— Здоровый какой, — восхитилась та.

Дергала заднюю дверцу. Дима помог ей.

— Здрасте! — застенчивая девушка села рядом с ним.

Она тоже была нехуденькая, но миловидная.

«Нива», взревев, развернулась чуть ли не на одном колесе. Женщины завизжали.

— Ах, Надя, Наденька, мы были бы счастливы. Куда же гонишь ты своих коней, — пропел Иван.

Женщин действительно поили коньяком и кофе, пока их стыдливость окончательно не испарилась. Пир плоти продолжался сутки. К рабочим не выходили.

Следующей ночью Иван отвез женщин домой.

— Ты знаешь, что главное в женщине? — спросил он, вернувшись, у Димы. — Она животворит. Она вливает силы в озябшее сердце.

Иван погладил себя по кучеряво-волосатой груди. Он еще ощущал прикосновение к ней нежных женских рук и губ.

— Но, — продолжал Иван, — во мне живет желание еще поразвлечься. Помнишь Карлсона? Он любил поразвлечься.

— Озябшее сердце, — словно не слыша друга, повторил Дима, — ты, Иван, поэт.

— Писал стишки, было со мной такое в жизни. Но я о другом. Форму теряем, товарищ капитан. Коньячок и девочки — это хорошо. Однако, главный девиз спецназовца — тренироваться везде, всегда, до дней последних донца.

— Что ты предлагаешь?

— Домик тут есть один шикарный, километрах в тридцати. Давай его «вскроем». Ни разу не залезал в чужие дома. Тут кругом соседи, какие-никакие, а там явно живоглот живет.

— Почему бы и нет? — загорелись глаза Димы. — Вот под утро и поедем.

«Домик» оказался роскошным особняком. Машину оставили в лесу, забросав ее срубленными ветками. Оба «разбойника» были одеты в маскировочные халаты.

Они легко и бесшумно перебрались через высокий забор. Но дальнейший путь преградила им огромная, хорошо тренированная овчарка. Почти без лая, коротким рыком она бросилась на шедшего впереди Ивана. Но спецназовец без промаха ударил ножом. Сталь пронзила собачье сердце. И пес, хрипя, забился в конвульсиях.

— Жалко собачку, — прошептал Дима.

Но дело было сделано. Они натянули маски из черной шерсти и подошли к окну. До него было метра полтора. Дима вскочил на подставленное Иваном колено, а потом сел ему на плечи. В руках у него был топор.

Орудия топором, Дима вскрыл оконную раму и через секунду оказался внутри помещения. Вслед за ним туда проник Иван.

Он включил фонарик, и они пошли бесшумно, наступая на пятки. Одна комната, вторая — ничего любопытного. Мебель деревянная, простая. Ни картин, ни антиквариата.

Поднялись по лестнице на второй этаж. И тут Дима остановился как вкопанный. Из-под двери струился спокойный свет ночника. Дима показал пальцем в сторону окна, предлагая вернуться, но Иван решил шалить и резвиться до конца. Ударом ноги он выбил запертую дверь.

На кровати лежала молодая женщина и читала книгу. Увидев пришельцев, она так испугалась, что не смогла даже вскрикнуть. Рот ее раскрылся и закрылся без звука. Лицо свело судорогой.

— Мадам, — сорвав маску, — бросился к ней Дима, — мы вас не тронем. Мы сейчас уйдем.

Но женщина уже закатила глаза и сползла с подушек. Обморок или хуже?

— Пошли, — потянул Диму за рукав Иван, — ни черта с ней не будет.

Но Дима его не слушал. Он попытался найти пульс на руке женщины, но тонкая бледная рука была безжизненна. Дима приник к груди женщины. Где-то в самой глубине грудной клетки тихо билось сердце.

— Баба-то красивая, — сказал Иван.

— Иди к черту, — выругался Дима.

— Почему к черту, — обиделся Иван, — если тебе она так дорога, я поищу аптечку. Нашатырь нужен. А ты здесь посмотри. Только зря это. Очухается — что ты ей скажешь. Увидит она нас и опять в обморок упадет.

Иван ушел на первый этаж, а Дима стремительно стал открывать все дверцы больших зеркальных шкафов, заполнявших комнату.

Под руки ему попалось женское белье, потом он наткнулся на бар, полный бутылок. Наконец, он догадался открыть небольшой прикроватный шкафчик. Там была куча самых различных лекарств. Нашелся и пузырек с нашатырем. От резкого запаха женщина сначала вздрогнула, потом застонала, отстраняя слабой рукой руку Димы. Она полуоткрыла глаза.

— Мы не сделаем вам ничего плохого, — поспешил сказать Дима, — мы сейчас уйдем. Вы меня понимаете?

— Как вы сюда попали? — тихо спросила женщина, и ее тело стала сотрясать дрожь.

— По ошибке. Нас наняли посмотреть… кое-что в одном доме, а мы, видно, перепутали, — врал Дима.

— Вы правда… — на глазах женщины показались слезы. — Вы, правда, уйдете?

— Уже ухожу, — Дима поднялся с колен.

— Нет, стойте, — вскрикнула женщина, — тут был еще второй, страшный, огромный.

Безошибочным женским инстинктом она угадала в Диме защитника. И схватила его за руку. Дима удивился, настолько сильной оказалась эта хватка.

— Вы ведь не воры?

— Мы гораздо хуже, — сказал появившийся в дверях Иван.

— Мама моя родная! — отчетливо выговорила женщина, и глаза ее опять стали закрываться.

— Да сними ты маску, дурак! Ты ее пугаешь.

— Ухожу, ухожу, ухожу, — дурашливо раскланялся Иван, — жду тебя внизу… Робин Гуд… мать твою…

— Там снотворное, — показала женщина на маленький шкаф, — или лучше налейте мне выпить. Быстрее подействует.

Дима открыл первую попавшуюся бутылку и плесканул на дно стакана, который ему подставила женщина.

— Наливайте до краев, — уже командовала она.

Выпила не морщась, как пьют воду.

— Мало. Еще.

Выпила еще кружку. Дима понюхал. Запах был незнакомый.

— А вы попробуйте, — сказала женщина, — это виски.

Дима, взволнованный едва ли не больше женщины, и себе плесканул полную чашку. Выпил залпом. Женщина протягивала ему конфетку.

— Закусите, грабитель. А я уже кажется пьяна. Вот так история.

— Водку пьете? — озадаченно спросил вошедший Иван.

— Пьем, а вам не нальем, — сказала женщина. Глаза ее блестели, и она улыбалась.

— Баба-то пьяная, — удивился Иван.

— В стельку, — подтвердила женщина, — и зовут меня Нина.

Дима тоже захмелел.

— Виски, — показал он на бутылку, — а ты не выпьешь.

— Почему же? — удивился Иван.

— Потому что маска на роже.

— Блин! Веселая у нас жисть пошла, — стягивая маску, сказал Иван.

Он тоже изрядно отпил из большой бутылки.

— Вы знаете, — сказала женщина, — я даже рада, что вы пришли. Я все одна… Мой любовник запер меня здесь… Днем я гуляю по садику и сплю, а ночью мне страшно и у меня бессонница.

— Он у вас не дурак, — сказал Иван, — он вас вместе с собакой дачу оставил охранять.

— Вполне может быть, — согласилась дама, — А вы милый, — погладила она по голове Диму. Вы такой трепетный. Бандиты такими не бывают. Хотите я вас буду любить вот сейчас, вот здесь?

— Это уже слишком, — выдавил из себя ошалевший Дима.

Иван хохотал. Он сотрясался от хохота.

— Вы считаете слишком? — заплетающимся голосом спросила женщина. — А я думаю нет.

Она попыталась достать сигарету из пачки, валявшейся на кровати, но руки ее не слушались. Сигареты выпали из руки, она откинулась на подушку и, шумно вздохнув, подложила руку под голову и уснула.

И даже в машине Иван продолжал смеяться. Дима сидел молча. Он был угрюм.

— Зря ты ее не трахнул, — сказал Иван, — сама же просила.

Дима молчал.

— И вообще… Дима, неужели ты не понял, кем мы стали? Мы же преступники. Не знаю, понял ли это наш доблестный комбат, а я вполне осознал. И главное, меня это устраивает. И жалеть нам никого нельзя. Нас с тобой никто не пожалеет.

Дима молчал. Он был потрясен происшедшим.

— Держись, капитан, — ласково положил ему тяжелую руку на плечо Иван, — держись. Обратного хода нету. Только вперед. Мы еще покажем, что такое русские парни из спецназа! Меньше лирики. Ваше слово, товарищ маузер! Хотя собаку мне жалко. Храбрый был зверь.

* * *

А в недалекой Москве после разговора с полковником Тимофеевым всю ночь не спал Старков. Гнетущая тоска обрушилась на него. Он понял, что именно сейчас должен сделать выбор — продолжать работать под командой Гавриила Федоровича или уйти в сторону.

До двух часов ночи Старков пробовал заснуть и не мог. Он встал, прошелся по чужой квартире. Всюду были чужие вещи, в комнатах витали чужие запахи.

«Кто я? Зачем я здесь? Кому я нужен?»

Эти вопросы приходят в голову многим людям в нелучшие дни их жизни.

Старков сел к окну и закурил. За окном была темнота, но в доме напротив светилось несколько окон. Что за этими окнами? Тоже тревога? Страх и неуверенность в себе? Или, наоборот, безудержное веселье?

В шесть часов утра он набрал с трудом найденный в записной книжке телефон, который оставила ему Оля. Только благодаря присущей ему привычке к дисциплине, годами вырабатываемой офицером, он смог сосредоточиться и вспомнить, в какую именно книжку и на какой странице он записал ее телефон.

— Да! — ответил хриплый со сна женский голос, явно не принадлежавший Оле.

Он хотел было извиниться и положить трубку, но все-таки запинающимся голосом попросил позвать Олю.

— Олю! — голос на том конце связи вздрогнул. — Одну минуту. Вы только подождите, пожалуйста.

— Я слушаю, — раздался через минуту задыхающийся, но уже знакомый голос.

— Это я… Стас.

— Где ты? — приглушенно спросила женщина, но в голосе ее было столько тепла, что у Старкова перехватило дыхание. Он назвал адрес.

— Я буду через час.

Весь этот час он ходил быстрыми шагами по квартире.

Звонок в дверь. В дверях ослепительно красивая женщина с широко раскрытыми глазами. Чужая, пахнущая духами.

— Милый! — вздох перешел в стон и нежные руки сошлись на его затылке.

«Держись, комбат», — сказал он себе.

14

В эти последние муторные годы люди ни в чем так не нуждались, как в человеческом участии и любви. Но вот парадокс! Ни от чего они так не бежали, как от любви. Они гнали ее вон из своей души, ибо боялись. Все в этой жизни оказалось вдруг ложным и зыбким. Никому и ни в чем нельзя было довериться. И люди еще больше отравляли свою жизнь подозрениями и вынужденной отчужденностью. Только те, кто успел полюбить раньше, держались друг за друга. Только те, в ком бушевавшая чувственность подавляла все остальное, предпочитали заниматься любовью, с тем, чтобы, бросив одного партнера, тут же отыскать другого, такого же ненасытного самца или самку.

Любить по-настоящему могли только самые смелые, которые ничего не боялись. В уставшем, омертвевшем обществе вспыхивали никому не видимые костры.

У Старкова было мало женщин. После бурных влюбленностей первой молодости он относился к ним достаточно равнодушно. И женился он по расчету на молодой, здоровой девке, только потому, что хотел сына.

И тут… эти сияющие тихим светом глаза. Они лежали с Олей на чужой кровати, на чужих простынях, и он не мог поверить, что эта поразительно красивая женщина счастлива с ним. Чего он только не наслушался в свой адрес за эти сутки.

— Ты кто по знаку? — спросила Оля.

— По какому знаку?

— По знаку зодиака? — в который раз беспричинно рассмеялась она счастливым смехом. — Я шесть лет занималась дзюдо, — Оля блаженно откинулась на подушку, — счастливые времена. Я дошла до мастера спорта. В нашей школе мне равных не было. Нет ничего чудеснее, чем упоение собственной победой.

— Я думал, подобное свойственно только мужчинам.

— О нет! — Оля оперлась на локоть. — В женщине тоже живет жажда борьбы. Бабы эмоциональнее мужчин. Ты знаешь, как они визжат на ковре, когда побеждают, и как ревут, когда проигрывают? Мужики тоже бывают взрывные, но они чаще всего идут на ковер, как на работу, привыкают и к победам, и к поражениям.

Старков промолчал. Он уже, кажется, любил женщину, лежавшую рядом с ним, но еще не привык к ней. Это была первая их нормальная ночь, которую они провели в постели.

Он немного застенчиво ткнулся в душистую горячую шею женщины, и она с готовностью откликнулась, ласково обняла. Но убедившись, что он не намерен приступать к дальнейшим действиям, она быстро успокоилась.

— Слушай, — сказала она, — Стас — это ведь сокращенное от Станислава? Я не хочу называть тебя Стас. Я буду называть тебя Славой.

— Как хочешь, — ответил Старков.

Женщина, отдававшая ему всю себя, имела право называть его так, как хотела.

— Какой ты Стас, — поглаживая его по плечу, говорила Оля. — Я, когда слышу это имя, почему-то вспоминаю группу Стаса Намина. Стас — это что-то бледное и пижонское. Слава — гораздо лучше.

— Что-то такое гнусное, скользкое и ядовитое, — улыбнулся Старков.

— Скорпион?

— Да.

Брови Оли сдвинулись к переносице. Она не нахмурилась, скорее задумалась.

— Ты что? — коснулся он ее руки.

— Я Лев, — ответила женщина.

— Ну и что?

— Все сходится. У Львов и Скорпионов не может быть счастливого брака, а только короткая и испепеляющая страсть.

«Какой уж тут счастливый брак», — подумал Старков и промолчал.

— Я красивая?

— Очень.

— Я никогда так не радовалась от того, что я красивая.

— Почему?

— А пусть тебе завидуют. Пусть видят, что я принадлежу тебе.

Старков вздохнул.

— Не веришь мне?

— Верю.

— А почему вздыхаешь?

— Потому что верю.

— Не бойся, — она осторожно провела ладонью по его груди, и голос зазвучал встревоженно, — я не причиню тебе зла.

— У тебя интересное сложение, — перевел он разговор на другую тему, — ты очень плотная.

— А как тебя называла мама? — продолжала допрос женщина.

— Стасик.

— А твои другие женщины? Расскажи мне о них.

— Было бы о ком рассказывать, — лениво отозвался Старков, но по грозному молчанию своей подруги понял, что рассказать надо.

Она очень внимательно и внешне спокойно слушала его, глаза ее были прищурены особым образом. Только этот прищур и выдавал ее ревность.

— Это все? — спросила она без интонации, пресно.

— Почти.

— Жаль, — сказала Оля, — тебе не с кем меня сравнивать.

— Говорят, женщины не любят, когда их с кем-то сравнивают.

— Бог мой, кому это известно, что женщины любят и чего они не любят? Я бы хотела, чтобы у тебя до меня были самые красивые женщины и ты понял бы в этой постели сейчас, что я лучше всех.

— Я и так понимаю, что ты лучше всех, — сказал, улыбаясь, Старков.

— Говоришь, что понимаешь, а сам смеешься.

— Мне кажется, ты скандалишь, — заметил Старков, — у тебя забавно получается.

— Эгоист, — вздохнула Оля.

— Почему?

— Эгоист, и все тут.

Старков приготовился к ссоре. Однако Оля вовсе не ссорилась. Она общалась. Она чувствовала, что мужчине приятна ее замаскированная ревность, приятен ее интерес к его жизни и к самым мелким подробностям этой жизни.

Когда же они вышли прогуляться, то Оля уверенно, неожиданно сильным движением взяла мужчину под руку.

— Ты обращаешься со мной, как с собственностью.

— Именно так, — кивнула Оля, — тебе это неприятно?

Старкову было очень приятно. Рукой, плечом, бедром он касался красивой женщины и чувствовал ответные прикосновения.

Для всех посторонних — шла пара. Он — прямой и невысокий, она — с пружинистой походкой и царственной посадкой головы. Шли, и все. Никто не видел этой игры прикосновений. Да и кому какое дело было до этого?

— Я стала совсем другая за этот год, — сказала Оля, — я думала, что никогда в жизни не прощу своего отца, за то, что он бросил мать и меня. Но вот сейчас живу с ним и дружу с его любовницей. Все мои прежние рассуждения о жизни оказались детскими рассуждениями. Мне страшно, что я могла бы с ними прожить или просуществовать до конца дней своих. Живет же с подобными представлениями моя мама. Она очень смешная. Она мыслит как правильная девочка-отличница… в пятом классе. У нее все расставлено и разложено по полкам. Она, ни минуту не колеблясь, скажет, где добро и где зло. Отец для нее — зло, безусловное, достойное уничтожения, и даже не потому, что он нас оставил, а потому, что в обществе, в принципе, такие существовать не должны. Жизнь давно другая, люди изменились и отношения между ними иные, а мама по-прежнему знает, кто прав, а кто виноват. Но ты бы ей понравился, ты внушаешь доверие… Понравился, если бы раньше она не полюбила Сережу, — Оля поморщилась, вспомнив своего бывшего мужа.

Они сели на лавочку. Мимо них прошла пара, юноша и девушка. Юноша что-то рассказывал своей подруге, прыгал вокруг нее и гримасничал. Она смеялась, но не отталкивала его, когда он довольно грубо хватал ее за плечи или притягивал к себе за голову.

— Слава, — сказала Оля, с интересом проводив взглядом эту пару, — а ведь они тоже только после постели.

— Откуда ты знаешь?

— По ее глазам, по ее походке. У нее глаза — умиротворенно-торжествующие, потухшие. А он задорным петушком скачет возле своей девочки — горд собой.

— А я стар так скакать.

— Старик, старик, — потрепала его по седым волосам Оля, — ты тоже скакал, — добавила она немного насмешливо, — правда, этого никто не видел.

— Ты бы хотела…

— Хотела бы, чтобы все видели, — договорила за него Оля. — Вообще так славно, что есть постельные отношения — в них никто не может вмешаться. Они скрыты ото всех. Но сейчас мне жаль, что это так. Мне хочется, чтобы все знали, как я чувствовала! Я дура, конечно. Миллионы женщин испытывают то же самое, и, быть может, более сильные ощущения, но ведь это мое, мне дарованное кем-то право наслаждаться!

— Ты как Цицерон сейчас, — застенчиво сказал Старков.

— При чем здесь Цицерон?

— Говоришь красиво.

— Значит, другие женщины никогда с тобой так не говорили? В том числе и твоя жена?

— Нет. Я же тебе докладывал… после того, как она отворачивалась своим личиком к стенке и засыпала.

Оля кусала губы и думала. На лице ее было написано удовлетворение.

— Я все время хотел спросить у тебя, — начал Старков.

— Да, милый, — чутко отозвалась Оля, готовая ответить на любой его вопрос.

— Ты всегда такая свежая… не знаю, как точнее сказать, ну всегда в форме… даже там, где стреляли, ты хорошо выглядела.

— Не знаю, почему так получается, — задумчиво сказала Оля, — но мне противно видеть неряшливо одетых, вялых, запустивших себя женщин. Мне кажется, они отравляют своим существованием воздух. Пусть я не сплю и ночь и вторую, но я как-то внутренне собираюсь, и внутреннее состояние свежести передается моему лицу. К тому же я очень вынослива.

— Таким вот и должен быть настоящий офицер, — улыбнулся Старков своему сравнению, — внутренне всегда свежим. И желательно, гладко выбритым, и обувь должна быть начищена, и брюки с иголочки.

Они еще долго ходили, сидели и говорили обо всем. Неожиданно Старков вспомнил о своем нынешнем положении. Лицо его помрачнело, что не укрылось от глаз Оли. На ее вопросы он ответил своим вопросом.

— Ты встречалась с Дубцовым?

— Да, — покраснела Оля, вспомнив ту ночь и свою истерику.

— И как он тебе?

— Сильный, ироничный, уверенный в себе: даже немного наглец.

— Со мной он был учтив.

— Как! И ты с ним виделся?

И тут Старков сообразил, что более близкого человека, чем Оля, сейчас, у него нет. И всеми своими сомнениями в том, что ему предстояло сделать, поделился с этой женщиной.

Он начал осторожно, но потом стал говорить все более и более горячо. Вокруг живут люди. Плохо ли хорошо, но они не хотят воевать, они в большинстве своем не хотят ни с кем бороться. Даже в генах у молодых — усталость от стрельбы и крови. Россия вдоволь навоевалась за последние сто лет. Кругом мирная жизнь, и вот автомат Старкова должен загрохотать, прервать чью-то жизнь. Почему? По какому праву? Ведь он не палач. Он не судья грешников и преступников, он сам грешник и преступник, с точки зрения закона. Имеет ли он на это право? Как он будет жить после всего этого?

— Боже! Сколько эмоций по пустякам, — сказала Оля.

— По пустякам! — удивленно воскликнул Старков. — Ты считаешь, это пустяки? — он остановился. Замолчал. На него насмешливо смотрели ставшие вдруг ледяными глаза женщины.

— Помнишь, как у Льва Толстого в «Войне и мире»? Пьер Безухов говорит об ужасах дуэли, что вот он мог убить человека, а князь Болконский ему отвечает: убить бешеную собаку — это не плохо. А ведь он говорил всего-навсего о мужчине, который обольстил девушку, желавшую быть обольщенной.

— Подожди, — поморщился Старков, — при чем тут Лев Толстой?

— Сколько в России людей, которые и рады бы мстить гадам, но не могут, а комбату Старкову дана такая возможность, но он сомневается.

— А ты не сомневаешься?

— Нет! — твердо покачала головой Оля. — Они издевались над всем, что мне было свято, в течение пяти лет. Пять лет, Старков, они расстреливали меня! Они унижали и оплевывали Россию. Они развалили страну и довели ее до нищеты, они со своим радио и телевидением превратили людей в идиотов. Они всегда были на стороне тех, кто против России. В Молдавии они были на стороне молдаван, в Прибалтике на стороне прибалтов. Они даже были против нерусских, но желавших быть частью России — как случилось с абхазами. Они издевались надо мной и такими, как я, зная, что мы есть. Они продолжают издеваться над нами. И ты думаешь, их что-то остановит, кроме страха за свою шкуру? Они же прямо писали, что в России демократической все замечательно, но только не хватает оккупационных войск, как это было в послевоенной Японии и Германии.

— Подожди, прекрати эту политинформацию. Ведь не тебе спускать курок…

— Почему же, я готова, — почти спокойно сказала Оля, — назови первого. Их же так много, Старков, не бойся, мы не промахнемся и не попадем в честного человека, — в словах Оли зазвучала ирония.

Она и сама не ожидала от себя такого взрыва эмоций. Но образ бесстрашного офицера спецназа стал распадаться у нее на глазах. Она увидела перед собой слабого и рефлексирующего человека.

Старков глубоко вздохнул, поднял глаза вверх — между деревьями виднелся клочок высокого и светлого осеннего неба. Он поднял воротник своего плаща, сунул руки в карманы. Его знобило. Вместо тепла от женщины, стоявшей рядом, шел холод.

— Они! — сказал он устало. — Кто это ОНИ. Мне предлагают забирать деньги у совершенно конкретных людей. Боюсь, что это обыкновенные торгаши.

— Подожди, — наморщила лоб Оля, — я вспомнила. В тот вечер, когда я встретилась с Дубцовым… там вспыхнул спор. Кричали, что народ грабят. И Дубцов так хладнокровно сказал… Понимаешь, он не опровергал того, что и он грабит народ и государство, он просто… издеваясь, сказал, что храбрости не хватает отобрать награбленное. Вся храбрость на слова и крики уходит.

— Забавно! — заметил Старков и стал раскачиваться на месте, поднимаясь то на носки, то на пятки.

— Гимнастика, — спросила Оля, — тренируешь ноги?

— Вот так я балансирую между жизнью и смертью целый год, я устал.

— Они не устают. Не упускай свой шанс, Слава. У тебя два пути: стать обывателем или остаться бойцом.

— Я уже выбрал, — вяло сказал Старков, — это так, минутная слабость. А раз ты такая храбрая, постарайся устроиться на работу к Дубцову. Через отца же можно это сделать.

— Думаю, проблем не будет, — ответила Оля.

— Информация, которая ко мне попадает, скорее всего, верная, но я хочу получать кое-какие сведения из первых рук.

Изрядно замерзнув, они пошли в кино. В фойе попили кофе с булочками. Оба молчали. Зрителей было мало. Одинокие мужчины самых разных возрастов. Группка мальчиков-подростков. И ни одной женщины, кроме Оли. Одиночество гнало мужчин в кинотеатры. Одиночество заставляло женщин сидеть дома.

Напротив Старкова и Оли пил кофе старик — бомж. Возраст его установить было нельзя. Давно не бритый, в рваной куртке и грязной шапочке с помпоном, он пропах всеми отвратительными запахами города. Для него был сегодня удачный день. Расплачиваясь за кофе, он достал из кармана пачку сторублевых бумажек.

Видя, что парочка разглядывает его, бомж объявил:

— Я свободный гражданин России, где хочу там и стою, — добавил более миролюбиво: — за вашим столиком уютно. Боюсь пустоты, боюсь пустых столиков.

Когда он отошел, Старков сказал вполголоса:

— Оля, а ты уверена, что людям стало хуже жить, чем раньше?

— Ты думаешь, что я, как народоволка, стремлюсь страдать за народ, — усмехнулась Оля, — вовсе нет. Народ — это быдло.

— Не новая, однако, мысль, — заметил Старков.

— Но верная, — перебила его Оля, — понимаешь, я не хочу жить в том мире, в котором мне, — она усмехнулась, — как выражаются эти козлы-политологи, мне безальтернативно предлагают жить. Я не хочу. Или я, или они!

Старков промолчал.

…В середине боевика, после сцены со страшной дракой и стрельбой, он нагнулся к Оле и прошептал: «За эти полчаса, что этот парень здесь воюет, я бы убил его раз пятнадцать. Посмотри: он автомат как поливальный шланг держит».

15

Следующий день был выпускным. Группа под руководством Инструктора подошла к финишу. Оля, явившись в Психологическую лабораторию, застала всех четверых членов группы за дружеской беседой. Мафиози уже давно нашел общий язык с Цивилизацией, а Босс ходил кругами вокруг Путаны.

— Господа, — сказал вышедший к ним Инструктор, — сегодня занятий не будет. Если вы не против, то мы можем сходить все вместе в ресторан. С нами и Гончаров будет.

Вечером, после ресторана, изрядно выпивший Митя напросился в гости к Оле.

— Собственно, я не к вам. Я к Дориану Ивановичу.

— Я понимаю, — просто ответила Оля, — но ведь нам по дороге.

Она была благодарна психологу. За эти две недели занятий, за время многочасовых диалогов и монологов она восстановила душевное равновесие, но приобрела устойчивое отвращение ко всяким групповым откровениям.

— Благодаря вам, Митя, — сказала она ему в метро, — я могу выдержать допрос даже в ЦРУ.

— Шутите, а зря, — сказал Гончаров, — методики «раскалывания» личности одинаковы, что в службах безопасности, что в психологических лабораториях.

— Но вы помогли и мне, и другим. Как-то это странно. Ведь то, что вы с нами проделывали, вполне можно назвать издевательством.

— Только не думайте, что я эту методику сам изобрел, — нервно сказал Гончаров, — большинство из нас терпит, когда у него появляется маленький комплекс. Потом этот комплекс раздувается настолько, что человек ни о чем другом думать не может. И девять десятых его внутренней жизни сводится к совершенно конкретным и повторяющимся переживаниям. Но его беда, и порой даже трагедия, заключается в том, что он не может поделиться этими своими проблемами и сомнениями, жуткими переживаниями с другими. Весь вопрос заключается в том, в какой форме помочь ему.

— Так вы все-таки не развлекаетесь, а помогаете?

Гончаров промолчал.

На долгие звонки никто не открывал. Оля удивилась. Однако ничего не оставалось делать, как открыть дверь самой и пригласить не совсем трезвого психолога подождать Дориана Ивановича в квартире.

Митя был сегодня взвинчен. Обычно присущая ему ирония покинула его. Монгольские глаза сощурились в черные щелки. Он теребил свое ухо и молчал.

— Не молчите, Митя. Выговоритесь, по вашей собственной методике.

— Я влюблен в вас. Нет, чушь, — Гончаров, отбросив стул, вскочил и заложил руки за спину, точно боясь, что он их вот-вот пустит в ход, — назвать то, что я чувствую, влюбленностью глупо. Я и юношей просто так не влюблялся.

— Как же вы влюблялись? — голос Оли стал бархатным. И она подумала о том, что жаль, что Слава не видит сейчас эту сцену, не видит, как переживает из-за нее неординарный мужчина. И еще ей очень хотелось помучить самодовольного Гончарова.

— Странно я влюбляюсь. Прежде всего, я презираю свой объект. Я ставлю ее, то есть женщину, ниже себя. У нее, извините, две ноги и кое-что между ними, вот, собственно, туда мне и нужно попасть; еще я убеждаю себя в том, что эмоциональная сторона ничего не значит для меня и я могу пойти на любую ложь, чтобы завоевать женщину.

— Браво! Браво! — громко захлопала в ладоши Оля. — Но именно так, пусть неосознанно, поступает большинство зрелых мужчин.

— А женщины прикидываются, что верят…

— Может быть, и прикидываются, — тихо возразила Оля, — но я, например, всегда верила. Во всяком случае, вначале… Но не все женщины — это я, как не все мужчины — это вы.

Гончаров хмыкнул, взял из вазы большое красное яблоко и с хрустом откусил. Он ел яблоко и наблюдал за Олей. Та в свою очередь села в кресло, закинула ногу на ногу так, что платье поползло вверх, и стала терпеливо ждать продолжения.

— Еще лет пятнадцать назад я готов был поверить, что мы очень сильно отличаемся друг от друга, но передо мной за это время прошли тысячи людей, тысячи… И были они безумно похожи друг на друга. Взять хотя бы тест с кличками, когда каждый мог придумать себе любую кличку… Вы думаете мои клиенты оригинальны? Черта с два! В каждой группе есть путана. А если женщина не знает этого слова или ей хочется выразиться более неприлично, она называет себя проституткой. Куча всяких мафиози, рэкетиров, налетчиков, воров в законе, боссов, крутых бизнесменов. Вы чувствуете, насколько примитивны люди? Они называют себя так, что сразу же открывается их глубинный комплекс. И вы понимаете, куда идет наше общество. Не мной опять же открыто, что мир условно можно поделить на жертв и палачей. И жертвы понимают, что они жертвы. Они хотят спастись, и как? Они стремятся стать палачами. И я приветствую их. Это активные жертвы. И многие из них могут преуспеть в своем стремлении. Вот наша Путана… Скольких мужичков после моей школы она бесстрашно увлечет в свои сети, скольких будет истязать?

— А кто я, — прищурилась Оля, — жертва или палач?

— О! — Гончаров всплеснул руками. — Когда я прослушал записанные на магнитофон беседы моего напарника с вами, я пришел в восторг. Во-первых, блистательная кличка — Террористка. Почему, кстати? Попробуйте вспомнить, прошу вас.

— Вы говорили о своей любви ко мне.

— Я о ней и говорю.

Оля наморщила лоб. Она не задумывалась ни разу за все это время, почему так назвала себя. Она вспомнила, как первый раз зашла в помещение Психологической лаборатории, как там светила дурацкая, раздражающая лампочка, было пусто…

— У меня были какие-то странные ощущения, когда я первый раз пришла к вам, — медленно проговорила Оля, — точно я пришла на допрос. И вся обстановка, вместо страха, вызвала у меня желание защищаться, бороться, не поддаваться и, наверное, разрушать. Точно мне бросили вызов, а я его приняла. Я назвалась Террористкой.

— После первых бесед с вами моего помощника я понял, что мы имеем дело с незаурядной женщиной. Никаких жалоб на мужчин. Более того, снисходительно-презрительное отношение к ним. Спокойная ненависть к власти. И к той, что была коммунистической, и нынешней, и при этом полное отсутствие социального идеала.

— То есть вы хотите сказать, что я не могу представить себе общество, в котором бы хотела жить?

— Примерно так. Никаких разговоров о семейном счастье и мирном небе над головой. А, кстати, вы умеете стрелять?

— Да, — после некоторой паузы, — ответила Оля, — только не очень хорошо.

Гончаров сладко улыбнулся.

— Я был уверен в том, что вы умеете стрелять. Но дело не в этом. Вернусь к тому, с чего начал. Большинство людей ужасно примитивны и стереотипны в своих поступках. Я открою вам секрет. Если человек услышит, прочтет семьдесят раз одно и то же, то на семьдесят первый раз он в это обязательно поверит. Если допустить, что вся власть в мире оказалась в одном центре, то нужно всего лишь информационное, а не какое-либо другое насилие, и вы получите такого человека, какого хотите. Людям можно внушить, что земля — это солнце, а солнце — земля. Что земля квадратная. Их можно вернуть в рабовладельческий строй. Причем получить рабов, никогда не знавших свободы, не слыхавших о ней.

Оля сжалась в кресле. По ее спине пробежали мурашки. Гончаров заметил, как напряглось ее лицо.

— Вот видите, — сказал он, — как вы болезненно восприняли эту вовсе не секретную информацию. Значит, я не ошибся и вы личность! Я часто говорю об этом с разными людьми. И никто из них не воспринимает мои слова всерьез. Почему? Да потому, что им безразлично все, кроме удовлетворения своих примитивных инстинктов. Вся эта катавасия с демократической перестройкой в нашей стране доказала лично мне одно: свобода никому не нужна. Более того — она страшна. Нужна иллюзия свободы. При любом строе, при любой системе будут палачи и жертвы. И между прочим, умные люди на Западе никогда не говорят, что живут в свободном мире. Они говорят, что живут в мире цивилизованном. О! Какая разница! Они много-много работают. Каждый из них выполняет определенные функции в строго иерархическом обществе и получает в зависимости от вклада. Они живут в хороших домах, едят вкусную здоровую пищу, а если хотят, то предаются порокам, но тайно. Открыто это делают только изгои.

— Да, вы правы, — Оля потерла лоб, — ведь на Западе были молодежные революции…

— Не только молодежи. Чуть ли не все крупные западные философы и писатели, левые или правые, неважно, все они протестовали против ханжества, лицемерия, продажности буржуазного общества. Протестовали лет двести… пока не устали. В двадцать первом веке грядет великое переустройство человечества. Чтобы выжить, оно должно по-новому организоваться. И эта новая организация, по форме, быть может, гуманная, по сути будет страшной. Гитлер с его примитивными газовыми камерами покажется мальчишкой.

— А почему вы задумывались над этими вещами?

— Да потому, что я каждый день сталкиваюсь с тем, что вынужден экспериментировать с человеком! Я ставлю на нем опыты. Ему, конечно, во благо. Я делаю ему больно, чтобы его излечить. Я вру людям. Использую их слабости, чтобы помочь им. И в один прекрасный день я понял, что точно так же, как я манипулирую с моими пациентами, те, кто стоит вверху, манипулируют всеми нами. И даже если властьимущие желают нам добра, то все равно вынуждены нам лгать, превращать нас в управляемое стадо. Они с помощью идеологии создают нам мифы. И мы верим им, как верили еще во времена Древней Греции. Они говорят, что это вот белое, а это черное…

— Вы правы, — усмехнулась Оля, — но с нами им пришлось тяжело. Сначала они одно называли черным, а другое белым. А потом тем же политикам и ученым пришлось черное назвать белым.

— И вы заметьте, у них неплохо получилось. Вся проблема для них заключается не в том, что в головах людей живут еще старые мифы, а в том, что они не разделались с мифотворцами. Они утверждают, что демократия и рынок сделают общество счастливым, а их соперники говорят: это ложь. Но в конце концов черт с ними со всеми. Я искал среди людей человека по-настоящему независимого. Не жертву и не палача. И нашел вас.

— Вы ошибаетесь, — прищурила глаза Оля, — я умею ненавидеть, и знаю, кого я ненавижу.

— Я понимаю, — вяло махнул рукой Гончаров, — вы думаете, за столько часов откровенных бесед вам что-то удалось скрыть? Вы, Оля, ненавидите предателей. Тех, кто отрекся от своих убеждений. Вы ненавидите тех, кто предал своих покровителей. Вы ненавидите мужчин без чувства собственного достоинства. Вы ненавидите тех, кто за деньги готов на все. Но ведь это нормально! В вас нет жажды властвовать или стремления покоряться. Ненавидящих, помимо вас, я встречал много. Но среди них полно тех, кто готов перестрелять кучу людей только для того, чтобы самому занять уютный кабинет с окнами на Красную площадь. А есть другие ненавидящие — с очень хорошо развитым стадным чувством. Им нужны вожди и кумиры. Первые ненавидящие — палачи, вторые — жертвы. Вы не похожи ни на тех, ни на других.

Олю очень заинтересовало то, что говорил Митя, но в первую очередь важны были не слова, а эмоции этого мужчины. Ей льстило, что он нервничает, разговаривая с ней, что он взвинчен и открыт. И еще… от него шли токи желания обладать ею. Любая женщина почувствует присутствие такого желания.

Еще две недели назад бездомная, усталая и истеричная, Оля сейчас ощутила под ногами твердую почву. Она, кажется, нашла свое место в жизни, она нашла себя. Она — боец. А боец не имеет пола. Точнее, пол ничего не значит для тебя, если ты чувствуешь в себе силы драться. Как бы подтверждая Олины размышления, Гончаров сказал:

— Я слабый и трусливый, я среди тех миллионов, которые готовы смириться с любым режимом. Но в отличие от простого обывателя, способного искренне любить себя любого, я презираю себя за трусость и преклоняюсь перед такими, как вы, Оля.

— Раньше мне говорили другие комплименты, — ласково ответила она.

— Это не комплимент.

Оля промолчала. Она ждала. Митя неуверенной походкой подошел к ней вплотную, неуклюже опустился на колени и обнял ее ноги. Он пытался целовать их и что-то бормотал.

— Митя, это глупо, — тихо засмеялась Оля, — я не так уж безразлична к мужчинам, как вы думаете. У меня есть мужчина, и мне вполне хватит одного. Ну, перестаньте, а то я проведу болевой захват.

— Что? — четко выговорил Гончаров.

— Выверну вам руку из сустава. А как, вы думали, иметь дело с террористкой? Или швырну вас через бедро.

— Нет, я не согласен, — поднимаясь с пола, сказал Гончаров, — я не хочу, чтобы меня швыряли… даже через такое красивое бедро.

— Молодец, умница, — похвалила его Оля.

— И вообще, — глаза Гончарова обрели прежнюю силу, — я вел с вами игру. Я не сказал вам ни слова правды.

Оля молчала. Она понимала, что мужчине нужно дать возможность достойно выйти из такой неприятной ситуации.

— Вы холодная, однако, особа.

— Для кого как, — возразила Оля.

— Да, — крякнул Гончаров, — не везет мне сегодня. И тут неудача.

— Тут понятно, а где еще? — не без ревности спросила Оля.

— Представляете, с Путаной сорвалось. Ей-то вроде чего фордыбачиться. Она шлюха-любительница, что видно без всякого психоанализа, а не далась… да-с!

Оля громко рассмеялась. Она одернула на себе платье и сознавая, что сама спровоцировала мужчину на решительные действия, ничуть этого не стыдилась. От Мити не убудет, а у нее почти праздничный вечер.

Гончаров взял еще одно, самое крупное яблоко, повертел его в руках и стал грызть с беззаботным видом.

— А про то, что все люди делятся на жертв и палачей, вы тоже наврали? — спросила Оля.

— Нет, почему же. Но эта схема очень приблизительная. Мир человеческих эмоций необъятен, и его нельзя подогнать под одну схему. Людей можно поделить на добрых и злых, простых и хитрых, интеллектуалов и дураков — и все будет верным.

— Вы действительно фокусник, Гончаров, — Олю уже раздражал психолог и челоковед. — Вас не поймешь. То у вас люди все одинаковые, то их под одну схему не подгонишь…

Но тут щелкнул замок — в квартиру вошел Дориан Иванович. В прихожей он обо что-то споткнулся и стал чертыхаться. Был он явно не в духе. И как же была удивлена Оля, когда увидела его лицо. Он постарел на десять лет. Сгорбленный, небритый, с потухшими глазами…

— А где Клава? — мгновенно сориентировалась Оля.

— Я ее выгнал, — глухим голосом сказал Снегирев.

— Черт возьми, Дориан Иванович, — вмешался в разговор Гончаров, — а, по-моему, вы трезвый? Дурной признак.

Снегирев промолчал.

— Оставьте нас, Оля, — властно сказал Гончаров и стал что-то говорить на ухо художнику, одновременно поглаживая его по руке.

«Чтобы он о себе ни плел, — подумала Оля, — все-таки он настоящий врач».

Едва она прикрыла дверь в свою комнату, как раздался телефонный звонок. Телефонных аппаратов было два. Один стоял в большой комнате, а другой Оля перетащила к себе. В последнее время она первая поднимала трубку, ожидая звонка от Славы.

В телефонную трубку молчали.

— Говорите, — сказала спокойно Оля, — она уже догадывалась, кто это звонил.

На том конце громко вздохнули.

— Клава, что ты вздыхаешь, говори… подруга.

— Дориан Иванович пришел? — спросила Клава.

— Только что.

Опять долгий и грустный вздох-полустон.

— Ты откуда звонишь, Клава?

— От нашего подъезда.

— Так заходи.

— Не могу, — Клава заплакала.

— Подожди, подожди, — сказала торопливо Оля, — не плачь. Подойди сейчас к двери, я открою, тихо. Если папа тебя увидит, я сама буду говорить с ним, а ты молчи…

— Но ты же ничего не знаешь, Оля!

— Вот и расскажешь.

— Я не могу к вам прийти.

— Тебе есть где ночевать?

— Нет.

— Тогда не рассуждай, а делай, как я говорю.

Маневр удался. Оля тихо открыла дверь, и Клава мышкой прошмыгнула в ее комнату. Голоса Дориана Ивановича и Гончарова доносились из-за неплотно закрытой двери. Пусть говорят!

— Боже, как я замерзла! — лязгала зубами Клава.

Оля достала еще одно одеяло, и они с Клавой легли. Кровать была узка для двух нехуденьких женщин, к тому же в квартире было холодно, и они невольно жались друг к другу.

— Что случилось? — прошептала Оля.

— Дориан Иванович застал меня с Вадиком, — прошептала в ответ Клава и затихла в ожидании.

Оля хмыкнула:

— Вы что, венчались с папой? Или ты ему давала клятву в вечной любви?

— Но это действительно подло с моей стороны, — тихо заплакала Клава, — в его же доме…

— Все в этом мире относительно, как говорит господин Гончаров. Так что не реви. А греховодник старый сам знал, чем все закончится. Не реви. Завтра я ему устрою такое, что он забудет про Вадика.

16

Старков и Рекунков присматривались друг к другу. Им вместе предстояло разработать план весьма рискованной операции.

Этому предшествовала встреча Старкова с Дубцовым. Валериан Сергеевич заявил, что если начинать действовать, то нужно провести ряд акций по изъятию ценностей, как выразился, усмехнувшись, он, и как можно скорее. Старков посоветовался с Тимофеевым, и тот согласился — такие дела нужно делать молниеносно. К тому же, «первый объект» назвал сам Дубцов, что было весьма ценно. Он втягивался в игру всерьез.

Жорж Анжапаридзе, бизнесмен-космополит, по словам Рекункова, возглавлял один из кланов наркомафии. Кроме того, он торговал всем, чем можно было торговать и чем нельзя.

Рекунков выдал следующую информацию: Анжапаридзе должен был после грандиозной сделки со шведами (он поставлял им медь) поменять рубли на доллары. Потом он собирался «кинуть», как выразился Рекунков, в швейцарские банки большую часть своего капитала.

— Жорж, наверное, желает выйти из дела, — неприятно усмехнулся Рекунков, — он устал. Как человек неглупый, он понимает, что уставший и сытый в их компании всегда проиграет. Там молодые зверята подрастают.

— А почему бы ему не поехать в Грузию? — спросил Старков.

— Он такой же грузин, — ответил Рекунков, — как мы с вами. Может быть, дед его и жил в Грузии, но Жорж белобрысый и синеглазый.

Рекунков хотел добавить, что какой же дурак из птиц такого полета сейчас поедет в Грузию, даже будь он десять раз грузином, но промолчал. Он сразу почувствовал в Старкове дилетанта. Однако, такие открытия лучше оставлять при себе. Хотя Старков сразу ему понравился. Бывает так, что проникаешься добрым отношением к человеку неожиданно для себя и вопреки тому, что человек этот из вражеского стана. Рекунков хорошо чувствовал людей. Он понял, что этот седой парень попал в их мир случайно. У него были глаза честного человека. Он не был похож на рэкетира. Старков пришел из знакомого Рекункову, но уже далекого от него мира. Именно это и вызывало к нему симпатию. Да еще манера просто держаться. Господин Дубцов был человеком сложным. И он не желал замечать в Рекункове ничего, кроме его профессиональных качеств. Бывший милиционер был ему неинтересен.

А Старков так приятно, тепло пожал руку новому знакомому, никого из себя не строил, но и до панибратства не опускался.

— Откуда у вас информация об этом Жоре? — задал Старков непрофессиональный вопрос.

Рекунков поморщился, но решил ответить.

— В свое время к нему в команду попали мальчики, кое-чем мне обязанные.

Рекунков всегда испытывал душевный и физический подъем и веселое расположение духа, если ему предстояло действовать. Он следил за своей спортивной формой и был сильным, хорошо тренированным человеком. Но в такие дни в него вливалась извне дополнительная молодящая энергия. Вот и сейчас ноги пружинили, голова была ясная.

— Слушайте, — сказал Старков, — но я не понимаю, почему бы ему доллары за сделку со шведами не оставить сразу на Западе?

— Все просто, — объяснял Рекунков, — сейчас не девяносто первый год. Кто бы из чиновников, зная репутацию Жоржа, стал с ним связываться, не прикройся он, как следует. Шведам он переправил медь, а сам получил от них товарами. В основном это машины. Вот такие вещи для Жоржа сейчас проходят. Пока…

— Что, все становятся честными?

— Не честными, а умными. Воруют с тем же размахом, под прикрытием. И за наркотики Жорж предпочитал получать рублями. С ними проще. Вот и весь секрет.

— Хорошо, что нужно от нас?

— Я назову вам день, когда Жорж обменяет рубли на доллары.

— Это будет означать…

— Будет означать, — кивнул Рекунков, — что чемоданы с долларами у Жоржа под кроватью в его конторе.


…Старков с Димой и Иваном подъехали к трехэтажному старому дому в центре Москвы. Было темно. Промозглая осень помогала им. Они спокойно вышли из машины. Покурили и не спеша пошли к дверям офиса. Им открыл человек Рекункова. Это был парень лет двадцати семи, его бил нервный озноб. Покрытые татуировками кисти рук ходили ходуном.

— Вот ключ от дверей, — сказал он, — а я линяю.

Старков и его друзья в масках достали из-под плащей короткие автоматы. От Рекункова они знали, что у Жоржа в охране семь человек. Но кто мог гарантировать, что их уже не ждут? Чего проще перестрелять их, затащив в подобную ловушку? Старков не говорил с Димой и Иваном на эту тему, но потому, как они напряглись, понял: они тоже мало верят новым друзьям.

Первым пошел Иван. Старков и Дима заняли такие позиции, что в любой момент могли, прикрывая его, открыть огонь, в перекрестье которого попали бы их противники.

Иван распахнул дверь, за которой гудели голоса. Трое клерков собирались уходить. По их раскрытым от страха глазам Иван сразу понял, что они не опасны. Но он допустил ошибку — не прикрыл за собой плотно дверь. И случилось то, что должно было однажды случиться: нападающим крупно не повезло. Один из охранников, спустившись со второго этажа, остановился у двери и услышал, как Иван рявкнул:

— Лечь всем на пол.

Охранник схватился за пистолет, но в ту же секунду был ранен в руку. Одиночный выстрел, благодаря глушителю не разорвал тишину в помещении, но Диме пришлось в два прыжка оказаться возле раненого парня, чтобы тот не успел позвать на помощь.

Дима увидел бледное лицо, глаза, полные боли и ненависти. Парень оказался не из трусливых, но выбора у него не было. Дима затолкал его в комнату, где на полу уже лежали клерки. Их связал, а дверь закрыл на ключ. Перед тем, как уйти, Дима перетянул руку раненого парня тонким ремешком, такими же ремешками охранник предварительно был связан.

— Будьте внимательны, ребята, — сказал вполголоса Старков, — кровь пролилась — это не к добру.

На площадке лестницы, что вела вверх, сидел еще один охранник. Положив ноги на стол, он дремал. Нападающим повезло. В бодрствующем состоянии парень обязательно услышал бы шум на первом этаже.

Иван оглушил охранника коротким, без размаха, ударом ручки автомата. Тот, икнув, сполз со стула.

Станислав Юрьевич и Дима, не дожидаясь Ивана, взбежали по лестнице. Четверых оставшихся охранников они застали за работой. Они в прямом смысле укладывали чемоданы.

— Руки за голову, лицом к стене! — глухо скомандовал Старков, но ребята не подчинились. Один из них швырнул огромный кожаный чемодан в вошедших и, падая на пол, рванул из кобуры пистолет.

Старков вместе с чемоданом вылетел за дверь, но Дима успел выстрелить первым, и лихой охранник с отборным матом схватился за простреленное плечо.

Оставшиеся трое были настроены не столь воинственно. Они увидели три автоматных ствола, направленных на них: Старков успел встать на ноги, и уже подошел Иван.

Главный вопрос сейчас заключался в том, есть ли оружие у Жоржа и будет ли он сопротивляться? За дверьми кабинета было тихо. Иван вломился туда первый. За ним Старков. Дима держал на мушке стоявших у стены охранников.

Жорж Анжапаридзе оказался рыхлым толстяком с редкими белесыми волосами, тройным подбородком и маленькими, свинячими глазами.

Он с ненавистью посмотрел на дула автоматов и разразился таким отборным матом, что Старков на секунду-две растерялся.

— Заткнись, крыса, — вступил в разговор Иван, — твоя шкура нам не нужна, но мы не любим хамов. Сидишь, жрешь, а гостей матом кроешь.

— Все-таки подловили, — со стоном покачал головой Жорж, — в последний момент в падло меня превратили! И свои же суки сдали. Свои!

Жорж отпихнул огромную фарфоровую чашку с ароматным кофе. Чашка слетела со стола и разбилась. Позади Жоржа виднелся необычный сейф в полстены. Видно, его составные части сваривали на месте. В дверь такой пролезть никак не мог.

— Давай ключи, — ткнул дулом автомата в жирную морду Жоржа Иван. — Или все-таки хочешь умереть героем?

В ответ опять отборный мат. Нет, ни капли страха не было в глазах матерого мафиози. В голове он проигрывал всевозможные варианты мести. Он был уверен, что на него наехали ребята одного из его конкурентов.

— Ключи, сволочь, — ударом автомата Иван разбил губы мафиози в кровь.

Тот замолчал, медленно вытащил из стола связку тяжелых ключей.

— Теперь открывай, — командовал Иван, — я что ли должен корячиться.

— Ребята, — сочным басом, без всякого акцента сказал Жорж, — а может быть, поделимся? Зачем вам так много денег?

Иван рассмеялся.

— Господин Анжапаридзе, — вступил в разговор Старков, — вы понимаете, как мы спешим?

Жорж теперь узнал, кто главный у налетчиков. Он повернул свой огромный живот, свисавший набок, к Старкову и, побагровев, сказал:

— Берите половину, а я вам такого клиента подарю…

Старков не понимал, о чем тот говорит.

— Я слушаю, — сказал Станислав Юрьевич.

— Сто миллионов зелененькими и в одном месте, — сказал Жорж и достал из нагрудного кармана нитроглицерин.

— Ну да, — издевательски заметил Иван, — а вокруг танки и бронетранспортеры. Ты, наверное, про Центробанк говоришь.

— Я вам сдам Маклера, — еще более багровея, сказал Жорж.

— Комбат… — прорычал Иван и запнулся, увидев яростный взгляд Старкова, — он же издевается над нами, — неуверенно продолжил он.

Скорее всего Жорж находился в шоке. Назвав кличку Маклер, он, видимо, был уверен, что пришедшие знают, о ком идет речь.

— Телефон Маклера, — сказал Старков.

— Я не помню, я назову адрес, но при условии…

Старков посмотрел на часы. Просто так посмотрел, механически. Но тут же ему пришла мысль, что Жорж тянет время.

Он же видит перед собой всего двоих. Он еще надеется на спасение.

— По-моему, ты держишь нас за идиотов, — сказал Станислав Юрьевич.

Затянувшаяся сцена действовала на Старкова угнетающе.

— Или откроешь, или… — Иван приставил к шейным позвонкам Жоржа ствол автомата.

Жорж открыл. Сам вытащил пять полудипломатов-получемоданов (Старков никогда в жизни таких не видел) с золотистыми замками. Открыл эти чемоданы. Они были набиты долларами.

— Закрой, — сказал Иван, а сам полез в огромный сейф. — Друг, а про эту дверку почему забыл?

Двигаясь как робот, Жорж открыл ячейку. В ней оказалась сумка с золотыми вещами…

Чемоданы и сумка были уложены в багажник «жигулей». За руль, как всегда, сел Иван.

— Завалил я вас, Станислав Юрьевич, — сказал он удрученно. — Надо бы этого толстого козла «положить».

— Под кличкой Комбат я не прохожу не по одному списку, — пошутил Старков, — но в общем-то, мы плохо сработали. Нам бы уголовника какого-нибудь в качестве консультанта.

В это время к дверям офиса господина Жоржа подкатили три «мерседеса». Из них выскочили джентльмены в серых костюмах.

— Вот кого он, сука, ждал, — сказал Иван, — трогая с места, — партнеров своих. Да, пришлось бы нам пострелять.

— Пришлось бы, — подтвердил Старков, — пришлось бы, если бы не успели.

Через двадцать минут машина вырвалась на окраину Москвы. Иван уверенно свернул на темное шоссе, оставляя позади город.

— Она в дожди всегда светится каким-то желтым, ядовитым светом, — сказал он о Москве, как о живом существе.

Дима же все это время сидел молча, забившись в угол салона. Старков понимал его ощущения. Сегодня впервые не в бою, а в схватке за деньги Дима ранил двух людей. И хотя стрелял он ювелирно, никаких гарантий, что один из них не умрет, не было.

Старков достал бутылку водки, финкой сорвал крышку и протянул Диме. Тот так же молча взял бутылку.

Сделав несколько больших глотков, закусил помидором.

— Если мы пойдем до конца, — размышлял Старков вслух, — то сегодняшняя прогулка покажется нам делом шуточным.

— Не говори гоп, комбат, — прервал его Иван.

Впереди маячил гаишник в плаще с надвинутым до самых глаз капюшоном.

— Вот если они сейчас найдут миллионы, — как-то жутко засмеялся Иван, — сенсация века. Но ведь не найдут, комбат?

Иван тревожно посмотрел на Старкова.

— В милиционеров мы стрелять не будем, — твердо сказал Старков, — так можно дойти до бабушек и дедушек, которые могут оказаться лишними свидетелями.

Иван промолчал.

— Настрелялись уже за сегодня, — тихо вымолвил Дима.

Иван вышел к гаишнику. Тот привычным движением козырнул и попросил права. Иван протянул удостоверение. Краем глаза он увидел второго гаишника, сидевшего в машине. В случае чего он решил свалить дышавшего ему в лицо лейтенанта ударом ноги и прыгнуть за руль. Хрен они их догонят, да еще по такой погоде.

— Все в порядке, — дружелюбно сказал лейтенант, — но имейте в виду, дорога скользкая, двое пьяных идиотов уже перевернулись. Профилактики ради не гони, дружище.

Иван сел за руль и выдохнул из своей могучей груди:

— Ну и работка! Интересно, много урок до пенсии доживает?

Они приехали в уже отремонтированный дом. Мужики закончили ремонт быстрей, чем обещали. Только вместо паркета положили простые доски и не стали доделывать круглую веранду.

Старков впервые вошел в этот дом. Жилым был только второй этаж. Там стояла дорогая мягкая мебель, купленная Иваном.

Обитые алым бархатом диваны и кресла, столики из мрамора, ковры. Старков покачал головой:

— Никогда не был в борделе, но мне кажется, там именно такая обстановка.

— А чего? — обиделся Иван. — Богато и красиво. И всего один этаж оборудовали.

— Это первый в моей жизни собственный дом, — тихо сказал Старков, — а дома я себя здесь не чувствую. Почему?

17

Гавриил Федорович был недоволен проведенной операцией. Стрельба, эти «мерседесы», набитые вооруженными парнями, и главное то, что Иван в присутствии Анжапаридзе назвал Старкова комбатом.

Старков сидел мрачный и молча выслушивал упреки. Когда же Тимофеев замолчал, Станислав Юрьевич сказал, не повышая голоса:

— Для такой операции мне было нужно минимум двенадцать человек. Нам в этот раз просто крупно повезло. В офисе было два запасных выхода, а у меня нет людей даже для того, чтобы оставить человека возле главного входа. И потом… в таких делах все решают не минуты, а секунды. Мы вынуждены были действовать очень медленно именно потому, что нас мало.

Тимофеев кивнул. Он был согласен со Старковым и давно ждал, когда тот заговорит о пополнении. Более того, Гавриила Федорович тревожило спокойствие, с каким Старков относился к своей новой деятельности. А то, что в бывшем спецназовце проснулся профессионал, являлось хорошим знаком.

Наморщенный в напряжении лоб Старикова, его то сжимающиеся, то разжимающиеся кулаки, напряженная спина — все говорило теперь о внутренней тревоге.

— Я подкину тебе ребят, — сказал Тимофеев. — Двенадцати человек у меня нет, но троих вы получите. А пока посмотри вот эти бумажки.

В руках Старкова оказался план двадцатичетырехэтажной башни в центре Москвы. Шариковой ручкой на плане были сделаны пометки. На семнадцатом этаже находился кабинет «хозяина». Охрана располагалась на восемнадцатом, семнадцатом, шестнадцатом и пятнадцатом этажах. Все лестницы и лифты блокировались, к тому же перед кабинетом «хозяина» было три комнаты с охраной.

— Зачем ему три комнаты перед кабинетом? — спросил Старков.

— Для гарантии, — усмехнулся Тимофеев, — один из его помощников — бывший офицер-подводник. Знаете, на кораблях каждая каюта, каждое помещение может быть намертво перекрыто в случае аварии. Та же система и здесь.

Старков сначала улыбнулся, а потом откровенно рассмеялся.

— Вы хотите, чтобы мы оттуда достали «хозяина»?

Он оборвал свой смех и внимательно посмотрел на Гавриила Федоровича. Тот за последнее время посвежел, был, как всегда, отлично выбрит. От него пахло парикмахерской. Крупные черты лица были спокойны, только в щелки прищуренных глаз, как в бойницы, смотрели пронизывающие глаза.

— Да они там против батальона час удержаться могут, — со злостью сказал Станислав Юрьевич и отбросил план в сторону. — Я ребят под пули подставлять не буду.

— Ну под пули все равно их придется подставить, — спокойно возразил Тимофеев, — только не в этом домике. Я просто хотел показать, насколько осторожен хозяин этого кабинета. А брать его надо на природе. На даче. С ним там обычно бывает пять человек.

— Возьмем, а дальше что?

— Он заплатит выкуп. Заплатит, заплатит, — похлопал успокоительно Гавриил Федорович по плечу Старкова, — он уже не раз платил. Странный мужик. То работает по полгода, не вылезая из своей башни, то в загул идет. То чуть ли не пулеметами себя обставляет, то с одним охранником по кабакам бегать начинает. Зовут его Артем Гнедой. В мире торговцев наркотиками его знают по кличке Маклер.

— Так это его…

— Именно о нем что-то хотел сообщить Жорж Анжапаридзе. И я подумал, что раз сама судьба указывает на этого человека, то было бы глупо пренебречь ее указаниями.

— Он тоже торгует наркотиками?

— Нет. Он несколько раз помогал Жоржу и его друзьям в легальных сделках. Я думаю, его вынудили это сделать.

— А чем он провинился перед нами?

— Тем, что у него есть лишние деньги, — почти зло ответил Тимофеев. — А если серьезно, то мне очень не понравилось, что господин Дубцов направил нас к Жоржу Анжапаридзе. Но отказываться было нельзя. Этой наводкой Дубцов связывал нас с собой. С боссами наркомафии иметь дело очень опасно. Анжапаридзе поднял на ноги всю эту братию. Он ищет нас. Так вот, на даче, когда вы возьмете Гнедого — кстати, это его настоящая фамилия, — вы ему намекнете, что сдал его Анжапаридзе. Скажете, что были у того в гостях… Впрочем, зачем врать, вы расскажете все, как было.


…С пополнением встретились на московской квартире. Старшим был Геннадий Фролов — бывший офицер бывшего КГБ. С ним двое молодых ребят — в прошлом офицеры-десантники. На первый взгляд эти двое были похожи, как близнецы. В одинаковых сиреневых куртках, коротко подстриженные по последней моде «ежиком», с худыми лицами и впалыми глазами.

«Они, наверное, только что из училища, — подумал Старков, — после окончания выпускники всегда выглядят изможденно».

Старкову почему-то стало неуютно, когда он пожал их горячие мальчишеские руки и заглянул в чистые мальчишеские глаза.

Наблюдательный Фролов ответил на не заданный Старковым вопрос:

— Ребята были под пулями, я им верю, как себе.

Начали серьезный разговор, как лучше взять Гнедого.

— Я думаю, — сказал Фролов, — им надо устроить небольшое аутодафе, поджечь то есть.

Его лицо перекосилось в улыбке. Точнее, не в улыбке даже, а в кривом волчьем оскале. За личиной добродушного человека угадывался человек безжалостный.

— Какой прок в том, что мы их подожжем? — удивился Старков.

— Охрана бросится тушить дачу, тут мы их, голубчиков, и перестреляем.

— Вы серьезно?

Мальчики, Олег и Борис, переглянулись. По насмешливым их глазам Старков понял, что Фролов любил оригинальные идеи.

— Огнем и мечом, — сказал Фролов, — мы должны их выжигать огнем и…

— И добивать мечом, — кивнул головой Старков.

— Шучу я, конечно, — сказал Фролов, — если серьезно, меня послали выполнять ваши приказания, и я их выполню. Мы были вчера возле дачи Гнедого, — продолжал уже без эмоций Фролов. — Вокруг каменный забор в два с половиной метра, ворота железные, открываются автоматически. И видеокамеры…

— С чего вы взяли, что там есть видеокамеры?

— Стоит машине подъехать к воротам, и они открываются. Но никого из охраны не видно. Скорее всего в самой этой даче есть пункт наблюдения…

— Вот именно, — возразил Старков, — чего проще, со второго этажа увидеть, кто приехал, и открыть ворота. И никакая аппаратура не нужна.

— Тут есть два интересных момента, — не повышая голоса продолжал Фролов, — дача находится примерно метрах в тридцати от ворот. Сами понимаете, в плохую погоду, часов в шесть вечера разглядеть, кто находится за рулем машины или даже рядом с ней, довольно трудно. И второе… Господин Гнедой помешан на технике. Он прекрасно знает, что у самых крутых бизнесменов есть подобная аппаратура для слежки, и грех ему не приобрести подобное.

Старков молча кивнул головой. Фролов начинал ему нравиться. С ним он перестал ощущать давящее чувство ответственности за исход операции, когда он один решал, как нужно поступить. Теперь он имел рядом с собой весьма грамотного человека, который наверняка знал жизнь тех, с кем они боролись, куда лучше его.

Поэтому он и предложил Фролову изложить свой план. Фролов согласился. По его мнению, соваться на дачу без предварительной разведки было глупо и опасно. Хороший гимнаст Олег в одиночку должен перебраться через забор и прояснить ситуацию.

— А если парня поймают? — спросил Старков.

— Я думаю, такой поворот событий в наших интересах, — сказал Фролов. — Дачу господин Гнедой построил не на пустом месте. В его саду растут большие старые яблони. На одной из них очень много красных яблок. Олег скажет, что залез за ними: об этом его попросила девушка. Ну, в худшем случае он получит по шее. Паренек он с виду худенький. За девятнадцатилетнего сойти может.

Старков поддержал идею. Он тоже не видел никакой угрозы для Олега.

Фролов продолжал развивать свои планы дальше. Он считал, что в случае, если дача действительно представляет из себя крепость, то господина Гнедого нужно перехватить по дороге.

— Неплохая идея, — похвалил Старков, — дерево поперек шоссе, и он наш, голубчик.

Фролов внимательно взглянул на него. В свою очередь, не шутит ли его новый начальник?

— В самом деле, есть над чем подумать, — сказал Старков и поднялся со стула. Он не мог больше сидеть. Возбужденная нервная система требовала движений. Станислав Юрьевич прошелся по комнате. За ним внимательно следили три пары глаз.

Его тоже изучали. Ребята отдавали свои жизни в его руки, и им было не безразлично, что он за человек.

— Возможно, бревно поперек дороги — это устарело, — сказал Старков, — но самосвал — вполне реально.

Фролов рассказал, что дорога плохая, узкая, километров пять до дачи идет через лес, и грузовик вполне ее может перекрыть.

— Грузовик поперек дороги, — продолжал вслух рассуждать Старков, — для любого охранника то же, что красная тряпка для быка. Им сразу станет все ясно. Они будут стрелять, и тогда придется пролить много крови. Тут надо придумать что-то другое.

* * *

Уже на следующий день вся группа была в лесу, возле дачи господина Гнедого. Иван и Дима тоже радовались пополнению. И если Олег был гимнастом, то Борис оказался борцом-дзюдоистом. Дима не мог удержаться от искушения и предложил мальчишке побороться. Более тяжелый Дима сначала имел преимущество, но недооценил противника. Тот сумел зацепить его ногу, вывести из равновесия и бросил через бедро.

Дима, поглаживая бок, с усмешкой поднялся на ноги, а Борис уже ждал. Ноздри его прямого носа раздувались.

— Боец, боец, — потрепал его Дима по голове.

— А стреляете вы, ребятки, как? — спросил Иван.

Не успел он договорить, как миловидный Олег подбросил вверх консервную банку и, рванув из-за ремня пистолет, прострелил ее на лету.

— Вот это да, — свистнул от изумления Иван.

Олег покраснел от удовольствия и объяснил, что все четыре года в училище занимался спортивной пулевой стрельбой и стрельбой по тарелочкам.

Развели костер, Иван принес замаринованные еще вчера шашлыки из баранины. Запах жареной баранины парализовал волю. Но Олег отказался есть, заявив, что на дело следует идти голодным.

Тут неожиданно для Старкова Фролов совершенно серьезно перекрестил Олега. Тот, осененный крестом бывшего кагебешника, скрылся в кустах.

Через пять минут, тоже не отведавши шашлыков, за ним пошел Дима. Олег знал, что его прикрывают.

Шашлыки достались четверым. Сначала ели молча. Сочная баранина, свежий воздух и празднично-печальный осенний лес — все это заставляло каждого подумать о своем.

Станислав Юрьевич думал о Оле. Взгляд его скользил по верхушкам деревьев.

— Что ты увидел, комбат? — ехидно спросил Иван. — Жар-птицу или ковер-самолет?

Старков перевел взгляд на лица сидевших рядом с ним.

— А если поставить две канистры или даже бочки с бензином по бокам дороги? — неожиданно спросил Фролов.

Иван с удивлением посмотрел на нового знакомого, но Станислав Юрьевич кивнул головой. Отлично мыслит парень. Что значит, приучен думать нетривиально!

— Когда они подъедут, — развивал Старков его предложение, — двумя зажигательными пулями мы взрываем бочки, и эффект для непосвященного огромный.

— Если мы правильно рассчитаем и они не поджарятся, как этот шашлык, то мы возьмем их теплыми… в прямом и переносном смысле.

При этих словах Старков вспомнил слова Фролова о том, что нечисть нужно выжигать огнем. Странный парень. Романтик или фанатик? А скорее всего, и то и другое. Как он оживился, когда речь зашла об огне!

Коротко Старков рассказал Ивану, в чем дело. Тот согласился, что, увидев такой салют, водители успеют затормозить, но охранники очнутся только тогда, когда увидят дула автоматов перед собой.

— Все хорошо, — сказал Иван, — но где гарантия, что следом за этим Гнедым не едет с десяток обычных водил. Зачем нам свидетели?

— Если это будет вечером или ночью, то риск минимальный, — возразил Фролов, — на этой дороге почти нет движения.

— Ладно, подумаем, — прервал спор Старков, увидев, как заходили желваки под кожей у Ивана.

Чем-то не понравился ему Фролов. Может быть, почувствовал, что в их маленькой группе с появлением нового парня он, Иван, отодвигается на второе место.

Старков с интересом спросил Фролова, верующий он или нет. Тот помрачнел, но твердо ответил, что верующий. Крестился в прошлом году.

Иван заявил, что его мама крестила еще младенцем, но и он чувствует нечто теплое, когда проходит мимо церквей.

Фролов понял, что смеяться над ним никто не собирается, и тихим голосом стал рассказывать, как он пришел к Богу. Рассказ был очень прост. Грешил много, и был такой момент в жизни, когда его повели на расстрел. Но Бог спас грешника Геннадия Фролова.

— Когда я стоял к ним спиной, то на пригорке виднелся храм. Я молился, как умел. Вот и вся моя история.

18

Дима устроился в кустах ольшаника, которые подходили к забору — стене из красного кирпича. Он видел, как легко, за одну секунду Олег преодолел высокую стену, и стал ждать.

Просидел ровно два часа и понял, что пора действовать. Парень влип, его не отпускали. Дима подошел к стене, поставил ногу на едва выпиравший из ровного ряда кирпич и, оттолкнувшись, уцепился за колючий край. Там, наверху, было битое стекло. Но отступать уже некуда. Несмотря на сильную боль, ругаясь вполголоса, Дима подтянулся, забросил ногу на плоскую стену и, кое-как вскарабкавшись, прыгнул на землю. Почти сразу раздался яростный лай собак и две овчарки подбежали к нему. Времени на раздумья не было. Грохнуло два выстрела.

Дима покрепче сжал пистолет в руке, от чего осколок стекла вошел глубоко в ладонь. Дима заскрипел зубами и бросился короткими перебежками к дому. Хотя вокруг росли яблони и кусты малины, Дима был уверен, что его уже взяли на мушку.

Выстрелов, однако, не было, и он рванулся к дверям шикарной дачи. Двери оказались открытыми, а за ними слышался шум борьбы.

Олег дрался с двумя бугаями. Ребята-охранники под два метра никак не могли вывернуть ему руки.

Лицо Олега было разбито и залито кровью, но сухощавый парень оказался настолько сильным, что не давал возможности одному из охранников взять под контроль дверь.

Выстрелы они слышали, но вместо того, чтобы бросить мальчишку и разобраться, в чем дело, они пытались выкрутить Олегу руки. Наконец одного осенило, и он схватил в руки стул.

— Поздно, ребята, — спокойно сказал Дима, — и за стул, и за пистолет раньше хвататься надо было.

— Кретины, — багровея, крикнул один из охранников, — вы хоть соображаете, на кого наехали?!

Видно, он принял их за мелких дачных жуликов.

Дима поморщился от боли в правой ладони и от гнусной мысли, что опять придется стрелять в людей. Охранники не хотели поднимать руки и, кажется, плохо соображали, что произошло. Сначала этот невероятно сильный и верткий мальчишка, потом мужик с пистолетом и добродушным выражением лица. Все это было совершенно непохоже на прошлые «наезды».

После появления нормальных рэкетиров договаривались о размере «дотации», и все мирно расходились.

Олег встал рядом с Димой. Он еще тяжело дышал и размазывал тыльной стороной руки кровь по лицу.

— А мы ведь, гаденыш, тебя пожалели, — сказал с грустью охранник.

— И правильно сделали, — ответил Дима, — иначе лежали бы оба с дырками в голове. Ну-ка, Олег, постреляй.

Олег взял пистолет и выстрелом сбил тяжелую люстру, висевшую почти над головами охранников. Потом выстрелом же он разбил бутылку в баре, а голова одного из охранников была в сантиметре от бутылки.

Экспериментировать дальше Олег не стал. Он опустил пистолет, а охранники молча подставили руки для наручников, которые Дима достал из карманов куртки. Потом он запер ребят в одной из комнат.

— Так, значит, их было всего двое?

— Да, — тихо сказал Олег.

— А почему тебя не отпускали?

— Да скучно им было, дуракам. Подождем, говорят, пока твоя девушка к нам сама за яблоками не придет. Ну а когда я услышал выстрелы…

— Я все видел, — сказал ласково Дима, — ты молодец.

— Нет, я хотел сказать, что они не очень удивились и не поняли, почему я на них бросился.

Дима изменился в лице.

— Держи входную дверь на мушке, — сказал он Олегу и пошел к охранникам.

Полежав на холодном полу, ребята остыли и оказались вполне разговорчивыми. Оказалось, что на соседней даче жил какой-то чудак. Он напивался до одури и палил с балкона в небо.

«Это хорошо, что у них слух немузыкальный», — подумал Дима.

Но все оказалось проще. По словам Олега, в комнате на всю катушку работал магнитофон.

Дима связался по рации со Старковым. Он сказал всего три слова: «Срочно приходи на дачу».

Группа явилась через двадцать минут. По тому, как Борис кинулся к Олегу, увидев его заплывшее от синяков лицо, Старков понял, что они друзья. Бывает так, что люди войну пройдут плечом к плечу, а друзьями не станут, но чаще случается по-другому. Риск, который делится на двоих, превращает мужчин в братьев.

— Вот это да! — басовито смеялся Иван. — Вдвоем такую крепость взяли.

Старков прошел к охранникам.

— Нам не понадобится взрывать бочки с бензином. Господин Гнедой будет здесь через час, — сообщил он, вернувшись.

Когда к воротам подкатил роскошный лимузин, они мягко раскрылись. Машина медленно вползла во двор. Из нее вышли трое охранников и интеллигентного вида мужчина в очках, а рядом с ним появилась одетая в меха женщина.

— Господи, — пьяно протянула она, увидев дула автоматов, — опять рэкетиры.

— Ну, это уже свинство, — сказал еще более пьяный господин Гнедой, — за три месяца второй раз. Не буду платить.

— Шеф, — возразил стоявший возле него с поднятыми руками охранник, — не горячись. Это, кажется, серьезно.

Господин Гнедой не внял совету и продолжал возмущаться. Но в отличие от Жоржа Анжапаридзе, нецензурных слов не употреблял. Он жестикулировал и обращался к кому-то неведомому с просьбой остановить этот бесстыдный грабеж. Несмотря на то, что Гнедой был одет в дорогой, модного покроя костюм, а на мизинце его сверкал огромный перстень, он походил скорее на сельского учителя, чем на миллиардера. Через очки с толстыми линзами он таращил глаза на окружающих и казался совсем беззащитным.

Его охранников отправили в ту же комнату, где уже лежали двое их товарищей, а самого Гнедого и его даму провели на второй этаж, в хоромы.

— Ляля, — обратился он к своей подруге, — зачем я работаю и живу? Для того, чтобы какие-то жлобы стригли меня, как купон?

Женщина, зябко передернув плечами, спросила:

— Господа рэкетиры, зачем вы маски надели? Ведь жутко! Мы вам отдадим деньги.

— Никогда, — взвизгнул Гнедой.

— Отдадим, отдадим, — успокаивающе сказала Ляля, — вот только Киса протрезвеет немного.

Старков понял, что женщину нужно слушаться. Она явно имела на своего друга влияние. У нее было усталое, немолодое, не очень красивое лицо. Но в глазах светился теплый огонек.

Господин Гнедой сжал голову руками и стал раскачиваться из стороны в сторону.

— А брошу-ка я все к черту, — сказал он, — хватит, надоело. Работаешь как проклятый, а тут… в масках… руки вверх… отдавай деньги. А в деньгах этих мой труд, мои нервы, мой мозг. Где справедливость?

— На небе, — вкрадчиво сказал Фролов.

— Издеваться-то зачем? — Гнедой тряхнул головой, пытаясь уйти от наваждения. Но все оставалась по-прежнему. Те же люди в масках окружали его.

— Печаль моя светла, — сказал он и неожиданно шустро полез за бутылкой в бар.

— Э, тпруу! — перехватил его Иван. — Сначала деньги, потом пей сколько хочешь.

Странный миллиардер и его подруга отвлекли внимание Старкова настолько, что он забыл отдать распоряжение ребятам. Он спустился вниз и увидел там одного Диму.

— А где мальчишки?

— Несут наружную охрану, — беззлобно усмехнулся Дима.

— Кто им приказал?

— Никто. У них, по-моему, прекрасная дрессура. Один у ворот встал, другой со стороны леса наблюдает, а меня за этот пульт посадили. Вот это и есть скрытая камера, о которой говорил Фролов.

Старков промолчал. Было неприятно, что он потерял нить руководства операцией. А главное, он понял, что ребята занимались подобными делами и раньше. Значит, не он один оказался в руках Гавриила Филипповича. Он, Старков, работает на полковника МБА может быть, и полковник на кого-то работает?

Бывший офицер, Станислав Старков привык подчиняться вышестоящим, но здесь было нечто иное. Вышестоящий в армии нес ответственность за свои приказы. В этой же ситуации взаимоотношения напоминали не армейские, а скорее мафиозные.

Между тем Гнедой продолжал свою исповедь. Он бил себя в грудь и говорил, что поставил свой гений на службу злу, что нет ему спасения ни на земле, ни на небе.

Его Ляля, видно, привыкшая к подобным сольным выступлениям любовника, сидела, откинув голову на спинку кресла, и курила длинную сигарету с запахом ментола.

Фролов и Иван сидели друг напротив друга и тихо беседовали. По их напряженным спинам и скованным позам Старков догадался, что разговор этот неприятный.

Увидев своего комбата, Иван поднялся ему навстречу и заговорил тихо и злобно:

— Я говорю, выбивать из этого козла деньги надо, а этот, — он кивнул в сторону Фролова, — говорит, подождем.

Фролов не спеша поднялся с кресла и в свою очередь подошел к Старкову.

— Решение, конечно, за вами, — сказал он Старкову, — но я бы не спешил. Гнедой явно сломался. Горячка с него слетела. Он говорит уже тихо, возбуждение прошло. Еще час, и мы мирно обо всем договоримся.

— Что ж, подождем, — мрачно ответил Старков, — до утра еще долго.

Все произошло, как и предполагал Фролов. Гнедой внезапно замолчал. И молчал минут десять. Потом снял очки, оглядел окружающих беззащитными глазами и спросил робко:

— Сколько вам надо?

Ему назвали сумму.

Гнедой кивнул и подошел к телефону. Иван сделал было движение по направлению к нему, но Ляля остановила его, уверив: «Все будет нормально».

Миллиардер поговорил со своим помощником и попросил того приехать на дачу и привезти деньги. «Приезжай один», — повторил он несколько раз.

Через полтора часа на даче появился молодой человек. Он испуганно поглядел на людей в масках и сказал, что деньги в машине.

— Друзья, — обратился Гнедой к Старкову и Фролову, — я надеюсь, что в этом году с меня больше не будут брать дань.

Старков промолчал. Фролов бросил на него быстрый взгляд и сказал:

— Мы здесь оказались случайно. Скажите спасибо своему знакомому Жоржу Анжапаридзе. Все претензии к нему.

— Ах вот как, — усмехнулся Гнедой, — вам спасибо за информацию. Значит, это Жоржик навел. Любопытно.

— Я всегда тебе говорила, — сказала Ляля, — не имей ты дело с этой жабой.

— Я бы его век не видел, — продолжая мрачно улыбаться, ответил Гнедой, — это у них почему-то всегда есть ко мне дела. А теперь хватит. Я устал.

Старкову стало не по себе от той твердости, с которой Гнедой произнес последние слова. В них звучало отчаяние обреченного.

Сам Станислав Юрьевич забыл о пожелании Тимофеева и не вспомнил бы об Анжапаридзе, но тот для гарантии и Фролову дал такое же задание.

С группой Фролова простились хорошо. Но только они ушли, как Иван заявил, что больше с ними дел иметь не желает.

Дима недоумевал. Почему? Ему очень понравились мальчики.

— Мальчики и мне понравились, — сказал Иван, — а у тебя, комбат, не сложилось впечатление, что этот Фролов как бы нас контролировал.

— Ну до этого далеко, — задумчиво сказал Старков, — он просто во многом разбирается лучше, чем мы. Он более подготовлен для такой работы.

— Я ему не верю, — сказал Иван, — мне первый раз за все время, что мы занимаемся этими грабежами, стало страшно. И знаете когда? Мы сидим, спорим с этим Фроловым, и вдруг он как-то странно посмотрел на меня. Я увидел глаза врага!

— Эмоции, Иван, — прервал его Старков.

— Иван не из эмоциональных, — возразил Дима, слушавший разговор с растущим вниманием.

— Хорошо, — сказал Старков, — я передам о ваших сомнениях.

— Передай, комбат, передай, — усмехнулся Иван.

19

Валериан Сергеевич вел обычный образ жизни. И никто по его внешнему виду не мог догадаться, что его терзают сомнения, каких он в своей жизни еще не знал. Он понял, что допустил колоссальную ошибку, связавшись с рэкетирами. И сейчас перед ним было уравнение, которое он оказался не в состоянии решить. Слишком много неизвестных включало оно в себя. Во-первых, в его окружении продолжал оставаться человек Икс, который продолжал передавать информацию некому Игреку. Этим Иксом мог быть кто угодно. И Игреком не обязательно был Старков, с которым он имел дело. Игру явно ведет не он. Во-вторых, ввязавшись во все это, нужно было решить уже сейчас: оставаться в России или готовить побег.

А ведь приготовления к побегу едва ли удастся скрыть от господина Игрека.

Все зыбко, неопределенно, неясно… Кто друг, кто враг? И выбирать не из кого. Рекунков и Трубецкой — вот и все люди, на которых можно положиться.

И снова вопрос. А если предатель — один из них? Тогда Дубцову заранее подготовлен мат.

Валериан Сергеевич вызвал к себе Трубецкого. Откладывать разговор было уже нельзя.

Ника появился, как всегда сияя сытым лицом. Он боялся Дубцова, но даже этот страх не мог испортить ему настроение. Ника жил на всю катушку! Развратный до болезненности, он еженощно удовлетворял свою страстную натуру с самыми порочными женщинами, которых только мог отыскать в Москве. Обжора, он обедал в самых дорогих ресторанах через два дня на третий и имел огромный холодильник, всегда набитый изысканными продуктами.

И глаза Ники светились внутренним светом удовлетворенного и счастливого человека. Жирные щеки его пылали здоровым румянцем, а под тончайшим полотном рубашки колыхалось белое сытое пузцо, которое так любили щекотать и целовать веселые развратные бабенки.

— Сосредоточьтесь, господин Трубецкой, — с полупрезрительной улыбкой бросил ему Дубцов, — у нас очень важный разговор.

После этих слов Трубецкой побледнел. Из его глаз ушли ночные воспоминания, и в них появилась тревога. Он снял очки, потом опять их надел.

«Сразу понял, чем пахнет, бестия», — подумал неприязненно, но с невольным уважением Дубцов.

Дубцов коротко рассказал ему о создании сети малых предприятий и банков, которые могли бы появиться в один день и в один день исчезнуть.

— Черт возьми, — сказал, дослушав его, Трубецкой и вытер белый лоб, — черт возьми!

Трубецкой, конечно, понял, что его шеф пошел на аферу большого масштаба. И ему не могло не прийти в голову, что вместе с банками и малыми предприятиями в один день мог исчезнуть и он сам. Ника облизал губы и спросил:

— Сумма предполагаемых вложений?

Дубцов написал цифру на бумажке и протянул ее Нике. Тот посмотрел на цифру, потом на шефа, опять на цифру и пробормотал: «Но это невозможно».

— Почему?

— В эту… в это предприятие нужно будет впутать, то есть включить десятки людей.

— Ну и что?

— Создать такую сеть можно быстро, но свернуть все в один день… — Ника развел руками.

— А для чего, интересно, я вас нашел, Ника? — почти ласково спросил Валериан Сергеевич. — Вы же гений. Подумайте, как решить эту задачу, и пять процентов от этой суммы — ваши.

За такую работу можно было бы отдать и десять процентов, но колоссальная цифра могла испугать Трубецкого. Дубцов его хорошо знал. Даже один процент делал Нику человеком обеспеченным до конца дней его.

— Вы ведь хорошо понимаете, что нужно нам, — сказал Дубцов, — все эти люди, банки, малые предприятия останутся на месте, но мы должны в любой момент изъять из оборота наши деньги, и эти люди не должны знать, что это сделали именно мы с вами.

Трубецкой промычал нечто невразумительное в ответ. Дубцов отпустил его. Молодой человек вышел, натыкаясь на стулья. Что ж! Не одному Дубцову мучиться над сложными задачами со столькими неизвестными. Дубцов очнулся от своих невеселых мыслей, только услышав женский голос: «Я стучала, но ответа не было».

Это была Оля.

Уже неделя, как по протекции отца она работала в конторе Валериана Сергеевича.

— Что у вас? — спросил Дубцов, глядя на красивые ноги.

— Пришел факс…

— Бог с ним, — поднялся Дубцов, — пожалуй, мы с вами сейчас пойдем и пообедаем.

Желание пообедать с Олей пришло ему в голову совершенно внезапно.

— А как же ваши принципы? — спросила, лукаво улыбаясь, женщина.

— Вы о чем?

— Странно. Вы мне так подробно объясняли, что на работе должны иметь место только деловые отношения.

— Я просто боялся атаки с вашей стороны. Вы женщина неробкая и красивая. Вот я и подстраховался, как выясняется, напрасно.

— Атаки не будет, — просто сказала Оля.

— Жаль.

Оля пожала плечами. В ее планы входило войти в круг доверенных людей Дубцова, но не через постель. И теперь, когда она почувствовала, что нравится мужчине, ей следовало выработать очень тонкую линию поведения. Не говорить ни «нет», ни «да». Все должно быть двусмысленно, но никаких авансов и обещаний.

Она ощущала себя шпионкой, которая вышла к заданной цели.

Дубцов сам сел за руль и не взял с собой даже Рекункова. Он хорошо вел «мерседес», и войдя в уличный ритм, управлял машиной полуавтоматически. В зеркало он видел чистый лоб и яркие глаза, и даже если смотрел на дорогу, то вое равно чувствовал рядом с собой присутствие пушистого нежного существа.

В валютном ресторане было тепло, уютно и малолюдно. Все помещение было разделено стенками на кабины для четверых. Вечером эти стенки убирались.

Официант — молодой парень, как и полагается, с наглыми глазами, но вежливый — поздоровался и пожелал хорошо провести время. Губы его едва дрогнули в улыбке, когда он бросил быстрый профессиональный взгляд на Олю. В свои двадцать пять лет — парень был уверен, что каждого видит насквозь и мир для него давно разгаданная загадка.

— Простите его, — сказал Валериан Сергеевич Оле, — нет ничего глупее и самодовольнее хорошо зарабатывающего официанта.

— За что его я должна простить?

— Мне показалось, вам не понравилось, как он на вас посмотрел.

— А вы готовы прощать людей?

Вот это вопрос! Валериан Сергеевич не хотел лгать. Но он никогда не задавал себе подобных вопросов. Он произнес обычную вежливую фразу, которая, по его мнению, должна была быть приятной его даме, и вдруг такая реакция!

— Можете не отвечать, — сказала Оля, — просто я прощать не умею. Конечно, этот дурак-официант тут ни при чем. Я имею в виду вещи серьезные.

— Вы странно ведете себя, — заметил Дубцов, — я бы выразился сильнее: вы подозрительно себя ведете.

— В чем же это выражается?

— Я никогда в жизни не видел таких секретарш. Вам, Оля, нельзя работать секретаршей. Как написал бы безграмотный журналист, у вас менталитет иной. Очень уж журналисты любят слово — менталитет. А знаете почему? Потому что оно очень емкое. К тому же заморское.

Официант, хоть и был назван за столиком дураком, но работал расторопно. На столе появилась бутылка сухого вина и холодная закуска.

Оля ковырнула вилкой. Попробовала.

— Обычная закуска, — удивленно раскрыв глаза, поделилась она своими впечатлениями.

Дубцов рассмеялся. Потом оборвал свой смех и отметил для себя, что уже забыл, когда смеялся в последний раз.

— А чего вы ожидали? Здесь все обычное. Только за доллары. Разве есть разница между колготками, например, которые выпускает один и тот же завод в Италии, продающимися в одном месте за доллары, а в другом за рубли! Так же и здесь. Все зависит от того, какой повар вам готовил. Если обычный повар, то и обед будет обычным.

— Боже, сколько слов, и все из-за пустяка.

Дубцов замолчал. Его, похоже, поучали, когда и что нужно говорить. Он разлил по тонким фужерам вино.

— За знакомство, — поднял он бокал.

— А разве прежде мы не были знакомы?

— По-моему, я вас принимал за другого человека.

«Мужик начал кокетничать», — отметила про себя Оля.

Это был хороший знак.

«А как держал бы себя Слава на его месте, — подумала она, — он, наверное, растерялся бы. Он сильный человек. Хамить бы ему не стали, но дали бы понять, что он птица не того полета».

Дубцов был первым человеком крупного масштаба, с которым Оля обедала в ресторане. И она видела, какие преимущества дает высокое положение на социальной лестнице.

— В самом деле, — продолжал Валериан Сергеевич развивать свою мысль, — я тогда вечером или, точнее, ночью на квартире у вашего папы принял вас за полусумасшедшую патриотку, а вы вполне очаровательная женщина.

— Вы все правильно поняли, — сказала спокойно Оля, — я на самом деле такая и есть, какой вы меня увидели тогда у папы, но я иногда умею прикидываться.

— Хотел бы встретить такую женщину, которая не умеет прикидываться, — улыбнулся Дубцов.

Он во всем шел Оле навстречу.

Когда они вернулись в офис и Оля, благодарно кивнув Валериану Сергеевичу, пошла в свою рабочую комнату, он задержал взгляд на ее стройной сильной фигуре и подумал: «Она действительно хороша».

— Красивая баба, — сказал неслышно появившийся рядом Рекунков. — Трубецкой вокруг нее крутится, как юла заводная.

От Рекункова пахло спиртным. Такого Дубцов припомнить не мог. Бывший мент мог выпить за компанию, но чтобы от него несло посреди рабочего дня? По чуть заплывшему лицу можно было судить и о вчерашнем бурно проведенном дне.

— Пьешь, Рекунков?

— Да так, оттянулся немного, Валериан Сергеевич.

— Пройдем ко мне.

Рекунков привычно сел на свое место у края стола, и поигрывая малахитового цвета ручкой, изрек:

— Я вот что хотел вам сказать, Валериан Сергеевич, нам с этими ребятами в одной упряжке работать надо, если вы что-то хотите узнать о них. На дело мы должны выходить вместе.

— Ты так и не узнал, сколько их?

— У Жоржа было трое. Ну, а сколько их было во время второй акции, я не знаю.

— Ничего ты не знаешь, Рекунков. Ты даже до сих пор не выяснил, через кого из наших идет утечка информации. А ведь это для нас вопрос жизни и смерти.

Рекунков побагровел, при этом шрам на его лбу стал малиновым, но промолчал. Сказать ему было нечего.

Между тем, не успела Оля зайти в свою комнату, как тут же появился Ника Трубецкой.

— Добрый день, — промурлыкал он.

— Добрый день, — вежливо ответила Оля.

Ника вызывал у нее отвращение. Она ненавидела его блудливые глаза, мокрый рот. И когда он невзначай, пробираясь к телефону, положил горячую, потную руку на ее ладонь, по ее позвоночнику пробежала волна отвращения. Но Оля была рада, что пока в окружении Дубцова не встретила ни одного человека, который вызвал бы в ней симпатию. Бороться против врагов значительно легче, если они такие мерзкие, как Трубецкой.

Трубецкой делал вид, что его интересует телефонный разговор, но сам постоянно улыбался Оле и не сводил с нее своих мутноватых глаз.

— Ну, брат, — говорил Ника своему собеседнику, — я позавчера пол-лимона в трактире оставил, и ничего… не плачу.

Весь разговор Ники с приятелем был явной саморекламой. Он постоянно возвращался к «лимонам», которые привык тратить направо и налево.

«Почему он так себя ведет, — думала Оля, — ведь он не глуп. Или он настолько привык, что перед его лимонами не устояла еще ни одна, что ни с кем не церемонится?»

— Нет, знаешь, — говорил в трубку Трубецкой, — я все же больше люблю дома. Ковры, мягкий свет, музыка… Да-да, — засмеялся он, — именно интим.

Трубецкой вынужден был прервать свой бесконечный разговор. В комнату, тяжело дыша, вбежала Настя.

— Николай, — тебя к междугороднему.

Когда он вышел, Настя села на стол, и ее круглые коленки засверкали чуть ли не у самого лица Оли.

— Я смотрю, Тузик крутится возле тебя? — спросила она, иронично и зло улыбаясь.

— Мы уже на ты? — поинтересовалась Оля.

— Да брось, — Настя закурила сигарету, — он же ни одной бабы пропустить не может.

— И тебя?

— Ну, допустим?

— Чего ты хочешь от меня?

— Оставила бы ты мальчика в покое, — сказала Настя, — а не то я на тебя друзей своих натравлю.

— А я на тебя своих, — ответила Оля, — например, Дубцова.

— Блефуешь, — прищурилась Настя.

— Убирайся отсюда, — не повышая голоса, сказала Оля.

Настя неловко соскочила со стола, подвернула ногу, и, ойкнув, двинулась к выходу.

— И все-таки подумай, — сказала она перед тем, как захлопнуть за собой дверь.

Минут через десять опять появился Трубецкой.

— Слушайте, Николай, — чуть улыбнулась ему Оля, — вы тут, оказывается, популярная фигура.

Это была первая фраза, сказанная Олей Трубецкому.

— С чего вы взяли? — грудным голосом спросил тот, выпятив свой животик.

— Ну как же, врываются в мою комнату… разные люди, грозят расправой. И, право, не знаю за что. Вы бы звонили друзьям из своего кабинета.

— Настя! — помрачнел Ника.

Оля ожидала, что он начнет ругать Настю и заявит, что не понимает, с чего та вдруг решила расправиться с Олей, но Трубецкой оказался осторожным человеком.

— Она шалая, — ограничился он неопределенной фразой и сразу перешел в атаку: — А вы не хотите прийти ко мне в гости?

— Это вам будет стоит десять лимонов.

Принимавший все в таких делах всерьез, Трубецкой открыл было рот, но тут же закрыл его.

— Однако! — выдавил он из себя.

— Дорого? — Оля наслаждалась произведенным эффектом. — Кстати, Настя говорила о каком-то Тузике. Она имела в виду вас?

— Меня, — подтвердил Трубецкой, но он был необидчивым человеком.

— Ая-ай, Николай, — сокрушенно покачала головой Оля, — заместитель президента компании «Аттика» господин Трубецкой и… нате вам — Тузик.

— Она любя меня так называет, — заметил Трубецкой.

Он наконец разобрался в настроении Оли, понял, что та смеется над ним.

— Вы игривая девушка, — заметил он с неудовольствием, — но помните, я могу стать вам другом.

— За десять миллионов я согласна, — повторила Оля.

— Бросьте, — сказал Трубецкой и покраснел.

До него дошло, что он выглядел нелепо со своими телефонными разговорами.

20

Оля испытывала душевный подъем. Она настолько легко и безболезненно вошла в игру в качестве шпионки, что поняла: это ее дело. И Дубцова и Трубецкого она изучала, как будущих жертв. И ей было лестно, что ее главным врагом на сегодня был Валериан Сергеевич — личность, бесспорно, незаурядная.

Вокруг Оли своей напряженной и нервной жизнью жила Москва, и жизнь казалась на первый взгляд мирной. Но Оля была уверена, не только они со Славой в поле воины. Таких, как они, немного, но, наверное, и не мало. Пусть всякие умники сочиняют трактаты о будущей счастливой жизни — Оле было безразлично, какой общественный строй они назовут нужным для страны. Ей было все едино: социализм, капитализм, фашизм. Она хотела борьбы ради борьбы!

Никогда в своей жизни она не кокетничала, не вела игру с мужчинами так, как делала это с Дубцовым и Трубецким.

Господин Гончаров был неправ, когда рассуждал о том, как она притягательна для мужчин. Сильный пол обычно обходил ее стороной. Красота Оли, нераздельно связанная с силой характера и независимостью, отпугивала их. Лишь один надменный красавец — Сережа — не испугался ее. Он был избалован женским вниманием и не боялся женщин.

Сейчас она ехала в метро и была полностью сосредоточена на изучении физиономий окружавших ее людей.

Рядом с Олей стояла невысокая женщина лет тридцати, с ярко накрашенными губами. Она выискивала симпатичных мужчин, и если находила, то чуть высовывала розовый язык и облизывала губы. Глаза ее щурились, как у кошки. Совершала она все это без всякого умысла, просто постоянно чувствовала себя охотницей и выбирала кандидатов в жертвы уже механически.

Оля вспомнила, как она сама в ресторане рассматривала публику. Привыкала к ухоженным мужчинам и сытым спокойным женщинам. С Дубцова все начинается, но едва ли им все закончится.

Мимо Оли к дверям пробирался здоровенный парень в красной куртке. Был он коротко острижен, на правой кисти синела татуировка, но при всей своей физической мощи выглядел он подавленным. Он даже не обратил внимания на сильный толчок в бок. Замухрышистый мужичок в шляпе сначала его толкнул, и только потом рассмотрел и испугался. Его худенькое личико, сморщенное в болезненной гримасе, еще больше сморщилось от страха, но парень прошел, не оглянувшись.

Видно, кому-то крупно задолжал бугай. Не от любви же он так затосковал. А впрочем, почему бы и нет?

В это время Оля почувствовала и на себе пристальный взгляд. Она повернула голову и встретилась глазами с молодым мужчиной лет тридцати пяти с красивыми карими глазами. Он отвернулся. Это было единственное лицо, которое понравилось Оле среди многих сотен лиц в метро.

Если бы он обратился к ней с пустяком — и спросил бы, где расположен ГУМ или сколько сейчас времени, Оля ответила бы ему предельно вежливо. Почему он вызвал у нее доверие? Надо подумать об этом. Оля тоже хотела у всех вызывать доверие.

«Шулер на доверии», — вспомнила она. Именно так называла Вадика Клава. Она рассказывала, что не верит мальчишке, но не в силах противиться его обаянию.


…Дориан Иванович Снегирев вздрогнул, услышав, как повернулся ключ в замке. Дочь свою он боялся больше, чем когда-то бывшую жену. И причину этого страха объяснить не мог. Ну, накричала она него, когда случилась эта история с Клавой; ну, распоряжалась в доме, как хотела… Но в конце концов он был мужчина и хозяин квартиры. Он мог выгнать обеих этих баб, мучивших его, и выгнал бы, но Олины глаза парализовали его, они мучили художника. Втихомолку он писал Олин портрет, но у него ничего не получалось. На листе бумаги появлялись одна за другой девки с зелеными глазами, но к Оле они никакого отношения не имели.

— Здравствуй, папа, — почти нежно сказала Оля, — замок у нас что-то заедает.

— Добрый вечер, дочка, — ответил Дориан Иванович.

— Как-то ты в последнее время странно на меня смотришь, папа.

— Изучаю, дочка.

— О! Зачем?

— Хочу написать, — сконфуженно проговорил Снегирев.

— На портрете, написанном твоей рукой, я обязательно получусь ведьмой, — засмеялась Оля. — А где Клава?

— В твоей комнате, — угрюмо ответил Дориан Иванович.

Оля открыла дверь в свою комнату и сразу попала в горячие объятия жаркой Клавы.

— Я так соскучилась без тебя, подруга, — зашептала та горячо, — Дориан Иванович весь день был в мастерской, он все еще со мной не разговаривает.

Клаве очень хотелось рассказать о Вадике, но она видела, что Оля устала.

— Как там наш Вадик? — спросила Оля из вежливости, но с первых же фраз Клавы, ей, как всегда, стало интересно слушать женщину.

По словам Клавы, Вадик имел черты и ангела, и чертенка. То он гневен и груб, то ласков, мил, терпелив, а однажды, когда у него были деньги, даже купил Клаве цветы.

— Боже мой, — покачала головой Оля, — какой расточительный юноша.

— Сейчас одна роза стоит пять тысяч, — обидевшись за своего мальчика, сказала Клава.

Оля подавила желание рассмеяться.

— Слушай, а есть хотя какая-то закономерность, — спросила она, — в том, когда он ангел, а когда чертенок?

— Есть, — надула губы Клава.

— Ну?

— Сама знаешь!

Тут уже Оля не могла выдержать и рассмеялась. Вместе с ней, но не так весело засмеялась и Клава.

— О, подруга, — перестала смеяться Клава, — помнишь, я говорила, что у него руки женолюба. У него оказались просто волшебные руки. Я так жду встреч с ним.

Бабенки загрустили. Обе они ждали встреч.

Поужинали вдвоем. Дориан Иванович удалился в свою комнату, демонстративно не глядя на Клаву.

— Он хоть ест? — спросила Оля, кивнув в сторону отцовой комнаты.

— Только когда меня нет, — ответила Клава, — жалко мужика, мучается он.

Дориан Иванович действительно мучился, но вовсе не из-за того, что Клава предпочла ему молодого мальчика. Такое в его жизни происходило не впервые. Он мучился потому, что старость пришла к нему гораздо раньше, чем он ждал. Мучился потому, что внезапно понял, что любит свою единственную дочь и боится за нее. Ревнует ее. Сегодня ей звонил мужчина, но из ревности Дориан Иванович ничего не сказал об этом Оле.

Поужинав, Оля прилегла на диван, под лампу с желтым абажуром и стала читать «Страну негодяев» Есенина.

Я ненавижу Россию

И буду ненавидеть ее тысячу лет.

Потому что я хочу в уборную,

А уборных в России нет.

Откровенно признавался один из героев этой поэмы. Уборные с тех пор в России появились, но люди с подобным складом ума не успокоились.

Вкрадчиво прозвенел приглушенный телефонный звонок.

— Ты! Ты где? Там же? Я еду. Поздно? Чушь! Я еду!

Клава невольно слышала эти восклицания и произнесла почти с завистью:

— Похоже, моему Вадику далеко до твоего.

— Закрой за мной дверь, — сказала Оля.

Ей очень не хотелось возиться с ключами.

На улице она поймала машину. Оля была так возбуждена, что не сразу почувствовала угрозу во взгляде парня. Он раза два повернулся и в упор посмотрел на нее.

— Спешишь к мужику, — не спросил он, а сказал утвердительно. — А если не доедешь?

«Господи, — подумала Оля, — надо же в такой момент попасть в машину к психу».

Она закурила.

— Выбрось сигарету, — потребовал шофер, — терпеть не могу, когда бабы курят.

Оля сбила пепел с сигареты накрашенным мизинцем и аккуратно, почти ласково прижала горячий конец сигареты к шее парня.

Тот заорал от боли и неожиданности, машину бросило вбок. Парень нажал на тормоза и выехал на тротуар.

Оля сидела спокойно и не делала никаких попыток вылезти из машины. Парень же с гримасой боли осторожно ощупал шею, охнул и растерянно-зло посмотрел на Олю.

— Вылезай, — наконец, сказал он.

— Довезешь, как договорились!

У Оли не было никакого оружия. Она могла надеяться только на свою силу. Но это неожиданное и ничем не спровоцированное хамство так задело ее, вспыхнувшее бешенство заставило сделать глупость.

Рядом с ними притормозила машина ГАИ. Парень неохотно вылез на требование милиционеров. Пока один из них рассматривал его права, второй подошел к машине и в упор через стекло посмотрел на Олю. Она отвернулась.

Чертыхаясь, парень снова сел за руль.

— Я забыл, — спросил он тихо, — тебе куда?

Оля назвала соседнюю улицу. К дому, где снимал квартиру Слава, она подъезжать не хотела.

Доехали молча и без происшествий. Только однажды парень кивнул на боковое зеркало и сказал:

— Пасут нас гаишники.

— Значит, чутье у них на психов хорошее, — ответила Оля.

— От меня жена вчера ушла, — объяснил парень.

Оля промолчала.

— Тебе меня не жалко? — спросил парень, желая завязать знакомство.

— Таких, как ты, пол-Москвы, — равнодушно ответила Оля.


…Было уже часа три ночи. Оля почти спала, когда Слава сказал: «Какой же я старый».

Оля мгновенно проснулась. Ее изможденное удовлетворенное тело вовсе не говорило о том, что Слава стар. Оля об этом и сообщила своему другу.

— Мне кажется, что живу очень давно, — сказал Слава, — все прошлое в какой-то дымке, в тумане.

— Для любого человека его прошлое в тумане, даже для ребенка, — сказала Оля, — у меня есть двоюродный племянник, ему пять лет, он знаешь как говорит: «Когда мне было в старину три года…»

— Именно в старину.

— Брось, Слава, ты великолепный… — Оля прикоснулась губами к его шее примерно в том самим месте, где прожгла парню кожу сигаретой, — ты великолепный мальчик. Умный, честный…

Сильной рукой она властно притянула его голову к себе на грудь и провалилась в темноту сладкого сна.

Утром, пока Слава спал, Оля приготовила ему яичницу и сварила кофе.

А за окном шел снег — и это в конце сентября!

— Слава, вставай, — Оля нежно гладила его лицо, — посмотри, какое утро. Деревья в снегу. Вставай, милый. Ты же сказал, что у тебя времени всего до двенадцати дня. А потом опять пойдешь на «большую дорогу». Солнышко ты мое.

Оля засмеялась.

— Чему ты радуешься?

— Чему? Потом у нас будет зима, потом весна и лето. Поцелуй меня.

Лицо женщины неожиданно стало тревожным.

«Она подумала — а вдруг не будет!» — понял Станислав Юрьевич.

И губы у Оли были вздрагивающие, неуверенные…

— Я люблю лето, — сказал Станислав Юрьевич, — любой солдат любит лето. Помню, был курсантом, вот в такое же время, в сентябре марш-бросок совершали, в лесу ночевали… пришли к цели первыми. Командиру роты в подарок часы, а у нас у всех спины простуженные. Лето лучше.

— А Сухуми?

— Ну, там действительно кажется, что лучше зима.

Оля успокоилась. Прошла в ванную.

— Иди ко мне, — позвала она.

Контрастный душ возвращал свежесть. Кофе поднимал настроение. Но вот яичница…

— Слава, своди меня в ресторан. Ты же богач.

— Это не мои деньги, а народные, — сказал Станислав Юрьевич и сам не поверил в сказанное.

Деньги в самом деле были не его, но и не народные.

— Слава, и купи мне платье.

— Вот так запросы!

— Но мне нужно для работы.

Оля с увлечением стала рассказывать, как она вошла в доверие к Дубцову, как возле нее вертится Трубецкой. Но для того, чтобы удержаться на завоеванных позициях и продвинуться дальше, ей нужно выглядеть очень элегантной.

— Тебе в самом деле нравится заниматься всем этим…

— Шпионить? Очень нравится.

— Ладно! И в ресторан сходим, и платье тебе купим.

* * *

Вечером того же дня Станислав Юрьевич встретился с Гавриилом Федоровичем. Говорили о предстоящей операции, в которой примет участие и Рекунков.

— Уже торопятся лезть со своей помощью ребята, — усмехнулся Тимофеев, — большими деньгами пахнет. Но кстати, Дубцов пока не выполнил своего обещания, мы с вами, Станислав Юрьевич, не стали совладельцами сети банков и малых предприятий.

— Оля сказала, что помощник Дубцова, Трубецкой, очень хлопочет об аренде помещений в Москве и других городах, — заметил Старков.

— И каково Оле в логове врагов?

— Нравится. Говорит, что весело… работать.

— Вот что, Станислав Юрьевич, вы меня познакомьте с вашей дамой. Пусть и у нее будет прямой выход на меня. Мало ли что может случиться.

21

Рекунков очень тяжело переживал, что Дубцов почти в хамской форме напомнил ему об информаторе среди их людей. Валериан Сергеевич обычно занимался своими делами, а Рекунков своими. И никто из них не учил другого. И произошел неприятный разговор именно в тот момент, когда Рекунков почти был уверен в том, что вычислил чужака и, более того, понял, на кого тот работает.

Отделаться от парня было легко. Гораздо труднее другое — убедиться, что тот действовал один и в их конторе ему никто не помогал.

Сразу после того, как взорвали машину хозяина и дверь в его квартире, Рекунков взял на заметку ребят, которые дежурили возле квартиры в тот день. Постепенно он отслеживал их связи, в чем ему помогали его приятели из МВД, но окончательно убедился, что информатором является один из этих троих, когда познакомился со Старковым. Он не верил, что Станислав Юрьевич мог организовать взрывы в охраняемом подъезде, возле охраняемой квартиры.

К сожалению, наиболее подозрительным из дежуривших тогда оказался Афганец. Валя Лобахин, шестьдесят первого года рождения, служил в Афганистане, почему его среди своих и звали Афганец.

Он был отобран лично Рекунковым, когда пришлось выбирать из ребят, прошедших курсы охранников. Лобахин, невысокий парень, поразил тогда Рекункова своей уравновешенностью. К тому же он производил впечатление исключительно порядочного человека.

Рекунков несколько вечеров повертелся возле квартиры Лобахина и перехватил телефонный разговор, в котором тот договаривался о встрече с неким Трофимом. Этот Трофим явно не был другом парня: чувствовалось по интонациям короткого разговора, что Лобахин относится к Трофиму с уважением.

Накрыть их при встрече — дело техники. Трофим оказался пожилым мужчиной в красивом плаще и без головного убора. Лобахин что-то сунул Трофиму в карман, и они расстались. Встреча состоялась в самом людном месте московского метро, на переходе с «Проспекта Мира» на кольцевую.

С этим Трофимом Валя встречался еще три раза. Ребята из МВД сообщили, что брат Лобахина, семнадцатилетний мальчишка, — наркоман. У Рекункова сразу возникла мысль, что и сам Лобахин колется, для чего ему и нужны деньги.

Но накануне разговора с Дубцовым Рекунков напоил в дешевом кабаке единственного друга Лобахина, Семена. Тому было лестно выпить с самим Рекунковым. Болтал он обо всем. Рекунков без труда перевел разговор на Лобахина.

— Ну, Валя — человек принципов, — сказал заплетающимся голосом Семен, — нам до ваучера все, а он политикой интересуется. Наши — не наши, — Семен сделал игривый жест рукой, — он за «наших», а я ни за каких.

Это сообщение резко изменило картину. Уже собравшийся все рассказать Дубцову, Рекунков передумал. Ему нужно было предварительно поговорить с самим парнем.

Разговор мог закончиться очень плохо для Рекункова, но, услышав слово «политика», он не мог поступить иначе. Если Лобахин связан с какой-нибудь партией, а Дубцов — с прямо противоположной, то он, Рекунков, оказывается просто в дураках. Получается, что Дубцов водил его за нос, не доверял ему до конца. К тому же, политика резко расширяла «поле игры». Убрав Лобахина, Рекунков мог столкнуться с очень серьезными людьми.

Он позвонил Валентину домой. Нервный женский голос ответил, что Валентина нет дома. Рекунков знал один притон, куда Лобахин часто приходил за своим младшим братишкой. Судя по взвинченности мамы, ее сыновей следовало искать именно там.


…За обшарпанной дверью гремела музыка. Пришлось позвонить раз семь, прежде чем открыли.

— Мне нужен Валентин Лобахин, — грозно сказал Рекунков и свалился от профессионально нанесенного удара сзади в затылок. В темной прихожей его встретила компания пьяных ребят, и кто-то из них успел проскочить ему за спину.

Очнулся Рекунков от того, что его лоб смачивали водой. Холодная вода текла с носового платка, и приятного вида девчушка, сжимавшая платок в кулачке, говорила своим друзьям:

— И вовсе он не мент. Ты не мент, дядя?

— Нет, — покачал головой Рекунков, — а зачем же вы меня дербалызнули, ребята?

— Погорячились, — сказал кто-то.

— Бывает, — ответил Рекунков и поднялся на одно колено.

— Налейте дяде вина, — распорядился крепыш лет восемнадцати.

— А что, если мент, тогда вы сразу по голове? — спросил с интересом Рекунков, присаживаясь к столу.

Компания загоготала.

— Нет, нашего участкового мы любим, он нам как отец родной.

«Хитрят ребята или уже нажрались до чертиков», — подумал Рекунков.

— А где Лобахин младший?

— Вон, на кровати спит, козел. А вам зачем он? — поинтересовался тот же крепыш.

— Мне нужен его брат, на пару слов. Сказали, что он здесь, — морщась от боли, ответил Рекунков.

— Стебани, дядя, легче будет.

Рекункову налили стакан дешевого портвейна.

— Смотри-ка, — удивился он, — «Агдам», прямо как в моей молодости.

— Мы с ним тоже выросли.

— Дядя, пожалей меня, — села на колени к Рекункову жалостливая девочка, все еще сжимавшая платок в руке, — глаза ее, полные пьяной нежности, бродили по лицу Рекункова, — я люблю пожилых. Они не такие скоты, как эти! — кивнула она за стол.

— Да у тебя, наверное, свой мальчик есть.

— А мы все ее мальчики!

И снова идиотский смех.

— Ничего, отец, Валя Лобахин обязательно придет, он всегда за братом приходит.

И он действительно появился. Шпана притихла.

Увидев Рекункова, он замер на секунду, но пришел в себя и кивнул ему.

— Здравствуй, Валя, здравствуй, — сказал Рекунков, осторожно ссаживая с колен девочку, — у меня разговор на пять минут.

Лобахин опять кивнул, легко поднял на руки брата. Тот замычал, приходя в себе.

— Неси его в машину, Валя, — сказал Рекунков, — в мою машину. По дороге и поговорим.

Но по дороге молчали оба. Малец стонал и метался в кабине.

— Опять, гад, отловил, — хрипел он братцу.

На руках же Валентин втащил брата на пятый этаж. Вернулся минут через десять. Сел рядом, молчал. Молчал и Рекунков.

— Понимаешь, если бы это был не ты, — сказал наконец Рекунков, — то я бы не приехал, приехали бы другие. Но я хочу понять. Ты же не предатель по натуре. Что случилось, Валя? На кого ты работаешь?

В полутемном салоне резко выделялся орлиный профиль Валентина с сильным квадратным подбородком.

— Слушай, Рекунков, — сказал он, впервые обратившись к тому на ты, — на кого ты сам работаешь?

— На Дубцова.

— А Дубцов на кого?

— У тебя есть какая-то информация?

— А у тебя нет? Ты что, слепой? Ты не видишь, что делают со страной? Вот в том окне две тени — это мои отец и мать. И они ждут, выйду я живой из машины или нет. Они всего боятся, Рекунков. Моего брата ты уже видел. И вот когда ко мне пришел человек и сказал, что Дубцов промышляет наркотой, что он гонит на Запад стратегическое сырье, то я уже созрел, чтобы собственными руками убрать Дубцова. Но этот человек сказал, что ему нужно другое.

— Дубцов никогда не занимался наркотиками, — возразил Рекунков.

— Откуда ты знаешь, чем он занимался, — усмехнулся Лобахин, — ты думаешь, он тебе верит? Или кому-нибудь вообще верит? Он нанял нас, как шакалов, за восемьдесят тысяч рублей, чтобы мы берегли его шкуру, и уверен, что мы будем делать это с усердием. А знаешь, почему он уверен? Да потому, что мы и есть шакалы.

— Это ты взорвал машину и дверь в квартире Дубцова?

— Я.

— Славно. Вчера один парень сказал, что у тебя есть принципы. Теперь я вижу, что они у тебя действительно есть. Знаешь, мне Валериан Сергеевич тоже что-то перестал нравиться. Но появились интересные ребята, которые его связали по рукам и ногам. И я могу предположить, что это знакомые твоего хозяина, назовем его так.

— И что?

— Да ничего. Послезавтра мы идем с ними на одно дело. Я возьму тебя с собой.

— Там и к-хх, — улыбаясь, провел по горлу Валентин.

— Как ты думаешь, Валя, мог бы я сделать это к-хх без свидетелей?

— Уважая ваши способности, ни минуты не сомневаюсь.

— А ты можешь поверить, что мне за двести тысяч деревянных надоело лизать задницу Дубцову? Почему, если с тобой случилось такое, то не может случиться со мной?

— Хорошо, — тряхнул головой Лобахин, — я ничего не теряю.

— Я тоже так думаю.

Рекунков пожал сильную сухую руку парня. Он еще не знал, как поступить, но Валентина он сдавать не собирался в любом случае. Кажется, вокруг Валериана Сергеевича затягивался крутой узелок.

Почему тот пошел на игру с этими ребятами, зная, что все может для него очень плохо обернуться? Азарт борьбы? Жажда нажиться еще больше?

Если сами ребята действовали непрофессионально, то направлял их профессионал. И до того, как Рекунков не выяснит, что это за седой человек, с которым встречался Лобахин, он и не подумает предпринимать что-то решающее.

Ясно: Дубцов имел планы «отхода». Он в любой момент мог сесть на самолет и улететь в Ниццу. Но подобных планов отхода для Рекункова он не оставлял. Того никто не ждал в Ницце, да и сам он никуда и никогда не побежит из России.

В эти минуты Владимир Рекунков твердо решил, что дальше он будет вести свою игру. И ставка в этой игре — его собственная жизнь. Он не хотел предавать Дубцова, но и работать на него, как прежде — безоглядно, тоже не собирался.

22

За всеми событиями Валериан Сергеевич успел забыть о встрече с провинциальным бизнесменом Филипповым и о своей к нему просьбе свести с влиятельным политиком. Поэтому, когда позвонил Филиппов и сказал, что господин Сарычев готов принять Дубцова в своей штаб-квартире, Валериан Сергеевич некоторое время вспоминал, о чем идет речь. Поблагодарив Филиппова, он решил встретиться с Сарычевым. Это был довольно известный политик, правда, не из первых. Но Валериану Сергеевичу звезды от политики были не нужны. Беседовать со звездой — значит засветиться, а он этого не хотел.

Политика всегда казалась ему уделом ничтожных людей. И когда вместо солидных, знающих себе цену обкомовских дядей и тетей появились говорливые мужички и дамы с горящими глазами, то он их ни в грош не ставил. Но сейчас он ясно себе представлял, что от некоторых из этих говорунов очень многое зависело не только в общественной жизни, но и в экономике. Многие из предпринимателей, не афишируя этого, стали лезть в друзья к политикам, и их встречали распростертые объятия. У одних были деньги, а у других — власть. А власть и деньги, как известно, две составляющие одного целого.

Дубцов созвонился с секретарем Сарычева и выяснил, что тот ждет его сегодня, в пять часов вечера. У Валериана Сергеевича было еще два часа. Он принял горячий душ, старательно выбрился и стал выбирать костюм. Он любил вещи спортивные — куртки, джинсы, кроссовки. Но из-за множества деловых встреч ему приходилось надевать серый безликий костюм, итальянские ботинки и стричься не реже, чем раз в неделю. Строгие костюмы сидели на нем хорошо; правда, на нем любая одежда сидела хорошо.

Морщась, Дубцов перебирал костюмы и, в конце концов, разозлившись, что ему приходится убивать время на ерунду, попросил зайти Настю.

Пышнотелая секретарша впорхнула в кабинет легкой бабочкой. Настя всегда воодушевлялась, когда попадала сюда.

— Что ты посоветуешь надеть? Иду в гости к политику.

Скорчив серьезную гримаску, Настя ткнула в самый невзрачный костюм из дорогой материи.

— Спасибо, — отпустил ее Дубцов, — я тоже думал надеть именно это.

Потом он позвонил Оле и попросил ее подняться. Та вошла со скромной улыбкой, ожидая, что Дубцов опять пригласит ее пообедать, и уже приготовилась ему вежливо отказать. Вместо этого Дубцов задал ей тот же вопрос, что и Насте.

— К политику я бы пошла в короткой юбке и в черных чулках на резинках.

— Мне это не подходит, — улыбнулся Дубцов, — но стиль можно выдержать. У меня есть пиджак желтой кожи и зеленые брюки.

— Класс! — поощрила Оля.

— Зайдите ко мне минут через пять.

Когда Оля зашла, Дубцов стоял перед зеркалом в желтом кожаном пиджаке и в зеленых брюках, мешками набухших на бедрах.

— Смотри-ка, даже рожа помолодела, — одобрил выбор Дубцов.

— Да, — подтвердила Оля, — вы не так угрюмы, как обычно.

— Спасибо за совет, — поблагодарил Дубцов.

Без одной минуты пять Дубцов вошел в обшарпанную бывшую коммунальную квартиру, которая служила штабом для господина Сарычева.

Его встретил юноша с кукольным лицом и с короткой стрижкой. Был он при галстуке. На сытом лице блестели плутовские глаза.

— Евгений Леонидыч дает интервью французскому корреспонденту, я его помощник. Он просил вас не ждать, раз так получилось, а пройти в его кабинет.

Кабинет был большой и хорошо обставленный. На серебристых обоях пестрели написанные красным фломастером автографы почетных гостей Сарычева, а над самой головой хозяина висела картина с русским воином в кольчуге и с поднятым мечом.

Сарычев, не переставая говорить, указал Дубцову на кресло. Тот присел.

— Последний вопрос, — тараторила переводчица, — как вы относитесь к господину Руцкому?

Сарычев отвечал минуты две или три, но так виртуозно, что понять, как он относится к Руцкому, было невозможно. Выглядел он не так, как по телевизору. Полноватый, с розовым здоровым лицом, быстрый в движениях, с очень развитой мимикой. На телеэкранах он являлся этаким барином, живьем же был скорее похож на Ильича, как его изображали в советских фильмах. Только руки заправлял не за жилетку, а за ремень.

— О’кей, — сказал француз и с каменным выражением смуглого лица откланялся.

— Извините, ради Бога, — мельком взглянув на Дубцова, сказал Сарычев, — еще пара минут — и я к вашим услугам. — Ваня! — зычно позвал он.

В комнате мгновенно возник его секретарь.

— Кофе нам с господином Дубцовым и чего-нибудь сладенького.

Кофе принесла женщина лет сорока, видно, она и отвечала Дубцову по телефону. Валериан Сергеевич подумал, что политик прав, что не заставляет носить ему кофе секретаря-парня. Мужчину подобная процедура оскорбляла бы.

Выпив кофе и съев изрядный кусок торта «Прага», Сарычев белоснежным платком отер пот со лба, вздохнул глубоко и дал понять, что готов к беседе. Он закинул ногу на ногу и благожелательно посмотрел на Дубцова.

— Я бы хотел внести в фонд вашей партии некоторую сумму, — сказал нарочито медленно Дубцов и сделал паузу.

Политик сидел, как и прежде вальяжно, и слушал.

— Но тут есть маленькая загвоздка. Господин Филиппов обещал свести меня с политиком патриотической ориентации…

— Все понятно, — перебил его Сарычев, — мое реноме иное. Я в патриотах, слава Богу, не хожу. Но Филиппов вас не обманул. По убеждениям — я русский националист.

— Извините, но слывете или либералом, или демократом…

— Да-да, и программа у моей партии вполне расплывчато-демократическая. Там вы о великой России ничего не найдете, и выступаю я на стороне нынешнего режима — все правильно. Но я действительно русский националист.

— Вынуждены приспосабливаться?

— Вот именно.

Политик встал, подтянул брюки, засунул руки за ремень и стал быстро ходить по комнате из угла в угол.

— Патриотом и националистом у нас сейчас может себя называть только политический самоубийца или весельчак вроде Жириновского. Сожрут, смешают с грязью. И все это оттого, что народу нашему плевать на патриотизм. Националистическое самосознание, если так можно выразиться, только-только у него формируется. Ну, в Приднестровье или в Прибалтике, или в Средней Азии у русских этот процесс идет быстрее… — господин Сарычев хихикнул, — когда из князей в грязь, то головка шибче соображать начинает. Но туго, еще туго…

— Почему же, — возразил Дубцов, — патриотическое движение, если судить по газетам, набирает силу.

— Да? — иронично спросил Сарычев и застыл на секунду перед сидящим Дубцовым. — Вы верите газетам? Ну а если серьезно, то будущая Россия может быть какой угодно — республиканской, тоталитарной, царской, — это не важно. Все это форма. По сути это будет глубоко националистическое государство. Меня интересуют два момента. Первый — фактор времени. То есть когда мы перейдем Рубикон и сможем двигаться только в сторону национализма, а второй — кто будут те люди, что возглавят националистическое движение.

— На чем основано ваше убеждение?

— Все просто, как дважды два. Отбросив коммунистическую идеологию, мы не найдем иной, кроме как националистической. Иной в природе просто не существует. Одни коммунисты хотели всеобщего братства на основе пролетарского интернационализма. Коммунисты ушли, с ними постепенно уходит и бред об интернационализме. Любая нация, сильная или слабая, заботится в первую очередь о себе, что является признаком нормальности данной нации и ее вождей. По-другому в мире не бывает.

— Подождите, а модель, которую отрабатывают наши либералы и демократы?

— Совершенно неработоспособная модель. Если вначале идет национализм и на его базе создается сильное государство, способное защитить своих граждан и их интересы, тогда, пожалуйста, либеральничайте сколько угодно. Да, в нынешней Германии защищают права иностранных рабочих, в меру конечно, но почему это делают? Иностранные рабочие выгодны Германии. А если бы они представляли угрозу национальным интересам страны, то вылетели бы за ее пределы в одну неделю без всякого выходного пособия. А у нас, как всегда, решили поставить телегу поперед лошади. Сначала либерализм, а потом все остальное. Однако, те, кто у нас сейчас у власти, во всяком случае многие из них, понимают, что без националистической идеологии обществу не выжить.

— Как же они выберутся из подобной ситуации?

— В том-то и дело, что никак не выберутся. Должны прийти другие люди.

— Макашов, например?

— Что вы, что вы, — замахал руками Сарычев.

— Вы полагаете…

— Я не полагаю, — почти наставительно прервал Сарычев, — я просто абсолютно уверен, что из нынешних патриотов к власти не придет никто.

— В таком случае, господин Сарычев, вы ждете, когда вам расчистят дорогу?

— Не мне. Я лидером не являюсь. Я жду, когда расчистят дорогу кому-то другому или другим, а вот тогда я к ним и присоединюсь.

— А если не возьмут в компанию?

— На то я и политик, чтоб не проглядеть свой звездный час, — засмеялся Сарычев.

— Что будет потом?

— Потом?

Говоривший до этого почти механически, заученными предложениями, Сарычев вдруг пришел почти в неистовое расположение духа. Восстановившись после контактов с французом, он, наконец, показал свой истинный темперамент.

— Потом! — зарычал он. — Мы должны совершить рывок во всех областях жизни. Мы должны обеспечить нормальные условия жизни нашим бабам, и пусть больше рожают русоволосых и синеглазых. У нас великие территории, огромные природные богатства, безумное количество талантливых ученых, конструкторов и инженеров. Мы должны прорваться к новым технологиям, мы должны задавить Запад и Восток их же оружием — великолепной техникой и дисциплиной труда… И никаких войн! Пусть все живут, как хотят. Отгородиться к чертовой матери от всех бывших братьев железным занавесом…

Лицо Сарычева пошло пятнами. Он вцепился в свой ремень с таким напряжением, словно боялся, что его от него оторвут. Бегать по комнате он перестал, но в небольших его глазах заблестели сумасшедшие огоньки.

«Он действительно политик, — подумал Дубцов, — он может увлекать за собой людей».

— Что бы вы мне ни говорили здесь, господин Сарычев, — поднялся со своего места Дубцов, — вы человек глубоко идейный. Стало быть, по вашим словам, вам ничего не светит, коль побеждают в политической борьбе одни негодяи.

— Одно другому не противоречит, — сказал уже тихо Сарычев, — великий политик должен быть негодяем, но негодяем бесконечно убежденным в правоте своего дела. Вот такое редкое сочетание, господин Дубцов.

— Можно один вопрос на прощание?

— Ради Бога.

— Почему вы были так откровенны со мной?

— Во-первых, с чего вы взяли, что я был откровенен с вами, а во-вторых, ни одной военной тайны я вам не выдал. Вы думаете, я один такой? Черта с два! Я же вам говорю: лед скоро тронется, и вы не узнаете Россию.

— Спасибо за беседу.

— А как насчет денег на нужды нашей партии? — горячая рука политика легла на плечо Дубцова.

— Деньги я перевел на счет вашей партии четыре часа назад, — улыбнулся Дубцов.

— Браво!

— Ну и мафия, — почти с восхищением воскликнул Дубцов, садясь в машину.

— Вы о ком, Валериан Сергеевич? — спросил шофер, нажимая на газ.

— О политиках. Не знаю, как великая Россия — состоится ли, но скучно нам с такими ребятами не будет. А как ты думаешь, что можно сделать с Россией?

— Я так думаю, Валериан Сергеевич, с Россией можно сделать все что угодно.

— И я так думаю. Господин же Сарычев большой оптимист. Про прорывы мне все рассказывал.

— Прорывы? — загоготал шофер. — Это когда канализационные трубы лопаются?

* * *

Вечером Дубцов и Оля ужинали в ресторане с Филипповым и Галиной Серебряковой. Оля приняла предложение пойти на ужин, так как ей показалось, что Валериан Сергеевич утратил к ней интерес. А его следовало подогревать. На этот раз ресторан выбирал Дубцов, поскольку он приглашал, а Филиппов с Серебряковой были его гостями.

Отчасти он учел вкусы своих знакомых: ресторан был дорогой и с виртуозным скрипачом. Небольшой зальчик вмещал человек тридцать.

Филиппов, увидев скрипача, сказал:

— Куда ты нас приволок, Валериан, у меня на скрипку такая же реакция, как у моей бывшей собаки Шарика на игру похоронного оркестра. Мне хочется выть.

Однако скрипач играл цыганские мелодии, и Филиппов, дернув одну за другой три рюмки, удивленно хмыкнул и похвалил смуглого маленького музыканта: «Берет за душу».

— Я виделся с твоим другом, — сказал Дубцов, — и он произвел на меня странное впечатление.

— Да, — вздохнул Филиппов, — он бывает немного… своеобразным.

— На шута горохового он был похож, — вежливо уточнил Дубцов.

— Может быть, — неопределенно ответил Филиппов и, подняв свои тяжелые покрасневшие веки, бросил быстрый и острый взгляд на Дубцова, — а вот ты ему понравился. Мы с ним разговаривали сегодня.

— Самое удивительное, — пропустив мимо ушей слова собеседника, продолжал Валериан Сергеевич, — когда его слушаешь, то ему веришь.

— Правильно, — согласился Филиппов, — для политика это самое главное. Вот я, когда совхозом руководил, соберу людей, и надо им как-то объяснить, что премии не будет. Денег нету. И не потому нету, что на премию не заработали, мы на нее никогда не зарабатывали, а потому, что кто-то там наверху решил именно нас наказать за отсталость всего сельского хозяйства…

Оля, внимательно слушавшая мужчин до этого момента, теперь поняла, что можно переключиться на сидевшую рядом с ней женщину. Серебрякова молчала. Она терпела своего болтливого и шумного любовника и даже была влюблена в его громадность и громогласность, но сегодня ей было скучно.

Оля заметила, что Серебрякова бросила почти неприязненный взгляд на своего спутника, и спросила шепотом:

— Это ваш друг?

— Вы прелесть, Оля, — засмеялась Галина, и худое ее, некрасивое лицо окрасил легкий румянец, — я же не спрашиваю, кем вам приходится Дубцов.

— Это мой начальник.

— И все? — недоверчиво покачала головой Серебрякова.

Дубцов почувствовал, что говорят о нем, но в зальчике было так шумно — скрипача сменил цыганский ансамбль, — что до него долетали только звуки, а слов он разобрать не мог. Зато Филиппов ревел ему о совхозах и колхозах в самое ухо.

— Нет, я не сплю с Валерианом Сергеевичем и никогда не буду спать.

— Почему? — с интересом спросила Серебрякова.

— У меня есть мужчина, да и не нравится мне Дубцов.

— О! Подумаешь, есть мужчина! — воскликнула Серебрякова. — Филиппов, наверное, тоже может сказать про меня, что у него есть женщина, но это не мешает ему регулярно покупать молоденьких девочек.

— И вы это терпите?

Серебрякова чуть улыбнулась увядшими губами:

— Вы знаете, я давно вышла из того возраста, когда можешь выбирать. Но вы-то можете выбирать.

— Дамы, — обратился к женщинам Дубцов, — вы слишком много секретничаете, давайте выпьем.

— Я хочу забрать у вас эту очаровательную девушку, — сказала Серебрякова, — вы, Дубцов, слишком холодный и мрачный для нее. Вы знаете, женщина как жемчуг: человеческое тепло ее животворит, а холод губит.

— У нас с Олей деловые отношения, — сказал Дубцов и почувствовал, что выглядит глупо.

— Я хочу предложить Оле перейти ко мне в студию. Мне нужны не просто красивые девочки, а очень красивые женщины.

— И что она у вас будет делать?

— Ничего. Просто ходить по студии, а богатые клиенты и клиентки будут на нее смотреть. Мне двухсот тысяч в месяц на это не жалко. Окупятся денежки.

Дубцов промолчал, а Филиппов неожиданно светло и дружески улыбнулся Оле, и она автоматически улыбнулась ему.

Филиппов перестал говорить о совхозах и колхозах и тепло заговорил о России. И в ту же секунду, когда Оля почувствовала, что он искренен, она стала относиться с симпатией и к нему, и к Серебряковой.

— Как хотите, мальчики, а вся эта грызня кончится стрельбой, — сказала с тоской Серебрякова.

«Они наши люди», — поняла Оля.

Перемену в ее настроении почуял и Дубцов. Трое из сидевших за столиком сблизились, а он остался сам по себе. Он не впервые испытывал отчужденность от людей, но сейчас это его взбесило. Почему, собственно? По какому праву его третируют? И кто? Полуидиот Филиппов? Его старуха-любовница? И девчонка, его служащая?

— Когда я делаю эскизы костюмов, — рассказывала Серебрякова Оле, — и у меня не получается, я всегда вспоминаю свою бабушку, ее руки, изуродованные работой, ее глаза, полные безграничного терпения — глаза русской женщины.

— Вы, Галина, считаете, что у женщин другой национальности и терпения нет? — спросил Дубцов.

— Я не об этом, — закурила сигарету Серебрякова, — я не о женщинах другой национальности, а о том, как я работаю. Я вспоминаю деревню, где выросла, ту простоту жизни, что даже нищету делает благородной. Я люблю простые линии и белый цвет. Я люблю сочетать белое с черным.

— В этом наше отличие от других, — бросил Дубцов, — мы признаем или белое, или черное.

— Неправда, — возразила Серебрякова, — мы признаем и то, и другое. И еще в России всегда любили красный цвет и голубой.

— Ни хрена не понимаю, — сказал Филиппов, — о чем вы спорите. Какая к черту бабушка, при чем тут цвета… О чем разговор?

— Ты смешной, Филиппов, — Серебрякова положила на его мохнатую руку свою белую и ухоженную, — выпей водки.

— И выпью. И еще как выпью! И «Цыганочку» спляшу.

«Какое убожество эти патриоты, — думал Дубцов, — деревня, бабка, водка, «Цыганочка»… Выбились в люди, богаты, нет, все равно остаются прежними. Только великой России не хватает».

Дубцов выпил коньяка.

«А ведь если все эти филипповы, серебряковы, оли, сарычевы и такие же миллионы бедных и богатых затоскуют о великой России, — они ее наверняка воссоздадут! О, унылый народ! Унылая страна, обреченная быть великой».

Простились холодно.

Дубцов довез Олю до дома, но даже не вышел из машины, бросив ей короткое «пока».

* * *

Дубцов решил проведать Леночку. Помня о предыдущей неувязке, когда застал ее с любовником, он предварительно позвонил.

— Приезжай, — глухо ответила Леночка и бросила трубку.

Ну вот, и здесь все не так, как надо. Ленке-то чего не хватает?

Она встретила его в длинном махровом халате и с распущенными волосами.

— Хочешь есть? — спросила она.

— Что? — оторопел Дубцов. Его девочка никогда прежде не проявляла заботу о своем покровителе.

— Что-что, жрать хочешь? Или чего ты хочешь?

Леночка села в кресло и бурно разрыдалась. Плачущая, она выглядела лет на четырнадцать. Дубцов опустился на одно колено возле нее и погладил по волосам. Волосы блестели под яркой люстрой и очень хорошо пахли. Валериан Сергеевич хотел вдохнуть этот аромат более глубоко, но Леночка взвизгнула: «Уйди», — и даже дрыгнула ножкой.

— Будь ты проклят, — бормотала она сквозь слезы, — я для тебя как вещь. Если тебе нужно удовлетвориться, ты приезжаешь. А если у тебя нет такого желания, ты не можешь даже мне позвонить.

— Случилось что-нибудь? — спросил Дубцов, заинтригованный таким поведением маленькой самочки.

— Да, — взвизгнула Леночка, — я, кажется, тебя полюбила.

Сначала Дубцов изумился, но потом решил, что девчонка просто испугалась потерять его. Точнее, потерять его деньги и, будучи хоть и посредственной, но актрисой, устроила спектакль.

Он прошел на кухню, поставил на газ кофейник и спокойно, но с интересом ожидал продолжения.

Всхлипывания стали тише.

Дубцов приготовил бутерброды с сыром и колбасой, достал из пакета привезенный с собой любимый Леночкин зефир в шоколаде, налил кофе и быстро заставил чашками и тарелочками журнальный столик.

Леночка сидела в кресле с ногами и внимательно наблюдала.

— Я пойду умоюсь, — шмыгнув носом, сказала она и быстренько проскользнула в ванную.

Валериан Сергеевич терпеливо ждал. Квартирка была забита барахлом до самого потолка. Ну, стереосистема — понятно, но зачем ей понадобилось два телевизора и четыре мягких кресла? Зачем на стенах висели коврики, календари и какие-то блюда, а между ними десятки фотографий поющей Леночки?

Когда в ванной перестала шуметь вода, в квартире наступила абсолютная тишина. И в этой тишине Дубцов услышал какой-то звук. Звериное чутье заставило его насторожиться, и через несколько секунд, сунув могучую руку под кровать, Дубцов извлек оттуда соседского мальчика Валерика. Бедный юноша был в одних трусах и весь сжался от холода и страха в комок.

Дубцов держал его, как котенка, двумя пальцами за тонкую шею.

— Что это такое? — спросил он у выпорхнувшей из ванной Леночки.

— Это Валерик, — тихо вымолвила девушка.

— Я же позвонил тебе… предварительно, — беззлобно, но строго сказал Дубцов, — неужели я не заслужил хоть минимального уважения? Почему я должен находить всяких мальчишек под твоей кроватью?

Леночка вдруг уперла руку в бок, бессознательно приняв позу ругающейся базарной бабы, и четко выговорила:

— Хам ты, Дубцов. Ты мне уже пять раз вот так звонил, что приедешь, и я ждала, как дура, а ты не приезжал. А теперь я еще и виновата.

Валериан Сергеевич захохотал. Отпустил мальчишку.

— Оденься, малыш, — сказал он. — Ай-ай, ты негуманна: еще немного, и мальчишка простудился бы.

Леночка молчала. Глаза ее были полны ярости. Волосы разметались. Она постоянно запахивала халат. И Дубцов почувствовал сильное вожделение. Никогда еще девчонка не возбуждала его, как сейчас.

— Садитесь, ребята, кофейку выпьем, — кивнул на столик Валериан Сергеевич, — принеси, Леночка, своему мальчику чашку кофе.

Девушка пошла на кухню одеревеневшей походкой.

— Забыл, как тебя зовут, — обратился Дубцов к юноше

— Валера.

Юноша был пропорционально, красиво сложен. Хорошенькое лицо его, даже искаженное страхом, оставалось миловидным. Он дрожал. Огромный мужчина со страшными глазами внушал ему ужас.

Дубцов прикрыл глаза, и гипнотическая мощь его взгляда уменьшилась. Победа над мальчишкой — не велика заслуга.

— Кофе будешь?

— Нет, — пролепетал Валерик.

— Тогда иди к маме.

Леночка с чашкой в руке застыла, проводив тоскливым взглядом своего юного друга.

— Ну вот, когда ты знаешь все… — начала она фразу из какого-то фильма.

— Иди ко мне, — позвал Дубцов.

Девушка стояла не двигаясь. Валериан Сергеевич взял ее за тонкую руку и неторопливо потащил к себе. Она молча сопротивлялась. Дубцов почувствовал почти наслаждение от того, что совершал насилие.

— Скотина! — сквозь зубы прошептала Леночка, поняв, что именно возбуждает хладнокровного Валериана Сергеевича.

Но опытная, несмотря на свои годы, она сама сорвала с себя халат и со словами «на, подавись» легла на кровать…

Потом она лежала и смотрела в потолок. Ее небольшое тельце жалко белело во мраке темной квартиры.

— Зачем я тебе, Дубцов, — спросила она, — я не могу понять, зачем я тебе, Дубцов?

Она резко и горячо прошептала:

— Купи себе другую.

Но Валериан Сергеевич думал в эти минуты об ином. Решающая схватка близилась, а он имел только одного союзника — деньги.

23

После операции Иван с Димой спали часов двенадцать. Проснулись разбитые, выпили по стакану коньяка и снова уснули. Второе пробуждение было не легче первого.

Иван, едва открыв глаза, стал крыть матом Фролова, поминал, правда, без мата и Старкова, говорил, что в любой банде должен быть один вожак.

Дима поступил мудрее. Он протопил баню.

— Вань, пошли париться, — позвал он часа через два лежавшего в кровати друга.

— Не пойду, — капризно ответил тот, — все осточертело.

Но все-таки пришел. Разделся, критически осмотрел свое могучее тело и почему-то решил, что похудел.

— Довела жизнь, растуды ее туды.

Парились часа три. Пили чай.

— В этом доме я как зверь в клетке, — прорычал Иван, — ты, Димка, как хочешь, а я поеду себе бабу найду. Может быть, ту колхозницу. Помнишь?

— Я тоже поеду поищу, — уведя взгляд в сторону, откликнулся Дима.

Если бы они хотя бы на день расставались за последнее время, то Иван не обратил бы внимания на бегающий взгляд Димы и на его желание выйти на «охоту» в одиночку. Но они не расставались даже на час, и Иван знал, что ехать Диме вроде бы некуда. И тут Ивана осенило. Он еще не вполне верил своей догадке и потому спросил осторожно:

— К той бабе поедешь, которую мы на даче напугали?

Дима промолчал. Значит, это была правда.

— Совсем рехнулся? — с сожалением спросил Иван. — Куда ты лезешь? Свернут тебе башку.

Дима ничего не сказал и стал собираться. Он надел новый костюм и новые ботинки. Ботинки ему жали.

— В костюме она тебя не узнает, — сказал Иван, — ты лучше халат маскировочный достань. В маскхалате ты и выглядишь лучше.

И на этот раз промолчал Дима.

— Ладно, — смирился Иван, — если завтра тебя не будет до двенадцати дня, я иду в бой и взрываю эту проклятую дачу.

— Почему проклятую? — удивился Дима.

— Потому что баба твоя — ведьма. Я таких чую.

— Ведьма так ведьма, — согласился Дима.


…Он остановил машину на повороте к дачному поселку. Нужный ему дом отсюда хорошо просматривался. Прошедший хорошую школу, бывший майор не торопился. И оказался прав. Через час из дверей вышел мужчина, вывел из подземного гаража «Вольво» и, лихо развернувшись, покатил навстречу Диме. Машина шла на большой скорости. Однако Дима успел рассмотреть бритоголового молодца с низким лбом дегенерата.

Подождав еще некоторое время, Дима подкатил к даче, вылез из «Нивы» и не спеша пошел по асфальтированной дорожке. Он был готов ко всему и абсолютно спокоен.

Он сильно нажал на дверной звонок.

Через минуту услышал шаги.

Дверь открылась.

Набросив на плечи теплый платок, с угрюмым, осунувшимся лицом перед ним стояла Нина.

— Вы!

— Я думал, вы меня не узнаете, — смущенно сказал Дима.

— Скорее проходите, — тревожно посмотрела за спину Димы женщина, — поднимайтесь на второй этаж, — командовала она, закрывая несколько дверных замков.

Дима поднялся в знакомую комнату.

— У вас есть пистолет? — спросила Нина.

— Что?

— Оружие у вас есть? Вы сможете защитить себя и меня, если вернется мой возлюбленный?

Произнеся слово «возлюбленный», Нина сморщилась.

Дима утвердительно кивнул.

— Прекрасно, — сказала женщина, — вы садитесь. Здесь холодно, потому что камин на первом этаже, но есть электропечь. Вы замерзли? Садитесь к ней ближе.

Движения женщины были неестественно угловатыми, в глаза Диме она старалась не смотреть.

«Я столько раз рисковал в своей жизни, так неужели я испугаюсь этой маленькой нервной женщины?» — подумал Дима.

Дрогнувшей рукой он притянул женщину к себе. Она не удивилась этому. Медленно подняла глаза… Глаза у нее были туманными, полубезумными. Порочные пухлые губы приоткрылись…

— Нет, стой, — сказала она, — полчаса назад я была в постели с ним… Спустись на первый этаж, разожги камин, дрова там есть… я помоюсь. Я должна принять душ.

Дима не разжимал своих объятий, хотя понимал, что это глупо.

— Как тебя зовут? — спросила нежно Нина.

— Дима.

— Димочка, сделай, как я прошу, и все будет хорошо. Если ты так не сделаешь, то у меня начнется истерика, и я тебе не завидую.

Странно, она была лет на десять моложе Димы, но вела себя так, будто была старше его, и он радовался этому.

Он растопил камин. Отборные березовые поленья горели жарким пламенем. И рядом с камином скоро стало жарко. Дима принес большую пластмассовую ванну, Нина согрела на газовой плите ведро воды…

— Если хочешь, можешь смотреть, как я моюсь, — сказала она, улыбаясь.

С женщины в один момент слетела одежда — Дима увидел белое тело еще очень молодой женщины, хрупкие плечи, напрягшуюся от холода маленькую грудь, сильные красивые ноги…

В постели она кричала, царапалась, вырывалась из объятий Димы, но, когда он, испугавшись, отпускал ее, в безумные глаза ее возвращалось сознание и она просила: «Не уходи, не бойся».

Часа через два Дима чувствовал себя так, словно совершил двадцатипятикилометровый марш-бросок.

Нина закурила.

— Ты плохо целуешься, а в общем очень милый, — сказала она совершенно спокойным голосом.

— Я не знаю, как все это получилось, — оправдывался Дима, — я хотел только извиниться перед тобой за тот визит…

— Не ври, — Нина положила холодную руку ему на плечо и осторожно поцарапала ноготками, — ты хотел не извиниться, ты хотел меня. Кстати, ты убил Вальтера?

— Кого?

— Собаку.

— Нет. Мой друг.

— Хорошо, что это не ты, — Нина поцеловала Диму в затылок, — я любила Вальтера.

— Все это странно, — сказал Дима.

— У меня вся жизнь странная, — сказала женщина, — я уже ничему никогда не удивлюсь, впрочем… ты появился очень-очень кстати. Когда-нибудь я расскажу про свою жизнь, если ты захочешь, но эта история не для слабонервных.

— Послушай, ты же не знаешь, кто я, — сказал Дима.

— Не волнуйся, по твоим глазам я многое знаю. Ты ведь не можешь ударить женщину?

— Нет, — сказал Дима.

— Этого одного, — усмехнулась Нина, — мне достаточно, чтобы радоваться твоему появлению. Но тебе не повезло. Со мной мужчинам никогда не бывает хорошо. Я беру мужчин тем, что в минуты близости все черти, живущие в моей душе, оживают, а ангелы умирают. Я безумная от страсти. В общем, ценный объект для пресытившихся самцов.

Дима промолчал. Рядом с Ниной и в самом деле было тоскливо и все-таки хорошо. Благородный человек и большой пессимист, Дима понял, что Нина, если захочет, никогда не отпустит его от себя.

Он осторожно погладил ее по нежной спине, по красивым бедрам.

— Ты никогда не продавался? — спросила, глубоко затягиваясь, Нина.

— Как это?

— Ну делал, чего ты не хочешь сам, за деньги или еще за что-то.

— Нет.

— А я да, — она поморщилась, помолчала минуту. — Если хочешь, чтобы я была с тобой, никогда не требуй от меня настоящей любви. Я не могу любить. Мне не дано любить. Но ты мне понравился той ночью. Зря ты меня напоил и зря не остался тогда. Но я знала, что ты придешь.

— Твой этот… — Дима замялся и не стал уточнять, — почему он оставляет тебя одну.

— Я нужна ему только раз в неделю и ровно на четыре часа. Он во всех отношениях сильный зверь… сильное животное. Все другое время я ему мешаю.

— Поедем со мной, — просто сказал Дима.

— Дима, — нежные горячие губы припали к его губам, — я не сделаю этого. Давай встретимся еще раз. Если хочешь, конечно. Ты должен убедиться, что я нужна тебе.

— Дело только в этом?

— Ну, и я должна подумать…

— Если ты боишься…

— Я боюсь себя. У меня почти постоянно депрессия. Я ненавижу людей, но я ненавижу и одиночество. Я не могу без врачей и не верю им. Ты представить себе не можешь, какой я могу быть невыносимой.

— Но твой… он же выносит.

— У него нервы убийцы. Он садист. Он хорошо знает, чего ему от меня надо, и кормит и поит меня за те услуги, которые получает. С ним-то все просто. Когда мне бывает особенно плохо, он хохочет. Ему смешно. Но он всегда присылает ко мне врача. Так что думай. Но думай быстро. Он наверняка узнает, что у меня был мужчина. В первый раз я сумею выкрутиться, а во второй, — женщина свернулась калачиком и положила голову на грудь Диме. — Я думаю, мне ничего не грозит, — прошептала она, — а вот тебе, может, придется плохо.

Дима не успел ответить. Он увидел над собой лицо женщины и в ее глазах опять прыгали те черти, которые поднимались, по ее словам, из глубины души…


…Он вышел из громадного дома в сумерках. Возле его «Нивы» стоял коротконогий мужчина в спортивной куртке и шапочке. У мужчины было жирное лицо и глаза-буравчики. Он в упор глядел на Диму.

— Чего ты хочешь? — спросил Дима.

Тот фыркнул, ухмыльнулся и ковыляющей походкой пошел прочь.

Окна Нининого дома были темными. Перед уходом Димы она проглотила несколько таблеток сильного снотворного.

Зато в его доме все окна были полны света. Еще у дверей он услышал женский смех и звон гитары. На гитаре играла полупьяная женщина с разметавшимися волосами.

— Ваня, — протянула она грубым голосом, — это кто?

— Друг мой и собрат по несчастью, — сказал Иван, — ну что, видел свою Джульетту? Эх, ты, бедолага. Измочаленный весь. А с виду она такая слабенькая…

Дима не отвечал и молча прошел в другую комнату. Все происшедшее с ним сегодня казалось нереальным. Он ощупал свою шею. Болело около самого уха. Подошел к зеркалу и увидел след от укуса.

А из соседней комнаты доносился низкий голос Ивана и смех очередной его «колхозницы». Ну, с ней все ясно. Иван заплатил ей деньги. А может быть, и нет. Ведь те две женщины, что гостили у них с Иваном прошлый раз, никаких денег не взяли.

Среди сумбурных мыслей в голове Димы появилась одна, вполне здравая: «Если у нее до меня было множество мужчин, близость еще с одним самцом, как она выражается, для нее дело вполне нормальное. Может быть, она мстила таким образом своему любовнику?»

«Меньше эмоций», — сказал сам себе Дима.

Кто знает, сколько он еще проживет. Все-таки эта Нина куда лучше, чем случайные колхозницы.

Он лгал себе. В отношениях с женщинами он почти всегда попадал в странные ситуации. Дима был романтик. Женщины почти сразу это чувствовали и хорошо к нему относились, но никогда не любили по-настоящему.

На следующий день, уже в одиннадцать часов утра он вновь был у своей дамы. Открыв дверь, заспанная женщина ничуть не удивилась его приходу, точно знала: именно так все и должно быть.

— Проходи. Зря ты приехал рано. С утра у меня бывает ужасное настроение.

Но, несмотря на свое ужасное настроение, она сразу же затащила Диму в постель. На этот раз она выжала из Димы все, на что тот был способен. Чем больше она получала, тем больше хотела. В конце концов она стала всерьез кусать ему грудь, и Диме пришлось оттаскивать ее за волосы.

Успокоившись через некоторое время, она стала рассказывать Диме о своей жизни. Начала с того, как потеряла невинность в двенадцать лет, а закончила рассказом о своем предпоследнем шестидесятилетнем любовнике.

Дима во время этого повествования тихо зверел.

Он ушел от женщины в пять часов вечера и снова встретил возле своей машины вчерашнего толстяка в куртке и шапочке, и опять толстяк очень нехорошо ему улыбнулся. Видно, заранее радовался тому, как донесет любовнику Нины о посещениях ее молодым мужиком…

Немного поколебавшись, Дима все рассказал Ивану. Тот выслушал и сказал печально и нежно:

— Смотри не влюбись в нее.

Дима опустил голову.

— Как ты ротой командовал, — удивленно пожал плечами Иван, — ведь пацан пацаном. И ведь неплохо командовал.

И добавил с сожалением:

— Дурак ты редкий, Дима… хуже нашего комбата.

24

Фролов чуть презрительно улыбался, и его улыбка бесила Старкова. Ведь только эта презрительная улыбочка жила на неподвижном лице бывшего кагебешника. Полное его лицо было абсолютно бесстрастно, и сталью мерцали холодные глаза.

Он рассказал Старкову, что позвонил Маклеру, и тот сам предложил встретиться и во время встречи как бы между прочим сообщил, что на соседней с его дачей в пятницу, в семь часов вечера собираются трое больших людей из наркомафии.

— А что Гавриил Федорович? — спросил Старков.

— Шеф одобрил. Он сказал — надо наезжать.

Старков терпеть не мог жаргона. Но наезжать или не наезжать зависело от него. Никто не мог ему приказать.

— Почему бы вам с вашими мальчиками не сделать этого самостоятельно? Вы человек опытный, а они храбрые.

— Весь мой опыт сводится к прошлой нашей операции, — опять улыбнулся Фролов, — а Гавриил Федорович говорит, что вы работаете долго и успешно.

Фролов так улыбался, как будто знал наверняка, что Старков не откажется. И был прав. Ввязавшись в историю с налетами, ограблениями и вымогательствами, Старков для себя решил, что не отступит. В конце концов ничего нелогичного в его судьбе не было. Можно было продолжать служить, но он не смог и не захотел этого делать. Тогда судьба повела его по другой тропинке, и новая игра диктовала свои правила.

— Хорошо, — сказал он, — а где гарантии, что Маклер не подставляет нас?

— Таких гарантий нет, — сказал Фролов, — но если рассудить здраво, какой смысл ему рисковать своей шкурой. От нас он знает, что мы действовали по наводке Анжапаридзе. Если это так, то он может сделать один вывод — от него хотят избавиться. Жорж Анжапаридзе сводит с ним счеты. Или кто-то через Жоржа делает это. И сейчас эти же ребята зовут Маклера в гости. Что он может подумать о подобном приглашении? Он уверен, что его там ждут, чтобы потребовать выполнения чего-то, чего делать он не желал раньше и не желает сейчас. Он очень проницательный человек, и для него не составило труда высчитать, что мы действуем сами по себе. Так что для него может быть лучше, чем стравить нас с этими ребятами?

— Противно, — сказал, морщась, Старков.

— Что именно? — насторожился Фролов.

— Противно опять видеть рожу Анжапаридзе.

— Работа у нас такая.

Договорились встретиться, как и в прошлый раз, в лесу. Предварительный план операции был предельно прост: в темноте все вместе перелезают через забор и действуют по обстановке.

Но Старков помнил и о Рекункове. Гавриил Федорович рекомендовал и его привлечь к операции. Фролов, услышав об этом, крякнул недовольно, но посоветовал, чтобы Рекунков взял с собой не больше одного человека.

В лесу встретились в назначенное время. Должен был подойти Олег. Они с Борисом с утра вели наблюдение за дачей.

На этот раз разговаривали мало. Рекунков исподлобья разглядывал Фролова. Приведенный им Лобахин обстругивал веточку ольхи острейшим финским ножом, не проявляя ни малейшего волнения.

Бесшумно появился Олег в маскхалате. Юные глаза его возбужденно блестели. Он почти по-военному доложил Старкову, что к даче подъехало три машины, в каждой по четыре человека. До этого дача, по всей видимости, была пустая, ибо никаких признаков жизни замечено не было.

— Все ясно, — сказал Фролов, — по три хозяина, и у каждого по три охранника.

— И как ты думаешь действовать дальше? — не обращая внимания на эту реплику, спросил Старков Олега.

Тот провел тыльной стороной руки, измазанной в земле, по потному лбу и сказал:

— Внешней охраны у них нет…

— И аппаратуры наверняка никакой нет, — вставил Фролов, — это вам не… — он недоговорил, глянув на Рекункова. Но ясно было, что он имел в виду Маклера.

— У них и собаки-то нету, — сказал как-то по-детски Олег, радостно улыбнувшись, и все невольно улыбнулись ему в ответ.

Старков переждал это невольное оживление, которое было вызвано предстоящим делом и сказал:

— Борис, как договорились раньше, остается на своем месте, Дима прикроет дачу со стороны леса, чтобы никто не ушел, а остальные через забор и за мной.

В темноте легко перелезли через забор и, рассыпавшись в цепь, пошли на освещенную дачу. Подошли вплотную к дому. Их не заметили.

Вперед выдвинулся Иван. Ему оказали честь начать.

Мощный удар ноги распахнул дверь. Трое сидевших в прихожей, несмотря на грозное «руки вверх», схватились за оружие и были в упор расстреляны Иваном.

Оставшиеся шесть охранников отстреливались отчаянно, но были сметены ураганным огнем из автоматов.

Старков первым ворвался в хорошо освещенный небольшой зальчик. Его встретили выстрелом. Бросившись на пол, он дал очередь по потолку. Вслед за ним ворвались разъяренные Иван и Фролов, очередями из автоматов они ранили одного из троих, находившихся в зальчике, одного убили, а уже знакомый им Жорж Анжапаридзе поднял руки.

— Волоки живых на улицу, — приказал Старков.

Когда они проходили мимо лежавших в лужах крови охранников, один из них застонал и пошевелился.

Старков застыл, хорошо понимая, что нужно делать. Но он молчал, теряя драгоценные секунды. Тогда Фролов хладнокровно в упор расстрелял лежавших на полу. Старков увидел, как поползли вверх брови Олега, и резко сорвался с места.

— За мной, — хрипло выкрикнул он.

До леса было всего ничего. По дороге к ним присоединились Дима и Борис.

На старую стоянку не пошли.

Двигались молча. Только раненый мафиози скрипел зубами от боли и ненависти. Анжапаридзе молчал.

Но толстый Жорж оказался наименее выносливым, а его товарищ был тяжело ранен. Старков шел за ним и видел крутой затылок, сильные широкие плечи и слышал хриплое дыхание:

— Все, — сказал мафиози, обернувшись, и глаза его сверкнули по-волчьи желто, — больше идти не могу. Кончайте здесь.

Станислав Юрьевич оглянулся вокруг. Они стояли на поляне, а над ними светила жуткая осенняя луна.

— Вообще-то, мы не хотели стрельбы, — сказал Старков, — нам нужны ваши деньги.

— Деньги? — оскалил зубы мафиози. — Деньги, брат, не у меня, и если я даже позвоню, то никто мне их не привезет.

— Почему не привезут?

— Я тебя узнал по голосу, — вдруг завизжал Жорж, — какие тебе деньги нужны, сука, ты же меня обчистил дочиста!

— Дайте закурить, — попросил мафиози.

Фролов поднес ему ко рту сигарету. Тот благодарно кивнул.

— Лопухнулись вы, ребята, с нами. Нас выкупать некому, и голову мы вам дурить не будем. Вам только спасибо скажут, что вы нас с Жоржиком убрали. Так что…

Старков увидел, что Фролов легко скинул с плеча автомат.

— У-ы-ы, — тихо завыл Анжапаридзе.

Мафиози выплюнул сигарету и постарался разогнуться. На его белой рубахе чернели следы крови.

— Ну, — сказал Фролов.

— Денег вы не получите, — ответил храбрый мафиози и оперся спиной о березку.

Старков, хоть и готовился услышать выстрелы, но все равно очередь из «Калашникова» заставила его вздрогнуть.

— Пошли к станции, — приказал Старков.

Шли молча. Иногда Старков поднимал голову и смотрел на луну. Не зря ее называют холодной. Луна за время существования человечества видела столько преступлений, что свет, от нее исходящий, кажется жутким. И Старкову снова полезли в голову мысли, что он маленький и ничтожный человек и никто не дал ему права распоряжаться чужими жизнями.

Его догнал Фролов и, видимо, что-то хотел спросить, но Старков устало вымолвил:

— А вы, Фролов, с удовольствием занимаетесь этим… — он недоговорил, но и так все было ясно.

— Я с удовольствием занимаюсь этим, — сказал отчетливо Фролов.

В его голосе не было агрессивных интонаций. Не было никакого вызова в его тоне, но Старков почему-то зябко передернул плечами.

До самой станции никто не произнес ни слова. Молча переоделись в спортивные костюмы, запрятав снаряжение в рюкзаки, и вышли к железнодорожной платформе маленького городка.

Темень стояла кромешная, и только на платформах горели фонари. Да еще светился коммерческий ларек.

— О, капиталисты, — заржал Иван, — день-ночь все торгуют. Станислав Юрьевич, купим винишка, по стаканчику примем. Мужиков помянем и согреемся.

Многолетняя привычка нести ответственность за вверенных ему людей вернула Старкову присутствие духа.

Из соображений безопасности пить сейчас не следовало, но Старков чувствовал, что алкоголь необходим его людям и ему самому.

Торговавшая в палатке милая молодая женщина, увидав угрюмую толпу мужиков, идущих к ларьку, заметалась в нем, как птица в клетке, но деваться ей было некуда, и она затихла, испуганно вглядываясь в темноту.

— Олег, — сказал Фролов, — у тебя личико типичного русского мальчика, тебя баба не запомнит, иди возьми…

— А что брать? — тихо спросил Олег. — И на что?

— Вот тебе денежки, — сказал Иван, доставая пачку смятых бумажек, — купи водочки и закусить.

Молодой человек оказался сообразительным и вернулся не только с водкой и закуской, но и с пластмассовыми стаканчиками, которые заботливые торговцы припасли для своих клиентов.

Тут и электричка подошла абсолютно пустая. Сели, в вагоне выпили по стакану, закусили. Лица у всех были мрачными.

— Да, — сказал Иван, — на туристов и членов экологических экспедиций мы не похожи. Надо тяпнуть еще по одному, тогда хоть на алкашей станем похожи.

— Хватит, — сказал Старков.

— А чего вы расстроились, ребята, — неожиданно громко сказал Рекунков, — ну, осечка. Бывает. Вы б меня в курс дела ввели, может быть, и обошлось бы. Я так понял, что мы имели дело с моей бывшей клиентурой.

— Поздно об этом говорить, — прервал его Старков, меньше всего ему хотелось сейчас обсуждать происшедшее.

* * *

Домой добрались только на следующий день. Старков не заночевал, как обычно, в Москве, предпочел остаться с ребятами.

Приехали усталые, разбитые, злые. Легли спать, но спать не могли.

— Теперь я понимаю, почему тебе, Ваня, так не понравился Фролов, — сказал Дима.

Иван промолчал. Не мог же он сказать, что в этот раз Фролов ему очень понравился. Более того, с таким парнем он шел бы на дело с куда большим удовольствием, чем со Старковым. Не будь его, что делать Старкову? И раненого добить не смог бы, и мафиози оказались бы на свободе. И еще Ивану понравился Рекунков. Станислав Юрьевич поручил ему наблюдать за людьми Дубцова — он и наблюдал. Крутые ребята и этот бывший мент, и молодой парень, что был с ним. Как азартно светились в электричке глаза у Рекункова! Вот уж кого все эти приключения не удивили и на чью нервную систему никак не подействовали!

— Выпить надо, — сказал Иван, — иначе не заснем. Я съезжу куплю.

— А чего ехать, у нас полный бар, — простодушно заметил Дима.

— А жрать чего будем? — зло возразил Иван.

— Яичницу сделаем.

— Меня уже тошнит от яичницы.

Старков поднялся с разложенного кресла-кровати, подошел к бару, достал свою любимую водку «Абсолют» и, налив полстакана, одним глотком выпил.

Дима ошеломленно смотрел на эту сцену. Таких пустых глаз у Старкова он никогда не видел.

— Не по-людски делаешь, Станислав Юрьевич, — перешел на «ты» Иван, — кто ж в одиночку ее, проклятую, хлещет, когда компания есть.

— Виноват, — сквозь зубы ответил Старков, глядя куда-то в стену, поверх голов своих соратников.

Пили много, до одури. Но Старков так и не мог уснуть. Перед глазами его все плыло. Иногда вспыхивали золотые и оранжевые круги.

— К черту! — говорил он и грозил неведомому врагу. — Мы еще повоюем.

— Повоюем, комбат, повоюем, — где-то над ухом гремел бас Ивана, — ты только поспи.

Но и сон получился дурацкий. И во сне все плыло и качалось. Один раз Станиславу Юрьевичу представилось, что он на корабле. Он услышал явственно, как пробили склянки и огромный усатый боцман со свистком на груди рявкнул: «Право руля».

«Эй, боцман, — хотелось сказать Старкову, — ты же не капитан. Твое дело свистеть в дудку. Ты не за свое дело взялся».

«Это ты не за свое дело взялся, — внятно ответил усач и тут же громко прорычал: — кому сказал, гады, право руля!»


…Он не знал, что, пока он разбирался с боцманом и другими обитателями своих снов, прошли целые сутки. За это время полупротрезвевший Иван привез свою темноволосую полную «колхозницу» с гитарой, а Дима съездил за Ниной.

— Ну ты хорош, — сказала Нина, увидев его. И рассмеялась в первый раз за все время их короткого знакомства.

Однако накинула куртку и села в «Ниву». И опять рядом с машиной увидел Дима толстяка в спортивной шапочке.

— Пойду дам ему в рожу, — сказал Дима.

— Нет, — покачала головой Нина, — зачем?

— И любовника твоего пристрелю, — сказал Дима.

— А вот это очень верное решение, — опять засмеялась Нина и тряхнула длинными волосами, — но все потом, сейчас вперед.

Дима покорно нажал на газ. «Нива» пошла рывками и зигзагами, но Дима сосредоточился, и руль в его сильных руках стал послушным.

— Молодец, — похвалила Нина.

— Шикарный, однако, домик, — сказала она, когда увидела хоромы бывших офицеров.

Но с темноволосой Ириной здороваться почему-то не пожелала, только фыркнула по-кошачьи. Зато, пожимая руку Ивану, оглядела его могучую фигуру и сказала восхищенно:

— О!

— Это мой! — сказала Ирина и потянула к себе смущенного Ивана.

«А Димка не такой дурак, — подумал Иван, — очень красивую бабу привез. Лет двадцать ей на вид, не больше. Вот тебе и Дима-лопух».

— А это что за бревно лежит, — сказала Нина, указав на Старкова.

— Это наш командир, — сказал Иван с непонятной Диме иронией.

— Командиры так не нажираются, — заметила Нина с презрением, что не помешало ей самой напиться, и очень быстро. Ну так она командиром не была.

…Старков проснулся под звон гитары и пьяный женский смех. Заворочавшись, он приподнялся на локте и, щурясь от страшной головной боли, посмотрел на присутствующих женщин. Он ничего не понимал. О чем сразу же и сообщил:

— Откуда бабы?

— Мы ж не монахи, комбат, — подошел к нему со стаканом водки «Абсолют» Иван, — можем мы расслабиться?

Старков молча выпил стакан и оттолкнул руку Ивана с куском хлеба.

Он вышел на улицу, стянул с себя свитер, снял рубашку и, достав из колодца ледяной воды, хотел облиться, но вспомнил про брюки. Прыгая на одной ноге, он никак не мог выбраться из штанины. Наконец выбрался и вылил на себя ведро. Потом еще одно.

Он не знал, что за ним наблюдают из окна.

— Мужественный человек, — сказала Нина.

— Статный мужичок, — похвалила Ирина, — невысок, а хорош.

— Совсем очумел комбат, — сказал Иван, — заболеет ведь.

Дима молчал. Ему было жалко Старкова. Нестерпимо жалко. Он вспомнил, как они с Иваном приехали к комбату в Севастополь, и тот рассказал им, что обучает детишек рукопашному бою. У него тогда было лицо человека, довольного своей жизнью.

25

Гавриил Федорович все знал от Фролова. Он не стал ни о чем расспрашивать Старкова и, казалось, не замечал исхудавшего и небритого лица бывшего подполковника. Кроме того, что Старков просто нравился Гавриилу Федоровичу, он надеялся в ближайшем будущем вовлечь в дело многих знакомых Станислава Юрьевича. Самому Тимофееву они едва ли поверят, а вот Старкову поверят обязательно. Жизнь и работа научила Гавриила Федоровича ценить тех, кому люди доверяли.

— Я хотел с вами посоветоваться, Станислав Юрьевич, — сказал Тимофеев, — часть заработанных вами денег мы могли бы передать нужным людям, но я, честно говоря, с этим обождал бы. К чему спешить? Дубцов почти у нас в руках. Но, заметьте, почти. Мы ему ставили шах за шахом, самое время поставить ему мат. Почему мы должны зависеть от какого-то Дубцова? Мы имеем возможность запросто сами контролировать наши денежки, а для этого… — Тимофеев сделал паузу, и Старков насторожился, — для этого мы введем в правление фирмы «Аттика» своего человека. В правлении никто, кроме самого Дубцова, не имеет реальных денег и тем более влияния на акционерное общество. Всем ворочает он сам. Остальные подобраны им для прикрытия. И когда мы станем контролировать «Аттику», то для нас будет важно в кратчайшие сроки превратить ее в мощную финансовую и промышленную компанию.

— Вы думаете, Дубцов не поймет вашего плана, — не поднимая глаз, спросил Старков.

— Конечно, поймет, но куда он денется.

— По-моему, не нужно спешить.

Гавриил Федорович молчал. Он был рад, что Старков пусть вяло, но стал спорить с ним. Но он и не намерен был действовать прямолинейно. В его замыслы не входило в ближайшее время ликвидировать Дубцова и захватить контроль над «Аттикой».

— Хорошо, — сказал Тимофеев, — а следующий вариант развития событий вас устроит?

* * *

Старкову не нужно было ломать голову. За него все продумали. Станиславу Юрьевичу оставалось только поставить в известность Дубцова.

Они встретились. Оба были небритые, с похмелья…

Дубцов криво усмехнулся и, не снимая своего кожаного плаща, сел на не очень чистый стул. Старков посмотрел на его красные мутные глаза, на заросший щетиной подбородок и инстинктивно провел рукой по своему подбородку.

— Что, — неожиданно фамильярно подмигнул ему Дубцов, — тяжело?

— А тебе, — ответил Старков.

— Ладно. Перейдем к делу.

Не глядя Валериану Сергеевичу в глаза, Старков сказал, что необходимо ввести в члены правления любого человека, которого он, Старков, в случае необходимости смог бы заставить делать то, что нужно.

— Понимаете, нам необходимы какие-то гарантии, что в случае чего… мы не потеряем наши деньги.

— Ну да, — хмурясь, но спокойно сказал Дубцов, — должны же у вас быть гарантии на тот случай, если мне, например, кирпич на голову упадет.

«Он даже не скрывает иронии», — подумал Старков.

— Мы не настаиваем, чтобы этот человек был от нас, понимаете, вы сами выберете любого, но по бумагам он должен стать совладельцем вашей… то есть нашей конторы.

— Бросьте, Станислав, — поморщился Дубцов, — я все понял, к чему долгие разговоры. На вашем месте я поступил бы точно так же. А я вам могу уже сейчас назвать совладельца фирмы «Аттика» — это Ольга… Снегирева. А впрочем… может быть, и не Снегирева.

Краска бросилась в лицо Старкова. Он забыл уже, когда в последний раз краснел. Наверное, в детстве. Гавриил Федорович предупреждал, что особенно финтить в данной ситуации не удастся, но Дубцов должен быть уверен, что ему еще дают время. Отсюда это предложение — ему самому найти человека и оформить в качестве реального совладельца конторы. И Тимофеев, и Старков были уверены, что Дубцов назовет кого-то из членов правления.

— Но послушайте, — сказал Старков, — насколько я понял правила игры, ввести нового человека в члены правления компании очень сложно.

— В данном случае никого не надо будет вводить в состав правления, — Дубцов наслаждался, видя растерянность Старкова, — я просто женюсь на Оле… фиктивно, конечно.

— Но как вы женитесь, если вы даже не знаете настоящей фамилии женщины. Вы что, нас за дураков держите? Какая-то Оля…

— Я как раз очень высокого мнения по поводу вашего интеллекта и интеллекта ваших друзей, — широко улыбнулся Дубцов, — и я настолько хорошо к вам отношусь, что помогаю вам. Вы ведь понимаете, что в случае… падения кирпича на мою голову все добро по наследству перейдет к Ольге.

— Мне нужно посоветоваться, — нервно сказал Старков.

* * *

Старков был ошеломлен. Почему именно Оля? Она работает у Дубцова дай Бог неделю. Ему даже в голову не пришло, что между Дубцовым и Олей что-то могло быть. Он верил Оле. Предложение Дубцова выглядело крайне странно. Может быть, тот каким-то образом узнал о знакомстве Старкова с Олей? Но как?

Тимофеев тоже помрачнел, когда узнал о предложении Дубцова. Старкову удалось встретиться с ним в тот же день.

— Что этот лис затеял? — спросил Гавриил Федорович у самого себя. — Слушайте, подполковник, не мое, конечно, дело, но в данной ситуации мне приходится задавать подобные вопросы. Вы встречались с Ольгой на той же самой квартире, куда приходил Дубцов?

— Да.

— Что ж, может быть, Дубцов устроил слежку и… Когда вы последний раз встречались с Ольгой?

Старков назвал дату.

— Очень мало вероятно, чтобы Дубцов в течение такого времени держал под контролем квартиру… К тому же у меня есть информация, что его начальник охраны и ваш партнер по работе разочаровался в шефе. И я уверен, что разочарование взаимное. Конечно, Валериан Сергеевич мог нанять и других людей, но обращаться в частные охранные конторы с такими просьбами люди масштаба Дубцова едва ли станут. Ибо эти конторы под прицелом и у нас, и в МВД. В любом случае — это моя вина. Я должен был вас предупредить. И первое, что я сделаю сегодня же, — поищу вам еще одну квартиру. Она нам может понадобиться в любой момент. И вам, Станислав Юрьевич, пока придется воздержаться от встреч с Олей.

— А как быть с предложением Дубцова?

— Если разобраться, — неплохое предложение, — Тимофеев потер виски, у него уже давно болела голова, — Дубцов, конечно, шутник. Он может забрать свои слова обратно. Но я передам Оле — пусть она соглашается. А нам останется только немножко подождать. По следующим ходам Валериана Сергеевича мы вычислим суть его игры. И тогда…

Разговор с Тимофеевым мало успокоил Старкова. Он никак не ожидал, что Оля окажется втянутой в подобную историю. Только сейчас, когда не его жизни, а жизни подруги угрожала опасность, Станислав Юрьевич понял, в какую опасную историю он бездумно ее втянул.

* * *

Дубцов сидел в своем кабинете, не включая света. Окна были задвинуты плотными шторами. В полумраке светились фосфором настольные часы. Какой, однако, ядовитый цвет у светящегося фосфора!

Итак, его берут за горло, не стесняясь, уверенно.

Валериан Сергеевич понимал, что если он будет вести себя послушно, то его жизни ничто не угрожает, но он уже не сможет освободиться от этих людей. Они все ему позволят: делать огромные деньги, заниматься политикой или, наоборот, уйти в сторону и читать на даче книжки. Они не позволят одного — самому распоряжаться своей судьбой. А ведь он мог догадаться о подобном исходе еще в самом начале! Почему он позволил втянуть себя в ловушку? Да потому что и тогда и сейчас у него было три дороги. Он, как витязь, стоял на распутье. Путь первый — бегство. Он не хотел бежать. Путь второй — борьба с врагами их же методами; этот путь вел на тот свет. Путь третий — смирение.

Сегодня Дубцов был откровенен сам с собой. Подобное человек позволяет себе редко. Любой, даже самый последний негодяй, творя подлости, чаще всего любит себя, обманывает себя. Без самообмана жизнь просто невыносима. Это не я плохой, говорит себе алкоголик, это вокруг меня все плохие. Они меня довели до того, что я пью.

Страх, засевший в подсознании, руководил всеми действиями Дубцова с того самого момента, когда ему по телефону позвонил Старков. Страх заставил его пойти по пути компромисса. Он только прикидывался перед самим собой, что все развивается в зависимости от его желаний и воли. На самом деле его с самого начала вели на поводке.

Но эти ребята еще не знают, что чувство свободы у Валериана Сергеевича оказалось сильнее страха. Ему сильно везло в жизни. Редко кто вот так, в одиночку, поднялся до тех высот, до каких поднялся Дубцов. Он всегда был одиноким волком, но никак не овцой, которую пасут.

Глядя на светящиеся фосфором стрелки часов, Валериан Сергеевич подумал, что, наверное, они отсчитывают последние недели в его жизни. Но может быть, ему повезет и на этот раз? В любом случае он будет драться! Он совершал глупости, но разве его противники застрахованы от них?

Эти ребята очень удивятся, когда узнают, что создаваемая Трубецким сеть малых предприятий и банков так им и не пригодится.

Предложив же им в качестве подставного лица Олю, Дубцов выигрывал время. До регистрации брака у него остается два месяца, а ему нужно всего две недели. Если они согласятся на его предложение, то он получит необходимое время и сумеет им распорядиться.

Валериан Сергеевич в последнее время ездил без Рекункова и охраны. Этим он невольно выказывал явное недоверие к начальнику охраны, но выбора у него не было.

Сидя в машине, он увидел из окна девчонку, очень похожую на Леночку. Дубцов усмехнулся. Судьба мудра. Теперь он может сознаться себе, что цеплялся за Леночку, потому что немного привязался к девчонке. Но сейчас на земле не осталось ни одной души, к которой он испытывал бы теплые чувства.

Олю же в качестве своей будущей супруги выбрал из простого расчета. Бабенка, была не из глупых и не из болтливых. Ему приятно было с ней общаться. В отличие от Насти с ней можно было появляться и в публичных местах. Она не вульгарна. А вся эта возня с фиктивным браком потребует общения с женщиной. Пусть ею будет Оля.

Если же Станислав Юрьевич или его люди найдут такую даму в загсе, которая согласится оформить брак задним числом, то увильнуть от этого легко. Маленькая ложь и подтасовка в нужный момент может обнаружиться, а товарищи по правлению компании, зная Дубцова, обязательно потребуют в случае чего разобраться с неожиданной женитьбой главы компании, и при таком развороте событий рухнет весь замечательный замысел Станислава Юрьевича и его умных наставников.

И еще один положительный для себя момент отметил Дубцов. В глазах Старкова он не увидел прежней силы. Парень явно на чем-то сломался, он не окажется очень уж опасным противником. Нет сильнее идейных людей и нет слабее их, когда идеи, которым они служат, терпят крах.

Дубцов боролся исключительно за себя. За свое место под солнцем, за право жить так, как хочет он.

— Лосев, — сказал Валериан Сергеевич, — я передумал. Мы не едем в театр…

Шофер понимающе кивнул.

— Ты такую дискотеку «Золотой филин» знаешь?

Лосев широко улыбнулся, блеснув в полумраке салона золотыми зубами, и повернулся к хозяину. От резкого движения его куртка заскрипела.

— Потанцевать захотели, Валериан Сергеевич?

— Именно. Останови-ка на минуту.

Когда машина мягко остановилась, Дубцов вытащил из внутреннего кармана пачку долларов и протянул шоферу. Он не смотрел ему в лицо, ему достаточно было видеть, как медленно и неуверенно приближаются большие руки Лосева к пачке.

— На хранение даете? — спросил он.

— Нет, Лосев, я тебе плачу за то, чтобы ты молчал. Или врал. Если Рекунков завтра спросит тебя, где мы были, ты скажешь — в театре.

Лосев тряхнул густыми кудрями, шмыгнул курносым носом и, не задавая лишних вопросов, сказал: «Сделаем, как надо».

На лице его появилось выражение упрямства, точно отражая внутреннее состояние шофера. Всем своим видом он демонстрировал готовность до конца служить Дубцову. И тот почувствовал, что парню можно верить.

В помещении дискотеки, на втором этаже, за баром было несколько комнат. В них играли в карты знакомые хозяина. На деньги, разумеется. Хозяин лично представлял очередного игрока, гарантируя его порядочность.

Дубцов прошел через зал, заполненный до тесноты пляшущей молодежью. Гремела музыка, диск-жокей, низенький мужчина в оранжевом костюме, ласково приговаривал: «Оттянитесь ребята, как следует. Если от чего и можно тащиться в Москве, так это от нашей дискотеки».

В ответ на его весьма нахальное заявление отдельные экземпляры из скачущих прокричали нестройно: «Индюк, все о’кей!»

Ведущий, которого так по-свойски назвали индюком, улыбнулся весьма холодно и неумело отбил чечетку.

«Редкий по самовлюбленности идиот», — подумал Дубцов.

Но, главное, есть кураж. Чувствовалось, что он не боится толпы, более того — презирает ее. Наверное, из него бы получился неплохой политик.

В одной из комнат Валериан Сергеевич нашел нужного ему человека. Только он мог помочь Дубцову.

Леня никогда сам не играл, но любил наблюдать за игрой. Он не пил спиртного. Его работа требовала очень трезвой головы. И Леня хорошо знал, что только благодаря своей воле и умению производить хорошее впечатление на нужных людей он был еще жив.

Если бы его увидели хотя бы раз пьяным или проигравшим большие деньги, то Лене пришлось бы очень плохо.

Валериан Сергеевич предложил Лене погулять по улицам Москвы.

— Жду тебя в трехстах метрах от дискотеки, — сказал он быстро и уже подавал руку другому знакомому.

Леня спокойно закурил и отвернулся. Дубцов прошел в бар.

Он не спеша выпил коньяк…

— Значит и тебе я, Валериан, понадобился, — сказал Леня, забираясь в салон машины.

Шофера Дубцов отослал в дискотеку «оттянуться», как выражался мужик в оранжевом костюме.

— Понадобился, Леня, — сказал Валериан Сергеевич, — мне срочно нужны ребята. Плачу по высшей таксе. Но нужны хорошие ребята.

— Если бы я имел дело с ненадежными людьми, — Леня развел в стороны руки, — то моей маме давно бы пришлось меня отпевать.

Дубцов посмотрел в стеклянные глаза Лени и потер свой подбородок. Он явственно представил себе Старкова…

— Но композиция сложная, Леня. Мне надо одним выстрелом убить двух зайцев.

Валериана Сергеевича внимательно слушали.

26

Приподнятое настроение не покидало Олю. Ее немного тревожило то, что не звонил Слава, но она была уверена, что он вот-вот позвонит.

Оля приходила на работу к десяти. Сегодня с утра она отвела Клаву к Галине Серебряковой и не опоздала на работу. Хотя ее опоздание едва ли было бы кем замечено, однако Оля все привыкла делать хорошо.

Серебрякова владела мастерской-магазином. В уютном помещении, где в больших вазах стояли розы, а все женщины были милы и улыбчивы, Оле очень понравилось. Она впервые за всю свою жизнь поняла, что такое настоящий уют. И Галина Серебрякова выглядела здесь более привлекательно, чем в ресторане. Это был ее мир, и она царила в нем.

На просьбу Оли пристроить на работу Клаву Серебрякова, мягко улыбнувшись, возразила. Она ждала на работу Олю.

— Но Клава ничуть не хуже меня, — сказала Оля.

Серебрякова рассмеялась и профессиональным взглядом окинула молодую женщину. Минут пять она расспрашивала растерянную Клаву, умеет ли та рисовать, шить или, может быть, Клава работала манекенщицей.

Получив на все вопросы отрицательные ответы, Серебрякова улыбнулась и сказала, что придется в этом случае предложить Клаве административную должность.

Глаза Клавы округлились. В ее представлении административная должность обязательно была связана с работой начальником.

Все оказалось проще. Клаве было предложено вести запись клиентов. Девушка, занимавшаяся этим, как раз ушла в декретный отпуск.

— Слава Богу, — сказала Клава.

Теперь пришло время удивиться Серебряковой. Дугообразные ее брови поднялись, и она стала выяснять, почему именно «слава Богу».

Клава призналась в своем опасении. Начальницей она работать не умела и не хотела.

— А вы очень непосредственны, — сказала Серебрякова, чуть улыбнувшись своими вялыми губами, — с вами сейчас займется Даша, а мы с Олей поговорим.

Серебрякова под руку провела Олю через все свои владения в маленький кабинет. Они пили кофе и болтали. Оля давно не чувствовала себя такой спокойной и расслабленной. Галину Серебрякову интересовало все — от места рождения Оли до ее отношения к Ельцину.

— Оля, вы прелесть, — сказала Серебрякова, — но как вы попали к Дубцову? Более мрачного и высокомерного типа я не видела.

— Да, он очень холодный человек, — согласилась Оля.

— Он опасный человек, — многозначительно сказала Серебрякова и удивилась, — чему вы улыбаетесь?

Оля улыбалась тому, что была уверена: она тоже опасный человек.

Расстались хорошо. Оля, пожелав Клаве удачи на новой работе, ровно в десять часов входила в дверь офиса.

Внимательно присматриваясь к жизни в конторе, Оля обратила внимание на то, что Дубцова или боятся, или просто не любят. Но в последнее время Валериан Сергеевич редко появлялся здесь — находился в разъездах. Его заменял Трубецкой.

Оля поняла, что недооценила роль женолюба. Ей вообще было странно, как при такой загруженности у Трубецкого оставалось время на развлечения. Когда она приходила в контору, он уже функционировал, когда уходила — продолжал работать.

В отсутствие Дубцова Оля подчинялась непосредственно Нике Трубецкому. Впрочем, в пылу работы ей и в голову не приходило называть его уменьшительно-презрительно. У господина Трубецкого был властный, требовательный голос. Он разговаривал с дельцами по телефону — словно роли играл. С одними был груб до хамства, с другими интеллигентен.

На вопрос Оли, почему он такой разный, Трубецкой с удовольствием стал ей объяснять, что среди части предпринимателей сложился вполне естественный для России психологический тип бизнесмена — этакий габаритный дядя с мощным голосом, который с самого начала общения с партнером старается подавить того горлом. Но это трюк, рассчитанный на слабаков. Когда в ответ на свою атаку ревущий, как зубр, бизнесмен получает отборный мат и поминание всех родственников до третьего колена, то партнеры по переговорам сразу переходят на обычный язык.

Но есть и другие типы. Тип сильного и одновременно воспитанного предпринимателя являет собой Дубцов. Он почти никогда не повышает голоса. Его оружие — ирония.

Во время рассказа лицо Трубецкого постоянно менялось. Он изображал предпринимателя-хама и предпринимателя-слабака. Только Валериана Сергеевича он изображать не стал.

Чтобы польстить Трубецкому и одновременно получить хоть какую информацию, Оля кокетливо спросила, сколько миллиардов в день зарабатывает для конторы Трубецкой. Ведь он ведет переговоры со столькими партнерами.

По холеному лицу Трубецкого пробежала нервная судорога. Он вообще был очень и очень нервным человеком. Этот вопрос ему не понравился, и он сказал, что из десяти-двадцати переговоров плодотворным бывает один и редко два.

В этот день Оля задержалась на работе, и Трубецкой очень естественно, без прежнего своего кокетства пригласил ее к себе в гости. «Кабаки не для таких, как вы», — сказал он.

— А вы не боитесь ревности Дубцова? — спросила Оля. — Ведь он тоже проявляет внимание ко мне.

Трубецкой засмеялся. Этот смех стал загадкой для Оли, но загадка тут же разъяснилась. Ника был уверен, что Дубцова почти не интересуют женщины.

Но в тот самый момент, когда Трубецкой отправился к своей машине, а Оля пообещала выйти к нему минут через десять, ее вызвал к себе Дубцов.

— Разговор будет недолгим, Оля, — сказал Дубцов, — вы не хотели бы стать моей супругой… фиктивно? Сейчас я не могу вам все вразумительно объяснить, но поверьте, вы ничего не теряете, а приобрести можете многое.

— Черт возьми, — сказала Оля.

Валериан Сергеевич погрозил ей пальцем и попросил в его присутствии лукавого не поминать. Ему, мол, о душе своей подумать надо. Раз так, зачем чертей тревожить.

— Вы были в церкви?

— Нет, — ответила Оля.

— Надо сходить. А сейчас извините. У меня очень болит голова.

И действительно Дубцов выглядел измученным. Постоянно щурил глаза, точно в лицо ему бил луч света. Но свет в кабинете Дубцова был мягкий, рассеянный.

Оля повернулась и вышла.

В машину к Трубецкому она села с таким лицом, что Ника встревожился и спросил, не случилось ли чего.

— Приятный сюрприз, — сказала Оля, — но неожиданный.

— Шеф любит так развлекаться. Помню, было очень смешно… меня ввели в члены правления, а я и не знал об этом.

Трубецкой вел машину осторожно. За рулем предпочитал не разговаривать. Но доехали быстро.

Трехкомнатная квартира Ники была заставлена хорошей мебелью. Но из всего, что там было, Олю удивил большой, в полкухни, холодильник.

Ни ковров, ни антиквариата, ни какого-нибудь дедовского рояля не имелось. Все как у обычных людей. Все, кроме холодильника.

Трубецкой стал варить раков к пиву, а одновременно жарил на балконе приготовленный заранее шашлык.

— Шашлык под коньячок, а раки под пиво.

— Фу, Ника, — в шутку сказала Оля, — это пошло.

— Никогда не говорите этого слова — пошло, — сказал Трубецкой, переворачивая шипевшие шашлыки, — все бабы сейчас любят, чуть что, восклицать: ах, какая пошлость! Пошлость не содержится в коньяке или пиве, а также в словах, которые произносят люди. Просто одни рождаются на свет пошлыми, а другие нет. И вы увидите, как прекрасно будет сочетаться грузинский коньяк под шашлык с пивом под раки. Проверено, Оленька.

И Ника оказался прав. Он ел и пил с таким смаком, что рядом с ним невозможно было сохранить хладнокровие. Оля с удовольствием пила из крохотной рюмки великолепный коньяк и ела шашлыки, приготовленные из лучшей баранины.

Но Трубецкой без всякого перерыва принялся за раков и пиво. Раки, по его мнению, подкачали, а вот бархатное австрийское пиво было отличным.

Радушный хозяин в какой-то момент перестал потчевать Олю. Он целиком сосредоточился на себе. Его осоловелые глаза стали внимательными. Хватит или еще?

Решил, что мало, принес из холодильника ледяную водку и кусок свежайшей бело-розовой ветчины.

Оля незаметно отставила свою рюмку в сторону и взяла более крохотную, Трубецкой все напитки пил из фужеров и хрустальных стаканов.

Наконец он наелся. Тихо играла музыка. Глаза Ники сузились, и он так посмотрел на Олю, что слов было не нужно.

— О! Неужели вы после подобного ужина способны любить?

Трубецкой уверенно кивнул головой и положил свою пухлую руку на плечо женщины. Оля не спеша, удобно захватила его ладонь и резко вывернула. Трубецкой дернулся от боли и завопил. Но Оля не намерена была останавливаться. Она дернула Нику к себе, вывернула руку в локтевом суставе и, свалив гурмана на пол, уселась сверху.

— Сдаюсь, — хрипел он.

Трубецкой оказался слабаком.

— Черт возьми, за что эта расправа? — хрипло дыша, спросил ошеломленный Трубецкой.

— Если бы я просто сказала, что вы мне не нужны, вы б мне поверили?

— Пожалуй, нет.

— А сейчас верите?

— Вполне. Мне здоровье дороже любой, даже самой красивой женщины.

— Вот как, а мне казалось, что вы на все пойдете ради женщин.

Трубецкой налил себе фужер водки и выпил его в два глотка. Медленно пьяневший, он сразу осоловел и начал рассказывать о своей жизни. Он всегда был трусом. Но в СССР и трусу можно было жить припеваючи. Он закончил аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию. Через три-четыре года испек бы докторскую, и все! Он всю оставшуюся жизнь мог прожить комфортно. Жрать шашлыки и пить коньяк. Да тут грянула перестройка. И кандидатская, да и докторская степень стала путевкой в нищету. Нищим Трубецкой быть не хотел. И вот он стал тем, кем стал.

Ника в этом месте всхлипнул, от чего все его жирное тело заколыхалось.

— Вы чего-то боитесь?

— Всего, — едва прошелестели чувственные губы развратника. — Именно страх заставляет меня уходить каждый день в иллюзорную жизнь алкоголика. И именно страх я лечу женщинами.

Далее воротила русского бизнеса поведал, что сейчас в бизнесе, настоящем большом бизнесе остались или просто храбрые люди, или те, кто считает, что до них никто не достанет, или дураки. А дальше будет еще хуже! В бизнесе останутся одни ценители упоительной борьбы, балансировки на грани жизни и смерти. На каждого бизнесмена уже отлиты пули.

В конце довольно длиной тирады Ника припал липкими губами к Олиной руке и жалобно попросил:

— Пожалейте смертника.

Оля засмеялась, потом поднялась с кресла.

— Боже, какой у вас решительный вид, — промямлил Трубецкой, — надеюсь, вы не будете мне делать больно?

Оля опять рассмеялась и сказала ласково:

— Закройте за мной дверь. Не забудьте!

Беспокоилась она напрасно. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась за ней тотчас же, как она переступила порог.

День прошел успешно. И, выносливая физически, Оля не заметила, как добралась до дома. Привычно подняла голову — окно в квартире отца светилось.

Она уже достала из сумочки ключи, чтобы открыть дверь, когда с верхнего пролета лестницы раздался спокойный голос:

— Не спешите, Оля.

К ней спускался полный, но сильного сложения мужчина в плаще. И было в его взгляде нечто такое, что заставило Олю сжаться, словно она ожидала нападения.

— Меня просил прийти к вам Станислав Юрьевич, — предупреждающе поднял руку мужчина, — меня зовут Гавриил Федорович. Мы большие приятели со Станиславом.

Он произнес «большие приятели» с особой интонацией.

— Я не верю вам, — сказала Оля.

Тимофеев одобрительно кивнул головой. Ему понравилось то, что девушка насторожилась, но не испугалась и требовала доказательств.

Гавриил Федорович предупредил Олю о том, чтобы она не ждала звонков от Станислава.

— Вам Дубцов сделал предложение стать его женой?

— Откуда вы знаете?

— Долго объяснять, да и не нужно. Просто у нас со Станиславом появилось подозрение, что люди Дубцова засекли… ваши свидания.

Коротко Тимофеев рассказал Оле, почему Дубцов сделал Оле предложение, при этом он не раскрывал, естественно, главного.

Женщина ненадолго задумалась и предложила погулять по улице. Но Тимофеев решил просто подняться пролетом выше, где он занимал раньше наблюдательную позицию.

— Но если он знает, что я знакома со Славой, то зачем ему предлагать мне выйти за него замуж?

— Это мы и хотим понять, — солгал Тимофеев.

Он был наверняка убежден, что ничего о знакомстве Станислава с Олей Дубцов не знает. Он еще раз проанализировал всю ситуацию и пришел к однозначному выводу — выбор пал на Олю случайно.

Но во-первых, ему нужно было сделать так, чтобы Станислав Юрьевич перестал встречаться с Олей, ибо именно сейчас была очень вероятна слежка и за квартирой, и за Олей.

От своего человека Тимофеев знал, что Дубцов перестал верить Рекункову. Но, может быть, это игра? Если так, то опытный лис Рекунков может подбросить сюрприз. Во-вторых, Тимофееву хотелось познакомиться с Олей. Он не терпел, когда в деле принимали участие люди, с которыми он не общался или не имел о них достоверной информации.

Оля удивила его. Она сразу же стала рассказывать о Трубецком. И хотя Тимофеев знал об этом парне, как ему казалось, все, он с удовольствием выслушал женщину. Оценки ее были точными, говорила она коротко и ясно.

— Если вам нужен свой человек в правлении, — закончила Оля, — вам не нужно ставить в известность Дубцова. Просто пришлите своих ребят на квартиру к Трубецкому, и тот на все согласится. Он патологический трус. Более того, он постоянно ждет от жизни больших неприятностей.

Гавриил Федорович взял себя за мочку уха и больно дернул за нее.

Оля настолько пламенно убеждала, что так будет лучше… Какая у нее корысть? Тимофеев прямо и спросил об этом.

Оля покраснела, повернулась к Тимофееву вполоборота и сказала, что даже фиктивно не хочет быть ничьей женой. Она добавила, что понимает, это глупо и можно посчитать за прихоть, но ей смертельно этого не хочется.

— Если человеку смертельно чего-то не хочется делать, то это уже не прихоть, — заметил Тимофеев. — Мы поступим так. Вы не говорите Дубцову ни да, ни нет, а мы за это время попробуем побеседовать с Трубецким. Если все будет нормально, то какой там брак… Пусть Дубцов ходит в холостяках.

Довольный знакомством с Олей и приятно удивленный (женщина показалась ему незаурядной), Тимофеев хотел уже откланяться, но Оля схватила его за руку и приложила пальчик к губам.

Он все понял, когда услышал шаги. К дверям подошли Клава и Вадик. Красивый мальчишка был без шапки и немножко выпивши. Он держал Клаву за руку, иногда поднося ее к губам.

— Хватит, Вадик, — зашипела Клава, — застукать же нас могут.

— Я не понимаю, — сказал с тихим отчаянием Вадик, — почему ты не хочешь переехать ко мне? Папан мне отказал двухкомнатную квартиру. Почему ты держишься за…

Клава закрыла ему рот рукой. Потом быстро поцеловала юношу, развернула его за плечи и толкнула легонько. Вадик покорно пошел с опущенной головой.

Дверь закрылась без звука: Клава прошмыгнула, как мышка.

Оля, закусив губу, смотрела на закрытую дверь.

— Вы узнали для себя что-то новое? — вежливо и равнодушно спросил Тимофеев.

— Представьте, я не догадывалась, какими коварными могут быть женщины… в личных отношениях.

— Не в личных тоже, — подтвердил Тимофеев.

«Она не желает стать подругой мальчика только потому, что ее привлекает отец, — думала Оля о Клаве, — но чем он ее может привлекать? Только деньгами. О лгунья! Она врала, что Вадик коварен и ей негде жить».

…Гавриил Федорович был очарован. Главное, о чем он думал по дороге домой, — незаурядность женщины. Оля была редким экземпляром. Тимофеев радовался радостью рыбака, вытащившего огромную царскую рыбу.

27

Рекунков ждал разговора с Дубцовым и боялся его. Ждал он добрых слов от Валериана Сергеевича, ждал, что тот обратится к нему за помощью.

Рекунков был служакой, но при этом человеком нечестолюбивым. Он уважал авторитеты и никогда не претендовал на роль первого лица. Дубцова он ценил за силу характера и ум. А в дело Валериана Сергеевича Рекунков вложил столько своих сил, что считал успехи и неудачи конторы «Аттика» своими.

Ну что стоило Дубцову поговорить с ним по-человечески? Рекункову всегда было лестно, что он фактически второй человек в «Аттике». И не пожалей Валериан Сергеевич в адрес своего пока еще верного человека добрых слов — все сложилось бы в лучшую для него сторону.

Однако, войдя в кабинет Дубцова, Рекунков сейчас же почувствовал на себе пристальный холодный взгляд шефа. Он пододвинул, как обычно, стул поближе к креслу Валериана Сергеевича и стал рассказывать ему о проведенной операции. Холодность Дубцова заставила Рекункова быть кратким и опустить существенные подробности налета на тройку мафиози. Зато он очень высоко отозвался о способностях Старкова и его людей.

— Их было уже шестеро, шеф, — со значением сказал Рекунков, — они готовы идти на все.

— Шестеро, — произнес Дубцов, — даже если их было бы шестьдесят, это уже ничего не изменит.

Глядя своим тяжелым взглядом в глаза Рекункова, Дубцов предложил убрать Старкова. Рекунков не ожидал подобного предложения. Почему Дубцов решился на такой шаг? Не дослушав шефа, Рекунков нервно воскликнул: «Это глупо».

— Вот как? — нехорошо усмехнулся Дубцов. — Глупо? Мое дело предложить, твое дело отказаться.

И только тут Рекунков понял, что Валериан Сергеевич страшно напряжен и волнуется не меньше, чем он сам. Говорил он с придыханием.

— Остановитесь, Валериан Сергеевич, — сказал Рекунков, — за Станиславом стоит мощная организация. Мы бессильны перед ними, но они нормальные ребята, с ними можно иметь дело.

— Я не хочу иметь с ними дело.

— Но вы же сами говорили, что хотите разыграть карту…

— Не прикидывайся дураком, Рекунков, если кто и разыгрывает карту, так это они.

— Но убийство Станислава — глупость!

— Я понял твою точку зрения, Вова, — и опять лицо Дубцова исказила мрачная гримаса. — Иди.

Рекунков поднялся и, пока шел до дверей, чувствовал на своем затылке, на своей спине пристальный взгляд Дубцова. Словно тот примерялся, куда лучше выстрелить.

Как всегда, дверь за собой Рекунков прикрыл бесшумно — старая привычка нигде никогда не шуметь.

Покурив, подумав о предложении Дубцова, Рекунков решил, что его просто проверяли. Но было ясно, что Валериан Сергеевич просчитывает ситуацию не в лучшую для Станислава сторону. И сейчас Рекункову предстояло выбрать: остаться верным шефу до конца или дать ребятам Старкова знать, что Дубцов задумал нехорошее, и перейти на их сторону. Середины здесь не было. Спокойно уйти в сторону ему не дадут. И о Дубцове, и о группе Старкова он знал слишком много.

Рекунков сидел на своем любимом месте. На первом этаже он всегда располагался за большим деревом, росшим в кадке. Его заметить было трудно, зато весь первый этаж отлично просматривался. И он видел, как, перескакивая через ступеньки и застегивая на ходу плащ, Дубцов сбежал по лестнице и сам сел за руль «Мерседеса». Через чистое стекло было хорошо видно, что, кроме Дубцова, в салоне никого не было.

* * *

В прошлый раз Старков оставил Рекункову телефон своей московской квартиры. Рекунков звонил из автомата.

— Станислав, нам нужно срочно встретиться. Ты понимаешь, что просто так я звонить бы не стал.

— Хорошо, подъезжай.

Рекунков повесил трубку.

Ах, Валериан Сергеевич, а что вам стоило поговорить по-доброму с еще верным вам человеком!

Судьба сделала новый поворот в жизни. Но не плакать же по этому поводу.

Старков выслушал Рекункова и в недоумении посмотрел на него.

— Но ведь Дубцов не дурак?

— В том-то и дело. Может быть, он меня так покупал… Но я передал наш разговор слово в слово.

— Да я верю тебе, не в этом вопрос.

Простые слова, сказанные искренним человеком, сделали то, чего не могли сделать никакие деньги Дубцова. Рекунков окончательно понял, что случай связал его с ребятами, чьих целей он не понимал, но которые были близки ему по духу.

— Дубцов опасный человек.

Старков кивнул. Валериан Сергеевич поступал явно неординарно. Станислава Юрьевича всегда учили, что противника нет опаснее того, чьи действия ты не можешь понять. Сначала предложение о фиктивном браке, затем история с Рекунковым. Ну, допустим, он проверял своего доверенного человека. Но не проще ли было отправить Рекункова в отпуск на Гавайи или на золотые пески Болгарии? Старков поступил бы именно так.

— Вот что, Владимир, — сказал он Рекункову, — я-то думал, ты идешь от Дубцова и потому тебя не предупредил. У нас есть подозрение, что за этой квартирой Дубцов следит.

— Да откуда у него люди для этого? — возразил Рекунков, но осекся.

А если Дубцов нашел людей?

— Дубцова нужно немедленно убрать, — сипло сказал Рекунков, — немедленно. И я берусь это сделать.

Не страх двигал Рекунковым, а чутье профессионала.

* * *

Шофер Дубцова Лосев решил, что настал его час в жизни. В последнее время с Валерианом Сергеевичем что-то происходило. Он никогда не был таким нервным и погруженным в себя. И вот вчера все разъяснилось. За красивые глаза десять тысяч долларов не дают. Их надо отработать.

И когда шеф поручил ему отследить Рекункова, Лосев не колебался ни минуты. По натуре своей он храб и упрям. Рекунков вышел из доверия. Тем лучше для него, Лосева.

Великолепный шофер, Лосев прочно сел на хвост Рекункову. Тот не знал о существовании старых «Жигулей» у Лосева и обнаружить его никак не мог.

Ведя машину и не выпуская из поля зрения юркую «Ниву» Рекункова, Лосев думал о том, как в ближайшие дни купит себе настоящий кожаный пиджак или, лучше того, — черную кожаную куртку, пострижется коротко и станет носить белые рубашки и цветные галстуки.

Лосев был уверен, что оправдает доверие шефа. И пачка зелененьких — только задаток. Он видел, как гуляют господа новые капиталисты, и не любил их, но жаждал стать одним из них.

Толстозадая жена, две комнаты в коммуналке (хорошо еще, его, лимитчика, прописали в Москве) и двое детей — вот и все достояние Лосева к его тридцати восьми годам. И как Дубцов не рассмотрел его раньше! Хотя почему не рассмотрел? Уже с год в самые важные поездки брал исключительно его.

Лосев представил, как покупает в центре старую коммуналку с высокими потолками и превращает ее в маленький дворец. Потом девочки. Когда шеф подобрал на улице двух девчонок, Лосев только выругался про себя. При его-то деньгах покупать всякое барахло! Нет! Лосев заведет себе маленький гаремчик. Он не любитель лазать после других или стоять в очереди, зная, что перед тобой было мужиков с тысячу. Он сам себе подберет малявочек. С рыжими и черными челками, с огоньками в глазах и необязательно длинноногих. Пусть будут разные. А животной силы в нем было заложено природой на долгие годы. Он их, лапочек, всех удовлетворит.

Затормозил Лосев вовремя. На расстоянии метров сорока он хорошо видел, как Рекунков вприпрыжку побежал через улицу. Лосев достал из кармана бумажку и почти каллиграфическим почерком записал улицу и дом, в который зашел Рекунков.

Забегал Вова, а то все ходил такой важный. Как же! Персона! Начальник охраны самого Дубцова. А что если Дубцов прикажет убрать Рекункова? Лосев стиснул зубы. Вова Рекунков разве стоил всего того, что мог получить Лосев в обмен на его жизнь?

Что такое миллиард для Дубцова? Лосев был уверен, — сущая ерунда.

Из телефонной будки Лосев позвонил Дубцову и прочитал название улицы и номер дома.

— Молодец, — хмуро буркнул Дубцов.

* * *

Дубцов не хотел сегодня разговаривать с Олей. Он видел ее мельком. Она выходила из своей комнаты и громко смеялась. Счастливая, красивая, молодая. Она вежливо поздоровалась с ним, но в глазах ее мелькнула настороженность. Нет, она явно не рвалась в его фиктивные жены. Что ж, если не согласится, то придется просить Настю. Поскольку все-таки с подлыми бабами легче. Всегда можно договориться.

Оля вошла в кабинет Дубцова, и ее полные губы улыбались, а ярко-зеленые глаза сузились, от чего она напомнила Валериану Сергеевичу крупную кошку.

— Вы подумали о моем предложении?

— Да.

— Вы в состоянии дать определенный ответ.

— Нет.

— Почему?

Разговор походил на допрос. Об этом своем наблюдении Оля сообщила Дубцову. Тот поднялся из-за стола во весь свой огромный рост и подошел вплотную к Оле. Ей пришлось задрать голову, чтобы видеть его глаза. Он выглядел плохо, глаза же блестели, как у больного с высокой температурой.

И начался очень странный разговор. Дубцова заинтересовало: а не хотела бы Оля выйти за него замуж на полном серьезе, без всякой фиктивности. Она ответила, что такая мысль ей не приходила в голову.

— Разве я немного не красив? — почти кокетливо сказал Дубцов.

Оля стала рассуждать, что в каждом мужчине при желании можно найти привлекательные стороны… Но Дубцов добивался прямого ответа на свой вопрос.

«Господи, — подумала Оля, — зачем ему подобный разговор сейчас?»

— Может быть, я такой жестокий и вероломный, — сказал Дубцов, — потому что никогда в жизни меня не любила по-настоящему ни одна женщина. Одни влюблялись в мою фактуру, — Дубцов согнул руку и напряг мощный бицепс. — Другие — в мое лицо, и ни одну не интересовала моя душа.

— Так не бывает, — не согласилась Оля, — если женщина любит, ничто ее так не интересует, как душа мужчины. Ведь она желает владеть мужчиной целиком и понимает, что самое сложное — поставить под контроль его душу.

Оля вспомнила Станислава Юрьевича и подумала, что его душа для нее потемки. Ей стало грустно.

В это время раздался телефонный звонок. Дубцов взял трубку, прижал ее к уху, что-то буркнул в ответ и бросил трубку на рычажок. Лицо его побагровело, захлестнувшая его ярость была так велика, что он почти забыл об Оле. Она напомнила о себе сама.

— Я есть хочу, — сказала она, ожидая, что Дубцов отпустит ее.

Но он, молча указав на свой стол, вышел из комнаты и сам принес поднос с бутербродами и кофе.

Валериан Сергеевич был сильным человеком. И багровая отечность сошла с его лица.

Оля понимала, откуда нервность Дубцова, и радовалась: ее друзья действовали эффективно. Валериана Сергеевича верной рукой гнали в мышеловку. Оля вполне комфортно чувствовала себя в роли охотника. Она ведь тоже внесла в это дело кое-какой вклад.

— И все-таки вы не хотите стать моей женой? — опять спросил Дубцов.

— Нет.

— Почему?

— Вы холодный человек.

— Как льдина?

— Скорее, как космос. Ведь каждый человек вселенная? Но вселенная звучит тепло, а космос холодно. Потому вы космос.

— Спасибо и на этом.

* * *

Вечером Дубцову позвонил Старков. Он сообщил, что Валериану Сергеевичу ни на ком жениться не надо. И в правление компанией тоже вводить никого не надо.

— А что надо, — устало спросил Дубцов.

— Ничего. Живите спокойно.

— Жаль, а то Оля Снегирева отказалась, и я выбрал другую знойную женщину.

— До свидания, — вежливо сказал Старков.

«Что-то у них сорвалось», — подумал Валериан Сергеевич. Но это уже не имело никакого значения.

В одиннадцать часов вечера Дубцов подкатил к весьма паршивому кабаку. В подвальном помещении дым стоял коромыслом. Публика была разношерстной. На столах водка и бутерброды. Лица серы и унылы.

Дубцов нашел взглядом Леню. Тот сидел за столиком вдвоем с невысоким лысым мужчиной. Тот без улыбки ответил на пожатие Дубцова. Обычный серый мужичок. Неужели он берется за выполнение заказа?

— Нет, — ответил мужичок на невысказанный вопрос, — я звено в довольно длинной цепи. Если мальчиков, которые займутся вашими друзьями, возьмут, то до нас с вами милиции не добраться.

— Вы знаете, в чем суть диалектики, — сказал Дубцов, — суть ее в следующем. Всякое явление находится в постоянном развитии и во взаимосвязи с другими явлениями.

— Все понял, — ласково сказал посредник, — вы хотите действовать в динамике? Вам нужна не одна группа, а две или три?

Дубцов ляпнул о диалектике просто так, походя, но мужичок, как это ни странно, угадал, что именно нужно было Дубцову.

— Пойду куплю винца, — поднялся Леня.

— Нет, сегодня вы мой гость, — посадил его тяжелой рукой Дубцов.

Он взял пару бутылок шампанского и коньяк.

— Восемьдесят девять тысяч триста рублей, — назвал цену бармен.

— Вот это да! — крякнул в восхищении Дубцов.

— Рынок, господа, — сказал бармен, — если не хотите, не берите.

— Ну, раз вы такие крутые, — усмехнулся Дубцов, — дай еще бутылку коньяку. Но если он плохой…

* * *

Начальник Тимофеева Сергей Анатольевич предупредил его через секретаря, чтобы тот зашел к нему сразу после обеда.

Обращение через секретаря означало нечто необычное. Гавриил Федорович помнил Сережу двадцатипятилетним парнем, попавшим в его опытные руки, и тот никогда не опускался до официальных отношений с бывшим наставником. Чаще всего он сам заходил к Тимофееву. И Тимофеев, когда было что-то нужно от Сергея, запросто заглядывал в его кабинет.

Может, таким обращением Сергей давал понять, что недоволен работой Тимофеева? И что между ними теперь будут только официальные отношения? Но тогда почему позвонила секретарь — работник технический, а не помощник Сергея, как это было принято?

Скорее всего Сергей давал понять: Тимофеева ожидают неприятности. Или беседа состоится не с глазу на глаз, а в присутствии третьего человека.

Третьего в кабинете не было, и выражение лица у Сергея было обычным. Большие очки с толстыми линзами увеличивали морщины возле глаз и старили Сергея, вместе с тем придавая ему вид типичного работника умственного труда.

— Федорыч, — вдруг фамильярно обратился он к Тимофееву, — ты не хотел бы съездить в командировку недели на две? Куда-нибудь в горячую точку. Ты ведь так любил это дело.

— У меня и здесь горячо, — осторожно ответил Тимофеев.

— Так! — крякнул Сергей и, чуть переваливаясь, осторожно неся впереди себя свой большой уже животик, подошел к сейфу.

Извлек он оттуда не бумаги, а бутылку коньяка. Сергей был трезвенником и, видя, как удивленно поползли брови Тимофеева вверх, объяснил:

— Принимаю иногда вместо снотворного.

Большими белыми руками разлил по рюмкам. Молча, но весьма лихо опрокинул рюмку в рот.

«Вот чудеса, — подумал Тимофеев, — я почти завязал, а Сережа наоборот».

Но он молчал, прекрасно зная, что для выпивки можно было найти более подходящее место.

— Как наш Дубцов? — последовал вопрос.

— Жив, здоров.

Сергей налил еще по одной. Достал из настенного шкафа лимон, порезанный тонкими дольками, бросил Тимофееву и себе в рюмку по желто-белому кружочку.

— Сегодня или завтра, — морщась, сказал он, — президент подпишет указ о роспуске Верховного Совета и о новых выборах.

И, не глядя на Тимофеева, опять опрокинул рюмку в рот.

Мгновенно оценив полученную информацию, Тимофеев промолчал. Он понимал — это не конец разговора, а его начало.

— Я не понимаю, на кой хрен тебе все это надо, — сказал, не повышая голоса, Сергей Анатольевич, — деньги платят хорошие, не согласен с политикой новых властей — уходи на пенсию.

— Ты о чем, Сережа?

Тот молча достал из сейфа лист бумаги и положил перед Гавриилом Федоровичем.

В бумаге говорилось о том, что полковник Тимофеев проявляет большой интерес к бывшим офицерам Советской Армии, ныне воюющим в горячих точках на территории СНГ.

— Ну и что? — хладнокровно спросил Тимофеев. — Затем, как знаешь, я и ездил туда.

— У меня, Федорыч, нет доказательств, что ты сколотил группу боевиков для деятельности… определенного толка. Но знаешь, почему их нет, потому, что ни я, ни те, кто стоит надо мной, такую информацию иметь не желаем.

— Все, что ты сказал, — чушь, но хотел бы я знать, чего вы желаете, — грубо оборвал его Гавриил Федорович, — вы вообще чего-нибудь желаете?

Сергей снова налил себе коньяка, достал пузырек темного стекла с таблетками, высыпал на ладонь четыре штуки и, бросив в рот, запил коньяком.

— С Россией что делают, а вы смотрите?

— Россия не гибнет, ни черта с ней не будет, — вяло возразил Сергей, — а если бы мы действовали как ты, то здесь давно бы сидели другие люди.

— Сережа, — уже мягче сказал Тимофеев, — ты прекрасно понимаешь, что я в круг избранных не вхожу. Я не знаю, как вы действуете, но у меня такое ощущение, что вы вообще ничего не делаете. Вы не знаете, что делать.

— А ты знаешь, — хмыкнул Сергей. — А вот ответь мне, знающий человек. Какого черта какие-то знающие люди содрали с очень полезного для России предпринимателя, проходящего в уголовном мире под кличкой Маклер, миллион долларов?

— Сережа, вы живете иллюзиями. Вам только кажется, что вы контролируете общество.

— То, что мировая революция и коммунизм — бред, понимали уже Сталин и Мао. Это понимали Маленков и Берия, но к власти в России пришел этот долбо…б Хрущев, еще веривший во все эти сказки, а потом Брежнев со своими ребятами. И мы тридцать лет занимались х… знает чем, кроме главного — усиления мощи России. О ней кто-нибудь думал за эти тридцать лет как о стране, а не резервуаре рабочей силы и природных ресурсов?

— Ты хочешь сказать, что сейчас о ней думают?

— Федорыч, у нас появился шанс. Понимаешь, шанс жить для себя, а не во имя мудацких идей! Да! Все идет негладко, а ты чего хотел?

Тимофеев усмехнулся. Он прекрасно знал, что люди в системе безопасности, достигающие определенного уровня, располагают значительной информацией. По своему социальному положению они входят в элиту общества. Естественно, это не может не сказаться на их психологии и мировоззрении.

— Чему ты улыбаешься? — почти неприязненно спросил Сергей.

— Ты мне сейчас напомнил моего замполита в армии. Он нас всегда подкупал этой замечательной фразой-признанием — да, у нас идет не так гладко, как хотелось бы! И мы говорили друг другу — смотри, осознает мужик. Ничего я не вижу, кроме игры слов, Сережа. И беспредельного воровства. Если бы ты со своими друзьями контролировал положение, разве вы допустили бы подобное? Вот ты сегодня об указе сказал… И я шкурой своей чувствую, что все закончится диктатурой. Вопрос только: кто будет диктатором. Русский патриот или космополитический ублюдок?

— В России еще не было диктаторов, которые так или иначе не выражали бы ее интересов, — мрачно ответил Сергей.

— Не было, так будут. Знаешь, в чем различие между нами? Ты сидишь и веришь, что все идет по какому-то плану, а я не верю. Я вижу хаос и борьбу в этом хаосе, кровавую борьбу за выживание, за победу. Ты думаешь, что останешься в стороне от борьбы? Ошибаешься. Придет время, Сережа, и ты горько пожалеешь, что сидел за этим столом и ничего не сделал.

— Ну почему не сделал? Тебя вот спасаю, борца…

— Иронизируешь? Напрасно. Хорошо, если твои друзья в случае бури удержат штурвал. А коли нет?

— Ты, Гавриил Федорович, думаешь, что имеешь какое-то преимущество передо мной?

— Имею. Я никому не верю и надеюсь только на себя.

— Чушь, — вскочил с места Сергей, и его умное, интеллигентное лицо исказилось. — Еще несколько лет — и наша экономика опять станет мощной. Будет чего жрать и пить. Весь хаос на этом закончится.

— Не верю, — покачал головой и поправил свою прическу Тимофеев. — Борьба за власть, скрытая или открытая, идет по всему миру. Все войны в истории начинались не из-за голода. Их начинали те, кому было что пить и жрать. Сегодня русский человек сомневается, а я по опыту своему знаю, что слабее сомневающегося русского человека нет никого. Как и нет никого сильнее русского, когда он точно знает, что ему надо делать. Ты вот говоришь жрать, пить, но разве сейчас на улицы выходят от голода?

— Ну, и каков твой прогноз?

— Я не астролог. Но тебе не хуже меня известно, что социальные потрясения заканчиваются ничем, если бунтующих некому возглавить.

— Выражайся яснее.

— Я не хочу жить в американской колонии. Я не хочу терпеть тех, кто пришел сейчас к власти и диктует всем, в том числе и мне, условия жизни на десятилетия вперед.

— Ты так долго не проживешь.

— Они тоже. Но они оставят своих наследников. И я хочу кое-кого после себя оставить.

— Не будет Россия никогда колонией.

— Мне бы твою уверенность. А пока ее нет, уволь…

Сергей Анатольевич на минуту замолчал, погасил ярость и сказал уже тихо:

— А ведь таких, как ты, не так мало.

— Будет еще больше и независимо от того, накормят твои друзья страну или нет.

— Ну вот, — широко улыбнулся Сергей, — ты меня уже и в друзья к кому-то записал. Я же сугубо нейтральный человек, — потом подумал и добавил грустно: — Довел ты меня своей агитацией, надо же себя так обозвать «сугубо нейтральный человек». Ладно, Федорыч, хочется тебе на старости лет приключений… иди ищи. Только имей в виду: ты работаешь, пока я сижу в этом кресле. Придет другой — тебе будет плохо.

«Если бы ты был уверен в своей правоте, — мысленно продолжал спор Тимофеев, — ты б сразу перекрыл мне кислород, но ты сомневаешься. Ты ждешь. Ты хочешь, как и все русские люди, определиться, наконец, понять, что нам нужно в этой жизни».

Гавриил Федорович считал, что он одержал моральную победу. Во всем остальном было плохо. Что именно знал о его деятельности Сергей? Случайно он назвал фамилию Дубцова и кличку Маклер? И Дубцова и Маклера Тимофеев сам упоминал в своих записках на имя Сергея Анатольевича. С другой стороны, эта бумажка о деятельности Тимофеева в горячих точках?

В любом случае следовало брать под свой контроль контору Дубцова. Сергей явно дал понять, что не намерен что-либо предпринять. И на том спасибо.

* * *

Вечером этого же дня Гавриил Федорович встречался с Фроловым. Он знал его уже десять лет. Как офицер Фролов себя особенно ничем не проявил, но после августа 91-го года занял резкую, бескомпромиссную позицию по отношению к новым властям. Когда он говорил об этой власти, его передергивало от отвращения. Безынициативный и спокойный до сонливости прежде, Фролов переродился. По своей натуре он оказался жестоким и беспощадным.

Фролов в своей спокойной, вялой манере рассказал, что по своим каналам вышел на аферу двух сибирских бизнесменов. Они получили крупную сумму в долларах на скупку ваучеров. Но вместо скупки пустили денежки в оборот. За два месяца набили себе карманы. Дело заурядное, и денег у них могло быть тысяч на сто, не больше. Но ничего более подходящего пока не подворачивалось.

— А где предполагаешь взять голубчиков? — спросил Тимофеев.

— Надо лететь на Урал.

— Прекрасно!

Фролов недоуменно посмотрел на Гавриила Федоровича, но промолчал.

Эти два обормота подвернулись вовремя. После указа президента, о котором сказал Сергей, в стране неминуемо должна была начаться заваруха. Тимофеев опасался, что Старков с его бойцами влезут в нее, и в результате пострадает дело.

Гавриил Федорович был уверен, что в ближайшее время в России ничего измениться не может. В глубине души он боялся авантюристов и романтиков из лево-правой оппозиции больше, чем воров при власти. Россия, по его мнению, не была пока готова принять новую идеологию. Да идеологии осмысленной еще и не было.

Поэтому он предложил Фролову взять ребят Старкова и слетать на неделю-две к сибирякам.

Фролов промолчал и, значит, согласился.

— Как тебе твои компаньоны? — спросил Тимофеев.

Фролов поморщился. Он очень не любил давать оценки тем, с кем работал, к тому же подобный вопрос Тимофеев задавал ему много раз. Но у того были основания проявлять любопытство. Сам он их в деле не видел.

Фролов медленно стал говорить. Старков — грамотный храбрый офицер, но работает так, словно его неволят. Дмитрий — храбр, но абсолютно безынициативен. А самый агрессивный и перспективный среди них — бывший прапорщик Иван.

— Офицеры, стало быть, не перспективны?

— Я высказываю свою точку зрения, — все так же лениво продолжал Фролов, — с вояками дело обычное: вне казармы, без родных командиров они теряются.

— Что еще?

— Пьют много, — сказал Фролов и осекся. Ему хорошо было известно о слабости самого Тимофеева.

Но тот благосклонно кивнул.

— Там, где водка, — обязательно бабы. Сам у них не был, баб не видел, но ребята они здоровые и, кажется, в этом смысле без комплексов.

— И что делать?

— Вы спросили, я сказал, — ответил Фролов, — конечно, ребята в психологическом плане хорошо влияют на моих мальчишек. Для них они, безусловно, авторитеты.

На одутловатом, бледном лице Тимофеева появился румянец. Он оказался прав! Новых людей надо не через Фролова вводить в курс дела, а через Старкова. Если Старков взял в руки оружие, значит так надо. Сила авторитета ничем не заменима в подобных небольших группах.

— Будем считать, Фролов, что водка и бабы — издержки нашего производства.

28

Ника Трубецкой за годы совместной работы хорошо узнал своего шефа. Но он никогда не видел в его глазах такого холодного бешенства. Хуже всего было то, что Дубцов пытался скрыть свое состояние. И, когда он в обычном деловом разговоре вдруг срывался на крик, у Трубецкого начинало ныть сердце. Валериан Сергеевич справлялся с собой и продолжал говорить с прежней показной невозмутимостью.

Не оттого кричал господин Дубцов, что вовремя не был сделан запрос компаньону, а от иных причин.

Трубецкой резко сократил число своих ночных похождений, купил восьмимесячного щенка бульдога и спал с пистолетом под подушкой.

Он пересчитал все наличные средства, и их оказалось так мало, что невозможно было думать о бегстве за границу. Оставалось ждать. Но ожидание наводило все больший ужас. В голове Ники проигрывались всякие кошмарные варианты возможных событий. Если господин Дубцов просто терпел финансовые неудачи, а такое могло быть, — это полбеды. Сегодня деньги потеряли, завтра возместим потери, страшило другое: Дубцов мог влезть в авантюру на пару со своими приятелями-уголовниками. Вот тут-то и покатится с плеч голова Трубецкого, как человека знавшего о денежных вкладах Дубцова почти все.

— Господи, пронеси! — обращался Ника к Богу.

…В половине двенадцатого ночи в квартиру Трубецкого позвонили. Изрядно выпивший, он собирался уснуть, но подстегнутый внезапным звонком, был подброшен с кровати.

У него было много приятелей и приятельниц, и некоторые из них любили приходить без приглашения. Ника заметался по квартире и затих было на кухне, но звонили снова и снова.

Небольшой золотистый бульдог с черной пастью зевнул, не спеша поковылял к двери и несколько раз глухо гавкнул. Потом повернул свою уродливую морду к Трубецкому и гавкнул на него.

— Скотина ты, скотина, — расслабленно сказал Ника и подошел к двери.

— Ника, — раздался женский голос, — открой, это я, Оля.

Выругавшись, Трубецкой начал возиться с замками. Перед последним поворотом ключа от задумался — стоит ли открывать? Но повернул ключ в замочной скважине.

Вместе с Олей ввалились двое здоровенных мужиков. Лица их были угрюмы и спокойны.

— Мои друзья, — представила Оля.

— Трубецкой, — пискнул Ника и пожал сильные руки мужчин.

— Какая прелесть, — присела к щенку Оля и стала его гладить. — Какие могучие челюсти! Какой мужественный взгляд!

И хотя Трубецкой про себя призывал щенка укусить нахалку, — тот как-то радостно чихнул и потерся золотистой шерсткой о руку женщины.

— Николай Алексеевич, — сказал один из пришедших с простым открытым лицом, — у нас к вам разговор на пять минут.

— Ну максимум на пятнадцать, — добавил второй, коренастый могучий мужик, и недобро усмехнулся.

Ника видел много людей с такими усмешечками, и с такими безрассудно-веселыми глазами. Он икнул, с непередаваемой тоской поглядел на Олю, но та уже повалила щенка на спину и гладила его розоватый животик.

Кто бы мог подумать, что Оля наводчица?

— Деньги я отдам все, ребята, — сказал Ника поспешно.

— Денег и у нас много, — сказал коренастый, — я же говорю, нам всего лишь надо переброситься парой слов.

Суть требований гостей Трубецкой уразумел сразу. Им был нужен свой человек в правлении. Ника кивал и на все отвечал с готовностью — конечно, конечно!

— В первый раз вижу такого покладистого мужика, — сказал коренастый, — от ума это идет и понимания ситуации. А ситуация у вас безвыходная. Правда?

— Правда, — прошелестел в ответ сухими губами Трубецкой.

Закрыв за гостями дверь, Ника трясущимися руками стал набирать номер телефона Дубцова. Телефон молчал.

Трубецкой был уверен, что все устроил сам Валериан Сергеевич, дабы проверить честность своего служащего и напарника.

Глотнув водки, Ника забился в постель, собрался было перевернуться на бок, лицом к стене, но увидел щенка, бесстыдно писавшего на ковер.

Ника вскочил и в ярости, с криком «предатель» пнул бульдога так, что тот шваркнулся о стенку. Но в следующий миг мускулистый щенок молнией бросился на Трубецкого и впился в его ногу.

Квартира огласилась протяжным воем.

— Все суки, — в безысходности сказал Трубецкой, когда прошла первая боль.

* * *

— Ну, как сделано дело, командир? — чуть насмешливо спросил Иван, садясь в машину.

— Нормально, — сдержанно ответила Оля.

Она видела и понимала одно — Трубецкой был смертельно испуган и крепко пьян. Осознал ли он толком, чего от него хотели?

Не нравилось ей и то, как несерьезно вели себя ребята, и прежде всего Иван. И уж совсем ей стало неприятно, когда Иван, прежде чем завести машину, вытащил бутылку вина и вылил себе в горло половину. Вторую половину он отдал Диме.

— Ребята, вы же работаете, — воскликнула Оля.

— Да это так… вроде газировки, — отшутился Иван.

— А мне почему-то жалко стало парня, — сказал Дима.

— Ублюдок он, — зло сказала Оля, — и все такие, как он, ублюдки — жалеть их нечего. Они ни друг друга, ни нас не жалеют.

* * *

Трубецкому так и не удалось уснуть. Он наверняка знал, что Дубцов прибудет в офис рано утром. И потому уже в шесть часов Ника стучался в двери кабинета Валериана Сергеевича.

Тот выслушал Нику не перебивая. Только иногда передергивал плечом.

Потом так же молча достал из сейфа несколько пачек с зелененькими долларами и кинул их на стол. В движении его не было ничего пренебрежительного. А во взгляде промелькнула теплота.

— Бери деньги, Трубецкой, и уйди на дно.

Тот машинально сложил доллары в кучу и пошел к двери.

— Стой, Трубецкой, — тихо хохотнул Валериан Сергеевич, — ты что же, так, под мышкой с ними и пойдешь?

— У меня в машине сумка, — ответил тот, растерянно поправляя очки на толстой переносице.

— На пакет и подожди…

Валериан Сергеевич подошел вплотную к Трубецкому, положил тяжелую руку ему на плечо и стал внушать, чтобы тот никогда и ни при каких обстоятельствах в ближайшие несколько месяцев не покидал своей норы.

— У тебя есть какая-нибудь надежная и бедная баба? Однокурсница, например. Думай сейчас. Позвони ей немедленно. Со шлюхами не связывайся ни в коем случае.

— Есть… одна. А как мне вас в случае чего найти, Валериан Сергеевич?

— Если жить хочешь, — печально улыбнулся Дубцов, — лучше не ищи.

Трубецкой вылетел из его кабинета пулей, сел в машину и нажал на газ. Чтобы немного отвлечься, включил приемник. Диктор говорил о каком-то указе президента. Хоть и слушал Ника краем уха, но понял, что парламент собираются разогнать. Он обрадовался — чем больше шума, тем меньше дела до какого-то Трубецкого. А еще лучше, война бы началась… С другой стороны, кто в ней победит, неизвестно. Придет к власти какой-нибудь дятел и прикажет в двадцать четыре часа сдать валюту. Эх, жизнь! Мать ее разэдак!

Значит к нему ночью приходили не от Дубцова. И Валериана Сергеевича кто-то взял на мушку. А держится мужик молодцом. Драться будет. Ну и пусть дерется. Ему это дело нравится.

На последних курсах института Ника сожительствовал с толстенькой веселой девушкой Наденькой Краевой. Кроме веселого нрава у Наденьки была однокомнатная квартира. Трубецкой хорошо помнил, как добраться до нее на метро, но на машине долго искал нужную улицу.

Под окнами он не стоял, юность не вспоминал, взбегая по лестнице, думал об одном — дома Надька или нет. А если дома — одна она или с мужиком.

Все-таки Трубецкой был счастливым человеком. Наденька оказалась дома.

Трубецкому она обрадовалась, пригласила в комнату с той доброй улыбкой, которую он так хорошо знал.

Сначала их беседа носила формальный характер, они задавали обязательные в таком случае вопросы. Как живешь? Где работаешь? Но Наденька вдруг расплакалась и поведала, что уже месяц как она без работы, и две недели, как от нее ушел сожитель.

Где-то внутри Трубецкого заиграл веселенький оркестр.

— А чего ты вообще ждешь от жизни? — задал Ника вопрос с тайным умыслом услышать, что Наденька ждет обеспеченного мужчину.

— Пожрать бы, — горестно сказала та, — пожрать бы на всю катушку.

Трубецкому всегда было приятно ощущать себя Крезом, и он, ухмыляясь, достал пачку пятидесятитысячных рублевых купюр.

— О! — воскликнула Наденька и облизнула маленькие красные губки.

Ника, немного рисуясь, рассказал, что устал вести богемный образ жизни, что он очень хотел бы найти тихую пристань на полгодика, а может, и больше…

Договорить о своих планах он не успел. Несмотря на все тяготы жизни, все еще весьма пухленькая Наденька, прыгнула ему на колени и сочно расцеловала. Даже сняла очки, но подумав, сказала: «В глаза целовать — к разлуке». Очки она водрузила на место.

И через час из кухни доносились такие ароматы, что Ника Трубецкой наконец-то понял, что ему нужно было в этой жизни.

* * *

Звонок Старкова означал одно — Дубцову предлагали перемирие. Рекунков доложил о его планах, и ребята-рэкетиры решили пойти другим путем. Ход с Трубецким был удачен, но не до конца. Они недооценили страха Ники перед хозяином.

После разговора с Трубецким бежать бы Валериану Сергеевичу куда глаза глядят. Но он любил неожиданные ходы.

То, что Оля оказалась среди его врагов, было и плохо и хорошо. Дубцову была симпатична решительная и своеобразная женщина. Ее гордая красивая голова и упругая походка, ее независимость нравились ему. Было до тоски неприятно, что такая женщина оказалась в стане неприятеля. Но был и плюс. Через Олю в любой момент можно было выйти на этих людей.

Он вызвал ее к себе и ждал с нетерпением. Она появилась — красивая, пахнущая духами, со свежим лицом и чистыми глазами.

— Вы коварный человек, Оля, — сказал Дубцов, — можно сказать, вы вонзили нож в мою спину. И Трубецкой вам доверился, а вы к нему на квартиру привезли двух головорезов. Некрасиво, Оля.

Оля сориентировалась мгновенно. Она все поняла и была готова к схватке.

— Разве, поступая к вам на работу, я давала клятву верности?

— Вы хотите сказать, что и в прямом смысле можете вонзить нож в спину?

Оля ответила утвердительно. Она видела, что Дубцов спокоен и его вроде бы забавляет данная ситуация. Он желает поиграть, пококетничать или что-то узнать от нее?

— Да вы проходите, садитесь, — сказал Дубцов, — и не волнуйтесь. Вы для меня человек неопасный.

И дальше Дубцов долго и нудно рассуждал, что могло заставить такую женщину, как Оля, связаться с вымогателями. Он высказывал такие предположения: желание заработать, склонность к риску и любовь. Обычно женщину и заставляет идти на подобные поступки первое или последнее. Но Оля смела. Ей, может быть, просто нравится атмосфера борьбы.

— Вы умный человек, Дубцов, — сказала Оля.

— Ага, значит я прав!

— В чем-то да.

— Ну ладно, все это мелочи. Наши с вами маленькие тайны. Мне же от вас нужно следующее — я прошу передать вашим друзьям, что согласен идти на мировую. Рекункову пусть они не верят. Я просто проверял его, дурака. Трубецкой бежал в неизвестном направлении. Но я бежать не хочу и согласен сотрудничать с ними. Прошу об одном — пусть больше не хитрят. Их хитрости и мне и им могут стоить дорого. У меня одно условие — я не хочу терять ни рубля, ни доллара из того капитала, что у меня был. И хочу распоряжаться этим капиталом сам.

Оля еще тяжело переживала неудачу с Трубецким, но запомнила все, что сказал ей Дубцов. В голову ей тут же пришло, что раз так все сложилось, то они могут увидеться со Славой, но одновременно она интуитивно, по-женски чувствовала, что Дубцов играет, гримасничает. Он никогда не казался искренним человеком, но сейчас у него даже изменилась тональность голоса.

— Вы уверены, что у вас хорошие друзья? — неожиданно спросил он.

— Да, я их люблю, — искренне сказала Оля.

* * *

Тимофеев появлялся всегда неожиданно, хотя Оля знала, что он ждет ее возле дома. Во время сегодняшней встречи Оле показалось, что Гавриил Федорович выглядит гораздо лучше, чем в последнюю их встречу. Его глаза стали моложе, и взгляд лучистее. От него хорошо пахло одеколоном.

Оля коротко пересказала ему разговор с Дубцовым. Но он стал выспрашивать подробности беседы с Трубецким, затем снова перешел к Дубцову.

— Вы знаете, в чем сложность? — спросил он тихо. — Главная проблема для меня в том, что Дубцов по складу характера — гуманитарий. С виду гуманитарии могут быть спокойными и рассудительными, как Дубцов, но их поступки очень трудно просчитать заранее.

В ответ на это Оля заявила, что не верит ни одному слову Дубцова.

Гавриил Федорович заинтересовался. Откуда такое недоверие? И Оля, немного смутившись, сказала, что чувствует неискренность Дубцова.

Тот не удивился и заметил, что интуиция у женщин более развита, чем у мужчин.

— Мы можем, наконец, встретиться со Славой?

— Станислав уехал… в командировку.

Оля постаралась, чтобы лицо ее осталось спокойным.

Тимофеев внимательно взглянул на нее и, чуть улыбнувшись, распрощался.

Когда Оля зашла в квартиру, то неприятно удивилась тому, что отец с Клавой сидели за столом голова к голове. И он, и она с неудовольствием посмотрели на Олю.

— Оленька, ты хочешь есть? — с фальшивой радостью поднялась ей навстречу Клава.

Отец ушел в свою комнату.

Оля неспешно ела макароны с острой приправой и думала. Можно было все оставить как есть, но это будет несправедливо.

— Ты знаешь, — сказала она спокойно, почти равнодушно, — я слышала ваш разговор с Вадиком, когда он тебя провожал. Ей-Богу, случайно получилось. Но я не жалею. Теперь я знаю — ты лгунья. Ты можешь в любой момент переселиться к парню, но чего-то ждешь и врешь ему и мне, и… отцу. По вашим лицам я поняла, вы опять нашли общий язык?

Клава слушала и казалась смущенной, но самую малость. Она слишком хорошо знала Олю, чтобы не понимать, чем закончится разговор.

— Как ты думаешь, — кусая губы, зло спросила она, — от твоей принципиальности будет кому-то польза? Мне? Твоему отцу? Вадику? Тебе?

— Я уже давно непринципиальный человек, — отхлебывая горячего чаю, сказала Оля, — но я боюсь лгущих людей.

— Врешь, ты никого и ничего не боишься. Какая тебе разница, сплю я с твоим отцом или нет? Если ему хорошо со мной, причем тут ты?

Оля вздохнула. Конечно, отцу было хорошо с уютной и красивой Клавой, и Вадика он как-нибудь переживет. Но разве дело в этом? Лживая женщина живет в их доме, и цель ее проживания небескорыстна. В какой-то ситуации она станет просто опасна.

— Я уйду отсюда, — всхлипнула Клава, — я знала, что этим все кончится, но и ты и твой отец без меня не расцветете.

— В чем дело, девочки? Вы ругаетесь? — появился Дориан Иванович. — Никогда не мог предположить, что вы можете поссориться.

— Я пью чай, — хладнокровно ответила Оля.

— Извините, Дориан Иванович, — зарыдала Клава, — я ухожу из вашего дома.

— Куда? Почему? Зачем?

Художник театрально развел руками и не менее театрально схватился за голову.

— Если ты думаешь, — выпалила Клава, — что я мечу на вашу квартирку, ты глубоко ошибаешься.

Эта фраза стала ключевой. После нее обе женщины почувствовали в друг друге врагов. Меньше всего Оля думала о квартире, но Клава проговорилась. С дурами такое случается часто.

— Какая квартира, девочки? Что вы не поделили?

Оле не хотелось быть жестокой, но дальше молчать она не могла.

— Папа, перестань прикидываться дураком, — сказала она строго и пренебрежительно, — ты достаточно умен, чтобы не видеть, чего именно от тебя ждет Клава.

Дориан Иванович сел на стул, поправил воротник рубашки, отвел свой взгляд от Олиных насмешливых глаз и сказал:

— Если бы ты знала, как в эти минуты ты похожа на свою мать.

— Может быть, — согласилась Оля, — но вы-то от моего сходства лучше не становитесь.

Что может быть смешнее и отвратительнее, чем старик и молодая женщина у него на содержании?

Оля не произнесла вслух эту фразу, но этого и не требовалось. Зная хорошо Олю, Дориан Иванович и Клава поняли, что она подумала именно о чем-то подобном.

— Неправда, если ты думаешь, что я шлюха, — давясь слезами и держа руку на горле, сказала Клава, — я всегда хорошо относилась к твоему отцу. Неправда… — выкрикнула она хрипло и почти бегом бросилась собирать чемоданы.

— Дочка, — тяжело дыша и с состраданием глядя на Олю, сказал Дориан Иванович, — я не пойму, что тобой движет? То ты заставила меня оставить Клаву, то выгоняешь ее из дома.

— Мною движет целесообразность и рационализм, — ответила Оля.

— Вот как! — усмехнулся Дориан Иванович. — А мне ты всегда казалась такой импульсивной.

— Эта лгунья должна уйти из нашего дома, — заявила Оля, — рано или поздно ты скажешь мне спасибо.

— Я дожил до шестидесяти лет, — сказал художник, — но я глуп, как младенец. Я ничего не понимаю в искусстве. До сих пор в нем для меня одни загадки. Я не понимаю философии и политики. И почти не понимаю людей.

— Вот потому ты и дожил до шестидесяти лет, папа, — обронила Оля.

— Я не понимаю… ладно, — вяло махнул художник рукой, — но я стал замечать, что и вокруг мало кто меня понимает. Эти надутые глупцы по телевизору… эти дебильные морды на улице.

— Тем более человеку нужно мужество, чтобы принять все приготовленное ему судьбой, — сказала Оля и прижала голову отца к своей груди.

29

Перед отлетом в Сибирь Дима уговорил Станислава Юрьевича заехать к Нине. Дима сказал, что просто предупредит ее о своем недельном отсутствии. Займет его прощание не больше пяти минут.

У Старкова был перед этим разговор с Иваном. Тот поведал Станиславу Юрьевичу, что за женщину нашел себе Дима. И с усмешечкой выразился в том смысле, что она сделает из Димки человека. И ждать волшебного превращения недолго.

Они подъехали к Нининой даче часов в одиннадцать утра. Дима бодро выскочил из машины и почти побежал к дому. Но открыла ему не Нина. На пороге стоял дюжий парень, коротко подстриженный, с низким лбом, одетый в костюм красно-коричневого цвета.

«Вот и хозяин приехал», — обреченно подумал Дима, и на сердце его стало пусто.

— Проходи, боевичок, — сказал парень.

Дима пошел за ним. Не бежать же? По знакомой уже до мелочей лестнице он поднялся на второй этаж и увидел Нину, лежащую на кровати. Лицо у нее было утомленное, но спокойное. Здесь же, за журнальным столиком шла игра в карты. Двое молодцов в коже ждали третьего партнера. Они безо всякого интереса посмотрели на Диму, а потом на своего товарища.

— Привет, Дима, — сказала Нина, и в глазах ее мелькнули веселые огоньки. — Познакомься с моим благодетелем. Его зовут Витей.

Низколобый благодетель протянул сильную ладонь, и Дима был вынужден пожать его жесткую руку.

— Сыграем, — кивнул на журнальный столик Витя.

И тут Диму взорвало.

— Скотина, — сказал он, — ты что, не понимаешь, зачем я сюда приехал? И ты сука, — бросил он Нине, — лежишь как ни в чем не бывало.

Витя глумливо усмехнулся. Ребята за столиком вскочили, и один из них бросился вниз по лестнице.

— Там в машине еще двое, — крикнул он.

— Я видел, — спокойно сказал Витя.

— Ну вот, и я же сука, — расстроенно сказала Нина. — И я же опять крайняя.

— Заткнись, — бросил ей Витя и тихо обнял Диму за плечи, дыша в лицо запахом перегара. — Чувак, ты не прав. Разве я пришел к тебе в дом? Разве я предлагал твоей бабе уйти со мной? Так кто из нас скотина?

Дима молчал. Бешенство переполняло его, но он был растерян и не знал, что делать. До того, как Витя произнес эту фразу, — знал. Он будет бить. А сейчас…

— Понимаешь, — продолжал говорить Витя, — для меня баба — это прежде всего товар. Кто-то торгует нефтью, кто-то государственными секретами, а я торгую бабами. Между прочим, обычная работа. И если ты предложишь мне за Нинку хорошую цену, то я тебе ее продам.

Дима повернулся к Нине.

— Он серьезно все это говорит?

— Да что ты с ней говоришь, словно она человек, — брезгливо сказал Витя.

— А ты себя считаешь человеком, — сбросил руку Вити Дима, — и все, что вы делаете, это по-человечески?

Дима впервые столкнулся с одним из тех параллельных миров, которые существуют в нашем обществе почти не соприкасаясь. Если бы не Нина, он, быть может, никогда бы не встретился с такими, как Витя. И тот в свою очередь почувствовал чужака. Сначала он разговаривал с ним, как с сильным и опасным зверем. Правда, их интересы никак не сталкивались, если не считать больную женщину, которая уже не могла нормально работать, но вполне удовлетворяла Витю и его друзей. Но что такое Нинка! Она не повод для разборки, которая неизвестно чем закончится.

Внизу раздался грохот. Иван могучим ударом в живот снес компаньона Вити и медленно поднимался по лестнице. В руках его был автомат.

Лицо Вити посерело.

— Мужики, — выдавил он из себя, — мы так не договаривались.

За Иваном шел Станислав Юрьевич, засунув руки в карманы.

— Ну вот бля, — плачущим голосом сказал Витя, — будь после этого добрым и порядочным человеком. Удавить бы суку, и давно никаких проблем бы не было.

— Дима, — не глядя на Витю и его товарища, прижавшегося спиной к стенке, сказал Станислав Юрьевич, — ты ушел всего на пять минут.

— Забираем бабу и идем? — спросил Иван.

— Я никуда с вами не пойду, — взвизгнула Нина и зарыдала.

Каменное лицо Ивана не изменило своего выражения. Станислав Юрьевич грустными глазами смотрел то на Диму, то на женщину.

— Идемте отсюда, — выдохнул Дима, — нам здесь делать нечего.

В машине Дима стал ругаться. Он облегчал себе душу самой черной бранью. Его тошнило.

Когда он утих, Иван сказал хмуро:

— А чего ты, собственно, от нее хотел? Сам же говорил, что она с двенадцати лет… около мужиков пасется. У нее душа изуродована. А тебе она бесплатно дала.

— Я понял, — сказал Дима, — тот коротконогий жирный тип в куртке… он всегда возле машины крутился, когда я уезжал, он тоже спал с ней.

— Дурак, — ласково сказал Иван, — она же тебе все сразу объяснила. Она же не строила из себя принцессу или, хуже того, целку. Она сходу объявила, кто она есть, и дала понять, чего от нее можно ожидать. Проснись, Дима, посмотри, какая жизнь вокруг тебя. Подумай, кем ты сам стал, а после этого от других добродетельности требуй.

Дима замолчал и за несколько часов не произнес ни слова. Старкову было жаль его, но он почувствовал в словах Ивана правду. Он ведь и сам так думал. Кто они такие, чтобы судить людей?

— Я же, комбат, говорил, что эта баба сделает из Димки человека, — сказал Иван, — а то он к девкам как курсант-первокурсник относится. А нам никого любить нельзя. Самих-то себя любить нельзя. Слышь, Дим? Молчишь? Правильно делаешь.

* * *

В аэропорту встретились с Фроловым и его ребятами. Старков не ожидал, что так обрадуется им. Что значит, связаны одной цепью.

Перелет оказался тяжелым. Самолет сел на промежуточном аэродроме. Оказалось, из-за неполадок в двигателе. Стюардесса сообщила об этом так буднично, словно у них каждый день такое случалось. А может быть, и случалось. Кто теперь и за что отвечает?

А пока пришлось сидеть в зале ожидания. Фролов сел рядом со Старковым и спросил:

— Вы находите, что в прошлый раз я действовал слишком жестко?

«Милый, — подумал Станислав Юрьевич, — это по-другому называется. Жестко в хоккее действуют, а ты людей убивал».

Но после той лекции, что Иван прочел Диме, Станиславу Юрьевичу морализировать не хотелось. И он заговорил с Фроловым о церкви. Тот охотно поддержал разговор. По его словам, он не смог бы сохранять душевное равновесие, если бы не церковь. Он хорошо осознавал, что был страшным грешником, но молитвы помогали ему.

— Мы с вами проводим очистительную работу, — сказал Фролов, — может быть, нам зачтется.

В зале ожидания было душно. Утомленные люди с бледными лицами ерзали на пластмассовых креслах. Пахло шашлыками, кофе и еще тем особым, непередаваемым, связанным с аэропортом, — пахло цивилизацией.

Напротив Старкова пассажиры переругивались. Парень лет двадцати слушал радио. Постоянно шла информация о противостоянии президента и парламента.

Сидевшая рядом с парнем пожилая чета ссорилась. Мужчина с темным худым лицом в измятой кроличьей шапке не мог сам попросить парня выключить приемник и срывал злость на жене.

— А ты за них всех ходила голосовать, дура! Они теперь войну начнут.

Женщина лет пятидесяти пяти с прекрасным русским лицом успокаивающе гладила мужа по рукаву его старого пальто и философски отвечала:

— Что ж теперь сделаешь, начнут так начнут.

Ее добрые глаза смотрели на мужа, словно он был ребенок, капризный, но замечательный, которому следовало все прощать.

— Дура ты, дура, — шипел в неистовстве мужчина, оглядывая окружающих горячими черными глазами, — им-то что, они все чего-то поделить не могут. Поделят и помирятся, а мы… э-э! — он махнул рукой и на какое-то время замолчал. Но не утерпел и начал снова:

— Есть же идиоты, слушают приемник с утра до вечера.

Парень с лошадиным добродушным лицом перестал крутить ручку транзистора и откликнулся:

— Хоть какое развлечение, отец. Я пошел к буфетчице, покадриться хотел, она меня отшила.

— Ты женат? — резко спросил мужчина.

— Не-а!

— Женись, сразу веселее будет.

— Да я бы рад, но никто меня, сироту, не берет. Кому рылом не вышел, кому еще чем.

Мужчина, явно польщенный, что с ним разговаривают вежливо и даже немного заискивающе, сказал нравоучительно:

— А ты в бизнесмены иди, денег много будет, и баба найдется.

— Отец, мне тоже так казалось, — сморщился парень в улыбке. Бабы-то находятся, только какие?

— Ты хочешь сказать, что бизнесмен?

— Да вроде того.

— Непохож.

Парень вытащил из внутреннего кармана теплой куртки кошелек и показал пачку пятидесятитысячных купюр.

— Что ж ты вытащил напоказ, — прошипел мужчина, — увидят, ограбят. Хорошо, что рядом с нами люди все приличные сидят, — скользнул он глазами по Старкову и Фролову.

Старкову стало смешно.

— Пусть ограбят, — сказал парень, — я еще заработаю. Но без денег, отец, невесело, а с ними тоже ничего хорошего.

— Чего так?

— Тут пил-гулял месяц.

— Ну это бывает. Ты лучше скажи, за кого ты — за Руцкого или за Ельцина?

— Ну вот, — вступила в разговор женщина, — а сам говорит, политика ему надоела.

— Так он бизнесмен, — оправдывался мужчина. — Интересно знать — за кого он.

— За Руцкого.

— Во как. А почему?

— Он храбрый мужик. Только не победит он. Нет у него опоры.

— А армия? — не согласился мужик.

— Армия, — вздохнул парень, — имел я с ней дело. Отец, что это за армия, где офицеры и генералы воруют, а пацаны армии хуже тюрьмы боятся? Представляешь, отец, миллион обозленных пацанов с автоматами и во главе их офицеры-воры.

— Так уж все и воры?

— Может быть, и есть честные, я их, правда, не видел, — заржал парень. — Моя фирма с военным аэродромом рядом. Так, отец, я разбогател с этого аэродрома. Я у этих офицеров спрашиваю: как у вас самолеты еще летают? Они ржут и говорят: во-первых, у нас летчики хорошие, на одном крыле взлететь могут, а во-вторых, врагов внешних у нас не осталось. Мы их всех мирными инициативами насмерть задолбали.

— Офицеры, значит, плохие, а ты с ними дело имел — и хороший? — раздраженно спросил мужчина.

— Так я, отец, еще честный человек, и хорошо, что ко мне их товар попадал. А подвернись им другой!

— Ох и жук ты, — махнул рукой мужчина.

Парень захохотал и вдруг скомандовал — тихо! Послушав очередное сообщение, прокомментировал его:

— Ну и циркачи. За что люблю демократов — за откровенность. С утра до вечера к депутатам обращаются — перейдете к нам, будет вам достойная работа и деньги. Вот это агитация. Без лирики. А то патриоты начнут тянуть — родина, родина. А тут деньги на бочку — и весь разговор. Нет, отец. Не победит Руцкой.

* * *

Дело неожиданно затянулось. Человек Фролова исчез. Фролов рыскал по небольшому сибирскому городку, а вся команда расположилась в гостинице.

Станислав Юрьевич читал, Боря и Олег отрабатывали удары каратэ, Иван метался по номеру, как зверь (Старков запретил пить), а Дима лежал на кровати и смотрел в потолок. Иван не выдержал. Решил сорвать на нем зло:

— О королеве своей думаешь? — спросил он.

Дима промолчал.

— Запомни, чудак, мужики делятся на три категории: везучих, средних и невезучих. Везучим бабы сами в руки идут. Средним от жизни тоже что-то обламывается. Ну а невезучие… — Иван развел руками, — их удел страдать.

Дима, казалось не слушавший своего друга, сел на кровати.

— Слушай, — сказал он с искренним удивлением. — Все эти несчастные шлюхи вроде Нины просто быстрее многих поняли суть новой морали — деньги любой ценой. Ну а если бабенке нечем кроме своей п… заработать на сапоги и шубку, почему ей не пойти в проститутки, если в России продаются почти все? На глазах коммунисты пошли в антикоммунисты, диссиденты стали работать в КГБ. Политики сейчас говорят одно, а через месяц другое. А я как дурак назвал несчастную женщину сукой. За что?

— Ты только не заплачь, — съязвил Иван.

— Понимаешь, по их же морали, я имею право их же и убивать. Раз они провозгласили, что выживет сильнейший, так я и выживу, потому что у меня автомат.

— Как же вы со Старковым долго до всего этого доходили, — засмеялся Иван.


…Фролов все-таки нашел своего знакомого, и выяснилось, что те, за кем они приехали, жили в соседних с ними номерах. Два небритых мужика, но в костюмах и при галстуках, иногда выходили вместе на улицу.

Операцию провернули просто. Иван завел с ними компанию, пригласил их в свой номер. Пили до трех часов ночи, а потом в комнату вошли Старков, Фролов и Боря с Олегом. Мужики хоть и пьяные, но поняли все правильно. Деньги отдали без лишних слов.

— По-моему, — смущенно сказал Олег, когда садились в машину, — они не очень расстроились.

— Так ведь живые остались, — сказал Фролов, — на что, видно, не рассчитывали. Не умеют воровать, а воруют.

— Это точно, — сказал таксист (группа взяла две машины), — хуже нету, чем дилетант. Достает тут один позавчера ножик. Говорит, давай выручку, а у самого руки трясутся. Дилетант с перепугу может таких дел наворочать, что ой-ой. А вас, ребята, к девочкам отвезти? Хорошее место знаю.

— Мы же профессионалы, — спокойно сказал Фролов, — мы с девочками в другом месте гулять будем. На другом конце земли. И вообще, ты нас не за тех принял.

— Молчу, — сказал таксист и зажал в крепких белых зубах американскую сигарету.

30

Всю ночь третьего октября Оля слушала радио. Она хотела сначала пойти на улицу, но ей позвонил Тимофеев и попросил сидеть дома.

С утра к Снегиреву потянулись люди. Дориан Иванович принимал всех и говорил одну и ту же фразу:

— Дожили до настоящей беды. До чего еще доживем?

Дмитрий Гончаров пришел, когда по телевизору показывали танки, расстреливавшие Дом Советов.

Оля сидела напротив телевизора, сжав губы. Ноздри ее носа трепетали. Она не обратила никакого внимания на Гончарова. Дом уже гудел от мужских голосов. Конечно, пили водку. Но в отличие от прежних пьянок, говорили вполголоса, словно опасались, что подслушают.

— Идиоты, — сказал Гончаров, — зачем они все это показывают?

— Здравствуйте, Митя, — сказала Оля, не отрывая глаз от экрана.

— Вы знаете, что сейчас происходит в подсознании людей? — спросил Гончаров и присел рядом с Олей.

Оля молчала.

— Сейчас все тоже воюют. Одни мысленно встают на место тех, кто расстреливает, другие на место тех, кого расстреливают. А что в результате? Психическая травма у тех и других. Кто бы сейчас ни победил, долго победителем не останется.

Голос Гончарова был печален, но спокоен. Оля, наконец, посмотрела на него и заметила в монгольских глазах тоску.

— А вы, Митя, конечно, сочувствуете и тем и другим. Вы ни на чью сторону не встаете в своем подсознании?

— В своем подсознании, — словно не замечая насмешки, сказал Гончаров, — я уже был и на той, и на другой стороне. Должен признаться — это гораздо хуже, когда ты за кого-то одного.

На секунду показали беснующуюся веселую толпу то ли демократов, то ли просто зевак.

— Вот этим легче, они знают, на чьей стороне, — заметила Оля.

— Не уверен, — покачал головой Гончаров, — обычные моральные уроды. — Или садисты, а может, просто дураки.

Снова на секунду показали толпу. Оля впилась в экран. Она пыталась запомнить лица. Но крупным планом не показывали. У толпы было одно сумасшедшее, пьяное от крови лицо. Оля ненавидела их, но куда больше она ненавидела тех, кто сидел в танках. Боевые машины казались игрушечными. Пых! Пых! Стреляли эти маленькие коробочки.

На экране появилась довольная рожа диктора. Он о чем-то говорил, но Оля не понимала слов. Она щелкнула ручкой и попала на информационную программу Си-Эн-Эн. У их диктора было, в отличие от нашего, печальное лицо. Он, похоже, ничего хорошего в стрельбе по живым людям не находил.

На экране возник горящий Дом Советов и огромное знамя над ним.

— Выключите телевизор, Оля, — почему-то прошептал ей на ухо Гончаров, — к чему вам инфаркт в такие молодые годы.

— Я себя нормально чувствую.

— Ну да, а года через три как долбанет вам этот просмотр или в сердце, или в голову.

Оля не слушала его. Видеть расстрел Дома Советов было тяжело, но одновременно она чувствовала странное облегчение. До сих пор она не до конца была уверена, что совершает благие поступки.

Все шло не от ума, а от сердца. Эмоции и интуиция заменяли ей анализ. Но вот именно в эти минуты, наблюдая расстрел Дома Советов, она поняла, что, соверши она любую жестокость, в будущем все будет оправдано.

По сообщениям радио и телевидения она знала — среди защитников Верховного Совета были ребята из Приднестровья. Когда показывали людей в защитной форме и говорили, что они боевики, она пыталась отыскать среди них знакомых.

— Всякая великая бойня начинается малой кровью, — говорил кто-то Дориану Ивановичу.

И Оля мысленно согласилась с этим. Она подумала, что есть вещи, которые нельзя прощать. Ибо это равносильно самоуничтожению. Ее, Олин час настанет, но не сегодня. Нынче у других праздник.

Когда из Дома Советов выводили Макашева, Хасбулатова и Руцкого, Оля была рада, что они держались неплохо.

И когда одна из журналисток, комментируя сдачу генералов, пожаловалась, что они поступили не по-офицерски и не застрелились, Оля прошептала: «Это ты, сука старая, приготовься стреляться».

— Ну вот, — сказал Гончаров, который не отходил от Оли ни на минуту, — вы уже сами с собой разговаривать начали.

Оля облизала сухие губы и произнесла задумчиво:

— Хорошо, что мир состоит не только из таких, как я. Встречаются и гуманисты вроде вас, Гончаров. Но сейчас вы очень действуете на нервы. С чего бы?

Гончаров, печально улыбнувшись, отошел.

И правильно сделал. Он понимал, когда человека нужно оставить одного, наедине со своими мыслями.

* * *

Тимофеев сидел в кабинете у Сергея, и они вместе наблюдали за событиями у Дома Советов по телевизору. Когда Сергей предложил Гавриилу Федоровичу поехать непосредственно туда, тот сказал, вздохнув:

— Зачем, Сережа?

После сдачи генералов телевизор выключили. Помолчали.

— Гавриил Федорович, — глядя на Тимофеева почти плачущими глазами, произнес Сергей Анатольевич, — я ведь был искренне уверен, что страна будет демократической.

— А что? Может, и будет, — сказал Тимофеев. — Меня интересует другое. Как ты, Сережа, при своем уме сохранил чуть ли не девичью наивность? И я гляжу, таких чудаков, как ты, даже у нас ой как много! А я вот недавно с девушкой одной разговаривал. И она мне сказала: я хочу бороться не за страну и светлые идеалы, а за право остаться человеком.

— Слишком туманно, — вяло откликнулся Сергей Анатольевич, — что значит — остаться человеком?

— В том-то и дело, что для каждого свое. Лично я в один прекрасный момент понял — нужно действовать или стреляться. Пусть я не прав, но, пока я жив, я буду делать то, что хочу. В гибнущей армии устав не действует, Сережа. И мне уже никакие законы не писаны.

— И что?

— И ничего! Прекрасно себя стал чувствовать. Что, ты думаешь, заставило драться так отчаянно этих людей у Дома Советов? Они защищали Конституцию? Черта с два! Они, как я, как девочка, о которой я тебе говорил, защищали свое право оставаться людьми. Жить не так, как предписали, а так, как они хотят.

— Но это анархия, хаос, конец всему!

— Может быть. Но вот тебя, Сережа, месяца этак через два выбросят с работы или заставят делать, что тебе противно. Тебя заставят служить себе те люди, которых ты не уважаешь и презираешь. И у тебя будет два выхода: или смириться и, ненавидя себя, служить, или бороться. И ты придешь к тому же, к чему пришел я и многие другие, только гораздо раньше.

— Быть или не быть! — грустно улыбнулся сухими тонкими губами Сергей Анатольевич.

— Вот именно, — воскликнул Тимофеев, — вот именно, милый мой! Я ведь в свое время ходил смотреть Гамлета. Попил пивка перед спектаклем, чтоб не так скучно сидеть было, но едва выдержал до конца. И Шекспир мне дураком показался, и Гамлет. А вот сейчас я принца датского очень хорошо понимаю. Принять правила игры того, кого ты ненавидишь, — значит остаться жить. Жить, но не быть собой. Вступить в схватку и погибнуть — значит умереть, но остаться самим собой и значит быть.

— Звучит все это красиво, но надо остыть, подумать, — вяло махнул рукой Сергей Анатольевич.

— Ну-ну, Сережа, думай. А я вот рапорт написал.

Сергей Анатольевич неловко обнял Тимофеева и подписал рапорт об увольнении. Они посмотрели друг другу в глаза.

— У нас на тебя ничего нет, — сказал Сергей Анатольевич, — так… догадки, и то дальше меня это не пошло. Но имей в виду, что если всплывет какая-то информация, то о догадках могут вспомнить.

— Я же тебе сказал, Сережа, что выбрал свой путь.

События третьего-четвертого октября не расстроили Тимофеева, а наоборот, вдохновили. Оказалось, что кроме него достаточно много людей, у которых ненависть сильнее страха. Коммунисты, монархисты, националисты, демократы и фашисты объединились и дрались плечом к плечу. Малочисленны были их рати, но сам факт яростного сопротивления оппозиции, с одной стороны, и полной растерянности власти, с другой, говорил об одном — в жизни России наступил великий перелом. Люди обретали волю к борьбе. Год или два, пять лет или десять России будет суждено раскачиваться на качелях политической нестабильности — наступало время таких, как Тимофеев. Все эти умные и отчаянные ребята, которые стояли во главе карликовых патриотических партий и организаций, сделали свое дело. Они бросили семена в землю. Всходы появятся не сразу.

Судьба преподнесла Гавриилу Федоровичу сюрприз. Из рядового офицера МБ он мог превратиться в действующее лицо большой политики. Обстановка на политической арене может меняться едва ли не каждый день. И уж в этой ситуации Тимофеев сам мог выбирать те силы, на которые стоило делать ставку. Слава и телевизионные интервью его не интересовали. Ему не нужна была известность, более того, он ее боялся. Больше всего Гавриилу Федоровичу были симпатичны хорошо укрытые главари мафиозных группировок. Они не стремились к славе — они хотели и получали подлинную власть. Этого же хотел Тимофеев. А перспективных ребят-политиков он приглядит. Были бы деньги. А деньги будут.

Но самое главное — омерзительный Тимофееву тип трусливого рефлексирующего интеллигента переставал быть привлекательным в сознании людей. Все эти поэты, писатели, актеры — люди в большинстве своем продажные и порочные, интересовали теперь в России только самых тупых. Сладостное для всей этой художественной интеллигенции тридцатилетие с конца пятидесятых и до конца восьмидесятых ушло в историю. Вся эта сволочь, с помощью газет и телевидения отравившая своими комплексами здоровый народ, отыграла свое.

Пришло время храбрых генералов, отчаянных политиков и гениальных аналитиков, время предпринимателей с крепким хребтом и рабочих, способных постоять за собственные интересы. Пришло время таких, как Тимофеев, — способных действовать безоглядно.

Россия скоро прекратит плакать и жаловаться. Она поймет простую истину, что за место под солнцем надо драться. А в политике победит тот, кто почувствует, откуда веет ветер перемен. В выигрыше останется тот, кто сделает ставку не на прогнозы балаболов из центров стратегического исследования, а на собственную интуицию и здравый смысл.

В общем Тимофеев чувствовал то же, что в свое время чувствовал гениальный диктатор и циник, — жить стало лучше, жить стало веселее!

После любых ударов Россия вставала на ноги!

* * *

Сначала Старков отнесся почти равнодушно к информации о том, что армия участвовала в расправе над защитниками Верховного Совета. Утомленный длительными перелетами, с головной болью, он лишь выругался зло и лег спать.

На следующий день в Москве он встретился с Фроловым, и тот передал ему видеокассету, где были все материалы, связанные с бойней третьего и четвертого октября.

Кассету поставили на новый видеомагнитофон, купленный, конечно, Иваном, и стали смотреть. С первых же кадров Станислав Юрьевич почувствовал сильное волнение. Он обменялся репликами с Иваном и Димой, но когда показали Макашева, а рядом с ним тонкого мальчика с автоматом на плече, Старков замолчал и больше не произнес ни слова.

Он увидел десантников, интервью со спецназовцами, ребят из «Альфы», выводивших из Дома Советов арестованных… Он увидел танки, расстреливавшие Дом Советов, и безоружную толпу на лестнице перед зданием.

И тут до Старкова дошло, что до сих пор он продолжает считать себя офицером русской армии. Вся его жизнь с семнадцати лет, когда он надел мундир, до недавнего времени была связана с воинской службой. Все взлеты и падения, мечты и самоутверждение в жизни были связаны с армией.

В глубине души он надеялся, что наступит момент и армия скажет свое слово. И вот она его сказала…

В последующие дни Старков регулярно посылал Ивана за свежими газетами и снова и снова просматривал кассету. Весьма скудная информация стала вырисовываться в довольно стройную картину. Побоище у Останкино, энтузиазм десантников и танкистов, которые, по слухам, стреляли за деньги… Если бы они стреляли за идею, то Старку не было бы так стыдно и жутко, но офицеры, стреляющие из самого современного оружия по беззащитным русским людям за жалкие миллионы… Это просто уничтожало Станислава Юрьевича.

Правда, Дима уверял, что в танках сидели люди в штатском, что армия в целом не поддержала расстрел.

— Как же не поддержала, — тихо спросил Старков, — если решение об использовании войск принял Военный Совет?

Неделю Старков находился в подавленном состоянии. Узнав, что всего трое офицеров пытались поднять своих подчиненных на защиту Верховного Совета, он, усмехнувшись, сказал: «Со мной, если бы я продолжал служить, их было бы четверо. Четверо на всю великую русскую армию».

— Да бросьте вы переживать, Станислав Юрьевич, — не выдержал Иван, — вы что, забыли, с кем служили? В этой ли армии декабристов искать? Всем же все до фени. Нам с вами не до фени, так мы и не служим. Вспомните наших ребят. Им что президент, что Верховный Совет… Оказался бы на месте Грачева Ачалов, так не Верховный Совет, а Кремль бы расстреляли. Это что, лучше что ли?

— Если политики — авантюристы, то армия не должна им подчиняться, — заскрипел зубами Старков, — в любом случае армия, чьи офицеры стреляют в безоружных…

Он осекся, увидев, что Дима и Иван как-то странно на него смотрят. Но остановиться Старков уже не мог.

— А рядом с Макашевым мальчишки с автоматами. Вы видели? Сотни тысяч офицеров сидели по казармам, мы с вами грабили каких-то мужиков, а рядом с Макашевым мальчишки…

— Говорят, их почти всех положили… мальчиков этих, — сказал Дима.

Лицо Старкова приобрело зеленоватый оттенок, а затем пошло багровыми пятнами. Он беззвучно шевелил губами, словно хотел что-то сказать, но только выдохнул воздух.

— Комбат, выпей водки, — сказал Иван, — если ты будешь так переживать за всю армию, тебя кондрашка хватит.

Дима молчал. История с Ниной в несколько часов превратила его в жестокого человека.

— Станислав Юрьевич, — сказал он, — если бы мы были в Москве, в стороне бы не стояли.

— А что бы мы делали, — откликнулся Старков, — стреляли из-за кустов в мальчишек-десантников?

— Не знаю насчет солдат, а пару офицеров я положил бы с удовольствием, — ответил Дима.

— Когда армия превращается в безразличных ко всему наемников, стране конец, — сказал Старков.

— Да х…й с ней, с армией, и х…й с этим Верховным Советом, — не выдержал Иван, и его лицо налилось кровью, — мы свою дорогу выбрали, а остальные пусть сами выбирают. А Руцкой с Хасбулатовым вообще лучшими друзьями Ельцина были. Деда Язова в тюрягу засадили. Теперь сами сели. И не они последние. Есть из-за чего переживать.


…Старков приехал в Москву поздним вечером. Засунув руки в карманы плаща, он быстро вошел в подъезд дома, где снимал старую квартиру, забыв о предупреждении Тимофеева больше сюда не приезжать. Открывая дверь, боковым зрением он увидел стоявшего на верхнем лестничном пролете русоволосого парня…

Станислав Юрьевич принял душ, побрился и уже взял в руки телефонную трубку, чтобы позвонить Оле, но передумал. У Оли он поддержки не найдет. Он хорошо помнил ее реакцию, когда решил поделиться с ней сомнениями по поводу целесообразности всей их нынешней деятельности.

Оле нужен герой. Да и не было в душе Старкова никакой любви к этой красивой и безжалостной женщине. Все связанное с ней казалось сном, а в душе — пустота.

Он налил себе водки, но пить не стал. Не хотелось. Один резкий запах вызывал отвращение. Старков подошел к окну. Улица была плохо освещена и казалась лишенной всякой жизни…

Провалявшись всю ночь без сна, Станислав Юрьевич чувствовал себя совершенно разбитым. Особенно муторно ему было от осознания того, что он больше не способен заниматься налетами и экспроприацией награбленного. С другой стороны, для него было невозможно бросить ребят и уехать куда-нибудь. В этом случае он стал бы полным предателем.

За всю ночь Старков пришел только к одному выводу — необходима встреча с Тимофеевым.

На улицу он вышел ранним утром. Он прошел метров двести и спиной почувствовал, что за ним следят. Резко обернулся. Его на медленном ходу догоняла машина. Мышцы Старкова сжались в комок. Все решали доли секунд. Нужно было прыгнуть через подстриженные кусты и вытащить пистолет. Но он не сделал этого, а повернулся лицом к наезжавшей машине. Раздалась короткая автоматная очередь.

31

Рекунков никогда и ничем не болел. За всю свою жизнь он не помнил случая, чтобы ему пришлось брать больничный. Каждое утро он начинал с пятикилометровой пробежки. Недавно купил яркий красно-синий спортивный костюм. Но в это утро он проснулся с больным горлом и температурой. Новые ощущения были столь неожиданными и неприятными, что Рекунков решил — уж не умирает ли?

Жил он один. С женой разошлись еще четырнадцать лет назад. Непьющий, но хмурый и вечно пропадающий на работе, Рекунков совсем не подходил общительной и игривой бабенке.

Привыкнув к больному горлу и свистящему дыханию, Рекунков встал с кровати, после долгих поисков нашел градусник и померил температуру. Ртуть остановилась возле отметки в сорок градусов. Никаких таблеток в доме не было. Безадресно матерясь, Рекунков вызвал «скорую помощь». Болеть ему сейчас было нельзя. И он надеялся упросить врача хотя бы сбить ему температуру, а горло само пройдет.

«Скорая помощь» прибыла через три часа. Невысокая кареглазая девушка в белом халате оказалась всего лишь медсестрой. Миловидное лицо ее было испуганным. Попросив Рекункова открыть рот, она молча кивнула на его просьбу «всадить ему побольше лекарств» и сделала один за другим четыре укола.

— А вы знаете, — сказала она, укладывая свой чемоданчик, — у вас во дворе человека убили.

После того, как за девушкой закрылась дверь, Рекунков оделся и спустился во двор. Там он столкнулся с тетей Верой — так в их доме называли словоохотливую общительную тетю лет шестидесяти пяти.

— Господи, что ж такое творится, — причитала она вполголоса и утирала несвежим платком сухие глаза, — с утра пораньше и убили.

Рекунков сделал удивленное лицо ничего не знающего человека и стал расспрашивать тетю Веру. Та охотно рассказала все, что знала. Убили Сергункова Андрея Степановича из соседней с Рекунковым квартиры. Убит был выстрелом в затылок.

— Как он был одет? — спросил Рекунков.

— Да, господи, — сказала тетя Вера, — точь-в-точь такой же костюм, как у вас.

Рекункову все стало ясно. Бывшего спортсмена, ныне слесаря Сергункова убивать было некому и не за что. Неделю назад он поделился с Рекунковым своим желанием начать бегать с ним по утрам.

— А то совсем форму потерял, — добродушно улыбаясь, сказал он.

У них не только были одинаковые спортивные костюмы, но и похожие фигуры. Убийцы, нанятые Дубцовым, запомнили Рекункова, разглядывая со сравнительно большого расстояния. В этот день, утром они увидели выбегавшего из подъезда Сергункова и, не спрашивая фамилии, подкатили скорее всего на машине и выстрелили в затылок.

Рекункова спасло чудо.

— Что ж, — сказал он вслух, поглаживая свою горячую щеку, — ответный выстрел за мной, Валериан Сергеевич.

* * *

Оля пришла на работу ровно в десять часов. Ее встретила растерянная Настя.

— Представляешь, — сказала она, — никого нет. Трубецкой давно пропал, но и Валериана Сергеевича нет, и Рекункова. Куда они все подевались?

Оля согласилась, что это действительно странно. Полное лицо Насти выглядело испуганным.

— И ребята из охраны все звонят, — сказала она на ухо Оле. — Точно что-то случилось.

«Что-то случилось, что-то случилось», — бесконечно повторялось в голове Оли.

Уже с утра у нее было подавленное настроение. Слава давно должен был позвонить или как-то иначе дать о себе знать, но от него ни слуху ни духу. Она прошла на свое рабочее место, но никакой работы не было. Ибо не было ни Дубцова, ни Трубецкого.

В комнате показалась голова Насти.

— Можно я к тебе? — робко спросила она.

— Проходи.

— Ребята звонили домой к Дубцову — его нет, — прошептала Настя, — а Рекунков сказал, что скоро приедет.

— Ну видишь, один нашелся, — сказала Оля.

Настя закурила, короткие пальцы ее пухлых рук дрожали. Она выдохнула дым и сказала отрывисто: «Убили их».

— За что? — как-то неестественно весело спросила Оля.

— Были бы у человека деньги, так всегда найдутся те, кто захочет эти деньги отобрать. Я до «Аттики» в одном совместном предприятии работала, так там тоже директор исчез, а за ним бухгалтер. Потом милиция приходила, я уж не знаю, чем закончилось, но начиналось так же. Все директора искали: где директор, где директор? Ой, мама моя, — вздохнула глубоко Настя, — опять работу менять. Без Дубцова и Трубецкого контора развалится обязательно.

Через час приехал Рекунков. Лицо его пылало от жара, глаза блестели, как у пьяного. Он кивнул Оле, а Насте сказал: «Ну-ка выйди отсюда». Рекунков знал, что Оля была в хороших отношениях с Дубцовым и часто ездила с ним обедать. Он стал выспрашивать ее, когда и где в последний раз она видела Валериана Сергеевича.

Оля вяло отвечала на вопросы. Ей еще предстояло узнать то, что Рекунков уже знал, — об убийстве Старкова. Оля тосковала все сильнее и сильнее, и причина подобного настроения заключалась, конечно же, не в том, что пропал Дубцов.

Рекунков поднялся на второй этаж в кабинет Дубцова, и Оля слышала, как он что-то кричал охранникам. Кажется, они хотели выламывать дверь.

Зазвонил телефон. Оля подняла трубку. «Да», — привычно приветливо сказала она в трубку и услышала голос Тимофеева.

Он продиктовал ей адрес и сказал, как доехать до нужной квартиры.

* * *

Тимофеев был взбешен. Он не ожидал подобного поступка от Дубцова. Хотя он чувствовал, что тот может выкинуть какой-нибудь фортель, но происшедшее было вне всякой логики. Через нескольких подкупленных финансистов и банкиров Гавриил Федорович регулярно получал информацию о компании «Аттика». Дубцов не снял со счета ни одного рубля. Следовательно, он бежал с очень незначительной суммой, оставив все нажитое. Ну ладно. Бегство можно было объяснить тем, что у него просто не выдержали нервы. Но как объяснить убийство Старкова и попытку убить Рекункова? С точки зрения логики — совершенно бессмысленные акции. Более того, скройся куда-нибудь Дубцов просто так — его никто не стал бы искать. Идя на убийство, он знал, что его искать будут обязательно.

Был и еще один вопрос. Почему Старков оказался на старой квартире? Его же предупреждали, что там появляться нельзя.

Именно с выяснения этого и начал Гавриил Федорович свой разговор с Олей.

Запыхавшаяся женщина стремительно вошла в квартиру, скинула с плеча сумку и спросила почти грубо: «Ну, что?»

— Вы встречались вчера со Старковым на старой квартире? — тоже почти грубо спросил Тимофеев.

— Нет, — отрицательно замотала головой Оля.

— И он не звонил вам?

— Нет.

— Какой черт его туда занес? — Тимофеев с гримасой боли вскочил с места и прошелся по комнате. — Он убит, — сказал Гавриил Федорович, не поворачиваясь к женщине.

Ни вскрика, ни всхлипа не последовало. Тимофеев повернулся. Оля стояла не шелохнувшись.

— Вы действительно не виделись с ним вчера?

— У меня нет привычки врать, — ответила она.

— Извините, — тихо сказал тот.

Оля села на стул, закинула ногу на ногу, достала из сумочки сигарету, закурила. Только сморщенный в страшном напряжении лоб выдавал ее волнение. Она поймала на себе внимательный взгляд Тимофеева и сказала просто:

— Я любила этого человека, но всегда была готова к худшему.

Оля не лгала. Она никогда не думала, что Старкова могут убить, но уже год назад решила для себя, что примет все, что пошлет судьба, со спокойствием обреченного человека. И вот сейчас оказалась вполне готовой к такому ходу событий.

— Мы рассчитаемся с ними? — спросила она и стряхнула пепел себе на юбку.

— Для начала их надо найти.

— Так давайте искать, — изогнула бровь Оля, — только уговор — я не буду больше девочкой на побегушках. Вы примете меня в свою компанию как равную. Или вы считаете, что я не стою доверия?

Гавриил Федорович пригладил ладонью свою пышную шевелюру. Он не ошибся в женщине. Она сможет многое. И в этой ситуации ей надо пойти навстречу.

— Сделаем вот что, — сказал он, — мы будем искать Дубцова и Трубецкого.

— А зачем нам Трубецкой? — удивилась Оля.

— Он поможет сделать «Аттику» нашей, а вас, Оля, мы назначим президентом компании.

Тимофеев усмехнулся. Эта идея внезапно пришла ему в голову, но показалась весьма удачной. Красивая независимая женщина возглавит процветающую фирму — великолепно.

— А Рекунков? — спросила Оля.

— Он теперь наш человек, — успокаивающе сказал Гавриил Федорович. — И у него свои счеты с Дубцовым. И он отличный сыщик.

Тимофеев подумал, как трудно будет уговорить Рекункова использовать в работе Олю. Он знал: классный сыщик терпеть не мог женщин.

— Вы уверены, что Дубцов убил Славу?

— Хороший вопрос, — похвалил Тимофеев, — я почти уверен. На девяносто девять процентов. Если бы стреляли только в Станислава Юрьевича, я бы еще подумал. Но одновременно хотели убрать и Рекункова. Это месть. Слепая и глупая месть. Я не знал, что Дубцов способен на глупость.

— Вы просто Дубцова не знали, — сказала Оля.

Она вспомнила холодные глаза Валериана Сергеевича, его снисходительную ледяную усмешку и содрогнулась от ненависти.

— Он проходил у меня по одному делу года два назад, — оправдываясь, сказал Тимофеев, — мне казалось, что я хорошо изучил его. Прагматичный, рациональный, трезвый. Впрочем, я вам говорил. По складу характера гуманитарий, а это странный народ…

Оля поднялась. Ей тяжело было разговаривать и не хотелось оставаться в квартире ни минуты.

— Я пойду, — сказала она, — но вы не забудьте, что обещали мне.

Взгляд ее был жестким.

* * *

Побыв в разлуке с Дорианом Ивановичем несколько дней, Клава пришла к своему старому другу, покаялась, порыдала и твердо заявила, что любит его и готова выйти за него замуж. Нельзя сказать, что последнее заявление сильно обрадовало художника, но он был растроган и готовился к решительной схватке с Олей.

Однако дочь пришла очень странная. Онемевшее, бледное лицо, блуждающий взгляд. Она сначала не увидела притихшую Клаву, а увидев, кивнула ей.

— Оля, ты не против, если Клава поживет у нас, — заискивающе начал Дориан Иванович.

— А почему я должна быть против? — удивилась Оля, словно не она устроила на днях скандал родному отцу.

Дориан Иванович прикрыл за собой дверь и тихо стал убеждать Олю, что Клава хорошая, а Вадик… Вадик, он и есть Вадик. Красивенький мальчик. Но пустой и художник бездарный.

— Клава хорошая, — повторила Оля, не слушая скороговорку Дориана Ивановича, — только почему она детей не рожает?

«Вот тебе и раз, — крякнул Дориан Иванович и непонимающим взглядом уставился на Олю. — Они что, сговорились с Клавой?» — подумал он.

— Каких детей? — хрипло спросил он.

— Маленьких, хорошеньких детей, — объяснила Оля, — Клава обычная баба, и я ей очень завидую. О чем, впрочем, ей говорила. У нас сейчас бабы занимаются сексом, бизнесом, политикой, проституцией или ничем не занимаются. Но кто-то должен рожать? И оставь меня, пожалуйста, папа, я очень-очень устала.

На улице Олю бил озноб. В комнате не хватало воздуха. Она открыла настежь форточку. С улицы тянуло сыростью, и через пять минут Оля снова почувствовала, что ее знобит. Она вспомнила горячечный взгляд больного Рекункова. Усмехнулась. Странного напарника подбросила ей жизнь. Интересно, какую фразу произнесет Рекунков, когда они встретятся?

А вот Слава уже никогда и ничего ей не скажет. Оля с тоской подумала, что была жестока с ним. Ведь он пытался ей что-то объяснить, был откровенен с ней в своих сомнениях. Она же не дала ему возможности исповедаться. Странно, но ей тогда такое поведение казалось недостойным настоящего мужчины. Ей было мало того, что он храбр и честен перед собой и другими. Какая она была дура! Ведь ее и тянуло к нему, потому что он был не таким, как все. Тимофеев изощренно-хладнокровен. Иван груб и хитер. Дима прост и наивен. Рекунков вообще производит впечатление человека-робота. Он примитивен. В Славе же было много тепла. Много человеческого.

Ну что ж, теперь у Оли не было иллюзий по поводу будущего. Оно представлялось ей абсолютно прямым шоссе, по которому она помчится с огромной скоростью и которое закончится глубокой пропастью. И чем быстрее домчится она до пропасти, тем лучше.

Не жалею, не зову, не плачу…

Слова обреченного поэта были, как всегда, близки ей. Действительно, о ком жалеть? О чем жалеть? Вся страна катится в пропасть, только чуть медленнее, чем Оля. Туда ей и дорога! Ведь все предопределено свыше!

32

Рекунков по заданию Дубцова постоянно отслеживал связи Трубецкого. Он дал Фролову список мужчин и женщин, у которых мог скрываться Трубецкой. По словам Рекункова, с преступным миром Ника связан не был и скорее всего прятался у кого-нибудь на квартире. На вопрос Фролова, мог ли Трубецкой бежать вместе с Дубцовым, Рекунков ответил отрицательно. Для Валериана Сергеевича Трубецкой уже не представлял никакой ценности.

Решили начать с Дины Семеновой — бывшей танцовщицы. Фролов взял с собой Олега, Бориса и Олю. В машине, когда обсуждали, под каким предлогом войти в квартиру, Оля сказала: «Давайте я попробую. Ведь женщине быстрее откроют?»

За дверью квартиры гремела музыка. Оля дважды сильно нажала на кнопку звонка. Через некоторое время дверь открыли настежь. Перед Олей раскачивался пьяный мужик, по пояс голый.

Оглядев Олю стеклянными глазами, он изрек, запинаясь:

— Заходи, птичка.

Оля резко и сильно толкнула его в грудь. Мужчина, несмотря на свой вес, упал на спину. Через две секунды вся группа была в квартире. Мирно предававшиеся разврату две женщины и два мужика были застигнуты врасплох. Из всех четверых только тот, что валялся на полу, был в штанах, а остальные — голые.

Длинноногая, с развитыми плечами бывшая танцовщица, придя в себя от шока, визгливо крикнула:

— Какого черта вы ввалились?

Видя, что мужчины не представляют никакой опасности, Олег с Борисом убрали оружие и с интересом смотрели на женщин.

Одна из бабенок, с красивыми, но глупыми глазами, смотрела то на свою кричащую подругу, то на ворвавшихся. На ее онемевшем от алкоголя лице появилась вдруг идиотская улыбка, и она протянула нежно: «Какие красивые мальчики». И, неуверенно шагнув к Олегу, обняла его за шею и повисла на юноше всей тяжестью своего нагого тела.

Оля решила, что не только мальчишки, но и Фролов растерялся.

Дина Семенова продолжала вопить. А голый мужик натягивал брюки и все никак не мог попасть в брючину.

— Заткнись, — сказала Оля, подойдя вплотную к танцовщице.

— Тебя я послушаю, сука, — Дина уперла руку в голый бок.

Оля крепко схватила длинные густые волосы Дины и притянула ее к себе, потом резко развернула и пнула ногой в узкие, но пухлые бедра. Дина кувырком полетела в угол комнаты.

Мужики же, хоть и были пьяны, соображали быстрее, чем их дамы. Со всей поспешностью, на которую были способны, они выкладывали из карманов деньги. Причем один из них оставался без штанов.

— Поговорите с женщинами, а я поговорю с мужчинами, — сказал Оле Фролов. — Вы же, ребята, посмотрите по закуткам.

— Оденьтесь, твари, — сказала сквозь зубы Оля.

Женщины послушно стали натягивать на себя халаты. Дина Семенова не сводила испуганных глаз с Оли. Та не спеша закурила.

Какой же, однако, скот Трубецкой. Вот как он развлекался в свободное время. Но куда большую ярость вызвали в Оле пьяные бабы.

В двухкомнатной квартирке спрятаться было негде. Олег и Борис все перевернули в пять минут. Фролов вышел из кухни. На лице его было написано отвращение.

Спустились бегом по лестнице.

— То, что мы делаем, — сказал в машине Фролов, — обычная уголовщина, но выбора у нас нет. Конечно, у этих свиней мы не взяли ни копейки, но…

— Мы едем по адресам, — перебила его Оля. — Нам сказали, что нужно найти гаденыша Трубецкого, и мы найдем его.

Оля скосила глаза на заднее сиденье. Олег и Борис переглядывались и молча улыбались. Им, без сомнения, понравилось в квартире развратных женщин. Глупые мальчишки. Оля чувствовала, что ее они боялись.

— Мальчики, — обратилась к ним Оля, — я не могу найти в сумке зажигалку…

Курящий Борис поспешил чиркнуть спичкой.

Фролов уверенно вел машину. Он нравился Оле.

— Почему вы растерялись в квартире? — мягко обратилась она к Фролову. — Испугались голых женщин?

— Сам не пойму, — ответил Фролов, — то, что там нет Трубецкого, я понял почти сразу, но нельзя же было войти и уйти…

За окнами автомобиля мелькала затихшая ночная Москва. Дороги были достаточно хорошо освещены, но город казался погруженным в полумрак.

Оля вспомнила голых сук, и лицо ее передернулось от ненависти. Но наличие сильного чувства, ненависти, радовало ее. Ненависть заглушала то тупое равнодушие ко всему, что так сильно охватило душу женщины в последнее время. Ненависть сменилась тотчас безысходной тоской. Оля чувствовала себя одинокой в холодном неуютном городе, и весь мир ей представлялся таким же холодным и пустым. Она поборола желание заговорить с сидевшими рядом мужчинами. Ничего умного и хорошего она им сказать не может, а с глупостями к чему лезть? Тем более ее первый раз взяли с собой. Скажут — болтунья.

По следующему адресу также жила знакомая Трубецкого.

Фролов остановил машину возле старого дома сталинской постройки и сказал:

— Кажется, я превращаюсь в полного идиота. Оля, ведь Трубецкой хорошо знает вас? Если бы он был у этой Семеновой и подошел к дверному глазку, вы думаете, он вас не узнал бы?

Оля порозовела и промолчала.

— Вы колдунья, Оля, — басом сказал с заднего сиденья Борис, — вы подчинили нас своей воле.

Оля чуть улыбнулась и посмотрела на Фролова. Тот в свою очередь глядел на нее в упор. Оба отвели глаза.

— Когда профессионал допускает такие ошибки, это плохой признак; вы останетесь в машине, Оля.

Фролов и ребята вышли, разом захлопнув двери. Оля без труда нашла в сумочке зажигалку и закурила. Она стала очень много курить.

Какую ошибку она допустила! Фролов просто забыл, что Оля хорошо знакома Трубецкому, но она-то об этом забыть не могла. Глупая, жалкая баба!

Минут через десять ребята вернулись. Лицо Фролова было невозмутимо, но мальчишки хихикали.

— Однако, и клиентура у этого господина, — сказал насмешливо Фролов, нажимая на газ.

Машина плавно двинулась с места.

— Опять голые девочки открыли?

— Странный город и странный народ, — отвечая на ее вопрос, заметил Фролов, — им, у которых деньги, забиться бы в щели и не высовываться, а они, не спросив даже, кто пришел, открывают дверь. Словно все взбесились, как перед концом света.

Оля подумала, что Фролов не так уж и неправ насчет конца.

— Позвонил Олег — он у нас самый смирный на вид, — Фролов хмыкнул, — и открыли. Видно, ждали пополнения. Человек семь сидят и пьют в однокомнатной квартире. Еще, правда, недостаточно подогретые. Трубецкого среди них не было. Я спросил, здесь ли живут Федюковы? А они нам — оставайтесь, ребята, мы хоть и не Федюковы, а вас примем. Стол от жратвы и бутылок ломится.

— Послушайте, — перебила Оля, — но вы-то ведь не знаете в лицо Трубецкого?

Ребята на заднем сиденье приглушенно засмеялись.

— Во-первых, я видел его фотографию, — сказал Фролов, — у него характерное лицо, и я его легко узнаю, а во-вторых… за столом сидели одни женщины.

— Понятно, — протянула Оля, — почему вы так развеселились, — и не будь меня, вы б остались в приятной компании?

— Нам не положено, — опять раздался бас Бориса, — мы на службе.

Оля развернулась всем корпусом на сиденье, внимательно посмотрела на Бориса. Она ничего не сказала, хотя видела, как смутился молодой человек. Заерзал на своем месте и Олег. А вот Фролову Оля преподнесла комплимент:

— Вы отлично водите машину.

За эту ночную поездку Оля из чужой и нервной дамы превратилась для ребят в свою. Чего она и добивалась. К сожалению, она была женщина и завоевать доверие мужчин могла только с помощью сугубо женских приемов. Она хорошо понимала, что должна понравиться им как женщина, а все остальное приложится. Кокетничать же Оля не могла в силу своего душевного состояния. Она разговаривала просто и дружелюбно. Чего оказалось вполне достаточно.

— Она неплохая баба, — докладывал Фролов Тимофееву, — агрессивна, проявляет инициативу.

И Фролов рассказал, как Оля вызвалась позвонить в квартиру. И как он, Фролов, разыграл роль простака, сделал вид, что якобы не подумал, что Трубецкой мог подойти к дверному глазку и узнать Олю.

— Она очень расстроилась, когда я объяснил ее ошибку, — мягко усмехнулся Фролов, — но в следующий раз будет думать, прежде чем что-либо сделать.

А дальше Фролов доложил, что пройдется по всем адресам, данным Рекунковым, еще раз, днем. Все знакомые дамы Ники Трубецкого оказались шлюхами, и спасать ценой собственной жизни этого трусливого подлеца никто из них не захочет.

— Мы найдем его, если он у них, — уверенно сказал Фролов, — тут проблем нет. Хуже, если он отправился к какой-нибудь троюродной тете куда-нибудь в Вологодскую область, в деревню Малые Гусаки.

— Я продумаю такой вариант, — сказал Тимофеев.

На самом деле Гавриил Федорович давно действовал. По данным Рекункова, родственников у Трубецкого было немного, и он был почти со всеми в плохих отношениях. У разведенных матери и отца Ники были свои семьи, и с ними он тоже не ладил. Оставались школьные и студенческие друзья.

Без труда Тимофеев вышел на отставного полковника КГБ, который в свое время курировал институт, где учился Трубецкой. Бывший аспирант вполне мог привлечь внимание тогдашнего всевидящего КГБ.

Некий Потапов, мужчина лет пятидесяти, пригласил Тимофеева к себе. Он жил в уютной трехкомнатной квартире с милой, молодой женой.

Хотя рапорт об увольнении Тимофеева из МБ был подписан, Гавриил Федорович еще числился в списках этого министерства и мог обращаться к Потапову на законных основаниях. Взглянув друг другу в глаза, два старых, матерых волка увидели родных людей.

Потапов был одет в спортивный костюм, но чисто выбрит и свеж. Он предложил выпить водки, но Тимофеева спиртное уже интересовало мало. Тогда жена Потапова разлила по большим голубым пиалам прекрасно заваренный чай и вышла, плотно затворив за собой дверь.

Гавриил Федорович изложил свою просьбу. Потапов нахмурил лоб. Его профессиональная память работала как компьютер.

— Я помню Трубецкого, — сказал он, наконец, — во-первых, у него интересная фамилия и интересные предки; во-вторых, он разрабатывал идею, связанную с военной тематикой; в-третьих, юноша он был порочный, а следовательно, было на чем поймать голубчика. Ну, не вам мне это объяснять. Помню, у него был роман с аспиранткой из Конго.

— Негритянкой?

— Негритянестей не бывает, а вот русскую его клиентуру я вспомнить, конечно, не могу, и что касается приятелей… по-моему, он был достаточно замкнутым человеком… Но я знаю, кому можно позвонить, чтобы прояснить эту страницу биографии господина Трубецкого.

Потапов лукаво улыбнулся и вышел. Гавриилу Федоровичу осталось только ждать. Он прекрасно понимал, что у бывшего полковника есть свои тайны, которые тот раскрывать не хотел, да и морального права не имел этого делать.

— Завтра в три часа приезжайте ко мне, — сказал вернувшийся Потапов, — раньше не стоит, а позже можно. Думаю, все будет нормально.

* * *

Трубецкой блаженствовал. Забытая им Наденька оказалась кладом. Ее полный животик, большую грудь, крупный сочный рот и соловевшие при поцелуях глаза Ника не променял бы сейчас ни на что. Все эти измочаленные, испитые красотки, подогнанные под западные стандарты, в подметки не годились развратной Наденьке.

С одной стороны, Ника открыл в женщине то, чего не предполагал, с другой, — он словно вернулся к себе домой. Он не только видел в квартире знакомые вещи, но и узнавал знакомые запахи. Ну а про Наденьку что говорить! Трубецкой уж и забыл, когда его любили почти даром, да еще с таким энтузиазмом.

Наденьке, конечно, нравилось, что он богат, но все это было второстепенно по сравнению с тем, что она заполучила в свои ласковые ручки неутомимого мужчину.

— Ты бросишь меня, когда кончатся деньги? — вопрошал ее Ника, нежась на могучем бедре подруги.

— Котик, — так совершенно по-мещански, но справедливо звала его Наденька, — я сама пойду работать и прокормлю тебя.

Трубецкой сомневался в том, что Наденька сможет его прокормить, но ему было приятно.

Он с отвращением вспоминал свою недавнюю жизнь: работу по двенадцать часов в день, настолько изнурительную, что даже сон не освобождал от тревог; холодный разврат с профессионалками, вечный страх перед Дубцовым. Никакие деньги не могли всего этого компенсировать.

А пьяные истерики знакомых баб? Кто вообще придумал шлюх называть жрицами любви? Может быть, и были такие жрицы в Древнем Египте, но эти бабы…

Наденька чувствовала, что Трубецкой пришел к ней не на неделю или две. Она видела, что ему хорошо с ней, и старалась не врать. Она честно рассказала, что после него у нее было всего три мужика, но ни один из них с «котиком» не шел и в сравнение.

Развлекаясь, Трубецкой расспрашивал о них, и Наденька довольно изощренно издевалась над бывшими своими друзьями, ибо хорошо запомнила все их слабые стороны. Говорила Наденька томно. Порочная нега шла от нее.

— Один мне все условия ставил, — рассказывала она, — будешь мне верной — женюсь на тебе.

— Во дурак! — изумлялся Трубецкой. — Какая же женщина скажет, что собирается наставлять рога.

— Я отвечала, что буду верной, — скромненько поджав губы, продолжала Наденька, — а он опять: «будешь мне верной». И до того достал, ну, думаю, гад, женись скорей, а там я тебе…

Тут Наденька нецензурно выразилась, к большому удовольствию Трубецкого.

Но иногда Нике снились страшные сны. Его ловили. Он просыпался от ужаса. Ловили разные люди, в основном с уголовными рожами. Но однажды за ним во сне стали бегать толпами китайцы. И Ника во сне же думал: «Господи, а этим-то что от меня нужно?» Китайцы щурили и без того узкие глаза и почему-то шевелили ушами. Потом они гортанно кричали: и-я-я! А один старый китаец ухмылялся и говорил: «Так и сделаешь себе, Трубецкой, харакири!»

В этот раз Нику разбудила Наденька. Она подождала, пока Трубецкой выпил стакан воды, и спросила протяжно:

— Котик, тебе кто-то угрожает?

— Спи, — лязгая зубами, ответил Ника.

* * *

Гавриилу Федоровичу понадобилось немного времени, чтобы получить нужную информацию. Немолодой участковый узнал, что Надя Краева стала хорошо жить, нигде не работая. Жратву таскала с рынка полными сумками и каждый день. Иногда из ее кошелок выглядывали бутылки дорого вина или более крепкие напитки. Но мужчины к ней не ходили, и подруги тоже. Зачем ей одной столько еды и спиртного? Допустим, пожрать она любит, но не в таком же количестве?

— Выводы делайте сами, — сказал усталый участковый.

Тимофеев их сделал.

Когда, как обычно, Наденька поставила сумки возле дверей и достала из сумки ключ, за руку ее крепко схватили. В полуобморочном состоянии ее внесли в квартиру вместе с сумками.

Трубецкой лежал под одеялом и читал газету, когда перед ним появились Иван, Дима и Оля. Ника сразу же узнал мужиков, что приходили к нему накануне бегства. Он открыл было рот, но, увидев полные ненависти и презрения глаза Оли, закрыл его.

Закрыл и глаза.

— Вы отдохнули, Трубецкой? — язвительно, но без угрозы в голосе спросила Оля. — Пора приниматься за работу. Теперь президентом «Аттики» буду я, а вы моим заместителем.

— А Дубцов? — прошелестел в ответ Ника.

— За него поставь свечку, парень, — сказал Иван, — а за компаньонов своих не беспокойся. Мы их убедили действовать так, как нужно. И уж больше от нас не убегай. С нами безопасней… С нами вообще как у Христа за пазухой.

33

Шофер Дубцова Лосев пил третий день. Он был из тех русских мужиков, чьи руки принято называть золотыми. За несколько лет просто удовольствия ради он превратил две небольших комнаты, в которых жила его семья, в крошечный дворец. Прекрасный золотистый паркет, стены, оббитые проолифленным деревом, ванная комната в голубых изразцах, и при всем этом идеальный порядок, поддерживаемый женой, которая молилась (в душе, конечно) на столь домовитого мужа.

Но Лосев видел себя уже одним из новых хозяев жизни, вошедшим в долю с Дубцовым или заведшим свое собственное дело. И когда он понял, что Дубцов бросил его, а тех долларов, что он дал своему шоферу за верность, хватит погулять с месяц в кабаках и ни на что больше, то его охватила гнетущая тоска. Он понял — ему не вывернуться из нищей жизни и не стать господином.

Лосев выпивал с утра стакан водки, приходил в себя, зажевывая огненную жидкость коркой черного хлеба, натертого чесноком, и шел в ближайший ларек. Там он покупал водку, маринованные огурцы или помидоры и возвращался домой. Жена работала, дети уходили в школу, и пить никто не мешал.

Выпив бутылку, он ложился спать. Просыпался часа через полтора и снова вливал в горло рюмку за рюмкой. Бриться он перестал, и лицо его опухло.

Единственным всепоглощающим чувством была ненависть к Дубцову. Лосев вспоминал надменное лицо бывшего хозяина, его выпяченный квадратный подбородок, манеру на любого человека смотреть сверху вниз и ненавидел Валериана Сергеевича.

Лосев жаждал мести. В пьяном его мозгу постоянно проворачивались картины настоящего народного восстания. И он видел себя с прутом из арматуры (такой прут и в самом деле лежал у него в кладовке, и только ручку оставалось приделать. Красивую ручку из пластиглаза). И он громил этим прутом направо и налево. Вдрызг разносил черепушки омоновцев и добирался до горла Дубцова.

К вечеру Лосев становился страшным. С нечленораздельными воплями он метался по двум своим комнаткам, не замечая жавшихся к стенам жены и детей… Засыпал он к утру. Ну а утром все начиналось сначала.

В это утро он опохмелился, закусил начесноченной коркой хлеба, мутно осмотрелся. На полу валялся разбитый телевизор, одна дверь была снята с петель и тоже валялась. Пахло блевотиной. Лосев вздохнул, чувствуя, как сильными толчками билось его сердце, сопротивляясь отраве, которая вновь разлилась по сосудам.

Он подошел к зеркалу, еще раз шумно вздохнул, почесал ногтями рыжеватую щетину и механическим движением полез на полку за бритвой. Брился он долго, тщательно выскабливая каждую складку своей дубовой кожи. Процесс бритья вернул его к жизни. Он с горечью подумал, что разбил телевизор, который своими руками отремонтировал всего месяц назад. Потом пошел и навесил дверь. Но рука, просто так опущенная в карман, нащупала деньги, и Лосев начал одеваться, раздумывая, какую водку купить сегодня. Решил остановиться на «Распутине».

Открыв дверь, он нос к носу столкнулся на лестничной клетке с Рекунковым. Лосев ухмыльнулся. Он понял, зачем пришел бывший охранник Дубцова.

— Есть разговор, — сказал Рекунков.

— Отвечу на все вопросы, но прежде, извини, надо купить… сам видишь…

Рекунков видел заплывшие глаза и опухшее лицо.

— Да тут ларек рядом с домом, — сказал Лосев, — только спуститься и обратно подняться.

Скучавший ларечник обрадовался, увидев Лосева, и лихо выставил две бутылки «Столичной», а за ними банку маринованного перца. Лосев, не говоря ни слова, ткнул пальцем в литровую бутылку «Распутина». Ларечник молча кивнул в ответ. Засунув бутылку в один карман старой «Аляски», а банку во второй, Лосев повернулся к Рекункову. Тот равнодушно смотрел на ряд спиртного, красовавшегося в витринах ларька.

— Вот так и живу, — крякнул Лосев.

— Я не поп, — грубо сказал Рекунков, — исповедоваться другим будешь. А мне ответить на несколько вопросов.

Сели на лавочку. Лосев начал рассказывать, в какие места возил Дубцова в последнее время. Несмотря на запой, память шофера работала неплохо. Он вспомнил и всех людей, с которыми встречался Дубцов. Но по недовольному лицу Рекункова понимал, что все это было тому неинтересно.

Мимо прошла девушка в распахнутом пальто и с распущенными по плечам волосами. Лосев крякнул и полез за бутылкой. Отвернув пробку, он сделал несколько глотков.

— Слушай, Рекунков, — вспомнил он, глядя в спину девчонке, — а еще мы были на дискотеке. И там меня Дубцов отослал погулять, видно с кем-то встречался в машине.

— Может быть, девку привел? — равнодушно спросил Рекунков, вспомнив, каким неразборчивым стал в последнее время Дубцов.

— Да нет, — поморщился Лосев, — какая девка в центре Москвы в девять часов вечера.

Рекунков насторожился и стал выспрашивать подробности. Названия Лосев не помнил, точного адреса тоже. Но тот и другой настолько хорошо знали Москву, что Рекунков через полминуты понял, о какой дискотеке идет речь. Кровь ударила ему в голову от неожиданного успеха, однако он сдержал себя и еще некоторое время продолжал выспрашивать Лосева о других поездках. И только когда тот сказал, что больше ничего не помнит, Рекунков поднялся с ледяной лавочки.

— Если найдешь Дубцова, — ухмыльнулся Лосев, — передай ему привет от меня.

Рекунков ничего на это не сказал, но предложил Лосеву, когда тот нахлебается спиртного до упора и завяжет, выходить обратно на работу.

— В компании новый президент.

— Кто?

— Помнишь, такая шикарная баба, Оля ее звать… ты ее по ресторанам с Дубцовым возил.

— Да ну? — изумился Лосев.

Жизнь совершала немыслимые повороты.

«Ай да Валериан Сергеевич, ай да молодец!» — мысленно восклицал Рекунков.

Дело было в том, что с наводчиком Леней Дубцова в свое время познакомил сам Рекунков, и Валериан Сергеевич, недолго думая, к нему же и обратился, чтобы убрать Рекункова.

* * *

Леня возвращался домой в хорошем настроении. Сегодня он целый день ходил по магазинам и выбирал себе новый костюм. Наконец нашел хороший всего за каких-то двести пятьдесят тысяч. Да еще у девушки продавщицы взял телефон. Синеглазая девица красиво улыбалась. А у Лени был принцип: он всегда встречался с девушками, которые его раньше не знали, и обязательно у них на квартире.

Опасность он почувствовал затылком, но слишком поздно. Когда в затылок уперлось дуло пистолета. Леня давно ждал чего-то подобного, и ноги подогнулись в коленях.

— Обернись, дружок, — услышал он знакомый голос и увидел Рекункова, а с ним еще двух ребят.

— Рекунков, — пискнул Леня, — ты же должен быть на том свете!

— Открывай дверь, малыш, — криво улыбаясь, сказал Рекунков, — поговорим обо всем в твоей квартирке.

Леня обладал большим хладнокровием и потому взял себя в руки. Он понял, что Рекункову от него что-то нужно, а значит, у него появлялся маленький шанс.

В квартире его обыскали, вынули из-за пояса «Макарова».

— Нет, ребята тебя не обманули, — ответил на вопрос Рекунков, — они уложили выстрелом в затылок моего соседа. Перепутали.

— Я всегда знал, — с тоской сказал Леня, — что рано или поздно такая осечка будет.

— Но ты же не обижаешься на судьбу? — спокойно сказал Рекунков. — С такой работой и столько прожить! Я всегда ценил тебя за ум.

Леня мгновенно озяб, точно его голым вывели на мороз. И все-таки он чувствовал, что шанс был.

— Мне твоя жизнь не нужна, — сказал Рекунков, — но ты должен сдать тех, кто убрал с наводки Дубцова двух отличных ребят.

— Вова, — почти застонал Леня, — ты же профессионал, если я их сдам, то сколько я после этого проживу?

— Ну, это твои проблемы.

— Жизнь грустная штука, — заметил Леня и попросил: — Можно я выпью?

— Потом выпьешь… или не выпьешь.

Рекунков прекрасно знал тип таких людей. Лене заплатили деньги, а все остальное для него было второстепенно. С Рекунковым его связывали деловые отношения, но даже если бы они были друзьями, то и в этом случае Леня едва ли стал бы колебаться. Леня не Дубцов, на него Рекунков зла не держал. К тому же был уверен, что для сводника пуля со смертью уже давно отлита. Но Леня что-то уж долго раздумывал. Рекунков легко поднял его за ворот пиджака из кресла и ударил под ребра в печень. Тот, замычав, сполз на пол.

— Дружок, а ведь некоторые твои подопечные по просьбе заказчиков умирали не сразу, — сказал Рекунков, — я думаю, было бы несправедливо тебя просто пристрелить.

Следующие два удара были филигранно точно нанесены концом ботинка в почки.

Судорожно разжав сжатые от боли веки, Леня простонал:

— Я скажу все, что знаю, но на исполнителей у меня выхода нет.

Уходя, его приковали наручниками к столу.

— Мы сделаем все за сутки, — сказал на прощание Рекунков, — тогда я вернусь.

* * *

Наемники, убившие Старкова были еще очень молоды, красивы, русоволосы. Оба под два метра ростом, от природы наделены большой силой и отличной реакцией. И тот и другой отсидели по несколько лет за вымогательство. В зоне опытные люди заметили необычайную психологическую устойчивость ребят и их спокойное отношение к смерти. Но оба они были неопытны и нуждались в наставнике. Он появился. Сговорились быстро. Ребята понимали, что, действуя самостоятельно, они снова потерпят фиаско, а вот с этим невзрачным, подслеповатым человеком они и денежки заработают, и на воле погуляют долго.

Оба парня были безразличны к политике, но к окружавшему их обществу питали стойкую неприязнь. Они одинаково ненавидели воров и пролетариев. Первых за их богатство и чванство, а вторых за покорность.

Заработав деньги, они пили и развратничали. Причем водке отдавали явное предпочтение. Девицы им стали надоедать.

Сейчас на снятой ими квартире развлекались тем, что заставляли девочек заниматься лейсбийской любовью. Сами, пьяные который день, могли только смотреть.

На столе стояли отличные напитки и дорогая закуска. А рядом, в шкафу, автоматы, так чтобы до них можно было дотянуться за секунду рукой.

Пока ребята пили, в мир иной отошел их наставник, назвав-таки адрес, по которому можно было их найти.

* * *

Рекунков не понимал, почему на крайне опасное дело он должен был брать еще и бабу? Но Фролов был непреклонен. Сказал, что такое решение принято Тимофеевым из особых соображений. Какие особые соображения могли быть, кроме одного — прикончить наемных убийц, а самим остаться целыми, — Рекунков понять не мог. Тогда Фролов объяснил, что девочку постепенно надо приучать ко всему.

— Черт с ней, — сказал Рекунков, — если схлопочет пулю, не наша вина. Сама напросилась.

За квартирой Олег и Борис установили наблюдение. С крыши соседнего дома хорошо были видны окна, где гуляли убийцы. Специальный бинокль помогал ребятам. Того, что происходило в квартире, они видеть не могли: шторы были плотно прикрыты, зато кухня просматривалась отлично.

За несколько часов наблюдения Олег с Борисом пришли к выводу, что в квартире четверо. Двое мужчин и две женщины. Женщины ходили по квартире нагишом или в распахнутых халатах, но ребята уже не удивлялись.

Получив эту информацию, Фролов приказал Оле занять позицию на лестничной площадке над наблюдаемой квартирой, Дима сидел возле подъезда на лавочке. Фролов, Рекунков, Иван находились в «Жигулях» метрах в тридцати от дома.

…Оля сидела на подоконнике и без конца курила. Лицо ее прикрывал большой капюшон длинного синего плаща. Когда по лестнице кто-то шел (а такое случилось всего три раза: в доме исправно работал лифт), она опускала голову и лица ее проходившему не было видно.

От долгого ожидания у Оли занемела спина. Карман оттягивал тяжелый пистолет. Сильно хотелось пить. Мучительно медленно тянулось время. Оля знала, что за дверью квартиры сидели те, кто убил Славу. И то, что они еще продолжали жить, причиняло Оле боль.

По лестнице вприпрыжку пробежал паренек лет шестнадцати. Он чуть замедлил свой бег около Оли, но тут же покатился вниз, насвистывая веселенький мотивчик. Оля отвлеклась и не услышала сразу, как открылась дверь квартиры № 66.

— Все было отлично, девочки, — сказал сочный голос пресыщенного мужчины.

Оля, как ее инструктировал Фролов, побежала по лестничным ступеням вниз. Она успела увидеть пьяного парня с пеной в уголках рта, а главное, разглядела, что дверь была обыкновенной, не металлической, а за нею широкий коридор.

И еще она заметила, какие усталые, отрешенные лица были у славно поработавших девочек. Оля замедлила шаг и стала прикуривать. Она дала обогнать себя. Сразу резко запахло дорогими горькими духами. Девушки шли, еле-еле переставляя ноги.

Оля остановилась у дверей подъезда, кивнула Диме, подождала, когда девчонки, сев в машину, укатили, и снова вошла в подъезд.

Дима поднялся со своего места, с плеча его упала сумка, он поднял ее, высоко при этом вскинув руку. По этому сигналу Фролов нажал на газ, и «Жигули» подкатили к подъезду.

В это время Борис с Олегом, оставив свой наблюдательный пункт, на других «Жигулях» подъехали с другой стороны. Они должны были оставаться в машине.

Оля не ожидала, что можно так тихо ходить. Она увидела своих друзей, именно увидела, а не услышала шагов, ибо шли они бесшумно. Лица у всех мужчин были абсолютно спокойными.

— Тебе плохо? — спросил Иван. — Ты очень бледная.

— Дверь обычная, потом широкий коридор, — торопливо сказала Оля.

Мужчины переглянулись. Все было ясно. Дверь простая, коридор широкий, квартира однокомнатная… Иван и Рекунков, как самые мощные, разбежавшись, вышибли дверь с одного удара. Дима одну за другой бросил внутрь квартиры гранаты. Тут же Фролов с автоматом бросился вперед. Один из убийц был мертв, второй, тяжело раненный, тянулся к отброшенному взрывом автомату. Фролов выстрелил ему в голову. Рекунков, Иван, Дима вбежали вслед за ним. Картина была не для слабонервных. И тут вошла Оля. Она ударила одного из убийц носком туфли в голову. Иван обнял ее за плечи.

— Я в порядке, ребята, — сказала Оля.

— Все вниз! — скомандовал Фролов.

В машине, где сидела Оля, никто не сказал ни слова. Она сидела, как обычно, на переднем сиденье, и голова ее была высоко и надменно поднята. Глаза, подернутые влагой, смотрели на мокрое шоссе. Вдруг, вздрогнув, она спросила тихо:

— Я вам не очень мешала, ребята?

— Все было сделано на «пятерку», — глухим голосом ответил Фролов.

— Извини, — положил ей тяжелую руку на плечо Рекунков, — я не хотел тебя брать с собой. Я оказался неправ.

Оля помолчала, закурила, а потом сказала:

— Спасибо, ребята.

Один Рекунков не понял, за что она их благодарила.

— Не забывай, Оленька, — сказал Иван, — что у нас с Димой тоже к ним был личный счет.

— Мне жалко, что Старков не успел стать мне другом, — сказал Фролов.

— И мне, — сипло выдавил из себя Рекунков.

34

Наделенная от природы огромной нервной энергией, Оля со стороны выглядела абсолютно спокойным человеком. Став президентом компании «Аттика», она каждый день приходила в восемь утра в бывший кабинет Дубцова и принималась за дела. На самом деле компанией руководил Трубецкой, но последнее слово было за Олей. Она старательно постигала азы предпринимательской деятельности, хотя главного добилась сразу — ее уважали.

Оля была со всеми вежлива. Трубецкого называла исключительно по имени и отчеству, заметив, что тот боится ее взгляда, разговаривала с ним, не поднимая век.

Трубецкой, поняв, что его жизни ничто не угрожает, работал с большим рвением. Он оценил тактичность Оли и чувствовал себя куда более спокойно, чем раньше с Дубцовым.

И личная жизнь его устроилась. Свою Наденьку он почти любил. Он еще больше пополнел, и щеки его приобрели розовый, очень здоровый румянец. Единственный, кто его раздражал, — это Рекунков. По примеру Оли, он тоже называл Трубецкого по имени и отчеству, но всегда язвил: «Что-то вы, Николай Алексеевич, совсем на молочного поросенка похожи стали. Пора и на обеденный стол».

Шуточки мента пугали и раздражали. Однако Трубецкой прекрасно видел: Рекунков не хозяин. Он подчиняется Оле. Более того, в его отношении к новому президенту «Аттики» стали проглядывать нотки подобострастности, что заставляло вспомнить Дубцова.

Сегодня Оля и Трубецкой встречались с представителями одной крупной сибирской фирмы. При встрече присутствовал и Рекунков. Он умел одним своим видом сбивать спесь с кого угодно.

Представители в отлично сшитых костюмах, при золотых часах явились в точно назначенное время. Беседу вел один из них — высокий, широкоплечий и коротко подстриженный. Второй, более интеллигентного вида, молчал. Здорового звали Степан Викторович. Помимо мощных плеч, он обладал луженым горлом бывшего мастера механического завода. Хотя он и не повышал голоса, создавалось такое впечатление, что он буквально ревел.

О сути совместного проекта договорились быстро. Спорили, конечно, о том, кому какая доля прибыли должна перепасть. Спор зашел в тупик. Рекунков хмурился, Трубецкой то и дело посматривал на Олю. По предварительной договоренности, они меньше чем на сорок процентов не соглашались. Сибиряк предлагал им двадцать. Но и он не спешил хлопнуть дверью и поглядывал на молчаливого компаньона.

— Ваше мнение окончательно? — обратился интеллигентный непосредственно к Оле.

Оля посмотрела на него ласково и с сожалением (что ее не заботило, так это прибыль компании) и сказала: «Сорок процентов».

— Послушайте, — уже осипшим голосом сказал Трубецкой, — мы вносим в дело значительно меньше денег, но реализация проекта зависит от нас, от наших мозгов…

— Хватит, — поднял руку вверх с величественностью древнего римлянина интеллигентный сибиряк, — мы согласны.

Настя принесла коньяк, тонко порезанный лимон, бутерброды с икрой.

— А пиво у вас есть? — спросил уныло Степан Викторович.

— Конечно, — фыркнула Настя.

Степан Викторович запивал коньяк пивом.

Интеллигентный сибиряк на прощание осторожно пожал Оле руку и с чувством произнес:

— А вы красивая женщина… и умная.

Настя, убирая посуду, фыркала:

— Надо же, коньяк пивом запивает!

«Тоже мне, аристократка нашлась», — подумала Оля, но промолчала. С Настей у нее тоже установились ровные отношения. Ей не хотелось никого увольнять, ни с кем ссориться. Она честно выполняла задачу, поставленную перед ней Тимофеевым. Если бы он предложил ей заниматься сыском или следить за кем-либо, она так же честно выполняла бы и эти поручения. Ни ей принадлежала «Аттика», ни ей принадлежал автомобиль, на котором ее возили. Она была совершенно равнодушна к деньгам. И истратила относительно большую сумму только раз, когда сшила себе сразу несколько новых платьев у Серебряковой и купила итальянскую обувь. Должность обязывала ее хорошо одеваться, к тому же она оставалась женщиной, и ей было приятно носить отлично сшитые платья.

Серебрякова, умный человек, сразу заметила перемены в Олином поведении.

— Девочка моя, — сказала она, — меня абсолютно не интересует, куда делся Дубцов и как вы стали президентом «Аттики», но меня очень волнуют морщинки у ваших глаз. Вы много думаете о плохом и плачете.

— Я уже давно не плачу, — сказала Оля.

— Это ужасно, если женщина перестает плакать, — сказала Серебрякова и с грустью посмотрела на Олю.

— Как тут у вас Клаве работается? — перевела Оля разговор на другую тему.

— Неплохо, — улыбнулась Серебрякова. — Она уживчивая.

— Это мой эталон женщины, — вздохнула Оля.

— Еще бы, — сузила глаза Серебрякова, — чувственная и глупая самка. Она всегда будет счастлива… и права в своем счастье.

Оля мысленно с ней согласилась. Клава, конечно же, не бросила Вадика и, конечно же, продолжала жить у Дориана Ивановича. Оле было не до нее.

Дориан Иванович, узнав о той карьере, которую так внезапно сделала Оля, не обрадовался этому. Несмотря на то спокойствие, которое Оля внешне демонстрировала, он, как натура чуткая, видел, что дочь его несчастна. Однажды он опять предложил Оле написать ее портрет. Оля не соглашалась, но Дориан Иванович был настойчив. Он очень убедительно говорил, что, будучи неплохим портретистом, никогда не простит себе, если не нарисует собственную дочь. Как всякий неплохой художник, Дориан Иванович гораздо больше выразил на бумаге, чем мог сказать. Но когда на портрете перед ним предстала женщина с фанатичным взглядом, волевым подбородком и чувственным, порочным ртом, он искренне решил, что портрет не удался.

Зато Оля, взглянув на законченный портрет, поняла, какая она на самом деле, и ничуть не расстроилась.

— Ты здесь прямо как монашенка, — прокомментировала Клава.

Интуиция у нее была отличная. Оля теперь часто задумывалась о том, что заставляло женщин уходить в монастырь или, напротив, бросаться во всякие авантюры. Ей одновременно нравились и монашенки и революционерки. А какая между ними связь?

Как-то заглянул к Дориану Ивановичу Митя Гончаров. Увидев Олю, он сказал протяжно:

— О-о-о, милая, да вас опять надо лечить.

Сказано это было будто в шутку, но угольные монгольские глаза Гончарова выразили подлинное беспокойство.

— Лечить меня не нужно, — возразила Оля, — я и такая проживу до ста лет.

— Какая такая? — пристал Гончаров.

— Какая есть.

Гончаров промолчал. Они стали обсуждать с Дорианом Ивановичем женитьбу одного весьма пожилого знакомого на двадцатидвухлетней особе.

— Совсем с ума сошел, — искренне сказал Дориан Иванович.

— А по-моему, наоборот, он еще в уме, — возразил Гончаров, — решил мужик напоследок урвать у жизни сладкий кусок.

— Ох, урвет, — иронично покачал головой Дориан Иванович.

Оле стало смешно, и она ушла в свою комнату. Но не такой был человек Гончаров, чтобы оставить ее в покое. Минут через двадцать он постучал в дверь и тут же ее открыл.

— А если бы я была не одета, — спокойно сказала Оля.

— Я был бы очень рад, — в тон ей ответил Гончаров, — что вы читаете? Ба! Господина Ницше! А где у вас Достоевский с Шопенгауэром? Под кроватью?

Он заглянул под кровать.

— Нету, — дурашливо развел он руками, — а странно, должны быть. Такие оптимистичные авторы. Как вы без них обходитесь?

— Достоевского я действительно люблю, — сказала Оля, — он был очень смелым человеком.

— А главное, как и Ницше, совершенно нормальным, — съязвил Гончаров. — Я еще помню, вы все поэта читали… забыл его фамилию… Ну тот, что повесился…

— Шут вы гороховый, Гончаров, — ровным, без выражения голосом сказала Оля.

— Еще есть такой писатель Чехов Антон Павлович, — продолжал Гончаров, — великий гуманист. Я тут давеча прочел два тома из его собрания сочинений, и захотелось мне завыть на луну, как последней собаке. Оригинальный был писатель. Люди смотрели его «Вишневый сад» и плакали, а он удивлялся. С его точки зрения, он написал очень смешную вещь.

— Что же вы мне посоветуете читать? — спросила Оля.

Ее в самом деле интересовало, что посоветует Гончаров.

— А ничего читать не надо, кроме детективов. И каждый день на ночь смотреть боевики и порнуху. Отлично действует на психику. Это вам не Чехов.

Оля улыбнулась, потом тихо засмеялась. Она представила себе, какое лицо было бы у Гончарова, если бы он узнал, что Оля участвовала в уничтожении наемных убийц. Впрочем, Гончарова удивить чем-либо было трудно.

Он подвинул стул к кровати и сел у Оли в изголовье. И стал ей опять признаваться в любви. Оля очень удивилась. Этого она не ожидала.

— Митя, — прервала она его, — вы принимаете меня за… — Оля попыталась найти нужные слова.

— Вам неприятно меня слушать?

— Вы так старомодно вежливы. По-моему, сейчас мужчины или вообще в любви не признаются, или делают это весьма своеобразно. Без слов. Но я очень плохая, Митя. Меня нельзя любить.

— Но вам же приятно меня слушать?

На этот раз Гончаров ошибся. Оля совершенно безразлично отнеслась к его речам. Куда делись те огненные токи, что пробегали по телу Оли в прошлый раз, когда Гончаров стоял перед ней на коленях?

— По-моему, вы просто бабник, Гончаров, — сказала Оля.

— Хорошо, — сказал Гончаров, — тогда будем говорить о том, что вам интересно. О политике хотите? Вы же не безразличны к русской национальной идее? Желаете знать мой прогноз? Скоро абсолютно все в России станут патриотами. Главное, ими станут те чиновники с тяжелыми задницами, в чьих руках настоящая власть. Сначала они были коммунистами, потом стали демократами-западниками, а теперь будут патриотами, а там и до черносотенцев рукой подать.

— К чему вы это говорите, Митя?

— К тому, что честный и искренний человек, влезая в политику, всегда окажется в дураках. От вас уже холодом несет, Оля. Чем вы будете жить, когда ваши иллюзии рухнут?

— У меня нет иллюзий.

— Вы хотите сказать, что во имя идеи готовы на все? И сможете стрелять в людей?

— Стрелять в людей я смогу и без всякой идеи, — вздохнула Оля, — при самообороне, например. Как вы считаете, Митя, имею я право пристрелить насильника?

— У вас сейчас глаза как у разъяренной кошки, — сказал Гончаров, — они светятся в темноте жутким зеленым светом.

— Ерунда, — усмехнулась Оля, — просто немного отсвечивают от настольной лампы. Выключите ее, и не будет никакого жуткого зеленого света.

— Странная вы особа.

— Ничего странного во мне нет, — просто вас пугает грязь, а меня нет. И вообще мне нравятся мужчины, которые могут не только говорить, но и действовать. И если на пороге их дома враг, они возьмут в руки лом, вилы или винтовку и будут драться.

— Черт возьми, — сказал Гончаров, — я не думал, что у вас так далеко зайдет. Стало быть, вам нравятся не абстрактные сильные мужчины — в мечтах все женщины хотят сильных мужчин, — а личности конкретные, которые без сомнения могут взять лом и вилы? То есть в крут ваших знакомых…

— Так точно, господин следователь, у меня есть такие знакомые.

— А кто вам больше нравится — Ленин и Гитлер?

— Да оба нравятся, — назло Гончарову отвечала Оля, — эти мужики смогли реализовать себя полностью.

— Черт возьми, — опять сказал Гончаров, — что-то надо делать и немедленно.

— Со мной? — спросила Оля.

— Со страной! — воскликнул Гончаров. — Кто-то должен прийти и сказать, — он не выдержал и почти завопил, — вот это зло, а это добро, чтоб все перестали сомневаться и самоутверждаться. А кто будет упорствовать…

— Тех расстрелять, — мило улыбнулась Гончарову Оля.

— Нет, воспитывать их надо! Взять такую бабу, как вы, и выпороть.

Оля так весело засмеялась, что Гончаров опешил. Но потом разозлился еще сильнее.

— Что вы смеетесь, глупая женщина, вы знаете, какое количество людей по социологическим опросам уже сейчас готово взяться за оружие, чтобы отстаивать свои идеи и интересы?

— Слушайте, Митя, что вы на меня орете? — немного повысила голос Оля. — Пойдите к Горбачеву, или к кому там… К тем, кто заварил эту кашу. К тем, кто позволил так долго и безнаказанно плевать в души людей. Вы же в этих делах соображаете больше, чем я. Неужели они думали, что все пройдет гладко и не найдутся те, кто пожелает ответить на плевки?

— Плевать в души, — на лице Гончарова появилась гримаса недовольства, — это, знаете, общие слова. Абстракция.

— Почему же? Разве я абстракция? Они превратили меня в бесчувственное и безжалостное существо. Теперь пусть пеняют на себя.

— Да я с этого и начал наш разговор о политике, Оля, — устало возразил Гончаров, — они, кто плевал вам в душу, теперь первыми патриотами и станут. И кого же ваши друзья с ломами и вилами будут колоть и молотить?

Оля тяжело вздохнула:

— Знаете, Митя, давайте подождем. Если ваш прогноз сбудется, тогда и поговорим. Но я думаю, моим друзьям все равно работа найдется.

— Я ошибся в вас, Оля, я думал, вы добрая.

— А я и есть добрая, но прощать не умею. И за оскорбления желаю мстить.

— Значит террористка?

— Значит так.

— Господи, спаси и помилуй.

— Ну, вам-то, Митя, ничто не угрожает.

* * *

А вечером следующего дня в кабинет Оли зашел Трубецкой и сказал, что в контору без звонка явился журналист и желает побеседовать с представителями среднего бизнеса, как он выразился. В голове Оли мелькнула мысль, что это вовсе не журналист, но тем интереснее встретиться с этим человеком. По тому, какие вопросы он будет задавать, может быть, удастся понять, откуда и каким ветром его занесло. Вдруг это человек Дубцова?

— Беседу будете вести вы, Николай Алексеевич, — сказала Оля, — а я поприсутствую. Представлять меня этому типу не надо.

Высокий сутулый молодой мужчина в видавшей виды курточке включил диктофон и стал выспрашивать Трубецкого, как тот расценивает шансы среднего и крупного бизнеса в России. Трубецкой сначала отвечал неохотно, но потом разговорился. Его в самом деле интересовала тема российской экономики.

Журналист кивал головой, что-то помечал в своем блокнотике и искоса посматривал на Олю. Та сидела, закинув ногу на ногу, и курила. Ничего любопытного, с ее точки зрения, сказано не было.

Разговор шел к концу. Журналист выключил диктофон и спросил прокуренным голосом: «Извините, а по убеждениям вы кто — демократ или патриот?»

Если бы Оли рядом не было, то Трубецкой вполне искренне ответил бы, что у него никаких убеждений нет, но сейчас он боднул головой, как молодой бычок, и выдохнул: «Патриот».

— Надо же, — с усмешечкой покачал головой журналист, — у седьмого предпринимателя беру интервью. Трое отказались отвечать на этот вопрос, а четверо назвали себя патриотами. Любопытно.

«Неужели Гончаров прав?» — подумала Оля.

35

А между тем Валериан Сергеевич Дубцов жил в каких-то ста пятидесяти километрах от Москвы. Год назад он познакомился с директором небольшого подмосковного заводика. В то время Дубцов хотел обзавестись недвижимостью, и директор обещал помочь, но не помог. А Дубцов свое обещание выполнил и свел Виктора Петровича Птенца с китайским фирмачом. На китайском барахле Виктор Петрович неплохо заработал. Был он мужик общительный, хлебосольный и в личных отношениях честный. Обманул он Дубцова невольно и был готов загладить свою вину.

Трубецкой не знал о существовании Виктора Петровича, ибо во время сделки с китайцем находился в командировке, и никто из окружения Дубцова о нем не знал. Людей, с которыми Дубцов вел переговоры, были тысячи. Никаких процентов за то, что свел Виктора Петровича с китайцем, Дубцов не взял — это было ниже его достоинства, и директор оставался, в каком-то смысле, его должником.

Дубцов приехал к нему на новеньких «Жигулях» и попросил подыскать квартиру или дом в живописной, но желательно безлюдной местности. Объяснил, что хочет месяц или два отдохнуть от дел.

И в самом деле, Валериан Сергеевич выглядел очень неважно. Осунувшееся, небритое лицо, нервно дергающийся рот, усталые, безжизненные глаза. В квартире Виктора Петровича он подошел к большому зеркалу и сказал:

— Ну вот, доработался — на покойника стал похож.

Виктор Петрович предложил в распоряжение Дубцова свою дачу. Она находилась в дачном поселке, в семи километрах от городка.

Поселок отапливался газом, дом Виктора Петровича был добротный — все хорошо, но народишко на дачи наведывался регулярно. Впрочем, высокий, глухой забор скрывал Дубцова от чужих глаз.

Дубцов протопил баню, попарился, побрился, выпил чашку крепкого кофе и почувствовал сильнейший голод. Несколько дней он почти ничего не ел. В холодильнике были консервы, щука в томате, и батон черного хлеба в целлофановом пакете. Валериан Сергеевич, достав из кармана нож с выбрасывающимся лезвием (подарок Рекункова), открыл банку, отрезал огромный ломоть холодного, но еще мягкого хлеба и съел консервированную щуку в пять минут. Голод притупился, и Дубцов уснул беспокойным сном.

Разбудил его стук в дверь. Ожидая приезда Виктора Петровича, Дубцов открыл дверь настежь и увидел невысокую женщину лет тридцати в пушистой шапке и шубке.

— Здрасте, меня зовут Люба, — протянула она Валериану Сергеевичу ладошку, — меня папа прислал. Сам он приедет завтра.

Все это женщина сказала скороговоркой, а серые глаза ее успели обежать лицо и фигуру Дубцова.

— Ну, вы пропустите меня в мой собственный дом, наконец? — сказала она уже медленно грудным голосом.

Мир для Дубцова давно выглядел только в черных красках, но он был рад приходу этой жизнерадостной, веселой женщины. Есть такой тип бабенок, которые если и грустят, то яростно и недолго, а все остальное время находятся в прекрасном настроении.

— Бедняга, — сказала Люба, выкладывая из сумок еду, — с голода консервы есть начал. А мне папа сказал, что вы страшно богатый человек. Разве богатые люди едят консервы?

Дубцов рассмеялся, но ничего не ответил.

Но ответа от него и не требовали.

Скинув шапку и шубку, Люба достала из пакета уже нарезанные куски телятины. Ее быстрые ручки замелькали, как в мультипликационном фильме. Зашипело масло на сковородке, туда полетели со снайперской точностью куски мяса. Из сумки были извлечены помидоры, огурчики, перец, лук, и женские руки снова заработали. Огромный кухонный нож послушно резал все это на мелкие кусочки.

Работал и язычок женщины. Она рассказывала, как устает ее папа, что завод останавливается, рабочие во всем винят Виктора Петровича, а он делает, что может, и добывает где-то деньги на зарплату.

— А еще у нас тут мафия появилась! — восклицала женщина. — У нас, представляете, мафия!

В серых глазах мелькнули и испуг, и восторг одновременно. Оказалось, и в этом городке стреляли и убивали. Дубцов сразу помрачнел. В том смысле, какой Люба вкладывала в слово «мафия», Валериан Сергеевич тоже был «мафией».

— У меня муж капитан милиции, — продолжала Люба, и только после этих слов Валериан Сергеевич заметил на ее пальце тонкий золотой ободок. — Представляете, пьяный каждый Божий день! Говорит, что стрессы снимает. Уходит в семь утра, приходит в двенадцать ночи. На меня ноль внимания. В субботу и воскресенье отсыпается и по дому ходит злой, как собака. Я спрашиваю: где ты пропадаешь? Он отвечает: с мафией борюсь. Я спрашиваю, как же ты борешься, если твою мафию весь город в лицо знает, а все они на свободе. А он ревет: ты что, смерти моей хочешь? Спрашивается: где он бывает с семи утра до двенадцати ночи?

Дубцов следил за руками, за живым, постоянно меняющим выражение лицом женщины и улыбался.

— А вы, правда, очень богаты?

Дубцов задумался. Сто тысяч долларов в его сумке и еще триста в Москве, в тайнике, да плюс триста миллионов рублей. (Какие молодцы банкиры: выпустили пятидесятитысячные купюры!) Много или мало?

— Для кого-то я, наверное, очень богатый человек, — сдержанно ответил Валериан Сергеевич, — а для кого-то просто бедняк.

Люба достала все из той же сумки бутылку вина. Но сама выпила совсем немного. Объяснила, что за рулем, а дорога очень плохая.

Она отправилась домой, когда уже смеркалось. Еще раз на прощание окинув Дубцова с головы до ног, она сказала дружески: «Пока». И пожала Валериану Сергеевичу локоть. Видно, для себя женщина уже решила, как к нему относиться и какой стратегии и тактики придерживаться.

Валериан Сергеевич опять уснул. Проснулся он глубокой ночью. Где-то выла собака. Он вышел на улицу. Было тихо, холодно, и редкими крупными хлопьями падал снег.

Дубцов вернулся в теплый дом. Сел на искусственный ковер и стал заниматься медитацией. Он научил свою душу покидать тело, и ему уже ничего не было страшно.

После медитации он проделал с десяток йоговских упражнений, но тренированное тело требовало больших нагрузок. Минут сорок Дубцов делал каратистскую разминку. Валериан Сергеевич стал отрабатывать удары руками и ногами. Бесшумно и быстро передвигался он по просторной комнате. Потом, весь мокрый, он пошел в еще жаркую баню и смыл с себя пот.

Ожившее могучее тело посылало положительные сигналы в мозг. Валериан Сергеевич постепенно возвращал утраченное психологическое равновесие.

Что в конце концов произошло? Он жил по законам, навязанным ему обществом. Разве он придумал правила игры, при которых предпринимательская деятельность была связана с криминальным миром?

Его загнали в угол. На его шее затягивали узел, и он его разрубил. Рекунков получил свое, как предатель. И этот седой парень Станислав тоже знал правила игры и хорошо понимал, на что шел. И он, Дубцов, тоже знал, на что шел.

Мир абсурден, если подходить к нему с точки зрения общечеловеческих ценностей. Нет ни добра, ни зла, есть только обстоятельства, правила игры на данный момент. То, что сегодня прославляется, завтра объявят несусветным злом и наоборот. Но мир ясен и прост, если понять простую истину: каждый человек рождается на свет с определенной целью, и он не в силах изменить свою судьбу. Не Дубцов оборвал жизнь Рекункова и Старкова, а всесильная судьба сделала это руками Валериана Сергеевича.

То же было и пятьсот, и тысячу лет назад, когда на месте этого города стоял непроходимый лес и чья-то жизнь обрывалась здесь от стрелы, ножа, топора…

Вытянувшись на широком диване, укрывшись своим кожаным плащом, Валериан Сергеевич думал о мудрости индусов и буддистов. Их мозги не были воспалены легендами, подобными христианской или мусульманской. Они понимают величие человека в служении самому себе. Все эти бредни, что личность должна служить обществу, вождю или богу, они отметают, и в конце концов они одержат победу над Западом, который пытается вот уже сколько столетий воздвигнуть пьедестал человеческой личности, но всегда это оборачивается религиозными войнами, революциями и дикими учениями, которые рано или поздно взорвут западное общество.

Россия же вообще возникла как недоразумение на великих просторах, на которых что-то другое возникнуть не могло. Сядь, попробуй, задницей на снег и помедитируй. Одна радость в этой стране — водка да баня. Какое тут самоуглубление и самоизучение! Рыщет русский дух в великом хаосе и бросает русских людей от беспросветной тоски к сумасшедшему веселью. Никогда ничего гармоничного не может быть в России.

Если Толстой стал анархистом, то Достоевский — православным в худшем смысле этого слова. Вот и выбирай! Сначала русские монархи, немцы по происхождению, потом интернационалисты и западники-большевики натянули узду на этот русский дух, но джинна снова выпустили из бутылки. Мир от России спасает одно: русский образ жизни и, тем более, русская психология отвратительны другим народам, да и наиболее умным из русских тоже отвратительны.

Теперь Дубцов готов был бежать из России и, более того, жаждал этого. Но всему свое время. Уехать надо не с пустыми руками. Головорезы, захватившие «Аттику», ищут сейчас его. Надо переждать. Запал у них скоро пройдет…

На следующий день приехал Виктор Петрович. Полный, розовощекий и всегда жизнерадостный, он был сейчас печален. Откровенничать не стал, но намекнул, что на него наехали местные мафиози.

— У вас же зять в милиции, — сказал Дубцов.

— Что зять, — махнул рукой Виктор Петрович, — если бы он генералом был… И сколько такое может продолжаться, Валериан Сергеевич?

— Наверное, долго, — улыбнулся Дубцов, — сначала нам разрешили грабить страну, а потом мафии разрешили грабить нас.

— Я никого не грабил, — нервно возразил Виктор Петрович.

— Сказано было в переносном смысле, — успокоил его Дубцов, — вы поймите: если власть поставит во главе милиции решительных людей и даст им добро на борьбу с мафией, то сначала пересажают мафию, а потом доберутся и до нас, а потом окажется, что и многих из правительства сажать надо.

— Господи, нас-то за что? — возопил Виктор Петрович.

— Вы таможенникам на лапу давали?

Виктор Петрович молчал.

— Сначала берут рэкетиров, которые мешают вам жить. Потом берут вас и выясняют, откуда у вас такие деньги. Потом берут таможенника, которому вы дали взятку, и он сдает своего генерала. Потом берут генерала… ну и ему, наверное, будет что сказать.

Виктор Петрович захохотал. Прежняя веселость вернулась к нему. Он и без Дубцова прекрасно понимал действовавший в стране механизм тотального грабежа. Но уж такова натура русского человека — хлебом не корми, дай поплакать.

Директор завода приехал тоже непорожним. Привез ящик немецкого пива и прекрасную копченую рыбу.

— Завтра я вас раками побалую, — сказал он, высасывая первый стакан светлого пива.

— А все на жизнь жалуетесь, — сказал Дубцов, — у вас и раки, ананасы, и шампанского хоть залейся. Остальное при таком изобилии сущие пустяки.

Не сказать, чтобы, издеваясь над Виктором Петровичем, Дубцов наслаждался, но некоторое удовольствие получал.

За полчаса Виктор Петрович выпил десять банок пива, побагровел. Осоловелые глаза его налились кровью, но он явно был доволен пивом и рыбой, неряшливо обсасывая мелкие косточки. Постепенно разговор перешел к делам. У Виктора Петровича кое-что еще оставалось на заводике, и он не прочь был остаточки загнать какому-нибудь китайцу или корейцу. Дубцов пообещал это устроить, но не раньше, чем через месяц-два.

— Отдохнуть бы мне надо, Виктор Петрович, — смиренно напомнил он.

— Если вам нравится, так живите хоть год, — искренне воскликнул тот.

К своему удивлению, Дубцов нашел в одной из шести комнат дачи очень неплохую библиотеку. Видно, когда было модно, Виктор Петрович увлекался собирательством книг, а сейчас за ненадобностью все они были свезены сюда. На добротных полках из отличных сосновых досок, которые еще не потеряли своего природного запаха, стояла русская и мировая классика. Валериан Сергеевич с большим удовольствием почитал бы Блаватскую, но Гете и Шекспир — тоже неплохо. Великие умели ставить вечные вопросы. Странный насмешливый пессимизм Шекспира покорил Дубцова. Глубокая грусть и мудрость европейского мудреца дошла через столетия. Хорош был и Гете. Сделка его героя с чертом привела Валериана Сергеевича в восторг. Но немец излишне умничал и осторожничал. Все у него было разложено по полочкам. В «Декамероне» Бокаччо видно было, что во все времена разврат являлся чуть ли не единственным убежищем для несчастных людей.

Ну а Достоевский? Как он будет выглядеть на фоне действительно великих? Дубцов читал очень быстро, к тому же пропускал по десятку страниц, если ему переставало нравиться. «Идиота» он прочел залпом. Бедный, бедный Федор Михайлович! Он, оказывается, элементарно завидовал богатым людям. Но эта зависть, как и все его чувства, сложна и противоречива. Он любил богатых людей и, наверное, готов был пресмыкаться перед ними и в то же время ненавидел их. Впрочем, у него всегда любовь сплеталась с ненавистью, а благородство с подлостью. Вот он весь в этом, загадочный русский человек! Толстого хоть немножко исправило знакомство с буддизмом. И его не зациклило на русской идее. Но тоже гусь порядочный. Ханжа и лицемер.

Дубцов стал выбирать, кого бы еще перечитать из русских классиков. Перечитал «Тараса Бульбу». Хоть и идиоты все эти казаки, но ребята крутые. В отличие от героев господина Достоевского, для них православие было связано с атрибутами чисто внешними. Раздражала излишняя театральность. А так… Из Тараса Бульбы отличный рэкетир бы получился.

Дубцов не нуждался в том, чтобы с кем-то делиться своими мыслями или, тем более, записывать их на бумагу. К чему? В свое время он писал стихи и пытался писать критические статьи, Но тогда он был рефлексирующим молодым человеком, начинающим невротиком. Ему необходимо было самоутверждение в любой форме. Сейчас он чувствовал себя достаточно сильным и искушенным.


…Дня через три к нему опять заглянула Люба. Она раздевалась неестественно медленно, и Дубцов сразу понял, в чем дело. Волосы ее были явно только что вымыты и уложены. Плотную полноватую фигуру тесно обтягивало серебристое платье, и чувствовался с морозом принесенный запах духов.

На стол по-кошачьи мягким движением она поставила бутылку водки «Зверь».

На недоуменный взгляд Дубцова ответила так:

— Я не люблю коньяк, виски… если пью что-то крепкое, то водку и обязательно с солеными грибами и картошкой.

Грибы она тоже привезла с собой, а картошку быстро сварила. Говорила она мало. Явно была смущена своими собственными слишком откровенными действиями. На Дубцова смотрела украдкой, но после третьей рюмки раскраснелась (в отца пошла полнокровием) и стала рассказывать что-то совершенно необязательное. Однако, как это бывает в таких случаях, глаза ее говорили больше, чем слова.

«Она привезла литровую бутылку, чтобы подпоить меня наверняка», — подумал он.

Валериан Сергеевич монашеского обета не давал. Но вел себя корректно, делал вид, что ничего не понимает. Его дама теряла терпение и контроль над собой. Поднимаясь со стула, она как бы случайно споткнулась и, обхватив Дубцова за голову, прижалась к нему своей большой грудью.

— Извините, — сказала она.

Дубцов понял, что хватит строить из себя недотрогу.

— На улице же темно, — сказал он, — я вас не отпущу. За руль в таком состоянии…

— В таком состоянии, конечно же, надо не за руль… — проворковала женщина.

В постели она оказалась замечательной. Чтобы начать и кончить, ей хватало полутора минут. Она сама об этом, в качестве состоявшейся любовницы, и сообщила.

— У вас счастливый муж, — сказал Дубцов.

— Не говори о нем, — поморщилась Люба. Но не выдержала сама: — Пьяный каждый день, как свинья, а если допросишься, то ему-то полчаса надо. Как он мне надоел!

— А он не расстроится, что ты не ночевала дома?

— Да ему, по-моему, все равно. Скажу, что была у отца.

Женщина уснула.

«В сущности — она животное, — рассуждал Дубцов, — для нее самым существенным являются эти полторы минуты. Найдись тот, кто дарил бы ей эти минуты каждую ночь, и она была бы счастлива. И скорее всего с ее женской отвагой и настойчивостью она найдет нужного самца. Вот и вся любовь».

Вслед за Россией, Толстым, Достоевским и всеми знакомыми русскими людьми Дубцов стал испытывать отвращение и к мирно спавшей, только что щедро отдавшей ему себя женщине.

«Это уже похоже на болезнь, — подумал он, — действительно пора бежать из этой страны».

36

Рекунков искал следы Дубцова. Они с Гавриилом Федоровичем разработали несколько разных вариантов его возможного побега. Тимофеев был уверен, что рано или поздно Валериан Сергеевич попытается снять часть своих денег с банковских счетов, которые контролировались Гавриилом Федоровичем. Рекунков же предполагал, что такой оборот событий необязателен. Он был уверен, что, как и многие предприниматели, Дубцов держал очень большие суммы наличными в тайниках. Но и Рекунков, и Тимофеев сходились в том, что Дубцов находится в России. Тимофеев ждал появления людей Дубцова в банках, а Рекунков считал, что Валериан Сергеевич, подробно графу Монте-Кристо, не перестанет мстить, пока не расправится со всеми людьми, отнявшими у него деньги и «Аттику». Не известно, чем закончилось бы дело, не вмешайся в жизнь всесильный случай.

Хлебосольный Виктор Петрович, приютивший Дубцова, приехал в Москву. Он встретился со своими знакомыми, и один из них предложил ему купить партию китайского барахла. Виктор Петрович имел опыт реализации такого рода продукции и согласился. Но ему требовалась пустячная сумма наличными в десять миллионов рублей. Два «лимона» лежали у него в кармане, срочно требовалось достать еще восемь. Виктор Петрович не слезал с телефона полдня, но денег не добыл. Тогда он вспомнил о Дубцове. Телефона на даче не было, и связаться с ним он не мог. Зато у него были московские телефоны. Он был уверен, что помощники Дубцова знают, где находится их шеф, и позвонил в «Аттику». В кабинете был Рекунков. Он поднял трубку.

— Мне нужен человек, замещающий Валериана Сергеевича, — услышал он усталый мужской голос.

Рекунков попросил звонившего подождать и позвал к телефону Трубецкого.

Он готов уже был выйти из кабинета, когда поймал на себе робкий взгляд Трубецкого. Рекунков среагировал мгновенно. Он подошел к Нике и в упор стал смотреть на него. Трубецкой чувствовал, как на его лбу выступил ледяной пот. В эти секунды мозг его лихорадочно просчитывал варианты.

Виктор Петрович начал разговор с того, что передал привет от Дубцова.

— И ему привет, — заикаясь, сказал Трубецкой.

— Понимаете, он сейчас у меня на даче, вы, наверное, в курсе дела.

— Да-да.

— А мне срочно нужно восемь миллионов наличными.

— Вот как!

— Я не могу дозвониться немедленно до Валериана Сергеевича, но под какие-то гарантии…

Валериан Сергеевич не был Трубецкому другом, но и плохого ничего ему не сделал. И он все еще был страшен для Ники, который чувствовал себя оказавшимся между двух жерновов. Возможно, что звонивший чудак понятия не имел, что произошло с «Аттикой», и глупейшим образом закладывал Дубцова. Наверное, следовало бы под каким-то предлогом отшить его. Но стоявший рядом Рекунков парализовал волю Трубецкого. Он подмигнул ему и кивнул на телефонную трубку. Ника тоже прищурил глаз, но ответного подмигивания у него не получилось, вышла довольно жуткая гримаса. Рекунков тут же прислонил свое ухо к трубке.

— Вот что, — прохрипел Трубецкой, — приезжайте к нам, и мы проясним этот вопрос.

— Ну, — сказал Рекунков, — кто это?

Он не слышал всего разговора, и Трубецкой мог соврать, но инстинкт самосохранения подсказал ему решение. «Ну их всех к черту, — подумал Ника, — пусть они сами разбираются». И все рассказал.

Рекунков ухмылялся. И от этой ухмылки было жутко.

— Трубецкой, а гость точно приедет?

— Откуда я знаю? — взвизгнул Ника и дернул головой так, что на его широком носу подпрыгнули очки.

— Не знаешь?

— Куда он денется? Ему же деньги немедленно нужны.

Рекунков позвал одного из охранников по кличке Афганец, оставил с Трубецким, а сам бросился готовиться к приезду гостя. Через полчаса Фролов был в офисе и вместе с Рекунковым встречал Виктора Петровича.

Вежливый Фролов попросил его объяснить ситуацию, и Виктор Петрович подробным образом объяснил.

— Ну да, — он говорил нам о вас, — сказал Фролов, — а позвонить ему никак нельзя. Он нам сегодня утром звонил сам, но ничего не сказал о вашем приезде.

— Вам он, наверное, с почты звонил, — сказал Виктор Петрович, — так-то он никуда не выходит.

— А вы когда намерены вернуться домой?

— Если товар куплю и все будет нормально, то завтра к вечеру.

— Знаете, как мы поступим, — сказал Фролов, — для гарантии… сами понимаете, деньги есть деньги. Мы дадим вам человека, и он будет с вами все это время.

— Ребята, — прижал руки к груди Виктор Петрович (в уме он уже считал прибыль от сделки), — да хоть десятерых давайте…

К Виктору Петровичу приставили Диму.

Оля в дверях офиса столкнулась с Димой и с очень возбужденным человеком. Он размахивал руками и громко смеялся. Дима кивком головы поздоровался с Олей, и она поняла, что с вопросами к нему лучше не приставать.

Фролов и Рекунков ввели ее в курс дела. Олю охватил азарт, который появляется у охотника при виде зверя. В ушах ее стоял лай гончих.

— Рекунков, а он не уйдет?

— Сколько лет работал сыскарем, а никогда не переставал удивляться подобным подаркам, — не отвечая ей, возбужденно говорил Рекунков. — Сама рыбка в руки приплыла. А Дубцов думал хитрей всех оказаться.

— Виктор Петрович сообщил нам, что Дубцов ничего не знает о его приезде в Москву, — сказал хладнокровный Фролов, — а что если он подсадная утка? И на этой даче нас ждут ребята с пулеметами?

— Ерунда, — сказал Рекунков, — Дубцов же понимает, что имеет дело не с простаками. Не взвод же он на даче может посадить? И он понимает, что неизвестно, какой расклад будет. Или его ребята нас, или мы их. Так зачем ему такую ниточку давать? Зачем самому на себя нас выводить?

— Что ж, будем действовать, — сказал Фролов, — но пулеметик я бы в поездку взял.

— Я с вами, — сказала почти вызывающе Оля.

Фролов согласно кивнул, а Рекунков промолчал. Он тоже не имел ничего против. К Оле он уже относился с большим уважением.

На сборы ушло около двух часов. Осенняя дорога оказалась нудной и долгой. Оля беспрерывно курила в машине. Некурящий Рекунков не выдержал и, не спрашивая у Оли разрешения, опустил стекло. Влажный холодный воздух ворвался в салон машины. Оля потушила сигарету и тоже опустила стекло. Горевшее лицо стало остывать. Холода Оля не чувствовала.

«О! Какое сладкое слово — месть», — подумала она.

Она никому не могла этого сказать, ибо прозвучало бы это очень странно, но Оля была рада, что хорошо знает Дубцова. Одно дело — возмездие двум наемным убийцам, которые знать не знали Старкова, другое дело — расправа с вероломным предателем, каким она считала Дубцова.

Оле в голову не могло прийти, что подобные же чувства испытывал Рекунков. Он жаждал отомстить человеку, которому верой и правдой служил последние годы и который так его отблагодарил. Душа Рекункова не была подвержена влияниям благородных эмоций. Но для него существовал определенный кодекс чести, ничего общего, правда, не имевший с общепринятой моралью.

Дубцов не имел оснований сомневаться в верности Рекункова. Он сам приказал Рекункову сотрудничать со Станиславом Юрьевичем, но затем руками своего охранника со Старковым и решил расправиться. Как умный человек, он не мог не почувствовать, что Рекунков хорошо относился к Станиславу Юрьевичу, и, следовательно, прекрасно понимал, в какое положение ставит своего ближайшего соратника. С другой стороны, Старков выполнял все свои обязательства. Он готов был сотрудничать с Дубцовым. И если бы тому не ударила дурь в голову, то он продолжал бы оставаться президентом «Аттики».

Рекунков знал множество случаев, когда предприниматели и рэкетиры честно сотрудничали.

Машины оставили на въезде в город. Борис и Олег пошли на разведку. Пришли они через полчаса, точно зная расположение дачи Виктора Петровича. В городке он являлся фигурой известной, и его недавно построенная дача многих раздражала. На нее специально ходили смотреть. Все-таки любопытно, как директор завода «пристроил» народные денежки.

Остановились метрах в трехстах от дачи. Опять послали Бориса и Олега. Они вернулись бегом. Дом открыт, и кто-то моется в бане.

— Экстрасенс-то наш чувствует, — нехорошо засмеялся Рекунков, — помылся перед смертью!

Дом действительно оказался открыт. Фролов принял решение в бане стрельбу не поднимать.

А Валериан Сергеевич вовсе не чувствовал никакой опасности. Он хорошо пропарился, на столе у него остался заваренный с травами чай, и, насвистывая, он вышел из бани.

Борис и Олег, не шелохнувшись, стояли за домом, взяв Дубцова на мушку.

Расслабленным движением Дубцов толкнул дверь и застыл, увидев сидевшую за столом Олю.

И тут же от мощного толчка в спину он упал на пол. Вскочил, готовый к схватке, и увидел в дверях Ивана и Фролова. Но прежде его взгляд натолкнулся на черное дуло автомата.

— Зачем тебе, Дубцов, — ледяным голосом сказала Оля, — понадобилось убивать Станислава Юрьевича?

Валериан Сергеевич молчал. Они не стреляли. Значит они чего-то хотят?

Он, конечно, не мог знать, что Тимофеев предупредил группу о необходимости точно узнать, Дубцов нанял убийц или это сделал кто-то другой. Но всякие надежды оставили Валериана Сергеевича, когда он увидел входящего в дом Рекункова.

— Ты жив? — почти прошептал он.

— Твои наемнички вместо меня укокошили моего соседа. Тот побегать вышел с утра пораньше и побегал, бедняга.

— Зачем вы это сделали, Дубцов, — повторил Олин вопрос Фролов, — с вашим умом и крепкими нервами и… такие авантюры!

Дубцов овладел собой, насколько это можно было сделать в данной ситуации. Он старался не смотреть на Олю и Рекункова — ему сразу становилось жутко, — он обратился к меланхоличному Фролову.

— Я совершил иррациональный поступок, — сказал он и подписал себе смертный приговор.

В этот момент в дверь влетел Олег.

— Там какая-то баба подъехала на машине, — сказал он.

«Люба», — понял Дубцов и напряг мышцы ног, готовый броситься в окно, выбить его и попытаться бежать. Но он имел дело с профессионалами. Иван опередил его на долю секунды, обрушив на голову удар прикладом. Он подхватил сползающего на пол Дубцова и потащил его в соседнюю комнату.

— За ним, быстро, — скомандовал Фролов Олегу.

В дверь сильно постучали.

— Одну минуту, — сказал Фролов и бросил взгляд на Олю.

Та с совершенно спокойным лицом разливала чай по чашкам.

Фролов распахнул дверь.

— А где Валериан Сергеевич? — спросила удивленная Люба.

От нее так разило французскими духами, что Оля поморщилась.

— Меня зовут Евгений Васильевич, — сказал Фролов, — Валериан Сергеевич предупредил нас, что вы можете приехать, и просил передать, что будет часа через четыре.

— Вот как, — сказала Люба и вошла в дом, — тогда я подожду его. Ведь он вас предупредил, что я хозяйка этого дома!

— Нет, — покачал головой Фролов, — он бросил всего лишь одну фразу о том, что может приехать женщина…

Люба, между тем, неприязненно, в упор рассматривала красивую бабу с надменным лицом и статной фигурой. Она терпеть таких не могла!

— Вы извините, мы, может быть, что-то не так делаем, — дружелюбно сказала Оля, — но Валериан Сергеевич сказал моему мужу, чтобы мы чувствовали себя как дома…

— Да нет, — немного смутилась Люба, — все нормально. Вообще-то, это наша дача, и Валериан Сергеевич действительно здесь как дома…

— Мы из Москвы добирались, — сказал Фролов, — устали очень… вот решили чаю попить.

«Что я в самом деле на людей напала?» — подумала Люба.

— Я, пожалуй, не буду его ждать, — сказала она, решив, что Дубцов, увидев ее в двенадцать часов ночи в компании его друзей, едва ли обрадуется.

— А нам придется, — сказал Фролов, — не в Москву же тащиться.

— Что вы, — воскликнула Люба, — в такую темень, такую дорогу!

Она простилась с друзьями Дубцова, но в машине задумалась. Странная пара. Он улыбается, а глаза пронзительные, как у ее мужа. И у друзей мужа такой же пронизывающий взгляд. И женщина странная… неестественная. Может быть, заехать к мужу и попросить, чтобы проверил?

«Ну его к черту, — решила Люба, — потом не отвяжешься. Будет выспрашивать, почему так поздно поехала к Дубцову».

Люба нажала на газ, и ее «Жигуль» яростно рванул с места. Ожидания праздника плоти не оправдались, и она была зла. Принесло же этих гостей! Впрочем, Дубцов предприниматель, а у них свободного времени мало. Люба знала это по своему отцу.


…Рекунков никогда не думал, что так трудно будет нажать на спусковой крючок.

— Повернись лицом к стене, — сказал он Дубцову.

Тот улыбнулся дрожащими губами.

— Стреляй, Рекунков, стреляй, но мои глаза ты запомнишь на всю жизнь.

Лицо Рекункова потемнело, и он опустил пистолет.

— Рекунков, стреляй! — раздался крик Оли и, вздрогнув, как от удара кнута, всем телом, тот нажал на спусковой крючок…


…В Москву решили въехать утром: и после отмены комендантского часа гаишники частенько обыскивали машины. Спали в кабине. Оля хотела выпить снотворное, таблетки она всегда носила с собой, но переборола свой страх перед происшедшим, сидела с открытыми глазами. Только к утру она задремала. Ей приснилось что-то страшное, и она закричала и проснулась. От ее крика проснулись и остальные.

— Ничего, ничего, — сказал Рекунков, — гад получил свое. Ничего!

Он положил тяжелую руку на голову Оли. Та, сбрасывая с себя наваждение, дико огляделась вокруг себя. Вытерла лоб платком.

— Извините, — сказала она тихо.

— Выпейте таблетки, — сказал Фролов, — я видел у вас в сумочке сильное снотворное.

— Нет, нет, — сказала Оля, выпрямляясь в кресле, — такое со мной бывает, не обращайте внимания.

— Такое со всеми нами бывает, — заметил Фролов, — так вы готовы ехать?

— Я в порядке.

Смертельно бледная, она вошла в бывший кабинет Дубцова, оглядела его, словно увидела в первый раз, осторожно села за стол.

«А ведь Слава прошел через подобное гораздо раньше меня, — подумала Оля. — Он же рассказывал, что еще в Карабахе пристрелил троих».

Не суди других, да не судим будешь! А она посмела читать ему мораль. И сколько еще она выдержит сама? К горлу подступил комок. Оля ждала, что расплачется, но слез не было.

«Что случилось, — спросила она себя, — кого я собираюсь оплакивать? Еще одной сволочью стало меньше на земле. Вот и все!»

В кабинет постучался Трубецкой. Он тоже был бледен, ибо не знал, какой оборот приняло дело.

— Я хотел посоветоваться, — сказал он и тут же увидел, что Оля неестественно бледна, — но я могу зайти и в другое время.

— Проходите, Николай Алексеевич, — глубоко вздохнула Оля, — проходите, садитесь.

И начался обычный рабочий день. В полдень приехал Рекунков. В его взгляде ясно читалось уважение к спокойствию, с каким держалась Оля. Но и он был несентиментален.

Потом они сидели и пили чай с лимоном. Чай принесла Настя.

— Вы плохо выглядите, Ольга Дориановна, — сказала Настя.

— Иди, иди, — прорычал Рекунков.

Когда Рекунков ушел, Оля подошла к окну. Шел мокрый снег. Тротуары в пять минут стали белыми. Оля закурила. Что-то произошло с ней. Исчезло внутреннее напряжение. И именно в эту минуту Оля поняла, что ее хватит надолго.

— Я боец, — тихо сказала Оля. Я — боец! — сказала она громче. Я — боец, — произнесла она торжественно.

37

Оля приехала домой около десяти часов вечера. В гостях у Дориана Ивановича был Гончаров. Они умеренно выпили коньячку, раскраснелись и спорили об искусстве. Оля вздохнула, но выдавила приветливую улыбку. Она вообще никого не хотела видеть сегодня, тем более Гончарова.

— Искусство начинается там, где есть образ. Понимаете? — почти кричал Дориан Иванович. — Образ, созданный воображением человека.

— Позвольте, а музыка?

— Так даже понятие есть — музыкальный образ! Конечно, и музыку пронизывает образность.

— А абстрактное искусство?

— А вот там ни черта нет — ни образов, ни искусства. Так… — Дориан Иванович сделал порхающее движение рукой, — игра воображения без образов.

— Я настаиваю, что есть искусство врача, пекаря, токаря. Все, что делается красиво, — все искусство. У математиков есть понятие — красивая формула. И математика — искусство.

— Ну, — протянул Дориан Иванович, — мы говорим о разных вещах. Если так расширять рамки данного понятия… Оля, ты будешь ужинать? — крикнул Дориан Иванович вслед упорхнувшей дочери.

— Нет, папа, — ответила Оля.

Она была уверена, что через некоторое время в ее комнате появится Гончаров, и не ошиблась. Но что-то ее остановило, когда она уже собиралась было прогнать его.

Он сел в свое любимое кресло. И сидел молча.

— Будете мне признаваться в любви? — спросила Оля.

— В любви? — искренне удивился Гончаров. — Вы б видели себя со стороны. Какая там любовь?

— И как я выгляжу со стороны? — полюбопытствовала Оля.

— Кажется, что в любой момент вы можете рвануть откуда-нибудь пистолет и всадить пулю в лоб.

— Вам-то за что пулю?

— Так, для профилактики.

«Или он дьявольски проницателен, или просто продолжает развивать свою любимую тему», — подумала Оля.

— Будете стрелять? — осведомился Гончаров.

— Нет, не буду. Почему вы такой злой?

— Да вот попался пациент интересный. Разговорил его, настраиваю на любовь к жизни, к людям, к женщинам, цветам, собакам, деревьям…

— Стойте, стойте, — перебила Оля, — что это вы тут городите — люди, женщины. А женщины что, не люди?

— Извините, неточно выразился. Так вот, а он мне заявляет: деревья я любил, люблю и любить буду, а вот людей ненавижу. И видели бы вы его лицо. Я спрашиваю — за что ненавидите? «За терпение», — отвечает. Чувствуете, как созвучно сие заявление вашим мыслям?

— Я ничего подобного не говорила.

— Прямо так, как он, не говорили, но ведь все ваши заявления были просто пронизаны воплем, если разрешите так выразиться, — не хочу терпеть, хочу мстить.

— В общем, да, — призналась Оля.

— И мне стало страшно, Оля, — опустил голову Гончаров, — сидит напротив меня гнусный тип и говорит вашими словами. Не надо лезть в грязь, Оля. Душа очень тонкая материя. Ее не отстирать, не отбелить. Человек постоянно занимается саморазрушением и самосозиданием. Если перевешивает что-то одно — катастрофа неизбежна. Саморазрушаясь, человек отбрасывает старое; созидая себя, он приобретает новые черты, позволяющие ему оставаться человеком.

— Так вы считаете…

— Саморазрушение может быть таким же бесконечным, как и самосовершенствование, — перебил ее Гончаров. — Человек живет до шестидесяти, семидесяти и даже восьмидесяти лет, а у него ад в душе. Вы стали за несколько месяцев другим человеком, Оля. Ваши идеальные мужчины с ломами и вилами до добра вас не доведут. А вы ведь в юности наверняка зачитывались Антуаном де Сент-Экзюпери. Угадал? Маленький принц и так далее. Кстати, почти все женщины знают одну фразу этого изысканного француза — мы в ответе за всех, кого приручили, — мне ее часто цитируют.

— Антуан де Сент-Экзюпери, — сказала раздраженно Оля, — как вы помните, был летчик. Больной и пожилой человек, он был сбит над морем, сражаясь за Францию. Тогда как такие гуманисты-прагматики, как вы, отдали Францию немцам.

— Но вы-то, Оля не летчица, а налетчица. Поймите меня правильно, когда женщина, подобная вам, становится президентом компании, а бывший президент, господин Дубцов, исчезает в неизвестном направлении, то возникают определенные вопросы.

— Говорите прямо.

— Пожалуйста. Я уверен, что вас втянули в темную историю. Я знал Дубцова. С чего бы ему куда-то исчезать? Кстати, вы не знаете, куда он делся?

— На правлении «Аттики» обсуждали данный вопрос, — хладнокровно ответила Оля, — мне сказали, что у Валериана Сергеевича возникли проблемы со здоровьем и он улетел за границу заниматься с известным йогом.

— Ну да, — уже мягче сказал Гончаров, — я об этом слышал. И что вас рекомендовал в качестве президента компании Трубецкой, тоже знаю. Но вот насчет здоровья Дубцова… Он о голову кирпичи колоть мог.

— Вот и докололся, — спокойно сказала Оля.

— А вы знаете, Оля, почему я с вами так жестко разговариваю, — усмехнулся Гончаров, — да потому, что и мне приходят порой в голову довольно гнусные мысли. Настолько гнусные, что я с вами поделиться не могу. И гнусные желания тоже. Я грешник, Оля.

— Я так понимаю, ваши терзания к политике отношения не имеют?

— Абсолютно никакого, но я вас хорошо понимаю. Когда начались в стране перемены… как бы поточнее сформулировать. Я понял, что могу делать то, чего раньше не посмел бы. Помните популярную фразочку — разрешено то, что не запрещено, — так вот, я скоро понял, что на самом деле разрешено почти все.

— Покайтесь, Гончаров, вам будет легче.

— Я и каюсь.

— Да нет у вас никаких грехов, — улыбнулась Оля, — какие-нибудь терзания насчет совращенных пациенток.

Гончаров посмотрел на Олю неприязненно. Облизал сухие губы. Передернул плечами.

— Если коротко, — сказал он, — вы мне интересны потому, что идете к своей цели без колебаний. Я так не могу.

— Митя, у нас с вами пошел совершенно дурацкий разговор, — заметила Оля, — я ничего не знаю о ваших грехах, и они мне неинтересны. Но я вижу: вы хотите что-то сказать и боитесь. Ну коль боитесь — не говорите. Что вы все жметесь?

— Вас, Оля, можно любить, а можно ненавидеть.

— Не переживайте, Митя. По-моему, вы всегда оправдаетесь в собственных глазах.

Гончаров поднялся с кресла, постоял в раздумье и сказал:

— Что бы ни случилось, я, Оля, вам друг.

— Хорошо, я запомню.

* * *

В этот день Оля обязательно должна была попасть на могилу Старкова. Она не была там уже неделю. Но Тимофеев попросил Олю сходить на встречу с одним политиком-оппозиционером и поделиться потом с Гавриилом Федоровичем своими впечатлениями.

Оля вошла в переполненный небольшой зальчик какого-то ДК и пристроилась у стенки. Но ей почти сразу же уступил место мужчина лет сорока пяти. Он так дружески улыбнулся, что Оле оставалось поблагодарить и улыбнуться в ответ.

Она села, осмотрелась. Люди были в основном предпенсионного и пенсионного возраста. Но выражение их лиц было особенное. В обычной московской толпе люди выглядели понурыми, утомленными и немного испуганными. Здесь же каждое лицо выражало отчаянную, злую решимость бороться.

Рядом с Олей сидела полная женщина лет пятидесяти в очках. В смуглых рабочих руках она держала одну из оппозиционных газет. Видно, читала ее в ожидании политика.

На трибуне в это время стоял высокий нескладный мужчина. Он надсадно выкрикивал фразы-лозунги. Оля поморщилась и поймала на себе внимательный взгляд сидевшей рядом женщины.

— Он неглупый мужик, — кивнула она в сторону выступавшего, — но не оратор. А вы, если хотите, вот эту статью почитайте.

Женщина ткнула пальцем с коротко подстриженным ногтем в заголовок одной из статей.

«Похоже, они все тут друг к другу относятся как родные», — подумала Оля и взяла газету, начала читать статью.

Но тут по залу прокатился шум, аплодисменты, кто-то даже встал. Через зальчик упругой походкой шагал высокий, еще молодой человек в хорошо сшитом костюме.

Выступавший оборвал свою пламенную речь на полуслове и, застенчиво улыбаясь, уступил место политику. Скуластое лицо того порозовело. Он, кажется, волновался; окинув беглым взглядом зал, помрачнел. Наверное, он хотел видеть здесь более молодых людей, но ему выбирать не приходилось.

Он начал медленно, как бы с трудом подбирая слова: не выступал, а беседовал с присутствующими. Минут пять он давал собственную оценку расстановке сил на политической арене.

Но его перебили выкриком из зала: «Вы лучше скажите, почему русский народ спит?»

Политик нервным движением провел по лицу и замолчал.

— Зачем перебили! — крикнул один из слушателей.

— Правильный вопрос, — тихо сказал политик и на лице его появилось выражение страдания, — но я бы сказал, что народ уже просыпается. Для нас сейчас главное — не возненавидеть свой собственный народ. А многие мои знакомые к этому близки… Для меня страшно не то, что русские люди могут не проснуться, а то, что пробуждение их будет настолько быстрым и неожиданным… и как бы опять мы дров не наломали.

Оле нравился политик. Она почувствовала в нем личность. Ей было приятно, что, несмотря на свою почти барскую внешность, он обращался с людьми как равный с равными. Без заигрывания и высокомерия. Но Оля не могла представить себя его соратницей. На какую роль она годилась? На роль секретарши? Нет. Она выбрала верную дорогу. Рутинная работа партийных функционеров не по ней.

Политик говорил еще минут пятнадцать-двадцать, а потом, извинившись перед присутствующими, все той же упругой походкой вышел из зала.

Ему от души похлопали.

— Спасибо, — вернула Оля газету своей соседке, — я просмотрела. Очень интересно.

— Всего доброго вам, — откликнулась та.

Оля села за руль машины, (прошла неделя, как она отказалась от услуг шофера) и, вырулив на широкое шоссе, стала продумывать, в каких именно выражениях она обрисует Тимофееву обстановку на данном собрании и выразит свое отношение к политику. Гавриил Федорович для Оли во многом был непонятен, но она знала наверняка: он ничего не делает просто так…

Пока Оля добралась до подмосковного кладбища, уже стемнело. Она вошла в центральные ворота. Навстречу ей попались две пожилые женщины. Они брели, поддерживая друг друга под руки.

— Господи, — слабым голосом сказала одна из них, — с кем ни встретишься, кого давно не видел, одна новость — кто-то из знакомых помер.

— Так в жизни никакого интереса не стало, — отвечала ей подруга, — чего за нее, такую, цепляться.

Под темными елями было совсем темно, но Оля уверенно пробиралась по узенькой дорожке в самый конец кладбища. Пронзительно резко пахло хвоей. Стояла поразительная тишина.

Вот и скромная, но ухоженная могила Станислава Юрьевича с православным крестом из нержавающего металла.

Оля села на лавочку. Достала из сумки бутылку водки, хлеб и зерно для птиц. Свернув бутылочную пробку, она налила в стакан, стоявший рядом с крестом, и сверху положила кусок черного хлеба.

Ни страха, ни тоски Оля не испытывала. Напротив, душа ее была безмятежно спокойна. Бывший комбат прошел свой путь до конца, не изменив ни себе, ни своей стране…


…Копатель могил, как он сам себя называл, Андрей Гусляров проснулся от холода. Сегодня он своими дружками хоронил одного богатого «клиента». Деньжищ бригаде отвалили кучу. Пили и закусывали тут же, недалеко от свежей могилы. Было хорошо и приятно, как никогда. Во-первых, концы отдал не какой-то там работяга или пенсионер, а человек богатый и нестарый. Это любому удовольствие доставит. Значит есть еще правда на земле. И богатенькие не вечно живут. Во-вторых, водка была отличная, и закусывали не яблочком, а жареным мясом. Пили, ели и философствовали. Бригада подобралась один к одному. Гусляров в прошлом художник. Второй — инженер, а третий — преподаватель музыки, но тоже в прошлом, конечно.

— Нет счастья на земле ни для кого, — рассуждал музыкант, — любого великого возьми, хоть Моцарта с Чайковским или Бетховена, — все глубоко несчастные люди. Музыка их вечная, а им-то что с того?

— Вечного ничего нет, — мягко возразил Гусляров, — ну пятьсот или тысячу лет будут помнить твоего Чайковского, а потом забудут. Всех и все забывают.

— Да и кому помнить, — поддержал приятную тему бывший инженер, — сколько человечеству осталось? Сами себя и перетравим.

Затем беседа стала носить более бессвязный характер. Ну и финиш! Гусляров, продрогший и протрезвевший, валялся там, где стояли все трое.

— Бросили, сволочи, — лязгая зубами, прохрипел Гусляров.

Бросили, ибо тащить на себе стокилограммового Гуслярова не могли. Такое уже случалось.

Бывший художник встал на колени, ощущая боль во всем теле. К тому же его сотрясал похмельный озноб. Он беззвучно заплакал.

Но слух его уловил некий шорох, а глаза увидели в нескольких шагах тетку (так показалось Гуслярову). Она налила в стакан водки и поставила стакан под крест. Вот счастье привалило! Осталось дождаться, когда тетка уйдет. И страстно желаемый алкоголь весело побежит по суженным сосуда Гуслярова.

Однако нет гармонии в мире. Тетка закинула ногу на ногу, закурила и стала что-то бормотать. Гусляров понял, что так она может сидеть часа два. Он столько ждать не мог. Оставалось одно — взять бабу на испуг. Гусляров оглянулся вокруг. Ни души и темень.

Медленно-медленно он все-таки поднялся с колен и пошел на тетку. При его двухметровом росте он и мужика мог легко напугать в темноте да еще на кладбище.

К его удивлению, увидев его, тетка не охнула, не испугалась, а продолжала спокойно сидеть. Сделав по направлению к ней еще несколько шагов. Гусляров понял, что тетка на самом деле оказалась молодой женщиной в короткой меховой шубке.

— Ты что, — сказал испуганно он, — не боишься меня?

— Дурак, — ответила Оля, — если сделаешь еще шаг, пристрелю.

Гусляров понял: с ним не шутят. И тогда ноги его опять подкосились, он упал на колени и заплакал.

— Дай водки, дай, — сквозь слезы попросил он.

Оля протянула ему бутылку. Гусляров припал к горлышку и уже через несколько минут почувствовал себя значительно лучше. Он подсел к Оле на лавочку и кивнул на могилу: «Кто там?»

— Русский офицер, — немного помедлив, сказала Оля.

— Я не про это, — сказала Гусляров. — Тебе он кто?

— Мой мужчина.

— От чего умер?

— Убили.

— Да, сейчас это запросто, — с деланным сочувствием сказал Гусляров и с вожделением посмотрел на стакан с водкой на могильном холме.

Оля прекрасно поняла его намерения.

— Поедем-ка со мной, милый друг, — сказала она. — До Москвы тебя подброшу и дам на бутылку.

Гусляров согласился. В теплом салоне машины он окончательно отогрелся. Стал рассказывать, каким он раньше был замечательным художником.

— Художником быть не просто, — сказала Оля. — У меня отец художник.

Разглядев как следует женщину, Гусляров пришел к выводу, что женщина не только шикарно одета, но и по-настоящему красива. Он знал толк в женской красоте.

— А вы ведь наверняка в какой-нибудь мафии состоите, — полушутливо сказал он.

— Не без этого, — серьезно откликнулась Оля.

— Возьмите меня в свою шайку, — полушутя предложил Гусляров, — я вон какой здоровый!

— Я не верю алкоголикам, — покачала головой Оля. — Мужчина всегда должен контролировать себя, тем более если он в мафии.

— Жаль, — вздохнул Гусляров.

Оля остановила возле первых же ларьков. Протянула три тысячи Гуслярову. Тот, секунду поколебавшись, взял деньги и сказал искренне, выбираясь из машины: «Счастья тебе и удачи».

— Тебе тоже, — откликнулась Оля.

* * *

Тимофеев, Фролов и Иван с Димой сидели за столом, ждали Олю. Гавриил Федорович обратил внимание, какие усталые, осунувшиеся лица были у всех троих. Еще на кухне, когда Иван чистил селедку и резал лук, Тимофеев отметил замедленность его движений и потухшие глаза. Дима стал необычайно угрюмым и временами бросал дикие взгляды куда-то за окно, в пространство. Он сжимал челюсти, и под кожей ходили желваки. Лучше других выглядел Фролов. Но и он явно устал.

Первый этап затеянной Тимофеевым игры был закончен. «Аттика» оказалось в его руках. Но Гавриил Федорович уже давно наметил следующую цель. Самое позднее, через два месяца предстояло захватить еще одну контору. И тогда «Аттика» должна исчезнуть. А где-нибудь через полгодика появится новая мощная компания, и самые изощренные финансисты и сыщики не должны найти следов «Аттики» и второй конторы в этой новой компании.

Мужчинам, сидевшим за столом, предстояло сделать очень много. Но сейчас они должны отдохнуть. И его, Тимофеева, забота не дать им пасть духом. Они должны чувствовать себя бойцами за Россию, а не уголовниками.

Самое приятное для Тимофеева было то, что он нашел Олю. В последнее время он регулярно общался с ней и понял, что из всех его людей она самый надежный человек. С ней никакой особой работы проводить не надо. Гавриил Федорович чувствовал в женщине невероятно живучую и стойкую натуру.

— Что-то Оли долго нет, — тихо сказал Иван.

— Наливайте, ребята, — располагающе улыбнулся Тимофеев.

— Так неудобно без нее начинать, — возразил Иван.

— Если она сказала, что приедет к девяти часам, то ровно в девять и будет здесь, — поддержал его Фролов.

«Значит не на одного меня она произвела впечатление, — подумал Гавриил Федорович, — прекрасно».

У Тимофеева все чаще стало болеть сердце. Резко повысилось давление. Психологические нагрузки сказывались и на его железном организме. Беспощадно относившийся к себе, Гавриил Федорович спокойно думал о возможном конце — не от пули, так от инсульта. И он понимал, что сейчас его заменить никто не мог. Но такого человека подготовить надо было. Он еще немного сомневался в выборе, однако осознавал: таким человеком из его группы могла стать только Оля. Не сейчас. Но года через два-три вполне. В экстремальных ситуациях люди быстро становятся иными. Они или приобретают необходимые для выживания качества, или гибнут.

Услышав звук открываемой двери — у Оли был свой ключ, — Тимофеев вышел встречать ее в прихожую. Помог снять пахнувшую духами шубу. Оля была в черном платье.

Все трое мужчин при ее появлении встали, и Гавриил Федорович отметил, что они еще не утратили военной выправки.

— Станислав Юрьевич был храбрым офицером и надежным другом. Но каждый из нас знает, на что он идет. Старков был бойцом и погиб за Россию.

Водку выпили до дна.

Тимофеев знал, что Старков имел плохую черту: делать дело, а потом сомневаться — правое это дело или нет.

И Оля не была уверена, что Станислав Юрьевич перед смертью чувствовал себя бойцом, а не кем-то другим.

Но по сути дела, все сказанное Тимофеевым, было правдой. И никто за столом в этом не сомневался.

Хотя после пятой рюмки внешне совершенно трезвый Дима сказал:

— А все-таки от нас ни черта не зависит. Мы статисты…

— Может быть, — ласково сказал Тимофеев, — но мы статисты, быть может, в самом великом значении, которое когда-либо знал мир.

— Чушь, — резко возразила Оля, — статисты — это те, кто остается в стороне от схватки.

Ее бледное лицо с лимонными синяками под глазами ожило. Ибо ожили глаза. Полные губы искривились в усмешке. Но она справилась с собой.

— Не обижайся, Дима, — накрыла она своей рукой руку Димы, — просто я была на кладбище и встретила там настоящего статиста, но даже он мечтает действовать.

Оля коротко рассказала о Гуслярове и его просьбе взять его в их мафию.

«Есть в тебе что-то такое, девочка, что привлекает к тебе людей. Это просто замечательно. Алкоголики, как животные или дети, людей не понимают, они их чувствуют и редко ошибаются».

Оля почти не пила. Она заметила, что и Тимофеев после первой рюмки не наливал себе. Мало пил Фролов. На водку налегали Иван с Димой, но держались хорошо.

…Оля уверенно вела машину по почти пустынным улицам Москвы. Она думала о своем будущем, и эти мысли не пугали ее. Происшедшее за последние недели освободило ее от страха. И она очень хотела пребывать в подобном состоянии всегда. Впрочем, она была уверена, что достойно пройдет свой путь до конца.



Террористка

Террористка


Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


home | my bookshelf | | Террористка |     цвет текста