Book: Тень фараона



Тень фараона

Сантьяго Мората

Тень фараона

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства


http://www.santiagomorata.com


Переведено по изданию: Morata S. La Sombra del Faraón: Novela / Santiago Morata. – Barcelona: Ediciones B, 2008. – 424 р.


Перевод с испанского Наталии Кротовской (пролог, главы 1–17) и Валентины Кулагиной-Ярцевой (главы 18–42, эпилог)


Тень фараона

© Santiago Morata, 2008

© Ediciones B, S. A., 2008

© DepositPhotos.com / igorr1, Balint Roxana, обложка, 2014

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2014

* * *

Жизнь Пи

Он – один из всего трех вымышленных персонажей в романе! Он – тень сына фараона и носит короткое имя Пи, под которым недостойно отправляться в царство теней, но дорожит им больше, чем его оставшийся в веках «свет» своим. Общеизвестно, что при рождении Тутанхамон был наречен Тутанхатоном – в честь единого бога солнца Атона, которого почитал Эхнатон, отец Тута, отринувший старых богов и ставший первосвященником солярного божества.

Нужно ли объяснять, что фараон, вошедший в историю как Тутанхамон («Живое подобие Амона»), не продолжил политику человека, давшего ему жизнь? Пи Эхнатон дал и того меньше – блестящее воспитание в капе рядом с царскими детьми и телесные наказания за малейшие их провинности. Надо сказать, что древнеегипетский «мальчик для битья» Пи так быстро мужал, что хромоногому и тщедушному Туту оставалось лишь завидовать физическому превосходству своей тени. Пи как воплощению верности отдавал предпочтение Эхнатон, его объятий искали юные дочери фараона и служанки, продажные женщины и жрицы Хатхор. Но выше всех, выше даже земного воплощения солнечного диска Эхнатона, движимый своей Ба, Пи вознес над глубинами своего Ка «прекраснейшую из красавиц Атона» Нефертити – жену, которую Тут жаждал унаследовать от угасавшего отца с того дня, как впервые подглядел любовные утехи царя и царицы.

«Мечта мира» – титул, закрепленный за Еленой Троянской с легкой руки Генри Райдера Хаггарда, украсил бы длинный список царственных имен и Нефертити. Обе красавицы в пределах этих исторических романов отождествлялись с богиней плодородия Хатхор, за право разделить с ними трон и ложе развязывались войны. Достаточно ли этого, чтобы Нефертити Мората могла оспаривать у Елены Хаггарда титул «Мечты мира»? На наш субъективный взгляд, египтянка его выиграла. Ведь что значит стать путеводной звездой прославленного героя (речь, конечно, об Одиссее) в сравнении с тем, чтобы силою своей слабости сотворить героя из слуги, выросшего в подчинении у венценосного ребенка-труса? Итак, влюбившись в Нефертити, Пи был обречен. Обречен на жизнь, не менее насыщенную яркими красками, чем жизнь героя-тезки из романа Янна Мартела и его 3D-экранизации. Египтянину предстоит иметь дело не с животными из зоопарка, а с дикими гиенами и рвущимися к власти царедворцами, с которыми он окажется в одной лодке и которые гораздо коварнее гиен.

Если вам посчастливилось видеть выполненные маслом работы Мората-художника, будьте готовы к не менее впечатляющим литературным полотнам – картинам, которых достоин каждый эпизод. Батальные сцены, к слову сказать, тоже невольно вызывают ассоциации с сюжетом о Елене Прекрасной, с «Троей» – одной из лучших его экранизаций.

К счастью, создавая «Тень фараона», Сантьяго Мората удержался от мистификации, ставшей уже своеобразным поп-артом в египетской теме. Очередной «Мумии» от литературы искушенный читатель просто бы не вынес. Вместо этого вы вместе с Нефертити и главным героем, для которого она стала истинным светом, будете искать собственную дорогу к Богу в понимании не религиозном, но онтологическом…

Посвящаю этот роман моей жене Патрисии


Пролог

Ах, как низко я пал!

И вынужден быть безмолвным свидетелем этой гнусности…

Пусть на злосчастном суде мое сердце оказалось бы тяжелее пера Маат и в следующей жизни я родился бы крокодилом или гиппопотамом, чтобы не видеть полного упадка величайшей из стран и гибели ее богов! Их место заняли пророки, но их власть никогда не сравнится с властью верховных жрецов.

Безумцы, возомнившие себя богами, покорили даже божественный Нил, в эту новую эру боги стали так заурядны, что вызывают жалость. Никогда не думал, что древние допустят такую дерзость! Денно и нощно я возношу молитвы мстительному Амону, чтобы он пробудился от летаргического сна и, возмутившись, низверг святотатственные стены, ныне преграждающие путь живительной влаге. Пусть она разольется, как встарь, пусть очистит болото, в которое слепые гордецы превратили Священную реку, не позволяя илу возрождать усталую землю.

Как они смеют осквернять берег, уготованный для отдыха душ, своими гнусными постройками, грязными и извергающими дым, как смеют покрывать землю зловонными темными лентами, по которым катят их колесницы, отравляя с помощью черной магии воздух и накрывая древний Мемфис мрачным облаком?

Взгляните, во что превратилась древняя отчизна великого Имхотепа! В океан коробок цвета охры, чьи металлические нервы устремлены в небо, в них ютится всякий сброд, они выстроены наспех, без должных подношений и ритуалов, и мстят своим безвестным обитателям, обрушиваясь прямо на их голову.

Посмотрите на цвет неба! Задыхается сама богиня Нут.

Посмотрите на места их вечного упокоения! Там безо всякого почтения и достоинства теснятся живые и мертвые, и первые занимают места вторых.

Ах, какая печаль! Что будет с их душами? Когда их призовут на загробный суд, возможно, мне одному придется держать ответ за свои грехи, которые не осмелится осудить сам Осирис!

Я помню, как много лет назад ощущал присутствие других душ и богов – так в детстве, играя в реке, мы вздрагиваем, ощутив прикосновение крошечных скользких рыбок. Какая тоска! Я, будучи изгнанником, искал их общества, но ни одна душа не осмелилась меня утешить и ни один бог не простил мне страшный грех. Теперь я более не чувствую ни их гнева, ни их присутствия, одно безграничное отчаяние и ненависть, столь несомненные, что особо восприимчивые люди улавливают их, сами того не сознавая.

Я больше не тоскую по ощущениям, которые испытывал при жизни, когда был бесхитростным доверчивым ребенком. А прежде я страстно о них мечтал. Несколько раз я даже проникал в человеческие оболочки, чтобы взглянуть на Нил живыми глазами. Ах, как же мне хотелось вдохнуть своими ноздрями аромат пряностей, почувствовать, как женщина прикасается к моей руке, ощутить свою мужскую силу… Но после нескольких неудачных попыток я испытал не прежние чувства, а острое отвращение к нечистоте и выделениям болезненных тел. Я более не ищу этих чувств в неполноценных телах, столь непохожих на древние, одно из которых занимал я сам. К тому же меня перестала волновать судьба людей, поскольку у меня нет власти наказать их за бесчинства.

Я, тот, кто был всего лишь слугой, теперь наблюдаю человеческое ничтожество, затронувшее даже самых богатых и могущественных.

Я, совершивший тягчайшее из преступлений, сегодня с содроганием вижу, как люди обожествляют отъявленных грешников.

Я, владевший всего лишь циновкой, с отвращением замечаю, что грабеж и неправедное обогащение ныне возводятся в ранг искусства и науки.

На мгновение, краткое, как вздох, мое блуждающее Ка возвращалось к своему хат, чтобы восстановить энергию ба в моем теле, сохраненном руками тех, кто придает форму смерти. То были довольно мирные времена, и несмотря на то, что поначалу я был напуган своим новым положением усопшего, годы покоя пошли мне на пользу.

Однако моя гробница также была осквернена и мой покой нарушен… А у меня даже не было сил наказать людей, разжившихся за мой счет!

Мое тело размололи, сделали из него настой и стали употреблять как афродизиак, не говоря уже о прочих унизительных применениях. Канопы, в которых хранились мои органы, были проданы, и сегодня одна из них даже выставлена за стеклом на обозрение, чтобы удовлетворить болезненное любопытство невежд. Маска, покрывавшая мое лицо, хотя и скромная, была расплавлена, амулеты стали украшениями… Даже рисунки на стенах моего небольшого вечного жилища были выдраны, подобно частям моего тела, и проданы за несколько жалких монет, хождения которых ни за что не допустили бы в божественные времена.

Посмотрите на стены храмов и статуи фараонов, чьи лица не единожды были стерты! Посмотрите, как печальна судьба прославленных святилищ, лишенных ласки священных вод!

Посмотрите на огромные пирамиды, энергия которых встарь питала целое царство! Внутри они осквернены дыханием нечестивцев, и лишь немногие, закрыв глаза, обняв камни, пытаются вобрать в себя неведомую им энергию, но им удается уловить лишь жалкие остатки древнего могущества. А снаружи те, кто прежде охранял пирамиды ценою собственной жизни, катают туристов на своих верблюдах и продают бессмысленные копии древних символов.

Конечно, и сегодня есть люди, призывающие древних богов, но голоса эти так слабы, что не могут потревожить их сон.

Я отрекаюсь от всего! От гнусного настоящего, которого не могу не замечать, от смутного будущего и мучительного прошлого… От забытых богов, бросивших меня на произвол судьбы, презревших мои мольбы разом покончить с мучительным бесчестьем. Я с радостью встречу любые перемены, ибо не знаю судьбы горше моей. Ах, каким освобождением была бы для меня полная погибель души! Я с наслаждением открыл бы ей свои объятия, будь она мне дарована… Но наказание за мое преступление не может быть столь мягким.

После того как мое смертное ложе было разорено, в те редкие мгновения, когда моя душа испытывает нечто вроде покоя, я вспоминаю свое земное существование. В миг краткий, словно вспышка крошечного огонька, передо мной проносится вся моя бурная, беспокойная жизнь, не омраченная более ни гневом, ни мечтами, жизнь, которую я даже не воспринимаю как свою. Она далека и потому драгоценна вдвойне, как те древние истории, что рассказывали ночами под защитой охранительного огня в самом потаенном из пристанищ, со сжавшимся от страха сердцем, молясь о том, чтобы чудо свершилось вновь, могучие лучи Солнца-Атона прогнали тьму и мы снова смогли бы увидеть великолепное зрелище рассвета над рекой, источником всякой жизни.

Ах, моя душа вновь пробуждается!

И сладостное облегчение испытываю я, пока длится рассказ обо всей моей жизни.

1

Ни одна слезинка не выкатилась из моих глаз. Этому препятствовали торжественность обстановки и моя гордость, хотя позднее, когда я остался один, тяжелые слезы ярости закапали на пыльный пол моей каморки.

Удары следовали один за другим, медленно и неумолимо, но лишь однажды, когда мой мучитель, невзирая на мой юный возраст и явную невиновность, применил все свое мастерство, мои губы дернулись от боли, обнажив крепко сжатые белые зубы.

Строго говоря, моя вина не подлежала обсуждению, ибо одна из моих обязанностей, не самая тяжелая и мучительная, заключалась в том, чтобы стойко и покорно сносить наказания, которым не мог быть подвергнут принц царской крови. И вот, когда я подменял собою сына бога на церемонии его наказания (оно, конечно, проводилось за спиной у фараона, тот не допустил бы несправедливого насилия, присущего богам, от которых он отрекся и жрецы которых теперь отыгрывались на мне), подменял, не имея права обнаружить даже малейший признак слабости, мой дух восстал против того, что за дурное исполнение своих обязанностей я должен искупить вину перед Амоном, хотя я был готов отдать жизнь за своего господина.

За мой свет.

И моего друга, хотя столь высокое звание присвоил себе не я, а люди, окружавшие царскую семью, которая относилась ко мне так, словно я был еще одним их отпрыском.

Сын фараона уже начинал осознавать свое предназначение, хотя был рожден второй супругой, оставленной его отцом ради воплощения богини Хатхор, Нефертити. Притягательность последней приумножало само ее имя, означавшее «прекрасная пришла» или «воплощение богини», коровий облик которой она, по счастью, не унаследовала. Хотя между обеими женами не было серьезных столкновений, к тому же при рождении сына вторая жена умерла, она все равно не смогла бы сравниться с Нефертити умом и красотой. Однако неподражаемая красавица производила на свет одних дочерей. Целых шесть. А фараон, не думая упрекать ее за это, как было принято во времена Амона, обожал ее сверх всякой меры.

Этими мыслями я пытался отвлечь свое Ка от спины.

Я припоминал разговоры слуг и средства, с помощью которых лекари определяли способность женщины к зачатию. К примеру, надлежало смешать мякоть арбуза, плод смоквы и молоко недавно родившей женщины и дать испытуемой выпить эту смесь. Если она его извергнет, значит, способна к деторождению, а если пустит ветры – нет. Другой способ состоял в том, что перед сном во влагалище женщины вводили зубок чеснока, и если утром его запах передавался ее дыханию, она, бесспорно, могла иметь детей. С помощью разнообразнейших приемов можно было узнать, кого зачнет женщина, сына или дочь, однако великому Пенту, королевскому лекарю, были чужды предрассудки, и он не пользовался средствами, которые не проверил лично.

Чтобы не опускать головы, я поднял взгляд вверх, подавляя в себе желание расплакаться. Я читал надписи на стенах, покрытых великолепными росписями любимого художника фараона Майи, которые в данном случае представляли сцену танца. Блики света из маленького окна играли с телами танцовщиц, создавая иллюзию движения, хотя в час быка тень преобладала над светом[1], вдобавок экзекуция проводилась в одном из самых маленьких и темных залов Большого дворца, которые обычно отводились писцам и прочим чиновникам. Государственные учреждения располагались в Северном квартале, но завершающий этап работы проходил в присутствии фараона. Несмотря на то, что зал был одним из самых скромных по размеру и количеству росписей, он в моих поисках утешения показался мне фантастически красивым, что отчасти помогло мне в какой-то мере преодолеть стыд.

Меня развлекла мысль о том, что во время наших с Тутом[2] недостойных вылазок мы никогда не останавливались в этом зале, чтобы полюбоваться окружавшей нас красотой, и если я пытался его задержать, он зевал и спешил туда, где его ожидали живые впечатления.

Я утешался мыслями о том, что милостивый Атон наградит меня за преданность и молчаливую борьбу, рано или поздно поставив Тута на вершину власти. И с гневом думал, что наказание совершилось из‑за слабости фараона, отдавшего свой дом на откуп жрецам Амона, которые прибыли из старых Фив, как только узнали, что дела правителя плохи.

Когда удары с почти болезненной неожиданностью перестали обрушиваться на мою спину, я тайком испустил вздох облегчения и посмотрел по сторонам.

Встреченные мною восхищенные взгляды стоили потраченных усилий, но я опустил глаза. Я не только не имел права проявлять слабость во время наказания, мне полагалось смиренно склониться перед своим мучителем, тем самым завершая еретическую церемонию, проводимую втайне от царской семьи. Малейший намек на высокомерие мог бы свести на нет весь ритуал и повредить моему свету.

Я смазал спину смесью раствора соды и сока алоэ – этим средством лечат открытые раны. Наконец-то я мог уйти к себе и выплакаться, не в силах смириться с несправедливостью наказания. Я, молодой, горячий, жаждал мести, но то, что это мой долг, не подлежало ни малейшему сомнению.

Внезапно я перестал всхлипывать. Я повернулся, глотая слезы и краснея от стыда, что меня застали в столь отчаянном положении.

– Тут! Что ты здесь делаешь? Хочешь, чтобы меня снова наказали?

Подняв голову, я различил в темноте своего убежища лицо друга. В его глазах стояли слезы.

– Перестань! Тебе нельзя плакать! Если тебя увидят, с меня спустят шкуру!

Я поднял его голову и вытер слезы руками.

– Подумают, что я тебя обидел.

– Но… мой бедный Пи! Тебя избили из‑за меня.

– Не говори так! Это я виноват, что отпустил тебя и ты ушел далеко. – Я улыбнулся. – Я плакал не из‑за боли, а потому, что не могу отомстить этому крокодилу за каждый полученный удар.

Мы оба рассмеялись над прозвищем жреца, который был особо нетерпим к богу Атону, однако в присутствии фараона усердно притворялся его преданным служителем.

– Я поговорю с отцом. Завтра он получит в двадцать раз больше ударов, чем нанес тебе.

– Не вздумай этого делать! У твоего отца хватает проблем со здоровьем, чтобы еще беспокоиться о всяких пустяках, касающихся слуг.

Тут мгновенно умолк. Да, фараон был серьезно болен. Но в следующее мгновение широко раскрыл глаза, о чем-то вспомнив.



– Но, Пи, ты даже вообразить себе не можешь, что случилось. Мне…

– Знать ничего не хочу! – оборвал его я. – Это не наше дело. Хочешь новых неприятностей?

– Но послушай! Я разговаривал с ним.

Теперь пришла моя очередь вытаращить глаза, в которых отразился тусклый свет моего убежища.

– Он тебя видел?

Я чувствовал, что должен немедленно помолиться милосердному Атону. Подсматривать за фараоном, который на собственном ложе занимается любовью со своей прекрасной супругой Нефертити, было тяжким проступком в глазах угрюмых царедворцев, обыкновенно ожидавших в отдалении, пока царь с царицей завершат свои теперь не слишком внезапные любовные свидания в Мару-Атоне (молельне Нефертити в южной части города), и если сам фараон заметил, как Тут покидает место преступления, с меня наверняка спустят шкуру.

– Вставай, Пи! Не валяй дурака! Он ничуть не разозлился и даже похвалил меня.

– Как это? – изумленно спросил я.

– Очень просто. Он приказал позвать меня. Я чуть не умер от страха, а он улыбнулся и сказал: «Мой маленький Тут, нехорошо нарушать уединение кого бы то ни было, будь то фараон или самый бедный крестьянин, но ты не должен стыдиться того, что увидел. Напротив, вспоминай об этом как о драгоценном даре, полученном тобою от меня, ибо ты был свидетелем чистейшей любви, свидетелем чудесного проявления Атона. Именно так мы получаем и передаем его энергию, которую он посылает Двум Землям. Этим актом любви мы пролили на земли и на души подданных его благотворную силу и изгнали порчу. Я хочу лишь одного: если ты, как я надеюсь, когда-нибудь унаследуешь мой трон, найди себе достойную жрицу Атона и тебя самого, с которой ты сможешь на благо народа проводить эту чудесную церемонию.

Я в изумлении слушал. Я не мог поверить в дерзость моего друга Тута (никто, кроме членов царской семьи, не имел права так его называть), а также в безграничную доброту его отца. Я улыбнулся.

– Он достойный сын своего отца Атона.

– Да. Хоть он уже не тот, что прежде. Мне показалось, на этот раз акт потребовал от него больших усилий.

Я нахмурился.

– Как это «на этот раз»? Выходит, ты подглядываешь за ним не впервые?

Тут, усмехнувшись, пожал плечами.

– Но поймал он меня впервые.

– Ты сущий дьявол!

– Вставай, пойдем в сад смотреть, как возвращаются птицы.

Мы вышли из дворца в огромный сад, где я всегда казался себе крошечным, кем-то вроде населяющих его зверушек. Я посещал его только в качестве слуги и только сопровождая своего господина. Я был телохранителем Тута, его защитником, другом, его совестью, козлом отпущения и много чем еще. Я принадлежал ему душой и телом, он мог распоряжаться моей жизнью и смертью. Единственным смыслом и целью моего существования было служить моему господину. И мне безмерно посчастливилось, что мой свет подарил мне свою дружбу.

Мой свет.

У меня не было официального титула, я был для этого слишком незначителен, а мой неофициальный титул, «тень принца», был мне присвоен, когда мне поручили выполнять мою работу. И кто-то – возможно, один из бывших жрецов Амона – довольно удачно пошутил, что если я его тень, то принц не может быть ничем иным, как моим светом, и эти прозвища так и остались за нами.

Я ничуть не возражал против того, чтобы быть тенью принца. На самом деле он всегда казался мне светом. Я не знал никого более чистого, талантливого и доброго, чем он, не считая его отца, хотя фараон не в счет, потому что он сын бога Атона. Тут был худым беззащитным подростком, таким живым, что с ним не могли сравниться шесть принцесс, вместе взятые. Пока он наблюдал, как приземляются прекрасные птицы на фоне сверкающего божественного диска, клонящегося к закату, я смотрел только на него.

Лишь через час мне удалось добрести до мрачного закутка в помещении, которое я делил с другими слугами, и свалиться лицом вниз на чистую циновку, чтобы отдохнуть, хотя боль в израненной спине мешала мне уснуть.

Я смотрел на голые стены, выкрашенные смесью соды с охрой, какую обычно применяли в скромных жилищах.

Мы жили в одном из многочисленных зданий, пристроенных к высокой стене, окружавшей сад, в центре которого возвышался Большой дворец, соединенный мостом с Царской резиденцией. Наши каморки были достаточно просторны по сравнению с какой-нибудь бедной хижиной в глухой деревне, но во дворце даже скоту отводилось больше места, чем слугам.

Однако это меня не волновало. Время от времени, помимо моей воли, меня посещали неподобающие мысли, и я задавался вопросом, откуда во мне этот бунтарский дух, который, к счастью, пока не выходил за пределы моих размышлений.

Мне выпал тяжелый день. Я вспомнил о позорном наказании, которое проводилось не в каком-нибудь великолепном зале, а в темном, скрытом от посторонних глаз. Разумеется, из страха перед фараоном! В качестве единственной уступки официальной вере кто-то притащил туда маленький алтарь богини Маат.

Меня не слишком занимало, перед кем из богов меня будут судить, и Маат была вне всяких подозрений, но в глубине души я молился Атону, ибо он воплощал в себе все добродетели, которыми обладали члены царской семьи, чем я не мог не восхищаться.

С другой стороны, невзирая на свое ближайшее окружение, я должен был продемонстрировать уважение к Амону, так как его жрецы вновь обрели влияние после долгой опалы, которой подверг их фараон, узнав о заговоре против него. Во время одного из редких приступов гнева, которые мне приходилось наблюдать, Эхнатон приказал стереть все имена Амона из хроник и с изваяний, а вместо них поставить имя Атона. Он никогда не отдал бы этого приказа просто так, ибо на свете не было правителя более терпимого, более великодушного, идущего по стопам своего отца, великого Аменхотепа III. Причина его решения была мне неизвестна, но в итоге оно нарушило равновесие триады богов, отдав преимущество Атону. Фараон приказал построить новую столицу вдали от Фив с их вездесущим культом Амона; он задыхался среди огромных храмов, которые охраняли гигантские изваяния сумрачного бога. Сам фараон появился на свет в таком же храме на западном берегу, в Мальгатте[3], в окружении садов и зверей, и по его подобию выстроил себе в новом городе резиденцию на вершине холма, склоны которого, террасами спускавшиеся к Священной реке, были превращены в сказочные сады.

То были счастливые годы, и даже теперь их можно было назвать счастливыми, хотя болезнь фараона, скрываемая от народа, но не составлявшая тайны для имевших счастье его лицезреть, сулила тяжкие времена.

Я улыбнулся, вспомнив о Туте. Я не мог рассказать ему о постоянном присутствии прежних жрецов Амона во дворце из опасения, что он немедленно пожалуется отцу. Моя улыбка стала еще шире. Как случилось, что я, безвестный сирота, недавно отнятый от груди, оказался во дворце, где меня вырастили и выучили (в соответствии со строжайшими правилами древнего этикета) для службы при царском дворе, и сам сын фараона избрал меня своей тенью, своим другом и товарищем по играм, по изучению наук и приключениям? Мог ли я мечтать о том, что сын живого бога полюбит меня, хотя я был семью годами старше?

Я вспомнил время, когда был простым слугой и меня учили с помощью пинков и наказаний, криков и ругательств. Я почитал свирепых, мстительных богов, обещавших суровый суд над душой – если мое сердце окажется тяжелее пера Маат, меня пожрет Анубис, и впоследствии я возрожусь в облике какой-нибудь гнусной темной твари.

Как мог я не поклоняться богу красоты, любви и прощения, живым воплощением которого был фараон, с легкостью даривший свою отеческую любовь слуге, внушая к себе беззаветную любовь, позволяя, чтобы Тут любил меня, как брата?

Отношения между Тутом и его мачехой Нефертити были более чем сердечными, хотя он знал, что та заняла место его матери как Великая супруга фараона. Я полагал, что еще в нежном возрасте Туту пришлось признать, что его мать, чужеземка, не могла дать фараону того, что давала Нефертити с ее сверкающей красотой и непревзойденным умом, однако время показало, что она дала ему нечто гораздо более ценное – сына. Наследника. Нефертити была слишком умна, чтобы мстить Туту за свою неспособность произвести на свет ребенка мужского пола, она обращалась с ним как с сыном, хотя и не одобряла слишком тесных отношений со своими дочерьми, словно еще не теряла надежды зачать мальчика. Я невольно рассмеялся. После шести дочерей! Почему бы ей не попытаться сделать это с одним из слуг…

Я тотчас устыдился своих грязных мыслей и, несмотря на кроткий нрав Атона, пообещал принести ему завтра искупительную жертву.


С этой мыслью я поднялся еще до рассвета. Преодолев небольшое расстояние от дворца до храма, который был выбран на сегодня, я присоединился к семье фараона (и, разумеется, встал рядом с Тутом). Моим подношением была еда на целый день, ведь мой проступок был нешуточным.

Возможно, зной придал фараону сил, и в маленьком храме на вершине холма, откуда открывался красивейший вид на город и на Нил, он расточал улыбки и ласки детям перед круглым алтарем, посыпанным мелким песком с благовониями.

Храм Мару-Атон как будто хотел загладить передо мной вину за несправедливое наказание, позволив мне насладиться редким по красоте зрелищем. Небольшой, но величественный, он стоял в некотором отдалении от Царского дворца и Резиденции, на самой вершине холма, в окружении пышных садов, террасами спускавшихся к реке, и казался небольшим сокровищем между двумя исполинами. Выстроенный по вкусу царицы, этот храм не поражал гигантскими изваяниями, как Большой дворец, или великолепными росписями с изображением сцен танцев, рыбной ловли или природы, украшавшими стены Царской резиденции, – он походил на изящную шкатулку для драгоценностей, вроде тех, что главный скульптор не раз вручал Нефертити по приказу фараона, удостаиваясь за свой труд многочисленных милостей.

Так как значительная часть храма была открытой, для художника Майи оставалось не так много места, чтобы, следуя указаниям самой царицы, изобразить необыкновенно изящные сценки, где сам Атон дарит свою энергию царской семье. Мне стоило больших усилий не разглядывать изысканный орнамент, виденный мною много раз, это было бы неуважением к столь торжественной семейной церемонии, на которой я имел честь присутствовать. Фараон легким жестом потребовал тишины, и мы все, раскинув руки, устремили взгляд на разгоравшийся диск. Мы не видели лица Эхнатона, он стоял перед нами, лицом к богу, но мы знали, что оно, как и весь мир вокруг, озарилось светом, что фараон получает жизненную энергию, которая, по словам Тута, помогает ему бороться с болезнью, и распространяет ее на обширные пространства Двух Земель с помощью обрядов – строгих, но принимаемых сердцем.

Однако мне не следовало отвлекаться. Два дня без еды было бы уже слишком. Фараон направил к небу свою молитву, его голос был так силен и тверд, что никто из присутствующих не усомнился в том, что перед нами сам Бог-Солнце в своем земном воплощении.

О живой Атон, владыка вечности,

великолепен твой восход на горизонте!

Ты сияющий, совершенный, могучий,

твоя любовь велика, беспредельна.

Твои лучи освещают все лица,

твое сияние дарует жизнь сердцам,

ты наполняешь Две Земли своей любовью.

Благородный бог, сам себя породивший,

сотворивший все земли и всё, что их населяет, –

мужчин и женщин, крупный и мелкий скот,

всё, что произрастает на земле, –

все сердца приветствуют тебя,

когда ты восходишь на небо как их господин.

Когда ты заходишь на западном небосклоне,

люди ложатся, как будто умирают,

их головы покрыты, носы не дышат;

когда ты вновь восходишь на восточном небосклоне,

они в обожании тянут руки к твоей Ка.

Ты питаешь их сердца своею красотою,

ты посылаешь им свои лучи,

жизнь пробуждается, и все земли веселятся.

Певцы и музыканты громко ликуют

во дворе твоего святилища

и во всех храмах Ахетатона,

в обителях правды, где ты торжествуешь.

В этих храмах в жертву приносится пища,

твой достойный сын творит тебе молитвы.

О Атон, каждодневно пребывающий на небе!

Твое порождение, твой благородный сын,

Единственный для Ра,

не устает превозносить твое совершенство.

Я – твой сын,

который тебе служит и славит твое имя,

твое могущество и сила запечатлены в моем сердце.

Ты – живой Атон, чей образ незыблем.

Ты сотворил далекое небо,

чтобы сиять на нем и озирать все созданное тобою.

Ты – единственный, но в тебе миллионы жизней.

Ты вдыхаешь жизнь в уста рожденных.

Под твоими лучами распускаются цветы,

все живое пробивается из земли

и растет благодаря твоему сиянию.

Стада пасутся, упиваясь твоим видом,

птицы радостно выпархивают из гнезд,

расправляют тебе во славу крылья.

О живой Атон, их сотворивший!

Когда фараон закончил молитву, солнце стояло уже высоко и его лучи слепили глаза всем присутствующим в храме, кроме фараона. День обещал быть очень жарким. Эхнатон повернулся к нам с широкой улыбкой.

– Примите мои поздравления! Атон наградил нас первым появлением звезды Сириус[4].

Мы все попытались разглядеть звезду, но безуспешно, хотя никто не сомневался в истинности этих слов, как и в невероятно остром зрении фараона, не говоря уже о том, что никто не посмел бы ему противоречить.

Меня восхищала его способность встречать взгляд бога – его глаза выдерживали этот обжигающий свет. Мы все с покрасневшими глазами лили слезы, не исключая прекрасной Нефертити, которая так усердно смотрела на солнце, что после ей приходилось делать целебные примочки. Даже самый ярый последователь Амона не мог не признать божественной природы фараона.

Мы все приблизились к маленькому алтарю и возложили на него свои дары, взятые со стоявшего неподалеку стола, ломившегося от яств… Только мой дар состоял из куска простого хлеба и нескольких сморщенных маслин.

Меня в очередной раз восхитили изящные рельефы маленького алтаря, изображающие солнечный диск с лучами в форме рук, бравших предложенные дары. Когда я горячо молился, чтобы Атон простил мне низкие мысли, на мою голову опустилась чья-то рука и нежно погладила ее.

– Наш дорогой Пи выказывает бóльшую веру, чем мы, плоть от плоти самого бога.

Я удивленно поднял глаза, но тут же испугался наказания за свою дерзость. Однако фараон улыбался. Я вновь опустил глаза. Прежде считалось, что нельзя смотреть в глаза фараону, так как он может испепелить своей божественной энергией.

– Простите меня, ваше величество. Я забыл свое место.

– Простить? Посмотри на меня, Пи. Атону нравятся люди, выдерживающие его взгляд.

Я снова поднял глаза. Сын бога по-прежнему улыбался. Я смотрел на его угловатые черты, на длинное лицо с печатью болезни, но преисполненное доброты.

– В наших сердцах ты занимаешь высокое место. У нашего Тута не могло бы быть более верной тени. И ты указываешь путь не одному ему, но и преподаешь ценные уроки всем нам.

Я покраснел до корней волос. Живой бог обнял меня своими длинными руками, невольно задев мои еще не зажившие раны. Мне пришлось подавить крик боли.

– А теперь приступим к трапезе, Пи. Знай, что ты всегда желанный гость за нашим столом. Я не хочу, чтобы ты ел то же, что и прежде. Ты нужен Туту сильным и здоровым. Это приказ.

Тут поздравил меня дружеским толчком и, воодушевленный моим успехом (который на самом деле принадлежал ему), приблизился к отцу.

– Господин, когда мне разрешат присутствовать на заседаниях Совета? Пора начать мое образование. Учителя говорят, что я не по годам умен.

Фараон вновь улыбнулся.

– Дорогой Тут, ты еще успеешь погрузиться в государственные дела. А пока наслаждайся жизнью, чтобы потом не жалеть, что детство закончилось слишком быстро, ведь, как ты сам сказал, ты скоро станешь взрослым. Кап – благословенный подарок не только для безвестных детей. Запомни это. Пользуйся добротой Атона и радуйся жизни.

Тут, не удовлетворившись ответом, нахмурился, но тотчас понял, что в такой сияющий день царю и царице не до него, поэтому мы вернулись во дворец и занялись его любимым делом – подсматриванием.


Меня беспокоило пристрастие Тута к подобным играм, которые нельзя было оправдать даже при самом снисходительном отношении, однако, сколько я ни пытался его отговорить, у меня ничего не получалось: в конечном счете его желания в буквальном смысле были для меня законом. С тяжелым сердцем я участвовал в его забавах, хотя невольно заражался его детским восторгом и наслаждался приятной жизнью, полученной мною в подарок.

Да, то была чудная жизнь! Я поднимался до рассвета, и после обязательного омовения мы с Тутом проводили традиционный обряд, который оставался неизменным с незапамятных времен, хотя теперь посвящался другому богу.



Мы вкушали пищу на рассвете, пока солнце воцарялось в мире после жестокой битвы с темными силами. Если пренебречь древними обрядами, ночь с населяющими ее демонами может никогда не кончиться. Солнце дарило фараону силы, хотя в иные дни казалось, что боль почти сломила его. В моем сердце навсегда останется его образ во время церемонии: очень длинные руки, устремленные к Атону, кривоватая улыбка и глаза, смотрящие на бога, как на равного. Я старался запечатлеть эти счастливейшие мгновения в памяти, потому что знал: скоро это закончится. Мы все это знали, хотя, если речь идет о сыне бога, ничего нельзя сказать наверняка.

Когда я задумывался о том, почему сын бога не в силах победить обычный человеческий недуг, я начинал дрожать от страха и отгонял эти мысли. Разумеется, я не мог задать этот вопрос своим наставникам.

После ритуального приема пищи мы с Тутом и нашими учителями спешили на занятия. Эта часть дня нравилась мне, как и всем детям, меньше всего, хотя мне полагалось служить примером (во всем) своему господину, потому что я был старше и как слуга имел особые обязанности.

По приказу первого вельможи Ахмосе, царского писца (наверняка не знавшего о моем наказании), старые писцы, большинство из которых уже отошли от дел, настойчиво учили нас искусству письма и другим наукам.

Сначала мы совершали небольшую церемонию в честь Маат и Аменофиса, главного писца при отце фараона, которого почитали среди писцов почти как бога за талант в управлении страной.

Затем мы, сопровождая свои действия соответствующими обрядами, приступали к подготовке письменных принадлежностей, которые считались продолжением рук писца и требовали особо бережного отношения как предметы божественные, дорогие и полезные. Даже самому Туту влетало за сломанное тростниковое перо или плохо приготовленные чернила.

И наконец мы начинали писать под диктовку старого писца. Это могла быть молитва Атону, Ра, Маат, Хатхор или Гору, рассказ о скоте или зерне, судебный приговор, любовное послание, прошение о разводе или самое скучное – бесконечное перечисление знаков алфавита и древних правил, приводящее меня в уныние, а мой свет – в непритворное отчаяние.

– Вот для чего существуют писцы! – язвительно восклицал Тут.

Другие дети лучше умели скрывать свое недовольство тем, что в такой прекрасный день вынуждены заключить свое Ка в комнате для занятий. Я смиренно размышлял о том, что это можно считать свидетельством моего привилегированного положения по отношению к другим детям и слугам, с которыми я делил кров и которые из зависти нередко награждали меня тумаками.

Затем мы предавались играм, хотя после несчастного случая Туту больше нравилось подсматривать за каким-нибудь простаком, утратившим бдительность, поскольку мой свет не чувствовал себя на равных в играх, по меньшей мере в подвижных, предпочитая игры на доске – сенет и мехен, или «змейку».

Год назад, во время одной из его опасных вылазок, мы оказались в дальней части сада, на недостроенной террасе, висящей над Нилом. Пол под ногами Тута провалился, и он упал в реку. Я в ужасе бросился за ним и вытащил его из воды прежде, чем на мои крики сбежались слуги. Тут, неудачно упав на камень, сломал ногу, и, хотя она хорошо срослась, об этом случае напоминала легкая хромота, небольшой изъян, невыносимый для подростка, привыкшего во всем быть первым. Тут, с его бойцовским характером, не щадил себя, занимаясь спортом и разными упражнениями, чтобы восстановить ослабевшие мышцы, и этот недостаток пробудил в нем острое чувство неполноценности. Он продолжал усиленно упражняться и очень злился, когда я ему поддавался. К концу дня он так уставал, что пользовался при ходьбе легкой палкой, вроде тех, что видел у богатых стариков.

Тут прибавил от себя, что рядом с нами в реке был крокодил, но если это и так, я его не видел. Вероятно, он выдумал это, чтобы проводить больше времени со мной, ведь если крокодил когда-нибудь и заплывал на территорию дворца, его быстро ловили, чтобы он на кого-нибудь не бросился.

И получилось так, что я невольно оказался в привилегированном положении, занял место в сердце царской семьи.

В самые жаркие часы, когда фараон принимал (с каждым днем все реже) своих советников, мы прятались где-нибудь во дворце. Обычно я сопровождал Тута в его эскападах, стараясь сгладить их последствия, так как он рвался подсматривать за всеми, невзирая на звания. Как правило, все знали, где он притаился, и не обращали на него внимания, но, должен признаться, за последние месяцы он настолько преуспел в искусстве прятаться и выбирать тайники, что наша игра утратила свою остроту, зато подслушанные разговоры становились все интереснее, а голос совести звучал во мне все тише.

Слуги, с которыми я, по сути, только ночевал, вечерами говорили о том, что за пределами дворца лежит совсем другой мир, что фараон не заботится о своем народе и занят только бесконечными церемониями. Простой народ ждал от него удовлетворения насущных потребностей, ждал избавления от голода, а не религиозного рвения. Пропасть между богатыми и бедными стремительно увеличивалась, мздоимство и несправедливость завладели Двумя Землями, не затронув только небольшой участок земли, огороженный четырнадцатью каменными стелами, – город Солнечного Диска, границ которого фараон в день его основания поклялся никогда не расширять.

Я не обращал внимания на эти наговоры, поскольку, как и Тут, всю жизнь провел во дворце, и проклинал завистников, очернявших тех, кого я любил, за что неоднократно бывал бит.

Тем не менее я не мог пожаловаться на людей, распускавших эти слухи: в конце концов, я сам вышел из народа, из их среды, и в свое время туда вернусь, когда утрачу милость царской семьи. Я видел слуг, не продержавшихся во дворце и двух дней, несмотря на снисходительность фараона, а так долго, как я, царской семье не служил никто.

Вот почему я наслаждался каждым мгновением своего счастья.

Какое удовольствие я испытывал, когда Тут приглашал меня на лодочную прогулку по Нилу, когда его обслуживали десятки слуг, воинов, матросов, поваров и музыкантов! Было так замечательно, что хотелось непрерывно смеяться, хотя из уважения к остальным слугам я сдерживался… Ведь мне потом придется спать с ними под одной крышей!

Я чувствовал на лице свежий нильский ветерок, восхищался бликами света на воде и нежными мелодиями. Музыкантов Тут обычно приглашал только ради меня.

Тут понимал, что я наслаждаюсь прогулкой по реке, как может наслаждаться только слуга: как украденным поцелуем или несбыточным сном. И хотя ему самому бывало скучно, он позволял мне наслаждаться тишиной, наблюдая за мной, как за каким-то диковинным зверем, пока все это ему не надоедало и он шутками не возвращал меня из рая на землю.

Некоторые слуги из зависти ночью отыгрывались на мне, но я научился защищаться и, несмотря на молодость, был вертким и жилистым, одержать надо мной победу было нелегко – всем, кроме доброго Тута, которому я почти всегда проигрывал, но с большой осмотрительностью: заметив, что я поддаюсь, он ужасно злился.


После недавней неудачи мы решили на несколько дней воздержаться от подглядывания и после обязательных дневных занятий отправились вместе с остальными питомцами капа, или царской школы, на нижние террасы. Я был рад пообщаться с другими мальчиками помимо Тута, от которого немного устал, однако был вынужден сдержать свои чувства, чтобы не вызвать ревности принца, которая могла бы привести к печальным последствиям для меня.

Там, как обычно, были дочери фараона, старшая Меритатон и маленькая Анхесенпаатон. Бедняжка Макетатон, вторая дочь царя, недавно умерла от лихорадки во дворце, расположенном в Северном квартале, который был в то время Царской резиденцией. Драгоценный Пенту, главный лекарь фараона, объяснил, что болезнь передалась принцессе от одного из животных, которых держали в клетках в саду и с которыми мы, дети, играли. По этой причине официальную резиденцию фараона перенесли во дворец в Южном квартале, который строили для бедной Макетатон, и ее безмолвное присутствие заставляло сердца царя и царицы сжиматься от горя. Все мы тогда переживали мрачные времена. Все… кроме Тута, который продолжал проказничать как ни в чем не бывало. Он не считал дочерей Нефертити своими сестрами (разумеется, в глубине души) и не хотел общаться с ними чаще, чем того требовал протокол. Эту тайну он поведал своей кормилице Майе, которую тем не менее отослал назад в деревню, когда ему показалось, что она стремится на него влиять. Боюсь, от него не укрылся болезненный вид девочек и их удлиненные конечности, напоминавшие о болезни их отца, которая пока проявилась у них лишь в одном – в разительном сходстве с фараоном.

Когда семья перебралась в новую резиденцию, Нефертити целиком посвятила себя строительству Мару-Атона, маленького храма, посвященного Атону и юной Макетатон. К нам, пусть не сразу, начала возвращаться радость, хотя меня охватывала грусть всякий раз, когда я видел стайку девочек без старшей сестры и безумно довольного Тута, у которого появилось множество новых мест для подглядывания, особенно в огромном зале заседаний, где легко было спрятаться.

Майя был самым прилежным в письме и счете, и в будущем все пророчили ему должность царского писца. Он был сыном поднявшегося из низов вельможи, которого Эхнатон наградил за безупречную службу, взяв его обожаемого сына к себе во дворец. Отец был не слишком этому рад, хотя сын находился в прекрасных условиях и прилагал все усилия, чтобы обеспечить светлое будущее. Хотя Майя был хорошим мальчиком с добрым сердцем, он часто становился предметом насмешек девочек и Тута, и я защищал его, пользуясь тем минимальным авторитетом, который давало мне преимущество в возрасте, к тому же мы оба были изгоями среди детей, чьи родители, не считая царя и царицы, воспитывали их в соответствии с сословными традициями, как это повелось с незапамятных времен.

С нами учился и принц Миама Джехутихотеп. В соответствии с межгосударственным договором он воспитывался при дворце как мирный заложник, голова которого служила гарантией добрых отношений между странами. Когда-нибудь он будет царствовать в своей стране, усвоив наши обычаи, образ жизни и находясь в прекрасных отношениях с будущим фараоном. Обычно довольно замкнутый, Джех порой преображался и становился на редкость жизнерадостным. Его, самого ловкого и сильного из всех, увлекали только военные игры и спортивные состязания. Должно быть, положение, в котором он оказался (впрочем, не он один), развило в нем иронию, временами довольно едкую.

Пай, сын вельможи, вел себя соответственно своему статусу. Тут был его лучшим другом… официально (я был всего лишь слугой, пусть и любимым). Оба с ранних лет смеялись над тем, что фараон покровительствует сиротам и детям весьма низкого происхождения.

Маленький Инуйя также был сиротой, сдержанным и замкнутым, и на редкость умным.

И, наконец, Усермонт, сын провинциального судьи, которого фараон наградил за прием, оказанный ему во время одного из царских визитов, и за мир, царивший в этой маленькой провинции.

На самом деле в школе училось гораздо больше детей, но эти были любимцами фараона и писцов, они, выделяясь успехами в учебе и вере, входили в число избранных (мой случай был особым) и получали превосходное образование. Тех, кто был лишен блестящих способностей, тихо удаляли: одних определяли на скромную должность, самые бестолковые становились слугами, а самых озорных отсылали домой, к родителям, обеспечив им безбедную жизнь, ибо само пребывание во дворце, хотя бы в течение нескольких часов, давало человеку привилегии в его сообществе. За свой проступок я тоже был бы сослан туда, где родился, – впрочем, меня это не слишком волновало, – если бы не яростное сопротивление Тута.

Все поспешили ко мне. Майя первым очень осторожно похлопал меня по плечу.

– Я все знаю. И очень сожалею.

– Да, – подхватил маленький Инуйя. – Тут уговорил нас не жаловаться фараону.

Я покосился на Тута, но он даже бровью не повел. Повисла неловкая пауза, которую прервал умница Джех:

– Говорят, ты держался с мужеством благородного воина.

Добрая Мерит молча погладила меня по щеке, но ее сестра Анхесен, гораздо более живая и озорная, чем старшая, немедленно выпалила:

– Крестьянин никогда не научится вести себя как благородный человек. Он знает только скот и землю.

Ей ответил Тут, но совсем не так, как мне хотелось бы:

– Займись своей тенью, если она у тебя есть. А эта тень – моя. – Он громко расхохотался. – Не стоит им пренебрегать. Когда я стану фараоном, возможно, я шутки ради дам его тебе в мужья.

Анхесен ехидно усмехнулась:

– Скорей я выйду за гиппопотама.

Все засмеялись. В игру включился Пай:

– Не беспокойся, малышка. Я на тебе женюсь. У страшненьких всегда самое богатое приданое.

Все снова засмеялись, а Тут обнял Пая. Я из осторожности сдержал улыбку. Анхесен в ярости убежала, а ее старшая сестра после некоторого колебания последовала за ней. Усермонт отвел меня в сторону.

– Зря они так шутили. Ты не глупее остальных. Не беспокойся, мудрая Маат каждому определит его место.

Я горько рассмеялся.

– Для этого ей придется много потрудиться!

Наши распри продолжались недолго, на следующий день мы снова оказались в руках безжалостных писцов. По настоянию фараона в этой школе к детям (за исключением меня) не применяли телесных наказаний, широко распространенных во всех других учебных заведениях. К его любимцам относились с уважением, хотя общее правило гласило, что наука входит через спину (мне это было хорошо известно). После занятий обиды быстро забывались и мы состязались друг с другом за первенство во всевозможных играх. Когда Тут не был к чему-то расположен или ему мешала хромота, он заявлял:

– Если это сделает моя тень, будем считать, что это сделал я.

– Это нечестно! – кричали остальные.

– Здесь правила устанавливаю я! – И Тут прекращал разговор. Точно так же он повел себя с маленьким Инуйей, которому пригрозил: – Хочешь, чтобы я сказал отцу, что ты осмелился на меня напасть?

Все замолчали, отвернулись и пошли играть на нижние террасы. После несчастного случая Тут их избегал. Я, конечно, не мог пойти вместе с ними без разрешения моего света.

– Ну, пошли. Посмотрим, кого нам удастся подстеречь.

И мы до вечера бродили по бесчисленным залам дворца или резиденции.

Сумерки были любимым временем Тута, но он боялся говорить об этом отцу, потому что тот ужасно сердился и обзывал его вероотступником. Мой свет особенно любил дни праздников или приемов (которых было больше, чем обычных дней). Проскользнув незамеченным в свое тайное убежище, он ощущал ту же радость, что я на берегу Нила.

Порой мы весь вечер искали лучшее место, где мы могли бы подслушать самые интересные разговоры, или наблюдательный пункт, откуда обеспечивался наилучший обзор. Нельзя передать, как наслаждался Тут, глядя на дам, соревнующихся в роскоши нарядов, но все же неспособных сравниться с Нефертити, озарявшей собой ночь, как ее супруг – день.

Мы старались угадать, какое положение в обществе занимает тот или иной человек. Я задыхался от ярости при виде прежних жрецов Амона, сохранивших свое положение на общественной лестнице ценой мнимого признания Атона и отречения от Амона. Я‑то прекрасно знал, что они тайно подчиняются верховному жрецу Амона, который никогда не отрекался от своего бога, из‑за чего был вынужден находиться в Фивах.

Мы дружно улыбались, когда какой-нибудь чужеземный сановник входил в зал в своем пышном наряде, казавшемся нам невыносимо смешным, хотя никто не смеялся. Надев поверх туники тяжелые одеяния, плащи из толстой кожи и грубые украшения, послы обливались потом, как будто их варили на пару, а некоторые даже падали без чувств, и наши истерические приступы смеха, которые мы старались подавить, тонули в ропоте неодобрения.

Мы выбирали самую красивую даму и даже старались угадать, которая из них показалась таковой другому, – так хорошо мы знали друг друга. Я предпочитал скромных, в простых нарядах, без лишних драгоценностей, со спокойным выражением лица, неспешной походкой, но с высоко поднятой головой. Тут – ярких, порочных, с характером. Его привлекали чужеземные принцессы, на которых он смотрел свысока, чуть ли не с презрением. Так что он считал красавицами женщин, казавшихся мне диковинными существами, которым место в клетке; тех же, кто нравился мне, Тут считал заурядными простушками. Обмениваясь подобными замечаниями, мы, нисколько не обижаясь друг на друга, умирали со смеху.

В тот день мы отправились в ту часть дворца, где находились помещения для слуг и чиновников, особо приближенных к царю и царице.

Тут действовал с осторожностью, поскольку все уже знали о наших вылазках и никому не хотелось иметь под боком маленького соглядатая, особенно в такие непростые времена.

Одна из стратегий Тута состояла в том, чтобы спрятаться где-нибудь в пустом зале и терпеливо ждать, так как войти незамеченным туда, где кто-то уже есть, невозможно, если только это не большой царский зал. Мы прятались за какой-то мебелью, заранее ее передвинув.

Тут всегда говорил, что это гораздо интереснее, чем ловить в реке какую-нибудь скользкую тварь, которая ни на что не годится, тем более что обед во дворце в тысячу раз вкуснее пресной рыбы.

Ожидание было долгим, мы заскучали и уже решили сдаться, когда послышались шаги. Тут задрожал от возбуждения. В такие моменты я всегда испытывал угрызения совести и принялся истово молиться Маат, принося ей наши извинения. Наконец в зал вошли два человека, тщательно затворив за собой дверь. Наверняка они пришли сюда поговорить без свидетелей.

Когда мы решились посмотреть на пришедших, у нас широко раскрылись глаза от возбуждения. В наши сети попалась крупная рыба! Стольник Переннефер и главный лекарь Пенту.

– Болезнь обостряется, а я не знаю, как ее лечить, – начал Пенту. – Приступы участились и стали тяжелее. Каналы, по которым движется кровь, лопаются, хотя тело у него еще сильное. Но тело будет слабеть и терять энергию и рано или поздно не сможет восстановить разрушенное сильным приступом, кровь выльется вовнутрь и он погибнет.

– Но ты можешь отсрочить конец?

– Могу, но ненадолго. Я хотел, чтобы ты узнал об этом первым. Ведь мы друзья.

– Спасибо. Ты правильно сделал. Сколько времени у него, по-твоему, есть?

– Год. Быть может, два.

Я всмотрелся в лицо доброго Пенту. Этот приветливый человек был большим знатоком своего дела, мудрым и стойким, к тому же близким другом фараона и сторонником его учения. На его глазах, обведенных темными кругами, блестели слезы.

– Я все время упрекаю себя в том, что больше ничего не могу для него сделать, – сказал он.

– Он сын Атона и подчиняется его воле, как и мы.

– Да, верно, только Атон его не слишком жалует.

Мы вздрогнули, как и Переннефер.

– Что ты имеешь в виду?

– Сейчас для этого неподходящий момент, и в ближайшие два года ничего не изменится. Юный Тут пока не готов взять на себя ответственность за государство, а Великая супруга, хотя, несомненно, готова, навряд ли сможет справиться со жрецами.

– Когда этот день настанет, все побегут из города. – Переннефер схватил Пенту за руки. – Что нам тогда делать? Я не такой умный, как ты. Если Темные захватят власть, у нас не останется выбора. Придется бежать.

Пенту высвободил руки.

– Я не верю своим ушам! Он не только твой фараон, Перен, он твой бог! Ты не можешь бросить ни того ни другого.

Переннефер обхватил голову своими огромными руками.

– Знаю. Ты и на этот раз оказался прав. Прости мою слабость. Я никогда вас не брошу. Просто у меня нет твоей веры.

Теперь Пенту обнял друга.

– Не оправдывайся. Ты хороший человек. Когда настанет время, слушай свое Ка и делай то, что оно тебе подскажет. Я не стану осуждать тебя, если ты сбежишь, но будь уверен, я этого не сделаю.

– Кому еще мы об этом скажем?

– Кроме Нефертити? Мы можем положиться на Эйе.

– А на его сестру, мать Эхнатона?

– На старую Тейе? – ужаснулся Пенту. – Забудь об этом! В жизни не встречал столь взбалмошной женщины. В свое время она отчаянно противилась почитанию Атона, хотя потом, похоже, смирилась. Даже фараон не знает, принимала ли она участие в неудачной попытке покушения Темных, повлекшей за собой падение Амона. Он поручил Нефертити приглядывать за ней, но у той ничего не вышло. – Оба рассмеялись. – Если Тейе о чем-нибудь узнает, она тотчас примется интриговать, но ведь никогда не поймешь, на чьей она стороне. К тому же у нее есть собственные источники информации, в том числе среди моих лекарей, так что считай, что они уже все знают, она и Темные.

– Мы должны быть очень осторожны.

– Ты прав. Я отослал лекарей и остался с одним Марнутом, ему можно поручить заботу о здоровье царской семьи. А я займусь Эхнатоном. Ни у кого нет доступа в мои помещения и к моим лекарствам. Страшно подумать, что кто-то может что-нибудь подмешать в мои снадобья и отравить фараона.

– Пойдем поговорим с Нефертити.

И они ушли.

Тут сидел неподвижно, переваривая услышанное. Я готов был расплакаться, потому что фараон в каком-то смысле заменил мне отца, которого у меня никогда не было, и я любил его, как сын. Я думал, Тут испытывает те же чувства и попытался его обнять, но он с яростью вырвался.

– Почему этот глупый лекарь говорит, что я еще не готов?

Я внимательно посмотрел на него. Я не мог себе представить, чтобы он думал об этом.

– Тут! Ты что, ничего не слышал? – не выдержал я. – Твой отец умирает!

– А они плетут заговор, чтобы лишить меня трона! Безмозглые прислужники! Они не знают, с кем имеют дело!

– Тут!

– Не беспокойся, Пи. За два года можно много чего придумать.

Я поплелся за ним, глотая слезы.

В ту ночь я думал, что мне остается лишь молиться, чтобы последний приступ случился как можно позже, и продолжать наслаждаться жизнью, которую дарила мне царская семья. Тем самым я исполню наказ фараона, данный им сыну, моему свету.

И я решил быть счастливым и не обращать внимания на слова Тута.


Недели и месяцы пронеслись как одно мгновение, и я едва успевал думать о своем счастье и о том, что жизнь моя в любой момент может надломиться, как сухой стебель папируса.

2

Так оно и случилось, однако ход событий был столь неспешен, что я не сразу ощутил перемену. Высказывания моих ночных собеседников становились все более мрачными. Говорили, что фараон живет в оазисе покоя, роскоши и благих намерений, вдали от настоящей жизни Двух Земель, которые нищают и приходят в упадок с тех пор, как истощились несметные богатства, собранные великим фараоном Аменхотепом III, чья царственная супруга Тейе напрасно пытается пробудить в сыне интерес к государственным делам.

Эхнатон молился богу, в которого, по-видимому, верил он один, тогда как остальные египтяне страстно взывали к старым богам, руководствуясь гораздо более земными соображениями.

Злословили о том, что происходило на границах. Воспользовавшись слабостью фараона, враги вооружались и захватывали земли – постепенно и неуклонно.

Подобные мысли высказывались осторожно, ибо рассуждения такого рода, прозвучавшие в Царской резиденции или Большом дворце, считались тяжким преступлением, и их распространитель в лучшем случае был бы изгнан из дворца, высечен и с позором сослан в свою деревню. Разумеется, многое зависело от того, кто именно позволил себе подобные высказывания (я вспомнил о своей спине), ибо даже вельможи стали открыто отдавать предпочтение то тому, то другому богу, в зависимости от того, чью сторону они хотели принять.

Поначалу я в это не поверил, но их лица были гораздо красноречивее слов, сколько бы их желудки ни радовались счастью, дарованному им судьбой.

Некоторые все еще верили в Атона, но их вера угасала с той же скоростью, что и здоровье слабеющего фараона.

Менялся даже Тут.

Он становился едким, как плохое вино.

В один из дней Тут неожиданно предложил мне прогуляться, что всегда было для меня большой радостью. Мне не часто выпадала возможность покинуть пределы дворца и хоть немного подышать воздухом внешнего мира, угнетенного, по словам моих собратьев, сверх всякой меры, так что мне не терпелось на него взглянуть. Мы вышли через какой-то узкий проход в стене, о существовании которого я даже не подозревал. Меня удивила также немногочисленность охраны, и я, приблизившись к Туту, шепнул ему на ухо:

– Надеюсь, во дворце известно о нашей прогулке? И кто показал тебе дверь, о которой даже я не знаю?

Он обернулся и посмотрел на меня так, как прежде не смотрел никогда, – насмешливо, с ядовитой ухмылкой. Я остолбенел, но быстро взял себя в руки, чтобы следовать за ним и охранять, так как мне казалось, что его подстерегает опасность. В тот миг я пожалел о том, что мне не позволялось носить оружие.

Поначалу я думал, что речь идет о прогулке в пустыню, однако мы направились в предместье и вскоре подошли к огромному загородному дому.

Отчаявшись, я бросился к Туту, но он успокоил меня властным и решительным жестом. Я с изумлением спрашивал себя: неужели передо мной тот самый приветливый Тут, которого я обожал?

Однако времени на размышления не было. Стражник остался позади, и мы оказались одни в просторном открытом зале, напоминавшем сад. Охваченный тревогой, я напрягся и стал искать глазами какой-нибудь предмет, который можно было бы использовать как оружие.

Тут положил руку мне на плечо, однако мысль о том, что это место ему знакомо, меня не успокоила.

Мгновенно распахнулись двери, и в зал вошли два странных человека. У обоих были бритые головы и лица, как и положено жрецам, однако один из них, служитель запрещенного бога Амона, с оскорбительной дерзостью выставил напоказ все символы веры. Другой лицемерно выдавал себя за служителя официального бога Атона. Рабы принесли четыре скамьи, и все сели.

Мы снова остались одни, и жрец Амона нарушил тишину, чтобы вознести молитву своему богу.

Это было неслыханным оскорблением. Я бросил удивленный взгляд на Тута – он сохранял полное спокойствие. Несмотря на щекотливость ситуации, он даже бровью не повел. Я был поражен.

В конце молитвы злополучный жрец, возможно, почувствовав себя более уверенно, так как никто его не прерывал, улыбнулся:

– Благодарю, что посетили нас, фараон.

Меня охватила ярость, и я, не сдержавшись, вскочил. На сей раз оскорбление нанесли отцу моего господина. Но Тут снова так посмотрел на меня своими глазищами, узкими и холодными, что под этим взглядом я почувствовал страх. Я сел на место.

– Ах, эти юноши! У них уши на спине. Не так ли, юный Пи?

Пропустив его шутку мимо ушей, я выдержал взгляд жреца. Несмотря на грозившую нам опасность, мною овладело любопытство, к тому же я не мог оставить мой свет на произвол судьбы. Жрец перевел взгляд на Тута.

– Ваша мать могла бы гордиться здоровым и сильным сыном, почитающим древних богов.

Тут кивнул и холодно произнес:

– Говорите быстрее, что вам надо, у меня мало времени. Хватит ходить вокруг да около.

Жрец остолбенел, но затем довольно улыбнулся.

– Сильный характер. Несомненно, он вам пригодится. Нам известно, что ваш отец серьезно болен. Скоро он умрет, и следует заранее подумать о том, кто унаследует трон. Он может перейти к одной из дочерей… той женщины, что незаконно присвоила себе титул первой и истинной Великой царской супруги, титул вашей матери. И ваш титул тоже. – Он сделал паузу. – Ваш отец, одержимый своим богом, одинок. У него нет власти за пределами дворца, где правим только мы. Если вы будете чтить Амона, подобно вашим предкам, мы примем вашу сторону.

– Тут! – Я поднялся и схватил его за плечи. Следовало уйти отсюда без промедления.

Но он резко высвободился. Глаза его, подобно ночному Нилу, потемнели, утратив всякий блеск.

– Жди меня снаружи! Я быстро.

Он не терпел возражений, и я со стыдом вспоминаю, что с облегчением покинул это место. Но я ушел не один, второй жрец последовал за мной, наверняка чтобы помешать мне вызвать стражу.

– Ты можешь получить высокий пост, если сохранишь доверие принца.

– Это от меня не зависит, – гордо ответил я.

– Зависит, и еще как! Ты многое можешь сделать. Мало кто имеет доступ к фараону. Например, он мог бы принять кубок из твоих рук.

– Не смей мне это говорить! Подобные предложения меня не интересуют.

Жрец ехидно усмехнулся, от этого его лицо стало еще более гнусным.

– Возможно, скоро ты изменишь свое мнение. Ты повзрослеешь, и у тебя появятся новые желания.

– Я не честолюбив.

Жрец нахмурил выбритые брови.

– Разве ты не хочешь знать, кто твой отец?

Кровь бросилась мне в голову, в глазах потемнело. Мне ничего не было известно о том, кто мой отец, кроме того, что я сирота из далекой деревни и что во время одной из своих поездок фараон, следуя обычаю, взял на себя заботу обо мне.

– Почему я должен вам верить?

Жрец не успел ответить. Из дома уверенно, преисполненный достоинства, вышел Тут. Не взглянув на меня, он зашагал вперед, а я последовал за ним, счастливый тем, что мы покинули это место с его гнетущей атмосферой.


По дороге я пытался с ним заговорить, но он не отвечал. Во дворце я провел остаток дня один, думая о том, как мне поступить. Я не мог выдать Тута, хотя вся власть принадлежала его отцу. На рассвете Тут появился у меня. Как ни странно, он улыбался.

– Зачем ты сюда пришел? Здесь тебе не место.

– Пойдем. Сегодня стража не слишком усердствует, и можно пробраться в разные интересные места.

Он казался беспечным ребенком, каким бывал раньше.

– Но… Разве ты не хочешь рассказать о том, что вчера произошло?

Он по-прежнему улыбался.

– Не беспокойся. Я просто выслушал их. Они не могут ничего сделать. Пойдем.

И я поплелся за ним, слегка растирая ладонью спину, боль в которой напоминала о себе сильнее обычного.

Я знал причину, по которой стража не слишком рьяно выполняла сегодня свои обязанности: Эхнатон снова заболел. После очередного жестокого приступа он находился в том крыле дворца, где была устроена лечебница.

А его сын в это время рыскал по дворцу, изображая из себя лазутчика!

Я велел своему внутреннему голосу молчать, потому что моей обязанностью было не судить, а защищать Тута. Когда мы обежали едва ли не весь дворец, стало очевидно, что стража не просто ослабила охрану. Казалось, она вообще бездействовала.

Тут, раздосадованный тем, что не нашел никого, за кем можно было бы подсмотреть, сокрушенно покачал головой, а затем хитро покосился на меня и подмигнул.

– Пойдем посмотрим, что делает царица!

Я, возмутившись, попытался отговорить его от недостойного занятия, но, разумеется, безрезультатно.

Вскоре мы оказались в покоях царицы, куда пробрались благодаря нерадивости единственного стражника, и притаились за громоздким креслом, покрытым вышитыми коврами. Съежившись, я притаился за одной из толстых ножек в форме львиной лапы, воображая, как в наказание за дерзость меня бросают на съедение этим хищникам.

Тут явно заскучал. По-видимому, здесь никого не было. Царица, вероятно, находилась подле мужа. Впрочем, когда у фараона случались приступы, он прогонял всех домашних, разрешая остаться только лекарям, и прежде всего своему любимому другу Пенту.

Мы собрались уйти, как вдруг до наших ушей донесся короткий стон, и мы снова спрятались. Тут улыбнулся, немного отодвинул кресло и высунул голову. Когда он повернулся ко мне, я увидел искаженное, белое как мел лицо. Я так перепугался, что мне захотелось убежать, но любопытство оказалось сильнее страха, и я тоже выглянул из-под кресла.

– Хатхор, защити меня!

Затем последовал долгий стон. Нефертити лежала на кровати. Я не сразу разглядел, что она делала. Она металась, словно в ночном кошмаре, ее прекрасное обнаженное тело было покрыто жемчужными капельками пота. Царица извивалась, подобно змеям, сбившимся в клубок. Сначала я решил, что она исполняет какой-то ритуальный танец.

Но, приподняв голову, я увидел у нее в руках какой-то предмет, появлявшийся и исчезавший между влажных завитков внизу ее живота. Она стонала от наслаждения, повторяя одно и то же:

– Хатхор, защити меня!

С ее полуоткрытых губ в такт движению предмета в ее лоне слетали тихие стоны. Она изнемогала от наслаждения, словно ею обладал сам бог, и, корчась в любовных судорогах, пробегавших по ее телу от кончиков ног до разметавшихся подобно волнам полноводного Нила волос, тяжело дышала, непроизвольно сжимая и разжимая ноги, между которыми двигался предмет, и непрерывно повторяла, словно напоминая себе самой о божественной природе акта:

– Хатхор, защити меня!

В этом не было ничего удивительного. Обряд плодородия совершали все женщины, которые не могли зачать сына, а у царицы, как известно, рождались одни девочки, однако в глазах Тута, который до вчерашнего дня был ярым ревнителем Атона, она, верховная жрица этого бога, совершала святотатство, взывая к богине, которую он ненавидел. Я даже мог видеть голову коровы на конце орудия, доставлявшего столько удовольствия прекрасной царице. Изголовье ложа было приподнято, и нашим глазам открывалась полная картина.

Казалось, испарина, покрывавшая тело царицы, проступила на моей коже и, несмотря на весь ужас ситуации, я не мог не возбудиться. Из‑за ее торчащих сосков или блестящих на коже капелек пота, колыхания бедер или учащенного дыхания и стонов? Что поразило меня? Красота ли Нефертити, хотя я много раз видел ее обнаженной, купавшейся в одном из маленьких прудов в саду, или же само это действо, которого я не должен был видеть? Я задышал почти так же часто, как царица.

И даже не заметил, как Тут выбрался из своего укрытия.

Его голос прозвучал громко и властно:

– Ты разве не должна ухаживать за моим отцом?

Изумленная царица открыла глаза. Вмешательство было таким бесцеремонным, что ей понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя. Мне никогда не приходилось сталкиваться с подобной грубостью. Она уселась на постели, вытащила влажный предмет и спрятала его в складках лежавшей рядом одежды. По ее хрупкому прекрасному телу еще пробегали волны дрожи, упругие груди еще трепетали от наслаждения, которого ее так грубо лишили, и она прикрыла их первым, что попалось под руку.

Я похолодел от страха, однако мое возбуждение достигло остроты, сравнимой с болью. Мне было очень жаль царицу, однако ее беззащитность и попытка обрести утерянное достоинство разбудили мою похоть настолько, что руки у меня затряслись и я покрылся потом. Не в силах пошевелиться, я впал в оцепенение и молча наблюдал за происходящим.

Я думал, царица яростно набросится на нас, но от Тута исходила темная таинственная сила и одновременно ненависть. Его набедренная повязка не могла скрыть, что он тоже возбудился, однако ему было не до этого, он смотрел царице прямо в глаза, и взгляд его был холоден.

Возможно, впервые за много лет Нефертити испугалась. Она попыталась рассердиться, но ее голос дрожал и звучал неуверенно, что сделало ее в моих глазах неизмеримо более хрупкой и прекрасной.

– Ты еще молод для таких развлечений… Твой отец будет недоволен!

Тут улыбнулся.

– Конечно. Когда, глядя тебе в глаза, спросит, в кого ты веришь.

Я ужаснулся тяжести обвинения и устыдился его подлости, однако не мог не восхититься тем, с каким мастерством и хладнокровием Тут, несмотря на свой юный возраст, овладел ситуацией. Но мне было жаль Нефертити. Она не заслужила такого обращения, поскольку относилась к этому человеку, как к сыну.

– Что тебе от меня надо?

– Ничего. Только помни, что я за тобой слежу. – Он бросил взгляд на то место, где был спрятан предмет. – Тебе не надо призывать Хатхор. Я дам тебе сыновей, которых не может дать мой отец.

И он вышел из покоев. Я остался стоять на месте, не зная, что мне делать.

– Пи!

От звука ее голоса я вздрогнул, хотя в нем не было злости. Пока не прозвучало мое имя, мне казалось, что это происходит не наяву, а во сне.

Я поднялся. Царица прикрылась и теперь выглядела более пристойно, хотя на виду оставалось достаточно. Сверкавшие жемчужины пота на ее коже будоражили мои чувства и заставляли задерживать взгляд на тех местах, куда я старался не смотреть. Наконец я, устыдившись, опустил глаза.

– Мне очень жаль, госпожа. Я пытался его отговорить…

Она кивнула, и я перехватил ее взгляд, брошенный на мою оттопырившуюся набедренную повязку, которая никак не хотела опадать. Настала неловкая пауза. Я покраснел до корней волос и не опускал рук, чтобы не усугубить мое и без того плачевное положение.

Наконец она испуганно произнесла:

– Надеюсь, ты никому не скажешь о том, что видел?

Я кивнул.

– Тут взрослеет, – продолжала она, – и становится честолюбивым. Боюсь, на него имеют большое влияние жрецы.

Я вновь кивнул и подумал, знает ли она о нашей вчерашней прогулке.

– На чьей ты стороне, Пи?

Вопрос застал меня врасплох. Я ответил не сразу.

– С одной стороны, я должен быть тенью Тута и поклялся его защищать, но моя верность царю и царице осталась неизменной. Я хотел бы защитить Тута от него самого.

Царица с облегчением вздохнула и улыбнулась.

– Спасибо, мой добрый Пи. Я это запомню. А теперь иди. Ничего не случилось.

Я кивнул.

– Мне очень жаль, – сказал я и, сгорая от стыда, бросил взгляд на оттопыривавшуюся набедренную повязку. – Прошу прощения.

Перед тем как уйти, я, не сдержавшись, бросил отнюдь не равнодушный, но похотливый взгляд, который не остался незамеченным, на ее совершенное тело с плавными изгибами, на гладкую кожу и грудь, что бросали вызов возрасту женщины, родившей шесть дочерей. Она разгадала мой взгляд с первого же мгновения и понимающе, едва заметно улыбнулась. Я вышел из покоев царицы потрясенный, и мне пришлось уединиться во мраке своей каморки, чтобы хоть немного прийти в себя. Неужели я один так остро переживал случившееся?

Тут не позвал меня той долгой ночью, когда я ворочался без сна, думая об этом теле, немолодом, но все равно прекрасном, о том, как оно выгибалось под стоны наслаждения. Я понимал, что испытывать влечение к царице – непростительный грех. Она любила меня как сына и доверяла мне, я сотни раз видел ее обнаженной, потому что нагота не считалась чем-то особенным. Участники публичных церемоний, желая подчеркнуть свою непорочность или смиренно повиниться перед богом в каком-либо проступке, обычно бывали обнажены. Но я никогда не видел ее обнаженной в самом сокровенном смысле слова. Я видел ее на пике запретной страсти. Плотская любовь не была под запретом. До того как царь серьезно заболел, они с царицей безмятежно занимались любовью в саду в присутствии придворных, зная, что они с благоговением относятся к их близости, но те картины никогда не вызывали у меня такого чувства, которое я только что испытал при виде царицы.

Я спрашивал себя, не схожу ли я с ума?

Я думал о ней, о Туте, о фараоне и жрецах и был готов бежать из дворца в пустыню. Мною овладел соблазн, и опасность поддаться ему была велика. Я больше не был безымянной тенью принца, я стал самостоятельной фигурой в новой игре, для участия в которой моих возможностей было недостаточно. Мне хотелось убежать в далекую деревню и трудиться на полях у реки. Я был молод, силен и мог пробиться в жизни, не подвергая себя такой опасности.

Я чувствовал, что мир вокруг меня рухнул. После случившегося ничто не останется прежним. Ни доверие царицы, ни доверие фараона, если он узнает (я подумал о том, что сделают жрецы темного бога, если узнают они…), ни доверие самого Тута.

В конце концов я собрал узелок со своими пожитками, взял циновку и даже вышел в сад, надеясь отыскать искусно спрятанную потайную дверь, появившуюся как по волшебству, и бежать вон из дворца. Однако на полпути я подумал, что такое поведение недостойно сына Атона, к тому же я не мог не оправдать доверия, оказанного мне Эхнатоном, – и я вернулся, но так и не смог уснуть.

Даже спавшая у меня под боком собака беспокойно ворочалась, словно почуяв скорпиона или змею.

3

Прошли недели, прежде чем мы вновь увидели фараона. Он заметно осунулся. Потемневшая кожа приобрела лиловый оттенок, словно все его тело было покрыто синяками, и все же он, казалось, был счастлив остаться в живых после очередного приступа болезни.

Как обычно, с его возвращением во дворце воцарилось веселье. Жизнь вернулась в привычное русло – улыбки, царедворцы, гомон, церемонии, праздники, благовония, наряды, игры. Все вокруг ликовали.

Все, кроме Тута.

Мы с ним виделись только изредка, по утрам он обычно куда-то исчезал. Я не знал, продолжает ли он встречаться со жрецами, хотя подозревал, что так оно и есть.

Я, как обычно, проводил время с царской семьей, наслаждаясь счастливыми мгновениями и предчувствуя, что конец мой близок – по меньшей мере как слуги при дворце.

Тут, как и прежде, словно ничего не случилось, звал меня принять участие в играх, а на церемонии жертвоприношения солнцу я иногда замечал тревожный блеск в глазах Нефертити и перехватил один-единственный заговорщицкий взгляд, брошенный на меня.

Я с удовольствием проводил время во внутреннем саду, в одиночестве или в многочисленной компании детей разного возраста, даривших столько счастья царской семье, особенно после смерти Макет.

Я не грустил и не испытывал страха, иногда мне нравилось находиться в кругу товарищей. Последние события убедили меня, что не стоит отдавать предпочтение ни одной из враждующих сторон.

Отправляясь к Нилу, где Тут не стал бы меня искать, я наслаждался исходящим от реки покоем. Тревожные мысли уносились прочь, я сидел или лежал на берегу, нежась в удушающий зной под легким ветерком, любуясь переливами красок и солнечными бликами на воде, покачивающимися маленькими лодочками, и забывал обо всем. В один из таких дней я не заметил, что рядом со мной стоит Мерит.

– Не грусти, Пи. Мы сделаем так, чтобы ты остался во дворце, даже если Тут прогонит тебя.

Она уселась рядом. Я, благодарно улыбнувшись, смотрел на нее. Она не была миловидной, поскольку унаследовала от отца толстые, непропорционально большие губы и странное телосложение, но, без сомнения, была так же добра и отзывчива, как и он.

– Спасибо, Мерит. На самом деле я не грущу. Просто размышляю.

– Здесь очень хорошо. Ведь иногда малыши немного надоедают, верно?

Я решил воспользоваться случаем и спросил:

– Мерит, скажи мне, что ты думаешь о своей семье? Какая судьба нас ожидает?

Она снисходительно улыбнулась:

– Я же тебе сказала, что поговорю с отцом.

– Нет, речь не обо мне одном, но и о тебе, обо всех нас.

Она опустила голову.

– Я могу рассчитывать только на брак с каким-нибудь чужеземцем из далекой страны или со стариком.

Я рассмеялся.

– Ну что ж. Во всяком случае, тебя не посмеют тронуть и ты по-прежнему будешь жить в роскоши.

– Если нам улыбнется удача и кто-нибудь из вас добьется высокого положения, тогда, быть может…

Я погладил ее по щеке.

– На это не стоит рассчитывать. А если это и произойдет, то нескоро. Я думал о другом. Что, если фараоном станет Тут? Как он будет править? Боюсь, он находится под сильным влиянием…

– Тебя это не касается.

– Я просто беспокоюсь за него!

Вырвав свою руку, она убежала. Только этого мне не хватало! Обвинения в гнусной измене!

Ко мне, встревоженные необычной сценой, подбежали дети.

– Что случилось?

Я прокашлялся.

– Мерит обиделась на одну мою шутку. Надеюсь, она меня простит.

Анхесен стрельнула в меня своими горящими злыми глазками. Какие они разные!

– Надеюсь, ты не забыл, кто ты такой! Иначе тебе придется иметь дело со мной… или с Тутом. Несколько палочных ударов сделают тебя покорным, и ты вновь превратишься в слугу, которого обласкали непонятно почему.

Я не мог не разозлиться. Хотя спина у меня еще болела.

– Говори что хочешь! Ты только угрожать и умеешь! Если бы я не знал твоих родителей, то решил бы, что там, наверху, – я указал на верхние террасы, – живут одни глупцы. А пока наслаждайся своей жизнью принцессы и молись, как и я, Атону, чтобы твой отец поправился.

Она замолчала, щеки у нее вспыхнули. Ее реакция привела меня в полное замешательство, и я не заметил, как ко мне приблизился Пай и изо всех сил влепил мне пощечину.

Руки у меня непроизвольно дернулись, но я мгновенно овладел собой и удержал их на месте, чтобы никто не подумал, что я хочу его ударить. Я ни при каких условиях не мог поднять на него руку. Я был старше и сильнее, и, если бы я захотел, он получил бы по заслугам.

Я повернулся и пошел прочь, но неспешным шагом, сжав кулаки и высоко подняв голову. До меня донесся яростный крик Анхесен:

– Я все расскажу Туту!

«Пускай себе кричат сколько вздумается, – подумал я. – Клянусь Атоном, их крики напоминают вой гиен. А рядом с царем и царицей они кажутся овечками…»


Я сел, чтобы немного подумать. Потирая пылающую щеку, я почувствовал, что кто-то стоит у меня за спиной. Обернувшись, я увидел Пенту. Он опустился на колени возле меня.

– Кажется, из‑за тебя поднялся небольшой переполох.

– Я…

Мне не хотелось ничего объяснять или оправдываться. И я стал молча смотреть на солнце.

– Иногда их высокомерный вид раздражает, верно?

Я не ожидал, что Пенту меня поймет, и удивленно посмотрел на него. Мы оба улыбнулись, и он продолжил:

– Они так не похожи на своего отца…

– Как чувствует себя фараон? – невольно перебил его я.

Горько улыбнувшись, Пенту промолчал. Мы оба стали смотреть на солнце, вознося молчаливую молитву. Я раскаивался в том, что задал этот вопрос, и сожалел, что вторгся в его тайну. Вдруг я с изумлением обнаружил, что был бы рад, если бы Пенту оказался моим отцом. С тех пор как темный монах попытался подкупить меня своими лживыми словами, я непрестанно об этом думал. Заметив, что Пенту собрался уходить, я схватил его за руку.

– Подождите!

– Слушаю тебя.

– Я кое-что хочу вам рассказать. Вы пользуетесь доверием фараона, и я не могу не довериться вам и скрыть, что против фараона плетется заговор.

Я все ему рассказал. Он хмуро посмотрел на меня и задумался.

– Простите меня, – проговорил я.

Он погладил меня по еще горящей щеке.

– Ты ни в чем не виноват, спасибо за доверие. На самом деле я предполагал нечто подобное, потому что Тут приказал мне почаще заниматься с Тьютью и поскорее сделать его своим помощником. Я спрашивал себя, чем вызван такой каприз; теперь мне все стало ясно.

– Он связан с Темными.

– Мы знаем.

– И еще он угрожал царице.

Пенту удивленно посмотрел на меня. Я бросил на него умоляющий взгляд. Я до сих пор винил себя в происшедшем и изверг это из себя, словно яд. Потребность рассказать об этом была настолько сильной, что я испытал огромное облегчение, и Пенту сразу это заметил.

– Поговорите с фараоном, – попросил я. – Только он может что-то сделать.

– Поговорю. Не сомневайся.

– Спасибо. Я боялся, что ни с кем не смогу об этом поговорить. И еще, господин…

– Да?

– Как по-вашему, я изменил своему свету?

– Подумай, перед кем ты прежде всего в ответе.

– Перед моим господином, фараоном, и моим богом Атоном, его отцом.

– Тогда ты поступил правильно. Не упрекай себя за это. – Он похлопал меня по спине. – Если узнаешь что-нибудь еще, сообщай мне без колебаний. А теперь мне пора идти. Если Тут увидит нас вместе, он заподозрит неладное.

Я кивнул. Пенту грустно улыбнулся и ушел. А я направился прямиком в свою каморку, хотя солнце стояло еще высоко. Мне никого не хотелось видеть.


На исходе дня, когда я начал засыпать, раздался знакомый голос. Меня звал один из воспитанников.

– Пи, принц требует тебя к себе.

Первые шаги я сделал, дрожа от страха, но постепенно успокоился и у входа в резиденцию, где Тут находился вместе с двумя телохранителями, окончательно взял себя в руки. Он ехидно смотрел на меня.

– Тебе не кажется, что ты стал слишком заносчивым?

– Я дурно поступил. Прошу прощения.

– Не забывай, кому ты служишь.

Я опустил голову.

– Я это хорошо знаю.

– Замечательно!

Повисло неловкое молчание. Я продолжал смотреть себе под ноги. Казалось, буря миновала и мне ничто не угрожает.

– Эй!

Подняв глаза, я увидел его руку. Пощечина была сильной.

– Пай – мой друг, но больше никому не позволяй себя бить. Это меня унижает, потому что ты принадлежишь мне.

На моих глазах выступили слезы ярости. Чтобы сдержаться, я сжал зубы. Кивнул и посмотрел ему в глаза. Я понимал, что мое высокомерие до добра не доведет, но ничего не мог с собой поделать.

Тут улыбнулся и ушел.


Прошло несколько восхитительно спокойных месяцев. Однажды ночью, когда я собирался улечься спать, кто-то прикрыл мне рот рукой. Я начал вырываться, думая, что настал мой последний час, но надо мной, жестом призывая меня к молчанию, нависал улыбающийся Тут. С трудом сдерживая смех, он отнял руку от моего рта.

– Ты чуть не обделался от страха! – проговорил он, давясь от смеха. – И это неспроста!

В конце концов я тоже рассмеялся. Тут выбежал, торопливо делая мне знаки следовать за ним. Он нес в руках довольно большой узел, который отдал мне не раньше, чем мы оказались за пределами дворца.

– Надень вот это, – указал он на дорогую тунику, а другую, еще богаче, накинул на себя. Потом, к моему ужасу, протянул мне огромный нож. – Спрячь его под туникой. – Он подмигнул. – На всякий случай. И еще вот это.

Тут вручил мне мешочек с драгоценностями. Целое состояние! Вероятно, он не подозревал, сколько стоит его содержимое. Мои мольбы не возымели действия. В конце концов он посмотрел на меня своими глазами гиены, взгляд которых теперь пугал меня, и сказал:

– Ты можешь решить, служить мне или нет, но не пытайся меня изменить. Никогда.

Я кивнул.

– Мой господин! – произнес я торжественно.

Он улыбнулся.

– Мы хорошо повеселимся. Пошли.

– Куда?

– К доступным женщинам. Хочу испытать на себе то, что так нравится супруге моего отца.

Я похолодел. Но, вспомнив о своем решении, промолчал. Посчитав, что мое любопытство удовлетворено, Тут снова улыбнулся:

– Мы сделаем вид, что я молодой господин, а ты мой слуга. Ты расплатишься и будешь охранять меня прямо в спальне, чтобы ничего не случилось. С тобой я буду в безопасности.

Я не слишком хорошо представлял себе, что должен делать, но времени на подготовку не осталось, так как вскоре мы прибыли на место. Интересно, как Тут нашел сюда дорогу? С виду это был обыкновенный дом, но в глубине находился огромный сад, и там десятки девушек разгуливали между сидевшими в креслах клиентами. Здесь были представительницы всех рас, разного возраста и внешности на любой вкус. Одни разносили напитки и сладости, другие играли на флейтах, арфах и прочих инструментах. Посреди сада танцевало несколько обнаженных девушек, на других был только пояс или распахнутая туника, попадались и полностью одетые.

Тут толкнул меня локтем, чтобы привести в чувство, и очень вовремя: я был ошеломлен. К нам обратилась женщина постарше, с величавой осанкой и умными, темными, чересчур накрашенными глазами.

– Каким образом мы можем доставить удовольствие молодым господам?

– Моему господину нужна компания. В просторной спальне, вдали от посторонних глаз. Чтобы никто не подглядывал и не подслушивал. Мы заплатим столько, сколько скажете, но имейте в виду: если вы проговоритесь, мы употребим против вас всю нашу власть.

Она не приняла мои слова за шутку, как я опасался. Но так и должна была вести себя женщина ее профессии.

– Выберите любую девушку или девушек. Вас проводят в такую комнату, какая вам нужна. Вам нечего бояться. Я вас не знаю и знать не хочу. Ваши имена мне не нужны.

Я кивнул. Не торгуясь, заплатил запрошенную цену, не показывая содержимого мешочка. Впрочем, я не мог оценить стоимость драгоценностей, так как слуги практически никогда ими не расплачивались. После некоторых колебаний Тут наконец выбрал девушку, парик которой подозрительно напоминал тот, что носила Нефертити.

Я проводил их в спальню, вошел вместе с ними и расположился у двери. Хотя мне не полагалось подглядывать, я не удержался и видел, как Тут, едва девушка разделась и легла, дрожа от возбуждения, неуклюже взгромоздился на нее. В конце концов девушка рукой ввела его член, и после короткой схватки Тут с содроганием изверг свое семя.

Немного погодя я поднял глаза. Тут выглядел рассерженным. Возможно, из‑за того, что происходившее не слишком напоминало сцены, которые он наблюдал в спальне своего отца. Девушка улыбнулась и снова взяла инициативу на себя.

По-видимому, это не понравилось Туту, хотя умелая забота девушки сделала свое дело и через несколько мгновений он снова оказался на ней. Вторая атака была более продолжительной и, вероятно, более приятной, но под конец, когда девушка, изогнувшись, шепнула ему что-то, чего я не расслышал, он приподнялся и отвесил ей звонкую пощечину.

Я испугался, что девушка устроит скандал, но она замерла, не выказывая ни удивления, ни гнева. Такое равнодушие разозлило Тута, но он не стал ее бить. Он встал, оделся, и мы, не сказав ни слова, вышли.

Я предположил, что мои представления о соитии не вполне соответствуют общепринятым – в конце концов, у меня тоже не было опыта в этих делах, – и на том успокоился.

Когда мы вошли во дворец через вход для прислуги и вновь переоделись, Тут мне сказал:

– Никому ни слова. Договорились?

Не удержавшись, я спросил, не выказывая обиды:

– В последнее время ты обращаешься со мной так, словно я тебя предал.

Тут промолчал и, выдавив улыбку, похлопал меня по спине. Я отправился спать. В эту ночь мой сон тоже был тревожным. Казалось, я больше никогда не буду спать так крепко, как прежде.

Во-первых, Тут слишком рано стал мужчиной. Я плохо в этом разбирался, так как едва ли не во всем мой жизненный опыт был довольно скромным, однако мне казалось, что все должно подчиняться естественному ритму, как подчиняются ему растения. Ускорить этот ритм означало бы нанести непоправимый вред, поэтому стремительное взросление Тута меня не радовало.

Во-вторых, меня чрезвычайно тревожила его связь со жрецами. Кто кем управляет? Каким бы смышленым ни был Тут, в лукавстве он не мог соперничать с верховным жрецом, за спиной которого был опыт многих поколений, начиная с самого Имхотепа.

Последнее касалось лично меня, а не моего долга перед Тутом. Мне вспомнилось странное замечание жреца. Кто мой отец? Я никогда не задумывался над этим, мне сказали, что я сирота, взятый на службу во дворец и выбранный в качестве слуги лично Тутом.

Однако в моей голове роились вопросы. А что, если я не сирота? А что, если жрецы на самом деле знают, кто мой отец? А что, если он еще жив?

Я всегда считал себя счастливейшим человеком под сводом Нут, ведь такие места, как у меня, обычно доставались детям вернейших подданных фараона в награду за безупречную службу. Случалось также, что принц из какого-нибудь соседнего царства прибывал во дворец в качестве мирного заложника, как бы для того, чтобы завершить свое образование. Пока он обучался в самом сердце цивилизованного общества, его голова служила залогом мира, однако ни его сородичи, ни египтяне не позволяли ему забыть, кто он такой, и, чтобы исключить возможность покушения, его лишали доступа к членам царской семьи.

Однако все мои размышления ни к чему не приводили, а под конец, перед тем как погрузиться в сон, я думал всегда об одном, вернее, об одной.

О Нефертити.

4

Однажды фараон приказал позвать к себе Тута, и я присоединился к своему свету.

Нам был до мельчайших деталей знаком зал, где фараон принимал вельмож, послов, военачальников и служителей различных богов, за исключением Амона. Обычно мы присутствовали на этих собраниях, спрятавшись за троном или где-нибудь еще. Мы никогда не стояли перед фараоном, как сейчас. Нас охватило особое, странное чувство, и мы отчасти поняли, почему на лицах тех, кто находился в зале, застывало выражение, над которым мы раньше потешались.

Я украдкой разглядывал места, где мы прятались, и вскоре понял, что для Эхнатона наше присутствие никогда не было тайной. Я покраснел и опустил глаза. Взгляд Тута оставался горделивым, хотя поза выражала почтительность. Фараон внимательно разглядывал нас, и я почувствовал, что он читает в моей душе, как в раскрытой книге.

Наконец после долгой паузы, во время которой он, казалось, собирался с силами, бог заговорил:

– Сын мой, мне известно, что ты стал мужчиной. Коль скоро это случилось, будет справедливо, чтобы ты становился таковым и во всем остальном. Отныне ты будешь присутствовать при решении государственных вопросов. В будущем, так или иначе, тебе придется этим заниматься, и чем больший интерес ты проявишь к ним сейчас, тем больше преуспеешь в той жизни, которая уготована тебе Атоном. – Он подмигнул Туту.

Затем фараон, улыбнувшись, обратил взгляд на меня.

– То же я говорю и тебе, Пи. Продолжай защищать Тута и делить с ним твою радость и твою веру в Атона. Твоя судьба неразрывно связана с его судьбой.

Я кивнул и улыбнулся, хотя чувствовал скрытое недовольство Тута, причину которого не мог понять. К тому же я не знал, как отнестись к словам Эхнатона, обрадоваться им или ужаснуться.

Мы скромно сидели в стороне, у всех на виду. Я думал об иронии, скрытой в словах фараона, а Тут другими глазами смотрел на тех льстецов, что лицемерно молились Атону, а потом бежали в тайные храмы приносить жертву Амону.

Я обвел глазами зал. Он выглядел внушительно и подавлял своим величием. Именно такое впечатление он и должен был производить на оробевших гостей, чувствовавших на себе взгляды гигантских скульптур, возвышавшихся в четырех углах зала, а также свирепый взгляд статуи Эхнатона с удлиненными рельефными членами. По стенам тянулись картины сцен известных сражений, а также изображения Эхнатона, стоящего рядом с Атоном и принимающего его благословение, что должно было напомнить чужеземцам о родстве фараона с самим богом и сопричастности божественным энергии и могуществу.

Тот день оказался ужасно скучным.


Через несколько дней, когда Тут, по-видимому, смирился с присутствием на скучных заседаниях, которые казались бесконечными, случилось нечто действительно интересное – настоящий тайный Совет, на котором состоялась встреча мудрого старца Эйе и молодого военачальника Хоремхеба.

Они всегда беседовали наедине, остальных же без всякого снисхождения и уступок выпроваживали вон. Таково было доверие фараона к своим любимейшим подданным. Когда они вошли, мы с Тутом поднялись, чтобы уйти, но фараон задержал нас, к вящей зависти советников и жрецов.

– Ты уже достаточно взрослый, чтобы участвовать в наших совещаниях и при желании высказывать свое мнение. Рамосе, ты тоже останься, это касается непосредственно тебя.

Бросив взгляд на Тута, старый Эйе пожал плечами.

– Как скажете, но, по-моему, эта ноша слишком тяжела для юных плеч.

Хоремхеб лишь поднял брови и вызывающе посмотрел на фараона и косо – на меня.

– Пи его тень. Обсуждение закончено, – сказал фараон.

Тут беспокойно заерзал в кресле. Я знал, что он запомнит слова Эйе, восприняв их как оскорбление, а не простое желание защитить.

Они начали беседовать, как хорошие приятели, и это удивило и Тута, и меня, потому что мы никогда не присутствовали на совещаниях высших руководителей страны. Тут опять заерзал.

– Отец, как ты можешь позволять, чтобы с тобой, живым богом, говорили так неуважительно?

Все заулыбались.

– Мы старые друзья, – пояснил фараон. – Здесь не место для формальностей. Иначе все слишком затянется. Этикет хорош во время церемоний.

Военачальник Хоремхеб нам подмигнул.

– Когда-нибудь я расскажу вам правдивую историю о царях и богах, и вы поймете, что с ними не стоит церемониться.

Фараон сердито посмотрел на Хоремхеба, и тот замолчал. Визирь Рамосе, фанатичный поборник древней справедливости, олицетворением которой является богиня Маат, с неудовольствием озирал собравшихся.

– Так вот, слухи о вашей болезни становятся все упорнее, – начал Эйе и снова пожал плечами. – Разложение чиновников растет, несмотря на то что я пытаюсь всячески противостоять козням жрецов. И это еще не все. Важные посты заняты бездарными людьми, из‑за их просчетов народ нищает, а значит, негодует. Хотя добросовестные чиновники не в силах противостоять развращенным, в стране сохраняется хрупкое равновесие, но, если разлив Нила будет слабым, ситуация может измениться. Чтобы восстановить порядок, вы должны управлять государством твердой рукой.

– Ваше величество, мудрый Эйе, разумеется, сгущает краски. Он не знаком с тонкостями управления, поскольку занимает почетную должность, тогда как ваш покорный слуга, а также начальник писцов и управляющие запасами зерна и мяса готовы предложить вашему вниманию все необходимые записи, – заявил оскорбленный Рамосе.

– Что вы понимаете в учете? Ваше дело следить за тем, чтобы справедливость торжествовала, а не рыться в папирусах. – Эйе тоже не собирался сносить оскорбления. Не обладая никаким официальным титулом, он, в сущности, был первым человеком в государстве после фараона. – У себя вы, конечно, умеете вести учет, судя по тому, в какой роскоши живете.

– Мои учетные записи открыты каждому!

– Как и государственные!

В разговор вмешался военачальник:

– Не спорьте попусту. Всем известно, что жрецы Амона пользуются непререкаемым авторитетом среди знати, они распределяют посты и, в конечном счете, обладают реальной властью. Они сеют панику, предрекают голод, катастрофы и во всем винят вас… Ну и, конечно же, Атона.

– Ты никогда ни во что не верил! – выкрикнул фараон с оскорбленным видом. – Чем тебе не угодил мой отец?

– Это правда. Я не верю в Атона. Но это не мешает мне верно вам служить. Ведь так? – Хоремхеб бросил взгляд на нас с Тутом. – Что вам до того, верю я или не верю в вашего бога? Только сдается мне, что у него всего один верный раб.

Эхнатон вскочил со своего трона из золоченого дерева.

– Да как ты смеешь?!

– Ваше величество, пожалуйста, успокойтесь! – вмешался мудрый Эйе.

Его самообладание восхитило меня. Он был стар, но в его взгляде сквозили мудрость и спокойствие, которое передавалось окружающим. У него были правильные черты лица, хотя отвисшие щеки и особенно мохнатые брови на выбритом лице придавали ему грозный вид (наверное, он не брил их нарочно, чтобы казаться более суровым).

Вопреки новой моде он был в простой набедренной повязке и старой тунике из грубого льна, без драгоценностей, украшений и даже знаков отличия, ибо, надев их, он стал бы походить на одного из тех послов, над которыми мы потешались.

– Ваше величество, как это ни печально, в его словах есть доля истины, и вы должны их услышать. Вас окружают подхалимы, не смеющие вам противоречить, но тот, кто по-настоящему вас любит, говорит не то, что вам приятно, а правду, которая порой бывает горькой.

Я бросил взгляд на Тута. Он побелел как полотно.

– В приграничных областях также распространяются слухи, – продолжал Хоремхеб. – Их разносят шпионы, в то время как враги теперь в опасной близости к нашим рубежам. Они отвоевывают города, которые с таким трудом покорил ваш отец. Те, кто раньше безоговорочно полагались на вас, теперь выжидают, чтобы либо убедиться в том, что вы сильны, как прежде, либо заключить союз с вашими врагами. Я считаю, что пора предпринять решительные действия. Прошли те времена, когда союзники просили нас о помощи. Наш добрый Бириаваза, правитель Дамаска, был первым, кто, обратившись за помощью, ее не получил. Он геройски сражался, однако же пал… Мы растеряли всех наших сторонников. – Он указал на стол. – Это Египет. Мы лишили его двух ног. С помощью двух оставшихся он еще сохраняет неустойчивое равновесие, но это не может длиться вечно.

Продолговатое лицо фараона напряглось, он выпятил свои толстые губы и скрипнул зубами. Узнав, что наши дела настолько плохи, я испугался. Почувствовав, что перешел границу дозволенного, Хоремхеб замолчал, но Эхнатон, подавив свой гнев, не произнес ни слова. Эйе поспешил вмешаться, чтобы отвлечь внимание фараона от военачальника:

– Ваше величество, если мы проявим слабость, враги подойдут к нашим прежним рубежам, и мы не сможем дать им отпор. Пока мы истощаем казну, чтобы накормить народ и сгладить последствия бездарного управления, другие страны тратят средства на создание сильного войска.

– Как это бездарного? – завопил Рамосе. – Если бы не присутствие нашего покровителя, я приказал бы заковать вас в цепи!

– Молчать, глупец!

Я посмотрел на Хоремхеба. Он был подобен льву. Несмотря на молодость, у него были широкие плечи, мускулистые руки и ноги и прекрасная выправка. Правда, голова была плохо выбрита. Побледневший визирь замолчал, испугавшись военачальника, который мог убить его одним ударом. Фараон, хотя и был рассержен, с любопытством наблюдал за своими подданными.

Если Эйе была присуща мудрость, то Хоремхебу – сдержанная сила, грозившая вырваться из берегов, как Нил во время разлива. Рамосе оставалось лишь прикусить язык.

– Ваше величество! – Казалось, Эйе хотел успокоить фараона своим низким, ласковым голосом, словно целительным отваром. – У вашего отца, хоть он и ошибался во многих вопросах, был сильный характер. Он даже хвастал тем, что за один лишь день убил тридцать львов. – Это напоминание вызвало улыбку у фараона, который знал, что это ложь от начала до конца, а хитрый Эйе продолжал: – Воздайте должное храбрости своего отца и позвольте Хоремхебу обрушить на врагов, подошедших к нашим границам, всю нашу силу и разгромить их, как мы делали это всегда.

Но, похоже, военачальник вознамерился открыть фараону глаза на происходящее.

– Ваш отец умел их обуздывать. Одно только слово – и мы сокрушим врагов во имя нашего фараона и нашего бога.

– Мой отец поклонялся ложному богу! – взорвался Эхнатон. Его лицо покраснело и исказилось от ярости. – Я возношу молитвы Атону, чтобы он послал мне силы противиться той лжи, на которую вы так непочтительно ссылаетесь. Мой отец был жалким комедиантом. Всем заправляла моя мать, а он скрывал свою слабость за грубостью. Я таков, каков есть, и хочу, чтобы мои дети запомнили меня таким. – Он посмотрел на нас с Тутом, и я от гордости едва не воспарил над землей. – Я сыт по горло лицемерием моих близких! История сохраняет только выдумки фараона и жрецов, так что, Хоремхеб, больше не упоминай моего отца и запомни: его гнев был притворным, мой – нет!

На этот раз Тут едва заметно улыбнулся. Наверное, представил себе, как его отец направляет на кого-то полученную от Атона силу. Я гордился своим фараоном и радовался, что он вовсе не такой нерешительный, как о нем говорят.

– Мне придется молиться еще усерднее, потому что мое тело уже не то, что прежде. Я с радостью принимаю вас, надеясь на ваше понимание и уважение, поскольку мои усилия направлены на ваше благо… А вы являетесь сюда с вашим безверием, чтобы порочить меня в присутствии моего сына… Оскорблять… Оскорблять Атона и его сына!!!

Он без сил упал на трон. Я и Эйе поспешили к нему. Краем глаза я заметил, как Хоремхеб и Тут обменялись понимающими взглядами. Рамосе умчался прочь, как заяц.

Пока мы растирали фараону руки и ноги, я подумал, что Тута должны восхищать сила и дерзость Хоремхеба, тогда как я завидовал невозмутимости и мудрости Эйе. Я чуть не рассмеялся, подумав о том, что Джеху придется научиться у Рамосе спасаться бегством при первой же возможности.

Придя в себя, Эхнатон поднялся с трона. Некоторое время он стоял молча, но после томительной паузы проговорил нараспев стихи, обводя взглядом зал:

Это я тебя воссоздал,

Это я тебя сотворил,

Это я установил в тебе порядок,

И ты сделаешь для меня все, что я скажу,

где бы я ни был.[5]

А потом он простился со своими советниками. Меня он попросил проводить его в спальню.

– Мой дорогой Пи, – заговорил он, опираясь на меня, – а что думаешь ты?

Мне показалось, что на меня обрушилась вся тяжесть мира.

– Я, мой господин? Я только ваш слуга. У меня нет ни такого права, ни обязанности – Атон не поручил мне решать такие вопросы.

Эхнатон печально улыбнулся.

– Возможно, я сошел с ума, а возможно, они правы, говоря, что у Атона всего один последователь. Не считая тебя. Или я ошибаюсь? Скажи мне откровенно. – Он посмотрел мне в глаза.

Мне хватило смелости солгать.

– Ваше величество, я верю в Атона, но гораздо больше в вас – не в фараона и не в сына бога, а в человека. Вы никогда не обращались со мной как со слугой.

Он улыбнулся.

– Я отношусь к тебе как к сыну и хотел бы, чтобы у Тута был твой ум, а не мое безумие. Ты думаешь, они говорят правду?

– Мой господин, – сказал я, запинаясь, – я не могу этого знать, потому что не покидаю дворца, но слухи, конечно, бродят. Они дошли и до моих ушей, но я прошу вас никого не наказывать, иначе я буду чувствовать себя виноватым.

– Мой добрый Пи, ты снова преподал мне урок. Пошли. Помолимся вместе Атону. Возможно, он услышит двух своих рабов и ниспошлет нам силу сделать так, чтобы эти два ворона не каркали, а попугай не спасался бегством.


В тот вечер я искал Джеха. Я думал, что он, возможно, что-то знает. Когда я нашел его, он принимал купцов своей страны, и я терпеливо дождался конца аудиенции.

– Держись подальше от шпионов, – пошутил я. – Сейчас не время для заговоров.

Джех от души расхохотался. Я обожал, когда он был в хорошем расположении духа.

– Ты не представляешь, сколько среди них балбесов! Сведения, которые они мне сообщают, впоследствии оказываются ворохом лжи, которая мне дорого стоит. Ради одной-единственной правдивой новости мне приходится нести такие расходы, что, узнай о них, любой приличный человек пришел бы в ужас.

Он громко рассмеялся, хотя едва заметное движение его бровей заставляло предположить, что это не только шутка.

– Что происходит за пределами страны, Джех? Все всполошились, а я не знаю, что правда, а что выдумки.

– Чем ты заплатишь за мои сведения?

– Я буду твоим должником.

– Договорились. – Он снова рассмеялся. – Что ты хочешь знать?

– Верны ли эти слухи?

– Верны.

– Вот значит как.

Наконец Джех посерьезнел.

– Я буду скучать по друзьям, которых оставляю здесь, но я покривил бы душой, сказав, что буду скучать по стране.

– Я тебя понимаю.

– Сомневаюсь. Ты не знаешь, что значит быть на моем месте. Моя страна готовится к войне и ищет, на кого бы опереться, как только обстановка прояснится, а я здесь шучу с тобой, хотя война неизбежна и каждый неверно истолкованный мой шаг может стоить мне головы.

Я обнял его. Я очень испугался, так как не мог не доверять его словам, которые как будто были взяты из доклада лучшего военачальника страны. Джех в ответ крепко обнял меня, предчувствуя, что его слова гораздо ближе к истине, чем ему хотелось бы.

– Не знаю, какое положение я буду занимать, когда это случится, но, если я смогу тебе помочь, я это сделаю.

– Спасибо. Насладимся последними мирными днями.

5

– Вставай, лентяй! Мы идем развлекаться.

Это был Тут, и я сразу понял, что его веселье наигранное. Я заглянул в его широко открытые глаза и в полутьме своей каморки уловил в них лишь одно – тревогу.

– Ты уверен? В последнее время я что-то не замечал, чтобы у тебя возникало такое желание.

– Неужели? Но сегодня я приготовил для тебя сюрприз. Пошли!

Я неохотно поднялся с циновки. Обещание развлечения меня не соблазнило. Я чувствовал себя разбитым, но Тут не слушал моих жалоб. Не прошло и часа, как мы были в знакомом нам доме. Тут выбрал ту же девушку, и мы повели ее в спальню. Он весело посмотрел на меня:

– Дай мне нож.

– Ни за что!

Страшно было подумать, что он может сделать в постели с девушкой, имея под рукой нож. Ясно, что ничего хорошего. Я покачал головой.

– Даже не думай об этом.

Тут расхохотался.

– Что я, по-твоему, собираюсь сделать, мой добрый Пи? – проговорил он, посмеиваясь. Как странно прозвучали слова отца в устах сына! – Не волнуйся. Мне нужен нож, чтобы поменяться с тобой ролями. Девушка твоя. Сегодня стоять на страже буду я. Развлекайся. Ты это заслужил.

На этот раз засмеялся я, но, как только понял, что он не шутит, мне стало не до смеха. Я бросил взгляд на девушку – ее улыбка тоже исчезла.

– Я не собираюсь участвовать в твоих экспериментах. Даже не проси меня об этом.

Тут с невинным видом пожал плечами.

– Не хочешь знать, кто твой отец?

Я покраснел и едва не лишился чувств, не от неожиданности, а от негодования. Девушка перестала для меня существовать. Все перед моими глазами застлал туман.

– Так ты знаешь? Может быть, знал всегда? – Я сделал несколько шагов к нему.

Тут понял, что зашел слишком далеко и я могу наброситься на него. Я с трудом сдержал себя. Посмотрев на свои стиснутые кулаки, я спрятал руки за спину.

– Нет, не знаю, – неохотно признался Тут. Он был напуган. – Но если это знают жрецы, я заставлю их сказать.

На мой взгляд, он был бездарным актером.

– И мне придется пройти испытание, чтобы ты сообщил мне об этом? А тебя нисколько не волнует, что я чувствую. Я когда-нибудь тебя о чем-нибудь просил?

– Тьма на твою голову! – взорвался он. – Сделай это немедленно, не то, клянусь, я обменяю тебя на бабуина! Не забывай, кто ты и кто я!

Его губы дрожали от ярости. Наверняка ему стало стыдно, что он испугался слуги, и он набросился на меня, забыв, что я не только его слуга, но и друг.

Я почувствовал себя таким измученным, одиноким и беспомощным, что не мог сдержать слез. Еще более унизительным было то, что это нисколько не растрогало его. Впрочем, я этого и не ожидал. Я отдал ему нож, развязал набедренную повязку и подошел к девушке, которая немного приободрилась. Она явно хорошо знала свое ремесло, хотя ей не совсем удалось подавить смущение. Сгорая со стыда, я понял по ее лицу, что она слышала нашу перепалку от начала до конца и теперь старалась быть обходительной.

– Я тебя не знаю, – шепнул я ей на ухо, – но будь любезна, помоги мне. Я чувствую себя не слишком хорошо.

Она кивнула и нежно улыбнулась. Я ощутил прикосновение ее руки. Я позволил ей ласкать меня, думая, что это ни к чему не приведет, потом закрыл глаза и забылся, чувствуя прохладу ее кожи. Расслабившись, я начал думать о единственной женщине, которая могла меня вдохновить. О моей царице. Когда я вновь открыл глаза, то увидел перед собой ее прекрасные черты, ее глаза смотрели на меня и улыбались при виде моей возрожденной мужественности. Меня целовала Нефертити и постепенно так разожгла во мне желание, что я яростно набросился на нее и овладел ею. Она хватала ртом воздух, удивленная моим возрождением, возможно, заподозрив, что хозяин и слуга затеяли какую-то игру, но я вновь взял на себя инициативу, и страстное соитие завершилось моим криком удовольствия, перекрывшим ее громкие стоны.

Придя в себя, я вспомнил, почему я здесь, и посмотрел на дверь.

Она была открыта, и в комнате никого не было.

Я попрощался с девушкой, поблагодарив ее за помощь поцелуем. Она с довольной улыбкой посмотрела на меня и предложила заходить в любое время, так как со мной ей было гораздо лучше, чем с моим хозяином. Я понимающе улыбнулся, хотя и покраснел.

Вытерев пот влажной льняной тканью, я ненадолго задержался в нише, где стояла статуэтка, которой я не видел раньше, – фигурка Амона с готовым к соитию членом. Подобные изображения нередко встречались в таких домах, но я мог поклясться, что в прошлый раз этой статуэтки здесь не было, и это показалось мне странным.


Я отправился на поиски хозяйки этого веселого дома. Когда я ее нашел, она, наморщив лоб, наблюдала за танцовщицей. Похоже, она раздумывала, брать ее к себе или нет.

– Как по-вашему? Ее можно отослать во дворец?

Я не мог не рассмеяться.

– Что касается красоты – несомненно, но она совсем не умеет танцевать.

– Что вам надо? Вы чем-то недовольны?

– Доволен, и даже очень. Просто я хотел бы кое-что узнать.

– Информация стóит дороже плоти.

– Хотите, я направлю вас к визирю Рамосе? В своем рвении он не уступает его предшественнику Имхотепу. Возможно, он даст вам ценный совет относительно танцовщицы.

Хозяйка залилась краской. Наверняка она не привыкла к такому обращению.

– У меня есть могущественные покровители во дворце, – сказала она.

– А у меня всего один. Фараон. Меня не следует недооценивать, госпожа. Я могу оказаться еще менее терпеливым, чем мой приятель.

Она сдержала гнев.

– Что вы хотели бы знать?

– Ничего, что может вам навредить. Я просто прошу подтвердить, что мой приятель навещает вас чаще меня.

Она с облегчением улыбнулась.

– Ну конечно! И вкусы у него весьма странные. Он всегда выбирает девушек одного и того же типа, но предъявляет к ним довольно необычные требования. Немногие девушки согласны терпеть побои. Не будь ваш друг так богат, я вызвала бы стражу.

– А статуэтка Амона? Это он приказал ее поставить?

– Да.

– А когда он приходит без меня… кто его сопровождает?

– Один юноша его возраста, господин. Больше я ничего не могу вам сообщить, иначе мне несдобровать. Я стараюсь не знать того, что мне не положено знать. Мне ни к чему неприятности. Это не то, что разговаривать с ревнивыми женами. Надеюсь, вы меня поняли.

Я кивнул, жестом поблагодарив ее за разговорчивость, и быстро зашагал во дворец.

И снова я не мог уснуть. Я думал, не уйти ли мне отсюда этой же ночью? Если я останусь, ничто уже не будет прежним. Чтобы узнать, кто мой отец, мне придется жить во дворце и разлагаться, как и все здесь. Казалось, чем хуже становилось здоровье доброго Эхнатона, тем быстрее исчезали те нравственные ценности, которые он с таким упорством насаждал.

Так как я ничего не мог придумать, я помолился добрым богам, чтобы они помогли мне принять решение. Вспомнив о Маат, я в конце концов пришел к мысли, что во всем должен быть определенный порядок. Если я покину дворец, меня, возможно, прикажут поймать. Если я останусь, меня, возможно, выгонят, как когда-то грозились, и я смогу беспрепятственно уйти.

Однако на следующее утро ничего не произошло. Как и в ближайшие несколько дней.

Насмешки Пая не прекращались. Однако недели через две, пока Тут играл с одним придворным в мехет, от чего он не мог уклониться (это было частью его обучения), я воспользовался свободным временем, чтобы поговорить с остальными детьми и прежде всего с моими лучшими друзьями – Инуйей, Майей, Усермонтом и доброй Мерит.

Мы шутили, строили планы на будущее, словом, прекрасно проводили время, и в это время появился Пай.

– Эй, слуга, принеси мне поесть! Я проголодался.

– Ты прекрасно знаешь, что я этого не сделаю. Я служу только Туту и его отцу.

– Да, я знаю, ты служишь ему… с огромным рвением. Но не рассчитывай на его доверие. Есть вещи, непозволительные рабу. Возможно, он прикажет тебя кастрировать, как животное в зверинце.

Я разозлился, забыв, чем это может закончиться. Именно этого он и добивался.

– Не знаю, на что ты рассчитываешь, Пай, но тебе не удастся разбудить во мне зверя.

Он вцепился мне в горло.

– Есть вещи поважнее твоих услуг. Вы вместе с Тутом подглядываете, занимаетесь разной ерундой, но не рассчитывай на большее.

И вдруг меня осенило. Я, не сдержавшись, воскликнул:

– Нут и Геб!

И с силой оттолкнул его. Он вытащил маленький нож, которым пользуются за столом, но я был сильнее и проворнее. Нагнувшись, я крепко схватил его за руку и вывернул ее. Нож упал на землю. Не выпуская его руки, я не стерпел и шепнул ему на ухо:

– Когда он делает это… он бьет тебя, как и тех девушек?

Пай вырвался и смотрел на меня, обезумев от ярости. Он явно жаждал меня растерзать.

– Что здесь происходит?

Это был дворецкий Туту, сириец. Никто не мог сказать наверняка, отчего царь питает такое доверие к иноземцу, тем более что Сирия – извечный враг Египта, однако Туту был одним из приближенных слуг не только фараона, но и его супруги. Увидев искаженное лицо Пая, Туту понял, что он хочет на меня наброситься, и оттащил его в сторону.

– Не прикасайся ко мне, варвар!

– Ну-ка повтори, что ты сказал!

– Мой отец прикажет содрать с тебя шкуру, шпион! Ты травишь фараона!

– Кто тебе сказал эту чушь?

– Мой отец говорит, что твой бородатый бог тебе не поможет!

– Я расскажу об этом фараону!

– Скоро он не сможет тебя защитить!

– Но пока может, ты будешь наказан и изгнан из дворца.

– Посмотрим!

И Пай ушел. Обычно бесстрастное лицо дворецкого выражало озабоченность и даже изумление. Маленький храбрый Инуйя знаком предложил ему нагнуться и что-то прошептал на ухо, а Туту, улыбнувшись, погладил его по голове.

Мы смотрели ему вслед, и он больше не казался нам тем гигантом, которого мы все побаивались. Он словно стал меньше ростом на пару ладоней.


Когда фараон впервые после болезни созвал Совет, я отправился туда, чтобы быть вместе с Тутом. Я сел рядом с ним, но он даже не взглянул на меня. Я попытался немного развлечься, как бы заново открывая для себя главный зал, великолепие его скульптур и росписей на стенах, непохожих на те, что находились в Фивах, где искусство, подчиняясь интересам политики, прославляло фараона. Здесь же искусство служило человеку, и только в этом зале, где принимали чужеземных послов, которых надо было ошеломить, делалась некоторая уступка прежним вкусам, но даже здесь было заметно различие.

Взглянув на трон фараона и трон его царственной супруги, стоявший справа, я понял, почему жрецы не решились еще раз посягнуть на жизнь фараона. Не только потому, что нападать на сына бога было тяжким грехом. Они создали бы опасный прецедент, чего следовало избегать любой ценой. Нападение на фараона было равнозначно нападению на саму страну, на древнюю традицию обожествлять великих царей и цариц, на государственную систему и на самих богов. Даже жрецы Амона не могли посягнуть на вершину этой пирамиды, так как это могло бы обернуться против них самих.

Я понял, почему Эхнатон решил сохранить в тайне предполагаемое покушение Темных на его жизнь, из‑за которого он отрекся от Амона, хотя ему не стоило этого делать, ведь теперешнее положение в стране явилось следствием этого непопулярного решения.

Я спросил себя, какую роль играла в этом царица Тейе, мать фараона.

– Ваше величество, – раздался голос одного из вельмож, – ходят слухи, что вам безразлично, что разрушаются оросительные каналы в беднейших провинциях по берегам Священной реки.

Эхнатон сделал нетерпеливый жест рукой, его лицо на миг исказилось от гнева, но когда он заговорил, передо мной снова был тот приветливый человек, которого я любил.

– Я расскажу вам одну историю. Жили на свете два брата, их звали Правда и Кривда. Правда был благороден и честен, а брат его был человеком злым, он ненавидел Правду. Однажды Кривда отправился к Эннеаде[6] и начал жаловаться богам, что Правда украл у него кинжал, который якобы был настолько ценным, что на клинок пошла вся медь горы Джал, на рукоятку – все дерево Коптоса, на перевязь – шкуры всех овец Кала, а ножны были размером с воздушный колодец в пирамиде. Он попросил богов ослепить Правду, если тот не вернет ему кинжал, а потом отдать ему, Кривде, в качестве привратника.

Правда твердил, что невиновен, но не смог предоставить кинжал и потому был осужден и подвергнут наказанию.

Кривда, когда брат попадался ему на глаза, чувствовал свою вину. Он приказал своим слугам отвести брата в пустыню и оставить там на растерзание львам, но слуги пожалели его и отпустили.

Через какое-то время Правда оказался в саду богатого дома, хозяйка которого звалась Желанием. Несмотря на слепоту, он был так красив, что она влюбилась в него и родила ему сына, но вскоре бросила, устав от его недуга.

Сын вырос высоким, красивым и умным, но его приятели, завидуя, смеялись над ним, говоря, что он не знает, кто его отец. Рассердившись, он стал расспрашивать об этом мать, пока та не сказала ему.

Тогда он нашел своего отца и поселил в своем доме после того, как узнал от него всю правду.

Сын взял кое-какие ценности и лучшего вола из стада, отвел его к пастуху, пасшему стада Кривды, и предложил ему в обмен на ценности пасти его вола один сезон. Пастух согласился, но этот вол так понравился Кривде, что тот принес его в жертву на праздник.

Юноша обвинил Кривду перед Эннеадой и описал своего вола такими словами: «Мой вол был таким большим, что мордой доставал до Нубии, а хвостом – до дельты Нила. Один его рог опирался на Западные горы, а другой – на Восточные».

Кривда сказал, что такого вола не бывает. Юноша ответил, что не бывает и кинжала, из‑за которого осудили Правду. Кривда, испугавшись гнева богов, которых он однажды обманул, заявил, что признает себя виновным, если обвинителем выступит сам Правда, и тот вышел из толпы.

Наконец боги все поняли. Тогда они ослепили Кривду, и тому пришлось стать привратником у Правды и его сына.

История фараона всем понравилась.

Но когда я посмотрел туда, где стоял тот дерзкий вельможа, оказалось, что он исчез, и это было странно: никто никогда не покидал заседание Совета. Это было невиданным оскорблением.

И оно сошло ему с рук.


Больше ничего интересного не случилось. Всегдашние церемонии, молитвы Атону. Никто не хотел противоречить фараону, никто не отваживался говорить с ним откровенно…

Вскоре появились Эйе и Хоремхеб, и все остальные удалились. Я опасался бури, но советники вели себя крайне любезно, не перебивали фараона, обсуждали обычные вопросы. Эйе даже вознес молитвы вместе с фараоном.

Когда все закончилось и мы с Тутом остались вдвоем, я, не удержавшись, спросил:

– Что происходит? Неужели этим двоим больше не важно, в чем правда?

Тут посмотрел на меня так, словно я его оскорбил.

– Знаешь, почему они так себя ведут? – Прежде чем ответить, он сделал паузу. – Потому что они теперь обсуждают государственные вопросы с… этой шлюхой!

Я молчал. Это было логично. У Нефертити хватало ума и характера, чтобы взять бразды правления в свои руки и заняться государственными делами, а фараон беспрекословно скреплял печатью ее решения. Я молча восхищался ею. Она была достойной царицей и в лучшие времена, когда Эхнатона еще не поразила болезнь.

Похоже, по выражению моего лица Тут догадался, о чем я думаю, и продолжал извергать ругательства:

– Эта ведьма в заговоре со старым маразматиком и этим болваном, твоим отцом!

Кровь отхлынула от моего лица. Я увидел свое отражение в глазах Тута, который рассмеялся и сказал:

– Думал, я не выполню свою часть договора?

Он повернулся и вышел.

Теперь меня бросило в жар. Я сел, потому что мог упасть. Военачальник Хоремхеб… мой отец?

Мне захотелось с ним поговорить, но это желание тотчас пропало. Если он отказался от меня, я не буду ему навязываться.

Я решил, что Тут отвернулся от меня. Фараон был слаб, Нефертити слишком занята и к тому же избегала Тута, словно тот был прокаженным. Я во всем этом потерялся. От кого я мог ждать помощи?

6

В ту ночь меня снова разбудили, однако на этот раз не Тут, а слуга высокого ранга, отказавшийся отвечать на мои вопросы и смертельно напугавший меня своим мрачным видом. Я догадался, что происходит. Меня привели в покои фараона, где уже собралась вся его семья. Я был очень тронут, на глазах моих выступили слезы. Добрый Эхнатон вспомнил обо мне, хотя в зале, на другом конце, уже находился Тут. Значит, он считал меня не только слугой, но и другом и членом семьи. Здесь же присутствовали лекарь Пенту, следивший за каждым движением близкого друга, Туту и Переннефер, на их лицах застыла торжественная скорбь.

В центре зала лежал фараон. Он выглядел просто ужасно, и по моим щекам побежали слезы. Я из последних сил старался их сдержать, потому что мой друг не заслуживал подобного зрелища перед смертью, но я ничего не мог с собой поделать.

Эхнатон должен был назначить нового фараона Египта, и чтобы сохранить достоинство во время столь торжественного акта, он принял сильнодействующие средства. Не желая омрачать его последние мгновения и уподобляться плакальщицам, а также осознавая значимость момента, я, подавив рыдания, придал лицу выражение почтения и восторга.

Мне это удалось с трудом. Только девочки испытывали те же чувства, что и я, особенно Мерит, горе которой было непритворным. Думаю, поэтому их благоразумно поместили на задний план. Здесь также присутствовали Эйе и Хоремхеб, для которого, как и для меня, это была огромная честь.

«Какая ирония судьбы!» – думал я, стараясь на него не глядеть.

Старый Эйе приблизился к бедному Эхнатону и осторожно дотронулся до него, чтобы вывести из забытья. Фараон открыл свои потемневшие глаза, похожие на два черных колодца; кожа на его лице была синей, как небо, на котором сияет солнечный диск.

Глазами, затуманенными из‑за снадобий и слабости, он медленно обвел глазами зал. Казалось, он предпочел бы погрузиться в сон, который сродни смерти.

Но когда он заговорил, его голос не дрожал, и слова прозвучали торжественно, хотя это стоило ему немалых усилий.

– Дети мои, на этот раз после церемонии я вас покину. Мой отец призывает меня к себе, а вам остается заботливо подготовить мое вечное жилище. Прошу вас только об одном: сохраните веру в Атона, ибо с этого момента Атоном буду я, и, если вы посмотрите на солнечный диск, вам будет улыбаться мое лицо. Если вы послушаете меня, я пошлю вам силу и энергию, которые необходимы для правления, ибо я уже не буду заключен в это жалкое тело и мое Ка станет более могущественным, чем до сих пор, ведь в последнее время мне приходилось тратить свою энергию на борьбу с болезнью. Простую человеческую болезнь я бы победил, но я столкнулся с всесильным колдовством Темных. Не следует их недооценивать, они обладают такой силой. До сих пор я защищал вас от их коварства и буду делать это впредь, но теперь они, осмелев, удвоят свои усилия.

Он снова обвел взглядом зал. Казалось, он хотел убедить в правоте своих слов всех собравшихся. Его взгляд, не задерживаясь, встретился с моим, и в нем я прочитал ту же благодарность и доброту, что и всегда.

– Вас ожидают нелегкие времена, – продолжал он. – Хотя я старался защитить вас от влияния злых сил и коварства Амона, похоже, оно распространилось на тебя, мой сын.

Тут вздрогнул, но тотчас в его глазах появился знакомый мне ледяной блеск. Неожиданно он злобно заорал:

– Тебя предала эта шлюха, а не я!

– Тут! – крикнул я.

По залу прокатился вздох изумления. Эйе и Хоремхеб встали между Тутом и ложем его отца. Нефертити, рыдая, от стыда закрыла глаза. Не в силах сдерживать себя, я набросился на Тута:

– Молчи, глупец! Ты не понимаешь, что говоришь!

Тут изо всех сил ударил меня по лицу. Но я не почувствовал боли. У меня болела душа. Он развернулся и выбежал из зала.

Мы все смотрели на фараона. Его закрытые веки и сомкнутые губы дрожали. Усилие, которое он совершил, чтобы держать себя в руках, было достойно его отца. Казалось, он вот-вот взорвется и из-под кожи вырвется сноп света и огня, но он овладел собой, его стиснутые пальцы разжались, словно орлиные лапы, и он продолжил:

– Царствовать будет Нефертити, по меньшей мере до того момента, пока одна из моих дочерей по воле Атона не родит наследника или Тут не изменится и по милости Атона не вернется к своей вере. Такова моя воля. Молитесь Атону, ведь если вы позволите одолеть себя презренным духам, наславшим на меня болезнь и завладевшим Ка моего сына, настанет конец времен. А теперь ступайте и дайте мне пройти дорогу, ведущую к Атону, с достоинством, которого мне здесь не хватало.

Его глаза закрылись. Все вышли из зала, кроме Нефертити.


Исполняя приказ фараона, мы все, несмотря на глухую ночь, отправились в сад к алтарю Атона. Даже Хоремхеб встал за нами с мрачным видом и присоединился к молитвам с глубоким почтением, порожденным дружбой.

Мы все молились с особым усердием и верой, ибо в отсутствие сына Атона велик был риск, что сияющее солнце не взойдет на небо. В прежние времена вся страна проводила такие ночи без сна, все жрецы молились и приносили жертвы, чтобы победить тьму, однако сейчас мы чувствовали себя единственными, кто сохранил верность Атону. Призывать же народ на молитву Амону, жрецы которого ждали смерти фараона, как грифы – падали, не имело смысла. Поэтому мы молились горячо, как никогда.

К нам присоединилась Нефертити. В знак траура она коротко остригла волосы, подобно узнавшей о смерти Осириса Исиде перед тем, как она отправилась на поиски его разбросанных останков. На царице была белоснежная траурная туника. Это означало, что Эхнатон мертв.

Когда мы увидели ее, по нашим телам пробежала дрожь. Мы молчали, пока она не начала молиться. Собрав все силы, она осушила слезы и громким голосом стала произносить слова Великого гимна Атону, сочиненного самим фараоном:

Великолепен, Атон, твой восход на горизонте.

Живой солнечный диск, положивший жизни начало,

Ты восходишь на восточном горизонте,

Красотою своей наполняя пространство.

Ты прекрасен, велик, светозарен и возвышен над землею,

Лучами ты обнимаешь пределы земель, тобою сотворенных.

Ты – Ра, ты тянешься к ним и их достигаешь.

Ты подчиняешь их для тобою возлюбленного сына.

Ты заходишь на западном горизонте – и земля во мраке.

Как мертвые, спят люди, с головою укрывшись,

не видя друг друга.

Добро, что под их головами, незаметно уносят воры.

Из логовищ львы выходят, из песка выползают змеи,

Ибо земля безмолвна и скрылся все сотворивший.

Но снова земля расцветает, когда ты, Атон, восходишь

Солнечным диском, когда ты сияешь, мрак разгоняя лучами.

Две Земли, ото сна пробуждаясь, к тебе простирают руки.

Тела свои омывая, облачаясь в одежды, они за работу берутся,

Тебя прославляя. Зеленеют повсюду деревья и травы,

Тебя прославляя, когда ты сияешь… И щиплет стадо траву.

Птицы из гнезд вылетают и взмахами крыльев

Твою прославляют душу.

Скачут, резвятся все твари с восходом.

Плывут корабли на юг и на север путями,

какие открыты сияньем,

И рыба речная играет.

Когда же в глубины морей свет проникает,

Жемчужина зреет в своей оболочке и семя растет в мужчине,

Дитя – в материнской утробе.

Даешь ты рожденным дыханье

И им уста отворяешь.

Зародыш тебя, Атон, в яйце прославляет,

Птенчику сквозь скорлупу ты даруешь дыханье.

Ее пробивая клювом, к тебе он стремится на шатких ножках.

Неисчислимо тобой сотворенное

и сокрыто от глаза людского.

Земли ты единый создатель и всего, что ее населяет,

Людей, скота и всех тварей, имеющих ноги и крылья.

Каждого, где бы он ни был, ты судьбой наделяешь.

Пусть языки людские различны

и разного цвета кожа людская,

Всех одаряешь ты пищей, всем жизни предел назначаешь.

И Нил тобой сотворен в глубинах подземных.

По собственной воле ты его вывел из мрака

Наружу, Двум Землям на радость.

И дальние страны лучей твоих милостью живы,

Нилом с небес ниспадая, ты им пропитанье даруешь,

Каждую пашню лучи твои холят, ты поднимаешь побеги,

Их в колосья выводишь, в меру давая тепла и прохлады,

Ты сам небосвод свой воздвиг, чтобы им подниматься,

И созерцать творенья свои и чтоб они тебя лицезрели,

Города и селенья, все реки твои, все поля и дороги.

Ты – единый во многом, солнечный диск животворный,

Пылающий, сияющий, бесконечно далекий и близкий,

Тысячью проявлений в сердце, познавшем тебя, пребываешь,

В созданном Ра, и даешь ему постичь твои очертанья.

Ведаю я, Эхнатон, одной твоей правдой живущий,

Что все в деснице твоей, что люди тобою лишь живы,

Ты их пробуждаешь ради царя, плоти твоей частицы,

Ради живущего правдой – пусть дни его в мире продлятся.

И ради прекрасной красою Атона Нефертити, царицы

Обеих земель, – да будет жива она, здрава и не стареет[7].

Вернись и воссияй на небе завтра

И вновь пошли нам благословенные лучи,

Тьму прогони и сделай так,

Чтобы все созданное тобою пробудилось к жизни.

Наше бдение продолжалось. Новая повелительница, хотя и непровозглашенная, молилась за всех и за каждого в отдельности, произнося слова, идущие из сердца. Мы все плакали. Когда подошла моя очередь, я сказал:

– Атон, солнечный диск, в тебе соединились отец и сын, просвети нас и согрей своим теплом, нам холодно и одиноко без твоего света. Мы верим, что теперь ты стал сильнее и не чувствуешь боли, которую Темные послали твоему смертному телу, испепели их своими лучами, как они того заслуживают, а нам, глядящим в твои глаза с любовью, дай свет и тепло. Не ослепляй нас. Веди нас. Уничтожь зло в наших сердцах и помни о тех, кто тебя любил не по обязанности, как фараона, а теперь и бога, а как доброго человека, любившего нас как свою семью, создавшего для нас особый мир, далекий от насилия, варварских устоев, бездушного этикета и наказаний. Ты освободил нас от всего этого, чтобы мы с помощью Атона стали мужчинами и женщинами со своим собственным характером. – Вспомнив о Туте, я вздохнул. – Спасибо, что ты был нам не суровым и жестоким, а добрым и снисходительным отцом.

Затем мы один за другим стали подходить к алтарю, пока первые робкие лучи солнца не осветили холмы пустыни. Мы все с облегчением вздохнули и улыбнулись.

Опасность миновала.

Возблагодарив нового Атона, мы все посмотрели ему в глаза, однако никто из нас не унаследовал способность почившего фараона выдержать его взгляд, не ослепнув (вероятно, мы были этого недостойны), а затем вернулись в материальный мир.

Я глупо улыбался. Я на самом деле боялся, что солнце не взойдет, и вовсе не крепкая вера, как думал добрый Эхнатон, но любовь, которую я к нему испытывал, позволяла мне надеяться, что он и впрямь вознесется к самому солнцу, и помогала выдержать боль его отсутствия. Меньшего он не заслуживал.

В глубине сердца и не менее торжественно я распрощался с худшим фараоном из всех, кого знал Египет, и с наилучшим человеком, которого он никогда не узнает, а затем отправился к себе. В моей душе царило спокойствие, которое дается чистой совестью. Я принял решение, как мне жить дальше. Со мной могло случиться что угодно, так как мое положение стало весьма шатким; возможно, мне тоже придется бежать, если Нефертити не удастся укрепить основы своей власти, но это будет завтра, а сегодня я, хотя и смертельно устал, чувствовал себя превосходно.

7

Следующий день показался мне дурным сном. Народу не сообщили о смерти фараона. Страна была не готова принять эту новость, следовало многое предусмотреть и, прежде всего, подготовиться к открытому неповиновению народа, подстрекаемого жрецами. Неизвестно, на что они пойдут, узнав, что не их ставленник Тут будет новым фараоном.

Придворные собрались у царицы. Тут не покидал резиденцию. Наверняка за ним следили, чтобы помешать ему связаться с Темными. Мне и в голову не пришло пойти на заседание: раз меня не позвали, значит мне там не место.

Выходит, мне оставалось делать то же, что и обычно. Занятия отменили, и я отправился туда, где играли дети. Поначалу они веселились, но отсутствие Тута и принцесс, суматоха среди перепуганных придворных и мое заспанное печальное лицо настроили их на другой лад. Выгнув густые брови, на меня вопросительно посмотрел Джех. Я ответил ему только взглядом. Этого было достаточно. Он в испуге приоткрыл рот. Я еле заметно кивнул. Мы с ним поговорим позже.

Ко мне подошел Пай.

– Где Тут и девочки?

Я напустил на себя равнодушный вид, хотя это было непросто, и пожал плечами.

– Фараон опять заболел. Они с ним.

– Но утром я видел Пенту. Если он не с фараоном… то кто с ним?

– Откуда мне знать! – взорвался я. Я устал, мне нелегко было сдерживаться, к тому же я понимал, что он провоцирует меня.

Пай подошел ко мне и замахнулся. Я не сдержался и, отразив его удар левой рукой, правой влепил ему звонкую пощечину, от которой его голова дернулась.

Он не заплакал, но и не решился броситься на меня.

– Я сделаю так, что тебе отрубят эту руку, дерзкий слуга! – пригрозил он мне. – Я попрошу Тута подарить мне твою жизнь, и ты станешь моим рабом. Вот тогда ты пожалеешь о своем проступке.

– Это мы еще увидим! – ответил я.

Пай ушел. Джех звонко расхохотался. Инуйя поднял на меня глаза.

– Фараон умер… правда?

Я не мог ему ответить. Усермонт, закрыв лицо рукой, заплакал. Маленький, но умный Инуйя расплакался вслед за ним, и я тоже дал выход горю. Джех обнял нас обоих и посмотрел на меня.

– Что будем делать?

– В настоящий момент ничего, об этом пока никто не должен знать. Вам следует молчать и скрывать правду, потому что, если это выйдет наружу, может случиться много неприятного.

Я посмотрел на Джеха. Он кивнул. Вероятно, он будет молчать, хотя я не мог быть в этом уверен. Усермонт обнял меня.

– Мы поможем тебе бежать.

– Почему ты считаешь, что я должен бежать?

– Тут сделает Пая визирем, или главным вельможей, или любимым советником. Тебе будет нелегко.

Я хранил молчание и снова попытался напустить на себя равнодушный вид, но мне это не удалось. Усермонт испуганно посмотрел на меня.

– Разве не Тут станет фараоном?

Я покачал головой. Джех улыбнулся.

– Новым фараоном станет царица. Перед смертью Эхнатон сказал, что Тут не готов принять власть. Больше я ничего не могу сказать.

– Ты что, там был? – недоверчиво спросил Инуйя.

Джех ласково дал ему подзатыльник.

– Не забывай, что он тень принца и друг фараона.

– Да, но мы… – перебил его Усермонт.

Джех проявил здравомыслие:

– Хватит ревновать, не ваше дело, почему Пи там был. Такова воля Эхнатона, и вы должны ее уважать.

Все согласно закивали. Джех с иронической улыбкой продолжил:

– Какое облегчение! Похоже, бедняга был не так слеп, как говорили. Хорошо, что он понял, что Тут недостоин стать его преемником. Быть может, мое положение не ухудшится. Пожалуй, после всех наших шуточек над девочками за одной из них придется поухаживать, – с усмешкой процедил он сквозь зубы.

Я рассердился, хотя не стал повышать голос на друзей.

– Как вам не стыдно! – возмутился я. – Вы ругаете Тута, а сами поддаетесь честолюбивым помыслам, которые его испортили.

Джех виновато кивнул. Я принял извинение. Я знал, что ирония – это его способ реагировать на проблемы.

– А что будет делать Тут?

– Наверное, при первом же удобном случае помчится к Темным, чтобы просить у них поддержки.

– Хотел бы я сейчас на него посмотреть! – Джех снова улыбнулся.

– А что будет с нами? – спросил Инуйя.

– Что касается нас, то все останется по-прежнему, ведь Неф… ведь у фараонов существует преемственность власти, – сказал я.

– Да, но мы должны знать это наверняка.

Наступила неловкая пауза.

– Я, как и раньше, буду искать в царице опору, служить ей и исполнять все приказы, которые она соизволит мне дать. Я не останусь с Тутом, потому что он меня убьет, а если царица отошлет меня куда ей заблагорассудится, тогда я уйду из дворца, и все. Больше я ничего не могу сделать.

Усермонт мрачно смотрел на нас:

– Мне хотелось бы быть уверенным в том, что никто из нас никогда не заключит союза с Темными и никогда им не подчинится.

Мы все согласно кивнули и посмотрели на Джеха.

– Пока я здесь, я буду рассчитывать на вас, и вы поможете мне, если у меня возникнут трудности… из‑за моего народа. Но если я вернусь к себе, мне будет нелегко принимать самостоятельные решения.

Усермонт улыбнулся.

– Этого мне достаточно.

Союз был заключен.


Несколько дней я ждал, соблюдая этикет. Тем временем во дворце и в храмах проводились многочисленные церемонии, несмотря на то, что тело фараона уже находилось в руках таинственных мастеров, помогавших ему обрести бессмертие и стать нетленным с помощью ревностно сохраняемых в тайне методов, которые передавались среди бальзамировщиков от отца к сыну.

Я много раз просил аудиенции у Нефертити, она была единственной, кого мне хотелось видеть всегда, но каждый раз получал отказ и вынужден был оставаться во дворце, как будто ничего не случилось, беззащитный перед Тутом, месть которого рано или поздно должна была обрушиться на мою голову.

Ее красота действовала на меня как одуряющее снадобье, и я не мог не повидаться с ней в последний раз. Я решил, что она не хочет меня видеть из‑за того, что я о ней знал. Возможно, она испытывает неловкость в моем присутствии и потому избегает меня, как Тута.

Однако в конце концов Нефертити удостоила меня милости ее лицезреть. Она готовилась к коронации, и времени у нее было очень мало.

Она приняла меня в саду, у алтаря. Мы оба улыбались. На ее прекрасном, как всегда, лице появились едва заметные круги под глазами и легкие морщинки – следы забот. В этот миг я понял, что люблю ее так, как она любила фараона, и даже если ее поразит болезнь и она подурнеет, то все равно будет казаться мне прекрасной.

Тот, кто ее не знал, не сумел бы разглядеть встревоженности на ее лице, но от меня не укрылось, что она не рада завещанию своего супруга-Солнца.

– Я пришел попрощаться с вашим величеством, – сказал я, взяв ее за руки. – Нас больше не связывает с Тутом ничего, кроме его мести, а вас я хочу поблагодарить за ласку, которую вы мне дарили. – Мои глаза увлажнились.

Она улыбнулась.

– Если ты меня любишь, то не бросишь в столь сложный для меня момент. Ты нужен мне. – Ее лицо стало серьезным. – Отныне ты уже не служишь Туту, теперь ты мой советник. Ты получишь имение, хорошее жалованье и будешь помогать мне и защищать меня… от злых духов, как их называл Эхнатон.

Я с изумлением глядел на нее.

– Почему я? – только это мне и удалось вымолвить.

– Потому что ты единственный, кто разделяет мою веру. – Она с силой сжала мои руки. – Скажи, что останешься и будешь мне помогать. Знаю, что это опасно. Но опасность угрожает нам обоим.

У меня перехватило дыхание, на глазах выступили слезы.

– Не смею отказаться, хотя боюсь вам навредить своими неуклюжими советами. Я был всего лишь товарищем Тута по играм и шалостям. Подумайте, что с ним случилось, несмотря на то что я был рядом.

– Ты был для него хорошей тенью.

– Но результат меня не радует, и доля ответственности лежит на мне.

Нефертити улыбнулась.

– Если бы не ты, это случилось бы гораздо раньше. Ты был рядом с Тутом долгие годы нашей счастливой жизни, и это радовало Эхнатона. – Она улыбнулась. – Я расскажу тебе историю, которая подтверждает, что от судьбы не уйдешь, поэтому, быть может, не стоит так уж сильно переживать о будущем.

Рассказывают, что у одного фараона и его царицы не было сыновей, хотя они усердно молились богам. Царская чета пребывала в великой печали. И вот однажды боги предсказали царю, что у него родится сын. Прошло некоторое время, и воля богов исполнилась – у них родился мальчик.

Когда семь Хатхор[8] по обычаю явились, чтобы предсказать будущее малыша, дворец наполнился печалью, ибо они предрекли, что принц погибнет от нападения собаки, крокодила или змеи.

Чтобы спасти сыну жизнь, фараон поселил его в роскошном дворце, выстроенном в пустыне. Когда ребенок немного подрос, он попросил щенка. Отец подумал, что щенок не может принести ему вреда, и уступил. Принц и щенок росли вместе и были неразлучны, но принцу надоела неволя и он убежал в один город, где жила прекрасная принцесса, которую отец тоже запер во дворце. Пожелавший на ней жениться должен был выполнить несколько условий царя, и принц их выполнил. Потом его любимая жена, узнав о предсказании, убила подстерегавшую его змею, а пес змею проглотил.

Прошло несколько лет, пес принца набросился на него, и тому пришлось кинуться в реку, где крокодил сражался с водяными духами. Изнемогая от борьбы, крокодил попросил принца избавить его от преследователей и обещал не причинять ему вреда. Принц согласился, и оба спаслись.

Думая, что он в безопасности, принц прилег отдохнуть. Пес снова на него напал, но на этот раз принцу удалось его убить. И когда все радовались, что заклятие больше не действует, оно исполнилось: из внутренностей пса выползла еще живая змея, ужалила принца и он умер.

Я с улыбкой кивнул, хотя выбор истории меня удивил, потому что любое упоминание Хатхор нас обоих заставляло испытывать неловкость.

– Спасибо за оказанную честь.

Ее взгляд стал печальным.

– Боюсь, что это вовсе не честь. По сообщениям Эйе и Хоремхеба, положение в стране сложное, а мне поздно учиться управлять государством, особенно имея эту гадюку под боком. Меня будут хорошо охранять, к тому же покуситься на фараона не посмеют даже сторонники Амона. Я по совету Хоремхеба превращу дворец в крепость, но тебе грозит опасность. Ты не должен ночевать ни во дворце, ни у себя дома.

По совету Хоремхеба? Внезапно мне пришла в голову дерзкая мысль.

– Быть может, мне перебраться к военачальнику? Надежнее места не придумаешь.

Нефертити нахмурилась.

– К Хоремхебу? Он не слишком гостеприимен.

– Он мой отец.

На лице царицы отразилось изумление, отчего она стала еще прекраснее, но вскоре ее лицо вновь стало спокойным. Она сдержанно улыбнулась.

– Ты достоин его. – Она похлопала меня по руке. Мои ладони были влажными, но это ее не волновало. – Никуда не отлучайся. После моей коронации ты должен присутствовать на всех церемониях встречи рассвета. Это теперь будет моим любимым временем дня.

Я с чувством кивнул. Она улыбнулась и ушла, оставив за собой волны ароматов, которые унес игривый ветерок.

8

Я колотил в дверь дома генерала Хоремхеба, пока не вышел старый слуга, за спиной у которого маячили два огромных воина. Я всеми силами старался не выказать страха.

– Я хочу видеть военачальника, – произнес я, стараясь придать своему голосу как можно больше твердости.

– Кто его хочет видеть?

– Его сын.

В глазах старика мелькнуло еле заметное удивление, из чего я заключил, что его роль не сводилась к обязанностям простого слуги, однако он мгновенно овладел собой.

Продержав меня целый час у порога, он наконец провел меня в зал. Полулежа в необычном широком кресле, явно изготовленном в одной из дальних стран, меня ждал тот, кто был моим отцом. Он не пошевелился. Не встал мне навстречу. Он внимательно разглядывал меня, как будто видел в первый раз, потом сделал знак приблизиться к нему.

– Когда ты об этом узнал?

– В ночь смерти фараона.

– Каким образом?

– От Тута. А ему сообщили жрецы.

Мой отец кивнул. Я стоял достаточно близко и мог хорошо его разглядеть. Волевое и высокомерное лицо. Некрасивое, но значительное и серьезное. Женщины нашли бы привлекательной его спокойную властную манеру держаться и несколько загадочный и грозный вид. Широкие брови, крупные нос и рот. Небольшие, но живые глаза, печальный, но твердый взгляд. Из тех, что трудно выдержать. Черты лица были неправильными, однако оно дышало благородством. Я спросил себя, не унаследовал ли я его внешность. До сих пор у меня не было возможности узнать, какое впечатление я произвожу на женщин, не считая девушки из веселого дома, лица которой я почти не помнил и которой не стремился понравиться, и, конечно, Нефертити, но она, вероятнее всего, видела меня – по моей вине – ребенком, которым я уже не был.

– Что ты собираешься делать? – прервал мои размышления Хоремхеб.

– Царица попросила меня быть ее советником. Она хочет дать мне имение, но там я не буду чувствовать себя в безопасности, поэтому она приказала мне поселиться здесь.

– Это приказ царицы?

Он испытующе посмотрел на меня, но я сумел выдержать его взгляд, пообещав себе в будущем использовать это оружие, которое стоило больше любого меча. Я прошел испытание. Хоремхеб кивнул.

– Если хочешь, можешь ночевать у меня, но не чувствуй здесь себя как дома. Если ты не будешь служить моим интересам, я в любой момент отошлю тебя назад.

– Я пришел не за подачками, а за ответами, – не сдержавшись, выпалил я. Я знал, что мое лицо выражает гнев и волнение.

– Ты пришел, потому что раздосадован. Что ж, спрашивай, – сказал военачальник, сделав рукой жест, как будто я был одним из его солдат, что меня оскорбило.

– Это вас забавляет? – невольно вырвалось у меня.

Он и не подумал отвечать, и это разозлило меня еще больше.

– Нет. Теперь, когда я вижу, что ты унаследовал мою гордость, – нет.

Он подвинулся, освобождая место рядом с собой. Он видел меня насквозь, но это меня не волновало, я без стеснения стал громко задавать ему свои вопросы.

– Я отважный полководец. Я побеждал во всех сражениях… пока Эхнатон не связал мне руки. На самом деле это сделали жрецы, ты это знаешь, но виноват все же он, потому что он не управлял страной, как должно. Не знаю, действительно ли он верил в то, что говорил, или просто испугался, ибо моя власть росла и я повернулся спиной к жрецам… испугался моего неверия.

– Тогда почему вы сохранили верность фараону?

– Из‑за тебя. Я все время спрашивал себя, стоит ли игра свеч.

Я промолчал, хотя мне почему-то показалось, что он лжет.

– А моя мать?

– Умерла, когда ты был еще ребенком. У меня никогда не возникало желания связать свою жизнь с какой-нибудь женщиной. Она была служанкой, а не благородной дамой, но я исполнял свои обязанности и заботился о ней.

– Много лет прошло с тех пор, как вы отказались от меня, что теперь заставило вас признать меня своим сыном?

– Разве ты ушел бы, не поговорив со мной? – Он улыбнулся. За маской невозмутимости скрывался хищный зверь, обнаживший зубы. – С тобой ничего плохого не случилось. Тебя воспитали гораздо лучше, чем это сделал бы я. К тому же ты возненавидел бы меня, как Тут своего отца. Хотя вера Эхнатона была мне чужда, я испытывал к нему симпатию как к человеку и уважал его верного защитника Эйе, которого, в свою очередь, поддерживала старая Тейе. Хотя у нас теперь разные интересы, я все равно продолжаю уважать Эйе. – Он горько рассмеялся. – Храбрый полководец, обуреваемый добрыми чувствами. – Его смех меня напугал.

– А в чем разнятся ваши интересы и интересы Эйе?

Услышав этот бесцеремонный вопрос, он нахмурил свои густые брови, но тут же взял себя в руки.

– Египет как никогда нуждается в сильном фараоне, который мог бы восстановить границы и мудро управлять государством. – Он пожал плечами. – Я сделаю первое, а Эйе второе, если он решится нарушить слово, данное новому фараону.

– Но ведь это государственный переворот! – От возмущения я вскочил с кресла.

Он снова засмеялся. На этот раз его смех был самодовольным.

– Поверь мне, Нефертити будет мне за это благодарна, а страна – тем более. Только я способен поставить этих гиен на место, пусть даже ради этого придется вернуть им их бога. Мне даже не потребуется никого убивать, надо всего лишь вступить в брак.

– И что же вам мешает?

– Только Эйе и его вера в то, что Нефертити умнее своего сумасшедшего мужа. – При этих словах я вздрогнул, но промолчал. – И еще ты в качестве советника. – Я снова вздрогнул. – Ты дерзок, однако тебе не обойтись без прикрытия. Но помни, мое терпение не беспредельно.

Я кивнул.

– Могу я передать наш разговор Нефертити? – Он слегка наклонил голову, не более чем на два пальца[9].

– Не оскорбляй меня. Она и так все знает. Я не лукавый царедворец и теперь вижу, что ты тоже. Ты получил прекрасное образование. Похоже, Нефертити приняла верное решение.

– Я не доставлю вам хлопот. Я могу спать, как привык, вместе со слугами.

Его не задела моя колкость, скорее удивила. Вновь мелькнула хищная улыбка.

– Ни в коем случае. Они воины и не станут с тобой нянчиться. Надо, чтобы они уважали тебя как моего сына. Ты провел довольно времени среди слуг. И, разумеется, ты больше не должен называться рабским именем, так что возьми себе другое.

Это меня покоробило.

– Вы мне оказываете милость или стесняетесь моего имени?

Он не ответил. Я склонил голову – чуть ниже, чем он, – и, прежде чем уйти, решился спросить:

– Если бы игра не стоила свеч, ваши интересы остались бы прежними?

Он язвительно усмехнулся и промолчал.


Следующие несколько дней прошли спокойно. Приготовления к церемонии прощания с фараоном, а также к торжественной встрече нового фараона – Нефертити, принявшей царское имя Семнехкара, – прошли без особых осложнений, хотя жизнь в Двух Землях на время замерла. В храмах проводились пышные церемонии, посвященные Атону, но чаще другим богам. Для успокоения народа был совершен нелепый обряд возрождения фараона. Настоящий же обряд провели в ночь его смерти. Даже в Ахетатоне проводились тысячи церемоний в честь Амона, еще незаконных, но уже не наказуемых. В сущности, в этом не было ничего удивительного, просто предшествующий фараон употреблял свою власть чаще нового, возможно, потому, что помнил годы жесткого правления своего отца.

Еще до рассвета я спешил во дворец, где данной мне Нефертити властью мог заходить куда угодно. Люди, раньше спавшие со мной в одном помещении, теперь простирались передо мною ниц, опасаясь мести, хотя я по-прежнему называл их по имени и по-прежнему пользовался входом для прислуги, потому что так было удобнее. Я хотел оставаться частью их скромного, простого мира, прекрасно осознавая неустойчивость своего положения.

Я встречался с Нефертити в саду, мы проводили церемонию возрождения солнца, а затем недолго беседовали на обыденные темы. Я заметил, что ее дочери либо вообще не присутствуют на церемониях, либо посещают их время от времени, и понял свое предназначение. Я не знал, сумею ли стать хорошим советником, хотя, по словам моих наставников, обладал необходимой подготовкой. Я чувствовал, что моя истинная, никак не связанная с политикой роль – вселить в Нефертити ту веру, которой ей недоставало, передать ей свое пока еще неясное ощущение, что вера в человека важнее веры в бога.

Я не мог не восхищаться ее силой. Никогда еще она не служила Атону с таким усердием. Возможно, она корила себя за свой проступок, хотя, на мой взгляд, просить о милости Хатхор нисколько не зазорно. Эхнатон никогда не ставил под сомнение других богов, он не питал особой неприязни и к Амону и ополчился на него лишь из‑за козней жрецов. Для его отзывчивого сердца поведение Нефертити не было прегрешением, однако она, возможно, полагала, что недостаточно верила в Атона и недостаточно об этом говорила, хотя больной фараон тоже заслуживал упреков – в излишней мягкости, во лжи из сострадания. Но Нефертити относилась к религиозным обрядам, как к своему святому долгу, как к наказанию за грех, которого она на самом деле не совершала.

Она неукоснительно следовала церемониалу и вместе с тем успевала уделить внимание дочерям и государственным вопросам, хотя первое заседание Совета состоялось только через две недели после смерти Эхнатона. Присутствовали Эйе, Хоремхеб и я. Для меня в мои шестнадцать лет было огромной честью участвовать не только в молитвах. Мы с Тутом созрели очень рано, я (по всеобщему мнению) отличался остротой ума, а Тут – силой чувств.

Наша встреча походила не столько на Совет царедворцев, сколько на дружеский завтрак. Нефертити, выдворив всех слуг, сама по очереди потчевала нас. Вогнав меня в краску, она отвергла мое предложение помочь. Всех восхитили ее простота, дружелюбие и ум.

– Дорогие друзья, сегодня вы – опора Египта, я доверяю только вам. Ты, Эйе, останешься первым советником, как при моем муже, и будешь управлять страной, я предоставляю тебе полную свободу действий. Ты получишь всю власть и полномочия, чтобы подавить сопротивление жрецов и противостоять их козням. Ты будешь отвечать за все, что происходит внутри страны. – Она посмотрела на моего отца. – Ты, Хоремхеб, получишь ту же власть во внешних делах, но в данный момент ты мне нужен здесь, пока не улягутся волнения после моей коронации; сейчас у нас много врагов. А ты, Пи, – я вздрогнул, – будешь отвечать за связь с внешним миром и следить за тем, чтобы моя вера не ослабла. Я не даю тебе официальной должности, как Эйе, чтобы ты мог действовать свободно, не связывая себя обязательствами, однако все будут знать, что ты пользуешься моим доверием. К тому же ты вместе с Хоремхебом будешь следить за тем, что происходит во дворце, и отвечать за мою безопасность, хотя тебе придется заслужить его уважение. – Она посмотрела на моего отца, и я спросил себя, не ирония ли это. – Не бойся, я не собираюсь оставаться фараоном вечно. Эхнатон ясно выразился на этот счет. Если Тут вернется на истинный путь или мы найдем еще кого-нибудь достойного короны, я стану жрицей Атона и удалюсь в какой-нибудь далекий храм, где посвящу себя служению, и даже злейшие враги забудут обо мне.

– Известно что-нибудь о Туте? – спросил я Эйе.

– Ни для кого не секрет, что он у жрецов. Если б только можно было с ним поговорить…

– Я готов это сделать, – вырвалось у меня. – Я знаю, где его найти.

– Тогда ты мог бы сказать ему, что отец не отлучил его от дома и что он может вернуть себе любовь семьи и право на трон. – Я посмотрел на Нефертити, она вздрогнула и напряглась. – Надо вырвать его из рук жрецов. Одному Атону известно, сколь пагубное влияние они способны на него оказать. Быть может, еще не поздно.

– Я попробую, – сказал я, – хотя, боюсь, его гордость может оказаться сильнее любви, а жажда мщения – сильнее здравого смысла. К тому же жрецы настраивают его против Неф… фараона, обвиняя ее в том, что она оттеснила на задний план Тийи, его мать.

– Я знал Тийи так же хорошо, как Нефертити, – вмешался Эйе. – Она была не менее умна и приняла создавшееся положение с большим достоинством, что было огромным облегчением для фараона.

– Верно, мы с ней прекрасно уживались, – сказала Нефертити. – Она была очень умна.

– Вы правы, – продолжал я, испытывая радость оттого, что к моим рассуждениям прислушиваются. – Но она была чужеземкой, и хотя для вас, вернее, для нас это не имеет значения, уверен, что жрецы все исказили, чтобы сбить Тута с толку.

– Тогда сделай все возможное, сынок, только будь осторожен.

Я посмотрел на Хоремхеба. По иронии судьбы Эйе назвал меня сыном в присутствии моего отца, который сторонился меня на людях, хотя, возможно, так он меня защищал.

Мы расстались. Я начал думать о том, как разыскать Тута, и вскоре в моей голове, которую вскружило глупое желание играть заметную роль среди таких выдающихся людей, созрел план.

К своему удивлению, я заметил, что с удовольствием облачаюсь в платье знатного вельможи, кем я, в общем-то, уже был. Я постарался не привлечь к этому ничьего внимания, а одевшись, прицепил к поясу кинжал. Мой отец позаботился о том, чтобы я научился владеть оружием и в случае необходимости мог, по его словам, выиграть время для достойного отступления. После изнурительных занятий руки у меня болели так, словно я по камешку разобрал и перенес в другое место весь дворец, – отец приставил ко мне самого свирепого из своих солдат, чтобы тот занимался со мной по нескольку часов в день. Я действительно чувствовал себя увереннее, ощущая при ходьбе постукивание кинжала по бедру.

Я вышел из дворца, глупо улыбаясь, шагая по керамическим плитам с изображением болотных растений, как будто дворец был просто островом посреди Священной реки. Раньше я никогда не обращал на это внимания.

Так я добрался до веселого дома и подошел к его хозяйке. Разумеется, она сразу же меня узнала.

– Кажется, вы весьма преуспели.

– Вы правы, и вас ждет то же самое, если мне удастся получить желаемое.

– Мое заведение в вашем распоряжении.

При виде протянутой ей драгоценности у нее вырвался вздох восхищения.

– За эту цену я сама готова вам служить.

– В этом нет необходимости, хотя красотой вы можете соперничать со многими вашими девушками, а умением наверняка превзойдете любую из них. Но на этот раз мне нужны всего лишь некоторые сведения. Был ли здесь сегодня приходивший со мной господин?

Она с подозрением посмотрела на меня. Годы, проведенные в подобных заведениях, не прошли даром. Потом хозяйка бросила быстрый взгляд на драгоценность, словно прикидывая, стоит ли игра свеч.

– Он влиятельный господин, – заметила она. – У него есть… могущественные покровители.

Я выслушал ее, глазом не моргнув, и постарался одержать победу в поединке взглядов. Кажется, мне это удалось.

– Между нами, я гораздо влиятельнее, – заметил я. – К тому же моя власть исходит из самого дворца. Вы обо мне еще услышите.

Похоже, этого оказалось достаточно.

– Сегодня его нет, но он приходит часто и дурно обращается с девушками. К счастью, он не такой высокий и сильный, как вы, иначе он причинил бы нам немало вреда.

– Если я им займусь, он поутихнет.

После того как я поклялся, что ей ничего не угрожает, и из соображений безопасности отверг пару попыток удовлетворить меня не только с помощью слов, мы расстались.

Несколько раз я возвращался в веселый дом в поисках Тута. Меня тревожило, что он не появлялся там более десяти дней. Я не знал, что и думать. Возможно, его характер постепенно улучшался и чувство вины мешало ему приходить сюда слишком часто. В тот день я ждал его в комнате, которой он обычно пользовался. Он вошел с одной из девушек, которую явно огорчил его выбор.

Заметив меня, он застыл на месте и вмиг преобразился. Лицо проказливого ребенка, довольного своей выходкой, вдруг стало раздраженным, а взгляд гордым и холодным.

– Привет, Тут. Ты вырос.

Он отослал девушку жестом, показывающим, что он еще с ней не закончил, и выражавшим не сладострастие, а злость.

– Зачем мне с тобой говорить? Мой телохранитель ждет у входа. Ты не успеешь произнести даже имени этой шлюхи, как отправишься к праотцам.

Я тяжело вздохнул. Передо мной стояла трудная задача.

– Я хочу всего лишь побеседовать с тобой. Я по-прежнему твой друг. И оставался им всегда.

– Ты нанес мне оскорбление.

– Настоящий друг говорит правду, а не то, что хочется услышать. Льстец всегда тебе солжет. Ты вел себя глупо, и я тебе об этом сказал.

– И все это слышали.

– Да, и я сожалею об этом. – Я раскрыл объятия. – Прошу у тебя прощения, мы все об этом глубоко сожалеем. Ты должен услышать вторую часть послания твоего отца.

Его глаза увлажнились, но он не позволил слезам скатиться с ресниц.

– Да и так ясно: я плохой сын, подгнивший плод.

– Напротив, твой отец сказал, что, по его мнению, ты пока не готов управлять страной. Эту обязанность будет временно исполнять твоя мачеха, но она призывает тебя соединиться с семьей и вернуть себе корону. Ты молод. На самом деле ты почти ребенок, и твой отец хотел сказать только это.

Тут молчал.

– Твой отец обожал тебя, – продолжал я. – Он тебя не отвергал. Он просто дал тебе время повзрослеть и успокоиться. Его бог запрещал ему причинять тебе зло.

– Эта шлюха совокуплялась с богиней Хатхор, а я всего лишь беседовал со жрецами. Ты сейчас скажешь, что он об этом знал.

Я в отчаянии помотал головой.

– Нет, он об этом не знал, но у каждого есть право на ошибку. Мы люди, а не боги. И у нас есть право меняться. Вот что отличает Атона от Амона. Атон прощает и вновь принимает тебя. И вместе с ним твоя семья. Все просят тебя вернуться домой и продолжать учебу, чтобы ты мог стать фараоном. Хорошим фараоном, как твой отец и дед.

– Домой? Тебе известно, что во всем Египте едва ли найдется несколько сотен почитателей Атона? И большинство из них живет в этом городе, в основном во дворце.

– Не хочешь ли ты сказать, что твой отец совершил ошибку или преступление?

– Мой отец был болен. Есть много разных болезней, и под влиянием этой…

– Тут, твой отец любил тебя и уважал твою мать, к которой в семье относились так же добросердечно, как к тебе и ко мне.

– Не смей мне лгать про мою мать!

В этот миг я понял, что потерпел поражение. Я попытался перевести разговор на другую тему. Прибегать к лести не имело смысла, и я посерьезнел.

– Тут, хватит злиться непонятно из‑за чего. Запомни: я твой друг. А жрецы просто используют тебя. Если ты не оправдаешь их надежд, у тебя не будет второй попытки, которую дает тебе Атон. Они расправятся с тобой. Дома тебя любят, не требуя ничего взамен. И еще запомни: я тебе больше не слуга, меня освободили от этой должности, и все же я пришел сюда, понимая, что рискую прогневить тебя. Пришел по своей воле, чтобы передать послание царицы. Потому что я по-прежнему твой друг и дорожу тобой, хотя ты обращаешься со мной как с собакой и не заслуживаешь такого отношения. Твой отец хотел, чтобы ты вернулся, и потому я здесь. Мы ждем тебя, Тут.

– Если ты будешь следить за мной, я прикажу тебя убить.

И он выбежал, заметно хромая.


Нефертити с волнением выслушала мой рассказ. С одной стороны, ей было горько терять ребенка, которого она любила как сына, а с другой – она угадывала в Туте будущее чудовище и испытывала облегчение оттого, что его нет рядом.

– Только прикажите, и я доставлю его сюда, связав по рукам и ногам, – предложил возмущенный Хоремхеб. – Если это не поможет, то, по крайней мере, не повредит.

– Разве жрица Атона может отдать такой приказ? – ужаснулась Нефертити. – Я обещала мужу, что не отрекусь от его бога, а тем более от его учения.

– С вашим учением враги сожрут нас с потрохами.

– Хоремхеб!

Военачальник от стыда, что его отчитала женщина, опустил голову и вышел. Эйе взял царицу за руку.

– Не бойтесь. Он горд, но благороден.

Она посмотрела на меня.

«Как ты», – говорил ее взгляд.


Следующий месяц был для Нефертити невероятно трудным. Прежде она ограничивалась тем, что давала советы мужу (безусловно, мудрые), заботилась о детях и демонстрировала свою удивительную харизму на праздниках и приемах, куда считала нужным являться, чтобы помогать фараону (зная о своей красоте, об окружавшем ее ореоле тайны и особенно о впечатлении, производимом ею на мужчин и женщин).

Теперь же ей приходилось посвящать делам весь день и добрую часть ночи. Гордость не позволяла ей оглядываться назад в поисках врага, и она жила, опасаясь удара в спину, уже страдая от будущего бремени двойной короны.

Однако больше всего ее страшила вовсе не ответственность за государство. К Нефертити вернулись прежние сомнения. Я видел их в ее глазах, молясь вместе с ней на рассвете. Не испепелит ли ее Атон своим взглядом за ее грехи и сомнения? Ее супруг ежедневно смотрел ей в глаза, и она не могла долго выдержать его взгляд. Думая об этом поединке взглядов, я сочувствовал ей. Каждый раз, глядя на солнце, она, вероятно, ощущала, что его лучи просвечивают ее насквозь, до самых потаенных уголков души.

Казалось, коронация не состоится никогда. Но этот день настал. Я не жалел о том, что не могу присутствовать на этой мрачной церемонии. Нет, мною не пренебрегли: строгий этикет не позволял человеку моего положения находиться рядом с семьей фараона. Я не горел желанием там быть, хотя царица в данных обстоятельствах могла нуждаться в моей помощи.

Разумеется, Тут не явился, за что я возблагодарил Маат.

По прошествии нескольких дней царица приказала позвать меня уже как фараон Египта. Вероятно, после коронации она нуждалась в моем участии.

Она, как обычно, приняла меня в саду. Ее угнетали закрытые пространства, куда не проникали лучи ее божественного мужа. Я не знал, что скажу ей, потому что не знал, как она будет себя вести, ведь, став фараоном, она стала богиней, не больше и не меньше, хотя для меня она всегда была ею. Некоторое время я молча глядел на нее. Мое смущение показалось ей забавным, и она, взяв что-то из фруктов с жертвенного стола, вложила их мне в руку.

– Ваше величество!

– Нет! Не называй меня так! Я этого не вынесу. Ведь мы с тобой друзья.

Я улыбнулся. Она осталась прежней.

Вздохнув, она сказала:

– Я твердо верила, что во время коронации буду наказана за мои сомнения как недостойная двойной короны, или же, напротив, обрету силу и стойкость духа, которые позволят о них забыть… Но я не ощутила ничего. Скажи мне, ты видишь во мне богиню?

Я крепко прикусил язык, чтобы он не выдал моей тайны. Мне не терпелось сказать, что она всегда будет для меня богиней, даже если станет последней служанкой во дворце. Она смотрела на свои руки.

– Думаешь, теперь я обладаю большей магией или силой, чем несколько дней назад? – Она не дала мне ответить. – Нет! Но с Эхнатоном я чувствовала эту магию, эту энергию, соединяющую нас. Я чувствовала силу, которую он получал от солнца и распространял на мир, отдавая больше, чем получал. Так сильна была его вера.

Она сжала руки, не поднимая взгляда. Я смотрел на ее шею, где волосы не закрывали молочной кожи, и испытывал мучительное желание ее поцеловать.

– Но, несмотря на все мои молитвы, я оказалась неспособной получать и распространять эту энергию. И тогда я поняла, что не должна была становиться фараоном и могу лишь навредить стране.

Излив мне душу, она глубоко вздохнула. Я едва заметно улыбнулся. Ей уже давно хотелось рассказать об этом кому-нибудь. Тронутый ее притягательной хрупкостью, я невольно приблизился и нежно обнял ее. Она была взволнована, хотя и сдерживала слезы.

– Вспомните легенду о Хатхор, – проговорил я.

– Спасибо. Вот для чего ты мне нужен. Кажется, ты знаешь меня лучше, чем я сама.

Я искренне рассмеялся.

– Но ведь я ничего не сделал!

У нее вырвался нервный смешок, говоривший о том, что ей неловко за свою слабость, и вскоре мы уже оба громко хохотали. В конце концов мы решили, что пора стать серьезнее.

– Я думаю, ваша магия имеет иную природу, – сказал я, – но она не менее могущественна. И если корона не вызвала в вас изменений к лучшему, вспомните о тех, для кого она оказалась губительной. Я не согласен с вами, но с богиней не подобает спорить. Скажите, что вы собираетесь делать?

– Поддерживать только то, что справедливо, а тем временем искать нового фараона. – Она рассмеялась. – А ты не хотел бы им стать?

Я вздрогнул. Меня это ничуть не привлекало, и я мгновенно понял, почему недавно она была такой подавленной. Разумеется, она шутила, но мне не без труда удалось выдавить из себя якобы непринужденную улыбку, чтобы не портить ей настроения. Нет, я не испугался. Я вздрогнул при мысли, что, стань я фараоном… оказался бы рядом с ней. Корона меня не волновала.

– Не стоит шутить с подобными вещами, – проговорил я.

Ее улыбка снова стала грустной, и я тотчас пожалел, что сказал это. Не зная, как загладить оплошность, я замолчал. Поняв причину моего замешательства, она переменила тему разговора:

– Я всецело доверяю своему отцу Эйе. У него очень непростая задача и множество могущественных врагов. Те, кого вера не учит добру, хотят воспользоваться сложной ситуацией в стране и обогатиться за счет других, но я верю, что любовь к Египту придаст ему сил, которых не хватает его старому телу. Впрочем, он, кажется, возрождается к жизни. В отличие от меня.

– Возможно, нам следует бросить взгляд за пределы дворца, мы слишком долго оставались в его стенах. Слухи, доходящие до нас, нельзя игнорировать. Не обижайтесь, но Эхнатон, возможно, поглощенный своей верой, забыл о народе и… – Я осекся. Я и так сказал слишком много.

Нефертити напряглась, но жестом попросила меня продолжать.

– Народ, подстрекаемый жрецами, разлюбил его. Неудивительно, что вы не ощущаете божественной энергии.

Она не рассердилась, как я опасался, напротив, в ней пробудилось любопытство.

– И что ты предлагаешь?

– Дождаться, чтобы страсти улеглись, и отправиться в путешествие. Снизойдите до простых людей, поговорите с ними. Обаяние – ваше лучшее оружие, как и Атона. Люди перестали ощущать, что фараон им помогает, а он не объяснил им, что да, помогает, хотя и на свой лад.

Она опять вздохнула.

– Ты прав. Значит, едем. Подготовь все необходимое.

И спрятала руки за спиной, чтобы я не видел, как они дрожат.

9

Приготовления к поездке затянулись, но не в моей власти было их ускорить, поэтому у меня оставалось достаточно свободного времени.

Я подумал, что давно не виделся с детьми, которые скоро станут взрослыми. Подрастая, они занимались все более серьезными вещами, что требовало все больше времени. Каждый из них начинал практиковаться в той области, где, на взгляд наставников, мог добиться особых успехов. Несмотря на недостаток времени, воспитанникам капа было неспокойно, и я решил их навестить.

Они по-прежнему жили во дворце, по крайней мере ночевали там, поэтому я отправился к ним днем, во время перерыва. Меня встретили с радостью, все, кроме Пая, который меня избегал.

Мы по-дружески обнялись. Я давно не общался с девочками. Они изредка являлись на церемонию встречи рассвета, но в такие моменты я не вступал в разговоры с ними, так как им было тяжело вспоминать об отце. Мерит была очень рада меня видеть. Все искренне поздравляли меня с высокой должностью. Джех, как всегда, рассмеялся:

– Жаль, что ты не видел лица Пая, когда объявили о твоем назначении.

Джех очень вырос и возмужал, а ведь он был всего лишь на год моложе меня. Я заметил, что он более встревожен, чем обычно.

– О чем говорят твои осведомители? – спросил я его с улыбкой.

– Что они могут сказать? Что жрецы сожрут бедную царицу, как крокодил мышку.

– А что на востоке? Готовятся к войне?

Его взгляд погрустнел, что было на него непохоже.

– Усиленными темпами, – ответил он. – Нас ожидают трудные времена.

– А как ты сам?

– Я не могу не волноваться. Либо мне здесь отрубят голову, либо я покину вас, чтобы с вами сражаться. Ни одна из этих возможностей меня не привлекает.

Мерит взяла его за руки.

– Не беспокойся. Мама не позволит, чтобы тебе причинили вред, как бы нас ни оскорбляли твои соотечественники.

– Речь не только обо мне. Я предвижу перемены, которые меня совсем не радуют.

– Я полагаю, они никого из нас не радуют, – вмешался я. – Но если на нас нападут, мы встретим врагов во всеоружии и дадим им отпор. Ничего не бойся. У меня есть связи в армии. – Я подмигнул ему.

Ко мне подошла Анхесен и принялась поглаживать меня по груди, совсем не так, как ее сестра гладила меня по щеке.

– Смотрите-ка, наш Пи больше не слуга. Неожиданно он поднялся очень высоко, – говорила она, продолжая поглаживать меня. – Теперь он может составить выгодную партию.

У меня по коже побежали мурашки, и не только из‑за непривлекательной внешности принцессы, хотя она подросла и ее прежде тщедушное тело налилось, особенно грудь, которую она ничем не прикрывала, гордо поигрывая своими торчащими сосками. Ее старшая сестра, которая была красивее, женственнее и одета точно так же, но вовсе не казалась похотливой, будучи живым воплощением доброты ее отца, сняла ее руку с моей груди.

– Не приставай к Пи. После всех неприятностей, которые ты ему доставила, ты еще и недостойно ведешь себя!

– Да, ты права, он все равно ниже нас.

– Я имела в виду не то, какое положение он занимает, а то, как ты себя ведешь. Он нам как брат, и твоя распущенность неуместна.

Испытывая облегчение, я улыбнулся и взглядом поблагодарил Мерит за помощь и безграничную доброту. У меня почти не было опыта общения с женщинами, и в такие моменты я всегда заливался краской стыда. Прежде мы с мальчиками посмеялись бы над Анхесен, но все мы повзрослели и осознали, какое положение занимаем в обществе. Теперь никто не решился бы подшучивать над Анхесен, которая могла вогнать в краску самого Анубиса.

Ко мне приблизились смущенные Усермонт и Инуйя. Усермонт держался очень скованно.

– Неужели ты раньше не знал, что ты сын такого высокопоставленного человека?

С улыбкой посмотрев на него, я ответил без следа иронии:

– Разве я мог бы это скрыть? Я узнал об этом только потому, что Туту захотелось меня уязвить.

– Мне очень жаль. Мы давно тебя не видели и…

– Наш союз остается нерушимым, – раздался голос Инуйи.

Он улыбался, и я с удивлением заметил, что его взгляд, в котором светился ум, уже не был взглядом ребенка.

Я кивнул, отдавая должное его блестящим способностям.

– Когда-нибудь ты станешь великим визирем, – сказал я, и Инуйя рассмеялся, вспомнив шутку, о которой я уже почти забыл.

– Но для этого кое-кому придется много потрудиться.


Я отправился ночевать к отцу, который по-прежнему был хмур и равнодушен, но это меня не волновало. Я показал ему, что уже владею оружием, которое он для меня избрал. Поскольку он предпочел безразличие, я тоже прибегнул к нему. Я понимал, что завоевать его любовь нелегко, к тому же он явно был неспособен на проявления сердечности, но я заслужил хотя бы уважение. На самом деле мне было чем гордиться: своего высокого положения я добился сам, действуя благородно и не поступаясь честью. И если наши дела (Нефертити и мои собственные) пойдут лучше, я преуспею еще больше. Дочери Нефертити уже начали смотреть на меня по-другому, правда, мне это было неприятно, чего я старался не показывать: бедняжки унаследовали от отца удлиненное лицо с грубоватыми чертами, продолговатый череп, напоминающий огурец, и непропорционально длинные руки и ноги, над которыми потешались слуги. К тому же жизнь, лишенная других забот, кроме выбора благовоний и нарядов, не способствовала их умственному развитию. Окруженные льстивыми придворными и слугами, они, не замечая жестокой очевидности, вообразили, что унаследовали красоту своей матери, и, вероятно, полагали, что в ответ на их неуклюжие заигрывания я должен пасть к их ногам. Но я упорно не замечал их знаков внимания.

Я был счастлив находиться рядом с моей царицей, хотя чувствовал ее подавленность, как прежде чувствовал живительную силу, исходившую от ее мужа.

Я молился в тишине Атону, чтобы он не оставил ее. Я, как и она, надеялся, что коронация придаст ей сил. Ведь она была главной жрицей Атона, единственной посредницей между богом и остальными смертными, как повелось испокон веков.

Я предавался размышлениям, забыв о наставлениях отца, не обращая внимания на то, что происходит вокруг меня, как вдруг услышал какой-то странный шум. Я насторожился, и в тот же миг мне на голову обрушился мощный удар, но я не успел почувствовать боли, поскольку сразу погрузился в темноту.


Я не понимал, кто я и где нахожусь. Была только боль, которая, становясь сильнее, пробуждала мое дремлющее сознание, пока я наконец не открыл глаза и не начал спрашивать себя, кто я такой и что здесь делаю, но главное – что случилось с моей головой, причинявшей мне невыносимые страдания.

Когда я осторожно коснулся средоточия боли, новая ее волна едва не погрузила меня в прежний мрак. Нестерпимый жар затопил мою голову, и мне пришлось глубоко вздохнуть, чтобы не запаниковать, – так мне стало страшно.

Я попытался осознать происходящее. Удар, по-видимому, буквально проломил мне череп, и в этом месте что-то ритмично и болезненно пульсировало под моими пальцами. Не подвергся ли я редко проводимой операции по трепанации черепа, которой, как я слышал, гордились лучшие лекари Египта и на которую я никогда бы не решился даже в случае тяжелой болезни? Таково было мое первое впечатление.

После более тщательного обследования я обнаружил, что поверхность черепа цела, по меньшей мере за краями раны. Это меня немного успокоило, хотя я не мог быть уверенным, что на месте удара кости черепа целы. Сколько раз мы с Тутом и девочками, играя в лекарей, делали немыслимые операции!

Вместе с воспоминаниями ко мне понемногу вернулось сознание, и страх усилился.

Я огляделся. Я лежал на старой циновке. По крайней мере, у них хватило благородства не дать мне умереть на улице. Рядом со мной стояла глиняная миска с водой, которой я промыл рану, несмотря на жуткую боль.

Я заставлял себя размышлять. Кто мог похитить меня из дворца, кроме Тута и жрецов, которые могли пойти на это по его приказу?

Голова у меня раскалывалась от мучительной боли, и размышления давались мне с трудом. Все прояснилось, когда открылась дверь и появился Тут. Бледный, с темными кругами под глазами, он двигался медленно и неуверенно, как будто был здесь впервые.

– Как ты? – спросил он.

– Сам прекрасно видишь. Для того, чтобы поговорить со мной, не обязательно было проламывать мне голову. Если бы ты меня позвал, я пришел бы сам.

– Не строй из себя жертву! Ты с ней спал?

– Что? – Я бы вскочил от изумления, но мне удалось приподняться всего лишь на ладонь; при малейшем движении голова разламывалась от боли. Тут испуганно отступил на два шага, с трудом удержавшись на ногах, как будто у него кружилась голова. Я опустился на циновку, боясь вызвать его гнев, с которым был хорошо знаком. – Я просто молюсь вместе с ней на рассвете, как обычно. Делаю то, что должен делать ты.

– Мои осведомители говорят совсем другое.

– Неужели? Наверное, тебя потому и нет во дворце, что твои осведомители столько знают…

Тут горько усмехнулся:

– Мы с тобой как один человек. Я и моя тень, только тебе досталось все лучшее, а мне – все худшее. Тебе – любовь, мне – ненависть.

– Ты заблуждаешься, ты сам придумал эту ненависть. Ты слишком обидчив. К тому же я больше не твоя тень. Теперь ты сам похож на собственную тень.

– Тогда почему я не стал фараоном?

– Я тебе это уже сказал. Твой отец полагал, что ты еще не готов. Это было только его мнение, потому что царица никогда ничего ему по этому поводу не говорила. Не вставала между сыном и отцом. Нефертити не ненавидит тебя, она тоскует по тебе, как по сыну, которого всегда любила. Она чувствует себя виноватой и молится Атону с такой страстью, что если бы ты ее увидел в этот момент, то все бы понял. Ты должен дать и ей, и себе второй шанс. Ей – шанс вернуть твою сыновнюю любовь (и ничего другого, потому что она решила посвятить себя одному Атону), а себе – шанс забыть обиды и стать таким, как прежде. И тогда ты будешь фараоном. Не сомневайся, ибо таково слово бога. Она сама мне сказала, что царствует временно и мечтает оставить трон и посвятить себя служению богу. В этом твой путь, а не в том, чтобы противиться воле отца – взгляни на солнечный диск – вместе с разными подонками, которым ты приказал меня убить.

Тут неуклюже сел.

– Я бы хотел, чтобы все было как раньше.

Он выглядел таким измученным, что на него больно было смотреть.

– Тогда возвращайся и помоги нам. Отсюда ты едва ли сможешь править, скорее будут управлять тобой. – Я замолчал, потому что Тут закрыл глаза. Я приподнял его голову. – Ты хорошо себя чувствуешь? Смотри, у тебя под глазами черные круги и ты на ходу засыпаешь. Если мы обратимся к лекарю, то он, пожалуй, первым делом займется тобой, а потом уже мной.

– Я плохо сплю. Мне что-то дают от бессонницы, но наутро ужасно трещит голова.

– Всемогущий Атон! – воскликнул я. – Разве ты не понимаешь? Тебя пичкают дурманящими средствами. Они хотят подавить твою волю, чтобы тобой было легче управлять.

Он, подняв голову, недоверчиво посмотрел на меня.

– Я сам прошу их дать мне что-нибудь от бессонницы.

– Верно. Но откуда ты знаешь, что прежде они не дают тебе что-то, чтобы ты не спал?

Тут с досадой мотнул головой.

– Не знаю, что и думать.

– Тут, я всегда о тебе заботился. Позволь мне вытащить тебя отсюда и вернуть во дворец. Сам решай, когда это случится. Ты будешь волен делать что захочешь, никто не будет ничего за тебя решать, и мы будем рядом. Мальчики по тебе скучают.

– В самом деле?

– Да. Пойдем домой.

Он поднял голову.

– И ты не затаишь на меня обиду за то, что тебе проломили голову?

Я улыбнулся, хотя и через силу.

– Я узнаю, кто этот негодяй, и сам с ним разберусь. Мне кажется, ты этого не хотел, тебя вынудили отдать этот приказ. В любом случае, я не могу тебя ненавидеть, хотя ты это заслужил. Нас с тобой слишком многое связывает.

Тут, растрогавшись, встал и обнял меня. В этот момент он снова был беззащитным ребенком. Я ощутил небывалое воодушевление.

– Слушай, – сказал я, – если мы выйдем отсюда с тобой вдвоем, как ни в чем не бывало, они заподозрят неладное. Возможно, за нами следят, так что возвращайся и веди себя как обычно. А потом прикажи меня отпустить. И, ради Атона, пусть меня больше не трогают, я очень слаб.

Тут улыбнулся.

– Будь спокоен.

– Не ешь и не пей ничего за пределами дворца, и сам почувствуешь разницу. Мы пойдем к лекарям, они очистят тебя соком артишока и лимона, и через пару дней сон твой будет крепок.

– Ты пойдешь первым. – Он указал на огромную шишку у меня на голове. И ушел.

Через несколько часов дверь отворилась. Быстро оглядевшись, я увидел, что охраны нет, и поспешил убраться, пока мои стражи не передумали. Моя рана не на шутку тревожила меня.


Когда я оказался во дворце, там царил переполох, как будто только что произошло землетрясение.

Я нашел Эйе в зале заседания Совета. Увидев меня, он подбежал ко мне.

– Я ждал тебя. Пойдем к лекарю.

Пока меня лечили – добрый Пенту был потрясен, – Эйе все мне объяснил.

– Хорошо, что я был здесь и Тут столкнулся именно со мной. Я успел предупредить Нефертити, – он еще не привык называть ее царицей или фараоном, – ведь если бы Тут явился прямо к ней, все могло сложиться по-другому.

– А потом?

– Я имел с ним долгую беседу. Он одержим Нефертити. Считает, что лишь она может дать ему не только любовь, – и наслаждение, мысленно добавил я, – которую она дарила его отцу, но и энергию Атона.

– Она его боится.

– Да. Она не знает, как от него избавиться, и ни за что на свете не согласится быть его женой.

– Но, если он станет фараоном, она не сможет долго его избегать.

– Вот именно. Потому-то она так боится.

Я не мог не восхищаться старым Эйе. За столь короткое время он показал мне пример того, что давалось мне с трудом: он умел не просто назвать ту или иную вещь, но и проникнуть в ее суть.

– Как ты об этом узнал?

Он улыбнулся.

– В веселом доме Тут уже не мог скрывать, кто он такой, остальное рассказала Нефертити. И тогда я понял, что только ты способен убедить его вернуться.

– Мы оказали ей плохую услугу.

– Не беспокойся. После его коронации она удалится в пустыню, в уединенный храм, где ее никто не найдет. И посвятит себя Атону.

– Нам будет плохо без нее.

Эйе положил руку мне на плечо.

– Главное – чтобы она была счастлива. А теперь она несчастна.

Я постарался перевести разговор на другую тему:

– Где мой отец?

– В походе. Оценивает готовность наших воинственных соседей к нападению.

Я встревожился.

– Быть может, стоит поспешить ему на помощь? При Эхнатоне армии не уделялось должного внимания, так что у нас, наверное, не осталось хороших солдат.

Эйе похлопал меня по спине.

– Мой дорогой Пи, здесь от тебя больше пользы, чем от всех моих писцов, вместе взятых. Что касается Хоремхеба, не стоит его недооценивать. Он великий полководец. Пойдем. Тут скоро захочет тебя видеть.

10

Прошло несколько месяцев относительного спокойствия. Находясь в плену несбыточных надежд, Тут вернулся на путь истинный, но, так как его попытки сблизиться с Нефертити оказались тщетными, он снова сделался вспыльчивым и подозрительным.

Он продолжал встречаться со жрецами. Мы все это знали. Они готовили его к исполнению роли фараона.

Но нас это уже не волновало. Не все ли равно, кому поклоняться, – Атону или Амону, когда речь идет о процветании страны.

Эйе полагал, что самым разумным было бы сначала согласиться на изменения, а потом действовать так, как действовали жрецы: постепенно продвигать на важные посты своих людей, пока мы не доберемся до вершины религиозной власти. Тем самым мы обеспечим чистоту в рядах жрецов Амона, столь необходимую для уважения к власти фараона, и уберем с политической арены меньшинство, которое обогащалось, прикрываясь святостью.

Мы полагали, что между двумя богами со временем установится равновесие. На деле же Атону перестали поклоняться официально, почитая одного Амона.

В Египте всегда, от начала времен, существовало многобожие. И я не видел зла в произошедших переменах. По крайней мере, мы отказались от лицемерия и получили возможность договориться с верховным жрецом, чтобы он более не вмешивался в работу государственных учреждений, так как попытки Эйе исправить положение неоднократно наталкивались на препятствия в виде мздоимства и несправедливых законов.

Каждый день мы молились Атону – фараон, Тут, я и Эйе, но, как только церемония заканчивалась, Тут мгновенно куда-то исчезал. В присутствии Тута Нефертити не могла молиться так же самозабвенно, как прежде. Тут не сводил с нее глаз, как и я, а добрый Эйе следил за исполнением ритуала. Это было бы смешно, если бы не страдания моей любимой.

Ее дочери по разным причинам не присутствовали на церемонии, к тому же царица не хотела, чтобы Тут переключил свое внимание на одну из них. Это представлялось мне невероятным, поскольку девочки и царица были похожи друг на друга, как крокодил и лебедь. Возможно, из‑за недостатка благочестия я в глубине души был этим доволен, так как был избавлен от неприкрытых заигрываний, которым, как мне показалось, Мерит научилась у своей сестры.

Нефертити главенствовала на Советах вместе со своим отцом Эйе, рядом с ними сидели Тут и я, хотя, конечно, всем здесь заправлял Эйе. Царица ограничивалась тем, что одобряла решения мудрого вельможи и принимала официальных посетителей из провинций Египта, Нубии и колоний, которые все больше отдалялись от нас, потому что были брошены на произвол судьбы. Это царица, вне всякого сомнения, умела делать очень хорошо, используя свою потрясающую харизму и растущую славу. Возвращение Тута отсрочило царское путешествие.

Иногда Эйе тактично передавал решение второстепенных вопросов Туту, чтобы тот не чувствовал свою никчемность, хотя трудно было не понять, что он занят тем же, что и я, – ничем.

Чтобы поддержать физическую форму, мы возобновили наши упражнения. Я продолжал по часу в день заниматься боевым искусством, и это меня совсем не утомляло. Мы совершали долгие путешествия по провинции, что воспринималось мною как освобождение, ведь прежде я был знаком только с тем, что находилось в пределах стен, которыми по повелению Эхнатона обнесли город.

Однако кое-что изменилось. После того как по приказу Тута наемные убийцы напали на меня, гордость не позволяла мне проигрывать, и победителем из наших схваток неизменно выходил я, и это бесило Тута.

– Хочешь, чтобы я по-прежнему обращался с тобой как с ребенком? – спрашивал я, чтобы его позлить. Это было нетрудно.

Его тело менялось, но не так, как мое. Унаследовав мускулатуру своего отца, я день ото дня наращивал силу. А вот бедняга Эхнатон передал своему сыну тщедушное тело и вечно мальчишеское лицо, хотя и со следами красоты матери, Тийи. И вместо того, чтобы благодарить бога за то, что он не унаследовал болезни отца (несмотря на легкую хромоту, его члены были соразмерными), Тут проклинал свою слабость, и это не способствовало смягчению его гордого, необузданного нрава.

Несмотря на молитвы, занятия и развлечения, характер Тута месяц от месяца становился все более едким, как плохое вино. Нефертити пребывала в унынии, потому что Тут снова начал ее преследовать.

Он больше не ходил в веселый дом. Сначала мы посылали к нему послушниц и жриц Амона, которые рады были разделить с ним ложе, но Тут выставлял их за дверь, мчался ко мне (чтобы за ним следить, мне пришлось опять перебраться во дворец), разъяренный, как гиппопотам, понося меня последними словами.

– Будь ты проклят! Больше не присылай ко мне женщин, вообразивших, что они ложатся в постель с божеством. Мне нужна настоящая женщина, а не те, что лежат без движения, словно проклятая статуя Хатхор.

И нам приходилось вновь идти в веселый дом в поисках женщины, которую мы могли бы привести во дворец, в спальню Тута.

Он был одержим женщинами, и в этом была моя вина. В тот день я не должен был позволить ему зайти в покои Нефертити, а также и в другие дни, когда он подглядывал за соитиями своего отца с прекраснейшей женщиной на свете.

Даже я нес на себе отпечаток этих образов (я спрашивал себя, не были ли преклонение и любовь, которые я испытывал к царице, следствием подсмотренных сцен). Я не мог быть фараоном ни по происхождению, ни по склонности, но бедняга Тут, снедаемый амбициями и сомнениями, был убежден, что женщины должны испытывать к нему как к принцу Египта и единственному наследнику трона ту же страсть, что Нефертити испытывала к Эхнатону, не думая о том, что супруги могли бы любить друг друга точно так же, даже будучи бедными крестьянами и живя в хижине из глины и тростника. Судя по всему, Тут вообще не понимал, что такое любовь. По-видимому, даже отцовскую любовь, которую дарил ему фараон, он воспринимал как проявление родительского долга.

Мне казалось, что Тут подозревал у себя наличие какого-то изъяна, из‑за которого женщины не могут дать ему то, что получал его уродливый и больной отец по меньшей мере от двух жен. Наверняка ему не приходило в голову (и никто не решался сказать ему об этом), что на самом деле он был еще ребенком и его душа и тело не были готовы к сложным отношениям с женщинами, а тем более к плотским утехам.

Однажды утром, после занятий, мы прогуливались по верхним террасам сада. Там было пустынно и уныло, потому что теперь мальчики за пределами дворца практиковались в исполнении обязанностей писцов и судей.

Когда мы молча шли по тропинке, за спиной у нас раздался звук чьих-то легких шагов, заставивший нас обернуться. Это была Анхесен, абсолютно обнаженная. В этом не было бы ничего удивительного, если бы не вихляющая походка и пылкие взоры.

– Привет, братишки!

Тут с любопытством оглядел принцессу с ног до головы, нисколько ее не смутив.

– Я тебе нравлюсь?

Принц расхохотался.

– Ты похожа на доступную женщину. Тебе это не идет, хотя, надо признаться, ты очень повзрослела.

Она тоже рассмеялась, глядя на меня. Ее глаза недобро блеснули.

– Я женщина. И может быть, получше тех, которых к тебе приводят и которых ты с криком выгоняешь.

Тут, перестав смеяться, вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами. Я не имел к этому ни малейшего отношения. Мы снова посмотрели на Анхесен. Та беззастенчиво перебирала завитки у себя на лобке. Я должен был это прекратить.

– Хватит, Анхесен! Ты еще мала для подобных вещей. Ты не знаешь, что Тут делает с этими женщинами, так что не играй с огнем.

Она презрительно рассмеялась.

– Почему ты злишься на меня, Пи? Может, потому, что сам отказался от того, что я теперь предлагаю Туту? Может, тогда ты испугался, что не в состоянии дать мне то, что мне нужно? – Она передернула плечами. – Неудивительно, что ты боишься. Ты всего лишь придворный, сын военного. А Тут сможет, потому что в нем течет кровь фараонов. И хотя он пока не…

– Анхесен! Не позорь своего отца!

Она небрежно отмахнулась от меня. Мои упреки ее нисколько не задели, и я подумал, что у них с Тутом много общего. Раньше это мне в голову не приходило. В самом деле, Анхесен в считаные недели достигла уровня… уровня своего единокровного брата. Ее актерские способности были налицо. Она приблизилась ко мне, раскинув руки, словно собиралась простить мою провинность.

– Мой дорогой Пи, ты меня совсем не знаешь. Наш Тут бьет женщин, которые его недостойны, они не умеют доставить ему удовольствие, какое он хочет получить. – Она пристально посмотрела на него. – Меня он не станет бить, потому что я знаю, что ему надо, и сумею ему угодить. Мы оба понимаем, о чем речь… правда, Тут?

Она поигрывала своими маленькими сосками. Тут начал смотреть на нее с вожделением.

– Возможно, наша маленькая Анхесен созрела гораздо раньше, чем мы представляли. Она и впрямь кажется женщиной. Я даже начинаю сомневаться…

Она открыла ему свои объятия.

– Так не сомневайся. Наш отец не сомневался.

Прекрасно понимая, что нужно для достижения своей цели, Анхесен провоцировала Тута, как только она одна умела.

– Ты мужчина или несчастный инвалид наподобие солдата в сказке о золотых сандалиях?[10]

Она верно рассчитала. Никакие другие слова не оказали бы на Тута такого действия. Сорвав набедренную повязку, он сделал несколько шагов по направлению к ней, шумно дыша от охватившего его желания. Я удержал его за руку.

– Не надо, Тут. Эта девочка только притворяется взрослой.

Он с силой вырвал свою руку.

– Тогда, о всемогущий Амон, пусть взрослеет!

И ринулся в ее раскрытые объятия. Они упали на траву, Тут пришел в исступление, а Анхесен не сводила с меня глаз, пока он овладевал ею. Казалось, она действительно испытывает наслаждение, хотя с ней никогда не знаешь, притворяется она или нет. Она двигалась в такт с Тутом, как будто на самом деле была опытной любовницей, хотя все знали, что это не так. Я стоял, словно загипнотизированный этой странной ситуацией, и не мог уйти, потому что взгляд Анхесен удерживал меня. Обхватив Тута своими длинными ногами, она крепко сжимала его, помогая ему проникнуть глубже, смело встречая натиск стонущего от страсти принца.

Я начал думать, что ее наслаждение непритворно, но, бросив взгляд на Тута, усомнился, что его незатейливые действия могут доставить такое удовольствие. Однако, вспомнив ночь, когда Тут заставил меня заниматься любовью с девушкой из веселого дома, я понял, что возбудился лишь тогда, когда стал думать о царице, и решил, что Анхесен делает то же самое, неотрывно глядя на меня и продолжая улыбаться в промежутках между притворными стонами.

Как только я это понял, меня охватил страх. Должно быть, Анхесен догадалась об этом по моему лицу – она расхохоталась, бросила на меня недобрый взгляд и, сопровождая свои гримасы вызывающими жестами, с удвоенным старанием принялась ублажать своего единокровного брата.

Наконец Тут с хриплым криком кончил. Но Анхесен еще некоторое время продолжала извиваться, издавая жалобные стоны, словно ей этого было мало и она хотела продолжения. Тут молча скатился с нее, тяжело дыша.

Она снова улыбнулась мне и сказала:

– Вот видишь, мой дорогой Пи. Ты ошибся. Тут не стал меня бить. Посмотри-ка на него. Похоже, ему понравилось.

Запыхавшийся Тут смотрел на нее, не зная, что сказать. Могу предположить, что он не привык к таким женщинам и был немного смущен, если вообще был способен смущаться.

Поскольку ничего уже нельзя было исправить, я, отвесив шутливый поклон, произнес:

– Примите мои поздравления.

И ушел. Возможно, ничего плохого не случилось. Если это успокоит Тута, подобное развитие событий можно даже приветствовать. Но если Анхесен сделала это назло мне, новых проблем не миновать. Я проклинал себя за то, что присутствовал при половом акте как сторонний наблюдатель, и в ту ночь долго не мог уснуть, вспоминая пристальный взгляд Анхесен, ее стоны и ехидную улыбку.

11

Несмотря на то что каждое утро мы проводили одну и ту же церемонию, солнце, казалось, светило с меньшей силой, и вовсе не из‑за времени года. Создавалось впечатление, что Нефертити не удавалось уловить необходимую стране энергию, и, вероятно, она об этом знала.

Этим утром я задержался подле нее.

– Скажи мне, Пи, ты считаешь, что я служу стране и потому должна собой пожертвовать или же страна должна подчиниться моей воле фараона?

Я пожал плечами.

– Мне кажется, эти вещи связаны, так как одно является продолжением другого. В идеале между ними должно установиться равновесие. Я не знаю, к чему вы клоните, и мне трудно понять, что вы имеете в виду.

Она одарила меня улыбкой.

– Проблемы страны остаются нерешенными. Твой отец терпит неудачи. Он даже попросил меня отправить тебя к нему, чтобы сделать из тебя воина. Но ты мне нужен здесь.

– Однако же здесь я ничего не делаю.

– А что делаю я? Страной управляет Эйе, который не ладит со жрецами и с твоим отцом. Какова моя роль? – Внезапно она разрыдалась, пряча от меня лицо, ее белые плечи напряглись.

Я не знал, что ответить.

– Возможно, нам следует вступить в переговоры со жрецами, – решился предложить я. – Найти точку равновесия.

Ее реакция была молниеносной. Она подняла свои влажные покрасневшие глаза. Не в силах оторвать от них взгляд, я проглядел сильнейшую пощечину, которая оказалась для меня вдвойне болезненной. Но я даже глазом не моргнул и не поднес руки к лицу. Я окаменел, уподобился одному из многочисленных каменных изваяний, которые в то время устанавливались в стране. Я смотрел на нее не отрываясь, потому что не мог этому поверить. Нефертити восприняла мое молчание как вызов.

– Я держу тебя здесь для того, чтобы ты помогал мне сохранить веру, но если даже ты предаешь Атона, – она устремила взгляд на солнце, а потом снова обратила его на меня, – возможно, мне придется отослать тебя к отцу, ибо ты перестал мне служить.

Научившись выдерживать взгляд отца, я выдержал ее взгляд и сделал самое глупое из того, что мог: сказал правду.

– Я верил в вас и вашего мужа. Я поклонялся вам, а не Атону, которому молился только потому, что воплощением Атона были вы. Старые боги и сам Атон не разгневались на меня за то, что я ими пренебрег, и для меня нет иных богов помимо людей, даривших мне любовь. – Я произнес это со сдерживаемой яростью, чем еще больше разгневал фараона.

– Ты был слугой и слугой останешься, ожидая милостей от других! Теперь тебе придется забыть о легкой жизни. Отправляйся к своему отцу. Песок пустыни и военная жизнь заставят тебя вспомнить, кто ты такой!

Потеряв самообладание, я дал выход своему гневу:

– Я никогда не забывал, кто я такой и во что верю. Я пока еще в своем уме.

– Вон!

Сколько раз я буду упрекать себя за то, что не обнял ее вместо того, чтобы, подобно Туту, проявить непонятную гордость! Несколько секунд я язвительно смотрел на нее. Мне пришло в голову, что она прикрывается слезами, чтобы не смотреть мне в глаза. Я попытался думать о чем-нибудь хорошем, но мою душу смущали неуместные видения – одиночество, наказание кнутом, удар, обрушившийся на мою голову, пощечины Тута, картины детства безродного сироты… У меня даже промелькнуло желание рассказать ей, чем вчера ее дочь занималась с Тутом.

Я повернулся и вышел, чопорно, как старый Эйе.


Я уехал на следующий день, ни с кем не простившись, прихватив с собой скудные пожитки, которые были бесспорно моими: набедренную повязку, тунику из грубого льна и циновку. Я не задумывался над тем, принадлежат ли мне дорогие вещи, хотя, вероятно, так оно и было, и взял только свое законное жалованье. На первом же рынке я отдал его за более мелкие единицы обмена, маленькие ценные амулеты, которые было легко носить с собой, и оплатил ими свое плавание до Мемфиса, сев на первый попавшийся мне корабль.

У меня не хватило духа проститься с друзьями, особенно с Тутом, хотя, как мне казалось, сложные отношения с Анхесен не дадут ему скучать без меня. Вспомнив о ней, я прочел охранительную молитву, так как при своем невежестве и стремлении к власти она оказывалась как бы в пасти льва, который ее неминуемо сожрет.

Я оставил город в слезах, упрекая себя за собственную глупость. Я потерпел поражение как слуга и как друг, и это наказание было ничем по сравнению с невозможностью наслаждаться красотой и ласковым взором Нефертити, пьянящим запахом ее благовоний.

Я смотрел на пограничные стелы, вознося Атону свою последнюю молитву, в которой просил меня простить, и когда они скрылись из виду, почувствовал себя беззащитным и опустошенным. Неужели я на самом деле отрекся от истинного бога?

Однако гордость порой бывает сильнее разума, каким бы чудесным и божественным он ни был, к тому же я чувствовал, что должен открыть для себя другую жизнь, совершенно непохожую на жизнь слуги. По мнению царицы, эта новая жизнь должна была заставить меня вернуться во дворец, моля о прощении, смирившись с унизительным положением никчемного слуги. Однако же мне хотелось доказать своему гордому и заносчивому отцу, что я могу стать хорошим воином. Когда Нефертити пугала меня трудностями солдатской жизни, мне сразу показалось, что эти слова принадлежат не ей, а полководцу Хоремхебу. Они показались мне вдвойне язвительными, коль скоро их произнесли две важные особы, которых я заставлю замолчать, потому что любовь не является обязанностью ни слуги, ни сына.

12

Мемфис показался мне великолепным и потрясающим по сравнению с небольшим и каким-то ненастоящим городом Эхнатона. Увидев пирамиды, я потерял дар речи, они подавляли и наполняли мою душу страхом. Моей первой мыслью было: я совершил ужасную ошибку, поверив безумному фараону и оставив всемогущего Амона, который воплощал мощь города, и сколько бы в свое время ни возводилось пирамид, статуй или храмов, посвященных Ра, власть Темных привела к тому, что бог-творец стал отождествляться с воинственным Амоном. Пирамиды производили угнетающее впечатление, символизируя вечную власть, в то время как созданное Эхнатоном умерло вместе с ним. Такой малый период, такой недолговечный бог, хотя добрый и харизматичный… И его собственный город, построенный из кирпича и облицованный деревянными плитками и драгоценным мрамором, такой же поддельный, как и его жители.

Здесь все было другим. Вечный город из камня, настолько великолепный, что маленьким казалось все, вплоть до души фараона. Пирамиды говорили о величии, о том, что превосходит просто жизнь, превосходит фараона.

Я стал лучше понимать разговоры о простом народе, потому что управлять из переходящей по наследству столь впечатляющей крепости очень легко. Здесь чувствуешь, что за тобой наблюдают боги, а власть Амона настолько угнетает, что понимаешь горячее желание Эхнатона бежать от пышности и блеска поклонявшихся Амону Фив, которые представляются незначительными перед великолепием этих пирамид, средоточия мощи и силы древних фараонов вплоть до Аменхотепа III, отца Эхнатона.

Казалось, легче поверить в такое великое деяние, как большая пирамида Хеопса, чем в простой акт веры, в само солнце, потому что пирамида была чем-то ощутимым, чем-то угрожающим, приводящим в смятение души простых людей. Фивы стали легендарными в силу своей громадности, того, что все фараоны внесли свой вклад в их величие, создавая новые храмы, городские ворота, бульвары, статуи или реконструируя то, что было создано ранее. Когда думаешь об этих долголетних трудах давних времен, видишь эти каменные глыбы, сжимается сердце, краснеют щеки от стыда, потому что вера, необходимая для того, чтобы тысячи людей согласно и организованно выполняли свою работу во славу фараона за ничтожную плату и обещание благосклонности Осириса, заставляла бежать в ближайший храм, просить прощения за свои сомнения и приносить в дар Амону свою вечную жизнь.

Хотя и не бегом, чтобы сохранить достоинство, но я не мог не пойти в огромный храм Амона. По крайней мере я выказал свое уважение, и в случае, если мы – Эхнатон, Нефертити и я сам – ошибались, возможно, Осирис на суде будет к нам благосклонен.

У входа в храм меня остановили, чтобы потребовать плату, что было для меня неслыханным, о чем я не преминул сообщить лысому жрецу:

– Никогда, насколько мне известно, ни один храм не требовал никакой платы, кроме той, что каждый верующий жертвует богу, но отнюдь не такому недостойному его служителю, как ты.

Он ничего не сказал. Сделал знак, и к нам приблизились два воина с короткими мечами. Сознаюсь, я ощутил страх. Храм, когда я его рассматривал, показался мне внушительным, как сами пирамиды, которые мгновенно заставили меня отвергнуть Атона. Но в эту минуту он уже не выглядел угрожающим и прекрасным: я пришел к выводу, что здесь разыгрывается та же комедия, что и в недолговечном городе Эхнатона.

Люди делали богов великими, а не наоборот. Впереди забрезжил свет.

Я понял, что из поколения в поколение верховные жрецы передавали тайные знания и опыт, чтобы управлять и народом, и фараоном, опираясь на деяния настолько древних фараонов, что их наследие легко можно было исказить ради человеческой выгоды. Вот и существовали люди, создававшие и предписывавшие забвение богов, потому что бог древности не допустил бы подобного бесчестья настолько явной мощи, как та, что демонстрировали пирамиды и храмы.

Я отошел от входа в храм, пока стражники, которых поманил этот гнусный жрец, не избили меня или не сделали чего похуже.

Я понимал Эхнатона, страстно желавшего создать справедливый мир, без лицемерия, и больше, чем когда-либо, восхищался благородством, обусловившим утопичность его усилий.

Я видел верующих, образовавших длинную очередь, чтобы заплатить унизительный сбор: испуганные присутствием Амона, они платили без всяких вопросов, не выказывая сомнений.

Я наконец понял, что я ненормальный. Я вырос в обществе фараона и его детей.

Среди живых богов.

И я имел о них свое мнение. Я знал их очень хорошо, и их человеческие слабости, и скудость божественных сил, коими они обладали, – если вообще обладали.

Именно это заставляло меня усомниться в самом существовании богов, древних и новых.

Даже дворцовые слуги не смели приближаться к тесному кругу семейства фараона, а я наслаждался этой привилегией и страдал из‑за нее. Она делала меня особенным, не таким, как сотни верующих, которые проходили передо мной, строго соблюдая очередь.

Непомерность открывшейся мне тайны потрясла меня. Я разделял это знание с верховным жрецом, и то, что было таким простым, понятным даже ребенку, оказалось настолько опасным и невероятным, что стало страшно.

Очень страшно.

Я вспомнил легенду о тайном имени Ра, легенду, по которой Исида создала змею, укусившую Ра, а потом убедила его, что спасти может только произнесение вслух его имени; так и случилось, но при этом Исида узнала источник его силы, и с этих пор Ра пришлось разделять свою мощь с богиней.

И что случилось с этими древними богами, способными вызвать такую любовь у тысяч людей, готовых двигать каменные плиты, бросая вызов воображению, пытающемуся постичь, как их передвигали и поднимали по песчаным откосам? И эти боги в то же время были плодом махинаций жрецов? Я не мог в это поверить.

Больше всего меня потрясла ступенчатая пирамида Саккары, та, которую зодчий Имхотеп построил для фараона Джосера. Нет! Этот ученый, почитаемый словно бог, этот первый визирь, архитектор, верховный жрец, врачеватель божьей милостью, государственный деятель, писатель, художник и не только, который заслуживал быть фараоном и руководствовался священными принципами Маат, не мог достичь такого величия духа, обладая простой человеческой душой. Нет! Знание магических свойств великих пирамид не могло быть ни случайным, ни подвластным человеку. Архитектурное искусство, вознесшее Египет на вершины культуры, создавшее храмы, которые повергают в смятение наши ничтожные души, неслучайно. А сейчас, если эти боги так сильны, почему бы им не воздвигнуть такие колоссальные сооружения, как эти, вместо наших постыдных захоронений в Долине мертвых в Фивах, в этих норах в форме пирамид, проделанных в горах? Сопоставление и драматичное, и разъясняющее. Огромная работа, результатом которой стали эти проходы в горе, заканчивающиеся залами, куда поместили мертвых во всем их великолепии, не шла ни в какое сравнение с перемещением одной-единственной каменной плиты из каменоломни на высоту какой-либо из этих пирамид.

Древние боги в какой-то момент передали свою мощь своим жрецам. Может быть, они самоустранились из‑за непростительного греха высокомерия, которое приписывается богам.

Возможно, жрецы по-прежнему обладают некими тайнами, скажем, умением восстанавливать энергию, необходимую для защиты страны, которую они передавали фараону, заключив с ним договор. Поэтому роль фараона в религии была все более значимой, вплоть до того, что он оказывался на той же высоте, что и боги. Это очень большой грех, в том числе и для фараона, но в глазах людей последний должен был обладать религиозной властью не меньшей, чем у бога, если настоящие боги повернулись ко всем спиной.

Возможно, миссия жрецов вначале была логичной и разумной, а потом их одолели мирские страсти и они стали заниматься политикой и обогащаться.

Что происходит и по сей день.

Разве мог почтенный Эйе привести в порядок сплетенную столькими поколениями сеть? Требовалось нечто большее, чем законное стремление фараона заменить теократию поклонением одному богу – доброму, кроткому, дарящему свет и сердечному, как само солнце, и заставить народ забыть о древних богах. Я понимал, что Эхнатон знал это, но его решение было не более чем заменой одной проблемы другой, одного фарса другим.

А что сейчас? Что произошло в результате его смерти? Что из того, что новый город был построен на другом берегу Нила? Из суда Осириса? Из прихода света? Что станет с нашими Ба?

Я не мог больше думать, потому что дрожал от страха, несмотря на жару.

Мне пришло в голову, что, возможно, сокровища, спрятанные в этих пирамидах, могли бы помочь мне проникнуть в эту тайну. Возможно, я мог бы подкупить стражников, однако, обуреваемый сомнениями, я не осмелился бы сломать священные печати, хотя только защищал бы неприкосновенность и покой души. Я уверен, что мой отец, знай он об этих сокровищах, мог бы мне помочь, хотя с его общеизвестным скептицизмом ко всему, что касалось религии, он наверняка пришел бы к такому же выводу, что и я.

В этом городе мне открылся совершенно иной мир. Я не мог не сравнивать аккуратные, ухоженные улицы, светлый облик города Атона с этими узкими замысловатыми закоулочками, со странными хижинами, с улицами, настолько забитыми народом, что едва можно было пройти. Я чувствовал изнеможение, потел и сжимал свой узелок так крепко, словно в нем была заключена моя жизнь.

Я решил не терять больше ни минуты в этом растленном городе и сел на первый же отходящий от пристани корабль, который, миновав красивейшие места дельты, вышел в открытое море.

Никогда в жизни я не испытывал такого страха и не чувствовал себя настолько больным. Хотя и не веря, я возносил молитвы всем известным мне богам, и добрым, и Темным, когда между приступами головокружения и тошноты мне казалось, что море несет корабль по собственной прихоти. Я вспомнил, как мы с Тутом играли, бросив в воду два листочка и пытаясь угадать, куда они поплывут, заключая пари относительно их участи.

Я вспомнил, как меня зачаровывали поездки на корабле по Нилу, как мне казалось, что сам Атон покачивает маленький корабль, на котором душа моя отдыхала так, как нигде больше. Я подумал, что уже не смогу вспоминать об этом с таким восторгом из‑за теперешних жутких ощущений.

И я возблагодарил богов за безмятежное спокойствие Священной реки и поклялся, что никогда больше не стану рисковать жизнью на каком-либо из этих никудышных суденышек, которые скрипят, словно готовы развалиться в любой момент.

И потерял счет времени.

Но однажды качка прекратилась или, по крайней мере, мне так сказали, потому что у меня в голове она продолжалась в течение еще нескольких дней на суше. Меня в самом недостойном виде снесли с корабля и положили, я лежал, пока не смог принять вертикальное положение, потому что сама земля продолжала качаться наподобие бурного моря, и я подумал, что, если это не происки злонамеренных богов, значит, в жизни вообще ничто не имеет смысла.

Везде были солдаты, и меня повезли туда, где мой отец сооружал крепость. Не предвиделось возможности ни помыться, ни выспаться на хорошей постели. Но из‑за усталости мое разочарование было не таким острым, ведь нельзя было чувствовать себя хуже, чем в этой боевой колеснице. Она подпрыгивала и раскачивалась так, что у меня внутри все тряслось, а воин, сидевший рядом, казалось, вознамерился загнать лошадей, ожесточенно стегая их. Я настолько устал, что, когда оказался в крепости и обнаружил, что там властвуют дисциплина и пыль, то не сумел даже выразить своего неудовольствия. Я только несказанно обрадовался тому, что повозка и я перестали подпрыгивать.

Меня тут же провели к отцу. Увидев меня, он улыбнулся:

– Вижу, что путешествие не пришлось тебе по вкусу.

– Я остался жив, и сейчас мне этого достаточно. Если удастся отдохнуть, возможно, завтра я смогу шевелиться и буду готов встретить свою судьбу.

Хоремхеб рассмеялся.

– Посмотрим, как ты будешь шевелиться! С этого момента ты просто еще один солдат. Не корчи такую мину. Я сам веду себя как солдат. Это единственный способ добиться уважения. Если бы я жил, как во дворце, и позволял себе вольности, то через несколько дней меня бы нашли в канале, проткнутого мечом, чтобы я так и оставался при своем богатстве. Здешних людей нельзя считать товарищами по оружию в полном смысле, но надо радоваться и тому, что у нас есть. В большинстве своем это преступники, которым наказание заменили воинской службой. И в сражении они не станут повиноваться тебе, если ты не один из них… Но слушай внимательно: как я тебе сказал, большинство из них сброд, убийцы, злодеи, в общем, преступники в большей или меньшей степени, однако, если ты завоюешь их, они умрут за тебя в битве. Не забывай об этом.

– Постараюсь. Но, если я не отдохну, солнце для меня завтра не встанет.

– Скажи мне только одно: ты приехал по своей воле?

Я подумал над ответом, но, зная отца, ответить было непросто. В конце концов я решил, что мне терять нечего.

– По собственной воле и потому, что Нефертити отдалила меня.

Хоремхеб, явно довольный, рассмеялся, прежде чем подшутить надо мной.

– Ты прирожденный политик. Что ты ей сказал?

– Что следует заключить сделку со жрецами.

Отец пожал плечами, продолжая смеяться.

– Хорошо. Теперь ты знаешь, почему придворные, которые долго удерживаются при дворе, так льстивы. Иди спи. Тебе это необходимо.

Меня отвели в комнату, набитую галдящими солдатами. Я нашел свободное место на полу, где уместилась моя циновка, и мгновенно уснул.

13

На рассвете меня разбудили, и я сначала подумал, что опоздал на церемонию приветствия Атона, но, открыв глаза, увидел людей, смотревших на меня с презрением, и подумал, что мне, возможно, больше не придется молиться Атону в дворцовом саду.

После легкой трапезы меня отвели на площадку, где проводились тренировки. Дали короткую дубинку, а напротив поставили настоящего зверя – самого большого человека, какого я когда-либо видел. Все расположились вокруг нас, чтобы насладиться зрелищем, и я думал только о том, чтобы выглядеть как можно менее недостойно. Мои прошлые тренировки позволяли мне по меньшей мере пытаться отразить удары этого дикаря, который наслаждался происходящим больше, чем если бы на моем месте оказалась юная красавица.

Поскольку и до тренировки у меня болели все мышцы, еще не восстановившиеся после тягот путешествия, после достаточного количества ударов (в основном их получал я) я был скорее мертв, чем жив, даже несмотря на то, что этот дикарь бил не изо всех сил и делал перерывы между ударами, чтобы я не сдох. Мне едва не захотелось снова очутиться в открытом море, но хотя этот великан молотил меня дубинкой, уничтожить моего достоинства он не мог. Я не собирался просить, чтобы он перестал бить меня, а ждал, пока он устанет. Я много чего нахлебался с Тутом и не собирался давать солдатам повод смеяться надо мной.

Я не сумел нанести ни одного стоящего ответного удара, несмотря на то, что не прекращал таких попыток, хотя и понимал, что с каждым его ударом сдаю позицию, которую до этого занимал.

Он закончил схватку, только когда я еле мог поднять руку и уже раза два меня вырвало. Изо рта у меня шла пена, как у загнанного коня.

Я ничего не сказал, а когда уходил, толпа солдат, жаждавших развлечения, расступилась. Я мог только вернуться на свою циновку. Выпил немного воды и упал на землю, раздумывая, не зароют ли меня в нее завтра.

Через несколько часов меня снова разбудили. Мне пришлось пойти с тем же великаном, с которым я до сих пор не обменялся ни словом. Он посадил меня в боевую колесницу, запряженную одним конем, дал мне в руки вожжи и, улыбаясь, хлестнул коня, который понесся галопом.

Я потерял равновесие и свалился бы на землю, если бы мои руки не оказались опутаны вожжами, так что я буквально повис в воздухе. Удивительно, но конь остановился, когда ноги мои уже волочились по земле.

Я так обрадовался, что заговорил с ним, словно он был лучшим моим другом. Я устроился в колеснице, как это делают солдаты, и, слегка тряхнув вожжами, направил коня вперед. К горлу подкатывала тошнота, это походило на приступ морской болезни, которая вернулась при движении, а толчки колесницы, ехавшей по камням, отдавались болью в местах недавно полученных ударов, так что я рад был одиночеству. Во всяком случае, мне не казалось, что надо мной смеются. Мне хотелось плакать, но нужно было сосредоточиться и управлять колесницей, стараясь избегать самых больших камней.

Понадобилось больше часа, чтобы конь начал повиноваться моим приказам, и уже под вечер, покрытый пылью, с ободранными до мяса о кожаные вожжи руками, я остановил колесницу рядом с великаном-нубийцем, а тот развернулся и ушел.

Мне дали воды, достаточно, чтобы можно было омыть раны. Я заставил себя немного поесть, хотя мне не хотелось, но если бы я не восстановил силы, то истаял бы, как свеча. Потом я снова отправился спать.

Перед тем как заснуть, я возблагодарил бога, покровительствующего мне, кем бы он ни был, за усталость, с какой свалился на циновку, за то, что почти не вспоминал Нефертити.

Я мог быть доволен собой, сохранив достоинство, тем более что царица считала, что я вернусь, поджав хвост, но я, напротив, ощущал бесконечную печаль. Воспоминание о ее прекрасном лице помогало мне засыпать счастливым каждую ночь, но оно придавало горечь этой ночи. И только усталость могла справиться с воспоминанием о ней и обращенном ко мне упреке.


Несколько дней прошло в тренировках, если так можно назвать непрекращающиеся истязания. Я так и не обменялся ни единым словом с этим здоровенным темнокожим детиной с выпяченными губами. Гордость заставляла меня выдерживать долгие тренировки и терпеть удары без жалоб и стонов. Когда слезы ярости выступали у меня на глазах, я думал только о том, что это заслуженное наказание за мою неповоротливость в схватке, и вскидывал голову со стоящими в глазах слезами, стискивал зубы и снова бросался в атаку.

Я не знал, известно ли этому нубийцу и остальным, что я сын нашего военачальника, но ни мой отец, ни я сам не считали возможным пользоваться привилегиями, и моя непомерная гордость служила мне лучшим оружием, без нее я бы не продержался.

Когда однажды ночью меня разбудили, я ничего не мог разглядеть в полной темноте. Я стал сопротивляться, решив, что меня собираются ограбить, но мне объявили, что я должен идти в караул. Я совсем не отдохнул, но беспрекословно поднялся, взял оружие (настоящее), и меня отвели на пост.

Мне никогда не приходилось никуда ходить ночью, тем более оказываться в пустыне. Всю жизнь я избегал темноты, зная, что она населена ужасными демонами, но теперь оказался в полном их распоряжении. Любой шорох, любой отблеск света луны на камнях, любое движение насекомых представлялось мне приближением злого духа, который пришел за моим беззащитным Ка, и у меня замирало сердце. Я думал, что умру от страха. Сжимал оружие, рассчитывая, что во всяком случае сумею защититься от человека или демона, и при каждом шорохе безотчетно принимался размахивать мечом.

Но вот я начал понимать, что жуткие демоны, пугавшие меня, – это всего-навсего насекомые, отблески света или даже звук моих собственных шагов по пересохшей земле. И попытался успокоиться. Рука с мечом, затекшая от напряжения, расслабилась, пальцы, до боли сжимавшие рукоять, разжались. Я сел и, когда присмотрелся, увидел, как вокруг разливается лунный свет.

Я обнаружил, что ночь дает прибежище животным, которые днем не осмеливаются выйти на свет, боясь ужасной жары, а сейчас, благодаря тому, что я сохранял неподвижность, отважились выбраться из своих убежищ и попали в поле моего зрения. Но даже поняв это, я испугался небольшой лисы, решив, что она может оказаться каким-то могучим духом, но лиса, принюхавшись, не обратила на меня внимания и тихонько прошла мимо в поисках добычи.

Теперь, когда я расслабился, глазам моим, казалось, открылся новый мир, и я мог только удивляться дикой красоте этого полного жизни места.

Я не терял бдительности, имея в виду как возможных лазутчиков, так и собственную безопасность, и мне пришлось убить парочку змей, которые подползли слишком близко. При этом я наслаждался красотой и прохладой ночи, светом луны и жизнью, проявления которой становились заметными после заката.

Мне никогда раньше не приходило в голову, что обитатели пустыни оживляются по ночам. Было вполне логичным то, что они берегутся от удушающей дневной жары и вольно себя чувствуют в темноте, но даже такое мое открытие казалось чем-то волшебным.

Всю жизнь я обожал солнце и, даже живя во дворце, опасался наступления темноты. Я наивно полагал, что все животные ночью прячутся, чтобы избежать встречи с демонами.

Вновь мои убеждения были опровергнуты, но на сей раз это оказалось приятно, потому что по дороге сюда я трясся от страха, готовясь встретиться с темными духами, воплощенными в змее, лисе, шакале, летучей мыши и прочих. На самом же деле животные выходили на охоту, причем боялись гораздо больше, чем я. Это показалось мне таким забавным, что я громко расхохотался. Непонятно, почему мне было так хорошо. К моему удивлению, ночь словно придавала мне сил, чего я и представить себе не мог.

Одно сочеталось с другим, а старые истины рушились, что подтверждало мою собственную теорию.

Тишина и красота ночи успокоили мою душу и наполнили ее надеждой. Мои мысли стали очень четкими, чего я не ощущал годами. Меня радовала возможность познавать мир самому, а не пользоваться плодами нудного обучения дворцовых наставников. Я пробыл во дворце довольно долго, и потому мне было непросто приспособиться к жизни за его пределами.

Мысленно я видел дворец, где прожил столько лет, и в нем Нефертити. Я представлял ее печальной, подавленной. Ее тяготили обязанности фараона и данное мужу обещание поклоняться определенному богу. У меня рот открылся от удивления: ведь она, как и я, поклонялась Эхнатону!

Довольно скоро я осознал собственную слепоту. Это меня раздосадовало, потому что признать ее мне мешали гордость и чувство вины.

По иронии судьбы именно во тьме ко мне пришла ясность мысли, необходимая, чтобы заметить очевидное.

Нефертити всегда терзали сомнения, только они рассеивались благодаря ее любви к мужу, воплощавшему идеалы любви и добра, этого миража, обожаемого всеми нами. Сомнения еще усилились в связи с ухудшением его состояния, моральным падением его сына Тута и пониманием собственной слабости как фараона.

Нефертити думала, что после восхождения на трон ощутит в себе огромную силу и сможет справиться с царскими обязанностями, ведь она стала одновременно дочерью Атона и его супругой, но ничего такого не произошло, мир сделался еще больше, и сомнения, так долго не дававшие ей покоя, вернулись. Ее терзания не позволяли ей снова уверовать в Хатхор, поддерживавшую ее, хотя самой Нефертити казалось, что помощь богини невелика. Она оказалась вдвойне одинока. Без мужа, без бога, а теперь еще и без советника.

Я наконец понял, почему был так нужен ей, ведь я казался стойким в своей вере, что придавало Нефертити сил, которых ей не хватало. Но мы оба ошибались.

Я почувствовал себя дважды дураком. Ослепленный излишней гордостью, я был далек от того, чтобы понять и утешить ее, и отвечал ей с гневом, наперекор, провоцируя ответную ненависть.

Меня охватило желание бежать к ней и обнять ее, и объяснить, что понимаю ее и разделяю ее сомнения. В открывшейся мне красоте ночи я смог постичь правду, простую и ясную, ускользавшую раньше. Мне хотелось дать царице свою любовь и уверенность, в которых она так нуждалась.

Но я не мог этого сделать. Пусть все идет своим чередом, раз уж я оказался здесь. Я должен выполнить свою задачу. Да и наша ссора была недавней. Нужно, чтобы царица остыла, чтобы она поняла меня, как я понял ее сейчас. Да к тому же и гордость не позволяла мне убежать, обманув ожидания отца.

Только проявив себя здесь должным образом, я мог вернуться, чтобы попросить прощения и предложить свою безоговорочную любовь.

Мне стало гораздо легче. Казалось, тело черпает энергию из ночной свежести, как Эхнатон получал ее от солнца, и я чувствовал себя сильным как никогда.

Синяки уже не так болели. Мышцы, привыкнув к огромным нагрузкам, окрепли. Мое умение обращаться с оружием росло, а за эту ночь, когда я открыл для себя новый источник энергии и спокойствия, возросла и моя уверенность в себе.

Рассвет застал меня улыбающимся, свежим и бодрым, и на меня смотрели, будто я сошел с ума. Ведь я впервые стоял в карауле!


Я проспал всего несколько часов, но проснулся с улыбкой, чувствуя себя отдохнувшим. С удовольствием пошел тренироваться с великаном-нубийцем, чье имя мне до сих пор не было известно. Вручив мне лук и несколько стрел, он показал мне мишень. Я подумал, что вряд ли сумею в нее попасть, так как она находилась далеко.

Я внимательно осмотрел свой короткий лук. Оценил его, прикинув вес, натянув тетиву и изучив стрелы, понимая, что для нубийца это выглядит, как какие-то детские игры.

Он взглянул на меня с любопытством. Наверное, ему было смешно смотреть на то, как я радуюсь, что на этот раз обойдется без всяких ударов и мне не придется быть его мишенью. Я по-прежнему пропускал удары, но уже начал наносить ответные, заставляя его иногда рычать от боли.

Я сделал вдох и поднял лук, прикидывая, под каким углом надо пустить стрелу.

Спокойно прицелился, изо всех сил натянул тетиву и отпустил, ожидая очередного унижения, как если бы нубиец стал заставлять меня принести стрелу из ада, куда я ее отправил.

Послышался свист. Я даже не следил за полетом стрелы, но удивился, увидев, как вздрогнул нубиец, а потом услышал первые произнесенные им хриплым голосом слова:

– Священный Амон!

Я посмотрел на мишень и в свою очередь испугался. Стрела вонзилась в мишень ближе к краю, а не к центру. Я взглянул на нубийца.

– Не попал в середину.

Великан вытаращил глаза, потрясенный еще больше.

– В середину? Да ты первый из всех, кого я видел за всю жизнь, кто сразу попал в мишень. Похоже, ты создан для этого.

Теперь у меня от удивления раскрылся рот.

– Ты смеешься надо мной.

– Дай сюда.

Он забрал у меня лук. Подождал, сосредоточился. Прицелился, выстрелил, и стрела полетела. Потом отскочила от скалы на расстоянии в несколько локтей от мишени.

– Это неплохой выстрел. А твой – просто чудо.

Он вернул мне лук. Я поднял его. Прицелился более тщательно и выстрелил. На этот раз я не терял из вида стрелу, пока она не воткнулась в мишень на ладонь ближе к центру, чем предыдущая. Мы оба вздрогнули, нубиец сильнее, чем в прошлый раз. Он ничего не сказал. Посмотрел на мишень. Потом на меня. Пожал плечами и сдвинулся с места.

– Ты куда?

Он обернулся.

– Я не могу обучать тебя этому. У тебя Глаз Солнца.

– А как же остальное? Я хочу быть так же хорош во всем остальном.

Он одобрительно качнул головой.

– И чаще назначай меня в караул по ночам, – добавил я. – Мне нравится.

Он почесал свою бритую голову. Убежден, что он спрашивал себя, не подшучиваю ли я над ним. Я улыбнулся. В конце концов он согласился и пошел дальше, но сначала слегка склонил голову, и после нашего весьма своеобразного многодневного общения это показалось мне самым изысканным выражением почтения.

Пройдя несколько шагов, он обернулся и пробурчал:

– Меня зовут Сур.

– А меня Пи.

– Знаю.

И он ушел.

Я не мог не улыбнуться. Если самый грубый из солдат стал уважать меня, это значит, что дела пошли на поправку.

14

Прошли месяцы тяжелейшего обучения, но это было счастливое время. Днем я упражнялся с Суром (мне сразу же пришлось по душе такое же короткое имя, как и мое, ибо более длинное в сражении ни к чему), пока мы не падали оба в изнеможении, а по ночам пустыня возрождала меня.

Мои мышцы окрепли. Я уже был не мальчиком, но хорошим солдатом, сильным и дисциплинированным. У меня оставалось все больше времени на отдых, которое я тратил на то, чтобы познакомиться с другими солдатами и командирами.

Меня стали уважать даже те, кто был выше рангом. Взяточничество и чинопочитание, господствующие в Двух Землях, здесь не были распространены, и командирами становились те, кто показал себя достаточно способным, чтобы превзойти солдат в бою как по силе, так и по уму. Чем более способным был командир, тем больше у них было шансов успешно закончить поход и, что еще важнее, сохранить жизнь.

Меня восхищали дисциплина и братство, царившие в войске, правда здесь были приняты разговоры на повышенных тонах, главным образом споры, и проявления силы.

Я понял, почему отец решил подвергнуть меня самым суровым испытаниям. А вот его длительное отсутствие начинало меня беспокоить.

Наконец он вернулся, однако еще довольно долго не вызывал меня к себе.

Когда я вошел к нему, лицо его было суровым, но глаза довольно блестели.

– Приветствую, военачальник.

– Приветствую. Ты не даешь мне поводов для огорчений, правда?

– Ты ведь обо всем разузнал, прежде чем принять меня.

– Я не ждал от тебя меньшего.

И он кивнул в знак одобрения. Это было самое большее, на что я мог рассчитывать.

– Что происходит в стране?

– Ситуация не радует. Я набирал солдат, укреплял оборонительные сооружения, заказывал оружие и строил крепости. То, что я видел, мне не нравится.

– А мне нравится то, что я видел. Твои воины хорошо подготовлены, они сильны и надежны.

– Да, – сказал он грустно, пожав плечами, словно в ответ на мой глупый комментарий. – Мои воины.

Я мгновенно понял его. Отец прочел это в моих глазах.

– Я оставил большую часть своих лучших людей в крепостях и вскоре могу лишиться всех хороших воинов. – Он опять прочел мой взгляд. – Не все годятся на то, чтобы командовать войском, как Сур.

– Как ты узнаешь, кто годится?

Он улыбнулся.

– Тот, кто завоевал уважение Сура, годится.

Я улыбнулся. Это была похвала.

– И что ты собираешься делать?

– Мы готовы двинуться навстречу самому главному нашему врагу, сначала для переговоров. Ты научишься сражаться с ним на его территории.

– Что самое худшее может произойти?

– Кто знает… Они превосходят нас численностью и воинов, и колесниц. В войне ничего не известно заранее, это всегда так. Меня беспокоит то, что наши враги могут объединиться. Тогда они задушат нас.

– И это возможно?

– Несколько лет назад было невозможно, но наша пассивность способствовала тому, что враги стали сильнее. В основном это хетты. Они завоевали много стран, которые раньше воевали между собой, а нас оставляли в покое. Если так будет продолжаться, это вполне возможно.

– Звучит не слишком обнадеживающе.

– Поэтому мы будем говорить с ними. Мы намерены применить дипломатические методы, хотя для нас это непривычно. В прошлом им нужны были переговоры, они просили нас о милости. Накопилось слишком много злобы, чтобы теперь все удалось уладить с помощью слов.

Мне захотелось сделать ему приятное, и я сказал:

– Я думал, что для тебя неприемлема дипломатия.

Отец, пожав плечами, ответил мне с ехидцей:

– Да, неприемлема. Поэтому ты приехал сюда. Ты теперь мой главный дипломат.

На моем лице застыла улыбка, но я выразил свое согласие поклоном в стиле Сура, прежде чем задать очередной вопрос:

– Есть какие-нибудь новости из дворца?

Полководец погрустнел и солгал:

– Нет.

Под покровом ночи в пустыне я проанализировал наш разговор с отцом, в особенности его последний ответ и печаль, с какой он был произнесен. Это обеспокоило меня больше, чем жестокая правда, которую он мне открыл, ведь я обладал воображением таким же богатым, как земля в дельте Нила, и оно ничем хорошим меня не порадовало.

Обычно ночью мои мысли обретали ясность, но эта ночь, казалось, все покрыла черными тучами, темно было и в моей душе.

Мне хотелось забраться в колесницу и поскакать, как безумный, во дворец, чтобы прояснить ситуацию. Я охотно взял бы с собою солдат и проволок бы по земле, привязав к колесницам, всех до одного жрецов Амона.

Мне было наплевать, существует Амон или нет, впрочем, как и Атон. Благодаря своей силе и растущей уверенности в себе я понял это, хотя какие-то сомнения остались. Но поскольку Атон, в отличие от мстительного Амона, вызывал любовь, чувство, которое было мне знакомо, и моя жизнь, мой новый свет, Нефертити, продолжала молиться ему, для меня этого было достаточно.

В эту темную ночь, погруженный в невеселые мысли, я не смотрел по сторонам, пока удар по голове не вернул меня в реальность.

Я упал ничком.

Удар был сильный, и я едва не погрузился в черноту. Как только я ощутил, что моя душа снова вернулась в тело, руки начали лихорадочно искать оружие, при этом я оставался в той же позе, в какой упал. Мышцы напряглись, я застыл в ожидании, как это делают звери пустыни, у которых я многому научился.

Я слышал около себя шаги. Я слышал голоса, хвалившие того, кто метнул палку. Мне только хотелось, чтобы это был тот же самый, кто ударил меня, когда Тут приказал меня похитить, и, прежде чем вскочить на ноги, я вонзил свой короткий меч в его живот по самую рукоять, нанес удар второму с такой силой, что тот рухнул как подкошенный, а третьего я проткнул копьем.

И только тогда разрешил себе подать сигнал – послать горящую стрелу, чтобы позвать на помощь.


Отец был в ярости.

– Тебе обязательно было убивать их всех? Не мог подождать, пока мы их допросим? А теперь мы ничего не знаем. Ничего!

– Я не думал, что убью их! Одного я просто стукнул разок, – оправдывался я, разводя руками. Мне казалось невероятным, что я так легко расправился с ними. Рядом стоял Сур и глядел на меня с веселой улыбкой. Я посмотрел на отца. – Я знаю, кто это. Тот, кто с палкой, уже второй раз пускает ее в ход против меня. Это убийцы, нанятые жрецами.

– Почему ты так решил?

Я посмотрел ему в глаза.

– Потому что во дворце дела идут не так хорошо, как ты пытался заставить меня поверить.

Полководец избегал смотреть мне в глаза в присутствии Сура.

– Ладно. Пока у них не будет возможности повторить попытку. Завтра мы начнем вести переговоры с хеттами.


Хетты встретили нас в одном из первых занятых ими городов, и это в дипломатических терминах именуется нанесением оскорбления, но это было только начало. Простой народ тоже оскорблял нас, вплоть до того, что несколько человек осмелились кидать в нас камни, пока мы не нацелили копья в их сторону.

Это было возмутительно, ведь это был наш город, построенный нами по образцу и подобию наших столиц, чистый и упорядоченный, а его жители теперь ополчились против нас.

По непроницаемому лицу отца было понятно, что он хочет скрыть свои чувства, но глаза его были матовыми, как у ночных зверей при свете дня. Я сказал себе, что Хоремхеб вряд ли забудет это оскорбление.

Вообще-то в свое время с ними также обошлись весьма невежливо. Несколько лет назад они пережили унижение, добиваясь, чтобы мы приняли их дары. Я наблюдал за этим на одном из приемов во дворце из потайного места, которые всегда находил Тут.

Их царь принял нас, заставив довольно долго ждать, в совершенно неуютном доме. Нас провели в залу, где единственной уступкой роскоши был трон из дерева, расписанный батальными сценами, на котором с насмешливым выражением лица расположился царь. Рядом с ним находился его сын, примерно моего возраста, хотя и повыше меня. У него была небольшая бородка, холодные глаза под густыми бровями, тонкие губы и заостренные ноздри, придававшие ему порочный вид.

Позади сидевшего на троне царя и его сына стояли вооруженные воины, готовые моментально вступить в бой, – очередное оскорбление. Рядом с ними что-то писал Майя, главный конюшенный фараона и любовник визиря Рамосе. Их отношения обсуждались дворцовыми сплетниками, ведь Майя был единственной слабостью сурового визиря.

Мы с отцом смотрели во все глаза, у меня приоткрылся рот от изумления. Подлый шпион не скрывал улыбки, уверенный в своей безнаказанности. Я не удержался и сказал ему:

– Надеюсь, ты знаешь, что, когда перестанешь быть полезен, с тобой быстро расправятся, ведь ты дважды изгой – как египтянин и как предатель своей страны.

– Что ты понимаешь, слуга? – бросил он презрительно.

Я взглянул на его царя, который наблюдал за нами с любопытством и удовольствием.

– Ты рассказал им, каким образом получил доступ к этим сведениям? Не думаю, что это им очень понравилось.

– Важен только результат.

– Я расскажу о твоей роли визирю. Несомненно, он пылко встретит тебя, когда у него будет возможность увидеть тебя связанным у своих ног.

Отец взглянул на меня и отрицательно покачал головой. Меня переполняла ярость, но следовало сохранять ясную голову. Мы оба посмотрели на царя.

– Чего вы от нас хотите? – спросил правитель хеттов.

Я поспешил сделать шаг вперед, подумав, что, если заговорит мой отец, мы пропали.

– Выслушать ваше предложение мира.

Отвратительная борода задвигалась в такт пронзительному смеху.

– Я понимаю. Выслушай же наше предложение мира: в вашем царстве нет сильного царя. Я вам его дам. – Он указал на своего сына. – Я предлагаю своего сына в качестве мужа вашему фараону Семнехкаре. Они вдвоем будут править… – он на мгновение замолчал и закончил, улыбаясь: – Тремя Землями.

Я посмотрел на отца. Бледность его лица была красноречивее слов. Я снова поспешил ответить до того, как это сделает он и тем самым обречет нас на верную смерть.

– Я передам ваше предложение властительнице Двух Земель, фараону Египта, и вам будет прислан ответ.

– Поторопись, потому что я нетерпелив, и если мне надоест ждать, я двину вперед свои войска. Мне не нужны никакие договоры, чтобы править вами, я предлагаю это, только чтобы ублажить своего сына, который наслышан о красоте вашей безумной царицы.

Я скрипнул зубами, но сдержался и сделал полупоклон.

Царь, не сдерживаясь, захохотал, видя, как я покорно склонился, проглотив его насмешку. Мы поспешно удалились, словно проиграли битву и нас преследовали.


На обратном пути мы почти не разговаривали. Отец был словно пьяный, глаза его смотрели в никуда, как у мертвеца. Меня била дрожь. Я видел, что его распирает от бешенства из‑за ощущения своего бессилия. Он не мог ответить на насмешку, которая несколько лет назад стоила бы царю хеттов жизни – мгновенная смерть ждала его даже на собственных землях. И никто из них не осмелился бы подняться с колен, а сейчас они перебрасывались шуточками и посмеивались.

Но, хотя мой отец был бунтарем, он считал себя прежде всего слугой фараона, и первейшим его правилом была преданность своей стране. И он не мог ответить сразу, а должен был ждать, чего бы это ему ни стоило, решения своей царицы, потому что присягал ей. Законы Египта должны исполняться.

Я был погружен в печальные размышления, пока отец не обратился ко мне:

– Я никогда ни о чем тебя не просил.

Я вздрогнул и продолжал молчать, ошеломленный, а отец продолжал:

– Сейчас я обращаюсь к тебе с просьбой. Поезжай к царице, сообщи ей о том, что ты видел. Мне не хватит смелости, и к тому же ты сумеешь быть более беспристрастным. Я в течение многих лет говорил об этом, а сейчас опять может показаться, что я преувеличиваю. Я охотно погибну в бою, чтобы доказать свою правоту, но сомневаюсь, что для страны так будет лучше. Мы должны выиграть время.

Он надолго замолчал. Я чувствовал, что не надо ничего говорить.

– Кроме того, я обрадую Эйе, который просил тебя отпустить. Дела во дворце обстоят не очень хорошо. Твой свет продолжает создавать проблемы.

Я молча согласился. Какая-либо иная реакция была бы расценена как неуважение. Со мной говорил военачальник, а не отец.


Да, речь шла о нем. О моем свете. Я не слышал этого выражения с тех пор, как был ребенком. Я был тенью принца. Он был моим светом. Я воспринимал это как тяжеловесную шутку, унижение слуги, который не хочет быть слугой. Но, называя меня тенью, никто, кроме отца, не решался обидеть меня, именуя Тута моим светом. Я не понимал, было тут дело в его педантизме и железной военной дисциплине или это была всего лишь ирония. Но это не имело для меня значения и только подтверждало мои страхи. Я никогда не думал, что Тут вернется в свой загон и беспрекословно примет Нефертити в качестве фараона после того, как трон был так близко от него. Мальчик, который играл во взрослого мужчину, но не мог им стать, который путал любовь с ненавистью, который считал, что его должны любить по обязанности, и не принимал чистосердечной любви. Ему было нелегко измениться, если кругом ничего не менялось. Очевидно, я уже его не боялся, потому что теперь не считал себя его слугой, хотя на моей коже еще красовалась татуировка, свидетельствующая о том, что я его тень на всю жизнь. Меня освободила от этой обязанности Нефертити, когда служба Туту могла бы стоить мне жизни, хотя я не знаю, что он думал по этому поводу. Меня волновало лишь одно: царица находится в руках своего злейшего врага, одна-одинешенька, без всякого утешения, терзаемая неотвязной неистовой любовью пасынка.

Я попрощался с Суром. Теперь я испытывал к нему искреннюю приязнь. Перед тем как мы расстались, возможно, чтобы искупить неизбежную при обучении грубость или чтобы я не сомневался, что он желает мне добра, он рассказал историю Глаза Солнца.

– Хатхор, дочь бога Ра, могла представать в различных обликах. В виде коровы или кошки, в виде семи чудесных женщин, являвшихся к новорожденным и предсказывавших будущее.

Хатхор в женском образе была самой очаровательной и веселой среди богинь, но, когда принимала облик Глаза Солнца, могла быть жестокой и неистовой. Она была защитницей богов, но, когда сердилась, ее боялись даже боги, и в результате одного спора Хатхор оставила свою страну и решила жить в Нубии.

Глаз Солнца, Хатхор, ревновала Ра к другим богам и богиням, которых он создал. Поэтому у нее с отцом произошла серьезная ссора, после которой она решила уйти на юг, чтобы бродить по отдаленной пустыне Нубии. Разгневанная богиня приняла вид дикой львицы, а может быть, рыси. Она добывала себе пищу охотой и убивала любое существо, осмелившееся приблизиться к ней.

Египет был в отчаянии, потому что без прекрасной Хатхор, ее улыбок и любви все ходили понурые, не было у них никакой радости. Бог-Солнце спрятал свое огорченное лицо, и землю накрыла тьма. Никто не мог утешить его в отсутствие любимой дочери, а хуже всего было то, что без силы своего глаза Ра был оставлен на милость врагов. Тьма расширила свои кольца вокруг света, хаос стал угрожать порядку.

– Кто вернет мне Хатхор? – спросил Ра, но боги продолжали молчать.

Глаз Солнца владела мощью жизни и смерти всех существ, и боги боялись приближаться к ней.

Тогда Ра позвал Тота, самого мудрого из богов, и велел ему отправиться в Нубию и убедить Хатхор вернуться в Египет.

Тот повиновался царю богов со смятенным сердцем. Он был уверен, что если Хатхор его узнает, то убьет прежде, чем разрешит заговорить. Подумав так, он превратился в простого мандрила. Идя по кровавым следам богини, он оказался в глубине нубийской пустыни.

Когда он увидел Хатхор, она пребывала в облике дикой львицы и сидела на скале, вылизывая шерсть. Тот приблизился на четвереньках и поклонился до земли.

– Приветствую тебя, дочь Солнца! – сказал он.

Хатхор смутилась и фыркнула. Но, поскольку перед ней был всего-навсего мандрил, не стала на него кидаться.

– Прекрасная богиня, – заговорил Тот дрожащим голосом, – может ли простая обезьяна поговорить с тобой?

– Говори и погибни, – проворчала дикая львица и показала когти.

Мандрил сжался и, поцеловав землю, пробормотал:

– О могущественная, если ты решишь убить меня, я не смогу этому воспрепятствовать, но не забудь историю о матери-грифе и матери-львице.

– Какую историю? – спросила Хатхор.

– Послушай, госпожа моя, – лукаво взглянув на нее, сказал Тот, – я расскажу тебе.

Дикая львица села и снова принялась вылизываться. Казалось, она не обращала внимания на мандрила, но Тот знал, что если вздумает бежать, то моментально ощутит остроту ее когтей. И он начал свою историю:

– Жила однажды самка грифа, которая устроила гнездо на пальме и высиживала яйца, пока из них не вылупились четыре драгоценных птенца. Как только они вылупились, сразу же начали просить есть, но мать боялась оставить гнездо из‑за дикой львицы, которая жила неподалеку. У той было четверо львят, и она тоже боялась оставить их из‑за грифа.

Птенцы грифа и львята так отчаянно стонали от голода, что их матери вскоре заключили перемирие. Гриф и львица торжественно поклялись именем Ра, что ни одна из них не станет нападать на детей другой. Тогда мать-гриф почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы полететь поискать падаль, а мать-львица отважилась выйти на охоту.

В течение нескольких недель все шло хорошо, и потомство подрастало. Маленькие львята вскоре, играя, уже бегали по всей горе. Однажды, когда мать-гриф улетела в пустыню, самый смелый из ее птенцов вылетел из гнезда. Его крылья были еще слабы, и после короткого перелета он приземлился на верхушку горы, где играли львята, и съел немного их еды. Не долго думая, мать-львица бросилась на птенца и ранила его.

– Ищи еду в другом месте! – потребовала она.

Маленький гриф хотел захлопать крыльями, но уже не сумел взлететь.

– Я не могу вернуться в гнездо, – сказал он, – но ты нарушила клятву, и Ра отомстит за меня.

Когда мать-гриф вернулась в гнездо с набитым падалью зобом, то увидела, что одного птенца нет в гнезде, он лежит мертвый на горе.

«Не иначе как львица нарушила клятву, – подумала она. – Я отомщу!»

Когда львица снова пошла на охоту, мать-гриф спикировала на львят. Она убила их и принесла в свое гнездо как пищу для птенцов.

Когда мать-львица вернулась с добычей, то не смогла найти своих львят. Она искала их по всей горе и душераздирающе мяукала. Единственное, что удалось ей найти, – это окровавленные клочки шерсти. Тогда она поняла, что мать-гриф убила их. И она обратилась к Ра, взывая о мести:

– О великий бог, ты судишь правых и виноватых, мать-гриф нарушила священную клятву и убила моих детенышей! Выслушай меня и накажи клятвопреступницу!

Бог-Солнце выслушал ее просьбу и рассердился, узнав, что нарушена клятва, скрепленная его именем. Поскольку мать-гриф убила львят, верша правосудие, Ра распорядился, чтобы ее постигло соразмерное наказание.

На следующее утро, когда мать-гриф полетела в пустыню искать пищу, она увидела одинокого охотника, который жарил на костре ногу антилопы. Птица спикировала вниз, схватила ногу когтями и, довольная, отнесла в гнездо. Она бросила ногу голодным птенцам, но случилось так, что к мясу пристало несколько угольков. Как только угли коснулись веток и сухой травы, гнездо загорелось. Все три птенца погибли в огне, а их мать, летая вокруг, не могла их спасти. Львица подбежала к тому месту, где летала птица, и крикнула ей: «Ты убила моих детенышей, а теперь твои птенцы мертвы. Во имя Ра, я отмщена!»

– То есть, госпожа моя, – сказал в заключение Тот, – обе эти матери нарушили клятву и обе были за это наказаны. Ра, который все слышит и все видит, карает за все преступления. Восхваляй Ра, дающего жизнь и все прочее и обращающего к нам свое сияющее лицо, которое несет радость всей земле.

Богиня так и осталась сидеть, размышляя об услышанной истории и о своем могучем и справедливом отце. Тот воспользовался моментом и подошел ближе.

– Госпожа, я принес тебе божественную еду из дворца Бога-Солнца. Чудесные травы, которые дают здоровье и радость каждому, кто их попробует.

Он протянул ей пучок трав, их дивный аромат в конце концов склонил ее к тому, чтобы погрызть их. Как только Хатхор попробовала божественную еду, настроение ее изменилось. Весь ее гнев улегся, и она стала покорно слушать Тота.

– Эти травы из Египта, – говорил Тот, – страны, которая поднимается из вод Нуна, страны, которую творец создал для богов и людей, дома Ра, твоего возлюбленного отца, и Шу, твоего любимого брата.

Кружа по пустыне, Хатхор забыла свою землю и свою семью, но слова Тота воскресили их в ее памяти. Она подумала о своем отце и о брате и вспомнила все храмы, где люди поклонялись ей как величайшей из богинь. Вскоре Хатхор охватила тоска по Египту, она залилась слезами.

Тот понаблюдал немного за ней плачущей, потом сказал с нежностью:

– О госпожа, сейчас ты грустишь о той земле, но подумай о море слез, которые по тебе проливают в Египте. Без тебя храмы пусты. Без тебя нет ни музыки, ни танцев, ни улыбок, ни веселья. Без тебя молодежь и старики приходят в отчаяние. Но если ты решишь вернуться, арфы и барабаны, лютни и все другие инструменты вновь обретут звучание. Египет пустится в пляс. Египет запоет. Две Земли возрадуются, как никогда в жизни. Пойдем со мной, возвратись домой, а пока мы будем идти на север, я расскажу тебе еще историю. Жили на свете сокол, гриф и дурачок. Вот они встретились…

И Тот сделал шаг вперед, думая, что Хатхор последует за ним, но тут богиня задумалась: почему этот мандрил все время пытается склонить ее вернуться в Египет?

Она пришла в ярость оттого, что плакала перед ним, и, ужасно завыв, превратилась в огромную львицу. Шкура ее была цвета крови, львица рычала и дымилась, словно живое пламя. Лик ее блистал ярче солнечного диска, и ее свирепый вид привел Тота в трепет. Он принялся скакать, словно саранча, и задрожал, как лягушка. Он обратился к ней так, как будто она была самим Солнцем:

– О могущественная, смилуйся! Во имя Ра прошу тебя: не лишай меня жизни! Прекрасное божество, прежде чем броситься на меня, выслушай историю о двух грифах!

Гнев Хатхор немного утих и, так как ей хотелось услышать эту историю, она снова превратилась в дикую львицу. И Тот поспешил начать рассказ:

– Жили когда-то два грифа в горах в пустыне. Как-то раз один гриф похвастался другому:

– Мои глаза видят лучше твоих, у меня самое острое зрение. Ни одно крылатое существо не обладает таким даром, каким обладаю я.

– И что это за дар? – спросил второй гриф.

– Днем или ночью я могу увидеть границы земли, – ответил первый. – Сквозь небо или в глубине океана я могу видеть, где она проходит.

– Возможно, твои глаза лучше моих и твое зрение острее моего, – признал другой гриф, – но мои уши слышат лучше твоих и мой слух острее твоего. Я слышу любой звук, который раздается как на земле, так и в море или в небе.

Птицы много дней спорили, чей дар драгоценнее, но однажды утром, сев отдохнуть на сук большого сухого дерева, второй гриф начал хохотать.

– Что ты смеешься? – спросил его первый.

– Смеюсь над тем, как быстро охотник может превратиться в добычу, – ответил второй и добавил: – Птица на другом берегу реки рассказывает мне о только что увиденном. Ты не можешь услышать ее на таком расстоянии. Она видела, как одна маленькая ящерица охотилась за мухой, поймала ее и съела. Спустя минуту за ней погналась и проглотила ее змея, и тут же змею поймал голодный сокол, но она была тяжелой, и сокол вместе со своей ношей упал в море. Если у тебя такое острое зрение, как ты утверждаешь, расскажи мне, что случилось дальше.

Первый гриф поднял лысую голову и стал смотреть в сторону далекого моря.

– Рыба проглотила сокола вместе со змеей, которую он все еще сжимал в когтях. И тут же ее съела рыба большего размера. – Помолчав, он продолжил: – А сейчас большая рыба подплыла довольно близко к берегу, и ее ударом лапы вытащил из воды лев. Сейчас он ест… Ах! – вдруг пришел он в волнение. – Фантастический зверь, наполовину орел, наполовину лев кинулся на льва и тащит его в свое гнездо!

– Ты уверен? – спросил его второй. – Это правда?

– Если ты сомневаешься, полетим вместе к его гнезду, и ты сможешь убедиться сам, – был ответ.

И оба грифа полетели через горы, пока не добрались до пещеры, где обитал этот необыкновенный зверь. Увидев, как тот пожирает остатки туши льва, они тут же нашли себе более безопасное место.

– Все, что мы видели, доказывает мощь Ра в делах мира, – начал первый гриф. – Даже разум мушки виден Богу-Солнцу, и те, кто убивают, умрут. За насилие воздается насилием. Поэтому меня удивляет, что ничего не случилось с этим последним зверем, несмотря на то что он сожрал льва.

– Должно быть, потому, что он посланник Ра, – произнес другой. – Бог-Солнце дает силу жизни и смерти всем существам. Нет силы, кроме справедливости Ра.

На этом история заканчивается. То есть, госпожа, твой отец воздает добром за добро и злом за зло, – пояснил Тот. – И это он наделил тебя силой. Ты Глаз Солнца, его мстительница.

Сердце Хатхор забилось от радости, она снова почувствовала гордость оттого, что она дочь Бога-Солнца.

– Перестань дрожать, я не стану убивать тебя, – пообещала дикая львица. – Твои слова меня зачаровали, но я знаю, что ты не желаешь мне зла. Меня теперь оставили печаль и ярость.

– Госпожа, если ты захочешь последовать за мной, – робко заговорил Тот, – я отведу тебя в Египет. Нам не понадобится много дней на путешествие через эти холмы.

– Ладно, давай отправимся немедленно, – проворчала Хатхор. – Хватит разговаривать!

Мандрил направил свои стопы в Египет, а в нескольких шагах позади него шла дикая львица. Боясь, что она передумает или снова разгневается, Тот начал рассказывать еще одну историю:

– Когда-то жили в пустыне два шакала, они были очень верными друзьями. Они охотились, ели и пили всегда вместе и оба лежали в одной и той же тени. Однажды они отдыхали под ветвями дерева посреди пустыни и увидели, что к ним приближается разъяренный лев. Шакалы остались лежать, и лев подошел к ним. Их поведение смутило льва, и он прорычал:

– Что, у вас с годами лапы отяжелели? Вы не заметили, как я приближаюсь? Почему не попытались убежать?

– Господин лев, – отвечали шакалы, – мы видели, что ты приближаешься в ярости к тому месту, где мы лежим, но решили не убегать. В конце концов ты все равно схватил бы нас, и мы решили, что нет смысла выбиваться из сил перед тем, как ты нас съешь.

Так как сильные не обижаются на правду, лев довольствовался этим спокойным ответом и не стал лишать их жизни.

– Я рассказал тебе это не из‑за того, что произошло между нами, – добавил Тот, – и сейчас, когда ты подарила мне жизнь, мы можем идти вместе в Египет, и я обещаю защищать тебя.

– Как ты можешь защитить меня? Глаз Солнца не нуждается в защите, которую ему может предоставить какой-то мандрил.

– Иногда слабый может спасти сильного, – отозвался Тот. – Я напомню тебе историю льва и мыши.

Жил в горах, окруженных пустыней, лев. Он был такой огромный и такой свирепый, что все животные его боялись. Однажды он увидел пантеру, распростертую на земле, скорее мертвую, чем живую. Шкура у нее была разодрана, глубокие раны кровоточили. Лев очень удивился, так как всегда думал, что он единственное существо, способное победить пантеру.

– Что с тобой случилось? – спросил лев. – Кто это сделал?

– Человек, – прошептала пантера. – Такого хитрого больше не найти. Постарайся никогда не попадаться ему в руки!

Лев раньше не слышал о существовании зверя по имени человек и очень рассердился, что это существо может нанести такие жестокие раны, только чтобы развлечься. Он решил поохотиться на человека и направился в ту сторону, откуда пришла пантера. Он шел уже целый час и вдруг встретил коня и самку мула, соединенных ярмом, с кусками металла, продетыми в их нежные рты.

– Кто с вами так обошелся? – захотел узнать лев.

– Человек, наш хозяин, – ответил конь.

– Значит, человек сильнее вас обоих?

– Господин лев, – отвечала самка мула, – нет никого хитрее человека, берегись, не попадайся ему в руки!

Лев разгневался еще больше и решил во что бы то ни стало найти и убить это жестокое существо, которое называется человеком. Он продолжил свой путь и вскоре встретил вола и корову, связанных одной веревкой. У них были спилены рога, а в ноздри продеты металлические кольца. Когда лев спросил их, кто с ними так поступил, то получил тот же самый ответ:

– Человек, наш хозяин. Нет никого хитрее его. Постарайся не попасться ему в руки!

Лев снова пустился в путь, и следующий, кого он увидел, был огромный медведь, который тяжелым шагом шел ему навстречу. Когда они сошлись, лев увидел, что у медведя нет ни когтей, ни зубов.

– Кто осмелился это сделать? – спросил лев. – Не может быть, чтобы человек был сильнее тебя!

– Так и есть, – простонал медведь. – Просто человек хитрее. Я поймал человека и заставил его мне служить, а он сказал: «Хозяин, у тебя такие длинные когти, что тебе, несомненно, трудно брать еду, и такие большие зубы, что ты с трудом кладешь еду в рот. Давай я укорочу тебе ногти и зубы, и, уверяю тебя, ты сможешь есть вдвое больше». Я ему поверил и разрешил это сделать, но он вырвал мне когти и спилил зубы. И после этого он меня уже не боялся. Он бросил мне в глаза горсть песка и ушел, громко хохоча.

Услышав это, лев рассвирепел, как никогда в жизни, и продолжил свой путь, пока не встретил льва, лапа которого была зажата в стволе финиковой пальмы.

– Что с тобой случилось? – спросил первый лев. – Кто мог сделать это?

– Человек, – прорычал другой лев. – Берегись! Никогда не верь ему! Человек коварен по своей природе. Он стал моим слугой, и я спросил, какую работу он умеет делать, поскольку он казался очень слабым существом. Он ответил, что может сделать амулет, который даст мне вечную жизнь. «Иди за мной, – сказал он, – и я превращу это дерево в амулет. Делай то, что я тебе скажу, и будешь жить вечно!» И я пошел с ним к этой пальме, и он расщепил ствол и расширил щель с помощью рычага. Сказал, чтобы я сунул туда лапу, и когда я сделал это, половинки ствола сошлись, и моя лапа оказалась в ловушке. Потом он кинул песок мне в глаза и ушел, смеясь. И видишь, теперь мне придется остаться здесь и умереть с голоду.

Тогда первый лев начал громко выкрикивать угрозы:

– Человек! Я стану преследовать тебя, пока ты не претерпишь все несчастья, причиненные этим существам!

Он большими прыжками продвигался по дороге, как вдруг увидел мышь, которая пронзительно запищала:

– Господин лев, не дави меня, прошу тебя! Тебе хватит меня лишь на один зуб, ты вряд ли почувствуешь, какого я вкуса. Оставь меня в живых, и, возможно, когда-нибудь я смогу, в свою очередь, оказать тебе услугу. Если ты меня сейчас не тронешь, я помогу тебе, когда ты окажешься в беде.

– Что может сделать маленькая ничтожная мышь, чтобы помочь самому сильному из зверей? – рассмеялся лев. – Кроме того, никто не сумеет причинить мне вред.

– Господин лев, иногда случается, что слабый может помочь сильному, – настаивала мышь и торжественно поклялась льву быть ему другом.

Льву все это показалось забавным, и, поскольку и в самом деле не было никакого смысла съедать мышь, он дал ей возможность убежать.

Случилось так, что человек, услышав угрозы льва, приготовил ему ловушку. Он вырыл яму, сверху растянул сеть и засыпал все травой. И вечером лев, который хотел найти человека, упал в яму и запутался в сети. В течение нескольких часов он пытался освободиться, но это оказалось невозможным. К полуночи лев выбился из сил, и ему оставалось только ждать рассвета, когда человек придет и убьет его. Вдруг он услышал шепот у самого своего уха:

– Господин лев, ты согласен со мной? Я мышь, которую ты, проявив благородство, оставил в живых. Что может быть в этом мире лучше, чем ответить добром на добро?

И мышь начала грызть веревки. Час за часом она трудилась, чтобы освободить льва, и как раз перед рассветом перегрызла последнюю. Лев прыжком вскочил на ноги и стряхнул с себя сеть. Вместе с мышью, которая вцепилась в его гриву, он выпрыгнул из ямы и, решив убежать как можно дальше от человека, направился в горы.

Жизнь учит, что даже самое слабое и ничтожное существо может помочь сильному.

Хатхор поняла, какова мораль истории Тота, и последовала за мандрилом, испытывая к нему все большее уважение. Однако же она явно не спешила вернуться в Египет. Добравшись до границ пустыни, она задержалась под пальмами, сикоморами и рожковыми деревьями, чтобы попробовать их плоды.

Мандрил забрался на дерево с надеждой разглядеть Египет. Он попробовал плоды, и они ему понравились, но, стремясь продолжить путешествие, он напомнил богине, что плоды деревьев в Египте еще лучше.

Как только они пересекли границу Египта, его жители стали собираться толпами, чтобы воздать почести вернувшейся богине. В городе Эль-Каб она приняла вид грифа, в следующем городе – газели, а приближаясь к Фивам, снова превратилась в дикую львицу. Прежде чем войти в город, они остановились на отдых. Хатхор заснула, а Тот решил бодрствовать.

Враги Ра вовсе не были довольны тем, что Глаз Солнца возвращается в Египет. Под защитой ночной тьмы змея хаоса поползла к спящей богине, чтобы отравить ее своим ядом и лишить Ра его защитницы.

Тот, который бодрствовал, увидел змею, уже готовую напасть, и быстро разбудил Хатхор. Дикая львица бросилась на змею и перекусила ее пополам. Потом поблагодарила мандрила за то, что он защитил ее, и вспомнила историю мыши, которая спасла льва.

На следующее утро они вошли в Фивы, и весь город обезумел от радости. Хатхор была так довольна, что превратилась в красивую и добрую женщину. Затем позволила мандрилу проводить ее дальше, и они двинулись на север.

Ра встретился со своей дочерью в священном городе Гелиополе, и когда они обнялись, вся страна возликовала. Тогда Тот принял свой обычный вид, и Хатхор наконец его узнала. Его посадили рядом с ней на пиру, и Ра поблагодарил хитрого Тота за то, что он вернул Глаз Солнца.

15

В этот раз море показалось мне не таким жестоким, потому что, в отличие от других, меня не тошнило, мне не пришлось пережить недостойные ощущения. Я помолился Атону, чтобы путешествие закончилось быстрее, и пусть считается, что скорость – это выдумка дьявола.

Я почувствовал себя гораздо лучше, когда снова поплыл по Нилу, не только из‑за спокойствия его вод, но, скорее, потому, что он приближал меня к моей судьбе.

Задерживаться в Мемфисе я не стал, так и остался на носу корабля, несмотря на нарастающую жару, молясь за умершего фараона, беспрестанно повторяя его имя, чтобы оживить его и чтобы он мог дать мне силу духа, которая мне понадобится.

Я хранил в памяти каждую излучину реки, каждый храм на ее берегу, каждую скалу и каждый холм, поля и оросительные каналы, где люди сменяли друг друга, чтобы повысить уровень воды, сгибались, напрягаясь изо всех сил, чтобы живительная влага доходила до каждого растения на каждом клочке земли, и так много часов подряд. Я смотрел невидящими глазами на их обнаженные тела, мышцы, крепкие, как папирус на берегах реки, желая быть таким же, как они, не иметь других забот, кроме орошения полей с утра до ночи. А потом они идут к своим женщинам, работающим на земле и пасущим скот, и обращаются с молитвой к кому-нибудь из местных богов, чтобы паводок был высоким, чтобы вода давала жизнь всему сущему, но не разрушала, чтобы урожай был обильным, чтобы было здоровье и чтобы дети продолжали трудиться, когда они состарятся.

Земля. Она давала им жизнь в трудах, приносивших довольство, но ни в коей мере им не принадлежала. Она была собственностью фараона и отдавалась крестьянам в аренду, а они платили за пользование ею зерном, которое шло в царские хранилища, пополняя запасы на случай невысокого паводка. Работа шла весь год, каждый день всех трех сезонов по четыре месяца, кроме дня, отведенного на религиозный праздник, и пяти праздничных дней, последних из трехсот шестидесяти пяти дней года, а также праздников 14 и 18 числа четвертого месяца Шему, когда чествовали Осириса, Гора, Сета, Исиду и Нефтиду.

После паводка остается черный ил, который зовется кемет, необыкновенно плодородный, и землю обрабатывают одной только мотыгой или плугом, который тащит либо одна, либо две коровы, направляют же их двое людей, а чтобы убирать урожай, используют серп.

Здесь выращивают разнообразные овощи: лук-репку, чеснок, огурцы, лук-порей, редьку, салат, бобы, баклажаны, нут и многое другое. Зелень едят сырой, а сваренные нут или чечевицу толкут, добавляя чеснок и растительное масло, или готовят другие простые блюда, которые едят с хлебом… Совсем иная еда, не имеющая ничего общего с изысканными блюдами дворцовой кухни, к которым я привык и которые повара готовили часами.

Я смотрел на этих людей, не различая их и не отвечая на их учтивые приветствия, вспоминая очередные излучины, и мне хотелось, чтобы за поворотом реки показалась наконец долгожданная стела, воздвигнутая на границе Ахетатона, средоточия божественной энергии, города, который был защищен от влияния древних богов, стремящихся вновь главенствовать здесь, и от заклинаний темных сил и духов.

Стыдно признаться, но я спал, когда мы миновали стелу, и не смог восхититься ею и вознести ей молитву. Меня разбудили, когда мы были уже в порту.

Я быстро сошел на берег и всего за несколько минут добрался до дворца, где тут же попросил аудиенции у фараона.

Долго ждать не пришлось, мне приказали пройти в сад, как в былые времена, в сад, куда допускались только члены семьи и самые важные приглашенные. Когда я вошел в желто-красные ворота с колоннами, заканчивающимися капителями в виде цветков лотоса, меня охватило волнение, но как только я увидел царицу, оно сменилось огорчением.

Лицо ее осунулось, но она сохраняла божественную красоту, известную во всем мире, которая словно отказывалась покидать понравившееся ей тело. Глубина глаз контрастировала с безмятежностью лица, подкрашенного с большим искусством. Она не закрывала свое лицо, в отличие от придворных дам, которые в зрелом возрасте скрывали свои лица под покрывалами и злоупотребляли дорогостоящей пудрой, лишь раздражавшей поблекшую кожу и искажавшей черты. Но Нефертити не нуждалась в маскировке, и ее горделивая осанка довершала образ высокомерной красавицы.

Она, как всегда, прочитала все, что отражалось на моем лице, и горько улыбнулась. Не сказав ни слова, взяла мои руки в свои жестом, который был знаком мне по папирусам и говорил больше любых слов. Я тоже улыбнулся с горечью и смущением.

– Похоже, ты перенял привычки своего отца.

Я смотрел на нее, не понимая, что она имела в виду, пока царица не рассмеялась, словно девочка, над моим непониманием. И, тоже как девочка, наморщила нос.

Я посмотрел на себя и все понял.

Ведь я остался в одежде, пропахшей потом и покрытой пылью соседней страны. Обоняние мое притупилось за время пребывания среди солдат. Я покраснел, как краснел только перед ней. Царица улыбнулась. Ясной и открытой, как вода в пруду, улыбкой. Я, скрывая неловкость, засмеялся и стал вспоминать, когда в последний раз принимал ванну и когда в последний раз видел ее смеющейся так охотно.

Я смутился, не знал, куда девать глаза, и посматривал на пруд, в который хотелось нырнуть, чтобы смыть с себя грязь. Царица глядела на меня с улыбкой и одобрением. Я сбросил свою потрепанную одежду солдата, оставшись совершенно обнаженным – в таком виде купаются дети, – и с удовольствием вошел в воду, плескаясь, как малыш на радость родителям.

Но когда я, чистый, вышел на берег, она смутилась и отвела взгляд. Я не сразу понял почему, так как не видел себя из‑за ряби на воде, но за эти тринадцать месяцев мое тело изменилось, мышцы стали такими, каких не бывает у придворных.

По сигналу царицы приблизилась служанка с льняной туникой, закрывшей меня целиком, и улыбка вернулась к фараону.

Я бы отдал что угодно, лишь бы продлить этот счастливый момент, исполненный детской, невинной радости, но действительность не позволяла медлить.

– Боюсь, я с дурными новостями.

– Могу себе представить, ведь твоему отцу было бы нелегко отпустить тебя, не будь на то серьезной причины.

Я улыбнулся.

– Значит, вы знаете, что наши позиции ненадежны. Отец говорит, что нам нужно время.

– И что предлагает узурпатор?

На этот раз мое смущение не было приятным.

– Не стоит вслух его так называть.

– Говори.

Я поднял взгляд. Передо мной была не хрупкая женщина, а могущественный фараон. Я не знал, всегда ли ей удается держаться с таким достоинством, но это придало мне сил, и я ответил, хотя и не без колебаний:

– Он, Суппилулиума, хочет… в качестве условия заключения мира… чтобы его сын Заннанза…

Нефертити вздохнула с облегчением.

– Я допускала такую возможность.

Меня удивила ее выдержка, а она продолжала:

– Мне очень не нравится, что одна из моих дочерей будет жить в такой варварской стране, но у нас нет выбора. У Анхесен развилось непомерное честолюбие, и я очень боюсь, когда вижу ее вместе с Тутом, несмотря на то, что он продолжает ухаживать за мной. Я…

Я еще больше огорчился и смутился. И перебил ее, прежде чем ее слова привели бы нас обоих в еще большее смущение.

– Царица…

Она в удивлении замолчала. Наверное, лицо мое было белее молока. Я понял, какой неловкости страшился мой отец.

И сказал:

– Речь идет не об одной из принцесс… а о вас самой.

Царица сделала шаг назад, в лице ни кровинки, все тело окаменело. Она едва держалась на ногах, но старалась сохранить царское достоинство. Удивительно – она не произнесла ни слова. Царица оставалась неподвижной, а глаза ее напоминали глаза древних статуй со стеклянными зрачками, светящиеся и прекрасные, но застывшие и непостижимо печальные.

Я сделал шаг к ней, потому что ее неподвижность испугала меня, но она легким движением остановила меня. Когда я повторил попытку, стремясь услышать от нее хоть слово, она развернулась и убежала.


В этот вечер я должен был выполнить еще одну нелегкую задачу. Я попросил визиря Рамосе немедленно принять меня, и он согласился, хотя и не скрывал своего пренебрежения.

Я знал, что он не особо хорошего мнения обо мне, потому что вообще не любит тех, кто быстро продвигается по служебной лестнице, считая, что следует потратить всю жизнь на то, чтобы добиться даже должности судьи. Он прекрасно справлялся со своими обязанностями, хотя, став первым визирем и оказавшись в водовороте придворной борьбы за власть, понял, что это совершенно ему не нравится, и, чтобы не потерять своего положения, сделался подозрительным и замкнутым – таким его знали все мы.

Он тоже был удивлен происшедшими во мне переменами.

– Ты сильно изменился.

– Да. Мне пришлось перестать быть придворным и превратиться в военного. Сейчас я вижу все иначе, и, к сожалению, то, что я вижу, нравится мне гораздо меньше. – Мои слова были искренними и не претендовали на то, чтобы быть восприняты как шутка, но по его лицу я понял, что он именно так их воспринял. Начало получилось неудачное. – Визирь Рамосе, хотя мы с вами друг другу не симпатизируем, знайте, что я ценю вас как человека справедливого, каким вас считал сам фараон, и не имею ничего против вас и не собираюсь строить козни. Напротив, я пришел к вам как к почитаемому мною визирю и как к другу, которому должен сообщить плохое известие, но не знаю, как его преподнести.

– Говорите без промедления.

На лице его было написано все то же пренебрежение, хотя обращаться ко мне он стал более вежливо.

– Я не хочу вмешиваться в вашу личную жизнь и никогда не осуждал вас, но новость касается человека, которого, как я полагаю, вы любите.

– Да говорите же наконец, ради Маат!

– Вы знаете, что мой… что полководец Хоремхеб и я вели переговоры с царем хеттов.

– Да, но такими темпами вы до завтра не сможете рассказать мне то, что хотели.

– И мы узнали, кто такой египетский шпион, который крал у нас сведения и передавал их хеттам, я думаю, за хорошую плату и за обещание высокого положения после войны.

– И?

– Визирь, этот шпион – Майя.

Он помолчал. Потом встал, чтобы отойти и скрыть от меня лицо, но не смог сделать и нескольких шагов. Он потерял сознание и упал. Я подбежал, желая помочь ему, и крикнул слуге, чтобы послали за Пенту.

Визирь вскоре пришел в себя. Посмотрел на меня, и на глазах у него выступили слезы. Я сказал, что лекарь уже идет, и попытался его успокоить.

Пенту пришел, осмотрел глаза и рот визиря, прощупал живот, потрогал голову и шею. В конце концов он пришел к выводу, что это всего лишь последствие переутомления, и мы простились с ним, поблагодарив за расторопность.

Рамосе снова заплакал. Я сочувствовал ему. Моя любовь к царице напоминала его чувства, и я холодел при мысли о том, что мог бы оказаться в подобном положении.

Ему принесли какой-то настой, и он стал пить, пока я рассказывал ему об этой встрече. Теперь он уже был не обманутым любовником, а неумолимым судьей.

– Мне жаль, что я принес такие неприятные вести. Теперь вы понимаете мои колебания. Мне хотелось сообщить это как можно мягче. Мы не станем обнародовать эту новость, если вы предпочтете поступить именно так.

– Благодарю вас, но я должен оставить свою должность, потому что по моей вине начнется новая война.

Я взял его за плечи и легонько встряхнул.

– Не говорите глупостей. – Его слегка испугали мои действия. – Он не первый и не последний шпион, проникший во дворец, а вы ни в чем не виноваты, да и сейчас не время уходить в отставку, потому что вы нужны стране.

– И что мы можем сделать?

– В данный момент – назначить большую цену за его голову. Хетты более корыстны, чем мы думаем. Что касается вас, то вам следует неукоснительно выполнять свои обязанности.

– Я так и поступлю.

– Хорошо. Меня еще интересует, на чьей вы стороне, при этом не важно, что вас предали и что ваше положение в данный момент уязвимо.

– Я понимаю, каково оно. Вы хорошо знаете, что я никогда не отступался от Амона, но и не оказывал предпочтения его последователям, потому что я должен быть независимым.

Я согласился, видя, что он снова рассуждает как мудрый визирь, каким он и был всегда.

– Уже идет или скоро начнется открытая война между этими двумя богами и их сторонниками. Ваш прямой ответ делает вам честь, но нам как никогда нужна ваша беспристрастность, именно сейчас, когда темные монахи сеют в стране хаос и настраивают народ против фараона.

– В таком случае я последую за вами без раздумий.

– Я не ждал от вас другого ответа.

Я попрощался с ним и собрался идти, но он окликнул меня, и, вернувшись, я вновь увидел слезы в его глазах.

– Спасибо, – сказал он. – Раньше я не верил, что ты сын Хоремхеба, потому что тебе не хватало характера, а теперь не верю, потому что в тебе есть человечность.

Я не знал, что можно сказать в ответ, поэтому кивнул и вышел.

В тот же вечер, когда я собирался уйти из дворца, в главных воротах страж обратил против меня свое оружие и задержал меня. Небывалое поведение по отношению к советнику фараона! Я удивился. Сначала решил, что это, возможно, новый стражник, который меня не знает.

– Опусти оружие, страж. Не будь неучтив со мной.

– У меня приказ не выпускать вас, пока вы не повидаетесь с принцем.

– Принц не имеет надо мной никакой власти, а тебя исключат из лучшего отряда войска, если ты не одумаешься.

Но страж не испугался. Я взглянул на его товарища. Он тоже был мне незнаком. Да, я довольно долго отсутствовал, но в царской страже, как правило, редко производились замены, а должность передавалась от отца к сыну, ведь служить фараону и защищать его было большой честью. Я начал сердиться.

– Я ведь сказал: опусти копье!

Он не отвечал. Я воздел глаза к небу, как будто пришел в негодование из‑за его поведения, чтобы отвлечь его, как это делают придворные, и когда его взгляд последовал за моим, я схватил его копье, навалился на стража всей тяжестью и нанес ему удар ногой по икрам, словно срезая высокие стебли пшеницы в дельте, так что он оказался на земле, а я нацелил копье на его сотоварища.

– Арестуй его за неповиновение и отведи в темницу! – приказал я ему. – Выполняй мой приказ!

Страж стоял в нерешительности.

– Делай что говорят, или я проткну тебе сердце!

Страж удалился вместе со своим товарищем, хотя на мои крики уже прибежали другие стражники и Пареннефер. Царский стольник навел порядок и арестовал обоих стражей.

Я пошел повидаться с Тутом, не понимая, в чем дело, но сознавая, что происходит нечто весьма необычное.

Он принял меня в саду, с ним была Анхесен.

– Что ты сделал с царскими стражниками?

Анхесен улыбалась с самым невинным видом:

– Мы обнаружили заговор прежней стражи с целью убить фараона и сменили их. Сейчас мы в большей безопасности.

– Я тебе не верю. Они чуть не набросились на меня и не проявили никакого уважения ко мне как к лицу, облеченному властью.

– У них был приказ привести тебя к нам.

– А кто вы такие, чтобы отдавать подобные приказы?

Тут, который еще не сказал ни слова, а только улыбался, гордясь своей подругой, заговорил:

– Я твой свет, разумеется.

Анхесен рассмеялась.

– Что за козни вы строите? – поддел их я.

Он пожал плечами.

– Просто я действую в соответствии с заветом моего отца. – И он процитировал, подражая Эхнатону: – «Когда наш Тут вернется на путь истинный и будет готов, он станет фараоном».

– Фараон в нашей стране есть, и тебе следует относиться к нему с уважением. – Я взглянул на Анхесен. – Ради всех богов, ведь это же твоя мать!

Она снова засмеялась и повела плечами:

– Да, моя дорогая мать, которая готова отдать меня в жены этому мерзкому хетту, а на самом деле это она должна пожертвовать собой ради царства, а не я. Нельзя назвать это проявлением материнской любви, правда?

У меня задрожали ноги. Я ведь ни с кем не говорил об этом, только с Рамосе и Эйе.

– Майя служит не вам, а Темным. Анхесен, как ты думаешь, что они сделают с дочерью фараона, поклонявшегося Атону, когда придут к власти? – Я перевел взгляд на Тута. – Как ты думаешь, что они с тобой сделают? Как ты собираешься защититься от них? Ты что, не понимаешь, что вы полностью зависите от них?

– Ты нас недооцениваешь, Пи.

– Нисколько. Я вижу, на что вы способны. Это вы недооцениваете Темных. Анхесен, Тут все еще влюблен в твою мать. Он оставит тебя, как только добьется ее благосклонности.

Она усмехнулась, и ее злая усмешка передалась Туту.

– У фараона может быть не одна жена, – сказала Анхесен. – Вспомни о моем отце, который женился на моей сестре Мерит. Кажется, ты никогда не верил в моего Тута.

– Твой отец стал правителем, потому что умер его брат, он просто хотел укрепить власть вашей семьи.

– Нашей семьи… или Атона? Он всегда хотел обратить нас в свою веру. Кроме того, каприз моего Тута относительно этой женщины долго не продлится, потому что она никогда не даст ему того, что даю я. Он женится на ней…

Я понял, что разговор становится бессмысленным.

И я ушел от этой странной парочки быстрым шагом, слыша за спиной хохот.

Мне нужно было найти Эйе. Почтенный старик выглядел напуганным до смерти.

– Что случилось?

– Вам придется незамедлительно сменить дворцовую стражу. Царица, ваша дочь, в опасности.

И я рассказал ему, что случилось. Помрачневший Эйе то и дело кивал.

– Официального объяснения смены стражи нет. Я займусь этим тотчас же.

– Да, так и сделайте, потому что завтра во дворце будет заседать Совет, и может случиться всякое.

Эйе позвал военачальника, и тот вскоре явился. Нахтмин, сын Эйе и брат фараона, был вторым человеком в армии, которому можно было доверять, кроме генерала Хоремхеба, и Эйе очень любил его. Нахтмин был не очень высок, но силен, словно бык. Казалось, он скрывает больше, чем показывает, хотя его преданность отцу была для меня очевидна. Эйе объяснил ему ситуацию, не вдаваясь в детали. Нахтмин хмуро посмотрел на меня, словно оценивая на случай нашей с ним схватки.

– Я займусь этим немедленно. Поставлю людей, которым можно доверять, и удвою стражу в царских покоях. Тех двоих, что тебе угрожали, я отошлю к твоему отцу. Он знает, как с ними поступить.

– Военачальник Нахтмин, мы полагаемся на вас!

Мне показалось, что отец обращается к нему слишком официально, но, возможно, причиной тому было мое присутствие. Я промолчал и покивал в знак согласия. Он удалился быстрым шагом. Я посмотрел на Эйе.

– Я могу полагаться на него?

– Как на меня самого.

– Хорошо. Больше я не стану задавать этот вопрос.

16

Оказавшись в доме своего отца, я думал об этой большой игре, о напряженности, царившей как на границе, так и в самом дворце, и почти не спал. Трудно было решить, где дела идут хуже.

На следующее утро я поспешил проверить, все ли готово к заседанию Совета, узнал, будут ли присутствовать все советники царицы, включая Эйе и визиря.

Формальные процедуры были опущены из‑за крайне серьезной ситуации. Сразу же приступили к обсуждению единственного вопроса, стоявшего на повестке дня.

Хотя многие уже знали о предложении хеттского царя, но, услышав его из уст писца, все присутствующие принялись гневно восклицать, а в течение всего Совета не смолкал злорадный шепот.

Царица выслушала предложение с невозмутимым видом, и когда наступила тишина и все взгляды обратились на нее, она поднялась, сохраняя достоинство и словно получая удовольствие от собственных замедленных движений, окинула взглядом лицемерных членов Совета. Пауза длилась вечность, но наконец царица заговорила:

– Я долго думала и возносила молитвы Атону, чтобы он озарил мою душу перед таким трудным решением. Наша страна в тяжелом положении. Наша армия слаба и неопытна. Противник превосходит нас и по численности солдат, и по количеству боевых колесниц. Армия хеттов лучше вооружена и подготовлена. Война станет роковой для нас, а я не могу допустить, чтобы страна покорилась силе. – Сделав долгую паузу, она снова обвела всех взглядом. – Поэтому, принося жертву своему народу и своему богу, я решила принять предложение мира.

Все заговорили одновременно, так слаженно, как будто репетировали, подобно детям, которые поют в саду, чтобы развлечь царицу, или жрецам на церемониях. Я поднял возмущенный голос против такой нелепости, сердясь сам на себя за то, что не предвидел этого.

Люди всегда охотно отдавали свои жизни за фараона, даже женщины и старики, но когда закончилось правление Эхнатона, народ ожидал, что новый фараон Семнехкара обратится к древним богам, в частности, к отвергнутому Эхнатоном Амону, однако царица осталась приверженницей Атона и настаивала на соблюдении свода правил, действующего в стране. Простой народ не замечал, каких огромных усилий стоили царице и Эйе попытки вернуть ситуацию, предшествующую противостоянию с Темными. Люди не осознавали этого, и, по их мнению, прежний фараон обратил в ничто наследие своего отца, совершая ошибочные действия в погоне за славой, бросая вызов богам, а та, что правит сейчас, продолжала его дело.

Не обладая силой своего мужа для того, чтобы укрепить новую религию, царица лишилась доверия народа, который не любил Нефертити, несмотря на ее обаяние. Дело было не в том, что она женщина, ведь память о царице Хатшепсут еще сохранялась в сердцах людей, а в действиях сторонников Амона, проникавших в каждую деревню даже в самых отдаленных уголках царства. Против этого практически невозможно было бороться, и в данный момент было бы весьма затруднительно подвигнуть военных на братоубийственную войну за царицу и за бога, в которого люди не верили. С другой стороны, разве от бога хеттов будет больше пользы? Кроме того, нельзя было допустить, чтобы захватчики ввели свои налоги, превышающие и так непомерные сборы, установленные сторонниками Амона.

Все это я понял моментально. Царица приняла государственное решение, решение во благо народа. Но в его основе лежало нечто еще более трагичное. Нефертити отдавала себя варвару, чтобы освободиться от Тута. Знал об этом только я, а Эйе догадывался.

Она терпеливо ждала, пока все голоса смолкнут. Еще одно слово обнаружило бы ее слабость, поэтому она развернулась и вышла.

Эйе нашел меня взглядом и сделал недвусмысленный жест: «Поддержи решение!»

От ревности я трясся, как лист, и вынужден был опереться на статую Аменхотепа III, обладавшего непомерно раздутой славой охотника и воина, и он, казалось, посмотрел на меня с упреком и недоверием.

Я удалился в дом своего отца и стал размышлять. Я понимал, что сделать уже ничего нельзя. Через неделю приедет будущий муж, фараон Египта и царь хеттов. Разумеется, это будет бескровное вторжение. Хетты тут же все возьмут в свои руки. Скорее всего, они будут править обеими странами из Египта, поскольку обожают здешнюю жизнь, роскошную и утонченную. Они принесут сюда своих богов, свое жестокое правосудие и варварские обычаи.

Я содрогнулся от стыда. Лучше война, разгром и достойная смерть, чем эта позорная пассивность. Понятно, что, поскольку я воин, моя смерть не будет иметь ни для кого большого значения, а с этих пор она не имела значения и для меня самого.

Но, в конце концов, я ведь просто слуга и ничего не могу поделать, кроме как исполнять приказы своей царицы и оставить размышления.


В эту ночь я переспал с одной служанкой. Когда я ей это предложил, она пришла с удовольствием, но на самом деле это не я взял ее с яростью неукротимого быка, моей душой владел безумный дух ревности, пока я не извергся в эту девушку, нечаянно причинив ей боль.

Когда ко мне вернулся разум и я увидел, что бедная девушка из гордости сдерживает слезы, я совсем расклеился. Едва сумел пролепетать извинения. Я хотел сделать ей щедрый подарок, но она сомневалась, стоит ли его брать. Думаю, ей хотелось и обогатиться, и получить удовлетворение, выдав меня судьям – приверженцам Амона, а потом смотреть, как меня будут публично наказывать. В конце концов она, стиснув зубы, приняла мой дар.

Я уснул на том же самом ложе, парализованный стыдом. Стыдом и за себя, и за мою царицу. Я спрашивал себя, в какой момент все начало меняться, грустил о милом детстве и получал наслаждение от этой грусти, пока меня еще не позвали на Совет, где я должен был присутствовать при заключении этого постыдного договора. А еще я возносил молитвы, чтобы вчерашний вечер оказался дурным сном.

У меня даже не было сил поесть, я так и оставался на ложе со сбитыми простынями, нечистыми от моего стыда. Ведь я всегда поклонялся женщинам и никогда не хотел никого из них обидеть, но то и дело причинял им боль. Начиная с Нефертити и заканчивая доброй Мерит, относившейся ко мне с такой же нежностью, что и ее родители, и не заслуживающей равнодушия, и ее сестрой Анхесен, которая из‑за моей нетактичности и неумения себя вести назло мне губила себя.

А теперь еще вот эта девушка, чья вина была лишь в том, что она хотела подарить удовольствие господину, которому ничего не была должна.

Я не один раз проклял свою непомерную гордость, всегда сбивавшую меня с толку. Прежде по глупости, а сейчас из‑за дурацкого чувства превосходства, которое я ощущал только оттого, что под моим началом находились великолепные воины.

Как бы мне хотелось, чтобы время прошло и все исчезло, как ночной кошмар, хотелось, чтобы мы снова стали детьми!

Но я знал, что вызван на Совет по случаю прибытия сына хеттского царя, и я прогнал прочь вялость и сочувствие к самому себе.

Да, мне казалось, что я успел лишь вздохнуть, но отросшая на щеках и подбородке щетина свидетельствовала, что я провел два дня в этом клейком поту, словно рыба в инжирном соусе.

Я привел себя в порядок, вернее, дал привести себя в порядок и одеть, ощущая на себе неодобрительные взгляды, в том числе и служаночки, с которой провел ночь, а раньше она, неизвестно почему, относилась ко мне с симпатией.

Такая вот незадача.

Я что-то съел без аппетита и вышел из дома. Меня поразило сияние солнца, казалось, Атон хочет о чем-то предупредить меня либо придать мне сил. Пробормотав нечто невразумительное, я пренебрег его тщетной помощью и направился во дворец, впав в такое же бешенство, в каком на днях вышел оттуда.

Тут же ко мне подошел Эйе и, окинув меня взглядом и сделав понимающий жест, заговорил шепотом:

– Ты заметил, что слуг сменили?

– Это ты приказал… Ты настолько не доверяешь Нахтмину?

Он посмотрел на меня, словно не узнавая.

– Я тебе говорю, что сегодня их снова сменили. Разве ты не видишь?

Я огляделся. Действительно. Я не знал никого из них, и выражение их лиц было мрачным. Они больше походили на стражей, чем на слуг.

Эйе встревоженно смотрел на меня. На разбирательство не было времени, но он все же послал одного из своих писцов, чтобы тот разузнал о причинах этой замены.

Большой зал уже был полон. Прибыли придворные и представители хеттского царя, в зале стояло два трона. Один, более роскошный, заняла царица, после появления которой установилась тишина, прерываемая только злорадным шушуканьем, хорошо мне знакомым.

Все присутствующие были напряжены, а тишина казалась заряженной какой-то зловещей энергией, и можно было ждать, что в любой момент в этом просторном зале прогремит гром.

Царица осунулась и была беспокойна, хотя на самом деле только я мог это разглядеть под слоем пудры и румян, подчеркивающих ее красоту и скрывающих тоненькие морщинки и синяки под глазами.

Она сидела на троне явно раздосадованная, ведь оскорбительно сдаваться на милость врагу и подвергаться позору, да еще в собственном дворце.

Время шло, шепот нарастал. Нефертити впервые в жизни чувствовала себя неловко, будучи мишенью всех взглядов.

Наконец, после часа ожидания, ее гнев прорвался. Она встала и громко спросила неприятным голосом:

– Где мой будущий супруг?

И тут раздался голос, перекрывший все перешептывания:

– Вот он.

Послышался глухой звук падения чего-то мягкого.

Появилась голова, которая, стукаясь об пол, катилась прямо к подножию трона.

Раздались единодушные крики ужаса.

Это была голова хеттского принца Заннанзы, сына царя Суппилулиумы.

Теперь война была неизбежна.


Вот так так! Завитки его бороды слиплись из‑за запекшейся крови. На белой как снег коже темнели безжизненные глаза и фиолетовые губы, засохшая кровь пятнала прямые волосы.

Вслед за голосом появился Тут в простом наряде воина.

– Вот, – сказал он сдержанно, почти равнодушно, словно нашел потерянное украшение.

Родовитые хетты, казалось, уменьшились в размерах. Они не осмеливались возмущаться, белые от страха, боясь, очевидно, что их могут не выпустить из дворца живыми.

Голос Тута заглушал все остальные крики:

– С сегодняшнего дня я фараон Египта, и я говорю, что варвары не войдут в нашу страну!

Раздались приветственные крики его приближенных, которых поддержали испуганные писцы и чиновники. Только Эйе и я молча смотрели на Нефертити, прекрасное лицо которой побледнело, что было заметно, несмотря на пудру и румяна. Она резко поднялась и убежала.

Тута взбудоражили крики, но как только он понял, что царица исчезла, направился за ней.

Я собирался последовать за ними, но Эйе схватил меня за руку.

– Куда ты идешь?

– Защитить царицу.

– Тут захватил дворец и поставил своих людей в качестве стражников.

– Это люди жрецов!

– Именно. Они убьют тебя, если ты захочешь помешать им.

– А что твой Нахтмин? – не смог я удержаться от упрека.

– Сейчас не о нем речь!

Я лихорадочно думал. Нельзя было оставлять ее наедине с этим безумцем.

– Меня вряд ли, но вот тебя все еще уважают, – сказал я. – Давай доберемся до твоих покоев, а уже оттуда попытаемся ее вызволить.

– И где ты ее спрячешь?

– Не знаю, но если ты не решишься на это, возможно, некого будет ни защищать, ни прятать!

Эйе поднялся с просительным жестом, обращенным к Амону, что меня удивило. На самом деле было несложно пробежать до дверей зала и решительно прикрикнуть на часовых, когда они попытались преградить мне путь.

Мы бежали как сумасшедшие, я тащил за собой почтенного Эйе, которому приходилось едва ли не лететь, поспевая за мной.

Нам удалось миновать несколько постов, и мы все же добрались до двери, ведущей в покои царицы, которую охраняли два воина-великана.

– Пропустите нас! – решительно потребовал Эйе.

Оба колосса даже бровью не повели.

– Я сказал, пропустите нас! – закричал Эйе, вне себя от гнева.

Один из стражей, угрожающе подняв руку, шагнул к старику. Тот в испуге отступил. Воспользовавшись моментом, я ударил стражника ногой в живот, так что он согнулся, и это позволило мне выхватить его меч, прицепленный к поясу, как раз вовремя, чтобы отразить атаку его товарища, который чуть не свалил меня.

Я ослабел, поскольку несколько дней не ел и не тренировался, и в очередной раз проклинал свою глупость, но воинские навыки и ярость, которую я ощущал при мысли о том, что над царицей могут надругаться, придали мне сил. Но я не мог долго с ним возиться, потому что его товарищ пришел в себя, а с двумя мне было не справиться.

Мы обменялись ударами, и вскоре я нанес ему удар мечом в бок, который он отразил, но тут я двинул его изо всех сил ногой, и он упал на пол и больше не шевелился.

Вытащив меч из его тела, я вовремя обернулся и отпрыгнул, чтобы избежать удара кинжалом, который только задел руку. Рана оказалась неглубокой, но сильно кровоточила. Я взмолился всем богам, чтобы она не была серьезной, и нанес смертельный удар другой рукой, державшей меч. Мы с Эйе открыли дверь, а великан остался лежать на пороге.

Панический ужас заставил меня забыть о кровоточащей руке. Нашим глазам предстала сцена, которую мне не забыть никогда.

На царском ложе Тут поднимался с неподвижного тела Нефертити. Его небольшой покрасневший член, уже обвисший, влажно блестел. Царица лежала обнаженная, и на этот раз ее тело выглядело не так соблазнительно. Мой взгляд перемещался со скомканных простыней на содранную кожу и ссадины, пятнавшие нежное тело, ее ничем не прикрытую вульву, покрасневшую под черными волосками кожу, ее расслабленную позу и – самое впечатляющее – открытые безжизненные глаза.

Эйе и я обменялись взглядами, полными ужаса, а Тут, как ни в чем не бывало, оправил на себе тунику.

Эйе приблизился к ней и коснулся ее щеки своею. Мгновение показалось мне вечностью, но вот Эйе посмотрел на меня с облегчением.

Она была жива.

Ясно, как все это случилось. Она сопротивлялась, а он теснил ее и в конце концов грубо овладел ею. Она оказалась бессильна против этого бешеного напора и, не в силах принять случившееся, лишилась чувств и разума и была обречена на смерть, без сомнения, более предпочтительную, чем такое унижение.

Во мне клокотала ярость. Я посмотрел на Тута.

– Негодяй!

Его это нисколько не задело. Он поднял брови и ответил мне шутливым тоном:

– Тень осмеливается оскорблять свой свет?

Я бросился на него, намереваясь убить собственными руками.

Вцепился ему в горло, словно он был змеей. Ярость выплескивалась из меня, как вода Нила в водопады. Я был настолько ослеплен, что не увидел, как палка обрушилась на мою голову, в которой вспыхнули тысячи светящихся кругов, и я покинул свое тело на несколько мгновений.

Когда я снова пришел в себя, я увидел свою согнутую в колене ногу, но я не падал, потому что меня держали два человека. Я был обессилен и не мог сопротивляться. Тут приблизился ко мне. В его руке блестел нож.

– Ты произвел на меня впечатление. Хоремхеб заново изваял твое тело. Жаль, что он не сделал того же с твоей подгнившей душонкой грешного слуги. Ты мог бы быть отличным слугой, как в былые времена, но нападать на свое божество – преступление, и ты заслуживаешь кары.

– Ни один бог не простит тебе этой низости!

Тут обернулся. Это воскликнул Эйе. В глазах его пылал огонь.

– Царица умерла. Ты не бог и не человек, а демон, и ты убил бога! Молись, принц! Боги будут единодушны, осуждая тебя!

Тут в ужасе бросил свой нож. Казалось, он осознал чудовищность своего преступления. Он, с помертвевшим лицом, сделал шаг назад и убежал.

Двое державших меня людей ослабили хватку, не зная, что делать. Снова вмешался Эйе:

– Идите отсюда! И ни слова о том, что вы видели. Разгневанная душа умершего фараона – это оружие страшной силы!

Двое наемных убийц повиновались, бледные от страха. Они бежали. Я остался в той же позе, в слезах, будучи не в силах ни на что реагировать.

Мне не хватало духу снова взглянуть на столь плачевное зрелище.

– Пи!

Повелительный голос Эйе вывел меня из оцепенения.

– Бежим! Она жива!

Я был так подавлен, что с трудом мог реагировать. Эйе даже пришлось встряхнуть меня.

– Тут вернется за телом, как только придет в себя! Нам надо унести ее отсюда как можно быстрее!

Я согласился, слезы отчаяния смешались со слезами облегчения. Тело с трудом принимало эту новую правду. Но вот кровь снова побежала по моим жилам, я покрыл туникой бесчувственную царицу и поднял ее, касаясь ее с благоговением и осторожностью.

Мы быстро покинули дворец.

Никого особо не удивило наше странное появление с телом, завернутым в тунику. Конечно же, никто не подозревал, что этот сверток и есть их правительница, потому что накрыть фараона – это святотатство. Никто не мог и подумать, что это маленькое существо, веса которого я почти не чувствовал, было царицей, свергнутой и побежденной.

Когда мы пересекли пару улиц и я мог считать, что мы спасены, меня, как молния, поразила одна мысль.

– Я должен вернуться во дворец.

Эйе посмотрел на меня так, словно я сошел с ума.

– Нет ничего важнее твоего присутствия здесь.

– Да, но нужно сделать одну вещь. Если я этого не сделаю, не прощу себе никогда. Отнеси ее в дом моего отца и прикажи, чтобы туда явились Нахтмин и твои самые надежные люди с колесницей, оружием, свежими лошадьми и едой. Я уеду с ней, как только сделаю то, что должен.

– Ты же не собираешься сейчас мстить, принимая во внимание сложившуюся ситуацию? Ведь если тебя убьют, это поставит под удар нас всех!

Я улыбнулся.

– Не волнуйся. Я не стану драться. Речь идет не об этом.


И я быстро пошел обратно во дворец, прихватив короткий меч. Я был очень слаб и снова клял себя за глупость. Мне следовало предвидеть, что может произойти нечто подобное, ведь я знал об отношении Тута к хеттам. Чего я не мог знать заранее – так это каким будет решение царицы. Я не искал с ней встречи, поскольку думал, что накануне такого важного события она не станет принимать меня.

Мне пришла в голову мысль, что, возможно, она не была так уверена в своем военачальнике, как Эйе, но и не имела никаких доказательств его неверности, и все происходило без ее ведома.

Я вошел через известный мне вход для прислуги, которым столько раз пользовался. Меня пропустили. Когда стража у входа уже не могла меня видеть, я побежал, как сумасшедший, к малым дворцам. Я нашел, кого искал, хотя его охраняли два стража, такие мощные, что были под стать статуям в большом зале. Они напомнили мне Сура, и я грустно улыбнулся.

Я подошел, собираясь сразу же напасть на них, сжимая в руке оружие, но в последний момент, когда они уже готовились дать отпор, на меня снизошло вдохновение.

– Дайте пройти! – крикнул я.

– У нас приказ не впускать никого, кроме фараона.

– Я послан им обезглавить предателя. – И я улыбнулся. – Ситуация серьезная, и наш добрый фараон удостоил меня милости покончить с этой собакой.

Стражники захохотали.

– Мы тебе поможем. Эти хетты коварны, как скорпионы.

– Не сомневайтесь, у меня хватит сил справиться с этой собакой.

Они пропустили меня. Джех стоял напротив двери, размахивая импровизированной дубинкой – он отломил от небольшого кресла ножку, которая, по тогдашней моде, была выточена в виде звериной лапы. Если бы нам обоим не угрожала смертельная опасность, я бы расхохотался. Джех был бледен и дрожал. В глазах его стояли слезы. Он не знал, можно ли мне верить, ему было страшно.

– Не будь дураком! Я пришел вытащить тебя отсюда.

Он обнял меня, проливая слезы. Говорить он не мог. Я обхватил его голову двумя руками и заставил посмотреть на себя.

– Джех! Послушай. Нам надо уходить. Покончим со стражниками и убежим через заднюю дверь.

Он перестал плакать, шумно вздохнул и кивнул.

Я отдал ему более длинный меч из тех двух, что были при мне.

И вышел первым. Один из стражников злорадно усмехнулся и открыл рот, чтобы сказать что-то оскорбительное про моего друга. Но не успел он произнести и слова, как я со всей силы воткнул ему в грудь меч. Другой стражник смог выдержать удар Джеха, но не мой, который пришелся ему в горло.

Мы бежали, и я молился Атону, чтобы он простил мне неблагородные поступки, которые я вынужден был совершать, – ведь, как говорил мой отец, войну выигрывают более проворные, а не более благородные.

Во дворце была такая толчея, что никто не обратил особого внимания на еще двух стражей, бежавших к зданию, где жили слуги.

Везде были видны следы недавних схваток. Несомненно, Тут совершал переворот жестко и быстро, и первое, что он сделал, чтобы не встретить достойного отпора, – перебил всех старых воинов своего отца. Мы бежали с поднятыми вверх мечами. Я не мог не остановиться, когда увидел умершего от многочисленных ран, нанесенных мечом, Туту, верного дворецкого и приближенного слугу Эхнатона, и заплакал навзрыд над его трупом, так что Джеху пришлось стукнуть меня по спине, чтобы я стряхнул с себя оцепенение, которое снова меня охватило. Я кивнул, и мы продолжили путь.

Страж у ворот видел, как я входил на территорию дворца, и отошел в сторону, но, заметив Джеха, вопросительно посмотрел на меня. Я ударил его рукоятью меча, и он упал, потеряв сознание. Мне не хотелось отягощать свою совесть ненужными убийствами.

Мы прибежали в дом моего отца. Люди Эйе еще не прибыли, и мне пришлось иметь дело со слугами отца. Я боялся, что они могут не подчиниться мне, но все прошло гладко. Суровое выражение моего лица и раны их убедили. Они действовали быстро. Я попросил подготовить двух лошадей и еду для Джеха, а еще просторную одежду, полностью скрывавшую его.

Джех не произнес ни слова. Глаза его все еще были остекленелыми. Только на меня он смотрел осмысленно. Я кивнул. Он обнял меня так крепко, что мне стало больно, прыгнул на коня и ускакал размашистым галопом.

Вскоре прибыли люди Эйе с подходящей колесницей, несколько удлиненной, чтобы в ней поместились носилки, на которых Нефертити, привязанная мягкими повязками, могла бы путешествовать. Конечно, эта повозка мало походила на царскую, но выбора не было.

Едва я закончил заниматься самыми насущными делами, как прибыл плачущий Пенту. Мы обнялись, и я попросил его осмотреть царицу.

Я велел принести мне лекарства, какие назвал Пенту, чтобы слуги не догадались о том, кто именно моя предполагаемая высокомерная любовница. После случая со служанкой они могли думать обо мне что угодно, но для меня это не имело значения.

В то время как Пенту осматривал ее глаза, я омыл ее раны и ее вульву и ввел противозачаточное средство, потому что мне казалось худшей карой иметь ребенка от такого чудовища. Я освежил ей лицо, протерев влажной тканью, умоляя ее отдалившуюся душу простить оскорбление, которое я наношу ей, касаясь ее без позволения. Я обливался слезами. Ведь только едва ощутимое тепло тела и слабое дыхание свидетельствовали о том, что в этой женщине теплится жизнь. Когда Пенту наконец отошел от нее, я без раздумий одел ее и прикрыл лицо куском легчайшего газа, чтобы предохранить его от пыли.

– Как она? – спросил я.

– Физически она никак не пострадала, – ответил Пенту, – если не считать синяков, но ее Ка может быть очень далеко. – Он всхлипнул, как ребенок. – Она не смогла этого вынести и захотела воссоединиться со своим мужем, не дожидаясь, пока умрет ее тело.

Я схватил его за плечи и тряхнул, хотя и у меня на глаза наворачивались слезы.

– Она сможет вернуться к жизни?

Пенту подумал, прежде чем ответить.

– Бывали случаи, когда пациент забывал о том, чем было вызвано такое состояние, и в один прекрасный день приходил в себя. А другие сдавались и не переживали следующей ночи. Мы ничего не можем для нее сделать, кроме как укрыть ее и окружить заботой, которую она сумеет оценить и будет за нее признательна. Возможно, таким образом мы ее вернем. Но, насколько я себе представляю то, что произошло, это будет трудно сделать, очень трудно.

– Я знаю. Но нельзя допустить, чтобы это повторилось. – И я крепко обнял его.

Он покивал.

– Что ты собираешься делать? – спросил я его.

– Когда-то я был визирем в Нубии. Там будут мне рады. Я вернусь туда и буду мирно жить. И больше не буду лечить людей. Займусь обучением молодежи.

– Будь осторожен. Уезжай, пользуясь этой суматохой. Возьми только самое необходимое, не отягощай себя громоздким багажом и не медли.


Люди Эйе ждали меня снаружи.

Носилки с Нефертити осторожно разместили в колеснице. Слуги даже успели омыть и перевязать мне раненое плечо.

Удивительно, что, подняв глаза, когда при обработке раны боль пронзила меня, я увидел девушку, которой овладел так грубо. Она не произнесла ни слова. Я смотрел на нее, не в силах удержать слезы.

Казалось, она все понимала и кивала в знак одобрения, пытаясь улыбнуться. Мне никогда не удавалось постичь сложную женскую душу, но я мог бы поклясться, что в этот момент она прочитала в моей душе все, как если бы была свидетельницей происшедшего.

Я на секунду накрыл ее руку своей, иначе я не мог выразить ей свою благодарность. Она снова принялась кивать. Я вытер слезы, развернулся и вышел.

Я рассматривал людей, которых прислал Эйе; они заканчивали закреплять носилки в колеснице. Я проверял их, глядя им в глаза. Кто-то из них вздрагивал, но я не мог ни упрекнуть их в этом, ни связать это с какой-нибудь провинностью, ведь если бы открылось, что они принимают участие в столь рискованном предприятии, смерть для них стала бы избавлением. Солдат готов сражаться против конкретного противника и умереть с честью, и в этом его поддерживают боги. Но участвовать в заговоре, когда царица еле жива, а новый фараон еще не возведен на престол…

По этой же причине я не мог упрекать Нахтмина в том, что он не пришел. Только эти люди знали о том, насколько тяжела ситуация в стране. В такой период безвластия, отсутствия фараона, воплощенного божества на земле, высока вероятность злонамеренного вторжения. Обычно в такие моменты в храмах усиленно молились, совершали ритуалы, чтобы обеспечить передачу божественных полномочий, и так делалось с начала времен.

Эти люди знали, что никто не возносит молитвы, разве что они сами, и делают это тайно, и не было поддержки тех, кто воспитан божественным словом, а не оружием. Я подумал, что отсутствие фараона, а значит, отсутствие бога на нашей земле может привести к ослаблению дисциплины, так что вооружился до зубов и подвесил все, какое было, оружие к бортам колесницы, и мы отбыли в полном молчании.


Корабль был бы самым подходящим средством передвижения, но люди Тута наверняка будут досматривать все корабли, поэтому мы направились в пустынные просторы, поддерживая быстрый, но подходящий для царицы ритм движения.

Тут не знал, куда мы направляемся, потому что сначала мы сделали несколько кругов, чтобы сбить со следа людей из предместий и деревень, окружавших этот город, и это позволило нам выиграть пару дней. И все же воины нового фараона, понукаемые им, рыскали, словно гиены, поэтому наша поездка имела мало шансов хорошо закончиться. Поднимут жителей всех деревень, и моему собственному отцу поручат вернуть меня во дворец, чтобы фараон мог присутствовать при моей казни.

Я решил не думать об этом.

В первый день мы остановились только тогда, когда наступила глубокая ночь.

Я позволил царице передохнуть несколько часов и время от времени наблюдал за ней. У нее появился слабый румянец, она иногда открывала глаза и смотрела на меня, но не узнавала.

Я сдерживал слезы, чтобы не огорчить ее еще больше, потому что был уверен, что она может понять меня. Я приблизил к ее лицу свое и прошептал горячо и нежно:

– Моя царица, это я, Пи. Твой друг и твой самый верный слуга. Прошу тебя, прости мне эти неудобства, они неизбежны при таком путешествии. Мы едем искать храм Атона. Если не найдем, я построю для тебя такой храм. – Я откашлялся, потому что голос мой дрожал. – Ничего не бойся, потому что ты со мной. Прости меня за то, что я дважды не оправдал твоих надежд. Первый раз – когда оставил тебя и поехал к отцу, хотя должен заметить, что мои воинские тренировки нам сейчас пригодятся, однако это не может служить мне оправданием… И второй… Ты должна знать, что мы делали все возможное, чтобы избежать того ужаса, какой ты перенесла, и что с этих пор и в дальнейшем никто, кроме меня, не прикоснется к тебе. Ты только должна жить и постараться забыть. Никто не причинит тебе вреда, потому что теперь я тебя защищаю. Ты можешь мне верить, когда я говорю, что лучше меня нет воина во всем царстве и что я положу конец твоей и своей жизни, но не позволю кому-либо коснуться тебя. Клянусь Атоном! Эхнатоном! Одно слово, одно только твое слово – и никто, даже самые лучшие воины не спасут жизнь этой собаке! – Я задохнулся, потому что очень волновался, и должен был перевести дух. – Прости меня. Мне не стоило говорить тебе о смерти, только о жизни. О той, что у тебя впереди… со мной и с людьми, которые нам встретятся. Ты никогда не вернешься во дворец, а если захочешь, я отправлюсь за твоими дочерьми, твоими благовониями, пудрами, париками, нарядами… – Я вытер слезы – не сумел сдержать их. – Но ты должна вернуться. Тлен не должен тебя коснуться. Я понимаю, что, возможно, тебе уютно на той глубине, где ты находишься и откуда не хочешь возвращаться, но ты верь, когда я говорю, что сумею защитить тебя. Не беспокойся ни о чем, потому что с этих пор ты ни за что не отвечаешь. Ты никому ничего не должна, и никто не потребует от тебя отчета там, куда мы едем. Мы отвергаем страну, где с нами так обошлись. Мы едем на край мира. Мы найдем там наш храм Атона и на рассвете снова возденем руки, чтобы обняться с ним. Ты не должна никого бояться, и никто не будет бояться тебя, и единственное, что ты будешь пробуждать в людях, – это восхищение твоей красотой и искренние улыбки.

Я немного помолчал. Посмотрел на ее лицо, будто изваянное из живого камня, на эту совершенную статую. Усомнился в том, что она поняла меня.

– Через несколько часов мы продолжим путь. Будет трудно, но оно того стоит, а я всегда буду рядом. Ты только дай какой-нибудь знак… Одно слово, любой звук, шевельни пальцем, и я сделаю невозможное, чтобы исполнить твои желания. И когда ты сможешь простить меня и заговоришь со своим… недостойным слугой…


Еще до рассвета мы снова двинулись в путь. Люди не могли скрыть своей обеспокоенности. И я боялся какой-нибудь неожиданной реакции. Они не говорили со мной, но их выдавали напряженные лица. Они боялись. Не понимали, кому служат. Они повиновались приказам своего господина Эйе и, хотя знали, кто я и кто неподвижная пассажирка, пребывали в сомнениях. И я тоже.

Что произойдет в случае столкновения? Они защитят нас? Или примкнут к солдатам нового фараона? Возможно, они ждут, что я потеряю бдительность? Возможно, хотят знать, куда мы направляемся? Что, если я присоединюсь к своему отцу и Тут расценит это как заговор?

С ними или без них мы будем продвигаться быстрее?

Как бы нам остаться незамеченными?

Кто они – помощники или обуза?

17

В эту ночь я втихомолку удалился от остальных с колесницей, в которой находилась Нефертити. Я вызвался сторожить наш лагерь первым, и едва прошел час их сна, я срезал несколько веток с сухого кустарника и привязал их к колеснице сзади, чтобы они замели следы колес. Если поднимется ветер и нам хоть немного повезет, возможно, наши следы исчезнут.

Я уложил царицу поудобнее и пошел рядом, ухватившись за гриву коня и направляя его молча. Мы потихоньку двигались под защитой моей союзницы луны, придававшей мне силы и возрождавшей надежду.

Мне хотелось поразмышлять в тишине и спокойствии, которые давала мне ночь. С одной стороны, я не испытывал доверия к этим людям, потому что Эйе не был защищен от возможного влияния жрецов на его слуг и воинов, да и религия не была настолько привлекательной, чтобы люди беспрекословно поклонялись этим богам.

С другой стороны, если они ни в чем не повинны, я подвергал их опасности, так что, освободив их от выполнения приказа Эйе, я оказывал им неоценимую услугу. Пожалуй, они будут благодарны мне и постараются как можно скорее вернуться в город, ведь чем раньше они там окажутся, тем больше шансов у них будет скрыть свое участие в побеге. Никому не следует знать, что они сопровождали человека, предавшего фараона и захватившего царицу. Если об этом станет известно, их убьют.

Я истово молился, не совсем понимая кому, молился просто по привычке, потому что не знал ни что делать, ни где искать прибежища. Я молился о нас, прежде всего о Нефертити и об этих людях, потому что, если хоть один из них состоял на жалованье у жрецов, все остальные погибнут.

Утро застало нас бесстрастными, словно движущиеся скульптуры. Со своего места возницы я посмотрел на лицо царицы сквозь тонкую завесу газа. Она не могла двигать привязанными руками, но я мог бы поклясться, что видел, как она пошевелила пальцами, и понял, что ей хочется посмотреть на солнце. Я забеспокоился, потому что если она, будучи в таком состоянии, станет упорно смотреть прямо на своего бога, то может ослепнуть, поскольку, кроме Эхнатона, никто не обладал такой способностью.

Я ненадолго остановил колесницу. Поднял руки к небу и вслух произнес нашу обычную, многократно испытанную молитву, и я ощущал, что это именно то, о чем она попросила меня взглядом. Я обращал слова к Солнцу:

– Благодарю, Эхнатон, старый друг, что ты наконец дал мир нашей душе и расчистил наш горизонт. Прошу тебя, укажи нам верный путь к храму, который мы ищем, и снова защити нас, чтобы никто не мог приблизиться к нам, опасаясь твоего гнева в виде жгучих лучей, и никто не мог бы преследовать нас. Я знаю, ты не одобряешь насилия, но если ты не защитишь нас, никто больше не произнесет твое имя, чтобы возродить Ка и сделать твой шаг более мощным и твой отдых более отрадным.

Это не было почтительным обращением, ведь я, по сути, занимался вымогательством, да еще говорил с богом, как со знакомым человеком, а не с тем, кому молятся. Несомненно, я сделал это ради нее, потому что уже не верил ни в свои силы, ни в то, что нас спасут конь и бурдюки с водой. Закончив молитву, я осмотрел царицу. Выражение ее лица не изменилось, непохоже было, что она могла шевелить пальцами, но мне показалось, что глаза ее блестят, и я приподнял газ, и действительно, ее глаза увлажнились, и мне этого хватило.

Я обхватил ее лицо ладонями и поцеловал царицу в щеки и в глаза, нежно, едва касаясь.

Но больше нельзя было позволить себе тратить на это время. Я снова прикрыл ей лицо газом, и мы тронулись в путь. Я был преисполнен новых надежд. Ничего другого не оставалось, кроме как бежать от Тута, но я еще не знал, какой путь выбрать. Тишина позволяла мне подолгу предаваться раздумьям, а дорога была и однообразна и безрадостна. Мы двигались на восток, а пересекать Нил мне казалось слишком рискованно. Я был уверен, что у реки выставлена стража. С другой стороны, суровость пустыни была мне хорошо известна, чтобы углубляться в нее. Там можно было встретить лишь диких бедуинов из страны под названием Ливия, которые не знают других народов, кроме своего ближайшего окружения, и занимаются грабежом. Там палящее солнце, бесконечные дюны, дикие существа, злобные духи и полное отсутствие жизни на огромных пространствах, так что только те, кто родились там, могут выжить. Один я, возможно, и рискнул бы отправиться туда, но с царицей в ее теперешнем состоянии это было просто немыслимо.

Отвергнув и эту возможность, я должен был решить, направляемся мы на север или на юг.

Южное направление тоже грозило бедой. Нубия, хотя и не такая суровая, как ливийская пустыня, была опасна, если не иметь большого эскорта. Было известно о существовании вооруженных банд, а воинские дозоры следили за порядком на рудниках и карьерах, потому что нубийцы то и дело восставали, хотя и подчинялись Египту. Но многие племена никогда не слыхали о египтянах и не признавали их власти, предпочитая быть независимыми. Они были слишком воинственны, чтобы можно было пересечь их территории без предварительной договоренности.

Поэтому я продолжил путь на восток, стараясь не сильно отклоняться к северу, где враг готовился к войне. Рано или поздно мы должны были добраться до моря, но на пути еще были горы, не очень высокие, просто идеальные для того, чтобы там укрыться. Мне следовало продвигаться в направлении вражеских позиций, соблюдая безопасную дистанцию, которая позволяла бы избежать встречи с врагами – не оказаться у них на пути, если они шли сражаться с войском моего отца, направляясь прямо к большим, многонаселенным городам на канале, отходящем от Священной реки. Чтобы не столкнуться с ними, мне нужно было только внимательно осматривать окрестности и вовремя найти надежное укрытие.

На следующий день я остановил колесницу. Снова нужно было принимать решение, потому что дорога, гладкая и каменистая, позволяющая развить хорошую скорость, закончилась. Впереди начинались каменистые холмы, покрытые невысоким кустарником.

На самом деле не было над чем задумываться, поскольку легче всего было бы пересечь долину между холмами естественным путем, по существующим дорогам, но по ним много ездят и там и сям вдоль них разбросаны деревушки и кочевые становища, живущие за счет торговых путей.

Я тяжело вздохнул и заставил коней сойти с ровной дороги.

Мы стали продвигаться медленнее, так как я боялся, что сильный удар о камень может безнадежно повредить колесницу. Тут же нас обступили скалы и нас не стало видно, но в мою душу закрался страх, поскольку я не видел, что происходит вокруг, и мог доверять только инстинкту лошадей и своему собственному. Я решил, что это прекрасное место для засады. Нужно было просто расположиться повыше и сбросить несколько больших камней. Все тотчас было бы кончено, и никто не нашел бы тел, чтобы они могли упокоиться достойно, по крайней мере царица.

Я вспомнил об уроках своего отца. Военачальники любят свести войска, оснащенные колесницами, в мощном опустошающем сражении на открытой территории. Такое столкновение не длится долго и предполагает невероятное по расточительности уничтожение жизней и оружия.

Другое дело – небольшие отряды различных племен, нубийцы, бедуины, кочевники, разбойники с большой дороги, черные маги, похитители, дезертиры, почитатели пустыни и зловещих богов, чужеземцы, пребывающие не в ладах с законом, хеттские дозоры, которые отваживались рискнуть (только в столь смутные времена) проникнуть вглубь чужой территории. Такие люди сражаются, используя природные условия, прежде всего укрытие в горах и на холмах, как стратегическую позицию, тайники, откуда можно появиться неожиданно. Они хорошо знают местность и, что самое важное, им известен быстрый и проверенный путь к отступлению.

В итоге мы оказались в руках богов и людей.

Я не мог поступить иначе, кроме как оставить Нефертити в убежище под скалами, поодаль от лошадей. Помолившись, чтобы никакой зверь к ней не приблизился, я отправился осмотреть местность и принять решение относительно дальнейшего передвижения.

Я знал, что явные неудобства могут обернуться преимуществом – этому учил меня почтенный Сур. Я искал скалистую дорогу, которая заставила бы вероятных преследователей продвигаться кучно и не совершать вылазок вперед или назад. Я взял одну из двух лошадей и отправился на разведку.

Сначала я углубился в холмы, выбирая самые высокие точки. Когда нельзя было подняться туда верхом, я оставлял коня и шел пешком, спрашивая себя, сможет ли она это вынести. Я наметил в уме план и проложил маршрут на ближайшие два дня, отвергнув остальные возможности.

Когда был разработан маршрут, я прикинул различные способы нашего передвижения и уже хотел возвращаться, но тут инстинкт заставил меня бросить взгляд на большую равнину, которую мы недавно покинули. Поднявшись на самый высокий из окрестных холмов, я отдышался и посмотрел на горизонт.

Они были там.

Я прикинул, что у нас есть преимущество в два дня, не увидев шлейфа пыли, который бы говорил о том, что преследователи скачут галопом. Они двигались в размеренном темпе, уверенные в том, что настигнут нас. Я не мог сосчитать, сколько их, они выглядели как едва различимое пятно.

Следовало сохранять спокойствие. Во всяком случае, у нас было два дня, чтобы что-нибудь придумать. И не было смысла пытаться убежать, мы бы только выбились из сил, а это ни к чему хорошему не приведет.

Я вернулся к своей царице. К счастью, никакие существа не приближались к ней, хотя их могла привлечь лошадь. Маленьких скорпионов или змеек я не принимал во внимание.

Я впряг в колесницу лошадь, и мы вскоре отправились. Никак нельзя было скакать, но я изучил дорогу и понимал, какой путь лучше выбрать, если придется спасаться от преследования.

В эту ночь я не мог заснуть, и, что удивительно, Нефертити заметила это, потому что тоже не спала. Я склонился над ней.

– Не бойся. Тебя никто не тронет. Я обещал тебе это и больше не потерплю неудачи. Я знаю, ты не боишься смерти. Тебя страшат только новые унижения. И я обещаю тебе, что те, кто захотят коснуться тебя, будут иметь дело со мной, и в крайнем случае вместе с моим последним вздохом я и тебя лишу жизни.

Я погладил ее по лицу и поцеловал в щеки и веки, как обычно. Она позволила мне эту ласку, и я почувствовал, что она сжала мою руку, когда я взял ее руки в свои, пока говорил. На этот раз ее пожатие было сильнее, а кожа стала теплее.

Для меня это было благословением.

Я подготовил оружие и расположил его у бортов колесницы. Если бы она могла ехать верхом или хотя бы идти, я бы так не волновался, но неподвижное тело было слишком чувствительной кладью.

На следующий вечер, когда мы отдыхали, я взял ее за руки и снова почувствовал, как она прикасается к моей руке и сжимает ее. Она наблюдала за мной, не отрывая взгляда. Я засмеялся. Наверное, ее удивляло, что я так фамильярно веду себя.

– Ты думала, я в шутку назвал себя одним из лучших воинов царства?

Она посмотрела на меня, и я снова засмеялся.

– Уверен, ты даже не представляешь, что я мог так измениться. Юный и невинный Пи готовится прикончить целый дозор из лучших царских солдат.

Я посмотрел на нее. Теперь она смотрела в пустоту.

– Не стыдись того, что над тобой было совершено насилие. Ты в этом не виновата. Иногда нельзя избежать насилия, и воинов отличает от мирных людей реакция. Мы не принимаем судьбу как божественный замысел, а сражаемся. Иногда из этого ничего не выходит, но таков мой выбор. Мой, а не твой. И поверь мне, если бы это случилось не из‑за тебя, так из‑за кого-нибудь другого. Из‑за Тута, из‑за жрецов… Кто знает? – Я улыбнулся. – Как-то ты рассказала мне одну историю. Сейчас я расскажу тебе другую, и ты увидишь, что надежда – хорошая советчица.

Когда-то жил египетский крестьянин, бедный, но мудрый, он трудился не покладая рук, обрабатывая землю вместе со своим сыном.

Однажды сын сказал ему:

– Отец, у нас горе! Убежал наш конь.

– Почему ты называешь это горем? – спросил отец. – Время покажет…

Через несколько дней конь вернулся, и с ним еще один конь.

– Отец, какая удача! – воскликнул юноша. – Наш конь привел другого коня.

– Почему ты называешь это удачей? Время покажет…

Через несколько дней юноша попробовал сесть на нового коня, но тот, необъезженный, встал на дыбы и сбросил седока на землю. Юноша сломал ногу.

– Отец, какое горе! – воскликнул на этот раз юноша. – Я сломал ногу!

Отец, вооруженный опытом и мудростью, и на этот раз сказал:

– Почему ты называешь это горем? Время покажет…

Юноше ответ не показался убедительным, и он расплакался на своем ложе. Через несколько дней в деревню пришли посланцы фараона, которые отбирали юношей, чтобы отправить их на войну. Они пришли в дом к старику, но, увидев юношу с ногой в лубке, оставили его в покое и пошли дальше. Тогда юноша понял, что не бывает полного горя или счастья и нужно время, чтобы понять, произошло хорошее событие или плохое.


Она снова посмотрела на меня. В ее глазах был страх. Я рассердился.

– Я не боюсь! Не боюсь встретиться с богом, не боюсь ни во что не верить, потому что кто-нибудь из богов уже установил бы справедливость, не дожидаясь, когда это сделает простой смертный. Не боюсь насилия, потому что не я его спровоцировал. Не боюсь смерти, потому что я воин…

Я замолчал, увидев, что в глазах у нее стоят слезы. Я погладил ее по лицу кончиками пальцев.

– Когда я был ребенком, у меня в жизни была одна простая обязанность. Я был тенью Тута, и все было понятно. Существовал порядок. Существовали бог, фараон, тень и свет. Я не мог желать ничего, кроме как иметь отца, хотя и не ощущал такой потребности. А сейчас нет ни бога, ни фараона, ни даже света. У меня есть только отец, к которому я не испытываю любви, как и он ко мне… И ты. Ты моя царица, моя богиня и мой свет, единственный смысл моей жизни. И ты единственная, в кого я верю, как раньше верил в Эхнатона. На самом деле я никогда ни во что другое не верил.

Слов больше не было.


В ту ночь мы не отдыхали, пока не добрались до перевала, где я решил встретить наших преследователей. Я боялся, что мы заблудимся, что я плохо разведал дорогу, что мы не доедем, но в конце концов узнал место и вздохнул с облегчением. По пути я старался оставлять заметные следы, ронял с колесницы оружие и поднимал его, а сейчас мы двигались к незаметному ущелью, не оставляя следов. Я хорошенько замаскировал тайник ветками и небольшими камнями, чтобы он никак не выделялся в окружающем пейзаже. Им никогда не обнаружить его. Я удобно устроил Нефертити в колеснице и соорудил, потратив больше часа, солидное заграждение из камней, чтобы внутрь не проникли звери.

Я отвел лошадей в другое укрытие, где они могли спокойно отдыхать. Меня не волновало, что их могут увести, ведь они не заслуживали того, чтобы быть съеденными хищниками пустыни.

Действуя спокойно и размеренно, я принялся готовить себе место. Расположился у края дороги, чтобы солнце светило мне в спину, а их ослепляло, и соорудил заграждение, используя выступы скал и собранные камни. Я разложил свое оружие, как счел необходимым, несколько раз перекладывал и в конце концов остался доволен и сел дожидаться наших преследователей.

Я подумал, что в этих негостеприимных местах есть своя красота. Цветá и необъятное небо. Скала всех оттенков охры, прожилки, блестевшие на солнце, словно драгоценные камни, нагромождения песка. Они составляли разительный контраст с прекрасным голубым небом, таким чистым, таким великолепным, что оно казалось чудом и даже внушало страх. Я задался вопросом, что такое небо. Сияющее, оно казалось нисколько не похожим на тело богини Нут, как солнце для меня никогда не было похоже на Эхнатона, хотя успокаивало и давало надежду.

Я рассудил, что, лишенный всех уз, связывавших меня с прежней жизнью, отвергший старые верования, я не должен сильно задумываться, буду ли погребен в соответствии с обрядами, обеспечивающими прекрасное вечное упокоение. Однако же мне не хотелось быть сожранным хищниками. Не думаю, что они могли бы завладеть моей душой, потому что даже если они пожрали множество душ, то не стали ни умнее, ни зловреднее. Мне пришлось наблюдать поведение многих зверей пустыни, и я отмечал их невинность. Большинство из них хищники, но они убивают не по злобе, а ради того, чтобы выжить. У них есть чувства, похожие на человеческие, например ревность или зависть, но способности копить злобу я не встречал ни у одного животного, а вот у ребенка замечал. Поэтому я не верил, что они украдут мою душу, но мысль о такой участи была мне неприятна.

Я вознес молитвы Атону, Амону, Эхнатону и самой пустыне, чтобы они помогли нам, поскольку сомневался, что мы выйдем из этой переделки живыми.

Они показались через час после того, как рассвело. Я насчитал десяток, а вместе с нами отправилось двадцать человек. Половина. Даже такой почтенный человек, как Эйе, ничего не мог скрыть от жрецов.

Мне придется нелегко, но моим преимуществом станет неожиданность, а к этому прибавятся мое оружие, камни и моя твердая уверенность в своей правоте. Чтобы придать себе сил, я вспомнил, кто я и почему я здесь. Умру, но никому не позволю коснуться моей царицы!

Я взял свой треугольный лук, более тяжелый и более тугой, чем тот, какой используют для стрельбы на небольшое расстояние. Этот лук я усовершенствовал во время кратких часов отдыха. Из маленького лука нельзя поразить цель, которая находится довольно далеко. Я положил рядом стрелы. Обернулся и улыбнулся моему другу Эхнатону, возблагодарив его за то, что он дарует свет.

Я подождал, пока последний из них не оказался на расстоянии выстрела. Тщательно прицелился…

И выстрелил.

Один из преследователей свалился с лошади со стрелой в груди.

Девять.

Они не успели понять, в чем дело, и когда последний из оставшихся повернул голову, услышав глухой стук упавшего тела своего товарища, его пронзила вторая стрела, и он упал с коня, который от страха стал бить копытами, что насторожило всех остальных.

Восемь.

Я мало убил до того, как поднялась тревога. Плохо. Очень плохо. Отец отчитал бы меня за это.

Ближайший к двум упавшим что-то прокричал, но его крик оборвался – он был поражен стрелой в горло. Отличный выстрел! Я вновь поблагодарил Атона. Они приблизились достаточно для того, чтобы я мог как следует прицелиться.

Семь.

Они слезли с коней, испуганные, и поглядывали по сторонам, доставая оружие и готовя луки.

Теперь они двигались между скалами и стали трудной целью. Плохо. Они не были новичками.

Я дважды промахнулся и тихо выругался – они в конце концов обнаружили мое убежище. У них не было иного выбора, кроме как чередоваться: одни пробирались между небольшими скалами, а другие их прикрывали. Рискуя, я выстрелил в самого медлительного из них. И спрятался, потому что тут же несколько стрел ударились в скалу, служившую мне защитой, хотя пронзительный крик вызвал у меня улыбку.

Шесть.

Но мне больше нельзя было обнаруживать себя. Я с трудом избегал их стрел. Поменяв тактику, я стал изо всех сил бросать огромные камни, намереваясь попасть в середину круга, который образовали лошади и где оставался один из преследователей.

Камень ранил одного из коней, и тот заржал, встал на дыбы и отбежал от своего трусливого хозяина. Мне показалось настолько недостойным, что кто-то прячется, в то время как другие рискуют жизнью, что я не удержался, снова взялся за лук и на секунду высунулся, молясь, чтобы этот трус оказался вожаком, что было вполне вероятно.

Стрела вонзилась ему в бедро.

Пятеро.

Они подошли довольно близко. Начали подниматься по крутому откосу, громко перекликаясь.

Я взял копье и поразил одного из них.

Четверо.

Но они уже поднялись выше меня. Предстояло самое худшее. Я укрылся за большим камнем и стал их ждать.

– Божественный Атон и твой друг Эхнатон, защитите нас!

Первый налетел, как ураган, и собирался нанести мне удар мечом, от которого я еле увернулся и в ответ ударил его ногой так, что он свалился на землю.

Другой появился передо мной, демонстрируя мощную, словно колонна, руку, держащую копье. Я бросился на землю и вновь возблагодарил богов, потому что копье прошло надо мной. Я вскочил как можно быстрее и, воспользовавшись тем, что мой противник вытянулся во весь рост, бросая копье, нанес ему удар головой в челюсть и услышал, как она хрустнула.

Пренебрегая болью, я бросился на него с таким напором, что он упал на своего товарища, и я воткнул меч ему в горло. Это было не очень-то красиво, но зато практично, и огорчило меня меньше, чем рана бедного коня, в которого я бросил камень.

Трое.

Я задыхался от усилий и от напряжения. С одним из противников мы оказались лицом к лицу, он защищал от солнца глаза рукой, приставив ее козырьком ко лбу. Он выглядел мощным и явно взвешивал, чего я стóю.

Я тоже.

Он согнул ноги и вдруг отклонился в сторону, открывая обзор другому, целившемуся в меня из небольшого лука.

Проклиная его опытность, я попытался увернуться от стрелы. Вытянув правую ногу, я, чтобы сохранить равновесие, качнулся влево на секунду раньше, чем ощутил мощный удар в правое плечо.

Я не мог выпустить меч, несмотря на то что вся рука пылала. Полуприсев, тот здоровенный парень, который отклонялся в сторону, так и остался в этой позе, и я понял, что это мой шанс. Схватил первый попавшийся камень и бросил изо всех оставшихся сил в грудь лучнику, которому не хватило времени послать другую стрелу. У меня тоже не было времени.

Словно по команде, оба парня, огромный, и тот, другой, атаковали меня одновременно с двух сторон, дико вопя, что не устрашило меня, а, наоборот, подстегнуло мои притупившиеся чувства, и таким образом я получил несколько драгоценных секунд.

Рыча от боли в раненом плече, я отбил удар того, что был мощнее, и мы скрестили мечи. Я стал к нему приближаться, чтобы уклониться от удара второго, который подходил с другой стороны. Я мог справиться с ним, хотя рука болела так, что я вполне мог потерять сознание.

Итак, против меня оставалось двое.

Теперь солнце светило в глаза мне. Я смотрел на него и думал, что оно мне не очень-то помогло. Я пропал. И вдруг во мне вскипела ярость и я кинулся на них с криком:

– Ато-о-о-о-о-о-он!

Я снова бросился на более мощного и попытался ударить его мечом. Удар вышел несильный, и он отразил его без труда, но зато я смог ударить меньшего ногой по коленке, однако я попал по ней большим пальцем и подозревал, что от этого удара больно было скорее мне, чем ему. Но он упал, оставив меня один на один с гигантом.

Рыча, как лев, и переложив меч в левую руку, я с яростью атаковал его. Он был очень силен, но не так ловок в обращении с оружием, как я, и, обменявшись с ним несколькими ударами, я ткнул его мечом в бок, отчего он выронил оружие.

Отчаяние придало ему мужества. Он бросился на меня. Я пронзил его мечом, но, неизвестно почему, это никак не сказалось на нем. Он буквально упал на меня, а его ручищи нашли мое горло и стиснули. Я пытался сопротивляться, но это было все равно что сдвинуть скалу раненой рукой, однако же левой рукой я сжимал меч, который был вонзен в тело великана.

Прошло немного времени с тех пор, как он на меня бросился и лишил возможности двигаться, и я отчаянно дергал ногами, чтобы во что-нибудь упереться и высвободить левую руку из-под этой туши. Я задыхался, и Атон, казалось, перестал сиять передо мной.

Перед моими глазами поплыли черные круги, и я уже не чувствовал боли в горле.

Я подумал, что вскоре увижу Атона в образе его друга Эхнатона с чересчур длинными конечностями или, возможно, Анубиса, готового сопровождать меня в путешествии на другой берег Нила.

Невероятно медленно иногда течет время, и много о чем можно успеть передумать за такой краткий миг.

Когда я находился скорее на весах Маат, чем в этой пыльной пустыне, то вспомнил о Нефертити, и это придало мне сил для последней попытки.

Я сосредоточил все силы в правой руке. Непонятно каким образом мой кулак стукнул его по уху, и он ослабил хватку. Я обессилел, но смог потянуться к мечу, торчавшему у него из бока, ощущая в груди приток живительного воздуха и возвращаясь в этот мир.

Я снова ударил его в ухо, и руки его ослабели. Я уперся в него локтями и коленями и перекатил великана на бок.

Двое.

Тяжело дыша открытым ртом, я увидел, что еще один идет ко мне, прихрамывая. Я полностью выбрался из-под тела гиганта и нащупал рукоять меча, но он никак не желал выходить из тела. Я тянул с такой силой, что зубы скрипели, но напрасно.

Вдруг я ощутил боль в ноге и увидел рану – это хромой, который не решался подойти ближе, ударил меня мечом. Боль была сильной, а моя реакция очень резкой, и, открыв глаза, я, не понимая, как это получилось, увидел в своей левой руке меч, с которого на нее струилась кровь.

Я его вытащил!

Не раздумывая, я обрушил меч на испуганного вояку, который мог только, вскрикивая, прикрываться руками, словно я был привидением.

Он вскрикнул последний раз, и жизнь его оборвалась.

Оставался еще один, но я его не видел. Посмотрел вокруг. Только трупы и кровь на камнях. Из одежды великана я сделал жгут, чтобы остановить обильное кровотечение из левой ноги. Если этого не удастся сделать, все мои усилия пойдут насмарку. Я со страхом ждал результата. Сначала кровь просачивалась сквозь материю, и на льне словно расцветали красные цветы, но когда я затянул жгут потуже, через какое-то время кровь перестала идти.

Я с облегчением посмотрел на солнце.

– Благодарю тебя.

Я как следует отдохнул, привалившись к скале и посматривая, не появится ли последний из преследователей. Должно быть, он убежал, но я не мог быть в этом уверен. Я собрался с силами и поднялся, перенося вес на правую ногу. Используя меч гиганта в качестве палки, я мелкими шажками – из опасения, что откроются раны, – обошел камень, чтобы спуститься вниз, в долину, где были лошади, и проверить, не там ли мой противник.

Он был там. Раненый хотел добраться до лошадей, но ему не хватило сил подняться. Он заговорил со мной:

– Лошадей возьмешь с собой?

Я с грустью посмотрел на него.

– Да. Жаль, но я не могу рисковать. Ты поступил бы так же.

Он со слезами на глазах кивнул.

– Убей меня, прошу. Не хочу, чтобы хищники растерзали меня живого. Не хочу умирать как трус.

Я подошел к нему.

– Вас послали жрецы?

– Не знаю. Мне отдал приказ Нахтмин.

Я похолодел.

– Он исполняет приказы Темных?

– Да, но им нужен не ты, а она. Приказано тебя убить, а ее вернуть фараону.

– А что там делается?

– Перемирия не будет. Ее ищут. Хотят, чтобы она подчинилась или умерла, и никак иначе.

– Ты храбрый солдат. Пусть Атон направляет тебя в твоем последнем путешествии.

И я нанес ему удар в грудь, в самое сердце, не глядя ему в лицо.

18

Я подошел к лошадям. Их напугал шум битвы и вид крови, но в конце концов мне удалось их успокоить и заставить следовать за собой. Лошадь была огромной ценностью, и наличие конницы, а особенно колесниц, зачастую решало исход битвы. Войско в основном состояло из пехоты, пеших солдат с копьями, короткими луками, булавами, метательными палками и мечами разной длины.

Оставив притихших лошадей невдалеке, в прохладном месте, я вернулся к Нефертити. Я немного поел, обработал свои раны и собрался улечься рядом с царицей. Я не чувствовал страха. Все нападавшие были мертвы, а лошади, наши благородные стражи, будут чутко охранять наш сон, пока я сам не проснусь. К тому же львы и гиены, которые могли бы представлять для нас опасность, еще не закончили свой страшный пир.

Я накормил и напоил Нефертити. Она ела из моих рук и пила, словно раненый щенок.

Я без сил опустился рядом с ней и взял ее лицо в свои ладони.

– Я победил их всех. Они нас больше не найдут. У нас теперь большое преимущество. Меня ранили, и я смертельно устал. Мне едва удалось их одолеть… Но теперь мы в безопасности. Тебя никто не тронет.

Не знаю, померещилось ли мне, что вполне вероятно, но, клянусь самим Атоном, прежде чем вновь погрузиться в небытие, Нефертити подняла руку и погладила меня по щеке.


Я проснулся от острой боли. Бросил взгляд на повозку и лошадей и понял, что проспал больше суток.

Я осмотрел свои раны. Струпья подсохли. Я пошевелил руками и ногами. Отдых пошел мне на пользу. Должно быть, лошади умирали от жажды.

Нефертити просыпалась рядом, взгляд у нее, как обычно, был отсутствующим. Я осторожно дал ей немного воды, оставшейся в бурдюке. Она долго смотрела на меня и, похоже, узнала. Она приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать, но с ее губ не слетело ни звука. Я ужасно разволновался, заметив, что ей стало значительно лучше и что она не умерла от жажды, пока я спал. Я нежно поцеловал ее, и уголки ее губ слегка приподнялись.

С удвоенным усердием я осмотрел свои раны и сменил повязки. Я не понимал, насколько они серьезны и заживут ли без помощи врача, но я мог передвигаться, хотя и с большим трудом. Похоже, мне с честью удалось выйти из этой переделки, а в настоящий момент главной целью было раздобыть хоть немного воды. Нам придется снова углубиться в пустыню.


На следующий день мы покинули наше убежище. Я направился в сторону царства хеттов, помня о словах того солдата. Египтяне не признали себя побежденными, и лучше было направиться туда, где нас никто не ждал.

Я слышал разговоры о далеких монастырях и храмах, о которых не знали даже в Фивах. Слышал, что их искала армия, хотя никто не мог сказать, нашли ли их. Мне было ясно: если мой отец искал их и не нашел, значит, их на самом деле нет, но я не мог отказаться от мысли, что где-то должно быть такое место, где мы могли бы найти приют.

Лошади охотно следовали за нами, радуясь, что кто-то заботится о них. Они понимали, что без людей им не выжить, а я, в свою очередь, верил, что их инстинкт поможет находить источники воды.

Так продолжалось много дней. Я ежедневно впрягал в колесницу свежего коня, стараясь не утомлять лошадей и подружиться с ними. Теперь мы продвигались вперед гораздо медленнее. После битвы я старался не оставлять следов, и хотя я не знал наверняка, успел ли кто-нибудь из наших преследователей еще до схватки сообщить о том, где нас обнаружили, это представлялось мне маловероятным. И мы позволяли себе долгие передышки, чтобы сберечь силы.

Во время таких остановок я вел себя так, будто мы по-прежнему живем во дворце и счастью царицы ничто не может помешать. Я смотрел в ее прекрасные глаза, которые иногда на мгновение возвращались к жизни, и тогда я говорил с ней так, словно ничего не случилось.

– Тебе нравится путешествовать, жизнь моя? Осталось совсем немного, скоро мы отдохнем в прекрасном храме и будем молиться Атону не среди пустыни, а перед достойным его алтарем. Не волнуйся, с нами ничего не случится. Мы далеко, очень далеко, в новой земле, где нас никто не знает. Мы остановимся в храме. Ты будешь моей царицей и моей богиней. А я – твоим рабом. Ты будешь моим светом, а я – твоей тенью. Ты будешь украшать мой день, а я – охранять твою ночь, и нам никто не будет нужен. Только ты, Атон и я.

И несколько кратких мгновений ее глаза говорили за нее, и я чувствовал себя в раю.

Был самый жаркий месяц сезона Ахет, стоял невыносимый зной. В то время как жители Египта благословляли разлив Нила, мы сражались за то, чтобы выжить и не потерять рассудок. Днем, если мы не находили тени, где можно было бы укрыться и поспать, мы с трудом продолжали путь. Мы в основном шли ночью, но силы наши таяли, и мы продвигались вперед все медленнее.

По ночам я охотился, и мне удавалось раздобыть кое-какую еду, чтобы мы могли восстановить силы, но нехватка воды ощущалась все острее, и лошади начали слабеть.

Я знал, как выжить в пустыне, и в отсутствии источников и колодцев находил необходимую для наших тел жидкость в корнях некоторых растений, попадавшихся нам все реже, а также другими способами. Поначалу жажда поселилась только в наших головах, в которых появлялись мысли об амфорах, полных прозрачной воды. Потом стали пересыхать наши рты, и вскоре мы уже ощущали сильную жажду, потому что жара усиливалась.

Однажды ночью на нас напала стая львов. Они мгновенно поняли, которая из лошадей слабее. Им удалось на какое-то время рассеять табун и отделить несчастное животное, на которое они набросились так, словно были единым существом. Мне едва удалось собрать остальных лошадей и продолжить путь под звуки кровавого пиршества.

Нефертити не любила ночь, и было понятно почему: ночью исчезало то, что было ей всего дороже, – солнце. Особенно после нападения львов, которого она не видела, хотя, услышав нервное ржание лошадей и довольное рычание хищников, наверняка все поняла. После того как мы с ней настолько сблизились, что мне порой казалось, что я в любой момент могу пробудить ее разум, я прилагал все усилия, чтобы она больше не отдалялась.

Прошло еще две ночи, прежде чем я окончательно уверился, что львов поблизости нет. Однако я понимал, что они не упустят такую соблазнительную и тем более такую легкую добычу. Но в данный момент они были сыты и дали нам передышку. Поэтому в одну из ясных лунных ночей я подошел к Нефертити и, обняв ее, ласково заговорил:

– Моя царица, открой глаза. Взгляни, какая красота вокруг! Не прячься от ночи, потому что темнота тоже может быть прекрасной, а сейчас еще и светит луна. Не страшись темени, мы шли под ее покровом много ночей, и с нами не случилось ничего дурного, напротив, она защищала нас и придавала мне сил, как тебе дает их солнце. Взгляни, как сияет луна, кажется, что она стремится победить мрак с тем же упорством, что и сам Атон. Взгляни, как с ее появлением оживают крошечные существа подобно тому, как мы оживаем с появлением солнца. Посмотри, в них нет злобы. Учись у них. Ты увидишь, что они безгрешны, ведь даже львами, которые набросились на нас, руководил только голод. Я сам, не испытывая злобы, охочусь на животных, которых мы едим. Здесь нет злых духов, за исключением преследовавших нас, а их я, к счастью, уничтожил. Те, кто обитает здесь, заботятся лишь о пропитании и сохранении жизни… такой же уязвимой, как наша. Даже самые мерзкие звери безгрешны по сравнению с нами… с родом человеческим.

Мне удалось добиться того, что она устремила взгляд во тьму. Сначала она ничего не могла разглядеть, так как всегда смотрела лишь на солнце и на свет и не умела воспринимать отсутствие первозданного света, не могла жить без этого света, света Эхнатона, и потому избегала мрака.

Смотрела она недолго, но в следующие ночи я заметил, что она старалась охватить взглядом все больше пространства, постепенно привыкая к темноте.

И ночь полюбилась ей.


Через несколько дней с пеной у рта пал еще один конь. Не в силах помочь бедному животному, мы бросили его. Я не стал терять драгоценное время даже на то, чтобы помочь ему достойно умереть. Я боялся разбить сердце Нефертити и к тому же понимал, что скоро сбегутся хищники, и если конь еще будет жив, он не даст просто так сожрать себя, ибо нет животных более благородных и отважных, чем лошади. Я не знал, кому молиться, и молился всем богам сразу, чтобы они спасли Ка бедного животного.

Нефертити продолжала таять, а я сам еще не осознавал, насколько утомлен. Я выбивался из сил, напрягая измученные мышцы, не позволяя зажить глубоким ранам, приносящим мне невыносимые страдания. Темные круги под глазами, открытые раны на коже, растрескавшиеся губы, онемевшие руки и ноги… Я хорошо знал эти симптомы и понимал, что должен срочно найти какое-нибудь решение.

Когда от жажды начинала кружиться голова и очертания предметов теряли четкость, меня охватывала паника. Если я лишусь способности рассуждать, мы окажемся игрушкой в руках любого разбойника, которых немало в пустыне. К тому же ясность мыслей необходима, чтобы мы не стали ходить кругами. Пока я еще сохранял способность ориентироваться, но не знал, надолго ли меня хватит.

Я постарался успокоиться. В ту ночь я убил одного коня. Осталось только три. Я сделал это тайком, чтобы Нефертити не могла ничего увидеть и услышать. Мы устроили настоящий пир, позволивший нам восстановить силы, и за несколько дней я надеялся преодолеть значительное расстояние и найти хоть немного воды или набрести на людское поселение, где мы могли бы отдохнуть. У меня были при себе ценные вещи, которые дал мне Эйе, за них мы могли бы купить еду и, если понадобится, молчание. Однако приходилось продвигаться вперед с осторожностью, ибо жители пустыни не дремали. Я не сомневался, что за сообщение о том, где мы находимся, было обещано вознаграждение, только так нас можно было отыскать в пустыне, где никто не признавал законов и не был предан правителю. Залогом сотрудничества с фараоном служила жажда наживы.

И мы пустились в путь. Из‑за невыносимого зноя мясо очень быстро испортилось, но благодаря ему мне все же удалось вселить в Нефертити некоторую надежду, я постарался убедить ее, что наши дела идут гораздо лучше, охотиться стало легче и скоро мы доберемся до храма, который ищем.

И впрямь, развязка стремительно приближалась. Что касается меня, будь я здесь один, без труда смог бы выжить, но заботиться о Нефертити становилось все тяжелее. Я так и не оправился от ран, день ото дня мне становилось хуже. Рана на ноге открылась и, похоже, начала воспаляться.

Я потерял счет дням, проведенным в пустыне, и задавался вопросом, не пора ли нам встретить признаки жизни, пусть и скудной. Разум мне подсказывал, что мы преодолели огромное расстояние, мы вполне могли уже пересечь пустыню по эту сторону Нила (и даже бесконечные ливийские пески), однако я чувствовал, что мой рассудок стремится бежать от моего сознания, и лучше, чем когда-либо, понимал Нефертити. С каким удовольствием я предался бы сладкому безумию! Но от меня зависела жизнь Нефертити. К тому же я был убежден, что еще не выполнил своего предназначения в этой жизни, сколько бы мое Ка ни призывало меня бежать из этой негостеприимной земли, где находилась моя любовь. Ради нее я не должен был сдаваться, как и у нее, у меня не осталось сил на то, чтобы вернуться, и мы оба неминуемо погибли бы в пустыне, а наши души были бы съедены зверями. Вот почему тот отважный солдат попросил меня его прикончить!

Я продолжал предаваться пустым размышлениям, и это было мучительно. Что я знал о богах, душах и загробной жизни, если молился единственному богу, который к тому же оказался ложным, хотя верить в него было легче и проще, чем в древних богов! Лучше бы мне тогда сосредоточиться на этой жизни и на том, как ее сохранить, вместо того чтобы размышлять над вещами, превосходящими мое понимание!

Время от времени я задавался вопросом, не следует ли безболезненно лишить жизни женщину, которую я любил. Она приняла бы смерть, достойную царицы, а я, похоронив ее в каком-нибудь подобающем ее сану месте, отыскал бы где-нибудь поблизости разбойников и принял смерть, достойную воина. Тогда мы, по меньшей мере, могли бы рассчитывать на справедливый суд Осириса, если тот существует. Пусть даже одна Нефертити, за которой я не знал грехов, тогда как я, с точки зрения любого бога, заслуживал сурового приговора.

Эта мысль овладела мною и преследовала в течение нескольких дней, показавшихся мне вечностью из‑за трудностей пути, невыносимого зноя и собственной слабости.


Спустя два дня, между приступами лихорадки, я осторожно закрыл глаза своей нежной Нефертити и схватился за кинжал, собираясь перерезать ей горло.

Но я не смог этого сделать.

Рука, державшая кинжал, задрожала. Я поддался отчаянию, и меня сотрясли рыдания. Забыв обо всем, я плакал, прижавшись к ее щеке.

Вдруг что-то коснулось моей растрескавшейся кожи. Ее губы. Она целовала меня. Пила мои слезы.

Не знаю, так ли она это понимала, как я. Поцеловав ее, я позволил ей пить влагу из моих глаз, пока они не высохли, пролив реки слез облегчения и утешения, любви к ней и благодарности Атону, который вновь дал мне верный знак.

Она сделала выбор. Я думал, что она тоже предпочитает умереть, медленно и безболезненно теряя силы, а потом погружаясь в вечный сон, но я ошибся.

Она не хотела умирать и по-своему боролась за жизнь, об этом говорили не поцелуи, которыми она осыпала мое лицо, но страстное желание утолить жажду.

Этого оказалось достаточно. Я буду идти вперед до последнего вздоха.


Эта мысль придала мне сил, и я пожертвовал предпоследним конем. Последнему я дал выпить крови его товарища. Он пил жадно, как и мы. Хорошо, что Нефертити не понимала, какую пищу я подношу к ее губам. Давая ей подобное нечистое питье, я мысленно просил у нее прощения.

Наполнив кровью меха, я отрезал кусок мяса, который намеревался сохранить как можно дольше. Однако отчетливо осознавал, что мы не сможем убить последнего коня, ибо это означало бы конец всему.


В моменты моего глубочайшего отчаяния глаза Нефертити, казалось, оживали и ее руки даже гладили мои, это придавало мне сил. Теперь, когда к ней в любой момент могла вернуться ясность сознания, я не мог ее подвести, хотя из‑за воспалившейся раны меня терзала лихорадка, а ногу словно поджаривали на медленном огне.

Но мясо и кровь, которые вскоре испортились, не могли помочь зажить моей ране. Теперь у нас не было ни воды, ни пищи, а я был так слаб, что, отбросив всякую предосторожность, вручил нашу судьбу последнему коню.

Днем мы искали какую-нибудь скалу, в тени которой бедное животное могло бы укрыться от солнца, и спали под колесницей до сумерек беспокойным сном, не освежавшим, а еще больше иссушавшим нас.

Ночью мы сидели в колеснице, тесно прижавшись друг к другу, и я понукал своего четвероногого товарища, которого любил как брата, которого у меня никогда не было, и между приступами бреда беседовал с ним и с Нефертити, уговаривая их и самого себя не сдаваться в борьбе со смертью.

Я отчаянно боялся утратить бдительность. Я уже потерял счет убитым змеям, хотя хорошо знал правила поведения в пустыне, и большинство из них, щадя нас, просто проползали мимо. Я получил от доброго Сура на редкость полезные уроки, ведь нубийцы – истинные знатоки змей, и даже говорят, что некоторые племена приручают одних змей и те охраняют их дома, с удовольствием поедая других пресмыкающихся. Из сорока видов змей священными для нубийцев являются лишь два, в том числе гигантский питон, однако в Египте особо почитают кобру. Эту большую красивую змею легко заметить, и она не так уж опасна. Более ядовиты маленькие гадюки, они зарываются в песок и неподвижно ждут там часами, пока какое-нибудь неосторожное животное не пройдет, на свою беду, мимо… Смертоносный яд опасен даже для богов, сам Ра едва не погиб от укуса такой змеи, и был спасен только благодаря хитрости Исиды.


Через несколько дней случилась беда. Мы передвигались по пустыне так медленно, что не сразу поняли, что произошло. Колесница с глухим шумом накренилась.

Я посмотрел вперед и увидел, что конь пал.

От отчаяния я заплакал.

Я вскрыл вену на шее моего друга, молясь Атону, чтобы в будущей жизни бог поместил его туда, где находятся священные быки, которых погребают вместе со знатными людьми.

Я приблизил губы Нефертити прямо к шее животного, и она стала с жадностью пить. Мы пили кровь и кормились мясом нашего коня еще пару дней, пока отвратительный запах гниющей плоти не заставил меня взвалить на плечи тело моей любимой и двинуться вперед, не понимая, день сейчас или ночь, не видя перед собой ничего, кроме собственной тени.

Я по-прежнему беседовал с ней и заставлял свое тело извлекать энергию из моих членов, пока я более не смог издать ни звука, а руки и ноги не отказались слушаться меня. И вот со мной случилось то же, что несколько дней назад с моим конем.

Я потерял сознание и рухнул на песок. Я очнулся возле моей любимой, привлек ее к себе, обнял и закрыл своим телом. Потом я вытащил меч, готовясь защищаться от зверей и демонов.

И действительно, я увидел, что кто-то приближается к нам. Не понимая, кто это, животные или духи, я начал размахивать мечом, и, кажется, они, испугавшись, отступили на пару шагов.

Я продолжал говорить без слов, рассказывая Нефертити, как я ее люблю, прося прощения за то, что и на этот раз ее подвел.

Размахивая мечом, я всеми силами души молил Атона не допустить, чтобы Ка его супруги пожрали дикие звери пустыни.

Собрав последние силы, я поднял меч, чтобы, покончив с жизнью моей любимой, спасти ее душу прежде, чем мы предстанем перед одним из богов или духов, которых встретим после смерти.

19

Боль становилась невыносимой, как будто в моем теле прорастало и ветвилось жгучее ядовитое семя. Через завесу боли я ощутил свою голову, шею, плечи, живот, ноги, ступни и наконец руки и пальцы.

Боль постепенно извлекала меня из небытия, и я обретал способность мыслить.

Ко мне вернулось мое Ка, и я стал спрашивать себя, кто я такой и где я.

Любопытно, что первым делом в моем сознании возник образ Тута, когда он был еще ребенком. В те счастливые времена мы прятались во дворце, а великий фараон Эхнатон, стараясь скрыть улыбку, терпел наше присутствие. Потом я увидел мальчика, который оберегал каждый шаг своего света, старался исполнить и предугадать любое его желание, прочесть по лицу его мысли, поощрял его шутки и смеялся над ними.

Этим мальчиком был я.

И ко мне вернулась память.

«Все кончено, – подумал я. – Я мертв».

Я не предполагал, что после смерти можно испытывать такую острую боль, но я об этом ничего не знал.

Более всего меня изумило то, что я не видел ни Атона, ни Анубиса, ни Маат, ни пожирателей душ, и даже мое Ка не проходило испытаний, в то время как боль становилась все сильнее. Правду говорили, что, если тело не было забальзамировано должным образом, суд не состоится. Наверно, я воплотился в какого-нибудь мерзкого зверя.

Я ничего не видел и не мог пошевелиться, ничего не слышал и ничего не осязал. Существовали только боль и мое тело.

Неужели таково мое наказание? Я приговорен навечно к мучительной агонии. К боли без конца. Возможно, я обречен неизменно страдать от того, что надеялся не взять с собой после смерти. Но почему меня не судили? Я не слышал, чтобы Маат, или Амон, или какой-нибудь другой бог читал мой приговор. Я еще мог согласиться с тем, что некое высшее существо подвергнет меня суду и накажет, но не мог принять этой пустоты и неопределенности. Мне не открыли ни одну из тайн, как якобы должно было случиться после того, как я, приняв смерть, окажусь на другом берегу реки.

Приступ боли заставил меня дернуться, и моя голова стукнулась обо что-то твердое.

Что это?

Неужели я еще не перешел в то состояние, когда человек, ожидая перевоплощения, уже не чувствует своего тела и в нем остается только Ка, которое может свободно разгуливать по небу? Разве нас не этому учили?

Я не чувствовал, что моя свободная душа, мое Ка, способно так или иначе перемещаться в пространстве. Напротив, я по-прежнему был прикован к телу, которое, как я полагал, погибло, но ощущало более мучительную боль, чем при жизни.

И мне пришла в голову совершенно невероятная мысль.

Может быть, я жив?

Чтобы ответить на этот вопрос, я попытался открыть глаза, но у меня не получилось. Я чуть не рассмеялся.

Разве я могу быть живым?

Я стал рассуждать. Быть может, моему Ка нужно приспособиться к новому положению дел. Это сложно. Когда мы появляемся на свет, мы не умеем ходить, и, соответственно, когда мы умираем, нам снова приходится учиться существовать в новой среде. Возможно, если бы я потерял надежду на то, что я жив, и подчинился этой боли, вместо того чтобы с ней сражаться, она исчезла бы.

Надо вести себя как в детстве, когда я учился плавать. Признать, что меня окружает новая среда, и попробовать дышать и двигаться в соответствии с новыми правилами, которых я пока не знал, но которые постепенно прояснятся.

Возможно, я перевоплотился в только что родившегося гиппопотама. Перевоплощение в какого-либо зверя представлялось мне более вероятным, так как было очевидно, что я, в том или ином облике, родился вновь. Я рассуждал о том, кто я такой и что могу сделать или придумать для того, чтобы знать это наверняка. Несмотря на боль, очевидная способность размышлять обнадеживала меня, хотя я не слышал своего плача и рядом со мной не было матери, качающей меня в колыбели или кормящей грудью.

Возможно, я был зачат одним из тех зверей, которых мать бросает сразу после рождения, и, несмотря на беззащитность, должен научиться жить самостоятельно.

Еще один приступ боли. Я снова дернулся и понял, что это несовершенное тело, причиняющее мне столько страданий, принадлежит не зверю, а человеку.

Я попытался успокоиться и стал рассуждать дальше. Чтобы не думать о вещах, которые могли бы усилить боль, я попытался вспомнить последние мгновения своей жизни, потому что не знал обстоятельств смерти.

Я сделал огромное усилие, и наконец меня, подобно половодью, затопило воспоминание.

Нефертити!

Я сразу вспомнил, кто я такой и как я брел, не разбирая дороги, по пустыне с драгоценной ношей на руках. Осознание этого было таким невыносимым, что я открыл глаза. Но не увидел ничего, по крайней мере, сначала. Я подумал, что я и впрямь ослеп, и сделал отчаянную попытку пошевелиться. Но снова ощутил только боль.

Я плакал без слез между приступами боли.

Постепенно мрак рассеивался, и я возблагодарил всех известных мне богов и духов.

Я находился в крошечной продолговатой комнатке, какой мне еще не приходилось видеть, с низкими, сходящимися надо мной стенами из грубого камня и необожженного кирпича, но, несмотря на это, прохладной. В комнатке не было ничего, кроме циновки, на которой я лежал, и ничем не завешенного прохода в стене, служившего одновременно дверью и окном и выходившего в какое-то чуть менее темное помещение.

Поначалу мне показалось, что это одно из мест вечного упокоения для бедняков, способных заплатить только за маленький клочок земли, однако окно, проникавший в комнату тусклый свет и боль убедили меня, что я еще не умер, а если и умер, то вернулся к жизни и снова очутился в своем израненном теле.

Не в силах пошевелиться, я попытался что-нибудь сказать, но губы тоже меня не слушались.

У меня сжималось сердце, когда я думал о Нефертити, я не мог примириться с мыслью, что я остался в живых, а она – нет. Последнее, что я помнил, – как я занес над ней меч, собираясь убить, и это воспоминание наполняло меня ужасом. Я не знал, потерял ли я сознание до того, как успел осуществить задуманное, или после.

От охватившего меня волнения я громко задышал и покрылся холодным потом, побежавшим по телу и пропитавшим повязки, которые я не столько видел, сколько ощущал. Возможно, я больше никогда не смогу говорить и двигаться. Возможно, я, как и она перед смертью, потерял рассудок.

В конце концов я вспомнил, что я солдат, а значит, не должен поддаваться страху. Если Нефертити мертва, я каким-либо способом убью себя, чтобы воссоединиться с нею. Эта мысль успокоила меня, и я уснул.

Когда я проснулся, рядом кто-то был.

Я испугался, внезапно осознав, что рядом со мной находится существо неизвестной природы, поскольку я еще не верил, что жив, однако незнакомец, подняв руку открытой ладонью вверх, успокоил меня.

Он заговорил со мной. Сначала я его не понял, и он, догадавшись об этом по выражению моего лица, заговорил на простонародном языке, так что я мало что мог разобрать.

– Как ты?

Это прозвучало грубовато, но взгляд его выражал неподдельное участие.

– Нога… – с трудом выговорил я.

Он улыбнулся.

– Заживет. Заражение пошло вверх, и мы уже хотели отрезать ее, но, с божьей помощью, все обойдется, хотя ты потерял много крови.

Мое Ка непроизвольно насторожилось, и, вероятно, мое тело напряглось, но я старался не показывать удивления.

– Не бойся! Хотя у нас другая вера и мы находимся здесь тайно, мы не могли оставить вас в пустыне умирать. Признаюсь, мы спорили о том, следует ли нам что-либо предпринимать, но, следуя нашим религиозным убеждениям, мы решили спасти вас обоих.

– Нас обоих?

– Да, женщина жива, хотя, к сожалению, она никак не отзывается на наши попытки ей помочь. Она более не испытывает голода и жажды. Но я сказал бы, что страдает ее душа.

Я кивнул. Я не хотел обнаруживать охватившие меня чувства, но старик не мог не заметить мои слезы, которые я старался сдержать. Чтобы отвлечь его внимание, я с трудом проговорил:

– Кто вы такие?

Старик напрягся.

– Понимание этого зависит от тебя самого, от твоего отношения к нам и нашей вере.

Я обдумал его слова. В моем положении не следовало проявлять настойчивость.

– Простите меня за неучтивость. Я верю только в женщину, которую сопровождаю, и в солнце, освещающее мир, и не отношусь враждебно к той религии, которая учит добру. Ваша тайна останется тайной. Я благодарен вам за заботу о женщине и обо мне, и хотя я сейчас беззащитен и беспомощен, я смогу должным образом отблагодарить вас.

Старик весело рассмеялся.

– Не знаю, в состоянии ли ты вознаградить меня, даруя материальные блага, но нам это ни к чему. Нас волнует только сохранение нашей тайны. Если кто-то, египтянин или хетт, узнает о том, что мы здесь, нас тотчас уничтожат.

Жгучая боль в горле мешала мне говорить. Заметив это, почтенный старец протянул мне чашу.

Вода показалась мне вкуснее благороднейших вин дельты Нила, пива и настоек, которые я когда-либо пробовал. Я даже улыбнулся, словно захмелев от воды.

Старик тоже улыбнулся, развел руками и пожал плечами.

– Вот видишь, ты получил большое удовольствие от простой воды, а нас поддерживают уединение и молитва.

Я понимающе закивал.

– Как вы наверняка знаете, у меня есть кое-какие ценности, которые с этой минуты принадлежат вам, они мне не нужны… но женщина для меня дороже жизни, и все мои желания сводятся к тому, чтобы сопровождать ее, когда она поправится… излечится от недуга, поразившего ее Ка… ее душу, как вы сказали. Мне некуда идти, я должен быть рядом с ней, а что до моей веры, то я уже сказал, что потерял ее и верю только в эту женщину.

– А в солнце?

Я улыбнулся, признавая острый ум у немощного по виду старика.

– Я верил в Атона, потому что она верила и верит в него. Сейчас я не знаю, во что верить. Возможно, Атон был лишь мечтой фараона. Бесспорно, Эхнатон был необыкновенным человеком, достойным того, чтобы ему поклонялись, как богу, и те, кто его знал, жили его мечтой, но мечта умерла вместе с ним, а в воспоминания невозможно верить, правда?

Я снова проглотил слезы. Старик нахмурился.

– Ты сказал, что знал фараона. Это на самом деле так? Ты видел его издали, или жил в Городе Солнца, или, возможно, работал на него?

Меня удивил его внезапный интерес. Я постарался сосредоточиться, чтобы не наговорить лишнего.

– Почему вы об этом спрашиваете? Вы, случайно, ему не враг?

Заметив мое беспокойство, старик рассмеялся.

– Ни в коем случае. Я хочу узнать о нем как можно больше, потому что его вера привлекла наше внимание. Наши старейшины полагают, что между нашим и вашим учением есть некоторое сходство. В начале его правления мы отправили к нему послов. Он принял их очень дружелюбно, но их убили жрецы Амона, а когда он затворился во дворце, они завладели страной и начали нас преследовать. Они хотят одного – обратить нас в рабство, и если узнают, что наша община существует, не подчиняясь их власти, они немедленно пошлют сюда солдат, чтобы нас уничтожить.

Я успокоился.

– Открою вам, что я знал его так же близко, как и его собственные дети. Он любил меня как родного сына, и я вырос и жил рядом с ним до самой его смерти, хотя я всего лишь простой слуга.

– А почему ты бежал?

– Потому что недостойный сын фараона узурпировал власть и стал преследовать тех, кто остался верен памяти его отца. Вот почему мы бежали.

– Тогда мы в большой опасности!

Я покачал головой.

– Не в большей, чем до нашего появления. Они не знают, где мы. За нами была погоня, но мне удалось уничтожить преследователей. Я могу вам помочь. Я воин, командир египетской армии. Один из лучших воинов нашей страны. Вам угрожает другая опасность. Хетты хотят поработить Египет, и скоро начнется война. Большая война.

Старик присел рядом со мной. Новость потрясла его.

– Этого я не предвидел. Сюда не доходят вести извне, мы живем совершенно обособленно, в этом наше спасение. Я должен поговорить с членами Совета. Ввести их в курс дела, чтобы мы могли сообща принять решение.

– Повторяю, я могу вам пригодиться. Исход войны меня больше не волнует, но в случае приближения войск я могу помочь вам отвлечь их и увести отсюда. Залогом искренности моих слов буду я сам и женщина, поскольку я не знаю лучшего места, где она могла бы обрести мир, в котором нуждается. – Я вздохнул. – На самом деле я не знаю, где нам искать пристанище, но мое предложение остается в силе. Я в вашей власти.

Не знаю, почему я так разоткровенничался с этим стариком, почему доверился ему, но теперь я полностью зависел от них. Я ничего не знал ни об их намерениях, ни о том, кто они такие и почему скрываются, но мне нечего было терять. К тому же, независимо от всех этих рассуждений, старик, непонятно почему, мне нравился, хотя я переживал из‑за того, что открылся ему.

– Я могу вас спросить, во что вы верите?

Старик задумчиво посмотрел на меня. Похоже, боль замедлила не только мою речь, но и мысли, которые можно было читать на моем лице, как рисунки на стенах дворца.

– В свое время я расскажу историю нашей веры, но пока тебе довольно будет знать, что мы евреи, потомки пророка Авраама, и что мы честные люди. Но ты принес плохие вести. Очень плохие. Я должен встретиться с мудрецами. Я сообщу тебе о нашем решении. А пока поправляйся. Ты еще очень слаб, и твою ногу придется долго лечить, прежде чем можно будет с уверенностью сказать, что она спасена. – Он улыбнулся. – И не смотри так на свод. Могу тебя заверить, он на тебя не упадет.

И он вышел.

Я и в самом деле испытывал страх. Меня учили, что плоский каменный потолок обещает вечность и надежность, а кирпичный свод конечен и сомнителен.

Я растянулся на удобной циновке. Беседа, потребовавшая умственного напряжения, отняла у меня все силы. Я не знал, что будет, если они не захотят нас принять. Может быть, нас убьют или заключат в темницу. Но если бы они хотели нас убить, достаточно было бы просто оставить нас в пустыне.

Мне пришлось призвать на помощь выдержку солдата, чтобы прекратить строить предположения. Оставалось лишь благодарить кого-то из богов, не важно кого, так как только божественное вмешательство спасло нас от смерти и, более того, спасло наши души от погибели.

Неожиданно жизнь показалась мне лучшим подарком, какой я только мог получить, и я широко улыбнулся, наслаждаясь этим ощущением. Пока жизнь решила не покидать мое возлюбленное тело, терзаемое болью. Я уснул, улыбаясь, как ребенок.

20

Шли дни, я медленно выздоравливал. Время от времени заходил старик и прикладывал к ранам травы и компрессы. Воспаление уменьшалось с каждым днем, фиолетовый цвет раны на ноге сменился желтовато-розовым. Как говорил старик, снадобья и молитвы очищали мою кровь, хотя боль по-прежнему меня терзала.

– Отсутствие боли было бы дурным знаком, – объяснял довольный старик, и мне оставалось только стискивать зубы.

На третий день старик вошел улыбаясь. Поинтересовавшись моим самочувствием, о котором он и сам все прекрасно знал, и успокоив меня относительно Нефертити, он сделался серьезным.

– Наша община приняла решение. Мы оставим вас у себя, но что касается войны, мы запрещаем тебе вмешиваться в ход событий. Действуя из лучших побуждений, ты можешь привлечь к нам внимание одной из сторон. Бог хранил нас до сегодняшнего дня. Положимся на его волю и в будущем.

Я с облегчением кивнул, хотя придерживался совершенно противоположного мнения. Похоже, старик это заметил.

– Я знаю, о чем ты думаешь. Не все мы беспомощные старцы. Здесь есть юноши с горячей кровью, и, если понадобится, они будут сражаться.

– Тогда и я вместе с ними.

– Возможно, до этого не дойдет. Пока мы ограничимся тем, что будем возносить молитвы, чтобы битва произошла как можно дальше от нас.

Я снова кивнул. Возможно, я вел себя как себялюбец, но в данный момент такое положение дел вполне устраивало меня.

– Будьте спокойны, я не сделаю ничего, не получив вашего согласия. Я ваш гость, и вам принимать решение относительно нашей судьбы.

– Наша судьба в руках Господа.


Следующие несколько дней промелькнули так быстро, что я утратил представление о времени. Сначала я сгорал от нетерпения и очень волновался, но постепенно успокоился. Никогда и нигде я не ощущал такого покоя, как здесь, и хотя я страстно желал увидеть Нефертити, мне казалось, что такое же ощущение покоя испытывает и она. Так или иначе, я был частью того, что она хотела оставить в прошлом, и меня ужасала такая перспектива. То, что меня нет рядом, пойдет ей на пользу. Она в надежных руках.

Лежа без сил, я обнаружил, что камни и земля говорят на безмолвном языке, как если бы стены и своды впитали в себя молитвы монахов. Этот язык отличался от ночного языка пустыни, который так мне полюбился. Он был другим. Не таким диким, совсем непростым, необъяснимым и безотчетным. Он не придавал мне сил, в отличие от пустыни, не успокаивал меня, как долгие отрадные прогулки по Нилу вместе с Тутом в детстве. Я словно бы осознавал, что существует нечто необыкновенное, бесплотное, нематериальное. Особая благодатная сила. Она была сродни энергии, исходившей от Эхнатона, столь же благотворная, но гораздо более спокойная и безмятежная, древняя, как мир. Эта энергия не была яркой, стремительной и сверкающей, как исходящий от Эхнатона луч, она была медленной и текучей, но не менее могущественной.

Она была подобна величавому безмятежному Нилу, в котором чувствовалась сдержанная сила, вызывающая трепет.

Здесь ничто не напоминало огромные каменные храмы великих богов в Фивах и Мемфисе, от которых исходила пугающая сила, таящая угрозу. Стены царского дворца говорили о придворных интригах и напряженном ожидании каких-то необычных событий. Но хрупкие стены, в которых я оказался, говорили о мире. Прежде я никогда об этом не задумывался и предположил, что, торопясь жить, не сосредоточивался на подобных ощущениях. Я счел за лучшее не волноваться и использовать свое вынужденное бездействие для того, чтобы открыть свое Ка новым знаниям.


Я видел сон. Я находился на суде Осириса, который столько раз изображался на папирусах, повествующих о вхождении в свет. Анубис взвешивал Ка какого-то несчастного, чаша весов с его сердцем опустилась, перевесив чашу с пером Маат, и бесстрастный Анубис бросил человека в пасть чудовищам, мгновенно пожравшим его душу.

Наблюдая за зловещей церемонией, я с беспокойством дожидался своей очереди, но, как ни странно, Анубис даже не взглянул в мою сторону. Сам Амон не обратил на меня ни малейшего внимания, а звери не обнюхали меня. Это встревожило меня даже больше, чем перспектива повторить судьбу несчастного – именно такой судьбы я покорно ожидал. Я громко кричал, чтобы привлечь к себе внимание, проклинал и поносил богов, но они пренебрегали мной.

Я проснулся в холодном поту, с ощущением страха, и этот страх не покидал меня целую неделю.

Прошел месяц после этого страшного сна, который больше не повторялся. Мои раны быстро заживали, и вместо жидкой пищи, которой меня кормили поначалу, мне стали давать настоящую еду, что придало мне сил. Я уже мог немного шевелить руками и ногами.

Здесь лечение сводилось к приему трав, упорным молитвам и долгому отдыху. Оно разительно отличалось от врачевания дворцовых лекарей, которые прописали бы мне сложнейшие снадобья. Мне казалось, что там меня поставили бы на ноги за несколько дней.

С улучшением самочувствия и ослаблением боли вернулось нетерпение, а вслед за ним уныние. Я попытался двигаться быстрее, чем позволяло благоразумие, и мое измученное тело возроптало.

Чтобы скоротать время, я пробовал вспомнить уроки, данные в капе, и проверить, сохранила ли моя память знания, необходимые для того, чтобы вылечить ногу. Из множества известных мне лекарей я доверял только Пенту, но вовсе не потому, что остальные были не столь сведущи. Обширные знания получали все, но Пенту был приверженцем учения об Атоне и потому верил лишь в то, что видел сам, и лечил только испытанными средствами, не полагаясь на мнение других дворцовых лекарей и жрецов, считавших болезнь божьей карой, или магов, изгонявших демонов с помощью колдовства и убивших столько же больных, сколько они якобы исцелили. Доброму Пенту пришлось бежать в Нубию, потому что остальные лекари ненавидели его.

Любопытно, что лучшими считались те врачи, которые умели бальзамировать тела, хотя представителей таинственного сообщества с западного берега чурались как злых демонов. Бальзамировщики не считались целителями, однако же лучшие лекари учились у них (добровольно, и суровость этого обучения вошла в легенду), и впоследствии те, кто не лишился рассудка, становились великими целителями, подобно Пенту. И вот почему: извлекая внутренние органы для бальзамирования, они получали представление о работе всего организма.

Я попытался сосредоточиться на своей ноге, которой не могли помочь рассуждения, и стал вспоминать уроки Пенту. Болезни вызывались четырьмя причинами: миазмами (злокачественными газами внутри тела), червями, плохим качеством или неудачным сочетанием пищи и телесными жидкостями.

Я не знал, чему отдать предпочтение, ибо несомненной причиной моего состояния было серьезное ранение. Я знал, что раньше в ране были черви, но заботами старика они исчезли и теперь из раны выделялась зловонная жидкость… Как я ни напрягал память, больше ничего не мог припомнить. Я проклинал себя за нерадивость – во время занятий мы с Тутом больше подглядывали за другими мальчиками, чем слушали преподавателей.

Конечно же, я задавался вопросом, какое лечение получает Нефертити в чужом для нее мире. Я опасался, что средства, которые мне помогли, ей не подойдут. Меня терзала мысль, что время не всегда лучшее лекарство, возможно, ей нужен какой-то стимул, который если не вернет ее в действительность, то хотя бы не позволит безвозвратно погрузиться в безумие.

Тот сон приснился мне еще три раза, каждый раз ухудшая состояние души и тела. Вскоре я отважился сделать несколько шагов, опираясь на палки, и это пробудило во мне печальные воспоминания об Эхнатоне и его сыне, бесчестном Туте.

Немного потренировавшись, я отправился во внутренний двор, окруженный постройками. Там кипела жизнь. Женщины готовили еду и ткали, дети переносили небольшие тюки, мужчины трудились в маленькой кузнице… Люди находились в безопасности за крепкими стенами, а длинная галерея защищала их от солнца.

Меня почему-то потянуло к группе женщин, делавших или чинивших домашнюю утварь и одежду. Я приблизился к ним с замирающим сердцем… и увидел ее.

Она ткала на маленьком деревянном станке (наверняка ей вспомнились игрушечные ткацкие станки, на которых она учила ткать своих дочерей) в окружении нескольких женщин, которые ей помогали. Кажется, они прекрасно понимали друг друга, обмениваясь улыбками и взглядами.

Я застыл на месте. Было странно видеть ее в этой одежде, слишком скромной даже для египетской рабыни, но ее лицо освещало все вокруг, словно там вовсе не было тени.

На скулах Нефертити играл румянец, которого я прежде никогда не замечал. Никакая краска не могла бы сделать ее краше, потому что красота этой женщины была плодом ее непостижимой тайны, харизмы и магнетизма. Я полагал, что Эхнатон щедро изливал на супругу ту энергию, которая давала красоту и изящество, лишая этого самого себя. Подведенные глаза, темные и глубокие, как ночь, горделивая, но не высокомерная осанка, внушавшая легкий трепет, как окраска неядовитой змеи, подражающей прекрасной, но смертоносной подруге. Такова была ее красота прежде.

Теперь Нефертити стала другой. Без знаков власти и пышных украшений ее внутренняя красота, не сковываемая тайной или угрозой, раскрылась во всей своей естественности, лучезарная, словно бабочка.

Ее улыбка, искренняя и открытая, говорила о тихом счастье, не омраченном тучами. Это была улыбка женщины, которая обрела свое место в жизни. Как будто, родившись заново, она оставила все свои воспоминания и сожаления в прошлом (то же ощущение испытывал и я), и открывшийся мир ей понравился.

Можно было сказать, что прежняя Нефертити, подобно актрисе, создавала свою красоту в соответствии с занимаемым ею положением. Новая Нефертити ничего не изображала, она просто была собой, я видел ее внутреннюю красоту, распространявшуюся на ее Ка.

Не знаю, сколько времени я так стоял, не решаясь разрушить очарование этой сцены.

Когда ноги перестали меня держать и палки задрожали, я повернулся и побрел в свою каморку.

Я перестал тревожиться за судьбу своей подруги и провел еще несколько недель, поправляясь и набираясь сил. Я чувствовал себя хорошо, но в глубине души испытывал беспокойство и сожаление, которые трудно было объяснить. Возникало ощущение, как будто часть того сна стала явью.

Меня навестил старик и сообщил свое имя: Иосиф.

– Похоже, ты идешь на поправку.

– Благодаря вам, хотя пока я в силах совершать лишь короткие прогулки.

– Нам с трудом удалось спасти твою ногу; гной и яд, накопившиеся в ней, еще не вышли, но очень скоро твои силы восстановятся.

Мы обменялись взглядами. Мы оба знали, что он пришел сюда не для того, чтобы справиться о моем здоровье. В моих глазах он прочел желание поговорить начистоту.

– Когда мы с тобой в последний раз беседовали, ты сказал, что ни во что не веришь.

Я был готов к некоторому принуждению, но не такого рода. Я все понял.

– Члены вашей общины чувствуют себя неловко из‑за нашего присутствия. Я прав?

Он кивнул.

– Мы знаем, что твоя… наша подруга не говорит, но ее добрая душа говорит за нее. Она стала одной из нас, всех пленила своей красотой и простотой. Но ты…

– Я не пытался стать одним из вас.

– Мы хотели бы тебе помочь. Мы полагаем, что твое выздоровление затянулось, потому что тебе не хватает одного совершенно необходимого лекарства.

Я вопросительно поднял брови.

– Мира в душе.

Я вздохнул.

– Мы не собираемся навязывать тебе нашу веру, – продолжал он, – но хотели бы познакомить тебя с историей нашего народа.

Я поднял руку:

– Предупреждаю: мне будет нелегко это воспринять. Подобно тому, как вы смогли понять, что представляет собой моя… подруга, я понял без слов, что вы народ с чистым сердцем. Я дорожу и наслаждаюсь вашей дружбой, как первым глотком воды, которую вы мне дали, потому что здесь царит мир. Но вспомните, что я солдат, моя жизнь посвящена войне. И пусть я потерял веру в Атона, я по-прежнему неотделим от культуры моего народа, для меня святы древние египетские обычаи. Да, я не верю в Атона, но и не отрекся окончательно от Амона и древних богов.

– И тебя тревожат сны.

Я вздрогнул. Он, улыбнувшись, продолжил:

– Не хочу показаться нескромным, но благополучие нашей общины основано на том, что мы заботимся о каждом ее члене, поэтому мы чувствуем себя любимыми и защищенными.

Я начал выходить из себя.

– К чему вы мне это рассказываете, раз не собираетесь обращать меня в свою веру?

– Кое-кто сравнивает тебя с гнилым плодом.

– Вы хотите, чтобы я ушел?

– Нет, это было бы опаснее, чем твое присутствие здесь. Но прошу тебя об одном: не порть мои яблоки.

Я кивнул.

– Ясно. Я не должен нарушать царящего здесь спокойствия.

– Вот именно. Мы хотим, чтобы ты жил среди нас, но не оказывал на нас дурного влияния. Ты не должен рассказывать о внешнем мире никому, кроме меня. Не должен упоминать о богах, обычаях, одежде, роскоши, женщинах и разных искушениях, которые могли бы стать для нас соблазном. Твое присутствие и так воспринимается как нечто весьма странное и вредное, необычное и опасное.

– Не беспокойтесь. Я понимаю вас и благодарен за гостеприимство. Тем не менее нам нужно кое-что обсудить.

– Войну?

– Да. Меня тревожит мое будущее, которое сейчас неотделимо от вашего. Пока вы не осознаете грозящей вам опасности, но для меня она очевидна. Она очень велика. Не отвергайте мою помощь.

– И чем же ты будешь нам помогать?

– Наверное, вы сохранили мое оружие.

– Мы противники насилия.

– Но я не являюсь одним из вас и прибегну к нему только для того, чтобы спасти себя и вас. Я также думал о том, что вы должны быть готовы к нападению.

– У нас есть дозорные.

– И на каком расстоянии они смогут заметить врага? Достаточно ли оно, чтобы вы успели подготовиться к обороне или бежать?

Иосиф почесал подбородок.

– Мы никогда с этим не сталкивались.

– Зато мне это хорошо знакомо. Я закаленный воин, мой опыт и моя сила могут вас спасти, если ваше поселение обнаружат.

– Что ты предлагаешь?

– Обучить нескольких ваших юношей, подготовить их.

– К сражению?

– К защите, Иосиф. К защите! – в отчаянии воскликнул я.

Иосиф раздумывал.

– А ведь я пришел поговорить об Атоне… Придется собрать еще один Совет мудрецов.

Я улыбнулся.

– Приходите после Совета, и мы поговорим об Атоне.

21

Община продолжала жить в мире. Я перестал пользоваться палками, и моя нога постепенно обретала силу. От страшной раны остался только безобразный шрам, и через несколько недель я был практически здоров. Я не знал, сколько времени пролежал в беспамятстве, но с тех пор, как мы покинули Ахетатон, прошло больше года.

Время мчалось быстро.

Мне даже удалось убедить упрямых евреев перенять наш обычай использовать кол, так как я заметил, что воспаление глаз, слепота и прочие глазные болезни встречались у них очень часто. Я отыскал галенит, взял немного животного жира, приготовил кол и наложил его себе на веки. Сначала они смеялись надо мной, и я смеялся вместе с ними, но постепенно они поняли, что речь идет не столько о красоте глаз, сколько об их лечении, к тому же это средство отпугивало насекомых.

Если бы не Иосиф, я бы с удовольствием занялся приготовлением средств для придания красоты лицу. С помощью малахита получают излюбленный зеленый цвет, символизирующий плодородие. Окисел железа применяют для изготовления краски для щек и губ, которой пользуется вся страна.

Иосиф часто заходил ко мне.

– Мы с тобой так и не поговорили.

– Неужели?

Иосиф улыбнулся, не обращая внимания на прозвучавшую в моем голосе насмешку.

– Об Атоне… И Эхнатоне. Впрочем, это одно и то же.

– Ну да. Что вы хотите знать?

– Все. Мы знаем, что Эхнатон, как и его отец, одобрял присутствие чужеземцев в Египте. Им позволялось жить в этой стране, торговать и богатеть, занимать те же высокие посты, что и египтяне. Но когда к власти пришли жрецы Амона, у чужеземцев отняли имущество, оставив только самое необходимое, и превратили в рабов.

– Но это же противоречит закону Маат!

– Да, и нашему тоже. Мы хотим знать, каково его мировоззрение, потому что живем на его земле.

– Он сильно отличался от других…

– Да. В некоторых вопросах он был похож на нас, если не считать изображений и алтарей.

Я кивнул.

– Вы правы. Он был нисколько не похож на прежних фараонов, он не был отчужденным и надменным, он был близким и добрым. Я расскажу вам одну историю. Дворец, как и сам город, строился в спешке. Не из камня, чтобы стоять вечно, подобно Фивам, он не был ни таким большим, ни таким высоким, его колонны не стали самыми толстыми, а статуи – самыми внушительными. Я был слугой и не понимал, почему он это сделал, но Эхнатон в глубине души знал, что город долго не простоит, что он мечта или видение человека… возможно, бога, но преходящая мечта, короткая, как человеческая жизнь. Я приведу вам его слова:

«Я знаю все о богах… но им пришел конец, хотя они были сделаны из золота, серебра и драгоценных камней.

Мой бог – этот тот, кто не был сотворен.

Творец.

Он не создан человеком».

– Это так похоже и так непохоже на нашего Бога! – сказал Иосиф. – Мы очень хотим знать о фараоне как можно больше.

Я погрузился в воспоминания. Очнулся я лишь тогда, когда Иосиф прикоснулся к моему плечу. Я улыбнулся и продолжил:

– Когда я был ребенком, я воспитывался вместе с детьми фараона, как еще один его сын. Не испытывая страха перед фараоном, я спросил его однажды, почему в Фивах усыпальницы и храмы Амона поражают своим величием, а наш дворец совсем небольшой.

– Он не рассердился?

– Нет. Он ответил, что в Фивах огромные дворцы и статуи внушают страх, он мерз там по ночам, и у него болели суставы. Поэтому он выстроил маленький, но теплый и уютный дворец, с террасными садами, где можно играть, и великолепными росписями на стенах, не в пример изображениям военных сцен в Фивах, которые могут напугать детей. Вместо фресок, на которых фараоны рубят головы врагам, он велел расписать свой дворец сценками охоты и рыбной ловли, картинами природы, которые вызывают улыбку и воспоминания о детских играх.

Иосиф восторженно захлопал в ладоши.

– Он ответил так, как отвечают ребенку.

– Как вы ответили бы ребенку.

– Пожалуй. – Он озабоченно посмотрел на меня. – Как, по-твоему, его сын усвоил что-либо из его учения?

– Нет. Я полагаю, он уже сменил официальную религию, стер изречения и имя своего отца, уничтожил его статуи и разрушил его усыпальницу, чтобы помешать ему занять на своде Нут место рядом с другими богами.

При упоминании о богах Иосиф нахмурился.

– Это тебя возмущает?

Я искренне рассмеялся.

– Нисколько. Меня возмущает то, что сын бесчестит отца, каким бы способом он это ни делал. Тем более что отец подарил ему столько любви. К тому же это и нецелесообразно. Он должен знать, что жрецы Амона никогда не примут фараона, который был взращен на другом учении, как бы он потом ни выказывал верность Амону. Они считают его испорченным, нечистым, и после его смерти точно так же сотрут его имя и разрушат его изображения. Но он не только высокомерен и честолюбив, но и слаб. Он по-детски безумен и всегда будет думать, что управляет всем, однако на самом деле он очень нуждается в помощи, которую всегда отвергал, считая ее посягательством на свою власть.

– А политические решения?

– Он оставит их жрецам, или же они будут им управлять, заставляя исполнять свои желания.

– Тогда мой народ погиб.

– Да. Если вы не хотите стать рабами, вы должны покинуть Две Земли и искать другое место.

– Это будет нелегко.

– Конечно. Новому фараону нужны средства и дешевая рабочая сила. Наступили плохие времена, вот-вот начнется война. Ему понадобятся все ресурсы, и он выжмет их любой ценой, если так решат жрецы.

Иосиф удивленно посмотрел на меня.

– Похоже, ты его поддерживаешь.

– Ни в коем случае. Я уверен в одном: если хетты вторгнутся в нашу страну, они навяжут нам своих богов, диких и кровавых, совсем не таких, как Амон и древние боги. С Амоном у вашего народа есть шанс спастись бегством и найти себе новую землю, но с хеттами нынешнее уединенное существование покажется вам сладкой жизнью.


Каждый день я сидел в углу двора и смотрел на Нефертити. Я молча обожал ее и восхищался ею.

Я совершал долгие прогулки с целью изучить окрестности. Не получив ответа от Иосифа, я расценил его молчание как согласие и занялся подготовкой обороны. Ночью я устроил проверку караульных и убедился, что они абсолютно не готовы к нападению, а тем более к масштабному столкновению с войсками противника. Они погибнут, как птички, которых мы с Тутом сбивали палками, пока Эхнатон не застал нас за этим занятием и не отругал за бесцельное лишение жизни.

Я отобрал самых сильных юношей и объяснил им, что значит стоять в карауле, затем распределил их по довольно отдаленным друг от друга определенным мною пунктам и придумал беззвучную систему сообщения, которая, похоже, не использовалась в египетских войсках.

Немного успокоившись, я сосредоточил свои усилия на том, чтобы влиться в общину. Я участвовал в каждодневной работе и даже, вызвав у всех смешки, впервые в жизни копал землю в огороде.

Особенно меня волновало то, что за прошедшее время хетты наверняка успели собрать могучее войско. Я досадовал на то, что не знал, состоялась ли решающая битва, а если нет, сколько времени до нее осталось.

Меня также волновала судьба моего отца, но здесь царил такой покой, что одна мысль о том, чтобы покинуть это место, ввергала меня в неведомое прежде беспокойство. Связь, установившаяся между этими беззащитными мужчинами и женщинами и мной, крепла день ото дня. Несмотря на вполне понятную настороженность, которую они испытывали к нам вначале, в конечном счете нас безоговорочно приняли.

Я по-прежнему любовался Нефертити, никак не обнаруживая себя. Ее счастье было моим счастьем, и я боялся, что мое появление напомнит ей о прошлом, хотя и чувствовал настоятельную потребность поговорить с ней. Видеть и не иметь возможности до нее дотронуться было мучительнее физической боли. Желание быть рядом с ней настолько поглотило меня, что я решил отвлечься, обучая юношей владению оружием. Остался позади еще один мирный год, и я задыхался без моей царицы. Я не мог к ней приблизиться и не мог ее покинуть. Я жаждал знать, что происходит за стенами поселения, но если бы я ушел отсюда, то, возможно, никогда не вернулся бы. Мне не терпелось узнать о моем отце, об Эйе и о бесчестном фараоне, когда-то моем свете.


Однажды утром, когда я занимался с группой мужчин, я увидел бегущую ко мне женщину. Сердце у меня сжалось. Первым делом я подумал, что нас обнаружили. Я жестом приказал мужчинам бежать в поселение, чтобы организовать оборону, но женщина остановила нас недовольным жестом, словно упрекая в том, что мы играем в героев, тогда как происходит нечто по-настоящему важное.

Она молча подошла ко мне.

– Женщина! – произнесла она, тяжело дыша.

Я взял ее за плечи и, опасаясь худшего, невольно тряхнул, чтобы она продолжала, но она улыбнулась:

– Она заговорила! Она говорит! Это замечательно!

Я смущенно улыбнулся своим ученикам, как улыбается мужчина, узнавший, что его жена рожает, и помчался сломя голову в деревню.

Но, прежде чем войти во двор, я постарался взять себя в руки. Как мне себя вести? Я всегда думал, что она вернется к полноценной жизни благодаря моим заботам, но не был готов к тому, что кто-то другой поможет ей обрести душевное равновесие. Возможно, это означало, что я вовсе ей не нужен или что мое присутствие способно ввергнуть ее в прежнее состояние.

Шум голосов прервал мои размышления. Происходило нечто весьма странное, явно никак не связанное с обретением ею дара речи. Предположив, что ей грозит опасность, я без долгих раздумий бросился туда.

И замер на месте от изумления.

Нефертити простерла руки к небу и смотрела… на солнце!

Она молилась Атону!

Пораженный, я забыл обо всем и приблизился к ней, зачарованный ее видом. Заметив меня, она улыбнулась, а когда я подошел, погладила меня по щеке. Мои глаза увлажнились.

– Мой супруг. Мой фараон. Я вижу, теперь тебе гораздо лучше, и это меня несказанно радует. Давай помолимся Атону, поблагодарим его за твое выздоровление. – И она вновь воздела руки к небу.

Я был так потрясен, что тоже поднял руки – ей в угоду. Когда она закончила молиться, я увидел, что на нас смотрят все, кто был во дворе.

Ну конечно! Подгнивший плод!

Я ласково взял ее за руку. Нам надо было поговорить наедине. Я решил, что для этого больше всего подходит каморка, в которой я спал, потому что в любом другом месте нас могли услышать.

Не глядя ей в глаза, я усадил ее на циновку и сел рядом. Я думал о том, что ей сказать. Как объяснить ей, что Атона больше нет, что я не ее супруг, а всего лишь слуга, что следует перестать молиться, во всяком случае, у всех на глазах.

Я закрыл лицо руками, чтобы не выдать своей озабоченности. Я должен был поговорить с ней серьезно, но мягко.

– Мой супруг.

Открыв глаза, я посмотрел на нее и вновь испытал изумление, которого никогда не забуду.

Она была полностью обнажена!

Я видел ее обнаженной много раз, но раньше это меня не возбуждало. А теперь… она предлагала мне себя!

Ее глаза сияли. Я застыл на месте. Не мог пошевелиться. Ее взгляд обжигал меня. Я был околдован ее обнаженным телом. Передо мной было не то безучастное тело, которое я нес по пустыне, а вновь прекрасная, как прежде, женщина, излучающая чувственность.

И забыл обо всем.

Она взяла мою дрожащую, слабую руку и поднесла к своей груди. Прикосновение опалило меня. Ее белая, нежная, гладкая кожа с едва заметными морщинками, делающими ее более человечной и, на мой взгляд, более красивой, обожгла меня сильнее огня.

Я видел ее полуоткрытый соблазнительный рот, зардевшиеся щеки, зовущий взгляд, видел рядом с собой ее тело и не смог сдержать стона наслаждения. Я готов был отбросить неуместную и бесполезную сдержанность.

Да, я потерял голову. Я даже не заметил, как она сняла с меня одежду, ласково уложила на циновку и, опустившись на меня, предалась безграничной страсти, оставаясь при этом необычайно нежной. Я был растроган. Она пила мои слезы, ее тело воспламенялось вместе с моим, пока мы оба не сгорели в пламени, высвободившем энергию, достойную богов.

И тогда я все понял.

Не Эхнатон вбирал в себя космическую энергию солнечного диска и направлял ее на Две Земли.

Это делала она. Богиней была Нефертити. Свет, энергия и власть исходили только от нее, а не от богов и фараонов.

И я отдался этому потоку. Энергия вошла в меня в тот миг, когда я изверг в нее свое семя. Небывалый восторг, а потом освобождение от страсти в наивысшей ее точке. В каждом из нас осталась частица другого.

Я лежал рядом с ней, ловя ее дыхание, пока ко мне возвращалась способность мыслить. Прочтя тревогу в моих глазах, она покрыла поцелуями мое лицо. Мой разум вновь помутился, и снова нас унес могучий поток. Мы целовали друг друга, словно стремились наверстать упущенное, стирая горестные воспоминания о прошлом, слизывая соль пустыни, утоляя голод, который мы долго терпели, и выражая своими телами то, в чем могли признаться лишь себе. Судьба вознаградила нас за все. В момент полнейшего единения все было забыто, мы читали в глазах друг друга, что это единение наших Ка, наших душ, происходящее за земными пределами наших тел.

Она уснула, а я сквозь последние волны наслаждения, пробегавшие по моему телу, остро ощутил свое одиночество и вновь подумал о том, как страшно я согрешил по законам любой религии. Так морской прибой, отхлынув, оставляет мелкий сор на берегу.

Не в силах пошевелиться, я с первым вздохом понял, что она далеко, хотя и лежала рядом. Она покинула меня. Употребив свою божественную власть, она соединилась со мной за пределами земного мира, чтобы затем покинуть меня и отдалиться в еще большей степени, чем тогда, когда она была безгласной.

Мог ли я сказать ей, что я, слуга, воспользовался тем, что она потеряла память, чтобы подло ею овладеть, подменив собой ее супруга, фараона Египта, бога?

Ради ее счастья я должен был исчезнуть. К тому же я более не мог незаконно владеть ее воспоминаниями и пользоваться ее безумием.

Я должен был бежать. Ведь если она, проснувшись, вновь посмотрит на меня своими прекрасными глазами, я не смогу ничего ей сказать и снова стану целовать ее губы, и так будет продолжаться всю жизнь.

Однако же я не собирался терзаться угрызениями совести – что было, то было, хотя при мысли о том, на что я посягнул, меня охватывал ужас.

Я на всю жизнь сохраню сладостные воспоминания об этой близости, но больше этого не допущу. Ради ее и своего счастья я не мог оставаться рядом с ней и продолжать ее обманывать, как не мог открыть ей правду и отказаться от ее губ и чарующего взгляда.

К тому же я не мог бы жить с мыслью, что постоянно предаю того, кого поклялся чтить. Фараона, считавшегося сыном бога на земле.

Я постарался не разбудить Нефертити и долго смотрел на нее, запоминая каждую морщинку, нежную кожу, изящный профиль, то, как поднимается ее грудь при каждом вдохе…

Я пересчитал травинки, запутавшиеся в ее волосах. Это не портило ее, и даже делало еще красивее.

Не было для меня судьбы завиднее, чем быть рядом с Нефертити и заботиться о ней, как мужчина заботится о женщине, но это было невозможно, мне следовало уйти.

Все, что я мог себе позволить, – это море безмолвных слез. Немного успокоившись, я тихо собрал свои скудные пожитки и покинул каморку, пока не передумал.


Я отыскал Иосифа и отвел его в сторону, подальше от остальных.

Добрый старик все понял по моему лицу, на котором сохранились следы слез, но молчал, пока я не заговорил сам:

– Я совершил ужасную ошибку. Я хотел помочь ей стать такой, как прежде, но добился лишь того, что ее разум помутился еще сильнее. Она приняла меня за своего мужа, а я не смог и не захотел сказать ей правду и воспользовался ее неведением и беспомощностью. И ради ее блага я должен уйти. Надеюсь, вы меня поймете.

– Быть может, в этом нет необходимости? До сих пор тебе удавалось с ней не видеться.

– Нет, – твердо заявил я. – Я этого не выдержу.

– Понимаю.

– Не опасайтесь ее невинных молитв Атону. Она стала вам чужой из‑за меня. Она жила и будет жить с вами в мире.

– Нельзя жить с нами и поклоняться Солнцу.

– Дайте ей время привыкнуть, а потом скажите правду. Расскажите о том, что я сделал и как мне стыдно. Она полюбит вас за вашу простоту и привыкнет к вам и даже примет вашу веру. Скажите, что в Египте не было и нет другого божества, кроме нее, и что я, недостойный раб, не оправдавший ее надежд, не должен более нарушать ее покой. Я обещал ей найти храм, где она обретет его, и нашел. Это единственное обещание, которое я выполнил. Но, пока я здесь, она не обретет истинного покоя.

Иосиф печально на меня посмотрел.

– Скажи мне, Пи, если таково твое имя, почему я должен тебе поверить и позволить уйти?

– По многим причинам. Потому что ваши люди теперь хорошо обучены и ваше положение значительно упрочилось. Потому что вдали я буду вам более полезен, чем здесь, так как постараюсь отвести от нее любую опасность. К тому же не в моем характере жить в заточении, и со мной у вас будет больше проблем, чем с ней. Поверьте, мне нельзя находиться рядом с ней для ее и вашей безопасности.

Он посмотрел на меня с упреком.

– Значит, ты все-таки их обучил.

Я разозлился.

– Не будем лицемерить. Ни вам, ни мне это несвойственно, так что не оскорбляйте меня и себя подобными замечаниями. Вы обо всем прекрасно знали, как и все остальные. И весь ваш Совет старейшин – это вы.

Узкая полоска кожи над его бородой покраснела, но он не рассердился.

– Эта женщина не похожа на служанку. Давай заключим договор. Открой мне, кто вы такие, и я тебя отпущу.

– Поклянитесь вашим богом защищать ее, как собственную дочь.

– Клянусь.

– Хорошо. Я вам верю.

Я наклонился к его уху, хотя никто нас не мог услышать, даже если бы мы кричали, однако раскрытие подобной тайны требовало соблюдения осторожности.

Почтенный старик побелел как полотно и схватился за меня, чтобы не упасть. В другое время это позабавило бы меня и я от души расхохотался бы, увидев лицо всегда невозмутимого патриарха, но теперь мне было не до смеха. Мне было грустно, как никогда в жизни.

– Боже мой! Боже мой! – прошептал он.

– Я же вам говорил: если они до сих пор нас не нашли, то навряд ли найдут. Я сделаю все, чтобы этого не случилось, я буду вас защищать, не жалея сил и рискуя жизнью… – Я крепко сжал его руку. – Надеюсь, так же поступите и вы.

Иосиф постепенно пришел в себя. Наконец он кивнул и обрел дар речи.

– Это конец, – произнес он, печально улыбаясь. – Нам всем конец. Тебе и нам, но такова воля Божья.

Я взял его за руки и расцеловал.

– Пусть караульные не дремлют, – сказал я, – а остальные упражняются, как я их научил. Постоянно будьте начеку. Следите за тем, чтобы стражи неукоснительно исполняли свои обязанности, и наказывайте тех, кто ими пренебрегает. Постарайтесь, чтобы огонь, который вы разводите, не был виден. Это не игра такая. От строгого соблюдения этих правил зависит ваша жизнь. Изготовьте оружие и в случае нападения сражайтесь, не сдерживая ярость.

– Молитвы нам помогут больше.

– Возможно, но продолжайте упражняться. И помните о вашем обещании.

И я кинулся прочь, потому что одно-единственное слово могло задержать меня и я остался бы здесь навсегда. Я попросил принести мое оружие, а также дать мне воду, еду, обувь, некоторые инструменты, и отбыл в указанном мне направлении.


Я бежал, как одержимый, глотая слезы бешенства и отчаяния, бежал весь день и всю ночь, не останавливаясь до рассвета. Чтобы уберечься от зноя, я захватил покрывало из плотной ткани и спокойно уснул, прикрывшись им, надеясь, что меня защитит пустыня.

Ночью я почувствовал себя бодрее и продолжил двигаться в нужном направлении, время от времени задерживаясь, чтобы поохотиться или, следуя за дикими зверями, обнаружить редкие источники воды.

Мое продвижение было стремительным и представлялось мне тренировкой моих ослабших за долгое время болезни мышц. За несколько дней я добрался до знакомых мест и вскоре оказался в узкой долине, где сражался с преследователями. Вскарабкавшись на скалу, я забрал кое-какое оружие, которое мне могло пригодиться, и продолжил свой путь.

Вскоре я заметил караван. Присмотревшись, я понял, что это не разбойники, и, поравнявшись с путниками, выдал себя за продавца оружия. Поначалу ко мне отнеслись с подозрением, но мои манеры были приятными, а цены низкими, и мне разрешили двигаться с караваном. Я ехал рядом с одним купцом-хеттом с труднопроизносимым именем, который был не прочь поболтать. Правда, ему не хватало чувства юмора. Его жиденькая бородка, так отличающаяся от бород моих друзей, и глубоко посаженные глаза придавали ему сходство с мертвецом, что, похоже, ему нисколько не мешало, так как он казался удачливым купцом.

– Что слышно о фараоне Тутанхатоне? – спросил я его.

Он недоуменно посмотрел на меня.

– Видать, вы здесь давненько не были.

– Почему вы так решили?

– Он давно сменил имя, в третий год своего правления. Теперь он Тутанхамон.

Я не удивился.

– А где его столица?

– В Фивах.

– А что стало с прежним Городом Солнца?

– Он его покинул.

– А жители?

– Сбежали. Жрецы Амона объявили город проклятым местом, где обитают злые духи, которые набросятся на каждого, кто переступит границу, установленную его отцом.

– Наверняка со стел сотрут все надписи.

– Уже стерли. Теперь там одни проклятия.

– А война?

– Приостановлена. Два года назад произошло большое сражение.

– И кто победил?

Купец посмотрел на меня одновременно и весело, и с некоторой обидой.

– Как по-вашему, мое положение значительно улучшилось?

Я притворился простачком.

– Я вас не знаю, да и здесь давно не был. Поэтому я и спрашиваю. Хочу понять, стоит ли мне возвращаться домой.

Он пожал плечами.

– Все осталось по-прежнему. Если бы народ, к которому я принадлежу, выиграл битву, мне, может быть, дали бы важную должность или отрубили голову за то, что я столько лет имел дела с врагом. Все возможно.

– А что же битва?

– Силы были абсолютно равны, так что не было ни победителей, ни побежденных, и армии вернулись в свои царства залечивать раны и вооружаться.

– И долго так будет продолжаться?

– Нет. Хетты знают, что их больше, к тому же Тутанхамон, как и его отец, не большой охотник воевать. А хетты рвутся в бой, поэтому новой битвы, от которой зависит будущее страны, не придется долго ждать.

«Как странно», – подумал я.

– А после смены бога положение в стране улучшилось?

Он снова недоуменно посмотрел на меня. Похоже, он решил, что я беспросветный глупец.

– Какой смены? Амон властвует в стране так давно, что Фив не коснулись перемены, происходившие в проклятом городе.

– А кто управляет страной?

– Одни говорят, что старый Эйе, которого обуяло честолюбие. Другие – верховный жрец Амона. А третьи утверждают, что сестра фараона, его царственная супруга, настолько же злая, насколько и уродливая.

– Которая из них?

– Третья.

– Ясно.

Новости меня не порадовали, хотя простодушные люди, крестьяне и пастухи, которым чужды сражения и войны и которые думают лишь о том, как прокормить семью, наверняка возблагодарили небеса. Я задавался вопросом, насколько Тут исполнял волю жрецов. Если теперь жрецам управлять страной не мешали препятствия, созданные ими самими, Египет должен процветать, при условии, что правители не нацелены на подготовку к войне. Да, управлять страной сложно, потому что нелегко распутать сеть всеобщего взяточничества, которую жрецы соткали, чтобы связать руки Эхнатону.

Ну а в целом страна под защитой древних богов восстанавливала былое величие. Разумеется, итог недавней битвы выдали за великую победу. Фрески и скульптуры изображали Тута, обезглавливающего врагов при поддержке Амона. Все преподносилось так, словно фараона-еретика никогда не существовало, постарались уничтожить любые упоминания об этом «позорном» времени. Ахетатон, покинутый людьми и своим единственным богом, медленно разрушался.

Я должен был обязательно посетить этот город. Не знаю почему. Я должен был увидеть все своими глазами, и потому я отправился туда. Мне не составило труда обмануть немногочисленную охрану.

Я не ожидал увидеть такое разорение. Храм Атона и большинство дворцов лежали в руинах. Те статуи, которые не сумели сдвинуть с места, чтобы скульпторы изменили их облик, разбили на куски, особенно досталось лицам. Обломки каменных изваяний своими удлиненными, женственными формами не могли не напоминать об Эхнатоне. Казалось, они, валяясь в пыли, робко взывали к мщению, подобно ребенку, бессильному перед властью сурового отца. Даже росписи были стерты, а стелы разбиты.

Камни были свидетельством несправедливости, гнева и мщения, а может быть, все это ощущал лишь я.

Гробницы, созданные по приказу Эхнатона, почему-то не посмели разрушить. Проклятие было еще слишком свежо, хотя, больше не опасаясь стражи, грабители не станут медлить.

Непрочные кирпичи дворцов и храмов рассыпались, поскольку покрывавшие их каменные плиты были сняты для новых сооружений в Фивах. Я с горькой иронией подумал, что Эхнатон использовал этот способ строительства не только потому, что торопился возвести новую столицу, – он каким-то образом предвидел будущее. Интересно, узнает ли дух фараона эту местность, открывшуюся его взору в тот день, когда он явился сюда, чтобы обозначить границы города.

Я бродил по садам, где ребенком поклялся больше не проигрывать Туту, по террасам, земля на которых растрескалась, и теперь здесь кишели скорпионы и змеи, символизируя упадок лучших времен. Приходилось остерегаться нынешних обитателей этих мест так же, как и в пустыне.

Во славу даров, когда-то приносимых нами в этом саду Атону, я оросил слезами растрескавшуюся землю, высохшие каналы, обширные сады, столь любимые царицей, – лишившись стен, они казались безлюдными холмами, – и даже берег Нила, где мы плескались детьми. Когда-то берег реки неусыпно охраняло множество солдат, а ныне здесь обитали кровожадные твари, притаившиеся под водной гладью. Дальше я не осмелился идти.

Даже сам горизонт без Атона казался изрезанным и грозным… Я тотчас поправился: без Нефертити, ведь это она порождала магию, она превратила этот клочок земли в прекрасный город и пробуждала мечты о едином боге. Теперь я понял, почему Тут поторопился покинуть город. Вряд ли он понимал истинную причину своего бегства, разве что в глубине своего Ка. А возможно, он только чувствовал симптомы болезни, не распознав ее, и бездумно покинул землю своих родителей.

Прежде чем уйти из города, я внезапно сообразил, где можно отыскать неповрежденные изображения фараонов-еретиков.

Я поспешил в давно покинутую мастерскую двух любимых художников фараона, Бека и Тутмоса, и там, в комнате, в которую можно было попасть из огромной сводчатой ниши в стене из грубого камня (мы с Тутом отличались особым талантом находить такие помещения), обнаружил несколько работ, которые их хозяин, очевидно, хотел сохранить как весьма ценные, но потом не стал за ними возвращаться, боясь быть обвиненным в приверженности прежним порядкам. Среди них находился прекраснейший бюст Нефертити. У меня перехватило дыхание. Вероятно, скульптор был влюблен в царицу, впрочем, как и все, кто знал ее. Невозможно было себе представить, что он часами смотрел ей в глаза и остался равнодушным. Но если я в ее присутствии терял всякую способность к действию, скульптор в полной мере проявил свое мастерство. Следуя принципу абсолютного реализма, который ввел Эхнатон, он сумел, как никто, передать ее величавость и силу без всякого ущерба ее небывалой красоте. Я любил работы Тутмоса именно за это. По сравнению с этим чудом бесчисленные изображения фараонов, карающих врагов, сцены охоты или танцев и особенно сцены с участием богов, будь то в связи с переходом в вечность или более прозаическими ситуациями, казались мне невыносимо скучными и даже приводили в отчаяние. Они всегда отличались чопорностью, использованием одних и тех же символических цветов, узоров, выражений лица, поз. Я вновь благословил Эхнатона за такое понимание искусства. Он был никуда не годным политиком, но тонко чувствовал прекрасное. Как ни странно, самый уродливый, нескладный фараон настоял на том, чтобы его изображали таким, каким он был, со всеми его недостатками. Конечно, при такой жене, как у него, смотреть на другие тела было незачем. Он был душой, она – телом… и могуществом, только он об этом не догадывался.

Если не учитывать неудавшегося покушения на его жизнь, Эхнатон, возможно, проклял Амона и отрекся от него потому, что этот бог, покровительствовавший его отцу, не дал ему ничего, кроме уродливого тела и страданий, и даже не пожелал излечить его от обычного человеческого недуга.

Я не мог оставить здесь этот бюст, хотя он был довольно большим и тяжелым, и даже захватил с собой несколько более мелких работ. Я подумал, что если скульптор жив, то рано или поздно я с ним встречусь и скажу, что бюст у меня, а если мертв, то ему приятно будет знать, что его работа в любящих руках преданного царице человека. С одной стороны, его произведение должно было бы оставаться там, где его спрятали, с другой стороны, было бы печально, если бы никто не увидел бюста, созданного для того, чтобы напоминать о красоте отсутствующей царицы, а находясь у меня, он, несомненно, исполнит свое предназначение.

Заглянув в одной деревне к торговцу мелкими произведениями искусства, я сумел оплатить свою поездку в Фивы. По пути я попытался навести справки о моем отце, однако сведения, полученные мной, рисовали его таким героем, что ими можно было пренебречь.

Стражам, охранявшим ворота в Фивах, я назвался бедным торговцем из далекой провинции, которого ограбили в пути, и вошел в великий город, чтобы попытать счастья.

22

Мне не составило большого труда разузнать об Эйе, а уж тем более обмануть его стражу. Странно, что при такой охране старика еще не убили, но ввиду того, что я прикончил лучших его людей, упрекать его за это было бы несправедливо.

Я спрятался в одном из служебных помещений, где меня никто не мог найти, а с наступлением темноты прокрался к покоям старика и, притворившись простым слугой, попросил разрешения войти.

Почтенный Эйе не узнал моего измененного голоса, и я вошел. Подняв глаза, он вздрогнул и несколько мгновений смотрел на меня так, словно перед ним стоял живой призрак.

– О боги!

Он обнял меня, искренне радуясь встрече. Я едва мог говорить. Вообще-то я думал, что старик не переживет смены власти.

– Как ты?

– Здоровье меня не подводит. Думаю, Амон сохраняет мне жизнь, чтобы я стал свидетелем бесславных времен. Твое появление – как луч света во мраке ночи.

Я улыбнулся.

– Тебе ничто не мешает заниматься делами?

– Я мог бы быть завален работой, так было всегда с тех самых пор, как я перестал быть ребенком, но теперь я практически ничем не занимаюсь. Существует негласная договоренность, гарантирующая мне жизнь. Я судья или считаюсь судьей, наделенным определенной властью, но мне ничего не позволяют делать, только получать выплаты за заслуги от фараона, чтобы я молчал и мог спокойно умереть. Я даже не знаю, не осквернено ли вечное жилище, которое я готовил для себя всю жизнь. Какая ирония судьбы, что именно мне пришлось отменить религиозные предписания Эхнатона! Но у меня не было выбора. В их руках вся страна.

– Так было всегда.

– Верно.

– Народ, как и во все времена, довольствуется зерном, молитвами и тяжким трудом, а жрецы скрывают от него те плохие вести, которые не могут превратить в хорошие.

– Какие плохие вести? Это связано с моим отцом?

– Да, близится великая битва. Враг собрался с силами и хорошо вооружен. Хетты долго и упорно готовились, учились на своих ошибках. Мы тоже от них не отставали. Жрецы выслушивали советы твоего отца, в этом я не могу их упрекнуть, но во времена Эхнатона из‑за их происков армия бездействовала.

– Когда ответственность за царство нес Атон.

– Да. Это было частью грандиозного плана.

Мы сели, и слуги принесли угощение. Я покосился на них.

– Надеюсь, эти окажутся более верными, чем прежние.

– Сегодня ни в ком нельзя быть уверенным. Поставь себя на их место.

– Это невозможно, они все погибли.

– Ну и ну! Я знаю, твой отец сделал из тебя хорошего воина. Расскажи-ка мне, как это было.

Повисло неловкое молчание.

– Как мой отец?

– С ним все в порядке. Трудится как никогда. Никто не знает, кто одержит победу в этой битве. Гнев хеттов велик.

– Неудивительно. А что произойдет потом?

Эйе пожал плечами.

– Нашу армию разгромят, города и деревни будут яростно сопротивляться, в конце концов их захватят и сотрут с лица земли… В этом случае я без сожаления расстанусь с жизнью, чтобы этого не видеть… Но если мы победим хеттов, мы должны будем продолжать нашу тайную борьбу против Амона, чтобы восстановить порядок в государстве.

– И ты полагаешь, что Тут способен возглавить эту борьбу?

Старик рассмеялся.

– Если бы он слышал, как ты его назвал, он убил бы тебя.

– Без малейшего промедления. Я даже слова не успел бы сказать. Но я хочу услышать твой ответ.

– Дело в том, что я этого не знаю. – Он потер лоб. – Видишь ли, теперь, когда мне нечего делать, я очень устаю. Всю жизнь я мечтал отойти от дел и жить спокойно, а теперь, когда получил эту возможность, мне это не нужно. Не знаю, что тебе ответить. Твой отец готовит государственный переворот, но он поставил ложную цель. Нужно свергнуть верховного жреца, а не Тута, хотя у него отвратительный характер и он упрям как осел.

Я с интересом посмотрел на него.

– Если я тебя хоть немного знаю, ты уже думал над этим.

Этот вовсе не дряхлый старец снова улыбнулся:

– Да, верно. Но это будет нелегко. Верховный жрец уже не молод. Его окружает свора честолюбцев, которые глотки друг другу перегрызут, чтобы занять его место.

– У них хороший учитель. Но такие вопросы решает фараон.

Эйе поднял выбритую бровь, как бы упрекая меня за глупое замечание, и я, согласившись с ним, замолчал.

– Было бы легче договориться с одним из кандидатов, – продолжал он.

На этот раз я посмотрел на него скептически и строго.

– Выбрать одного из этих фанатиков? Надо все очень тщательно обдумать.

Эйе молча кивнул. Он о чем-то размышлял, и лишь когда я впервые в жизни увидел, как по его щеке скатилась и исчезла в глубоких морщинах слеза, я догадался о чем.

– Когда она умерла? – спросил он.

Я вздрогнул.

– Кто?

– Моя любимая дочь Нефертити. Я не должен был выдавать ее замуж, хотя тогда от меня ничего не зависело, все решали мои родители. Тебя не было бы здесь, будь она жива.

Придвинувшись к нему, я шепнул:

– Она жива и пребывает в добром здравии. Более того, она стала еще красивее, правда, не до конца оправилась от болезни.

– Но… – Эйе крепко схватил меня за руку.

– Она в надежном месте и, поверь, ей лучше без меня, потому что я напоминаю ей о том, что она хотела бы забыть. Я покинул ее, чтобы она окончательно выздоровела.

– Понятно. – Его лицо озарила широкая улыбка. – Поразительная новость! Где она сейчас?

– Мой господин, я не могу даже тебе этого сказать. Зачем подвергать ее опасности?

– А кто защитит тебя?

Я пожал плечами. Я не собирался рассказывать ему больше, как бы он ни настаивал. Я и так сказал слишком много. Казалось, старик все понял. Его глаза погрустнели, но вскоре он опять улыбнулся.

– Ясно. Ясно. Хорошо. – Перед тем как сменить тему, он тряхнул головой, словно отгоняя прекрасные воспоминания, и с воодушевлением продолжил: – Твое положение очень непростое. Тебя считают погибшим, так как они обыскали всю пустыню и никого не нашли, но ты все равно объявлен опасным преступником. Меня удивляет, что тебя не узнали.

– Прошло много лет, я изменился. К тому же когда народ доволен, он быстро забывает тяжкие времена. Скажи мне, – я взял его за руку, – как самый ответственный человек в государстве, что лучше – счастливый и невежественный народ, который считает происходящее результатом всевозможных побед, или народ, который все понимает и разделяет ответственность тех, кто решает его судьбу?

Казалось, Эйе размышлял не столько над ответом, сколько над моими словами.

– Мой дорогой простодушный друг, наш народ безгранично верит в своих богов и фараона. Эта вера, а также надежда лежат в основе нашего образа жизни, это знает верховный жрец, но об этом забывал Эхнатон. С незапамятных времен Две Земли управлялись на основе негласного договора: безоговорочная вера, благодаря которой страна была единой, в обмен на мир и стабильность. Наш народ никогда не стремился к захвату чужих земель, потому что мы не понимали, как нам жить без Нила, наших богов и фараона. И наоборот, когда враг пытается захватить Священную Землю, принадлежащую нам с начала времен, любовь к родной земле превращает нас в свирепых воинов. – Он усмехнулся. – Ты думаешь, дед Тута был отважным воином? Веришь, что он и впрямь убил за день тридцать львов?

Я пожал плечами.

– Когда я был маленьким, верил.

– Потому что об этом рассказывали как о том, что было на самом деле, и потому что скульптуры и фрески изображали фараона отважным воином и опытным охотником. А на самом деле он был почти таким же слабым, как Эхнатон. – Эйе подмигнул. – Но немного симпатичнее и с характером раненого льва, это точно. Попроси твоего отца рассказать тебе об ушедших фараонах. Он с радостью исполнит твою просьбу, а ты узнаешь много удивительного.

– А почему ты сам мне об этом не расскажешь?

– Потому что твой отец, говоря на эту тему, выходит из себя, и ты получишь редкую возможность понаблюдать за ним в такой момент.

Мы рассмеялись. Я отошел в угол.

– Я принес тебе из Ахетатона маленький подарок. Я не сумею надежно его сохранить, а ты сможешь.

Я показал ему бюст Нефертити. Старик задрожал всем телом, улыбка сошла с его губ.

– Это замечательно. Она поможет мне вынести ярость и бессилие.

Я обнял его.

– Тебе не придется скучать, предстоят большие дела. И тебе еще достанет сил на эту важную работу.

Я собрался идти, но он задержал меня.

– Послушай, Пи. Хотя Тут сделал царственной супругой Анхесенпаамон (мне было странно слышать имя Анхесен, подправленное в соответствии с новой верой, хотя что в этом было удивительного?), он думает о Нефертити день и ночь, он не только желает ее, но и не может примириться с тем, что ты ее увел у него из-под носа. Как только он узнает, что ты жив, а это случится обязательно, потому что у него всюду шпионы, особенно среди военных, к которым он питает недоверие и которых боится, он приложит все силы, чтобы тебя найти. Будь к этому готов.

Я кивнул, благодаря его за предостережение.

– Спасибо. Сражаясь рядом со своим отцом, я буду в безопасности, а если вернусь в Фивы героем войны, ему будет не так легко от меня избавиться.

– Ты прав, но будь осторожен. Учитывай все обстоятельства.

И мы расстались. Я заранее позаботился о фальшивых документах, паре лошадей и нескольких ценных вещах для обмена.

23

Пока я шел по дороге вдоль Нила, я старался успокоить душу перед предстоящими испытаниями. Я обильно и правильно питался, не забывал поддерживать физическую форму с помощью разных упражнений и как следует отдыхал, надеясь на то, что, когда условия жизни станут более суровыми, тело отблагодарит меня за краткие периоды безделья и удобства.

Я много думал о словах старого Эйе. Процветание царства зависело от веры, а вера, в свою очередь, – от пышных церемоний и празднеств, которые устраивали в честь богов фараон и жрецы. Это укрепляло доверие народа, который трудился день и ночь, возводя новые усыпальницы и храмы.

Как можно было знать, процветает ли страна? Это знание находилось в руках главнокомандующего, главного советника и верховного жреца. Фараон играл роль тряпичной куклы вроде тех, что делают дети бедняков, он мог лишь являть себя, не более того.

Система представлялась безупречной, и так было всегда: со времен первых фараонов правитель, Египет и боги занимали равноценные места, во всяком случае, так казалось. Однако сочетание этих четырех составляющих (четвертой был народ с его верой) могло меняться, что становилось причиной различных несовершенств. Если к этому прибавить интриги в борьбе за власть буквально в каждом сословии, то картина положения в стране получалась полной.

Расцвет династии, несомненно, наблюдался тогда, когда фараон обладал реальной властью и делился ею, а не наоборот, как происходит сейчас.

Я проклинал Эхнатона за то, что он растил меня в атмосфере любви и терпимости, позволяя мне чувствовать его обременительную человечность. Я предпочел бы железную дисциплину, царившую в былые времена, когда доступ к фараону, как и к любому другому богу, был бы мне строго заказан. Приемы такого воспитания я ощутил лишь тогда, когда во дворце уже командовали жрецы, свидетелем тому была моя спина. Будь Эхнатон окружен ореолом мистики и божественности, особенно в глазах своих детей и скромного слуги, каким был я, у нас не появилось бы возможности иметь собственные суждения.

По иронии судьбы, царствование, основанное на благих намерениях и поисках любви и мира, едва не погубило страну. И все потому, что о семейном конфликте знал только узкий круг людей, живших в маленьком городе. Вот в Фивах или Мемфисе ничего нельзя скрыть и ни на кого нельзя положиться.

Бедный безумец! Страдавший от неизлечимой болезни Эхнатон, конечно, знал, что он всего лишь человек, знал об отсутствии в себе божественного света и, как любой человек, захотел насладиться семейным счастьем, поддерживая иллюзию о своей божественной природе единственным способом, позволившим ему не порывать со своими верованиями и не изменять самому себе.

Опять этот холодный пот.

Возможно, он утратил веру. Не только в древних богов, но и в Атона, и в самого себя, и потому подчеркивал свою человечность. Придав ей официальный характер, он освободил свою семью от ига протокола и традиций, чтобы самому освободиться от традиционного лицемерия, однако его никто не понял. Возможно, он хотел изменить страну или, точно зная, что случится в будущем, хотел преподать своим детям урок человечности. Я со смехом представил себе, что сделал бы его отец, если бы у него родилось шесть дочерей.

Я так и не понял, был Эхнатон сумасшедшим или, напротив, слишком здравомыслящим. Возможно, его единственной ошибкой было то, что он отдалился от людей и позволил врагам узнать, что он слаб. Возможно, не препятствуй этому жрецы, его идеи проникли бы в египетское общество, хотя он никогда их открыто не провозглашал. Это служило доказательством его неуверенности в себе и в своей системе.

А может быть, жрецы постоянно держали фараона в изоляции, чтобы народ не узнал о его слабости и не потерял своей веры? Возможно, объяснение не может быть однозначным, но должно учитывать множество случайностей и совпадений.

Я потряс головой, так как опять столкнулся с неразрешимыми проблемами, и решил сосредоточиться на ближайшем будущем.

Вскоре я вновь оказался на борту обманчиво хрупкого корабля, который качало из стороны в сторону. Я думал о том, что боги, несомненно, существуют, ибо без их вмешательства эта ореховая скорлупка давно покоилась бы на дне моря.

Через несколько дней, прячась, словно преступник, я пробрался в расположение армии отца, но главнокомандующий, к моему негодованию, принял меня только через два дня. Ему нравилось заставлять меня ждать, чтобы, не проявив благоволения, ослабить мою решимость и сделать покорным, хотя он прекрасно меня знал и понимал, что подобные вещи со мной не проходят.

Наконец этот день настал. Достаточно изучив своего отца, я подошел и обнял его, не потому, что мне этого хотелось, а чтобы его позлить. Он поднялся и взял меня за руку, и это было немало, так как на большее он был неспособен.

– Я очень рад, что ты жив. Я все время думал о тебе.

– Надо полагать.

– Ну, и где ты был? Тебя следовало бы арестовать за дезертирство.

Я пропустил его колкость мимо ушей.

– Я искал убежище для Нефертити. Ты это прекрасно знаешь. Где Тут не смог бы ее найти. Тебе это кажется странным?

Он посмотрел на меня с непритворной озабоченностью.

– Ты думаешь, женщина, даже такая, как она, стоит таких усилий?

– Речь не только о ней. – Я сменил тему. Мне не понравился его тон. – Я разговаривал с Эйе.

– И он прислал тебя сюда? Старый лис!

– Нет, я пришел по собственной воле, чтобы помочь тебе сражаться.

– Помочь мне, говоришь? Хорошенькое дело! Сейчас перед Тутом уже стоит гонец, и прежде, чем мы закончим разговор, он прикажет тебя убить.

– Не думаю.

– Почему?

– У меня есть то, что ему нужно, и, если я буду мертв, он не узнает, где это спрятано. К тому же в его интересах, чтобы я был рядом с тобой, живой, и помогал тебе.

– Не слишком ли ты самонадеян?

Я иронично улыбнулся.

– Разве?

Хоремхеб пожал плечами.

– На самом деле ты прав. Не сегодня-завтра состоится битва, и она будет нелегкой. Ты знаешь, что у меня мало хороших командиров и закаленных бойцов. Однако не обольщайся. Даже если бы ты победил противника в одиночку, не думай, что Тут, забыв твои прежние грехи, позволит тебе вернуться в Фивы героем.

Я широко улыбнулся и, сдерживая смех, произнес, не ожидая благодарности:

– Спасибо и на том.

Когда я повернулся, чтобы идти, он спросил:

– Где она?

Я с улыбкой посмотрел на него:

– Ответив, я поставлю тебя под угрозу.

– А явившись сюда – нет? И с чего ты решил, что я боюсь Тута? Если бы не Эйе, ты бы ползал передо мной на коленях, а не пытался оскорбить своими дерзкими словами. Отвечай, разве Тут не решит, что ты сказал мне об этом? Чтобы развязать тебе язык, он может взять меня в заложники.

На этот раз я не смог не засмеяться.

– Но сначала ты выиграешь войну.


Выходя от отца, я столкнулся с Суром, тот обнял меня, как он один умел это делать.

– Мой безумный командир!

– Мой упрямый нубиец!

– Пойдем-ка выпьем, и ты расскажешь о своих приключениях. – Раскаты его смеха прозвучали, как львиный рык. – Говорят, ты вырвал из рук безусого мальчишки саму царицу Египта!

Я пожал плечами:

– Ну да.

Увидев на черном лице нубийца вытаращенные глаза, я рассмеялся. Сур понял, что это не бравада.

– И ты не боишься, что фараон сдерет с тебя кожу и разбросает куски твоего тела по пустыне?

Я снова пожал плечами:

– Ты меня выдашь?

Улыбка исчезла с его посеревшего лица.

– Не шути так. Здесь полно шпионов. Жрецы боятся, что твой отец получит слишком много власти, если выиграет войну.

Я произнес шутливым тоном:

– А что собираешься делать ты? Будешь сражаться с хеттами?

Сур посерьезнел и взял меня за руку.

– Я всю жизнь на войне, и в первый раз мне страшно! Я не боюсь биться с врагом и достойно умереть в бою, тогда Амон взвесит мое сердце с особым снисхождением к моим поступкам… Но сражаться против него…

– С чего ты взял, что тебе придется сражаться против Амона, Ра, Гора, Атона, Хатхор или Маат? Какая чушь! К чему волноваться о будущем? Ты солдат, а судьба изменчива. Быть может, ты умрешь от укуса змеи, или в своей постели, или от ножа ревнивой женщины.

Сур покачал головой. Он дрожал.

– Нет. Так сказал твой отец. Надо сражаться, не теряя бдительности, и, если мы победим, возможно, нам придется бежать, потому что всех командиров могут объявить предателями, даже твоего отца. Это очень щекотливая ситуация, и здесь я ничего не могу поделать, это выше моих сил.

Я вздохнул.

– Друг мой! Эти вопросы меня ничуть не беспокоят. Я уже давно утратил веру и могу сражаться хоть против самого Анубиса. – Я вспомнил сон. – Не забывай, я вырос среди богов.

– Что ты такое говоришь? – Сур стал трясти меня за плечи. – Ты сошел с ума!

Я вспомнил доброго Эхнатона.

– Отнюдь. Я в своем уме, хотя безумцев понимаю лучше здравомыслящих.

Высвободившись из его ручищ, я улыбнулся, чтобы его успокоить.

– Сейчас я слишком рассудителен. Так что пойдем напьемся.

24

Время летело быстро, как летит оно для того, кто долго жил рядом с любимой, не общаясь с ней, а потом оказался в полнейшем одиночестве и наконец встретил старых товарищей по оружию. Однако я не терял бдительности, так как излишняя откровенность, к которой побуждают винные или пивные пары, ни к чему хорошему не приводит. Я мог ненароком выболтать какие-нибудь сведения, которые впоследствии помогли бы жрецам напасть на след.

Несмотря на неизбежность войны, я был счастлив. Совесть у меня была чиста, и я не сомневался в том, что моя смерть не причинит вреда Нефертити. Я оставил царицу в надежном месте, в стороне от мест возможных столкновений, и прилагал все усилия, чтобы ей и народу, который ее приютил, по-прежнему ничего не угрожало. Я старался не для ее отца, не для страны и уж тем более не для фараона.

Я упражнялся в боевых искусствах до изнеможения, в здоровой обстановке товарищества и искренней дружбы. Окружавшие меня храбрецы знали, что многие из них погибнут. Днем мы были образцовыми солдатами, а ночью напивались, тратя наше жалованье на пиво, лучшее вино и дорогие подарки девушкам, щедрым на любовь и ласку. Нам незачем было его беречь. Если мы погибнем, наше имущество достанется врагу, а если одержим победу, то вернемся домой как герои, и солдатское жалованье покажется смешным по сравнению с открывающимися перед нами возможностями. Я не имел отношения к этому будущему, так что это меня не волновало. Я жил сегодняшним днем, ни о чем не заботясь, и чувствовал себя счастливым. Я не клялся девушкам, что буду любить их вечно, как делали другие командиры, нередко забывавшие о своих обещаниях, когда наступало мирное время, но их призывали к ответу, и приходилось выбирать между женитьбой и отступным. Однако перед лицом грозящей опасности женщины сами предлагали свою любовь в качестве жертвы Хатхор и другим богиням или во имя победы – они ведь поднимали боевой дух своих возлюбленных. Мне было чуждо такое лицемерие. Я встречался лишь с теми, кто, подобно мне, ни на что не рассчитывал, и был щедрее своих товарищей в нежной и пылкой любви, напоминавшей мне о волшебной ночи с Нефертити. И поэтому многие хотели разделить со мной циновку.

Я обрел в Суре брата, которого у меня никогда не было. Под его началом находилось множество людей, и хотя у меня не было никакой официальной должности, так как я считался дезертиром, Сур на глазах у всех вел себя как мой подчиненный. Оставшись наедине, мы не соблюдали субординации, и он напоминал мне веселого мальчишку, каким, возможно, никогда не был.

На людях он оставался таким же суровым, как и в первые дни нашего знакомства, однажды я даже видел, как он с удовольствием лупцует одного заносчивого солдата, но, повернувшись ко мне, он, не меняя свирепого выражения, мне подмигнул. Мне показалось, что он хотел напомнить о тех днях, когда я впервые оказался в армии.

Как-то раз, ночью, мы с ним выпивали вдалеке от казарм. Я не часто развлекался подобным образом, но если Суру это доставляло удовольствие, то и мне не могло повредить.

– Скажи мне, Сур, что ты будешь делать, если мы победим хеттов?

Он расхохотался, словно никогда не рассматривал такую возможность, но когда он заговорил, у него под кожей заходили желваки. Я пожалел о своем вопросе, потому что не хотел огорчать товарища, особенно сейчас, когда мы так весело проводили время.

– Я старею. Всю жизнь я следовал за твоим отцом, но я устал, мои руки ослабли.

Я рассмеялся, потому что он жаловался, как дряхлая старуха, и я ему об этом сказал. Он улыбнулся:

– У меня еще хватит сил тебя отколотить. Но я от всего этого уже не получаю удовольствия, как раньше, и спрашиваю себя, хочется ли мне так провести остаток жизни. В один прекрасный день придет новобранец, который будет круче меня, и я утрачу доверие солдат.

Он горько усмехнулся. Я столько раз слышал эти слова от моего отца… Сур снова усмехнулся.

– Если мы выиграем войну, я в первый раз воспользуюсь милостью фараона и уйду в отставку. Быть может, займу какую-нибудь подходящую должность, вроде начальника охраны в тихом городке, чтобы не чувствовать себя никому ненужным. Стану примерным гражданином и, прежде всего, начну почитать богов. Если я буду в числе победителей, мне простят все мои грехи, и я начну вести себя как какой-нибудь святоша. – Он расхохотался так громко, что это напомнило рев гиппопотама. Смех был ужасно заразительным. – Найду себе молодую пылкую женщину, чтобы она отнимала у меня все силы и мне было не до драк. Быть может, мы заведем парочку детей и я научу их своему опасному ремеслу. Маленький, но чистый дом с просторным садом и прудом, где мой сынишка играл бы с золотыми рыбками, сверкающими на солнце; смоковницы, финиковые пальмы и фруктовые деревья, дающие тень и плоды. – Он посмотрел на меня увлажнившимися глазами. – А чем займешься ты?

Я погрустнел, и Сур понял, что мне не хочется об этом говорить. Я благодарно посмотрел на него. Он обнял меня за плечи своими огромными ручищами, так что у меня затрещали кости, и кивнул. Растрогавшись, я опустил голову.

– Мне некуда идти. Как бы меня ни защищала армия, Тут найдет способ покончить со мной. По правде говоря, я не могу понять, почему он до сих пор этого не сделал.

Сур рассмеялся.

– Сначала ты выиграешь эту войну. Ты еще ему пригодишься.

– Да. Сначала он должен узнать, где находится царица, а уж потом убить меня.

Сур изумленно посмотрел на меня:

– Так значит…

Я кивнул. Немного помолчав, он поднял брови и сурово спросил:

– Как ты мог оставить самую красивую в мире женщину, чтобы пьянствовать с каким-то несчастным нубийцем?

Я отвернулся, не в силах посмотреть ему в лицо. Он все мгновенно понял.

– Не рассказывай. Это меня не касается.

– Она… она очнулась после долгих месяцев безумия, в которое погрузилась после того, как ее изнасиловал Тут. Я прятал ее от него.

Потрясенный Сур широко открыл глаза. Я, улыбнувшись, продолжил – его простодушие располагало к откровенности.

– Да. Он послал за мной в погоню десять человек. Я поджидал их в скалах посреди пустыни и уничтожил всех.

Мой друг одобрительно хлопнул меня по спине.

– Но меня ранили. К тому же из‑за состояния царицы мы не могли быстро передвигаться. Я совершенно выбился из сил и не мог охотиться. Мы едва не погибли в пустыне. Пришлось убить лошадей, и я, потеряв надежду, уже готов был убить царицу.

– Но ты выжил.

– Только благодаря евреям, которые нас спасли.

– Евреям?

Я кивнул, забавляясь его недоумением.

– Я слышал, что часть их жила в небольших изолированных поселениях, потому что они не хотели с нами смешиваться, но это было давно, еще при Аменхотепе-отце. Эхнатон их уважал, но при теперешнем фараоне у них начали отнимать имущество и использовать в качестве дешевой рабочей силы на самых тяжелых работах.

– Их стали угнетать Темные. Эхнатон не допустил бы этого.

– Я думал, все поселения евреев уже обнаружены.

– Это трудно отыскать, а после того, как я у них побывал, стало еще труднее.

– Если их обнаружат на этих холмах, то обвинят в шпионаже.

– Да, но меня волнует не это. У них Нефертити.

– Что? – взревел нубиец.

– Я оставил ее там. Она очнулась и… – голос у меня сорвался, – приняла меня за своего мужа. Я люблю ее, и когда она меня поцеловала… – Я умолк.

Сур, оживившись, пожал плечами:

– Великолепно! Ты сделал то, что она просила. Я никогда не отказывал хорошеньким женщинам…

– Сур! Я воспользовался ее плачевным состоянием! Она приняла меня за своего мужа! За бога!

– Ну и что? – Сура возмутила моя наивность. – Божественный Амон! Я лег бы с самой Хатхор, если бы она меня просила! Не будь ребенком! Разве ты сделал что-то против ее воли? Причинил ей зло? Или подкачал и ей не понравилось? – Он рассмеялся. – Вот из‑за этого действительно стоило бы переживать!

– Ты не понимаешь.

– Я понял вот что. Ты спас ей жизнь, спрятал ее от насильника, который есть не кто иной, как фараон Египта, перебил десяток врагов, едва не умер от жажды и истощения, заботясь о ней… И когда наконец ты можешь быть счастливым, ты бросаешь ее из‑за глупых принципов… И приходишь сюда, чтобы участвовать в войне, которая тебя не волнует. Пускай я и невежественный нубиец с задворок Египта, но я не слепой!

– Я обманул ее доверие!

– А с чего ты это взял, молокосос? Ты ее спрашивал? Наверняка ты ушел тайком, сбежал, как крыса! Ты ни черта не смыслишь в таких делах и напридумывал себе невесть что! А если она вовсе не сумасшедшая, как ты утверждаешь? Убил десятерых, но наложил в штаны от страха перед женщиной вместо того, чтобы поговорить с ней откровенно! Какой же ты после этого мужчина?!

Я в ярости бросился на него, пытаясь дотянуться до его горла. Мы покатились по полу, но это продолжалось недолго, огромные ручищи Сура крепко держали меня. Я перестал сопротивляться и разрыдался, как ребенок.

– Я думал, ты мне друг.

Сур осторожно ослабил хватку.

– Поэтому я и говорю тебе правду.

Мы поднялись. Сур ненадолго исчез, и когда я уже не знал, что и думать, появился с двумя большими кувшинами пива. Мы снова стали пить, на этот раз молча.

– Возвращайся к ней, – посоветовал он.

– Я так и поступлю, но сначала сделаю то, зачем пришел, в противном случае я буду плохим сыном и другом.

– А если ты погибнешь?

– Ей там хорошо. Они добрые люди… Знаешь, почему они пошли на такой риск? Потому что находят в Эхнатоне… в Атоне некоторое сходство со своим богом. Поэтому для Нефертити лучше быть с ними, чем с любым из нас. Здесь она снова может впасть в безумие, из которого едва выбралась.

– Конечно, фараон быстро ее отыщет.

Я пристально посмотрел на него.

– Хочешь знать, где она?

Немного подумав, он улыбнулся:

– Нет. Так будет надежнее.

– Но ты единственный человек, в котором я абсолютно уверен.

– Нет, мне будет спокойнее не знать.

Говорить больше было не о чем, но Сур, заметив, что я загрустил, снова протянул мне кувшин с пивом, словно оно было лучшим лекарством от хандры. Я горько улыбнулся.

– Знаешь, я в первый раз пью крепкое пиво, – признался я.

– Неужели?

– Во дворце мы пили лучшие вина дельты. Пиво считалось напитком для простонародья.

– Что вы понимаете, белоручки из дворца, – пробормотал он себе под нос.

Пожав плечами, я весело рассмеялся.

– Я даже не знаю, как его делают.

– Я, может быть, самый глупый и необразованный солдат, который умеет только ловить змей и убивать врагов, но даже такой болван, как я, знает, как делают пиво! – проговорил Сур с оскорбленным видом.

Я с удовольствием сделал несколько глотков. Мне понравилось.

– Так расскажи мне!

– И расскажу! Не так уж часто мне представляется случай преподать тебе урок.

Я громко рассмеялся. Эта шутка напомнила мне мои отношения с отцом. Сур откашлялся и вскинул голову, словно был высоким должностным лицом, и с чувством проговорил:

– Его создала благословенная Исида в подарок людям. Оно бывает двух сортов: более слабое называется хигит, эту сладкую водичку, которую ты пробовал, дают даже детям. И есть другое, настоящее пиво, крепкое и густое, которое называется седжепет или дженеа. Оно бывает ярко-красным благодаря добавкам. Густое, питательное, сладковатое, без пены, и чем больше в нем гущи, тем лучше. Его пьют через трубку, которая не пропускает гущу. Ты этого не знаешь, но простые люди едят гущу, которая остается на дне кувшина, намазывают ее на хлеб и приправляют красным перцем, а богачи кормят ею лошадей, потому что она очень питательная.

Для приготовления пива используют вчерашний хлеб из пшеницы, ячменя или проса. Его ломают на куски, кладут в большой глиняный кувшин, доверху заливают водой и оставляют на три дня.

В другой кувшин, поменьше, кладут зерно и заливают теплой водой. Через день его откидывают на сито и подсушивают в течение суток, чтобы оно проросло и выделило белую жидкость, вроде молока. Потом зерно толкут, а полученную массу выливают в большой кувшин и оставляют на полдня.

Наконец жидкость процеживают в другой кувшин, и пиво готово. Оно бывает разных сортов, в зависимости от того, что в него добавляют: финики, пряности, мандрагору, фиги, гранаты, чтобы придать ему определенный вкус.

Я начал насмешливо хлопать в ладоши.

– Шутки в сторону, потому что сами боги не гнушаются пивом. Как повествует одна известная легенда, сам Ра, рассердившись на взбунтовавшихся против него людей, решил их наказать и послал богиню-львицу Сехмет с приказом убить бунтовщиков. Но опьяненная кровью жертв богиня потеряла власть над собой и продолжала убивать всех, кто встречался ей на пути.

Ра понял, что, если он ее не остановит, она перебьет всех людей, и приказал им приготовить большое количество очень красного и очень крепкого пива, которое разлил в том месте, где находилась богиня.

Увидев красную жидкость, она приняла ее за кровь, быстро выпила и, сильно захмелев, утихомирилась.

Я торжественно поблагодарил Сура за науку. Мы были очень пьяны, пришло время возвращаться в казармы.


Перед тем как уснуть, я услышал хриплый голос Сура:

– Ты сказал бы мне это?

Я посмотрел на него. В его глазах стояли слезы.

– Да.

– Спасибо.

25

Подготовка к марш-броску ускорилась. Солдат набирали на всей территории Двух Земель, даже в самых отдаленных уголках, куда спешно были направлены вербовщики. Воины были необходимы, как вода Нила. Вербовщики возвращались с небольшим количеством солдат, нанятых за солидное вознаграждение – в обмен на золото, драгоценные металлы и камни.

Все нервничали, напряжение нарастало. Я попросил отца принять меня. Мы редко спокойно беседовали с ним, а на еще один разговор было трудно рассчитывать, так как все время отнимала подготовка к сражению. И Хоремхеб, и я понимали это, и как-то вечером он позвал меня поужинать и выпить с ним. Я слышал, что он имел обыкновение приглашать на ужин своих доверенных подчиненных.

Увидев меня, он улыбнулся. Я и не рассчитывал на такую приветливость.

– Так значит, мой сын боится, верно? – спросил он.

Я не поддался на провокацию.

– Ты знаешь, что нет. Во всяком случае, не за себя.

– Проходи. Поешь и выпей со мной. Я уже пил со всеми своими военачальниками, а ты ничуть не хуже их.

Мы принялись за еду. Он заказал изысканный ужин, обильный и вкусный, ничего общего с обычной армейской жратвой. Я спросил его, по какому поводу пир.

– У меня не так много возможностей продемонстрировать доверие своим военачальникам, а предстоящее сражение настолько важно, что если мы его проиграем, то другого уже не будет… Так что надо наесться и напиться вдоволь.

И, к моему удивлению, он запел. Улыбка хоть и не красила его, была искренней, но песня не вселяла надежд:

Радуйся,

Празднуй без устали.

Никому не дозволено взять с собою своих богов,

Никто из тех, кто шагает, не вернется.

Я удивился. Это была песня, сочиненная Эхнатоном, суть философии Атона, отрицание суда Осириса, скептическое отношение к вечной жизни. Еще одно противоречие, присущее этому ни на кого не похожему человеку. Но следовало воспользоваться тем, что отец был настроен дружелюбно.

– Мне казалось, ты не признаешь ни Атона, ни Эхнатона.

Хоремхеб досадливо посмотрел на меня. Он уже был довольно пьян, хотя это его не отупляло, в отличие от меня. Нужно было следить за собственными словами. Похоже, отец стал более разговорчив, так что мне не стоило медлить.

– Атона действительно не признаю, как и любого другого бога, который не служит моим интересам… Но, хотя тебе это покажется странным, Эхнатона признаю. Я ценю его, несмотря на то что он был полон противоречий. Безусловно, он был безумец, но у него были моменты чудесного прозрения.

Я согласился, не переставая удивляться.

– Отец, я помню, ты как-то обещал, что когда-нибудь расскажешь мне правдивую историю наших фараонов. Если сейчас неподходящий момент, то не знаю, когда он наступит.

Хоремхеб, явно довольный, рассмеялся.

– Ты, несомненно, прав. Ладно, расскажу, но помни: ты сам этого захотел. Тебе не понравится рассказ, но он будет правдивым. – Отец снова рассмеялся. – Знаешь, ведь правда вроде этого пива. Иногда ее откроешь, и тебя она не устроит, как безвкусный напиток. Захочется заполучить всю правду целиком, но, как это пиво, правда вещь дорогая, однако у кого есть она, у того есть власть.

– Я никогда толком не понимал, какая часть истории фараонов, которую мы изучали в капе – царской детской школе – правда, а какая лишь служила интересам Эхнатона.

– Не путай. История – это не история фараонов, а история богов и их превосходства. Цари – всего лишь пешки, они люди, а не боги (впрочем, это ты уже и сам знаешь), и Эхнатон был не самым худшим, поверь мне. Почти все они менее безумны, чем он, это правда, но в то же время они гораздо хуже.

Ты должен знать, что великие фараоны-воители рождались в довольно скромных, вроде нашей, семьях, и чувствовали себя обязанными внести вклад в процветание своей страны и своих богов. Именно поэтому имеет смысл смена династий через несколько поколений, потому что, как мы знаем из истории, когда династия правит в течение многих лет, мощь страны ослабевает.

Ну ладно. Существовал величайший фараон Тутмос I, который тебе хорошо известен из уроков в капе, он расширил границы нашей страны, так что их с трудом можно было достичь. На севере ее территория простиралась до самого Евфрата, а на юге – гораздо дальше четвертого водопада Священной реки.

– В этом для меня нет ничего нового.

– Не дерзи и пей! Если мы погибнем в сражении, то хоть напьемся вместе, тем более что это пиво великолепно.

Он откашлялся и продолжил немного манерно:

– Ну так вот. Тутмос и его сын сделали нашу страну сильной, увеличили ее территорию и принесли в дар храмам огромные богатства, а также совершили пожертвования богам, возбудив алчность у Амона, весьма воинственного бога, которому воздавали особые почести. Его разбогатевшие жрецы стали строить далекоидущие планы и ставили своей задачей возвысить Амона над остальными богами. Они не могли на это пойти ни при справедливом Тутмосе, ни при его сыне, носившем то же имя, который сумел сберечь завоеванное отцом, а его разумное обращение с покоренными народами привело к еще большему обогащению страны, хотя продажность чиновников и правителей усиливала власть Темных.

Фараоны-воители сталкивались с одной и той же проблемой: во время их продолжительного отсутствия во дворце им приходилось полагаться на жрецов, а жажда власти последних приводила к тому, что они не выполняли царских распоряжений.

Я внимательно слушал. Рассказ оказался очень интересным и нисколько не походил на приукрашенные и необъективные объяснения исторических событий учителями в капе. Несомненно, Эхнатон, будучи вероотступником, хотел, чтобы его запомнили таким же героическим правителем, какими были его предшественники, несмотря на то, что он их ненавидел. Но отец продолжал свой рассказ:

– Когда умер Тутмос II, начались проблемы. К власти должен был прийти его сын и стать Тутмосом III, но он был сыном не великой царицы и супруги фараона Хатшепсут, а другой жены, ниже рангом, некоей Исиды, поэтому честолюбивая Хатшепсут провозгласила себя временной правительницей.

– Но царицу любил народ!

Высокомерный военачальник поднял брови, забавляясь моим невежеством.

– Знаешь, кто был ее любовником? Управляющий храма Амона по имени Сененмут, находившийся в подчинении у верховного жреца Хапусенеба. Он в постели выторговал верховенство Амона в обмен на возможность править страной.

Видя мое удивление, Хоремхеб покатывался со смеху.

– Я так и думал, что ты ничего этого не знаешь! Это был момент пика славы Амона и его жрецов, которые ловко умели ублажить эту недалекую женщину и добиться, чтобы власти всех уровней порочили остальных богов.

Возникло понятие триады: Амона как бога-творца, его жены Мут и его сына Хонсу. Подобное происходило в Мемфисе – там поклонялись Птаху, Сехмет и Нефертему, пытаясь, но безуспешно, противостоять мощи Амона. И та и другая триады напоминали традиционную троицу древних богов Осириса, Исиды и Гора.

Темные ввели в обиход праздники, которые были по сердцу простым людям, наподобие осеннего праздника Опет, хорошо известного шествия от триады Амона в Карнаке до места рождения бога, – отец сплюнул, – в Фивах, в храме Луксора.

Бесчестную Хатшепсут Темные вознаградили грандиозным погребальным храмом с бесчисленными террасами, которые тебе известны, но эта коварная женщина из жадности стала добиваться места вечного упокоения, приготовленного для ее свекра, великого Тутмоса. – Его голос дрогнул от гнева. – Они также учредили праздник Долины, когда Амон на ладье пересекал Нил в противоположном направлении, чтобы посетить Хатхор и погребальный храм царицы.

Вот примеры того, что для них значила власть фараона. Эта глупейшая женщина позволила, чтобы государство Митанни – наши враги – перевооружилось. Но благодаря Ра ничто не вечно. Прекрасный юноша, третий Тутмос, обладал воинственной кровью своих предков. Он покинул дворец, ограничив власть Темных, насколько это было возможно, и направился на север, подобно своему отцу и деду, и, как и они, вновь расширил границы страны, одержав победу над Митанни в сражении у Мегиддо, где захватил 924 колесницы.

Когда он вернулся домой, то, прежде чем исправлять ошибки своей мачехи, – обрати внимание, как он был умен, – дождался рождения сына, пребывая в согласии с Темными. Он назвал сына Аменхотепом, а когда тот подрос, провозгласил его соправителем, так что продолжение рода было обеспечено. И только после этого он отважился открыто выступить против Темных, указав им их место. Он стер память о мачехе и даже ее имя на погребальном храме.

Я присвистнул от удивления. Глаза у отца блестели, но не от выпивки.

– Аменхотеп был хорошим фараоном, как и его сын, которого звали так же, но большой ошибкой сына было то, что он не сумел продлить свой род, обеспечить преемственность, как это сделал отец. Род уподобился засохшей виноградной лозе, и потому разыгралась тайная борьба придворных за власть, как случается почти всегда, если нет явного наследника. – Он подмигнул мне. – И в конце концов стал править Тутмос, сын Аменхотепа II и не особенно знатной дамы с севера по имени Тийа. Да, чужеземки.

Аменхотеп внес свой вклад, заключив выгодные нам договоры со странами-вассалами, и они платили нам такую дань, какую мы хотели. Единственной нашей обязанностью было сохранять мир, заключая браки с дочерьми правителей в обмен на золото, лес, драгоценные камни, колесницы и так далее. Очень разумно.

Но беспутный Тутмос IV был истинным сыном своей матери-варварки, он заключил ненадежный мирный договор с хеттами и посвятил жизнь восхвалению своей персоны, маскируя собственную бездарность и подавая тем самым плохой пример. Таков был его плачевный вклад. Он подписал мирный договор с Артатамой I, царем Митанни, но в грамотах, которыми обменялись страны, уже не читалось боязливое подчинение нам, они напоминали простые договоры торговцев, щедро раздающих подарки и постыдные знаки внимания.

Отец снова с отвращением плюнул.

– И, пользуясь его слабостью, Темные снова обрели власть. Они приумножили богатства Карнакского храма и вернулись на поприща, которые были для них под запретом, такие как управление копями, судоходством и разными производствами. Понимаешь?

– Основа процветания страны.

– Именно. – Он посмотрел на меня с улыбкой.

Я был удивлен таким фамильярным обращением. Мы были похожи на благополучную семью. Если бы мы не находились на пороге смерти, я бы решил, что либо он сошел с ума, либо я.

– Но Тутмос IV тоже не был так плох, как может показаться, он, как и другие, изо всех сил стремился вернуть древним богам их мощь. Ты ведь слышал о чудесном сне, приснившемся ему, когда, еще будучи принцем, он после охоты отдыхал в тени Великого Сфинкса.

Я кивнул. Эта легенда была известна всем. Даже детям. Но нужно было что-то сказать, если я не хотел показаться невежей.

– Да, ему во сне явился бог Хармакис и сказал, что если тот вернет сфинксу прежнее величие, то станет править Двумя Землями.

– Ну да. Хармакис. Бог Гелиополя, недруг Амона. Как тебе известно, борьба была скрытой, но напряженной, однако у Темных были неплохие позиции. Тутмос хотел возродить мощь Ра, первого великого бога – творца пирамид. Какая дивная утопия! Он даже решил воздвигнуть грандиозный обелиск[11] из красного гранита в честь Ра, выше всех существовавших до тех пор, но самому ему уже не пришлось его увидеть, поскольку этот Тутмос умер молодым, оставив трон Аменхотепу III. Да-да, – засмеялся он, глотнув пива, – этому мнимому охотнику, отцу Эхнатона, чьей матерью была одна из младших принцесс, Мутемуйа, которая не успела стать великой царицей и супругой фараона.

Отец Эхнатона, как тебе хорошо известно, был человеком слабым, приспособленцем, и при всей своей любви к Ра взывал к Амону и договаривался с Темными, чтобы укрепить свою власть. Да, он пытался представить себя фараоном-воителем, в то время как в действительности был отвратительно любезен и в то же время неподобающе относился ко всем известным тогда странам – Вавилонии, Митанни, Хеттскому царству, городам-государствам Сирии и Средиземноморья, вплоть до Аласии, Феста, Микен, Илиона и Кносса.

Как ты знаешь, в те времена практически не отслеживали, кто прибывает в страну, здесь было полно шпионов, распространялись опасные веяния. На то, чтобы обезопасить себя, и на наш легендарный образ жизни тратились целые состояния, и это ослепляло фараона.

Отец, погрустнев, опустил взгляд. В первый раз за несколько часов его пьяное веселье исчезло. Казалось, он сейчас скажет нечто важное.

– Отец…

– Это тебе не понравится. Одно из этих огромных состояний пришло из Сирии в результате бракосочетания, которое состоялось не в Фивах, но во дворце таком богатом, что это вызвало зависть у Аменхотепа. Это были Йуйя и Тийе.

Я застыл на месте.

– Родители Тейе!

– Да, родители Тейе, Аанена, верховного жреца Ра, и твоего приятеля Эйе. С них начался упадок страны. Эти лицемеры стремились насадить чужеземные порядки. Они выдали за фараона свою честолюбивую и жестокую дочь Тейе и превозносили ее как великую царицу.

Я что-то удивленно пробормотал.

– И это еще не все, потому что именно через Тейе этот сириец Йуйя передал болезнь Эхнатону и его детям.

– Не может быть!

– Именно так. Не понимаю, почему у детей Йуйи она не проявилась, а обнаружилась у сына Тейе и его наследников… Как и все прочее, что они нам принесли, эта неизвестная зараза пришла с севера! – Он схватил меня за плечи. – Понимаешь, почему для чистоты крови так важно держать границы закрытыми?

Я кивнул, разделяя его горячность, а он даже слова не дал мне сказать.

– Но они не осмелились следовать культу варварских божеств, таких как Ваал, Астарта и Решеп!

Тут я не мог не вмешаться:

– Поэтому Эхнатон был так зол на своего отца!

Хоремхеб покивал.

– История расскажет, что Эхнатон был плохим фараоном, хотя то, что он делал, было попыткой коренным образом изменить критическую ситуацию, создавшуюся в результате бездарного правления его слабохарактерного отца.

– Вот как… Он не был безумен!

– Нет… Во всяком случае вначале, но его болезнь была весьма тяжелой и мучительной, чтобы он мог нести груз ответственности. Однако благодаря Ра у него была Нефертити.

– Конечно, но Нефертити вручила Эхнатону его бабушка Тийе.

Отец принялся хохотать и не мог остановиться до полной потери сил.

– Да… Ха-ха-ха! Старая ведьма надеялась, что будет управлять им, как это умел делать Йуйя через нее саму, но ход оказался неверным, поскольку она не учла, что удивительная человечность Эхнатона, его духовность и его магнетизм покорят прекрасную Нефертити, будь она благословенна… Тийе, конечно же, пожалела об этом!

– Думаю, Эйе тоже принимал участие во всем этом.

– Возможно, но я сомневаюсь, потому что он столь же благороден, сколь и невинен, и воспитал свою дочь такой, что сама Тийе не смогла использовать ее в своих целях.

Какое-то время мы молчали – сказывалось чрезмерное возлияние. Я не мог говорить, а только пил и слушал. Мы что-то съели, и еда смягчила действие выпитого.

– Значит, страна очень ослаблена? – спросил я.

– Я хочу тебе еще кое-что сообщить, чтобы ты имел полное представление. За большое количество золота этот «великий охотник» сочетался браком с дочерью и сестрой вавилонского царя Кадашман-Эллиля, которая привела с собой сотни слуг, и с Тархундарадой, дочерью царя Арцавы… А также с Гилухеппой, дочерью царя Митанни, Шуттарны II, которая взяла с собой триста семнадцать служанок, и с дочерью его преемника Тадухеппой, с ее двумястами семидесятью служанками и тридцатью слугами… – Он язвительно засмеялся. – Вот это да! От этой жены он даже ожидал получить две огромные золотые статуи в качестве приданого!

– Какая ирония! Фараон-воитель вовсе не был таковым!

– Не был. Единственным проявлением его силы было подавление небольшого восстания в Нубии, где он даже не присутствовал сам. Он был настолько глуп, что, желая обеспечить преемственность трона, женился на одной из собственных дочерей несмотря на то, что у него уже было два сына, Тутмос и Эхнатон, и четыре дочери, Сатамон, Хенуттанеб, Исида и Небетах.

Он шумно вздохнул, прежде чем продолжить.

– Эхнатон унаследовал от отца единственную отрицательную черту – он был чрезвычайно похотлив… И это непонятно, поскольку одним из проявлений его болезни было то, что он обладал маленьким, как у ребенка, членом.

Он передернул плечами. Для меня это было новостью.

– Но ведь Нефертити казалась удовлетворенной!

– Потому что она не знала другого мужчины. – Он отвесил мне подзатыльник. – А ты выучился любить женщину? Или мне придется платить за тебя какой-нибудь?.. А ты ведь дорого мне обходишься! Я заплатил кучу денег за колесницы, за которые должен был бы платить ты… Надеюсь, ты будешь хорош в сражении!

Я придвинул к нему кружку с пивом, чтобы он замолчал. Он осушил ее одним глотком и продолжил:

– Нефертити действительно была влюблена в своего мужа, – и рассмеялся собственным словам. – В жизни своей не видел ничего подобного!

Мне хотелось сменить тему. Я чувствовал себя неловко и боялся, что все это было лишь тактическим ходом, чтобы вытянуть из меня то, что его интересовало.

– Мы остановились на Эхнатоне, – напомнил я ему.

– Да. Бедняга Эхнатон! Он не должен был стать фараоном, но его старший брат умер очень молодым.

– Говорят, от рук Тийе.

Отец пожал плечами.

– Не знаю, так ли это, но не вижу, какую бы выгоду получила от этого старая ведьма.

Я вздохнул.

– Меня не удивляет то, что ты так подавлен. Твое разочарование вполне оправдано. – Я не сумел сдержать слез.

Хоремхеб отмахнулся с пренебрежением:

– Не будь дураком! Кроме того, у Эхнатона были и свои темные стороны. Не знаю, возможно, из‑за болезни, но он не был в точности тем фараоном, каким хотел предстать перед вами в капе.

– О чем ты говоришь?

– Ты действительно настолько наивен? Может быть, ты думаешь, что толпы, которые радостно приветствовали его появление, собирались стихийно? Позади стояли солдаты с дубинками, а где не удавалось запугать, там подкупали, раздавая дорогие подарки.

Я отмахнулся, повторив его жест.

– А! Это мелочи!

Отец в гневе поднялся.

– Мелочи? А ты знаешь, отчего умерла Макетатон?

– Да. Пенту говорил, что от лихорадки.

– Чепуха! Она умерла, рожая ребенка от собственного отца!

Я сел, удивленный и опечаленный. Я не мог этому поверить, хотя и понимал, что отец говорит правду. Хоремхеб заговорил более мягким тоном:

– После покушения Темных на твою жизнь невозможно остаться прежним. Он не осмелился сообщить о покушении – это не прибавило бы ему любви и уважения народа, а ведь Эхнатон тогда уже запретил культ Амона и стер его имя… Ты знаешь, что в первый год после покушения можно было лишиться жизни за то, что у тебя есть всего лишь изображение этого бога?

Я отрицательно покачал головой. Мне это казалось неслыханным.

– Ты знаешь, что коронацией Эхнатона руководил Аанен, жрец Ра и брат Тейе? Знаешь, что он отметил свой праздник Седа-возрождения[12] через четыре года своего правления, хотя обычно это делается через тридцать? Это поможет тебе понять, с какими трудностями он сталкивался, насаждая свою веру.

Борьбу с Темными он начал вести, возможно, вследствие безграничной любви к Нефертити и глубокой веры в то, что она его вдохновляет, но в результате он поверил в собственные вымыслы, и это, вместе с его болезнью и угрызениями совести, действительно сводило его с ума. В конце концов он превратился в очередного фанатика, практически такого же, как и его враги, Темные.

Он представлял себя сыном и отцом новой триады, возвышая Нефертити до уровня Тефнут, супруги-близнеца Шу и дочери Атона.

Он вообразил себя богом. Поэтому скульпторы изображали его бесполым. Бедняжка Нефертити была смущена его новым божественным статусом, хотя и без этих атрибутов последовала бы за своим мужем даже в преисподнюю. Ах, что за женщина!

Я вздохнул. Слезы снова подступили к глазам.

– Лишь она одна была безгрешна, – заметил я.

Хоремхеб согласно кивнул, сделав жест, в своей манере, который говорил о том, что он, как и все остальные, был влюблен в эту невероятную женщину. Я посмотрел на него с удивлением и любопытством.

– Знаешь, я рад, что узнал, каков ты на самом деле. Мне казалось, ты деревянный. Тебя и вправду так трогает, что Эхнатон взял в жены собственную дочь?

Отец снова заговорил презрительно, возможно, чтобы скрыть свое смущение.

– Не будь дураком! Если бы это было в моих интересах, я поступил бы так же. Отвратительно то, что причина этого – сластолюбие, а ведь у него была такая женщина!

Я улыбнулся. Пиво раскрепостило меня.

– Мне тоже так кажется! Знаешь, сейчас я лучше понимаю Тута, хотя никогда не прощу ему злодейства.

– Тута? – Отец посмотрел на меня, как будто я был последний дурак и невежда.

Я попытался обосновать свою точку зрения:

– Да! Он подглядывал за отцом и знал о его недостатке, и, возможно, видел то, чего не видел я. Для него было тяжело лишиться матери и оказаться в подчинении у женщины несравненной, невероятной, а в довершение всего узнать, что его отец женился на своей дочери… Почему бы ему тогда не жениться на собственной мачехе?

– Глупости! – Хоремхеб стал смеяться, резкий смешок перешел в хохот, от которого он чуть не задохнулся. – Мать! Ха-ха-ха! Ты знаешь, кто была его мать?

– Конечно вторая жена Эхнатона, Тийя. Она не успела стать великой царицей и супругой фараона, потому что вскоре появилась Нефертити и очаровала его…

– Нет! – перебил он меня так резко, что я обиженно замолчал, не пытаясь возражать. По лицу его еще сильнее стало заметно, что он пьян. – Тебе это покажется занятным. Матерью Тута была не кто иная как Тадухеппа, дочь Тушратты, царя Митанни, нашего врага.

Кувшин с пивом выпал из моей руки и разбился об пол. Отец покачал головой, прикидывая, сколько денег растеклось по полу.

– Но Тут…

– Что он был бы за фараон, если бы знал об этом? И как ты думаешь, почему Эхнатон настолько не хотел, чтобы Тут стал фараоном, что совокуплялся с собственной дочерью, чтобы родить сына? Ха-ха-ха! Бедняжка Нефертити… Подумать только, шесть дочерей! – Он все смеялся и смеялся. – Забавно, правда? Если бы Тут был сыном дочери не Тушратты, царя Митанни, а Суппилулиумы, царя хеттов, то вышло бы, что он отсек голову своему дяде, чтобы тот не женился на Нефертити.

Меня затошнило, я отошел подальше, и меня вывернуло наизнанку.

– Слишком много пива! – весело заметил мой отец.

– Слишком много разврата!

– Я же говорил, тебе не понравится. Ты такой же наивный моралист, как и Эйе.

Прошло порядочно времени, прежде чем меня перестало тошнить.

– Отец…

– Да?

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

Он пожал плечами.

– У тебя есть право перед смертью узнать правду.

26

Это было худшее в моей жизни похмелье. Меня даже оставили в покое, и я два дня пролежал на циновке, не исполняя своих обязанностей.

На третий день я встал, голова просто раскалывалась. Я не мог и предположить, что пиво может давать такое похмелье, но я напился до потери сознания впервые и не представлял себе, каковы будут последствия.

Среди военных пьянство не было распространено. Во всяком случае среди военных высокого ранга, ведь опьянение делало человека беспомощным. Кто-нибудь из Темных, посланных Тутом, без труда мог поднять мой кожаный нагрудник и воткнуть кинжал мне в сердце. Меня бросило в дрожь при мысли об этом.

Мне встретился Сур, который взял меня за плечи и тряхнул так, что я чуть не упал. Он признался мне, что у него тоже бывало жестокое похмелье, а об умении Хоремхеба пить слагались легенды. Так что мне следует забыть об этом случае как можно скорее. Кроме того, сообщенная им новость о смерти двух командиров не придавала уверенности перед предстоящей битвой, и мне вспомнилось мое беспомощное состояние в течение многих часов.

Лагерь представлял собой настоящий большой город. Официально у меня не было никаких обязанностей из‑за того, что я считался беглецом. Официально меня здесь не было. Но, чтобы я не переживал, мне выделили роту из двухсот пятидесяти человек, которых я обучал сам (на меньшее я не согласился).

Мы с Суром расстались и до конца сражения вряд ли могли встретиться – каждый командир должен был находиться со своей ротой. Выживать предстояло со своими подчиненными, и мы, командиры, даже не устанавливали связи между собою посредством гонцов. Тем более я не мог общаться с отцом, если он сам не снизойдет до того, чтобы связаться со мной.

Наши разведчики установили, что вражеское войско находится в двух днях пути, поэтому мы заняли свои позиции, которые, если не будет другого приказа, не должны были меняться до победы или до гибели. Других вариантов не было.

Самым худшим было не знать стратегию битвы в целом, не иметь связи с остальными…

Я ни на что не обращал внимания, только помнил, что мне отдан приказ атаковать, и продумывал, как это сделать в нужный момент. Я чувствовал себя оскорбленным. Если отец доверял мне, он должен был бы рассказать о плане сражения или хотя бы дать совет, но мне хорошо было известно, что он человек суровый и что совместные возлияния были случайностью, а ничего не знать мне полагалось как младшему командиру.

Мне пришлось пережить унижение многочисленных пожертвований Амону, в которых я отказывался принимать участие и даже вынужден был дать взбучку нескольким подчиненным, которые осмеливались говорить мне в лицо, что презирают бога более могучего. Я не мог допустить ослабления дисциплины, а тем более отказаться от собственных принципов, в ожидании момента, когда придется переступить порог смерти и открыть для себя истину относительно богов и их иерархии. Не говоря о том, что это было бы демонстрацией слабости перед моим отцом после нашей с ним беседы.

Я не мог не задавать себе вопрос, почему он был так разговорчив в тот вечер, было ли это только следствием выпитого, поскольку мне казалось, что, даже будучи пьяным, он мог совладать с пороками и слабостями, присущими каждому человеку. Возможно, он собирался открыть мне глаза и выпивка была только поводом. Он, как человек сильный, не мог говорить не по собственной воле и не сознавая, что именно.

За эти несколько дней я узнал много разного, например, что всех преступников, содержащихся в тюрьмах, освободили – наказание было заменено возможностью служить в войске. Кроме того, в сражении обязаны были принимать участие жрецы храмов, их десятая часть, что меня немало позабавило. Впрочем, эти безбородые вызывали жалость. Я не мог не испытывать горького стыда, потому что многие из этих бедных юношей не заслуживали такой участи.

Я узнал также, в том числе и от отца, что чиновники высокого ранга платили из собственного кармана за колесницы и коней, которые в данный момент были дороже золота. Я оказался исключением, потому что за колесницу, которая доставила меня и Нефертити в пустыню, заплатил Эйе (официально считалось, что ее украли, поэтому вполне могло оказаться, что я совершил двойное преступление), а та, которой я пользовался сейчас, была оплачена моим отцом в счет моего жалованья как командира. Правда, теперь я был солдатом и не мог рассчитывать на командирское жалованье.

В один из дней, вопреки всем правилам, прибыл солдат с устным посланием от Сура, и я не мог не улыбнуться, чувствуя искреннюю признательность. Я вознаградил смелого посланца, совсем еще мальчишку, который дерзко и в то же время непосредственно пересказал заученную ценную информацию, мальчишку, которого никто не воспринимал всерьез, кроме меня, поскольку он воспроизвел условный знак Сура, о котором было известно только мне.

Он рассказал мне, как Хоремхеб спланировал наши действия в этом сражении. Он решил расставить отряды независимо от того, к какому полку они принадлежали. Я знал, что дивизия – это пять тысяч человек, причем все они из одной провинции, и что дивизии названы именами богов, встречались и весьма необычные, например «Мужская гордость Амона».

Каждый командир оплачивал свою колесницу и коней, а каждый солдат отвечал за свое оружие. В отборных подразделениях (в моем в том числе) все вооружение было осмотрено и непригодное заменено новым, как бы в долг, который брал на себя командир, а если он не мог заплатить, то оставался должен своему командиру, который, в свою очередь, был в долгу у Хоремхеба. Людей это мало трогало, хотя тратилось немало времени на то, чтобы оформить долговые расписки. А солдаты продавали оружие, считавшееся непригодным, тем, у кого его еще не было. Я выбрал себе одного из самых умелых возниц и снабдил его лучшим щитом, какой мне удалось найти, – большим, квадратным, кожаным, усеянным гвоздями, – чтобы он мог надежно прикрыть меня, держа щит в левой руке, а правой управляя колесницей. Ее тащили два чудесных коня, быстрых и сильных, для которых я подобрал кожаные попоны (очень дорогие, но моя привязанность к лошадям была общеизвестна, а я чувствовал себя ответственным за них в той же мере, как и за каждого из своих людей).

Я облачился в кожаный доспех. Сильного прямого удара он бы не выдержал, но мог защитить от косых или менее сильных ударов либо стрел, пущенных издалека. Я разложил в колеснице все короткие копья, какие сумел уместить на том небольшом пространстве, которое оставалось после того, как в колеснице размещались возница и я, свой лук, еще один на смену и колчаны со стрелами. Снаружи были закреплены различные мечи и секира, подаренная мне Суром, который больше всего любил этот тип оружия.

Последние ночи перед сражением мы проводили на отведенной нам позиции, расположенной на небольшой возвышенности. Отсюда никто не мог отлучиться без моего разрешения (а я его никому не давал). Для поднятия морального духа солдат нам прислали жреца, с которым я тут же переговорил, чтобы выяснить, кто его сюда направил.

– Тебе известно, кто я?

Уклончивый кивок. Он слишком молод, чтобы пускать ненависть в свое сердце.

– Отвечай, когда я тебя спрашиваю! Я не один из недоумков-верующих, а твой командир, и здесь ты мне подчиняешься, поэтому я могу наказать тебя и даже лишить жизни за неподчинение. – Я приблизил к его лицу свое. – И никто не оспорит моего решения. А если ты в бою не проявишь такой же смелости, какую проявляешь сейчас, я сам тебя убью.

– Да, мой господин.

– Мой командир.

– Да, мой командир, – пробормотал он бесцветным голосом.

– Я не стану препятствовать проведению церемоний. Делай, что считаешь нужным, чтобы воодушевить людей, я хочу, чтобы они были бешеными, разъяренными, идя на врага, но держись при этом подальше от меня. Если я увижу тебя рядом с собой во время сражения, то решу, что ты собираешься покуситься на мою жизнь, и снесу тебе голову. Если я услышу хоть одну из твоих бессмыслиц, будешь биться с врагом без оружия.

– Да, мой командир.

– И еще. Чтобы я не слышал имени Амона. Скажи мне, Тут приказал тебе убить меня?

– Кто, мой командир?

– Фараон. Да или нет?

Жрец, насмерть перепуганный, сделал шаг назад. Я подумал, что стоило бы убить его на месте. Но сдержал себя. Это просто дрожащий от страха мальчишка. Я жестом разрешил ему уйти.

Этого хотел мой отец? Чтобы я был вовлечен в битву и ничто другое меня не интересовало? Я испытывал искушение бежать к Нефертити, но осознавал, что лучшим способом защитить царицу было держаться от нее подальше.

Меня пугала не война, не верная гибель, а то, во что я превращался.


Ночью солдаты не решались спать, опасаясь ночных демонов, в том числе и тех, что насылал враг, чтобы, пока мы пребываем в ночном безволии, проникнуть в наш сон. Это злило меня. Мне не нужны были уставшие бойцы, когда начнется сражение. Я обязал их спать днем.

А я ночью успокаивался, прохлада придавала мне сил и, более того, укрепляла уверенность, что я выстою в сражении.

Мне хотелось чуть ли не смеяться над создавшейся ситуацией. Я думал, что, если бы наши враги были столь же трогательно суеверны, достаточно было бы напасть на нас среди ночи нескольким их отрядам, а солдат нарядить демонами, и все наше войско разбежалось бы, как стайка напуганных детишек.

Прибывали посланцы, и новости, приносимые ими, были одна хуже другой. Вражеское войско численностью вдвое превосходило наше, что практически гарантировало им победу. Конечно же, они были уверены в своем превосходстве.

Колесницы у хеттов были новые, и их было больше, чем у нас, а наши к тому же были устаревшими. Вообще-то они в качестве трофеев были захвачены в последних боях во времена великих фараонов-воителей. Некоторые были в таком плачевном состоянии, что наши лучшие ремесленники не смогли добиться того, чтобы они, по меньшей мере, пугали противника.

Мы, египтяне, не были хорошими оружейниками, не были и коневодами. Даже само это слово было для нас новым, его было странно произносить, так что некоторые колесницы переделывали таким образом, чтобы впрягать в них одного коня или даже быка, а то и какое-нибудь другое животное, к примеру, верблюда или вола.

Моя рота была смешанной и насчитывала двадцать пять колесниц (что предполагало наличие пятидесяти всадников) и двести пеших солдат. Я отдавал приказы пяти своим помощникам, которым доверял, у каждого из них в подчинении было пятьдесят человек. Разумеется, тот, кто пользовался наибольшим моим доверием, отвечал за колесницы.

В ночь перед сражением я старался ни о чем не думать и поэтому стал наблюдать за поведением моих людей. Многие из них пели, в основном военные гимны.

Я мог вспомнить только песню Эхнатона:

Никто из тех, кто уходит, не возвращается,

Никому не дозволено взять с собою своих богов.

Бедный безумный Эхнатон верил в бога, которого сам выдумал, однако в моменты просветления он призывал радоваться жизни, поскольку боялся, как и я в эту тревожную ночь, что другой не будет.

И вот я готовлюсь сражаться за фараона, который хочет получить мою голову. За фараона, который, как только культ Амона будет восстановлен (Тут уже официально провозгласил Амона верховным богом и изменил свое имя с ТутанхАтона на ТутанхАмона, хотя Темные настаивали на большем; они всегда хотят большего), возможно, будет отравлен, потому что Темным ни к чему сын фараона-еретика, к тому же еще и внук царя Митанни.

А бедняга не подозревает об этом. Я, даже если бы хотел, не смог бы ему помочь, потому что он не примет правды, не поверит в нее. А ведь я, глупец, чувствовал угрызения совести, потому что он не был в полной мере ответственен за свои действия, поскольку стал жертвой невероятного стечения обстоятельств, заставлявших его действовать подобным образом. Я знал, что в глубине души он оставался ребенком. Обладая огромной властью, он не умел ею воспользоваться. Жаждущий плотских удовольствий, как и его отец, он быстро усвоил побуждения, с которыми сталкивался за свою недолгую жизнь и, не имея учителя, способного помочь ему разобраться в своих противоречивых чувствах, действовал так, как было легче всего, вызывая у окружавших его ненависть, гнев, разочарование и зависть.

В этот момент я вспомнил Нефертити, смертельно бледную, с темными кругами под остекленевшими, безжизненными глазами, ее лицо, которое нельзя забыть, ее обнаженное тело, измученное, покинутое ею самой, ее кожу, покрытую потом позора, а также ее открытую взорам вульву, перламутровую от семени насильника. И мои плечи расправились, я всей душой желал, чтобы поскорее настал день сражения.

Люди радостно приветствовали появление света и его победу над тьмой, словно то же самое не происходило каждое утро.

На рассвете я увидел войска, это было удивительное зрелище, дававшее надежду, что на стратегию и воинские способности моего отца можно положиться.

Роты выстроились в образцовом порядке. Они были разделены на множество небольших отрядов, напоминая фигурки на игровой доске. Я мог обнаружить некоторые различия между ними – в цвете кожи солдат или в оружии и расположении колесниц, но до начала сражения понять, где какая рота, было сложно.

Тишина действовала угнетающе. Ожидание было напряженным, все не сводили глаз с линии горизонта, где должен был появиться враг.

Солнце следовало своим путем по сияющему небосводу. Я окинул взглядом свою роту, гордясь солдатами с сосредоточенными лицами, их крепкими, тренированными телами. Я видел яростные взгляды и понимал, что страха смерти они не испытывают. Я назвал свою роту (несмотря ни на что) «Славой Атона». Впрочем, это было всего лишь желание досадить жрецу и поддразнить Тута. Тот, кто хотел бы посчитаться со мной, мог сделать это с легкостью, я не собирался прятаться. Я тихонько рассмеялся в уверенности, что другого такого, как я, человека нет ни в одной роте. Никто не осмелился бы бросить вызов фараону.

Солдаты назвали свою роту «Око Гора», памятуя о моей меткости при стрельбе из лука, и мне это имя нравилось, хотя я бы предпочел данное мной. В соответствии с легендой, после смерти Осириса его брат Сет захватил власть в Египте. Гор, стремясь отомстить за отца, начал войну со своим дядей Сетом и одержал победу в многочисленных жестоких битвах. Бог с головой сокола, Гор, вернул себе трон Египта, хотя во время одного из сражений потерял глаз, расколовшийся на шесть частей. Их стал искать и нашел бог Тот и вернул Гору. Поэтому глаз считался в Двух Землях символом победы добра над злом.

Новое название казалось подходящим в такой день, как этот. Я посмотрел на солнце и про себя прочитал молитву, обращенную к Ка моего друга Эхнатона, прося, чтобы он напитал своей энергией моих солдат и спалил своей мощью наших врагов и моих личных.

Когда я закончил молиться, как бы в ответ послышался неясный шум голосов. Простое бормотание, которое становилось все более громким. Странное, необъяснимое ощущение, какая-то помеха, которую не знаешь, чему приписать. Теперь это был гул, который все усиливался, пока не стало ясно, что это.

Дрожь. Сначала легкая, потом подобная барабанному бою, но это были не барабаны. Шум нарастал, и наконец стало ясно, что этот беспрерывный, приглушавший все чувства звук, – действительно бой необычных барабанов. Он проникал в самое сердце, заставляя его плясать в груди, и парализовывал члены. Казалось, наше собственное оружие звенело в ответ.

Я возвысил голос, обращаясь к своим солдатам:

– Это только шум! Такая тактика стара, как мир! Они хотят, чтобы вы обделались от страха.

Они засмеялись. Раздались выкрики:

– С нами это не пройдет! Нам этого не нужно! Нас не пугают ряженые с праздника урожая, нас ведет любовь к нашей земле и нашим богам, – тут я взглянул на жреца, он отвел взгляд, – и мы не будем изображать оркестр. Мы заговорим с помощью оружия, а от нас они услышат только те звуки, которые вылетают из наших глоток, когда мы вонзаем копье или меч в тело врага.

Солдаты успокоились. То и дело звучали шутки, оказывающие необычайно бодрящее действие. Отец учил меня, что в битвах прежде всего побеждает страх, поэтому я не мог оставить своих людей со страхом в сердце, это значило бы, что мы пропали.

Забавно было наблюдать, как они пытались вести себя нагло, чтобы продемонстрировать свою смелость, которой у них не было. Многие хотели встретиться со мной взглядом. Я улыбался и кивал им, не говоря ни слова, мне приходилось смеяться шуткам, которые не доставляли мне ни малейшего удовольствия, я вскидывал сжатый кулак или с презрительным видом смотрел на горизонт.

Наконец появилась тонкая черная линия, наш гомон затих, а шум и дрожь невероятно усилились. Понемногу огромное черное одеяло покрыло обширное пространство перед нами, и сколько бы это войско ни приближалось, конца ему не было.

Я с облегчением вздохнул.

Они не повторяли нашей тактики. Их сила была в численности. Никакого различия в видах войск не было заметно, это было море солдат, чьи копья покачивались, как колосья пшеницы под ветром.

В наших рядах снова поднялся шум, можно было различить голоса командиров, воодушевлявших своих солдат.

Наконец противник остановился на расстоянии выстрела из большого лука.

Вдруг все затихло и успокоилось, словно воины обеих армий готовились к смерти, и каждый, казалось, вспоминал собственные грехи, прежде чем вручить свое сердце Осирису, чтобы тот сравнил его с легким пером Маат, перед тем, что должно было неминуемо начаться совсем скоро. Мне это наблюдение показалось очень любопытным. Каждый как будто прикидывал, сколько противников должен уничтожить, чтобы его душу уравновесило священное перо.

Снова послышался шум.

Сражение вот-вот должно было начаться.


Не было никаких церемоний, никаких посыльных. Все это было лишним. Только гул возбуждения в обеих армиях нарастал, пока его не перекрыл резкий звук.

И первые шеренги солдат и боевых колесниц бросились в атаку под оглушительные крики следующих за ними воинов.

Громко отданные приказы наших командиров не заставили себя ждать, и возничие колесниц уверенно послали вперед коней, и те бешено понеслись, чтобы столкнуться с передовыми отрядами врага. Пехота следовала за колесницами, которые ее прикрывали.

Я заметил, что колесницы, участвовавшие в первом броске, находились в плачевном состоянии. Следовательно, отец решил пожертвовать ими в этом самом тяжелом столкновении.

Я открыл рот от удивления, видя этот хаос – солдаты первого подразделения в беспорядке бежали, чтобы столкнуться с хеттскими воинами. Это были преступники, наказание которым заменили участием в сражении.

Их было дорого содержать, они были сомнительными людьми, плохими солдатами, не признавали дисциплины… Короче говоря, они не стоили внимания.

Лобовое столкновение сопровождалось грохотом, словно тысяча молотов вдруг застучала по тысяче наковален. Колесницы, коней, солдат и оружие разбросало силой удара.

Каждое мгновение казалось вечностью. Тысячи солдат схватились врукопашную, стрелы летели с близкого расстояния, короткие копья вздымались к небу, лошади вставали на дыбы.

Преобладающие силы противника неумолимо сдвигали линию столкновения ближе к нам. Отчаянный рывок преступников в стремлении выжить задохнулся в потоке все новых и новых вражеских колесниц и солдат.

Я услышал голос, отдающий команду, и вслед за ним протяжный свист. С нашей передовой лучники посылали раз за разом тысячи стрел из своих коротких луков с двойной тетивой.

Первые стрелы попали в цель. Волоски, остававшиеся на моем бритом теле, встали дыбом, когда преступники пожертвовали собой, чтобы поразить стрелами сотни хеттов; некоторые из них еще сражались.

Но враги все прибывали.

Новое подразделение ринулось в атаку, и на этот раз, насколько я мог оценить, более упорядоченно. Это были части регулярного войска, призванные солдаты, получившие какую-то подготовку, которых подхлестывали крики командиров и подгоняли удары бичей.

Они бежали за колесницами, пользуясь замешательством врага, вызванным ливнем стрел.

Это второе столкновение, хотя и менее жестокое, чем первое, было таким же напряженным. Сражение шло уже не на плоскости, колесницы подпрыгивали на телах мертвых и раненых, что сдерживало их продвижение и снижало действенность.

Гора трупов росла. Колесницам уже едва удавалось продвигаться. Это было бешенство. Солдаты дрались врукопашную, все глубже вклиниваясь в ряды хеттов, конца которым не было видно.

Еще один сигнал, и на этот раз вперед двинулась не группа отчаянных и неорганизованных людей, а отряды нубийских воинов, жаждущих крови. Колесницы больше вперед не посылали.

Один-единственный крик разорвал воздух, перекрывая грохот, и великаны-нубийцы, вооруженные небольшими щитами и короткими копьями, широкими, очень острыми мечами, мощными дубинками и секирами, двинулись вперед, нанося большой урон хеттам, но выросшая стена из павших солдат, застрявших колесниц и мертвых лошадей мешала их продвижению.

Не хватало свободного пространства, чтобы развернуться и метнуть копье или выстрелить из лука, и короткие мечи нубийцев беспрерывно сносили противникам головы и отсекали члены. Когда воины одного отряда уставали, их место занимал другой отряд. Колесницы с лучниками двигались вдоль стены тел, из них в противника летели стрелы и копья.

Я понял эту стратегию. Бросить все подразделения разом в жестокую схватку было бы самоубийством, потому что противник превосходил нас численностью и был лучше вооружен. Хоремхеб пожертвовал двумя подразделениями, чтобы создать стену трупов.

Теперь я понимал, каким будет следующий ход, и вскоре посыльный подтвердил мою догадку: отряды колесниц выдвинутся с флангов, и стена трупов не будет им мешать. Мы начнем окружать хеттов, в то время как пехота продолжит сражаться у этой стены, наращивая ее, а лучники будут поражать противника, когда атакующие приостановятся.

Мы двинулись на правый фланг вдоль линии столкновения, которая показалась мне очень длинной, по широкой дуге обошли ее и стали ждать приказа, а пока мои люди пытались отдышаться.

Покинув выгодную позицию на возвышении, я уже не мог знать точно, но предполагал, что это будет решающий удар и больше мы не совершим никаких маневров, так как все наши войска уже вступили в сражение.


Раздался сигнал, и мы двинулись вперед. Небольшое расстояние, отделявшее нас от вражеских войск, мы, казалось, преодолевали целую вечность.

Подавить панику не удавалось. Я вспомнил песню, которую то и дело слышал от солдат в последние два дня, и стал негромко напевать ее, хотя внутри меня она звучала во весь голос:

Дай два глаза Гора моему луку.

Я тот, кто натягивает тетиву лука, как Гор,

и спускает ее, как Осирис.

Когда кони бешено врезались в хеттов, словно горячий нож в масло, мир вокруг замер. Все замедлилось, и я перестал слышать, как яростно бьется мое сердце.

Я прицелился в первого увиденного мною врага и пустил стрелу. И не стал смотреть, достигла ли она цели. У меня уже была другая мишень, и я снова натянул тетиву.

В этот момент напряжение битвы немного спало. Моя позиция на колеснице была весьма удобной. Прикрытый слева щитом возницы, я должен был метать дротики и пускать стрелы так быстро, как только мог. Меня было непросто атаковать с этой стороны, разве что какая-нибудь стрела или копье, пущенные издалека, могли долететь до меня, но это было не очень опасно. Однако стрелы у меня заканчивались.

После первого наскока наших войск враги, опомнившись от неожиданности, снова сомкнули ряды, и я стал использовать копья, но не бросать их, а, если хватало длины, вонзал их во врагов, до которых мог дотянуться. Пехота, следовавшая за нами, довершала начатое.

Но сражение продолжалось, и мечи врагов стали разрубывать мои копья. Я взял круглый щит и длинный меч и сражался, стоя в колеснице, в то время как возница прикрывал меня и нахлестывал бедных лошадей, чтобы они быстрее пробирались между трупами. Колесница отличалась крепостью и маневренностью, но если врагам удастся остановить ее, мы долго не продержимся, к тому же мы не должны были позволить хеттам напасть на лошадей. Поэтому возница беспощадно погонял их, что в обычное время могло стоить ему жизни, и испуганные лошади и колесница лавировали между трупами.

Я потерял счет времени. На месте каждого убитого врага появлялись двое. Вскоре пехота проложила проходы между трупами, и по ним двинулись бесчисленные колесницы, которые своим неожиданным появлением уравновесили силы сражающихся.

Пока подтягивались остальные колесницы, солдаты-снабженцы моей роты (в их числе был и жрец, у которого хватило здравомыслия не подставляться под стрелы) сумели доставить мне стрелы, и снова началось бесконечное повторение одних и тех же действий – целиться и стрелять, а мой возница прикрывал меня.

У меня был самый мощный лук, и дальнобойность моих стрел поражала. Колесницы следовали за мной на небольшом расстоянии. Я целился в тех врагов, которые находились дальше и держались кучно, не ожидая моих стрел. Это немного напоминало мои тренировки. Меня прикрывало небольшое количество пехотинцев, мои лучшие солдаты, понимавшие, какой у меня опыт в обращении с луком и какой урон я наношу врагу.

Я больше ни о чем не думал. Все свелось к совершенному выполнению определенных движений, в которых я упражнялся тысячи раз. Взять стрелу, наложить ее на тетиву не глядя, потому что в это время выбираешь цель, поднять лук и выстрелить. И опять все сначала: опустить руку, чтобы взять стрелу, окинуть взглядом поле битвы, намечая следующую жертву.

Мне вдруг пришла в голову мысль, от которой я чуть не запаниковал: мне вдруг показалось, что это одни и те же люди поднимаются раз за разом, словно лишенные жизни демоны, независимо оттого, сколько стрел в них попало. Но я тут же успокоился, посмотрев на ковер из тел павших, понимая, что это невозможно.

Времени на раздумья не было. Вскоре мы уже не могли продвигаться вперед.

Я проклял такое невезение. Колесница сопротивлялась, несмотря на то, что была одной из лучших и возница нахлестывал коней, но поздно было о чем-либо сожалеть. Я спрыгнул на землю, упал, но в тот же миг поднялся и побежал вслед за колесницей – или тем, что от нее оставалось, – держа в руке оружие, и тут же отбился от хетта, который налетел на меня, воодушевленный моим падением. Я уклонился от удара и, опираясь одной рукой о землю, вонзил в него меч и вспорол живот.

Все то же самое снова. Повторение упражнений, которые уже столько раз выполнялись. Я мысленно возблагодарил Сура за жесткость наших тренировок. Меня беспокоило то, что я повредил левую ногу при падении с колесницы, боли я до сих пор не ощущал, но уже начал хромать, и это нужно было скрыть от врага.

Стала сказываться усталость, руки были тяжелые, будто каменные.

Я не мог не понимать, что делается кругом. Казалось, вся жизнь сосредоточилась здесь, на месте этой битвы, которая, наверное, никогда не кончится. Меня приводила в отчаяние мысль, что я уже умер, не поняв этого, скажем, из‑за ранения в ногу, и теперь нахожусь в преисподней, что и заслужил.

В один из моментов затишья я поднял взгляд. Солнце уже клонилось к закату, нам оставалось биться несколько часов, а мне казалось, что хеттов становится все больше. Бой закипел с новой силой, и мне, изнемогающему, казалось, что прошло много времени с тех пор, как я упал, соскакивая с колесницы. У меня изо рта шла пена, как у лошади, и текла кровь из нескольких ран, про которые я не мог бы сказать, когда и как они получены и кто мне их нанес.

Руки и ноги у меня горели, а легким было больно при каждом вдохе, воздуха для дыхания не хватало, чтобы хоть немного прийти в себя перед встречей с очередным врагом. Когда я давал отпор нападавшему, мне хотелось набрать в легкие побольше воздуха, но очередной хетт мешал мне это сделать. Если я не отдохну, то паду и лопну от чрезмерных усилий, как старая лошадь.

Вокруг все было залито кровью. Врагов почти не было видно. Я огляделся, и мне показалось, что это сон. Никаких войск больше не было, только отдельные люди, убивавшие друг друга среди груд тел. Невозможно было различить на головах ни волос, ни бород, все было красного цвета, приходилось все время быть начеку, потому что меня внезапно атаковал какой-то бритый солдат. Сражение, можно сказать, закончилось, но поединки продолжались из‑за какого-то невероятного упоения кровью, этим темно-красным цветом, который проникал внутрь тебя и будоражил, и подстегивал ярость, заставляя забыть обо всем, кроме поисков еще одного врага.

Ко мне приближалась группа людей. Я, задыхаясь и мучаясь из‑за приступов тошноты, не видел, как они подходили. У меня уже не было сил, а передышки между стычками не хватало, чтобы унялись боль в груди и жар в руках.

Я все еще продолжал наносить удары и резать, пока в какой-то момент на меня не опустилась чернота, и, ничего не сознавая, я покинул этот мир.

27

Я пришел в себя под каким-то странным навесом: на нескольких коротких палках была растянута плотная ткань, плохо защищавшая мое тело от ночной сырости. Это уже потом я понял, что она служила скорее для того, чтобы замаскировать меня.

Я был один. Очевидно, кто-то вынес меня с поля боя. Я сразу же подумал о Суре, потому что в мире больше не было никого, кто был заинтересован в том, чтобы помочь мне.

Я подвигал руками и ощутил боль. Поднялся – и не увидел ничего, кроме ночи.

Хотя все тело болело, я осознавал, что жив. Свежесть ночи вернула жизнь телу, которое впитывало ее, словно губка, – так ему не хватало жизненной энергии. Осматривая свои раны, я не мог не радоваться тому, что остался в живых, слезы благодарности доброму Суру выступили на моих глазах.

– Благодарю тебя, Эхнатон, что ты не оставил меня! – прошептал я.

Я пытался определить, где нахожусь, привыкая к ночной темноте, и вдруг услышал шум.

Приближалась колесница.

При мне из оружия оставался только кинжал, закрепленный на правой ноге. Я вытащил его и, подобрав несколько камней подходящего размера, положил рядом с собой. Вот ирония судьбы: быть спасенным только для того, чтобы какой-то сбившийся с пути дозор прикончил меня или взял в плен! Я не желал подвергаться такому унижению, поэтому собрался с силами, напряг мускулы, которые отозвались резкой болью на это усилие, и заметил, что некоторые из ран открылись.

Колесница была уже рядом. Она возвышалась надо мной. Я схватил самый большой камень и бросил его. Возница не ожидал этого, но его предупредил командир и он вовремя пригнулся. Камень чуть было не задел его голову.

С проклятиями я правой рукой схватил кинжал, собираясь отчаянно бороться, хотя бы и без всякой надежды спастись, и вдруг услышал:

– Так-то ты встречаешь друзей? Надо было оставить тебя там, где ты валялся, словно ненужный хлам.

Я был так ошарашен, что сначала не узнал голоса.

Из колесницы выпрыгнул человек и уверенно направился ко мне. Я все еще был настороже; переложив кинжал в левую руку, я опустил правую, как учил меня Сур, пока человек не приблизился настолько, что я различил его черты.

– Джех?

Он обнял меня. И мы оба зарыдали, как дети.


Он знáком показал, чтобы я сел в колесницу, – находиться здесь было небезопасно. Я посмотрел на возницу, без слов прося у того прощения, и выдержал его презрительный взгляд. Он не понимал, почему оказывают помощь врагу.

Мы ехали молча около часа и остановились у холмов. Там мы сошли. Принц Джехутихотеп отдал какой-то приказ на непонятном мне языке, и возница принес еды и бурдюк с водой. Я догадался, что ни тот ни другой не участвовали в битве, потому что колесница была забита оружием. Мы сели, и я так обрадовался воде, словно это было изысканнейшее блюдо из всех, какие мне когда-либо доводилось пробовать.

– Дорогой мой Пи! Мои шпионы донесли, что есть рота, которая называется «Слава Атона», и у меня не было никаких сомнений, что ею командуешь ты, но бой был таким кровавым, что я не надеялся увидеть тебя живым.

– Ты сражался за меня со своими же солдатами?

– Мне это ни к чему. Мой добрый Баалат сделал это за меня. – Он посмотрел на меня с некоторым превосходством. – Каждый должен делать то, чему его обучали. В моем случае – думать, что должны делать другие, и требовать исполнения своих приказов. Я скромнее тебя, друг мой, желающий охватить все.

– Как ты смог заметить меня среди стольких трупов, в сумятице боя? Последнее, что я помню, – это как оказался перед несколькими хеттами. Я должен был уже умереть.

Джех лукаво ухмыльнулся. Он дотронулся до головы. Сначала я не понял, но, подняв руку к тому же месту на своей голове, ощутил укол боли и сразу отдернул ее.

– Ты меня стукнул?

Джех расхохотался.

– Теперь мы квиты! Ты ведь запустил в меня камнем.

Я рассмеялся и разжал кулаки.

– Ты едва держался на ногах и находился там, где было больше хеттов, поэтому вряд ли узнал бы меня. Казалось, ты одержим демонами. – Он подмигнул мне. – Кровь пьянит сильнее вина.

– Спасибо тебе.

– Как я уже сказал, мы теперь квиты. Однажды ты меня спас.

– И что будем делать?

– Расстанемся, и каждый пойдет в свою сторону. Но сначала поешь. Ты выглядишь неважно.

Я засмеялся, вспомнив, что Джех не сражался. Я посмотрел на его одежду, почти чистую, лишь со следами крови, наверное, моей. Наверняка он испачкался, когда помогал мне забраться в колесницу. Джех понял мой взгляд и посерьезнел. Ему не понравилось, что я счел его трусом.

– Мой долг – не воевать. У каждого свои обязанности, – оправдывался он.

– Согласен. Что можешь сказать о сражении?

Его обычная язвительная усмешка исчезла.

– Хоремхеб очень хорошо подготовился. Хетты были… Мы были так уверены в успехе, что слепо бросались в атаку (несмотря на то что я взывал к здравому смыслу). Ваши четкие действия, а затем обходной маневр уравняли силы.

Я сгорал от любопытства.

– И?

– В этот раз слава досталась вам.

Я вздохнул с облегчением. Джех горько улыбнулся, но не позволил себе держаться как побежденный. Он тут же снова заулыбался и похлопал меня по плечу.

– Я очень удивился, встретив тебя на этой войне.

– Я бьюсь не за мой народ, а за мою царицу.

Джех смотрел на меня, не понимая.

– Ты заслуживаешь того, чтобы знать, – сказал я ему. – Но я говорю это тебе как большому другу, который не может за мной шпионить, хорошо? Нефертити жива.

– О! – Он понимающе усмехнулся.

– Жива и поправляется, но она в потайном месте. Воевать – это способ защитить ее.

Джех присвистнул, пожав плечами.

– Не понимаю, что тобой двигало, но восхищаюсь твоей храбростью. Я думал, ты хочешь стать фараоном.

– Что?..

– Мои осведомители утверждают, что Хоремхеб вел переговоры с Темными. – Он удивленно посмотрел на меня. – Он не рассказывал тебе о своих планах? О! Должно быть, он опасается тебя.

– Я в это не верю.

– Я вижу, ты не в курсе многих дел. А я-то собирался обменяться с тобой ценными сведениями.

– Как видишь, я не могу быть тебе полезен.

– Да, и очень жаль. Но я рад, что встретил тебя и что расквитался с тобой, отдал долг.

Я посмотрел на него, не скрывая озабоченности.

– Джех… Долго ли продлится мир?

Во взгляде его читалось, что он взвешивает, стоит ли делиться со мной сведениями, не получая ничего взамен, но затем он улыбнулся и заговорил:

– Нельзя предугадать, кто в конечном итоге выйдет победителем, ввиду того, что обе армии фактически разбиты и ни одна не может сражаться. Обе они возвратятся на свои земли зализывать раны. – Он с силой сжал мою руку. – Даю тебе бесплатный и весьма ценный совет: как можно быстрее переформируйте ваше войско, и сделайте это как следует. Вам очень повезло. То, что ты здесь видел, – это далеко не все войско хеттов, потому что в разгаре война с Митанни. Ты ведь знаешь, переговоры продолжаются очень долго, все так запутано, что они вообще могут длиться вечно, но и в любой момент могут закончиться соглашением и объединением против вас. Поверь мне, вам никогда не разбить объединенной армии. Разве что вам крупно, очень крупно повезет.

Он покачал головой, словно ему не нравились собственные пророчества. Я обдумывал его слова молча, пока искра света не проникла в мое изрядно потрепанное Ка.

– Ты уверен, что это бесплатный совет?

Джех удивленно вытаращил глаза, хотя и улыбался, предчувствуя, что я сделаю ему предложение, которого он не ждал.

– Ты уверен, что не хочешь, чтобы я послал тебя к военачальнику Хоремхебу для того, чтобы ты переговорил с ним? Думаю, он осыплет тебя золотом и прочим добром, если ты поспособствуешь тому, чтобы Хеттское царство и Митанни продолжали воевать между собой?

Улыбка Джеха, как обычно, была заразительной.

– Мне бы это не пришло в голову! Великолепная идея!

Я бросился на него, смеясь, как делал это, когда мы были детьми. Когда я повалил его на землю, он даже сделал знак своему охраннику, чтобы тот не вздумал снести мне голову. При виде охранника я помог Джеху подняться со всем уважением, хотя и продолжал смеяться.

– Ах ты хитрый лис! – весело сказал он. – Я все задаю себе вопрос, был ли ты когда-нибудь ребенком. Мне кажется, что ты с малолетства затевал всякие заговоры.

Но меня охватила печаль. Я перестал смеяться и посмотрел на землю. Джех все понял и торжественно посмотрел на меня.

– Моей первоочередной задачей было найти тебя, и я рад тому, что спас тебя, больше, чем чему бы то ни было сделанному мною за свою жизнь. Клянусь тебе нашей дружбой.

Я продолжил прерванный разговор, тревожась из‑за того, что в мое Ка так легко заглянуть и что я так наивен и ребячлив. Но из‑за ран и усталости я чувствовал себя уязвимым во всех отношениях.

– Но почему ты думаешь, что Хоремхеб не отсечет тебе голову, как только увидит? Он не очень-то жалует шпионов, – сказал я.

Джех смотрел на меня насмешливо, это насторожило меня.

– Разумеется, ты останешься тут, с Баалатом. Узнаешь, что я чувствовал столько лет, обучаясь в капе.

– А! Так ты явился, чтобы спасти меня или использовать в своих махинациях?

Все еще смеясь, я стал писать письмо отцу, в котором сообщил, что Джех спас меня и что у него есть предложение, которое стоит рассмотреть для блага страны. Джех взял его, вскочил на коня и ускакал.

Я закончил есть и улегся под навесом. Обеспечивая своей жизнью безопасность Джеха, я понимал, что, хотя он и мой друг, охранник без промедления убьет меня, если его командир не вернется в назначенный час.

28

Когда я очнулся, около меня снова стоял Джех.

– Некоторые спят себе и спят, когда другие заботятся о благе страны!

– Какой именно?

И мы оба рассмеялись.

– Сколько я проспал?

– Два дня. Думаю, ты голоден, как лев.

Я медленно поднялся. Все тело болело, хотя я чувствовал, что отдохнул и почти восстановил силы, несмотря на раны.

– Как с тобой обошелся военачальник?

– Он вел себя вполне разумно. – Мой друг расхохотался. – Я сказал ему, что после моего возвращения к себе ты появишься довольно быстро. Должно быть, он сейчас грызет свои знаки отличия, решив, что я его обманул.

– Ты оказал нам большую услугу.

– Глупости! Вспомни, кто я и каковы мои задачи.

Я засмеялся.

– И так было с самого детства, разве нет? Когда мы разговаривали в капе и я шутил по какому-нибудь поводу, для тебя это было больше, чем игра.

– Нас так воспитали. Мы такие, какие есть.

Это было прощание. Мы обнялись с искренним чувством, но Джех сохранял серьезное выражение лица.

– Я ценю тебя больше, чем любого другого в этой стране, и поэтому дам тебе еще два совета.

– И притом бесплатных!

– Я не шучу. И помни, что мы в расчете. Совет первый: не играй в те игры, в которых не главенствуешь, иначе однажды тебя одолеют, а меня не будет рядом, чтобы помочь тебе, как бы это ни служило моим интересам.

Я почувствовал, что моя гордость уязвлена, но постарался не показать этого, так как знал, что Джех желал мне добра, это подтверждала и его серьезность.

– И второй совет: уходи от них. Они все крокодилы, а ты среди них маленькая рыбка. Ты не осознаешь этой разницы. Ты на игровой доске только потому, что ты им нужен, но как только по какой-либо причине они перестанут в тебе нуждаться, тут же покончат с тобой. Ты ничего не понимаешь в этой игре. Ты не прикрыт. Ты один.

– Мой отец защитит меня.

Джех взял меня за плечи и встряхнул.

– Твой отец хуже всех! – Он придвинулся ко мне так близко, что наши губы почти соприкасались. – Поверь мне. Его честолюбие превыше любых кровных уз, и если ты помешаешь ему в достижении его целей, он, не раздумывая, уберет тебя со своего пути. Помни об этом, Пи. Мы только пешки. Меня готовили к тому, чтобы я мог предвидеть ходы противника и знать, что мне угрожает с тыла, а тебя – к тому, чтобы сражаться с противником лицом к лицу. С мечом в руках ты одолеешь меня сразу же, но на этой территории ты вряд ли выиграешь. Поэтому послушай меня… Ради всего того, что связывает нас.

– Боюсь, что пути назад нет. Я втянут сильнее, чем ты думаешь.

– Тогда я даю тебе последний совет: всегда имей надежный выход и всегда оставляй побежденному врагу возможность достойно отступить. Если у опасной змеи будет путь к бегству, будь уверен, она им воспользуется, но если она поймет, что попала в ловушку, будет нападать, станет опаснее, чем многие из ее преследователей, и причинит много вреда… Все они ядовитые змеи. Твой отец, Тут и, конечно же, Темные… Я даже отказываюсь верить, что царица так невинна, как ты считаешь.

– Джех!

– Прости, но ты должен научиться оценивать все возможности, какими бы маловероятными они тебе ни казались. Ты наивен, как щенок, которому совсем не страшно пойти попить из затона.


Мне показали дорогу, моя шутка о том, чтобы они отвезли меня на колеснице к моим, нисколько не позабавила их.

Но зато мне отдали оружие, чтобы я не оказался беспомощным при нежелательной встрече.

Солнце уже стояло невысоко над горизонтом. После часа езды в колеснице мне предстояло три-четыре часа пройти пешком, и это если идти скорым шагом.

Сначала дорога показалась мне даже приятной. Пока я спал, мои раны обработали и перевязали, а перед расставанием с Джехом я как следует поел.

Струйки пота бежали по моему телу, покрытому пылью, которую я поднимал, быстро шагая. День был жаркий, а во время сражения я не замечал жары.

Пустынный пейзаж был однообразным, но когда я уже стал приближаться к полю битвы, почувствовал ужасный запах. К несчастью, именно он указывал мне дорогу, которую помогали найти и небольшие столбики черного дыма. По мере того как я приближался, они становились черными клубами, огромными, как облака, которые чуть покачивались от легкого ветерка.

Я тут же узнал запах.

Горелая человеческая плоть.

В погребальные костры бросали груды вражеских трупов, которым предстояло гореть целыми днями. Колесницы и пригодные для использования вещи, которые оставались на поле боя, уже забрали, трупы обыскали в надежде найти что-либо ценное, в том числе и обычные амулеты из разных материалов. Амулеты носили все суеверные и почти все ревностно верующие солдаты. Были солдаты, которые носили амулеты, обеспечивающие защиту всех богов, которым они поклонялись, – по амулету на каждого бога. Были и такие, что носили с собой свое жалованье, вместо того чтобы отдать его на хранение командиру, конечно, если доверяли ему (сомнения были вполне оправданы, и среди командиров было много нечистых на руку). Помимо всего прочего чрезвычайно ценились наконечники копий и стрел, дубинки, топорики, щиты, все, вплоть до кожаных полос, к которым крепилось оружие.

Как рассказывал мне в свое время Сур, команда лекарей прочесывала поле битвы не только для того, чтобы помочь раненым, но и чтобы вытащить наконечники стрел из ран и подобрать ценные вещи.

Командиры рассчитывались с солдатами. Солдаты, за которыми числился долг (за новое оружие, например), платили за него трофеями, захваченными в бою, и, в свою очередь, требовали плату у командиров. Те взыскивали часть трофеев, чтобы заплатить свои долги другим, вышестоящим командирам, последовательно вплоть до самого Хоремхеба. При благоприятном исходе сражение оказывалось вполне прибыльным предприятием, щедро приправленным лицемерием. С удивлением и насмешкой можно было наблюдать, как всем этим бывшим преступникам удается вписаться в такую сложную систему, немыслимую ни в каком другом сословии.

Я подумал о лошадях, невинных жертвах войны. Благородные животные не заслуживали такой жестокой участи. Колесница была самым ужасающим и несущим смерть устройством из всех существовавших, и зачастую для того, чтобы остановить ее, следовало убить или ранить коня. Так и поступали. Поэтому в первых атаках использовали самых старых и больных коней, ослов, верблюдов, быков.

Погруженный в эти мысли, я наткнулся на первый труп. И не мог отвести от него взгляда.

Рот раскрыт и перекошен, словно человек хотел вдохнуть воздух и не смог из‑за глубокой раны в горло и грудь, возможно, нанесенной секирой типа тех, какими вооружены нубийские воины, которыми командовал Сур. От трупа нестерпимо воняло, и я был рад, что поел несколько часов назад, поскольку позывы к рвоте сгибали меня пополам.

Я продолжал свой путь, не переставая думать об этом солдате и вспоминать, как мне не хватало воздуха, и только решимость бороться за нечто более значимое, чем я сам, придавала мне сил. Но без помощи Джеха, наверное, их не хватило бы, и меня постигла бы такая же участь, и тогда какой-нибудь солдат обнаружил бы меня после сражения, и его тоже сгибало бы пополам при виде моего искаженного жуткой гримасой лица. Я спросил себя, долго ли еще мне будет везти, припомнил советы своего доброго друга, и вздрогнул, как испугавшийся ребенок.

Трупов становилось все больше. Некоторые из погибших были египтянами. Мне показалось, что снабженцы еще не добрались сюда. И я улыбнулся при мысли о том, что, будь я простым солдатом, стал бы сейчас обыскивать тела в поисках ценных вещей.

Зловоние становилось невыносимым. Там и сям белоголовые сипы и другие хищные птицы лакомились трупами и при моем приближении только поднимали голову, дерзко глядя на меня. Мне казалось, что сам Гор смотрит на меня пронзительными глазами этих отвратительных птиц.

Разные звери – гиены, пустынные лисы, крысы и даже одна львица – не воспринимали меня как угрозу, опьяненные кровью, как и я некоторое время назад, и не обращали на меня внимания.

Мне вдруг стало стыдно, что я разглядываю лица мертвецов, но я не мог перестать это делать, не мог отвести глаз от лежащих тел.

«Стоило ли затевать все это?» – спрашивал я себя. Известны ли были солдатам противника причины, по которым им пришлось воевать? Верили они в то, что сражаются за правое дело? О чем они думали, видя, как бесстрашно сражаются наши солдаты?

Они, как и их военачальники, были чересчур уверены в своем превосходстве, но оно было бы значительнее, если бы они считали нас серьезным противником. Ясно, что в таком случае они бы не покинули своих владений. Войны случаются, когда люди теряют страх.

Трупов было так много, что мне приходилось лавировать между ними и перепрыгивать через них, чтобы не наступить на мертвецов. Видеть все это было невыносимо, и я поклялся всем богам, что никогда больше не стану участвовать в подобной резне. Меня пугала мысль о том, что я превращался в дикого зверя, подобного разъяренному гиппопотаму.

Если от животных нас отличает способность размышлять, то на войне мы утрачивали это различие. Что касается меня, благодаря тренировкам я действовал механически и мог сражаться, руководствуясь только интуицией.

Я вспомнил всех, кого любил, и поклялся себе, что вернусь к ним. О мой отец, Джех, Сур, дети из капа, которых уже не существует… И Нефертити.

Сур был прав: одно дело обучать людей, и совсем другое – систематически убивать их.

Я понял, почему в Египте не было солдат по призванию и почему так трудно собрать хорошее войско. Египтянин любит жизнь, своих близких и своих богов и не приемлет варварство войны. Мы, в отличие от хеттов, родились не для того, чтобы воевать, мы живем, чтобы сделать счастливыми своих близких, упорно трудясь. Мы стремимся обогатить свою душу, ища согласия между богами, почитаем фараона, стражей порядка и судей. Мы хотим самого обычного счастья, хотим веселиться, играя, танцуя и распевая под музыку.

Я вспомнил легенду о создании человека.

Когда-то те, кто создал всех существ, составляющих компанию богам, дали жизнь человеку.

Одни считают, что человечество родилось прямо из слез радости, пролитых Ра-Атоном, когда он вернул Шу и Тефнут из первозданного хаоса.

Другие полагают, что первый человек был создан богом с головой барана, Кнумом, из глины с помощью гончарного круга. Дав жизнь новым созданиям, Творец создал землю, на которой они могли жить, и это было Египетское царство.

Ра-Атон защитил Египет от возможных напастей, окружив его обширными пространствами пустынь, но он решил создать еще и реку Нил, чтобы ее воды периодически орошали землю и жители могли бы получать богатые и обильные урожаи. После этого он создал другие страны и именно ради них взял Нил на небо, и когда теперь он проливается на землю, мы называем это дождем.

Ра сделал так, что стали существовать времена года и месяцы, и покрыл землю самыми разными деревьями, травами, цветами и плодоносящими растениями. Потом он создал все виды насекомых и рыб, птиц и животных и дал им дыхание жизни.

Ра-Атон, довольный тем, что видел вокруг себя, то есть своими собственными творениями, каждый день без отдыха прогуливался по своему царству или миллионы лет плыл по небу на корабле.

Каждый раз, видя на небе Солнце, создания, живущие на землях Египта, радовались и восхваляли своего могучего создателя.

Наконец, чтобы усмирять все силы хаоса и зла, а также поддерживать порядок, соблюдать справедливость и сеять добро, Ра-Атон создал то, что назвал царской властью. Он был первым и самым великим фараоном Египта и правил всем нам на радость на протяжении многих веков. Египтяне, несомненно, были тогда другими, они играли на музыкальных инструментах для своих богов с такой же радостью, как животные и растения радовались дыханию жизни. Они не были свободны от гнева, алчности, честолюбия, лживости и преступлений, но все же жили ради любви.

Однако в том, что я видел, не было любви, все это было воплощением грехов…


Остаток пути я брел, как блуждающий дух, обходя темные дымящиеся костры с трупами, почти не замечая их.

Встретив живых солдат, которые узнали меня по командирским нашивкам, я даже не осознал их присутствия. Они могли оказаться врагами, подкрадывающимися, чтобы отомстить, но это было для меня не важно.

29

Меня провели к военачальнику и даже дали бодрящее средство.

Отец был в ярости.

– Мне стыдно за твое безволие!

Средство подействовало быстро, обострив чувства, подобно спиртному.

– Но в сражении ты не испытывал из‑за меня стыда, когда оставил мою роту один на один с противником?

– У тебя были отборные солдаты! Ты делал то, что должен был! Я твой военачальник… Может быть, ты ждешь от меня благодарности за сделанное?

– Хотя тебе это безразлично, я помню, что не все, кого я положил, были бородачами…

– Я говорил тебе, чтобы ты защищался, потому что есть те, кто нападет на тебя, желая получить вознаграждение!

– Какое вознаграждение? Ты не говорил мне ничего подобного!

Отец сменил тему:

– Ты сражался отлично, а потом позволил взять себя в плен, словно женщина, одному из этих…

Я был вне себя.

– Что за дичь ты несешь? Я прикончил всех, кто сражался со мной! А Джех – один из моих лучших друзей со времен капа! Он предложил тебе план, как обезопасить страну на время, достаточное, чтобы собрать мощную армию, что удержит хеттов от новых попыток… И ты благодаришь меня, обвиняя в трусости?

– Ты должен уметь выбирать друзей!

– Начни с себя! Говорят, что твое честолюбие превыше любых уз.

Отец явно опешил. Его поведение изменилось. Глаза стали холодными, а крики перешли чуть ли не в шепот.

– Так и есть… Но ты исключение… А ты со мной разве не поэтому?

– Не знаю! Я ведь ничего не знаю о твоих планах! – Мой голос тоже стал звучать тише. Я осознавал, что все это тактика. – Очень печально, что тебе пришлось накачать меня одурманивающими средствами, чтобы узнать то, что я тебе и так сказал бы. Надо было просто задать вопрос.

Хоремхеб пожал плечами.

– Где Нефертити?

Я расхохотался так искренне, что смех подействовал как бальзам, ослабляющий действие снадобья и боль, какую я испытывал на поле битвы.

– Тебе нужно было применить более сильное средство… Это не сработало.

Отец вздохнул и развел руками в знак примирения. Для него снадобье служило извинением моей наглости, и я был не прочь этим воспользоваться.

– Расскажи мне о своих планах и реши, остаюсь я с тобой или нет. Правда, я не знаю зачем, потому что ни за что не стану сражаться в такой битве, как эта, ни за что.

– Я недооценивал тебя и прошу прощения. Несомненно, ты достойно сражался, и мы приобрели хорошего союзника. Но ты появился у меня на два дня позже, чем должен был. Я боялся за тебя, потому что не доверял этому варвару. – Он снова развел руками. – Что ты хочешь знать?

Я смягчил тон, но мое Ка не утратило бдительности. Родственные узы окончательно разорвались.

– Говорят, ты хочешь стать фараоном.

– Да, это так.

У меня рот открылся от такого цинизма. Отец воспринял мою гримасу как выражение упрека.

– Дни Тута сочтены… Думаешь, Темные позволят сыну вероотступника и принцессы из враждебной страны быть фараоном? Во что, как ты думаешь, превратится страна, если они посадят на трон марионетку, которая будет служить им и Амону? Лучше бы нам проиграть сражение! – Он выпятил грудь, как это делает лев. – Я смогу добиться того, что через несколько поколений страна приобретет блеск времен великого Тутмоса! Я создам армию, воинам которой будут как следует платить. Это будут свободные люди, которые захотят сражаться вместе со мной, чтобы заслужить славу, и я сделаю так, что имя правителя нашей страны снова будет наводить страх от Евфрата до Нубии. Посланцы других стран будут бороться за то, чтобы мы стали брать у них древесину, золото и подарки, а не предлагать своих омерзительных принцесс. Египет снова закроет свои границы, чужеземцы будут изгнаны из страны, а имущество их конфисковано. Снова восстановится равновесие между богами, и фараон обретет подлинную власть, в которой на протяжении поколений ему отказывали Темные.

Я пожал плечами.

– Послушай, сын мой. Мною движет не честолюбие, потому что я собираюсь получить не богатство, а бремя. Весьма тяжкое бремя. Подумай о том, сколько всего нужно сделать, и скажи мне, согласился бы ты добровольно принять корону.

Он придвинулся так близко, что едва ли не касался моих губ. Это начинало входить у него в привычку, и я подумал, что так, должно быть, ведут себя шпионы и переговорщики, и мое нежелание говорить укрепилось.

– Ты сможешь унаследовать обновленную страну. Мне достанется бремя, а тебе – слава. Подумай об этом, сын… Хочешь стать фараоном?

Не знаю, то ли меня переполнила ярость, то ли я и в самом деле находился под действием снадобья, но отвечал я ему высокомерно, едва ли не издевательски, и в моих словах была горечь, горечь правды.

– Я мог стать фараоном. Нефертити просила меня об этом. И если бы я согласился, возможно, многое изменилось бы, хотя… – я холодно посмотрел на него, – мне пришлось бы столкнуться с тобой лоб в лоб, не так ли? Ты решился на это уже давно. Скажи мне, отец, ты бы принял меня в качестве фараона?

Первый и единственный раз я видел, как мой отец вздрогнул. Я остановил его жестом, не дав произнести позорную ложь. Но у меня еще оставались какие-то сомнения.

– А что ты собираешься сделать с Эйе? – спросил я.

– Подумай хорошенько! Твоя наивность поражает, – уколол он меня. – Старик Эйе – истинный представитель своих чужеземных предков, алчный и больной, с разложившимися мозгами! – Он покачал головой. – Ты поразительный человек! Можешь прийти к выводам, которые поражают даже меня, и тут же задаешь такой дурацкий вопрос. Скажи мне, ты веришь, что Эйе, демонстрирующий добрые намерения, сможет противодействовать реформам, необходимым для того, чтобы искоренить Темных? Клянусь божественным Ра! Он многие годы собирался сделать это или говорил, что собирается, и запутывался в сети, которую сплели его же предки. Клянусь всеми богами, первое, что я сделаю, – это удостоверюсь, что старая Тейе перестала колдовать!

Хоремхеб заметил, что потерял над собой контроль, и заставил себя немного успокоиться.

– Мне кажется, мы достаточно поговорили о моих намерениях. Так ты со мной или против меня?

Я думал, осторожно подбирая слова, разум снова стал холодным и дисциплинированным, расчетливым и способным к предвидению, мудрым и осторожным, готовым к игре, как это определил Джех. Понятно, что от ответа зависела моя жизнь. Я ощутил настоящий страх, хотя не мог допустить, чтобы Хоремхеб разглядел его за фразами, которые я хотел сделать непроницаемыми.

– Я не против тебя и не с тобой. Моя единственная забота – вернуться к Нефертити и затеряться в этом мире вместе с ней. Ты никогда больше не увидишь нас, и, разумеется, мы никогда ничего не предпримем против тебя. Я думаю, было бы справедливо, если бы ты тоже нас не искал и позволил нам жить в мире, поскольку я не стану мешать осуществлению твоих планов. Я уже навоевался на всю свою жизнь… на все свои жизни.

Отец выразил свое одобрение с торжественностью бога:

– Твои устремления кажутся мне справедливыми, хотя я не разделяю твоих взглядов. Они лишены честолюбия. Исключительно благородны и слащавы… Но это твой выбор, ты имеешь на него право, поскольку помог мне, участвуя в этом сражении.

– Да. Думаю, что я достаточно для тебя сделал.

Он снова выразил свое одобрение коротким жестом, подобно судье, который дарует обвиняемому жизнь.

– Действительно, ты сражался, как достойный меня сын. Ты позволил мне выиграть время, что стало решающим. Если этому твоему Джехутихотепу можно доверять…

– Вполне. И взамен я собираюсь просить тебя о двух вещах… и ты с этим согласишься.

У Хоремхеба брови поползли вверх. Похоже, он сурово осуждал очередное проявление мною слабости, потом он развел руками. Ему стало любопытно.

– Первое – это разумный срок, необходимый, чтобы договориться с Эйе. Хотя ты думаешь иначе, я считаю твои намерения логичными и справедливыми, и если ты говоришь правду, то действительно сумеешь противостоять Темным, которых, как и ты, я ненавижу. Однако не следует идти на прямое столкновение с ними по четырем причинам.

Первая: потому что эта борьба пойдет лишь на пользу Темным, они извлекут из этого выгоду.

Вторая: ради блага страны переход должен быть относительно мирным, и в таком случае твое имя останется незапятнанным.

Третья: потому что я хочу избежать кровопролития. Только я могу переговорить с Эйе, один на один. Он не станет никого слушать и ни с кем договариваться, кроме как со мной, потому что доверяет только мне.

И четвертая: потому что я высоко ценю этого человека, в отличие от тебя. Возможно, бесплодно, но он боролся с Темными в течение многих лет ради блага страны, и я искренне считаю, что ни он, ни его дочь Нефертити не ответственны за интриги, которые плели их предки… И за болезни, потому что в них виноват сам Эхнатон. Если я смогу сделать так, что Эйе уйдет на покой и станет жить вместе со своей дочерью и со мной, я думаю, что выполню свою миссию в этом мире. И я буду знать, что страна в хороших руках и что мы не подвергнемся опасности.

Отец улыбнулся.

– Помимо всего прочего, мне кажется, ты отличный дипломат, не худший, чем воин. – И он расхохотался. – Возможно, тебе стоило бы принять предложение Нефертити и стать ее супругом… – добавил он.

Он стер с лица шутливое, ироническое и презрительное выражение, и оно приобрело достоинство дипломата, подписывающего договор.

– Мне это кажется справедливым. Я не столь кровожаден, как ты думаешь, и если ты сможешь сделать так, что я достигну цели мирным путем, я буду рад. Всегда лучше так, чем с помощью оружия. – Он подмигнул. – И гораздо дешевле.

Я вздохнул с облегчением, и тут Хоремхеб продолжил:

– Но ты сказал, что собираешься просить о двух вещах… Ну так больше не надо никаких рассуждений. Я их ненавижу.

На этот раз мой смех был непринужденным.

– Второе гораздо проще. Сур говорил мне, что устал воевать. Я прошу тебя отпустить его и разрешить ему уйти на благословенный отдых.

– Вместе с тобой?

– Только если ему захочется, но я так не думаю. Он просто хочет жить в скромном доме с какой-нибудь женщиной, завести детей.

Отец, казалось, колебался, но когда прозвучал его ответ, он был как удар молотом по самому уязвимому месту моей души.

– Мне пришлось его убить.

30

– Что?

– Я знаю, что ты этого не примешь, но он шпион Темных.

– Вранье!

– Перестань дерзить! Я могу доказать это. Наши шпионы получили у Темных сведения, которые исходили от него.

– Какие сведения?

Мои слезы капали на утоптанный песок, поднимая фонтанчики пыли, прежде чем исчезнуть, как и я сам. Мой плач был не чем иным, как пылью в пустыне. Джех был прав. Я всего-навсего легковерный щенок.

Я не мог поверить в невероятную злобность моего отца и чувствовал себя игрушкой в его руках.

Он мастерски привел меня к вершинам моей гордости, чтобы затем дать мне упасть с высоты и вмиг покончить со своими иллюзиями.

Но вскоре мною овладела ярость. Я не собирался исчезать, как мои слезы.

– Я пришел сражаться за тебя на этой войне, но вместо того, чтобы защитить меня, ты отнял того, кто отдал бы за меня свою жизнь! Я презираю тебя! И проклинаю! Я больше тебе не сын!

Отец поднялся, лицо его покраснело.

– Неблагодарный! А я беспокоился из‑за того, что ты появился на два дня позже!

Я бы никогда не подумал, что что-то может так поразить меня. Этой новой пытки я не вынес, измотанный сражением, снадобьем, потрясенный сокрушительными новостями. Я больше не мог противостоять лучшему политику страны и одному из лучших переговорщиков.

Руки у меня дрожали. Слезы лились беспрерывно. Ноги отказывались держать меня. Я упал в изнеможении, продолжая рыдать.

Отец подошел ближе и обнял меня, продемонстрировав тем самым свою привязанность, чего раньше я за ним не замечал, и это показалось мне весьма значимым. Сначала я обнял его просто по необходимости, но при этом меня обдало таким холодом, словно он был змеей, и я тут же отпрянул. Он собирался вызвать у меня доверие жестом, который для него был еще более отвратительным, чем для меня. Заметив мою реакцию, он поспешил объясниться:

– Мне очень жаль. Я бы не стал этого делать, если бы не был убежден в достоверности полученных сведений. И не забывай, что Сур был одним из моих близких друзей. Трудно найти таких людей, и мне было очень больно потерять его. Ты его знал не так долго, но я жил рядом с ним практически всю жизнь.

Это было необыкновенно тяжело. Прошло довольно много времени, прежде чем я смог выговорить хоть слово, и еще больше, прежде чем сумел, вернув утраченное достоинство и собрав остатки гордости, неловко подняться.

– Мне очень жаль, – произнес я.

Он понимающе кивнул.

– Надеюсь, мы обо всем договорились, – сказал он.

Я это подтвердил тоже кивком и хотел уйти, но Хоремхеб задержал меня, взяв за руку.

– Всего один совет: будь осторожен с Эйе. Помни, что такая долгая карьера у политиков не бывает случайностью… И будь осторожен с его сыном.

– Я еще не свел с ним счеты.

Отец еще раз одобрительно кивнул. Лицо его было словно вырезано из камня.

– Прощай, сын мой.


Я отказался от коня и от сопровождения, хотя отец собирался их мне предоставить. Было глупо с его стороны добиваться того, чтобы я взял с собой его шпионов. Я не верил никому, хотел идти один. Да, я принял оружие, которое он мне подарил, хотя это было скорее насмешкой, поскольку в этом сражении я заслужил целое состояние, которое осталось при нем (если у него не потребовали платы мои выжившие солдаты…). Я заработал это без чьей-либо помощи и не имел охоты торговаться, а что касается коня… я не хотел брать на себя ответственность за еще одно благородное животное. Их уже достаточно было убито. Пусть я потрачу на дорогу больше времени, но пойду пешком. У меня было особое отношение к пустыне, к тому же, хотя я и любил лошадей, они не были самым подходящим средством передвижения по пустыне, во всяком случае, если я хотел остаться неузнанным.


Путешествие могло помочь мне успокоиться. Я должен был восстановить свое Ка для нового тяжелого испытания. Для начала я намеревался убедить Эйе не вступать в открытую борьбу с Хоремхебом (я уже не считал его своим отцом, хотя в глубине души что-то противилось этому). Если смогу, я убью Нахтмина, хотя это несовместимо с предложением, которое я собирался сделать его отцу. Если не сумею убедить Эйе, то по меньшей мере успокою свою совесть и буду знать, что он собирается делать… И, получится или нет, я очень хотел вернуться к Нефертити.

В эти последние дни я думал о ней не так много, как в течение большей части моей жизни, а нужно было понять, как заговорить с ней.

Я не знал, в каком она теперь состоянии, и если она стала сама собой, мне придется убеждать ее забыть прежнюю жизнь и продолжать таиться… И наконец-то признаться ей в своих чувствах и умолять, чтобы она простила мое коварство.

А если она пребывает все в том же состоянии и снова будет путать меня с Эхнатоном… ну так я стану ее Эхнатоном! Уже пришла пора подумать и о себе, стать немного эгоистичнее. Мы были бы счастливы вместе, однако я мог бы в конце концов сделаться не менее безумным, чем она, считающая меня таким же богом, как и Эхнатон.

Без сомнения, именно это и случилось с добрым фараоном. Его замыслы были благородны, намерения тверды, но эта женщина способна свести с ума любого, если даже каменный Хоремхеб был в нее влюблен…


Евреи были хорошими людьми и не рисковали появляться сейчас, когда при неуступчивом Хоремхебе с рабами стали обращаться жестче. Несомненно, они понимали все правильно, хотя не обходилось и без фанатизма. Хоремхебу все же придется взять в союзники кого-нибудь более человечного, вроде Эйе, но понемногу добрый человек в нем будет исчезать, военачальник съест его живьем.

Я радовался своему путешествию. Мое тело стало сильнее под действием солнца, а душа возродилась под действием луны.


Приблизившись к заселенным территориям, я благоразумно старался никому не попадаться на глаза. Я раздумывал, каким образом попасть в Фивы, теперь совершенно закрытый для чужаков город, где очень придирчиво проверялись пропуска. У меня пропуска не было, и я должен был как-то выиграть время. Я подумал, что, если бы мог наняться работником в каком-нибудь селении неподалеку от Фив, то, возможно, сумел бы проникнуть в город.

Для начала нужно было рискнуть появиться в одном из этих селений, где, если вдруг меня узнают, было бы больше возможностей убежать, чем в самих Фивах, откуда бегство представлялось немыслимым.

Так что я в конце концов вошел в одно из селений.

Я совершенно потерял ощущение времени, но теперь сообразил, что наступил первый месяц Шему, потому что крестьяне готовились к сбору урожая. Был период праздников, и это предполагало, что контроль несколько ослаблен. Я вошел в селение ближе к вечеру, когда его обитатели уже опьянели, празднуя благословение богов, ниспославших обильный урожай, который предстояло собрать.

Их условия жизни при Темных ухудшились, поскольку подати сильно увеличились, к тому же был введен сбор на военные нужды. С одной аруры[13] приходилось отдавать зерна практически вдвое больше. Но теперь, когда война была выиграна, перспективы улучшились.

Все жители пели и танцевали под звуки немудреных музыкальных инструментов (очевидно, те музыканты, кто хоть сколько-то ценились, ушли на заработки в город), пили и заразительно смеялись, хотя для моей измученной души контраст был так велик, что моя улыбка была робкой, а выражение лица оставалось тревожным.

Мое Ка, казалось, не ощущало удовольствия от этого веселья, словно я все еще чувствовал себя виновным в пережитом ужасе и не мог принять этой радостной суматохи, как погрузившаяся в траур женщина, у которой умер муж или сын. Я не осмеливался смеяться, а когда танцующие приближались, мне казалось, что они хотят напасть на меня, и я не мог удержаться от резких жестов.

Я даже не заметил, как мне передали кувшин пива, а когда он оказался у меня в руках, я смотрел на него с опаской, вспоминая вечер, когда мы пьянствовали с военачальником…

В конце концов я пожал плечами… А, все равно, вдруг это поможет мне забыться!

Я с удовольствием выпил, и мне понравилось, что пиво было не очень крепким, оно согревало и освежало после целого дня ходьбы.

Одну из песен я помнил, ее пели в Ахетатоне. Она была скорее печальной, чем веселой, в ней говорилось о том, что нужно радоваться сегодня, так как впереди ничего нет.

Со времен бога исчезают тела

и сменяются поколения.

Ра восходит утром, Атум заходит в Ману,

мужчины оплодотворяют,

женщины зачинают,

все рожденные вдыхают воздух,

но наутро умирают…

Проводи же счастливый день, о жрец!

Да будут песня и музыка пред тобой,

отбрось всякое огорчение,

думай только о радости,

пока не придет день, когда надо будет умереть.[14]

Но здесь исполняли песню отнюдь не печально. Рядом носились ребятишки. Оружие я спрятал под одеждой, хотя перебинтованные раны и походка выдавали мое ремесло.

Толпа двинулась к храму странных пропорций и очень большому для такого селения. Суматоха праздника все нарастала, казалось, что кульминацией станет приношение богу или богам храма.

Я видел улыбки детей, которые напомнили мне учеников в капе. Люди, окружавшие меня, радовались празднику. Пиво понемногу развеселило мое сердце, мне стало теплее, хотя раньше я все время ощущал холод.

Я не думал, что среди этих добрых людей может таиться какая-то опасность, казалось, здесь царят только радость и веселье. Но даже под конец праздника я так и не расслабился полностью. Мой рост, намного больше среднего, позволял мне видеть, хотя и не без труда, как готовятся к церемонии.

Чужая радость действовала на меня словно целебный бальзам. Я видел, с каким благоговением жители селения относятся к собранным плодам земли. Они, со своей благословенной скромностью, казались мне хрупкими, как дети, невинными существами; стоило сражаться, чтобы сохранить их радость…

И я почувствовал гордость оттого, что я египтянин, несмотря на алчность Темных, лицемерие фараонов и корыстолюбие знати, поскольку настоящей ценностью страны были эти скромные люди. Это их тяжелым трудом создавалось благосостояние страны, благодаря им крепла власть фараона…

Так что стоило воевать с хеттами, чтобы насладиться этим празднеством, вне зависимости от того, какой бог считается здесь главным.

Я получил еще большее удовольствие от второго кувшина пива, который мне передали. В ответ я искренне улыбнулся и горячо поблагодарил жестом.

Внезапно меня кто-то похлопал по спине, и снова вернулась тревожность. Уже многие выражали мне одобрение по поводу замечательной безоговорочной победы над хеттами, как лицемеры из дворца не замедлили ее окрестить… Мне приходило в голову, что они могли заниматься восхвалением еще до начала самой битвы. Новости распространяются быстро, а я, наверное, был одним из первых солдат, вернувшихся с поля боя, и эти люди были благодарны мне за то, что я сражался за них.

Этот непринужденный жест подействовал на меня сильнее любого лекарства и настолько тронул меня, что по моим обветренным щекам потекли слезы, несмотря на все попытки сдержать их, и я проникся еще большей симпатией к этому маленькому селению.

Похлопывания становились все сильнее, и, к сожалению, мое присутствие – все заметнее, хотя в этот момент раздавались только поздравления и пожелания счастья.

Пышнотелые женщины принесли мне сладостей и еды, в моем распоряжении были кувшины пива и настоек, которые у меня было время распробовать.

Как-то так вышло, что я оказался в гуще толпы, идущей к храму, и из безопасного положения в конце переместился в более заметное в начале процессии. Я был взволнован и обрадован. И осознал, где нахожусь, только перед самым храмом. Вскоре люди, окружавшие меня, расступились, и теперь я один возглавлял процессию.

Я заметил, что перед храмом стоят корзины, сплетенные из ивы и папируса, которые были наполнены первыми плодами нового урожая, предназначавшимися в дар богине.

Здесь были все виды салата, инжир, гранаты, виноград, дрожжи, соль, пряности, сливочное масло, яйца, мука, кувшины с пивом, рыба – окуни, сазаны, щуки, угри, – миноги, маленькие ракообразные, мед, финики, фасоль, горох, бобы, чечевица, нут, чеснок, кабачки, смоква, пшеница, ячмень, лен, миндаль, орешки пинии, кунжут, перец, лук-порей, редис, баклажаны, яблоки, дыни, плоды ююбы и пальмового дерева, авокадо, зелень и, конечно же, хлеб самых разных видов: белые конусы, которые используют как подношение мертвым, ломти, лепешки, хлеб из муки грубого помола, квадратный хлеб, круглый, треугольный, полукруглый, большой, длинный, плоский, с начинкой, в форме коровы, козы, женщины и так далее…

Здесь же было мясо всех видов, кроме ягнятины и баранины, считавшихся принадлежностью жрецов из‑за сходства этих животных со священным Амоном, а в данном случае исключалась, разумеется, и говядина, чтобы не обидеть Хатхор, которую почитали в образе небесной коровы.

Я поразился, сравнив этот праздник с праздником в Ахетатоне, на котором жертвоприношениями служили драгоценные камни и дорогостоящие предметы, такие как гребни, благовония, прекрасные небольшие вазы, наполненные самыми различными редкими веществами, в том числе лечебными отварами и другими снадобьями…

Какими ценными казались мне сейчас жертвоприношения этих скромных людей, которые с большой радостью подносили его богине! Для них это было настоящее богатство, дороже, чем сокровища для праздных жителей в прежней столице Египта.

Неожиданно я оказался главным объектом внимания на этом празднике. Я стоял совсем один, с одной стороны на некотором расстоянии от меня стояли люди, с другой стороны возвышался храм. Тревога зазвучала в моем замутненном спиртным сознании.

Я никоим образом не был готов к тому, что произошло далее.

Из храма вышла группа жриц, пританцовывая. Я предположил, что это ритуальный танец в благодарность богам.

Они были почти обнажены и необычайно сладострастно двигались.

Я смотрел на них как зачарованный, пока не понял, что нахожусь в центре небольшой площадки… и жрицы танцуют вокруг меня!

Казалось, они предлагают мне себя. Они приближались и удалялись, следуя ускоряющемуся ритму музыки. Одна из них с улыбкой посмотрела на меня, и я попытался коснуться ее, вытянув руку, но она с плутовским видом быстро отошла, все так же пританцовывая, оставив меня на виду у всех с вытянутой рукой. Все заулыбались, а я покраснел.

Они смеялись над моим смущением, веселье было общим, ритм все нарастал, в конце концов танцовщицы попадали на землю вокруг меня. Зрители разразились одобрительными криками. Одна из танцовщиц, одетая с большей пышностью, чем другие, что, вероятно, соответствовало ее высокому положению в храме, подошла ко мне.

Не говоря ни слова, она взяла меня за дрожавшую руку, от страха и возбуждения покрытую потом, и подмигнула мне. Ее лицо казалось странно знакомым, но она прервала мои размышления, начав говорить громко, чтобы расслышали все присутствующие:

– Мы принимаем этого приезжего, и пусть его самоотверженность и наше жертвоприношение будут приняты богами вместе с просьбой о том, чтобы урожай был обильным, а земля снова была бы плодородной.

Я все понял.

Это был праздник спаривания!

Он завершал период сева и ознаменовывал начало уборки урожая, но не праздновался в городе Солнечного Диска, где его запрещали, потому что он посвящался не только Атону.

Я слышал разговоры об этом празднике. Жрицы отдаются в эту ночь чужестранцам не ради плотских утех, а с религиозной целью, отдаются с жаром для того, чтобы земля была плодородной. И их совершенно не упрекают родные, более того, этим они завоевывают уважение общины, а наиболее красивые молодые женщины высокого положения оспаривают друг у друга честь быть введенными в храм для ритуала священного спаривания.

Конечно, я не был чужестранцем, но в военное время, при явной ненависти к чужакам, для подобного обряда нельзя было найти никого лучше солдата, только что пришедшего с победой. Народ воспринял это как чудесное предзнаменование, поэтому их радость с моим появлением возросла.

Я открыл рот от удивления. Не мог поверить. Я собирался оставаться незамеченным, а вышло так, что привлек к своей персоне взгляды всех, словно сам фараон, и вызвал бурное ликование.

Лицо той, что взяла меня за руку и повела внутрь храма под крики и шутки присутствующих, все же было мне знакомо.

Двери храма закрылись за моей спиной, заглушив финальные рукоплескания, и жрицы расслабились после своего выступления.

Я оказался в прихожей, откуда не мог выйти, не совершив очищения. Теперь я видел, что храм посвящен богине Хатхор, и это меня сильно обрадовало, поскольку для меня было бы довольно сложно служить Амону таким образом, не говоря уже о том, что я оказался бы прямо в когтях льва.

Девушки (некоторые были почти девочками) принесли воду и нежно омыли мое тело, снимая повязки с необычайной осторожностью, обрабатывая раны и снова бинтуя их благоуханным газом, прежде благословленным богиней.

Мне выбрили все тело и умастили ароматическим маслом и дорогими благовониями. Это состояние было для меня гораздо менее привычным, чем то, что я испытывал, идя под палящим солнцем в полном вооружении. Я стал скользким, словно угорь.

Верховная жрица ввела меня за руку в зал богини. Это была невероятная честь, которой удостаивались немногие посвященные, и пусть не с пылом, но с почтением я следовал за таинственной женщиной и соблюдал ритуал, как она мне подсказывала тихо, но так уверенно, что меня завораживал ее голос.

Ее помощницы приготовили ложе в центре зала перед статуей богини, освещенной массивными дорогими ароматическими свечами, и оставили рядом все виды еды и питья.

Женщина села на ложе и показала, что я могу приблизиться к ней. Улыбаясь, она прошептала:

– Ты не помнишь меня?

Мне пока не удалось вспомнить ее, поэтому ее слова удивили меня.

– Прости, я совсем недавно бился с врагами и до сих пор еще образы варваров ранят мое Ка и мешают видеть что-либо другое. Но твое лицо кажется мне очень знакомым. Тебе придется напомнить мне, если ты будешь так добра.

Она озорно улыбнулась.

– Ладно. Однажды твой друг заставил тебя лечь со мной, и хотя сначала ты просил у меня помощи, – она взглянула на богиню, – божественная Хатхор знала, что тебе нужно.

Я удивленно вскрикнул, вспомнив, подавил восклицание и спросил:

– Но… как же ты оставила?..

Она закрыла мне рот ладонью и приблизила губы к моему уху.

– Это секрет. – Она рассмеялась. – Когда город Солнечного Диска пришел в упадок, матушка отошла от дел, потому что была богаче тех, кто посещал ее… заведение. Но, очень довольная… своими самыми любимыми дочерями, – ее шутка была подчеркнута паузами, – она помогла нам удачно пристроиться. Небольшой шантаж – и некоторые из нас оказались в храмах, другие стали супругами богачей…

Я улыбнулся.

– Несомненно, тебе повезло.

– Да. Я довольна своей жизнью, за эти годы даже скопила достаточно средств на то время, когда устану быть той, кем я являюсь сейчас. Мне не нравится зависеть от Фив. Когда я почувствую себя старой или некрасивой, то просто уйду.

Я пожал плечами.

– И… что ты будешь делать?

Она рассмеялась, лукаво поглядывая на меня.

– То же, что мы собираемся делать сейчас. Церемония настоящая, верные высоко ценят ее, ожидая милости богов, и не мне нарушать закон.

– Но…

Она вопросительно подняла брови, но глаза ее лучились весельем. Я покраснел и все еще противился.

– Знаешь, мое сердце принадлежит другой.

Она расхохоталась, но не обидно. Это был здоровый смех.

– Я знаю. И знаю также, что любой человек, судья или даже бог считает не прелюбодеянием, а честью таким образом общаться с богиней ради блага народа. Этим простым действием ты демонстрируешь свою любовь к тем, кто привел тебя сюда, к богине и к той самой женщине, которую любишь, поскольку жертвуешь самое лучшее, что есть в тебе, и богиня, несомненно, получит твою энергию, как получит ее из плодов, которые начнут собирать завтра.

– Скажи мне, ты считаешь, что так оно и есть?

– Разумеется. Я очень серьезно отношусь к своей роли.

Она говорила об этом с плутовской улыбкой, но я верил ей. И ее ответ меня изумил, потому что не был частью предусмотренного сценария.

Я подумал о славных жителях селения, которые привели меня сюда. Без сомнения, они заслуживали того, чтобы я исполнил свою роль. Я с уважением относился к этой прекрасной жрице, которая была почти так же скептична, как и я сам, но исполняла свою роль превосходно. Я еще сомневался, как вдруг прекрасная идея озарила мое Ка.

– Признаю, что недооценивал тебя. Ты не только прекрасна, ты еще и очень мудра. Скажи, что произойдет в ближайшие дни?

– Как местная верховная жрица я должна поехать в Фивы, чтобы отчитаться перед богиней, обитающей в храме в большом городе, и тогда она примет мою жертву.

– Возьмешь меня с собой? Скажем… как своего слугу?

Она удивленно выгнула брови:

– Это не опасно для меня?

– Вовсе нет. Я никогда не подвергну тебя опасности.

– А в чем моя выгода?

Я улыбнулся:

– В эту ночь я с жаром буду совершать приношение богине.

– А в остальные, пока мы не расстанемся?

Я расхохотался.

– Договорились.

31

Это не была ночь любви, но я вспоминал ее с нежностью весь остаток моей короткой жизни и вечного существования.

Нефрет, так ее звали, хотя ее имя не должно было произноситься, и только мне было открыто ввиду моей настойчивости, была нежна, как человек, отдававший свою любовь богу.

После того как мы поговорили, она хлопком в ладоши подозвала остальных жриц, и они уселись вокруг нас, тихонько напевая, а три из них играли на музыкальных инструментах – флейте, арфе и маленьком барабане, – едва касаясь их. Казалось, они боятся разбудить богиню.

Я помню тонкий пьянящий запах ладана и легкие ароматы благовоний, хорошо мне знакомые как искушенному придворному: это был кифи[15], не такой дорогой, как тот, что я знал как аромат благородных дам в городе Солнечного Диска, но такой же приятный, мирра и тириак[16], а также благовоние, предназначенное только для богини, оно называлось «тайна Мин», и еще тишеп и мадхет.

Все девушки направились к статуе, принося ей в жертву свои тела, они сменяли друг друга, чтобы нежно любить меня символическим образом (в первые минуты я испугался, что придется совершать совокупление с каждой из них, потому что мое тело не было готово к таким подвигам). Одни целовали меня, другие ложились рядом, не касаясь меня, а самые дерзкие трогали меня и даже прижимали к себе. Я даже овладел двумя из них, хотя это длилось недолго, потому что, когда я терял голову от страсти, Нефрет дотрагивалась до них, и они послушно отстранялись. Наставала очередь верховной жрицы, которая улыбалась мне улыбкой опытной женщины, прежде чем предаться любви.

Я считал это честью, наградой за свое участие в сражении, и весь этот ритуал нисколько не мешал мне бесконечно обожать царицу, хотя в этот раз мне не нужно было представлять ее лицо вместо лица Нефрет, которую я любил в течение всей ночи, словно это была моя обязанность, и мы оба издавали такие громкие крики, что их наверняка должны были слышать за стенами храма.

Нефрет, невероятно пылкая и очень опытная, давала мне краткие передышки, во время которых мы ели пищу, лежавшую рядом с нами, чтобы набраться сил и продолжать любить друг друга. Однажды ей пришлось даже дать пощечину девушке, которая, не знаю, ведомая желанием или пылкой преданностью богине, хотела, чтобы я взял ее без согласия верховной жрицы.

Я помню каждую необычную позу, которую придумывала Нефрет. Когда мой взгляд отклонялся от ее тела, он наталкивался на исступленные улыбки и жадные глаза завидующих красавице Нефрет жриц, которые отдали бы все, что угодно, лишь бы оказаться на месте верховной жрицы, даже будь я мерзким бородатым хеттом.

Богиня, казалось, глядела на нас с одобрением. В какой-то момент я с удивлением отметил, что две девушки занимаются любовью друг с другом, это подстегнуло мое желание, заставив Нефрет рассмеяться.

Утром мы уснули все так же вдвоем в душном непроветриваемом помещении, пропахшем совокуплением. Этот запах как будто исходил от самой богини. Одна из жриц вышла сообщить со всем обилием подробностей о чудесной жертве земле и предполагаемых наградах в виде столь же обильного урожая, как соития прошедшей ночью.

Меня разбудили крики людей, и я увидел улыбающуюся Нефрет.

– Богиня довольна.

Я тряхнул головой и не мог не улыбнуться такому лицемерию.

– Мне трудно представить, что ты действительно веришь во все это.

Улыбка необыкновенно красила ее, она была такой же чистой, как дождь, как воды Нила в половодье. Я чувствовал себя прекрасно.

– Скажи, могу ли я хотеть лучшей жизни? – спросила она.

– А если бы я был старик, больной и отвратительный?

– Честь принимать его выпала бы одной из девушек, которую после этого продвинули бы в иерархии жриц храма. – Она снова засмеялась. – И почему ты думаешь, что я делаю это не ради богини? Тебе не кажется, что ты слишком высокого о себе мнения?

– Ну да, может быть, но не чересчур. – Я улыбнулся. В моей жизни с тех пор, как я ребенком учился в капе, было немного хороших моментов, и это один из них.

Она пристально посмотрела на меня.

– Скажи, ты же не делал это только ради того, чтобы оказаться в Фивах?

Я поцеловал ее.

– Я должен туда попасть. Но я наслаждался каждой минутой и буду помнить тебя всегда. Клянусь всеми богами.

– Под каким именем я должна тебя запомнить? И зачем тебе нужно в Фивы?

Я нежно закрыл ей рот, лаская пальцами ее губы.

– Я не врал, когда говорил, что тебе не будет грозить опасность, однако же тебе может грозить опасность, если я отвечу на твои вопросы, и ты, наверное, не станешь мне помогать.

– Я дала тебе слово перед лицом богини. Можешь говорить.

Я улыбнулся ее простодушию.

– Меня зовут Пи. Никогда не произноси моего имени, если не будешь твердо знать, что я мертв.

– Что это за имя?

– Это имя слуги.

– Но это твое настоящее имя или нет?

– Мне не нужно никакого другого.

– А имя твоего отца?

– Мой отец негодяй, я отказался от его имени.

– Но у тебя должно быть имя, которое можно было бы называть, когда ты будешь переходить в вечность!

– Помни меня и произноси это имя. Я ношу его от рождения и не хочу другого. Кроме того, я не знаю, что меня ждет после смерти, я не верю в Осириса и его весы.

Она какое-то время молчала. Потом снова улыбнулась и произнесла только:

– Пи!

И повторила еще раз, и еще, пока я не улыбнулся. Она тоже улыбнулась. Я начал побаиваться ее улыбки, потому что она нравилась мне все больше и больше.

– Я знала самых разных людей и могу утверждать, что ты не слуга.

– Я когда-то был им. Ты знала моего господина.

– Да. – Ее улыбка мгновенно погасла.

– Я скажу тебе только одно, чтобы ты воспринимала меня всерьез. Ты знаешь, кто был этот парень… мой господин?

Она отрицательно помотала головой, продолжая улыбаться.

– Фараон Египта.

Ее улыбка исчезла, а лицо, на котором играли живые краски после ночи любви, сделалось совершенно белым. Она упала на ложе, будто сраженная этой невероятной новостью.

Я молча смотрел на нее, лежа рядом, а потом подкрепился, воспользовавшись тем, что она размышляла над услышанным.

Наконец она поднялась, села рядом со мной с серьезным видом, краски медленно возвращались на ее лицо, но это уже не был прекрасный румянец удовлетворения, а краска гнева, залившая не только лицо, но и шею. Я нежно погладил ее по щеке.

– Я понимаю, ты испугалась. Я уйду и не стану подвергать тебя опасности.

– Ну уж нет. Такое чудовище не должно быть фараоном. Если ты желаешь ему зла, ему или его богу, я помогу тебе.

Теперь пришло время удивляться мне. Я придвинулся к ней.

– Что он тебе сделал? – спросил я.

– Мне – ничего, поскольку я, пользуясь расположением нашей хозяйки, ускользала, когда он появлялся, и она давала ему новых, менее ценных девушек…

– И?

– Он забил одну из них до смерти.

Некоторое время мы молчали, но вот на ее лице снова появились улыбка и румянец удовольствия, словно она просто какое-то время отсутствовала. Эта пе